Савельев Лев Исомерович

Дом Павлова

От автора

Героический подвиг защитников Дома Павлова вошел в историю Сталинградской битвы.

То, о чем повествует эта книга, рассказали участники обороны легендарного дома.

Эти люди на своей маленькой позиции держали несокрушимую оборону, вели уничтожающий огонь, создавали вокруг дома минные поля, ходили во вражеский тыл в разведку, корректировали с чердака артиллерийский огонь, обеспечивали связью, косили врагов снайперской стрельбой… На сгоревшей мельнице они отражали попытки врага прорваться к берегу Волги, дрались за городской вокзал, воевали у площади Девятого января, штурмовали «молочный дом»…

За мертвых говорила память живых.

В свое время мне приходилось писать о Доме сержанта Павлова. Читатели прислали много писем и материалов, относящихся к событиям, связанным с обороной этого дома. По-иному осветились некоторые факты, раскрылись новые, выявились участники событий, о которых не было известно. Надо сказать, что сведения о Павлове и его товарищах длительное время были крайне скупы. Да и сам Яков Федотович Павлов «нашелся» лишь в конце войны, после того как ему присвоили звание Героя Советского Союза.

Когда в 1954 году я начал поиски героев славного гарнизона, имена большинства защитников Дома Павлова не были известны. И вот тогда-то на помощь пришли многие советские люди. Сотрудники Архива Министерства обороны СССР сумели разыскать подробные данные, сначала о двадцати защитниках дома, а потом и о многих других. Это была первая нить к ветеранам.

Глубокую признательность автор приносит работникам Главного управления кадров и Архива Министерства обороны СССР, а также Волгоградского Государственного музея обороны. Они приложили немало усилий, чтобы отыскать затерявшиеся следы воинов сорок второго гвардейского стрелкового полка, на участке которого неприступным бастионом стоял Дом Павлова.

Работники военных комиссариатов, партийных и комсомольских организаций помогли разыскать многих из тех, о ком здесь говорится, а затем и встретиться с этими людьми. Всем им — самое искреннее спасибо.

Особая благодарность — полковнику Владимиру Васильевичу Гуркину, чьи добрые советы оказали мне большую помощь в обобщении военно-исторического материала.

Тринадцатая гвардейская

Дивизия Родимцева, в которой служил Яков Павлов, получила приказ выступать на защиту Сталинграда.

Это были самые тяжелые для города дни. Шла битва, каких не знала история. Великая Сталинградская битва…

Миллионы людей, многие тысячи самолетов, танков и орудий вели шесть с половиной месяцев грандиозное сражение на огромной территории.

Взяв Сталинград, гитлеровцы предполагали зайти в тыл Москве, прорваться на Кавказ, овладеть перевалами через хребет, захватить советские нефтеносные районы.

Многое, очень многое сулило фашистам успешное осуществление этих планов. Но они не сбылись.

Всем известен исход этой битвы. Он стал историческим этапом на пути к победе Советского Союза над фашистской Германией.

Победа под Сталинградом была тем более значительна, что теперь народы мира увидели в Стране Советов мощную силу, способную избавить человечество от «коричневой чумы».

Величие Сталинградской битвы признают и наши враги.

Вот что писал в своей книге «Поход на Сталинград», вышедшей через восемь лет после окончания войны, гитлеровский генерал Ганс Дёрр:

«Для Германии битва под Сталинградом была тягчайшим поражением в ее истории, для России — ее величайшей победой. Под Полтавой (1709 г.) Россия добилась права называться великой европейской державой, Сталинград явился началом ее превращения в одну из двух величайших мировых держав».

Миф о «непобедимости» гитлеровской армии был развеян уже в первую военную зиму. Разгром гитлеровцев под Москвой, поражения, которые они потерпели под Тихвином и Ростовом, в полной мере показали силу нашего оружия.

Но к лету сорок второго года стратегическая обстановка снова сложилась не в пользу Советской Армии. Ослабленные в весенних наступлениях, наши войска еще не оправились от неудач в Крыму, в районе Харькова и в Донбассе. Наиболее уязвимым местом оказалось наше юго-западное направление. Именно сюда и устремился враг — к Воронежу, к Волге, к предгорьям Кавказа. Для наступления на южном крыле фронта германское командование бросило до девяноста дивизий, двадцать пять из них перевели туда с Запада.

Пламя сражения разбушевалось на дальних подступах к Сталинграду, в большой излучине Дона. Начиная с семнадцатого июля, битва не затихала ни на один день. Советские войска своими контрударами, своей стойкой обороной изматывали врага. Наша оборона оказалась сильнее вражеского наступления.

Кровопролитные бои продолжались до конца июля и шли весь август. Теперь они уже перебросились в районы оборонительных рубежей, что протянулись вдоль Сталинграда с юга на север четырьмя полосами.

Эти укрепления у стен своего города сталинградцы создали в несколько недель.

То был титанический труд! Здесь переместили столько земли, сколько впоследствии вырыли на Волго-Донском канале.

Первые поезда с горожанами отправились на строительство в начале июля, когда враг был еще на дальних подступах. В кустарниках, в садах, надежно упрятанные в листве, выросли палаточные поселки.

Фронт был рядом. Но каждое утро, ровно в шесть, люди с ломами и кирками, с носилками и тачками, появлялись на своих участках.

Три внешних обвода не удалось закончить. Все же укрепления дали возможность сдерживать врага.

В первых числах сентября ценой огромных потерь противник подошел к четвертому, самому близкому к городу обводу. Этот рубеж — он оказался в наибольшей готовности — протянул-с я на сорок пять километров вдоль заводских поселков и окраин.

Здесь каждый день трудились восемнадцать тысяч человек. Под бомбежками и артиллерийским обстрелом женщины, девушки, подростки — многие из них никогда в руках не держали лопату — возвели тысячу шестьсот баррикад, вырыли двадцать один километр противотанковых рвов, соорудили сто двенадцать блиндажей для пулеметов, минометов, пушек…

У четвертого рубежа врага остановили.

Но противник усилил нажим. И над городом нависла смертельная угроза…

Сталинград обороняли две армии — шестьдесят вторая генерала Василия Ивановича Чуйкова, он принял командование в самые роковые часы Сталинградской битвы, и шестьдесят четвертая генерала Михаила Степановича Шумилова. Противнику удалось вклиниться между ними. И тогда главный удар повернулся против шестьдесят второй. Враг охватил ее подковой и прижал к Волге.

А Гитлер тем временем уже поспешил оповестить мир, что Сталинград пал. «Силы русских находятся на грани истощения, — кичился он. — Их сопротивление имеет лишь местное значение». Четырнадцатого сентября, нацеливаясь на центр города, фашисты ввели в действие крупные силы пехоты и танков.

В этот тяжелый для города день уже спешила на помощь Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия. И весть о том, что помощь близка, прибавила силы тем, кто истекал кровью на правом берегу реки.

Продержаться! Во что бы то ни стало продержаться!

Напряжение в осажденном городе росло с каждым часом. Противник захватил вокзал, а в Сталинграде он находится совсем близко от центра города. Вражеские пулеметчики обосновались в Госбанке и доме специалистов — эти два высоких здания господствовали над берегом. Ружейно-пулеметный огонь достигал центральной пристани — враг грозил отрезать переправу, рассечь город на две части.

Бой уже шел меньше чем в километре от командного пункта Чуйкова.

Во второй половине дня за оружие взялись офицеры штаба армии и политотдела. Они залегли в руинах прибрежных улиц, отстаивая каждый дом и каждый метр земли.

Стойко удерживая в своих руках берег Волги, защитники Сталинграда прикрыли высадку первых барж с гвардейцами Тринадцатой дивизии.

Грудь Александра Родимцева украшала Золотая Звезда. Вторая рядом с ней загорелась позднее, после победы. Но ту, первую свою Звезду капитан республиканской армии Гешос Павлито — «русо камарадос Павлито» — добыл на древней и прекрасной земле Испании, когда под огнем врага формировал первые регулярные подразделения Народной армии, когда обучал испанцев владеть советскими пулеметами.

И вот командиру дивизии Родимцеву, теперь уже генералу, окончившему академию имени Фрунзе, снова предстояли уличные бои.

Боевой путь дивизии начался в августе сорок первого года. Тогда это еще был Третий воздушно-десантный корпус. Он участвовал в обороне столицы Украины города-героя Киева, сдерживал. Брага на реке Сейм, совершал дерзкие удары по тылам противника.

Двадцатого ноября, когда воздушно-десантный корпус переформировали в восемьдесят седьмую стрелковую дивизию, ее командиром стал Родимцев. То было тяжелое время многодневных ожесточенных боев за город Тим. Именно эти бои и явились рождением новой гвардии. Девятнадцатого января сорок второго года дивизию преобразовали в Тринадцатую гвардейскую. Приказ народного комиссара обороны так и гласил: «За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава».

Всю зиму — до самой весны — длились бои в районе города Щигры. А затем наступила полоса неудач на харьковском направлении.

В конце июля дивизия, находясь в резерве, расположилась в лесу волжской поймы против города Камышина.

Полки, батальоны и роты набирались сил. Дивизию пополнили и опаленные в боях бывалые воины, уже належавшиеся в госпиталях, и совсем еще юнцы, впервые надевшие шинель.

Начались тяжелые многокилометровые учебные походы и тренировочные переправы через Волгу. Наставниками были прославленные ветераны дивизии, ее лучшие стрелки и разведчики, истребители танков и пулеметчики. В ротах и взводах то и дело появлялась фигура в красноармейской гимнастерке и генеральскими петлицами — командир дивизии с утра и до позднего вечера отрабатывал с бойцами тактику уличных боев. Люди готовились к упорной обороне и смелым наступательным действиям.

Так продолжалось шесть недель, вплоть до двенадцатого сентября, когда поздней ночью пришел боевой приказ: переправиться в Сталинград!

Объявлена тревога. К ним здесь привыкли, учебные тревоги назначались нередко. Но теперь едва уловимые признаки говорили: вот оно, началось!

На рассвете в полках появились автоколонны резерва Главного командования, и машины стали поглощать взвод за взводом, батальон за батальоном. В движение пришла вся дивизия — десять тысяч человек.

На автомобили погрузили и разожженные кухни — пища продолжала вариться на ходу. Водители строго соблюдали дистанцию не меньше ста метров — в небе шныряли фашистские самолеты.

К вечеру дивизия расположилась в лесу. Стояла теплая осень, с деревьев уже слетала листва, устилая землю золотистым ковром. Здесь, поближе к городу, вражеские самолеты появлялись чаще. Но колонна надежно замаскировалась, и противнику нащупать ее не удалось.

Ночь принесла с собой короткий солдатский сон — его не могли нарушить ни разрывы бомб, ни гул отдаленной канонады, доносившейся со стороны реки.

А в штабах не спали. Там деятельно готовились к переправе.

Тринадцатой дивизии отвели участок в центральном районе Сталинграда, растянувшегося узкой лентой вдоль волжского берега на шестьдесят километров. Теперь уточняются участки, где предстоит действовать полкам и батальонам.

Склонившись над столом, начальник штаба дивизии подполковник Тихон Владимирович Вельский показывает командиру батальона Червякову направление на вокзал. Первый батальон сорок второго полка откроет переправу всей дивизии. Именно ему, Захару Петровичу Червякову, бывшему сумскому учителю начальной школы, а ныне старшему лейтенанту и командиру батальона, предстоит повести людей к занятому противником зданию вокзала и вышибить его оттуда. Как только батальон переправится, сразу же следует пробиваться к вокзальной площади.

Червяков впился глазами в карту. Надо решить уравнение со сплошными неизвестными. Куда причалит баржа, на которой будут переправляться? Да и вообще, что там ждет на берегу?

А потом, после удачной высадки, как разобраться в этом городе? И не отрываясь от карты, словно размышляя вслух, спрашивает:

— Маршрут?.. Какими улицами?..

— Никаких там улиц! — говорит начштаба. — Одни развалины. А вот ориентиры надо запомнить: Госбанк, универмаг, городской театр, гвоздильный завод… А там и вокзал. У вас будут проводники. Впрочем, вокзал и без проводника увидите. Он сам себя покажет…

Начальник штаба был прав. Где там разглядывать улицы, когда город в руинах! Бой пойдет напролом — сквозь кварталы домов, сквозь огонь и пули, что хлещут из-за каждого обломка стены…

На рассвете комиссар дивизии Михаил Михайлович Вавилов пришел к командиру сорок второго полка Ивану Павловичу Елину. Тот вместе с комиссаром полка Олегом Иольевичем Кокушкиным сидел на разостланной среди густого кустарника плащ-палатке. Они собирались завтракать.

Коренастый, с широким лицом, Елин был лет на десять старше приземистого Кокушкина. Комиссар был еще очень молод. Под стать молодости и его отвага. Об этом наглядно говорили награды, полученные им за полгода войны, — два ордена Красного Знамени.

Боевые дни сблизили этих людей. К тому же оба они сталинградцы. Командир полка родом из Дубовского района, комиссар работал до войны на тракторном заводе.

Двадцать два года назад Иван Елин, красноармеец отдельного артиллерийского дивизиона легендарной Азинской Железной дивизии, оборонял красный Царицын. Теперь он, уже командир гвардейского полка, снова у стен родного города.

— Вот и вернулись домой, Олег Иольевич… Не думал я, что еще раз придется воевать в этих местах, — проговорил Елин своим хрипловатым голосом.

— А я, разве я мог бы когда-нибудь поверить, что на моем тракторном будут рваться снаряды? — задумчиво ответил Кокушкин.

Как поведет себя завтра полк? Оправдает ли добытое кровью высокое гвардейское звание? Исход предстоящего боя зависит от мужества каждого из тех, кто сейчас забылся сном здесь в лесочке. Впрочем, в этих людях командир полка уверен!

Переправа началась с наступлением темноты.

Ночью же боевые задачи получили и подразделения. Так же как и командир первого батальона Червяков, его коллеги, командовавшие остальными батальонами, разглядывали чистенькие листы только что полученных карт и хмурились, стараясь разгадать, что таят в себе эти ровные квадраты кварталов. Комбаты прикидывали, пока что в уме, боевые задачи для своих рот, и всех тревожила одна мысль: подоспеет ли оружие?

В заволжском резерве дивизию вооружить полностью не успели. Предназначенные для нее карабины, пулеметы, противотанковые ружья запаздывали. А тут полки подняты по тревоге, враг прорвался, ждать нельзя. Было приказано выступать с чем есть, а вооружаться в бою.

Но вот комиссар дивизии Вавилов принес важное известие: Военный совет фронта позаботился, чтоб полк, который будет переправляться через Волгу первым, был отлично вооружен. Ящики с оружием уже в пути, они будут с часу на час…

Вскоре стали прибывать грузовики. Тут же в лесу, на небольшой поляне, построены все три батальона сорок второго гвардейского стрелкового полка: первый батальон — старшего лейтенанта Захара Червякова; второй — капитана Василия Андриянова; третий — капитана Виктора Дронова.

Развернуто алое боевое гвардейское знамя.

Воины подходят к дощатому столику. Они получают оружие и торжественно клянутся не выпускать его из рук, пока бьется сердце.

Вот получают карабины коммунист Александр Александров, вслед за ним ефрейтор Василий Глущенко. Затем два земляка — Никита Черноголов и Андрей Шаповалов. Скоро они пойдут с этим оружием в рейд по вражескому тылу, и мы еще услышим их имена…

К столу подходят бронебойщики Григорий Якименко и Файзерахман Рамазанов. До конца сталинградских боев не разлучатся друзья с противотанковым ружьем, которое они получили, и принесет оно гибель не одному фашистскому танку!

Вслед за прославленным пулеметчиком старшим сержантом Ильей Вороновым, станковый пулемет вручают Павлу Демченко. Кто мог знать, что этому пулемету суждено оказаться в музее!

Ручные пулеметы для своего отделения получает Яков Павлов. Плотный, приземистый колхозный паренек из деревни Крестовая, что в Новгородской области под Валдаем, он пришел в дивизию в мае 1942 года. В ее рядах он проделал нелегкий путь из-под Харькова до берега Волги. Солдат — каких миллионы, и ничто сейчас не говорило, что имя Якова Павлова прогремит на весь мир и станет символом солдатской славы.

Взволнованные, вытянулись перед строем командир и комиссар полка — гвардии полковник Елин и гвардии старший батальонный комиссар Кокушкин. Они стоят все время, пока натруженные руки бережно берут новенькие, в заводской смазке, винтовки и автоматы, пулеметы и бронебойные ружья.

И безмерно величественной была деловито безмолвная церемония.

Оружие роздано. Подсумки плотно набиты патронами. Рассованы по карманам, заткнуты за пояса гранаты. И тогда в ротах огласили приказ Военного совета Юго-Восточного и Сталинградского фронтов. «Никогда не отдадим Сталинграда, — говорилось в приказе. — А на подступах к нему окончательно разгромим гитлеровских захватчиков. Таков приказ Родины!..»

Короткий митинг — и в пешем строю полк выступил к месту переправы. Вначале дорога вела лесом — все так же по-осеннему праздничным. Под ногами шуршал сухой лист, пахло грибами. И только приглушенный гул далекой канонады напоминал о том, что происходит на другом берегу.

Чем ближе к городу, тем слышней, тем явственней грохот орудий. Когда вышли на опушку, сразу открылась Волга. И, окутанный дымом пожарищ, предстал глазам Сталинград.

Внизу, вдоль противоположного правого берега, текла по Волге другая, еще одна река — огненная. То горела нефть, выливавшаяся из простреленных баков нефтехранилищ.

Но и к левому берегу, омываемому прозрачной водой, приблизиться было трудно. Враг уже занял в центре города высокие дома, установил на чердаках наблюдательные пункты, держал под прицельным огнем всю округу. И как только голова колонны показалась из-за деревьев, начался артиллерийский обстрел.

Стало ясно, что при свете дня к берегу не подойти. Батальоны рассредоточились и снова укрылись в лесу — до наступления темноты.

Тем временем Елин и Кокушкин с одним связным — нечего тут маячить лишним людям! — пошли к речникам. Пробираться приходилось, маскируясь в прибрежных кустах.

Молодой политрук со щегольскими светлыми усиками — комендант переправы — стал показывать свое хозяйство:

— Здесь у нас пристань, там — баржи, левее — буксиры…

Елин и Кокушкин, как ни старались, ничего, кроме кустарника, разглядеть не могли. Полковник так и сказал. Высокая оценка маскировки польстила политруку, однако излишняя самоуверенность была тут же наказана: снова посыпались снаряды. Вражеские наблюдатели обнаружили даже этих, четверых… Политрук поспешил увести гостей в укрытие. Полторы сотни метров до ближайшего блиндажа преодолели ползком.

— Вот так мы и живем, — проговорил политрук, вставая и отряхиваясь, когда налет окончился.

С наступлением сумерек полк вторично покинул лесок и в быстро надвигавшейся темноте подошел к берегу.

Теперь картина пылающего Сталинграда была еще более величественной и грозной.

Трассирующие пули, словно бесконечные раскаленные струны прорезают небосвод. Вспыхивают осветительные ракеты — «зонтики». Они неподвижно повисают в воздухе. И становится видно, как взлетают фонтанчики земли, как вспухают облачка пыли — то рвутся снаряды и мины… Проходит минута, другая, и ракета, как бы поразмыслив, начинает плавно опускаться, озаряя все окрест равнодушным голубоватым светом. И черные-черные тени, подпрыгивая, разбегаются от молчаливых коробок домов. И снова все тонет во мраке.

На высоком берегу бушевал огонь. Трудно было поверить, что в этом кромешном аду могло оставаться что-либо живое.

Но так лишь казалось. Там, на сталинградском берегу, рядом со смертью шла жестокая борьба. Советские воины отстаивали каждый метр земли.

Переправу начал первый батальон. С ним отправился и комиссар полка Кокушкин. А перед тем как батальон погрузился на баржу, от берега отчалил катер с ротой автоматчиков. На их плечи легла нелегкая задача — очистить берег от врага.

Вслед за первым батальоном на правый берег Волги отплыли полковник Елин и начальник штаба полка майор Федор Филимонович Цвигун. Когда катер приблизился к середине реки, вокруг стали все чаще и чаще рваться снаряды и мины, а у самого причала мина угодила в корму. Около двух десятков раненых сразу же отправили назад. Катер, к счастью, не был поврежден.

Все, кто остался цел, выбрались на берег. Там стояла разбитая пушка без колес. Пользуясь ею как прикрытием, два офицера из части, оборонявшей этот участок, доложили командиру сорок второго полка обстановку в городе, вернее, на той узенькой прибрежной полоске, которую удавалось еще удерживать.

Здесь же у воды, под крутым берегом, в длинной штольне, полковник Елин устроил командный пункт своего полка.

Второй батальон капитана Андриянова переправлялся в более сложной обстановке. Всполошенный начавшейся высадкой, противник бросил к реке автоматчиков, в развалинах домов появились пулеметчики и снайперы. К исходу ночи гитлеровцы, видимо, уже успели наладить связь своей пехоты с авиацией и артиллерией. Огонь на реке, сквозь который двигались бронекатера Волжской флотилии, баржи, лодки и баркасы с бойцами Тринадцатой дивизии, с каждым часом нарастал.

Невзирая на огонь, речники продолжали делать свое дело. Они переправляли на пылающий сталинградский берег катер за катером, баржу за баржой.

До третьего батальона капитана Дронова очередь дошла лишь перед рассветом — всех сразу не перевезешь! Седьмая стрелковая рота, в которую входило отделение Павлова, переправлялась вместе с восьмой ротой и половиной пулеметной.

В пять часов утра командир батальона Дронов отрапортовал Родимцеву, что отряд к погрузке готов.

Командир дивизии, — закутанный в плащ-палатку, он всю ночь простоял на берегу — уточнил задачу:

— Высадитесь в районе городской пристани, удерживайте плацдарм на берегу. Дальнейшие указания получите от командира полка.

Подана команда. Гвардейцы вбегают по сходням и быстро размещаются в просторной барже. Ее тут же зачалил подоспевший катерок и деловито потащил за собой.

А река бурлит! Вон над водой что-то чернеет. Туда спешит юркая моторка: только что затопило какую-то посудину. И те, кто остался в живых, да к тому же умеют плавать, — держатся, пока их не подберут…

Вокруг баржи с бойцами третьего батальона поминутно взлетают вверх водяные столбы. И вскоре осколком мины перебило буксирный трос. Течение подхватило неуклюжую баржу и понесло ее вниз по реке. Как ни хлопотали матросы у огромного весла, нависшего над кормой, поделать ничего не могли. Их стало прибивать к только что покинутому берегу.

Обстрел усилился. Время шло. Уже почти рассвело, и противник стал класть мины и снаряды в шахматном порядке. Каждую секунду возможно прямое попадание… Но тут на помощь подоспел еще один катер, речникам удалось быстро приладить новый трос. Баржа наконец оторвалась от берега и стала удаляться.

Чтоб уйти из-под обстрела, Дронов взял курс туда, где в небо высокой стеной поднимались густые облака черного дыма — это горел нефтесклад. Выпущенная из хранилищ нефть растекалась огненной рекой, собиралась в пылающие лужи, расходилась горящими ручьями. Вот уже один такой ручеек переполз через узенькую песчаную полоску, и волжская вода в этом месте загорелась.

Буксир идет прямо на полыхающий огонь.

По пути оказалась отмель. Заюлив, буксир сумел преодолеть мелководье, и баржа снова стала приближаться к негостеприимному берегу.

Занимался ясный солнечный день. Стояло затишье. Слабого дуновения ветерка было достаточно, чтобы дым непроницаемой пеленой закрыл реку. Подойти вплотную к берегу невозможно. Все же Дронов выбрал для высадки место. Оно оказалось за дымовой завесой. Матрос прощупали дно шестом, и командир принимает решение: высаживаться без швартовки. И вот уже люди прыгают в воду, высматривают свободную от огня сушу и стремительно выбираются на берег.

В ту ночь на пятнадцатое сентября Волжская военная флотилия успела переправить через реку только шесть тысяч человек — из десятитысячного состава дивизии. Но сам Родимцев не стал дожидаться следующей ночи. Он торопился туда, где шел бой. Штаб дивизии во главе с генералом переправлялся, когда уже совсем рассвело. Офицеры разместились на моторном боте типа японского «кавасаки» — на таких плавают в прибрежных водах дальневосточные рыбаки. Утлая посудина уже побывала в переделках — это видно по искореженной рубке и множеству осколков, застрявших в обшивке и на палубе. Теперь катер снова попал под прицельный обстрел. Водяные столбы возникали то за кормой, то у бортов, но прямого попадания не было. И только у самого берега осколками снаряда ранило нескольких человек.

Дивизия вступила на сталинградскую землю.

А сорок второй полк уже вел на сталинградской земле смертный бой.

Первому батальону предстояло отбить захваченный врагом вокзал. Комбат Червяков теперь убедился, как был прав начальник штаба дивизии Вельский, не советовавший особенно уповать на карту. Где уж тут разглядывать таблички с названиями улиц и переулков!

Вспышки ракет освещали улицы, изрытые воронками артиллерийских снарядов, заваленные битым кирпичом. Бесформенными грудами высились автомашины, орудия, танки — сожженные, разбитые, исковерканные.

Проводники в милицейской форме отлично знали каждый закоулок. И вот уже устремилась к цели первая рота Драгана, с ней пошел комиссар батальона Александр Крюков.

Миновали рынок, миновали здание универмага, то самое, где потом пленили Паулюса. За городским театром рота втянулась в Комсомольский сквер, и тут гвардейцев встретил сильнейший огонь. Атака стала захлебываться.

Положение спас комиссар. Он встал под пулями во весь рост и зычным голосом увлек людей вперед. В грохоте боя мало кто разобрал слова, но всем был понятен их смысл. Сила примера была столь велика, что люди, как один, поднялись вслед за бесстрашным комиссаром.

Но рота пошла вперед уже без него. Истекавший кровью, Крюков остался лежать в Комсомольском сквере. К счастью, рана оказалась неопасной. Очень скоро появился с санитарной сумкой вездесущий Вася Кодымский, спасший в ту ночь не одну солдатскую жизнь. Спас он и Крюкова, который потом, вылечившись, снова воевал, совершая новые подвиги…

Рота Драгана продолжала пробираться сквозь разбитые кварталы. Миновав гвоздильный завод, бойцы вышли на площадь, где молчаливой (громадой темнело здание вокзала. Что там происходит? Успел ли противник закрепиться?

Нужно разведать. И Драган отправился сам. Уж он-то не нашумит, можно быть спокойным. Когда он был еще мальчиком, никто незаметней его не умел пробираться в лесных зарослях, а на границе, где жили его родители, такое качество ценилось. Он не раз помогал людям с заставы ловить непрошеных гостей. Был даже случай, когда с его помощью обезвредили банду человек в двенадцать. До сих пор запомнилась та лесная чаща! Выследив бандитское логово, он прополз тогда под самым носом у диверсантов, а потом привел пограничников. Даже видавшие виды люди в зеленых фуражках удивились ловкости малыша.

Вот и теперь Драган бесшумно пробрался на перрон.

По знаку старшего лейтенанта три сопровождавших его бойца залегли, а сам он приподнялся и заглянул в разбитое окно. Видно было, что фашисты чувствуют себя в безопасности. Они рыскали по залам, шарили в буфетных стойках, ссорились из-за содранных занавесок и штор, из-за кусков кожи, срезанной с кресел и диванов. Вражеские солдаты грабили обстоятельно, со знанием дела — они прошли эту школу в захваченных городах и селах многих стран Европы. Они хозяйничали здесь со спокойной уверенностью завоевателей, которым ничто уже не угрожает.

Гитлеровцы не заметили советских разведчиков. К вокзалу тем временем подтянулись бойцы второй роты — с ней шел командир батальона Червяков. И когда наши ударили, все было окончено в каких-нибудь десять минут.

Мародеры разбежались, оставив в зале, на перроне, на площади не менее пятидесяти трупов.

Роты начали закрепляться. Но уже на рассвете противник подтянул танки, выдвинул артиллерию, стал бомбить с воздуха. За день пришлось отразить четыре жесточайшие атаки. Но больше суток продержаться не удалось. Батальон вынужден был оставить вокзал.

Тяжело отбиваясь, люди не знали, что к ним спешит на помощь второй батальон капитана Андриянова. Но — увы! — помощь так и не подоспела…

Второй батальон имел свою задачу — очистить от противника два здания, господствовавшие над районом переправы у Соляной пристани. Это дом железнодорожников и так называемый, Г-образный. Впоследствии за эти дома шли длительные тяжелые бои.

Но днем штаб полка стал получать тревожные вести из района вокзала, где дрался первый батальон. Надежной связи не было, обстановку удавалось узнавать по отрывочным рассказам выбравшихся оттуда раненых.

Тогда Елин изменил задачу второго батальона и направил его в подкрепление к Червякову.

— Во втором батальоне адъютанта старшего убило, так что иди, Гавриков, будешь пока за него, — сказал он писарю строевой части полка.

— Справлюсь ли я, товарищ полковник? — нерешительно спросил Гавриков. Он был польщен доверием, но и смущен: как-никак, а всего лишь старшина сверхсрочной службы.

— Иди, иди, — сурово напутствовал командир полка. — Научишься! Там своя академия…

Константин Гавриков почти всю свою жизнь был штабистом. И действительную прослужил в штабе, и перед войной работал в военкоматах. Так что в Сталинграде он оказался для Елина сущей находкой. Такой, как Гавриков, справится, хоть и не в больших чинах ходит… И командир полка послал его, не задумываясь.

От Елина писарь выходил вместе с командиром пулеметной роты старшим лейтенантом Николаем Бондаренко.

— Главное, старшина, духом не падай, — подбодрил его Бондаренко. — Надо будет — помогу…

Получив пополнение — полсотни солдат, новоиспеченный командир привел их в батальон. И передал приказ командира полка — идти на выручку первого батальона.

Две роты повел комиссар второго батальона Андрей Иванович Гуськов. Минуя кварталы разрушенных домов, подошли к зданию универмага, но пробраться дальше, к вокзалу, не было никакой возможности. Противник взял район в плотное кольцо. Попытки прорваться кончались потерями.

День был уже на исходе, но еще не темнело. Роты залегли.

Тем временем усилилась угроза над переправой. И Елин послал к Гуськову связного с приказом вернуться в район Соляной пристани.

А бой у вокзала перебросился на площадь и на прилегающие к ней развалины. Роты первого батальона оказались расчлененными. И фельдшеру Васе Кодымскому пришлось второй раз за сутки выносить командира. На этот раз он спасал Червякова. Разорвавшийся снаряд сильно контузил комбата, и тот даже не почувствовал, как хлопотал вокруг него санитар, не слышал грохота снарядов и мин, когда его на катере везли через реку… Он очнулся лишь в госпитале, на другом берегу Волги.

Командовать батальоном стал старший лейтенант Федосеев. С остатками второй роты он занял универмаг. Толстые стены и глубокие подвалы магазина были превосходным укрытием. Лучшей крепости не найти. Недаром именно это ставшее впоследствии столь знаменитым здание избрал для своего штаба фельдмаршал Паулюс, возглавлявший гитлеровские войска.

Роты редели. Первый батальон считали погибшим целиком — ведь только несколько человек вернулись в свой полк.

И лишь много лет спустя, когда отыскались оставшиеся в живых два Кузьмича — командир роты Алексей Драган и политрук Семен Стерлев, когда дали о себе знать комбат и комиссар — Червяков и Крюков, стало известно, как беззаветно вели себя в том смертном бою люди первого батальона сорок второго гвардейского полка.

История сохранила для нас донесение командира третьей роты Колеганова. Он написал его на гвоздильном заводе. В каждом слове этого волнующего документа — горячее дыхание Сталинградской битвы.

«Противник старается окружить мою роту, — писал Василий Колеганов, — засылает в тыл автоматчиков, но все попытки не увенчались успехом. Гвардейцы не отступают. Пусть падут смертью храбрых бойцы и командиры, но противник не должен пройти нашу оборону…»

Василий Колеганов сдержал свое слово. Он дрался, пока не получил тяжелую рану. И сколько ни хлопотала обливавшаяся слезами санинструктор Наташа — хрупкая белокурая девчушка, — ей не удалось привести раненого в сознание.

— Ох, умрет он тут, — причитала она, не пытаясь сдерживать рыданий. Вася Колеганов — ее невысказанная любовь — был ей очень дорог, и она не скрывала своих чувств.

Шли часы, а раненый не приходил в себя. И тогда решились на крайность — два добровольца взялись вынести своего командира из огненного кольца. Укутав в плащ-палатку, они понесли его к Волге, чтоб переправить на другой берег.

Добрались ли? Этого никто не знал. И только после войны в архивах нашлись документы о лейтенанте Василии Павловиче Колеганове, родившемся в Башкирии в 1918 году. Оказывается, он был дважды объявлен пропавшим без вести: первый раз — в сентябре сорок второго, когда его, раненого, отнесли к Волге и в полку посчитали, что он погиб.

Но еще два года после Сталинграда Колеганов продолжал воевать и получал боевые награды. А спустя почти два года появилась вторичная запись, обнаруженная в архивных документах. Она гласит, что Василий Колеганов пропал без вести в августе сорок четвертого.

В то же самое время, когда первый батальон полка Елина дрался в районе вокзала, а второй батальон, не сумев пробиться ему на выручку, вернулся в район Соляной пристани, третий батальон Дронова действовал в прибрежной части города.

В двух сотнях метров от горящего нефтесклада, где под прикрытием дымовой завесы причалила баржа с бойцами третьего батальона, на самом берегу под волжской кручей вытянулся безмолвный ряд деревянных хибарок. На однообразных заборчиках — они просвечивались затейливыми узорами, выштампованными на железных штакетниках, — висели обрывки рыбацких сетей. Во дворах валялись перевернутые рассохшиеся лодки. Здесь давно уже не до рыбалок… Одни окна были наглухо заколочены ставнями, в других — безжизненно болтались рамы с разбитыми стеклами. Но почти в каждом домике двери распахнуты настежь — видно, уже побывали здесь непрошеные гости.

Какой знакомой показалась эта улочка командиру пулеметной роты Дорохову, когда он ворвался сюда со своими пулеметчиками! Он вспомнил родную хату на Черниговщине у другой воды, у днепровской, где он родился, где прошло его детство, где умер его отец, плотогон.

Возможно, именно потому, что он был водником по призванию — до армии лоцман Дорохов водил пароходы по Днепру и Десне, — он обратил внимание на длинное каменное строение, в которое упиралась эта славная улочка. На нем весело поблескивала серебристыми буквами вывеска: «Клуб моряков». Своей нетронутой свежестью она напоминала о том времени, когда ни огня, ни смерти, ни разрушительной бури, что бушует сейчас вокруг, еще не было.

Почему-то именно этот дом показался Дорохову наиболее подходящим для пулеметной роты.

И пока командир батальона ходил докладывать в штольню, где обосновался со штабом Елин, пулеметчики успели подтянуть в подвал облюбованного дома свое несложное хозяйстве. Старшина роты Иван Плотник — огромный флегматичный детина — притащил сюда оружие, боеприпасы и продовольствие.

Пулеметчики тут же стали зарываться в землю. Вот киркой и лопатой орудует расчет старшего сержанта Ильи Воронова. Этого высокого, ладно скроенного колхозного парня из Орловщины считают лучшим пулеметчиком не только в третьем батальоне, а пожалуй, и во всем сорок втором полку. И мы еще не раз услышим о его подвигах… Люди работают молча, споро.

Тут же мелькает сутулая фигура политрука роты Вадчика Авагимова. До войны он был бурильщиком и, видать, к труду привык. Все движения его сноровисты, легки, а смуглое худощавое лицо светится в улыбке, которая, казалось, никогда его не покидала.

Многие в батальоне помнили, как геройски вел он себя в бою на Украине: в трудный момент поднялся во весь рост и под пулями повел за собой людей. Запомнился и другой случай — тогда же, на Изюм-Барвенковском направлении. Рота находилась на заросшей весенней травой поляне, надо было занять бугор, но мешал вражеский фланговый пулемет, а кроме того, людей прижимала к земле артиллерия.

— Пойду заткну ему глотку, — как-то просто сказал Авагимов, обращаясь к Жукову, лежавшему рядом в воронке от снаряда.

— Не ходи, — ответил Жуков. В ту пору он был командиром роты. — Пусть артиллерия кончит. Не вечно же они будут…

— Надо, — твердо ответил политрук, выскочил из воронки и побежал на левый фланг. Схватил пулемет, увлек за собой расчет, выбрал огневую позицию, залег и вскоре заставил вражеского пулеметчика умолкнуть. Все это было делом нескольких минут. Рота, до того прижатая к земле, поднялась…

Этот удивительно подвижной человек старался всегда быть там, где труднее. Вот и сейчас, когда рота окапывалась, он вместе с солдатами взялся за кирку.

Вскоре из-за угла показался заместитель командира батальона капитан Жуков. Дорохов, издали узнав его по кубанке — больше никто из офицеров полка такого головного убора не носил, — побежал навстречу.

— Фашистов на берегу уже нет, товарищ капитан, — возбужденно доложил он. И, показывая на «Клуб моряков», добавил: — А тут пулеметная рота. И подвал что надо…

— Добро, — согласился Жуков. — Там и капэ батальона будет… А теперь командиров рот ко мне! Живо! — приказал он своему связному.

Предстояло, не дожидаясь, пока переправится весь батальон, очистить прибрежные здания. Седьмая рота должна обосноваться в домах НКВД, а восьмая — действовать левее, там, где пивоваренный завод и Госбанк.

Оставив на берегу лишь небольшой заслон — он-то и укрепился возле «Клуба моряков», — обе стрелковые роты, седьмая и восьмая, поддерживаемые дороховскими пулеметчиками, устремились вверх по тропинкам каменного обрыва.

Улица вся в руинах. А молчаливые обугленные коробки зданий, зияющие глазницами окон, таили в себе смерть — в них прятались вражеские снайперы. И это стоило жизни командиру седьмой роты Довженко. Не прошло и получаса с тех пор, как высадилась рота, и уже осиротела… Команду над ротой принял политрук Наумов.

Вместе с остальными спешило и стрелковое отделение сержанта Павлова.

Когда рота стала подниматься в гору, осколком мины ранило пулеметчика. Павлов подхватил ручной пулемет, выпавший из рук раненого товарища, взял у него сумку с запасными дисками и побежал догонять своих.

Тут его окликнул старший политрук. Фамилии офицера Павлов не знал, но он запомнил его еще с ночи, когда видел его на левом берегу Волги, и кто-то сказал, что это работник политотдела дивизии.

Тот, видно, тоже узнал Павлова.

— Из седьмой роты? — спросил он, осматривая коренастого сержанта. Павлов был весь увешан оружием. Получив утвердительный ответ, офицер распорядился: — Пойдешь, сержант, со мной. Там одного гада надо выкурить…

И они стали пробираться по улице.

Пули свистели все чаще и чаще, и вскоре пришлось поползти.

Старший политрук прыгнул в воронку:

— Вот здесь, сержант, и будет наша огневая позиция… А бить надо вон по тому месту, где снайпер засел, второе окно слева на четвертом этаже… Ваш Бойко идет вон на тот желтый дом, видишь? — Он кивком указал направление. — А гад и голову поднять не дает… Он и Довженко достал…

Павлов проворно развернул ручной пулемет и открыл огонь. Старший политрук лежал рядом.

Кончался диск. Офицер взял из холщовой сумки новый и на мгновение поднялся, чтоб подать его. Но диск выскользнул из его рук, и он, привалившись к краю воронки, стал медленно сползать…

Сколько смертей видел солдат Яков Павлов! Но эта, первая на сталинградской земле, отозвалась в душе как-то по-особенному. Всего несколько слов сказали они друг другу за те недолгие минуты, что пробыли вместе. Но здесь, когда за спиной Волга, а под ногами изрытая железом, израненная и сожженная земля Сталинграда, каждое слово товарища и каждый выстрел по врагу значили особенно много…

Павлов ладонями приподнял безжизненную голову этого человека, ставшего ему вдруг таким близким. Какое молодое хорошее лицо! Сержант бережно опустил голову убитого и прикрыл лицо пилоткой. Потом подобрал скатившийся на дно воронки диск и быстро зарядил пулемет.

В эту минуту все мысли были прикованы к окну — второму слева на четвертом этаже. Очередь за очередью посылал он в окно, мстя за того, кто с пробитой головой лежал рядом.

Что сталось с вражеским снайпером — неизвестно. Настигла ли его пулеметная очередь, или он, убедившись, что открыт и за ним охотятся, покинул позицию? Но только из второго окна слева на четвертом этаже больше не стреляли. И взвод лейтенанта Ивана Бойко смог продвинуться вперед.

Так начал сержант Павлов воевать на сталинградской земле.

…Еще только светало, лишь занималось утро второго после переправы дня, когда командир батальона капитан Дронов явился по вызову полковника. Длинная, метров в двадцать, штольня была заблаговременно вырублена в береговой круче и укреплена накатами бревен. Теперь эта штольня — отличное место для командного пункта. Штаб полка уже обжился, словно не одни сутки он здесь.

Елин поставил третьему батальону задачу: занять два дома — среднюю школу и тот, в котором находится магазин военторга. Оба эти здания имели важное значение. Дом военторга контролировал площадь Девятого января, а школу необходимо занять, чтоб упрочить положение в только что отбитом у врага здании Госбанка.

Капитан скользнул взглядом по лежавшему на столе плану Сталинграда. Все выглядит стройно и просто! Ровные улицы и проезды, просторные площади, правильные прямоугольники кварталов… И во что все это превращено! Попробуй выбей фашиста, ведь он сидит совсем рядом — вот за этой изрытой воронками улицей или вон за теми развалинами, где за каждым камнем сторожит смерть. А между тем уничтожить врага, выкурить его из всех щелей, в которые он забился, предстоит людям, которых поведет он, Дронов.

Елин перехватил взгляд капитана и провел ладонью по карте, густо испещренной разноцветными карандашами. Лишь вторые сутки работает он с этой картой, а как она разрисована! Положение меняется поминутно: только нанес обстановку, как свежие значки уже больше не нужны…

— Действуйте, Виктор Иванович, — напутствовал командир полка, — по-нашему, по-волжскому…

Командир полка считал Дронова земляком — капитан ведь тоже волжанин, сын астраханского рыбака.

Дронов в ответ почтительно вытянулся. Его тронула теплота этого обычно сурового человека. Немалый путь по дорогам войны прошли они вместе и теперь хорошо понимали друг друга.

Возвращаясь от командира полка, капитан Дронов задумался. Поразительно длинными оказались сутки. Даже не сутки — двадцать два часа минуло с того момента, как он покинул баржу.

А скольких уже нет! Убит Павел Довженко — командир седьмой роты, ранен командир девятой… Лучшие люди…

Дронов снова стал обдумывать поставленную полковником задачу: средняя школа, военторг.

Седьмой ротой теперь командует политрук Наумов. По правде говоря, командир из него дельный, и в нем он уверен. Эту роту и пошлет он на военторг, и пусть с ней пойдет заместитель комбата капитан Жуков. А девятую на здание школы поведет он сам. Лейтенант Бойко хоть и бравый — вчера это еще раз подтвердилось, — да командуем ротой первый день. Нет, с ним он пойдет сам…

Но идти с девятой ротой Дронову не пришлось. Не успел он выбраться из подвала, где расположился командный пункт батальона, как почувствовал сильный толчок в правую руку повыше локтя. Перед глазами пошли крути, и он словно провалился во мрак.

Связной Николай Формусатов, неотступно следовавший за своим командиром, оттащил его назад в подвал, и там раненым сразу же занялась санинструктор Чижик — так все в батальоне звали Машу Ульянову, худенькую стриженую девушку с упрямым рыжеватым хохолком, постоянно выбивавшимся из-под пилотки.

Жуков немедленно доложил командиру полка.

— Принимайте батальон и продолжайте выполнять задачу, — раздался в телефонной трубке басовитый голос Елина.

В свои двадцать четыре года Жуков уже имел военную биографию. А ведь не прошло и пяти лет с тех пор, как чернявый паренек, московский слесарь Алеша Жуков шагал после смены в вечернюю школу. Ребята прозвали его Цыганом. Еще называли его Жук, и не от одной фамилии родилось это прозвище: Алешу окрестили так за густые, почти сходящиеся у переносицы темные брови. Но вот пришла повестка из военкомата, и черная шевелюра — сколько девушек заглядывалось на нее! — погибла под рукой парикмахера, призывник сменил пальто из бобрика на солдатскую шинели. И больше с этой шинелью уже не расставался. После ленинградской полковой школы был Халхин-Гол, потом Тюменское училище. Июнь сорок первого застал Жукова командиром взвода. Он изведал горечь неудач, горечь отступления. Однако и там, в Пинских болотах, он не просто отступал, а, выходя из окружения со своими людьми, во вражеских тылах уничтожал захватчиков.

…Противник встретил девятую роту сильным пулеметным огнем. Гитлеровцы стреляли из амбразуры, пробитой в угловой комнате школы. Пришлось залечь. Перехитрил врага Василий Сараев — юркий солдат, грозненский нефтяник. Укрываясь за грудами битого кирпича, Сараев сумел незаметно подползти вплотную к школе. И тогда все увидели, как, прижавшись к самой стене, он швырнул в открытое окно, что рядом с амбразурой, две гранаты — одну за другой.

Вражеский пулемет замолчал, а люди из роты лейтенанта Бойко смяли фашистов и ворвались в здание.

У врага был отбит еще один дом…

Когда готовились к захвату дома военторга, в седьмой роте появился политрук пулеметчиков Авагимов. С тех пор как Наумов заменил погибшего командира Довженко и рота по существу осталась без политрука, Вадчик стал проводить здесь большую часть времени: ведь это ж было в его натуре — стремиться туда, где труднее.

Свой командный пункт Наумов расположил в подвале сравнительно целого дома. Нашлась даже комната с дверью, обитой черной клеенкой. С наружной стороны двери сохранилась зеркальная табличка «Управляющий».

Табличка вызывала улыбку каждого, кто сюда входил. Вот и сейчас, появившись в «кабинете», Авагимов не преминул пошутить:

— Раз ты управляющий — выдавай зарплату…

Кабинет уже давно покинут его владельцем: пол затоптан, узенькие окна у потолка наглухо завалены мешками с песком. Два кожаных кресла задвинуты в дальний угол, где сиротливо стоит распахнутый несгораемый шкаф. Большой письменный стол притиснут к стене, и на нем коптилка — единственный источник света. С краю стола примостился телефонист: связисты уже успели протянуть провод.

Час назад Наумов с Авагимовым были у комбата. Обдумывая план захвата дома военторга, решили, чтоб уменьшить потери, идти туда не сразу всей ротой, как это сделала девятая, атакуя здание школы, а, дождавшись темноты, выслать вперед небольшую штурмовую группу — трех-четырех человек. Затем поступить сообразно обстановке. Детальный план действий должен был разработать командир роты. За этим делом его и застал Авагимов, когда, входя в «кабинет управляющего», потребовал «зарплату»…

— Вот как раз и составляю ведомость, — пошутил Наумов, хотя сейчас меньше всего был склонен шутить.

Он уже выделил людей, и связной побежал за ними. То были командир взвода младший лейтенант Заболотный, сержант Павлов и рядовой Шаповалов. Командир роты сообщил политруку о своем решении.

— Орлы! Сделают! — горячо поддержал Авагимов. Он хорошо знал этих людей. А сержанта Павлова узнал совсем близко еще весной, когда выходили из харьковского окружения. Втроем — третьим был Формусатов — они долго блуждали и крепко подружились, пока добирались до своей дивизии.

Оставалось договориться с пулеметной ротой — какой расчет будет придан штурмовой группе.

— Пойдет Демченко, — сказал Авагимов.

Павел Демченко, уже не молодой человек, был как и Илья Воронов, гордостью батальона, если не всего полка. Наумов охотно одобрил выбор политрука.

Но вот стали появляться те, за кем посылали связного. Первым пришел Заболотный, вслед за ним — Павлов и Шаповалов. Когда собрались, Наумов начал без предисловий:

— Нашей роте приказано занять дом на площади Девятого января, тот, где магазин военторга. Знаете такой?

Этот трехэтажный угловой дом был разрушен меньше других. Часть нижнего этажа занимал универсальный магазин — еще в первый день, когда прочесывали Солнечную улицу, Павлов заметил зеленые военторговские вывески, хорошо знакомые каждому военному человеку. Оттуда и название пошло — «дом военторга».

И теперь на вопрос командира, знают ли, о каком доме идет речь, ответили утвердительно.

— Вот и ладно! Пойдете втроем. В разведку. Придется поползать. Ужо посмотрим: зря или не зря гимнастерки драли. — Тут Наумов едва заметно улыбнулся.

И все вспомнили те дни за Волгой, когда дивизия формировалась. Странное дело — не так много времени прошло с тех пор, а кажется, что было это давным-давно. Лейтенант Иван Бойко особенно настойчиво требовал на занятиях, чтоб хорошо ползали по-пластунски, плотнее прижимаясь к земле. К ужасу старшины роты, он то и дело приговаривал: «Не жалей локтей, прижимайся к земле, протрешь гимнастерку — другую дадим!»

— В том доме вроде никого нет, — продолжал Наумов. — Но кто его знает! Днем не было, а вечером, гляди, и ночевать придут… Значит, так: если их там мало — старайтесь действовать бесшумно. Ну, а если полно — завяжите бой, и к вам на помощь придут еще две группы. Они будут наготове.

Условившись о сигналах, Наумов заключил:

— Вопросы есть?

Наступило молчание. Какие тут могут быть вопросы. Ясно и так. Надо осмотреть оружие, набрать побольше дисков и гранат да ноги хорошенько обмотать мешковиной, чтоб не стучать, когда будешь по комнатам ходить… И не тратя попусту времени, идти выполнять боевое задание.

— Ну раз вопросов нет — в добрый путь.

Наумов крепко пожал каждому руку. С каждым безмолвно простился и Авагимов, только, пожалуй, Павлову стиснул руку немного крепче.

Расстояние от исходной позиции не так уж велико — метров двести, но ползти пришлось не меньше часа.

В воздухе то и дело повисают осветительные ракеты. Попробуй двинуться при вспышке — сразу заметят!

Тогда замри на месте и жди, пока ракета погаснет. Только воспользовавшись темнотой, можно преодолеть еще несколько метров.

Но ракеты — это полбеды. Гораздо хуже, что местность простреливается. Тут уж цепляйся за каждый выступ, за каждый камень, за каждую ямку. А главное — прижимайся к земле. Прижимайся как можно плотнее! В том, как это важно, Павлов убедился очень скоро. Когда он полз, пуля прострелила вздувшуюся на спине гимнастерку: так и прорезала вдоль…

А вот и дом. Двери — настежь. Болтаются на ветру оконные рамы без стекол, витрины универмага зияют чернотой. Похоже на го, что в доме и в самом деле нет никого. Но, как сказал командир роты: «Кто его знает!..»

Младший лейтенант шепотом велел Шаповалову остаться снаружи, а сам вместе с Павловым пошел в дом. Осмотр начали с жилой его части.

Первый этаж.

Хорошо, что ноги окутаны мешковиной. Бесшумно ступая, разведчики обходят комнаты — одну за другой.

Ни души.

Но радоваться рано. С автоматами наготове они пробираются вдоль стены длинного коридора. Вдруг сюда ворвалась яркая полоска света. Вспышка длилась несколько секунд. Через приоткрытую дверь она осветила соседнюю комнату, и в ней — трех вражеских солдат. Один сидел за столом спиной к двери. Похоже было, что он ест. Двое других рылись в шкафу. Занятые своими делами, они ничего не заметили.

Все произошло мгновенно. Короткая очередь из автомата, и фашист, тот, что сидел, свалился. Остальные выпрыгнули из окна на улицу, но их настигли пули дежурившего внизу Шаповалова.

Единственные ли это «жильцы» в доме? Нет ли фашистов и в других квартирах — ведь дом велик!

Но ни в подвале, ни в верхних этажах никого нет. В доме пусто. А эти трое, должно быть, забрели случайно — пошуровать в шкафах, а заодно переночевать поудобнее.

Шаповалов пополз в роту с донесением, а Заболотный с Павловым расположились на улице в глубокой воронке от снаряда. Отсюда можно держать под огнем подходы к дому. Той же ночью в здание перебралась вся седьмая рота.

И сразу же стали укрепляться.

Вместе с другими приполз сюда и комиссар третьего батальона старший политрук Кокуров. Несмотря на свои сорок пять лет, он был по-юношески подвижным. И был он, к тому же, такого гигантского роста, что одежду приходилось делать по мерке. Шинель, например, сшивали из двух одну… О бесстрашии Николая Кокурова все хорошо знали в полку. Бывало, в бою, его громовой раскатистый, словно из рупора доносящийся голос раздавался то у одной, то у другой огневой точки, как раз в самые опасные, самые нужные минуты. Сейчас он был вместе с теми, кто пришел оборонять захваченный дом.

Наиболее угрожаемым было крыло здания, выходившее на площадь Девятого января, — ведь противник находился по другую сторону площади, всего в ста семидесяти метрах. Так что атаку следовало ожидать скорей всего именно отсюда. Наумов это учел, и первым долгом поставил сюда пулеметный расчет Демченко. Ну, а если появятся танки — на то есть взвод бронебойщиков старшего сержанта Блинова. Бравые ребята, под стать своему командиру.

Коммунист Михаил Блинов, рабочий парень из-под Лисок — весельчак — такие находятся в каждой роте. Трудно, а носа не повесит, всегда у него наготове шутка-прибаутка. Правда, старожилы батальона могли бы вспомнить случай, когда Блинов ходил сам не свой. Это было ему так несвойственно, что Дронов заинтересовался причиной. И тогда выяснилось: в Майоровке, километрах в тридцати от того места, где полк стоял в обороне, живет его семья.

— Сколько вам надо времени, чтоб съездить в Майоровку? — спросил у него комбат.

Смуглое лицо Блинова посветлело:

— Не бойся, говорят, дороги, были бы кони здоровы, товарищ капитан… — Верный себе, он не удержался от красного словца.

Блинову повезло. В обе стороны случились попутные машины, и в тот же день он вернулся в батальон.

Была у него еще и такая манера — любил он, грешным делом, подавать команду, никаким уставом не предусмотренную.

— А ну, брынза-рота, брынза-взвод, за мной!

Конечно, в присутствии старших начальников он на такое не решался. Но ребята его не подводили. Они любили его — готовы были за ним, как говорится, и в огонь и в воду. Причуды нисколько не мешали его авторитету как командира.

Три своих расчета бронебойщиков Блинов проворно расположил в правом крыле дома. В подвале у выходящего на площадь окна устроились с противотанковым ружьем Рамазанов и Якименко. Установив рогатину на подоконнике и соорудив из ящиков нечто вроде стойки, Якименко примостился на стуле и, держа палец на спуске, стал вглядываться во мглу. Туда же пристально смотрел командир отделения Рамазанов. Гитлеровцев, правда, не видно, но появиться они могут каждую секунду…

Крепкая солдатская дружба соединила двух разных людей. Рамазанов — огромный широколицый детина, в прошлом грузчик и сын волжского грузчика. В строю он всегда был правофланговым. Якименко — крестьянский парень из-под Харькова, худенький, щупленький, остролицый. В их внешности было, пожалуй, лишь одно общее: карие глаза.

Первая ночь прошла без происшествий. Зато утром — началось.

Уже рассвело, когда Рамазанов заметил, что из-за развалин выползает танк. Не успел бронебойщик подать команду, как Якименко, сам увидевший врага, выстрелил. В то же мгновение раздался оглушительный взрыв, посыпалась штукатурка, глаза застлал едкий, перемешанный с пылью дым, в разные стороны разлетелись ящики, на которых Якименко примостил свое противотанковое ружье… К счастью, вражеский танкист промазал. Снаряд угодил повыше окна, разворотил потолок, но вреда бронебойщикам не причинил.

Еще не успела осесть пыль от взрыва, как в подвале послышался встревоженный голос Блинова:

— Рамазанов, Якименко, живы, целы?

— Живы, целы!..

— Вот молодчаги! А фриц-то мазила! Метил в лукошко, да попал в окошко…

Выстрел Якименко оказался более точным. Все видели, как танк юлой завертелся на одной гусенице. Вмиг его подцепил другой танк, и обе машины скрылись по ту сторону площади за развалинами. Все это произошло в ту минуту, когда бронебойщики были ослеплены дымом и пылью. Рамазанов очень огорчился, что танкам дали уйти. Но Блинов успокаивал:

— В одну руку всего не загребешь, а всего, что по воде плывет, не переловишь… Хватит пока одного!

Еще один снаряд угодил в амбразуру, за которой находились два земляка-бронебойщика Яков Лаптев и Федор Белик. Оба убиты. Погиб Федя Ступак, пулеметчик из демченковского расчета…

Несколько человек ранено. То над одним, то над другим участливо склонялся рыжеватый хохолок санинструктора Чижика. Она проворно накладывала повязки, давала попить. Для каждого у нее находилось теплое слово. Раненых относили во внутренние помещения подвала — Авагимов устроил здесь подобие лазарета.

В боях прошел весь остаток этого дня, и следующий день, и еще один…

За две ночи успели вырыть поперек Солнечной улицы глубокую траншею, и Якименко с Рамазановым перебрались на новую позицию. Противник, правда, быстро обнаружил эту сильно беспокоившую их огневую точку, но как с ней покончить? Прицельно стрелять с большого расстояния нельзя — мешают развалины домов, а стоило танку подойти поближе, как он попадал под меткий огонь бронебойщиков.

Вот один танк все же отважился высунуться. На этот раз за ружьем лежал Рамазанов, В траншее находился и Блинов — он сюда часто приползал. И он первый заметил вражескую машину.

— Рамазанов, огонь!

Зажигательный патрон попал в цель. Над танком взвилась струйка черного дыма.

— Готов! — аж крякнул от радости Блинов. — Не черт совал, сам попал! — Эти слова он адресовал гитлеровцу, словно тот мог его услышать, а главное — понять.

Отбив множество атак — кто их считал! — седьмая рота получила наконец небольшую передышку. Уже несколько часов, как противник перестал наседать. Выдохся? Сам себе устроил отдых? Этого, конечно, никто не знает; а факт тот, что стрельба хоть и не смолкает, но ведется она как-то «лениво», а атаки на дом прекратились.

Воспользовавшись коротким затишьем, в роту пришел Жуков, он пробрался сюда по ходу сообщения, который уже успели прорыть. Жуков теперь командует третьим батальоном, пока Дронов в медсанбате лечит свою рану — в госпиталь комбат не пожелал уходить.

Новый комбат принес боевое задание — послать в тыл врага десятка полтора человек. Там, в здании универмага, держатся остатки первого батальона. Надо передать приказ об отходе, надо помочь людям выбраться из кольца.

И еще одна задача: как можно больше нашуметь в тылу у противника. Нападать на фашистов, теребить их, ввязываться в перестрелки. Пусть они постоянно чувствуют, что успех их непрочен, что захваченные кварталы, пожалуй, вот-вот отнимут…

Наумов выделил четырнадцать человек.

— Старшим, думаю, назначить сержанта Павлова, товарищ капитан, — доложил командир роты. — Павлов упрям, цепок, в трудную минуту не растеряется. Помните тогда под Комиссаровкой?

Комбат одобрил выбор. Он хорошо знал Павлова, помнил и тот ночной бой под Комиссаровкой, о котором говорил Наумов. Это было весной, перед наступлением на Харьков. В тот вечер в овраге, где находился штаб полка, состоялся концерт — сюда, чуть ли не прямо на передовую, приехали шефы и композитор Блантер с ними… А едва закончилось выступление артистов, как противник устроил свой «концерт». К командному пункту полка прорвались танки, и под их прикрытием шли автоматчики. Прорыв хоть и внезапный, но люди не растерялись и достойно встретили непрошеных. Тогда-то и отличился Яков Павлов. Он умело выбрал позицию для двух ручных пулеметов своего отделения и кинжальным огнем отсекал гитлеровцев, которые шли под прикрытием танков. Много вражеских трупов осталось лежать в том овраге. Но и мы понесли потери. Командир полка был ранен. К счастью, рана оказалась не опасной.

…Сержант Палов собрал в подвале военторговского магазина только что поступивших под его начало тринадцать бойцов. Косой лучик заходящего осеннего солнца, пробившийся через разбитое оконце, слабо освещал просторное помещение. В ожидании распоряжений от своего нового командира люди готовились к вылазке во вражеский тыл. Кто переобувался, кто копался в вещевом мешке, кто возился с оружием.

В подвале появился политрук Авагимов:

— Здорово, товарищи!

Ему ответили. Из всех, кто был здесь, политрук хорошо знал только Павлова да еще коммуниста Александрова — собираясь в разведку, тот отдал Авагимову свой партийный билет. Еще четверых знал политрук, хоть они и недавно влились в седьмую роту. Это четыре земляка: Никита Черноголов, Андрей Шаповалов, Вячеслав Евтушенко и Антон Кононенко. Одновременно они ушли на фронт из Лозовой, вчетвером попали в одну часть, так вместе и дошли до Сталинграда. Остальные — новички из нового пополнения, он видел их впервые.

Авагимов начал говорить, и люди вытянулись в нестройную шеренгу.

— Вы, товарищи, в нашем полку почти все люди новые…

Павлов посмотрел на него в удивлении: обычно политрук улыбается доброй улыбкой, даже когда говорит о самом трудном. Но лицо Авагимова было серьезно, значит дело предстояло очень тяжелое.

— Мы всего пятый день воюем в Сталинграде, — продолжал политрук. — Но для Сталинграда это очень большой срок… Много нашей крови пролилось за эти дни. Мы теперь уже одна семья. Нам всем Родина дала один наказ: отстоять Сталинград… От того, как выполните вы то трудное дело, на которое идете, от того, как будете выполнять этот наказ, зависит наша победа. Ну, а победа, друзья мои… — Авагимов выдержал долгую паузу и по тому, как утвердительно кивнули головой несколько человек, понял: продолжать не нужно. Он помолчал. — Командир ваш, сержант Павлов — настоящий солдат, побывал я с ним в переплете… Так что дело свое он знает. Всего вам хорошего, друзья мои!

Политрук ушел, а сержант стал собирать группу в путь. Что это за люди? Павлов не всех знал, разве что четверых лозовчан. И то не твердо. Да еще Шаповалова, с которым разведывал дом военторга. Выступать надо немедленно, не дожидаясь темноты, долго разговаривать некогда. А все же, хоть накоротке, познакомиться нужно.

Он оглядел окруживших его бойцов. Сейчас они пойдут за ним туда — в самое пекло. Павлов хорошо знал, как тяжело — ох как тяжело! — заставить себя под пулями оторваться от земли. А как поведут себя эти люди под огнем? Ведь большинство из них впервые идут во вражеский тыл. На всех ли можно положиться?

Павлов вспомнил свой первый бой. Тогда он был такой же, как эти парни, — зеленый, необстрелянный. Это произошло в самом начале войны. Противник выбросил десант неподалеку от аэродрома, на котором он служил. Всех подняли по тревоге. Командовал немолодой офицер — капитан Трофимов. Перед тем как выступить, Трофимов собрал небольшой отряд «наземников» — бойцов, обслуживающих аэродром. И наверно, так же, как сейчас он сам, Павлов, думал тогда капитан о тех, кому предстояло первое испытание в бою… Павлову было приказано вместе с тремя-четырьмя другими бойцами осмотреть заросший кустарником ярок. Когда они стали спускаться по крутому склону, из-за кустов поднялась стрельба. По совести сказать, стало очень страшно. А когда пуля царапнула по каске — заныло сердце. Инстинктивно, не думая, Павлов прижался к земле и, так же не думая, дал из автомата очередь по кустам, откуда слышалась стрельба, за ней — другую. Стало тихо. Павлов осторожно подполз к зарослям и увидел убитого гитлеровца. Это был первый, которого Павлову довелось увидеть. И первый же был убит.

Вражеский десант был тогда ликвидирован. Многих парашютистов уничтожили, остальных взяли в плен. Капитан остался доволен своими «наземниками». Они не подвели.

Что ж, надо думать, не подведут теперь Павлова и его бойцы.

Взгляд сержанта остановился на одном ефрейторе. Он был из лозовчан. «Старичок, — подумал Павлов. — Пожалуй, за тридцать».

Ефрейтор выделялся своим молодцеватым видом. Из-под складно пригнанной шинели выглядывает аккуратный воротничок гимнастерки. Гладко выбрит. Черные смолянистые волосы, острый взгляд.

— Фамилия?

— Ефрейтор Черноголов, — последовал ответ.

Задав два-три вопроса, Павлов понял, что перед ним бывалый солдат. И действительно, Черноголов понюхал пороху. Воевал и на родной Украине и ранен уже был.

— Вот вас и назначаю моим заместителем, — сказал Павлов. — У меня тут под обмоткой приказ, — он похлопал себя по ноге. И, уже обращаясь ко всем, добавил — О нем, ребята, никому не забывать. Его надо отдать тем, кто в универмаге отбивается. — Павлов сделал значительную паузу, как бы прощупывая каждого взглядом, и заключил: — Понятно?

Это простое «понятно?» было тем единственным словом, которое, как нередко случается, окончательно растапливает ледок между малознакомыми людьми.

— Чего тут не понимать! — отозвался один из солдат.

Кто-то поинтересовался маршрутом, другой спросил об условных знаках, еще кто-то — о боеприпасах. Но за деловитым спокойствием, с которым люди задавали вопросы, чувствовалось волнение. Все отлично понимали, что им предстоит, понимали: вернутся уже не четырнадцать…

Яснее всех понимал это сам Павлов: сколько людей погибло на его глазах только за эти несколько дней уличных боев! И сколько раз казалось, что поступи солдат не так, а этак — и одной смертью было бы меньше. Да, неумолимо жесток в бою случай. Но все же главное — это выучка, тренировка и смелость. Сумей сделать то единственно правильное, что требуется от тебя именно сейчас, в эту секунду, — будь то меткий бросок гранаты, точная очередь из автомата или стремительный рывок вперед, — победителем выйдешь ты, а не враг.

Об этом он и решил сказать своим бойцам. Это прозвучало не как приказ и не напутственная речь. А просто бывалый солдат давал советы…

— Зря башку подставлять под пули ни к чему. Пользы от этого мало. Но и не мешкать. Действовать с расчетом, но решительно. А то бывает: пока станешь собираться да раздумывать, мокрое место от тебя останется.

Сержант приказал оставить в роте все лишнее, что есть при себе.

— Живы будем — вернемся назад, получим. Лучше взять побольше дисков и гранат. Предмет первейшей необходимости. А по дороге не купишь. Все ларьки закрыты на учет.

Шутке рассмеялись. Бывалый сержант. Даром что неказист на вид и ростом не вышел…

Поползли.

Уже через час противник, прочно засевший в одном из домов, открыл огонь, не давая двинуться дальше. Завязалась перестрелка. Черноголов, укрываясь в воронках, подобрался поближе и одну за другой кинул в окна три гранаты. Гитлеровцы на мгновение замолчали. Воспользовавшись этим, отряд обогнул дом и пополз дальше.

Еще метров двести. На пути — широкая улица. Хочешь не хочешь, а пересечь открытое место надо, другой дороги к универмагу нет. Павлов огляделся. Теперь их уже только одиннадцать: троих лишились в перестрелке у дома… Солдаты цепочкой расположились на развороченном тротуаре — кто в яме, кто за грудой камней. Павлов подает знак — перебираться на ту сторону.

Пример показал Александров. Он иначе не мог. Он был коммунист.

Плотно прижавшись к мостовой, Александров стал быстро-быстро работать локтями, с каждым движением продвигаясь вперед. И вот он уже пересек улицу. Ввалился в воронку. Взмахнул рукой: давай!

Но тот, кто пополз вторым, остался посреди мостовой… То был Кононенко, один из четырех лозовчан.

— Эх, Антон, Антон, и схопыло ж тебе лихо, — прошептал Евтушенко, увидев, что земляк лежит недвижим.

Секундное замешательство — и еще один солдат ринулся вперед. То был совсем молодой парень, бледнолицый, с широко раскрытыми немигающими глазами. Его тоже настигла пуля. Он громко застонал.

Но тут на мостовой появился Шаповалов. Ни секунды не задерживаясь, он схватил раненого за воротник и поволок в сторону. Тот продолжал громко охать.

— Годи тоби завываты, — прицыкнул Шаповалов. — Горлом богато не навоюешь, браток…

Только оказавшись в воронке, парень притих.

— Шо мени з тобою робыть? — как бы раздумывая вслух, спросил Шаповалов, перевязывая пробитую пулей ногу.

— Вы идите без меня… Я отвоевался… Вот дождусь, стемнеет… — уже совсем тихо пролепетали посиневшие губы. Парень, видимо, уже стеснялся своей слабости.

Остальные проскочили через улицу благополучно. А к вечеру девяти бойцам снова пришлось выдержать бой.

Развалины — прекрасное укрытие. Гитлеровцев встретили дружным огнем. Уложили немало. Но и сами потеряли еще двоих.

Когда бой стих, кто-то обнаружил лаз в подвал. Спустились. Темень. Но понемногу глаза стали привыкать. Вот в углу топчан, а на нем какой-то ворох. Кто-то чиркнул спичку.

— Это ж наши! — раздался из угла не то крик, не то стон.

На топчане лежала пожилая женщина. Рукой она прижимала к плечу окровавленную тряпку.

Пока Александров, выступая в роли санитара, перевязывал раненую, она сбивчиво рассказывала о себе. Дом ее сгорел, и вот уже несколько дней она под пулями пробирается к Волге. Утром ее ранило, и она забралась в этот подвал — когда-то здесь жили ее родичи. «Совсем уже думала, смерть приходит, да спасибо вам, сыночки, помогли». Выяснилось, что лишь вчера она проползала мимо универмага. Там теперь фашисты.

— А наши? Наших не видела?

— Нигде там наших не (видать, — сказала она, — одни фашисты.

Павлов задумался. Мог ли он знать, что с Федосеевым, которому он в обмотке своего ботинка нес приказ об отходе, все уже кончено! А между тем это было так. Вскоре после того как связной, посланный Елиным, выбрался из универмага, противник предпринял атаку.

О трагедии, разыгравшейся в те сентябрьские дни сорок второго года в подвалах сталинградского универмага, впоследствии поведал бывший боец первого батальона — перед самым концом войны его освободили из фашистского концентрационного лагеря наши войска.

Не встречая больше сопротивления — стрелять было нечем, — гитлеровцы, прежде чем войти в здание, пустили в ход огнеметы. Удушливый дым распространился по всему подземелью. Это был конец. И для тяжелораненых, и для тех, кто оставил в пистолете последнюю пулю для себя… Лишь очень немногие оказались в плену…

Разумеется, ничего этого Павлов не знал. Он имел приказ, и мог ли он его не выполнить! Что до той женщины, то положиться на ее слова рискованно. Могла напутать, старая… Хотя и врать-то ей вроде ни к чему…

И сержант принял решение: пусть их теперь осталось семеро — все равно: приказ есть приказ! Надо двигаться вперед.

Рассвет застал их на перекрестке, откуда хорошо был виден универмаг. Замаскировались. Павлов облюбовал наблюдательный пункт в груде железа — очень кстати она оказалась навороченной на углу. Пожалуй, права та, старая. Наших тут уже нет. Иначе гитлеровцы не расхаживали бы по двору так открыто, не таясь…

— Устроили бульвар, подлюги, — проговорил громким шепотом Черноголов.

— Сейчас забегают, — отозвался кто-то. И все семеро открыли огонь.

Фашисты бросились бежать, но тут же попадали. Непонятно — то ли их настигли пули, то ли они просто залегли.

И сразу же из окон подвала раздались автоматные очереди. Откуда-то с чердака застрочил пулемет.

Павлов подал сигнал отходить. Кроме него, отползти успели только четверо…

Обратный путь был тоже нелегок. В непрерывных стычках прошел весь день и почти вся ночь.

И откуда только у человека силы берутся!

На третьи сутки стал донимать голод. Ведь за это время всего-то и съели по нескольку сухарей да немного пареной пшеницы, которую обнаружили в каком-то подвале. Не густо!

Правда, Павлову с Александровым достался еще помидор — один на двоих. Увидел его Александров, когда полз впереди.

— Гляди, сержант, вон закуска лежит.

Действительно: на обочине мостовой лежал большой красный помидор. Выглядел он очень аппетитно.

— А под ним того и гляди — мина, — с досадой добавил Павлов. — Да мы его сейчас «разминируем». А ну, давай отползай подальше…

Александров отполз, а Павлов, хорошенько осмотрев все вокруг помидора, стал легонько его приподнимать: нет ли там предательской проволочки? Мины не оказалось. Александров, наблюдавший издали, возвратился.

— Может, отравленный? — неуверенно сказал он, облизывая пересохшие губы.

— Станут они у себя разбрасывать отравленное. Разве что своих травить! — возразил Павлов. Только теперь до него дошло, что и минировать-то противнику у себя в тылу незачем было. — Скорей всего раззява какая-нибудь обронила, спасибо ей… — И он разломил спелый плод.

Помидор оказался сладким, сочным и немного притупил чувство голода. А главное — утолил жажду. Воды ведь в городе давно уже не было. Водопровод бездействовал, и воду приходилось брать либо в Волге, либо в маленьких речушках, что протекали по оврагам. Еще выручали бассейны, куда стекались дождевые потомки. Но за двое суток, что Павлов и его товарищи действовали по тылам врага, ни один такой бассейн не попадался. Так что сочный помидор пришелся более чем кстати.

А вот и показались знакомые зеленые вывески. Это военторг. Два дня назад штурмовая группа Павлова начала отсюда свой трудный рейд в тыл противника. Теперь только бы перебраться через улицу — и, можно сказать, пришли домой. Но соваться очертя голову опасно. За двое суток многое могло измениться.

На пути — маленький домик. Под ним — подвальчик. Сюда, пожалуй, можно рискнуть. Подвальчик, помнится, тесный, так что даже если там и гитлеровцы, то вряд ли их очень много.

Приготовив гранаты, Павлов, Черноголов, Александров, Евтушенко и Шаповалов — все, кто уцелел, подползли к домику. Но на этот раз гранаты не понадобились. В подвале оказались свои, из седьмой роты.

— Павлов! Жив!

— Поесть, ребята, найдется?

Нашлось сало, хлеб.

— Где наша рота?

— На месте. Где была, там и стоит… Но туда засветло не пробраться. Снайпер…

— А мы его малость охмурим, — подмигнул Павлов. — Значит, так: вы вчетвером оставайтесь пока тут, — приказал он своим усталым спутникам, — а я подамся в роту…

Теперь гранаты пошли в ход. Одна за другой они подняли густое облако пыли. Отличная завеса! Под ее прикрытием Павлов в два-три прыжка преодолел неширокую улицу.

А еще через пять минут он уже докладывал командиру роты Наумову: потери — девять человек. В универмаге наших не оказалось. Фашистов за время рейда перебито не меньше полусотни. Геройски вели себя Александров, Черноголов и Шаповалов.

О результатах рейда сообщили по телефону в штаб батальона.

— Девять человек, говоришь?.. — переспросил Жуков, услышав о потерях. И немного помолчав, приказал — Дать Павлову сутки отдыха. Заслужил.

Сержант не стал медлить с выполнением приказа. Отыскав в дальнем углу подвала груду сухого тряпья, он завалился спать. Но сутки, которыми он был награжден, не удалось отдыхать. Бой начался уже на рассвете.

21 и 22 сентября были критическими днями для шестьдесят второй армии. Тяжело пришлось и Тринадцатой гвардейской. Противник бросил на центр города четыре соединения, сотню танков, авиацию. Гитлеровцы стремились отрезать дивизию Родимцева от основных сил армии.

Это им не удалось. В первые же часы боя гвардейцы отразили двенадцать атак. Бой длился весь день, и после короткого ночного перерыва наутро разгорелся с новой силой.

Но все попытки противника выйти в полосе обороны Тринадцатой дивизии к Волге были отбиты. За два дня противник смог продвинуться лишь на несколько десятков метров. Это стоило ему сотен убитых солдат и офицеров и сорока трех сожженных танков.

Гвардейцы прочно удерживали полоску земли вдоль побережья и несколько прилегающих к нему кварталов, вплоть до площади Девятого января.

Рано утром двадцать второго сентября Наумов позвонил из дома военторга в батальон:

— Идут четыре танка с десантом. Сдерживаем петеэрами. Прошу огонька…

Жуков доложил Елину, и сразу же заговорила наша артиллерия. Вражеские танки стали маневрировать.

Из командного пункта батальона хорошо просматривалась местность. Жуков обратил внимание на небольшое строение. Отличная позиция, чтоб отрезать подступы к дому военторга. Эх, туда бы станковый пулемет…

Капитан подзывает командира пулеметной роты:

— Посмотри, Дорохов, на ту хатку! Кто у тебя есть?

Дорохов моментально понял. Действительно, лучшей позиции не сыскать.

— Сержант Демченко смог бы…

— Отлично. Его и пошлите. Да поживей!

Потомственный хлебороб Павел Демченко с детства привык трудиться и любил труд. Добротно, с чувством большой ответственности, он делал всякую работу. С таким же чувством он относился и к доверенному ему «максиму». Пулемет у него, что называется, сверкал, а чистка оружия была ритуалом. Как ни устанет, но не успокоится, пока не убедится, что на пулемете не осталось ни одной соринки. Многие в роте помнили случай — это было еще в заволжском резерве, — когда Демченко среди ночи вскочил с койки и бросился в угол казармы, где стоял его пулемет. Потом смущенно теребя свои темные усики на худощавом лице, объяснял, что увидел дурной сон: будто после боя не почистил оружие…

Обычно медлительный, Демченко преображался в бою. Опасность словно прибавляла ему силы. Вот и сейчас. Пока танки, уклоняясь от огня нашей артиллерии, продолжали маневрировать, Демченко и двое бойцов успели протащить пулемет и замаскироваться.

Возможно, противник и не заметил, как проскочил Демченко, а может быть, просто не придал этому значения, хотя все происходило на виду. Как бы то ни было, но фашистские танки, облепленные автоматчиками, продолжали двигаться.

И тогда разыгрался этот смертный бой с четверкой вражеских танков. Он продолжался всею полчаса.

Достигнув пространства, которое наиболее густо простреливалось нашей артиллерией, танки развили полную скорость. Вот-вот они уже поравняются с домиком, где засел Павел Демченко с двумя своими товарищами.

Жуков, Дорохов и все, кто наблюдали из укрытия, замерли. «Ну же, чего медлишь, стреляй!» — так и хотелось крикнуть… Но Демченко не подавал признаков жизни.

— Что ж это он? — с досадой проговорил капитан.

Недоумевал и Дорохов. Он видел, что пулеметчики добрались благополучно, неужели заело пулемет? Нет. Такого у Павла Демченко случиться не может. Никто не помнил, чтоб его пулемет хоть раз отказал в бою…

— Эх, сгинул парень, — сказал, словно простонал, Дорохов.

Но нет, не погиб пулеметчик. Он выжидал, чтоб стрелять в упор, наверняка. И когда остались считанные метры, пулемет наконец заговорил. Свинцовая струя широким веером прошлась по четырем машинам — они шли уступом и представляли собой превосходную мишень. Десантников словно смыло, а машины мигом повернули назад. Улица опустела. И лишь вражеские трупы на мостовой говорили о том, что здесь произошло.

На несколько минут воцарилась непривычная тишина, а потом в направлении домика взвились ракеты — противник указывал цель. И вслед за этим посыпались мины. Вновь появились четыре танка, на ходу изрыгая огонь. Но домик продолжал держаться, а демченковский пулемет строчил по врагу не переставая.

Но вот один танк задымился. Его, по-видимому, достал кто-то из бронебойщиков Блинова, сидевших в доме военторга. Подбитую машину подцепили на буксир, а с ней отошли и остальные танки.

Усилился минометный обстрел.

Затаив дыхание, Жуков и Дорохов наблюдают за неравным поединком. Что происходит в эти минуты там, в домике, на который обрушился шквал огня? И каким нечеловеческим мужеством надо обладать, чтоб выстоять!

Все, кто видел этот бой, отлично понимали: в таком аду невозможно уцелеть. Но пулемет продолжает жить. Значит, видит еще хоть один глаз, значит, бьется еще хоть одно сердце — сердце солдата Сталинграда!

Вражеские танки снова пошли в атаку.

Она была последней.

Домик, сложенный из камня, оказался слабее засевших в нем людей. Он не выдержал и рухнул, погребая в своих развалинах Павла Демченко и двух его товарищей.

Они погибли, но не отступили.

Весть о подвиге Павла Демченко прогремела в полку, о нем узнала вся дивизия. Еще долгие недели и месяцы продолжалась сталинградская битва, все меньше и меньше оставалось в ротах третьего батальона участников того боя, но рассказы о бесстрашном пулеметном расчете передавались из уст в уста, как эстафета.

А в феврале 1943 года, когда враг был разгромлен, изувеченные снарядами стены запестрели памятными надписями. Нужно сохранить в памяти народной места, где бои были особенно упорными. Дошла очередь до стен Дома Павлова, и в число его защитников включили Павла Демченко. Правда, пулеметчик совершил свой подвиг несколько ранее, но тот, кто выводил надписи, не боялся неточности. Все знали, что Павел Демченко — герой Тринадцатой гвардейской дивизии, и невозможно представить себе, чтоб знаменитый дом защищали без его участия…

В эти же февральские дни после разгрома гитлеровцев пулеметчики третьего батальона во главе — со своим командиром Алексеем Дороховым пришли к священному месту, где 22 сентября 1942 года состоялся поединок. Извлеченные из-под руин останки героев-пулеметчиков похоронили с воинскими почестями на одной из центральных площадей города в братской могиле бойцов Тринадцатой гвардейской.

В руинах отыскался и пулемет, который вручили Павлу Демченко в день, когда Тринадцатая гвардейская дивизия переправлялась через Волгу. Теперь, разбитый, искореженный, он стал достоянием истории. Его выставили в музее, чтоб сохранить навечно память о героях-пулеметчиках — Павле Демченко и двух его безымянных товарищах.

Эти трое дорого отдали свои жизни. Попытка гитлеровцев ворваться в здание военторга ни к чему не привела.

Спустя несколько дней сюда пришли бойцы соседнего полка, а седьмая рота возвратилась на разрушенную мельницу, которую занимал поредевший третий дроновский батальон.

Теперь боевые действия третьего батальона и его седьмой, наиболее полнокровной роты, которой командовал Наумов, сосредоточились в районе площади Девятого января.

Именно здесь и происходили бои, ставшие известными всему миру как славная героическая защита Дома Павлова.

Дом Павлова

В трехстах метрах от берега Волги высится красное кирпичное здание. Его обгорелые после пожара толстые стены изъедены, словно оспой, пулями и осколками снарядов.

Это бывшая государственная мельница № 4. Гитлеровцы именовали ее фабрикой. На своих картах они так и пометили — «Fabrik». Противник придавал зданию огромное значение. Он понимал, что это наиболее удобное место для опорного пункта, пользуясь которым, можно на большом участке выйти к Волге. И была поставлена задача — стереть эту «фабрик» с лица земли. К тому времени, как здесь обосновалась седьмая рота, от мельницы осталась одна лишь коробка. Крыши не было. Но нижний этаж — огромный и очень высокий подвал — все еще был надежно защищен массивным перекрытием. Больше половины подвала устилал двухметровый слой пшеницы. Из горы зерна беспорядочно торчали балки, обломки машин. И лишь высокие стены, исковерканные пулями и осколками снарядов, напоминали о том, что в свое время здание имело несколько этажей. О былых этажах свидетельствовали также и площадки, причудливо нависавшие то тут, то там. В углу, вырастая из груды пшеницы, стояла, почти вертикально, винтовая лестница. Когда-то по ней можно было подняться на чердак, но теперь она вела в пустоту, в никуда.

Ночью в подвале появился Елин. Его сопровождал командир батальона Жуков. Полковник проверял систему обороны третьего батальона и пришел в седьмую роту.

— Пошли, — указал Елин на лестницу и, увязая ногами в сыпучем зерне, направился в угол.

— Зачем вам туда, товарищ полковник? — нерешительно проговорил Жуков. — Место открытое…

— Тогда управимся вдвоем, без хозяина, — обратился он к своему ординарцу, который тоже увяз в рассыпанной пшенице.

Густые брови Жукова сошлись у переносицы. Неужели полковник неправильно его понял?

Но полковник, конечно, ничего дурного не подумал. Елин был уверен в молодом капитане, и естественное беспокойство Жукова за своего командира было понятно. Эх, нескладно получилось, зря обидел человека.

— Ладно, капитан… Знаю, вы не робкого десятка, — примирительно сказал Елин, уступая дорогу прошедшему вперед Жукову.

По винтовой лестнице они добрались почти до самого верха и оказались на хорошо сохранившейся площадке — великолепное место для обзора!

Перед ними предстала обычная для сталинградской ночи картина. В темноту безоблачного звездного неба врывались ослепительные вспышки ракет; огненный серпантин трассирующих пуль пересекал небосвод, словно кто-то задался целью обезображенную, израненную землю разукрасить лентами — красными, зелеными, серебристыми. Где-то там, у противника, один за другим разрывались снаряды нашей артиллерии: из-за Волги раздавались ее раскаты. С наибольшей силой бушевал огненный буран в северной части горизонта: на Мамаевом кургане, который удерживала дивизия полковника Горишного, и дальше на север, там, где заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», Тракторный. Туда, на заводские поселки, перемещался теперь нажим.

После жестоких боев наступление противника на район центральной пристани приостановлено. План командующего Паулюса выйти к реке, а затем атаковать Советскую Армию во фланг и тыл ударом вдоль Волга — сорвался. Противник понес огромные потери и на какой-то срок выдохся. Две трети состава погибло в двух фашистских дивизиях, наступавших в этом районе, а также у вокзала, где славно дрался наш первый батальон. Из пятисот танков фашистов осталось не более ста пятидесяти. Но Сталинград 1942 года был для Гитлера важен не только стратегически. Он был необходим политически. И туда гнали с Запада все новые и новые эшелоны с живой силой, с техникой.

В начале третьей декады сентября наша разведка донесла: противник сосредоточивает силы, чтоб ударить на район заводов и заводских поселков. Для Тринадцатой гвардейской боевая задача оставалась прежней — продолжать уничтожение врага в центральной части города, овладеть районом пристани, очистить от противника весь прилегающий район вплоть до железной дороги.

И вот сейчас полковник Елин еще и еще раз изучает передний край своего полка. Предстоит борьба за каждый дом. Борьба сложная, упорная.

Внизу, перед площадкой, с которой Елин и Жуков осматривают местность, совсем недалеко — в каких-нибудь тридцати метрах — мельничный склад, длинное невысокое строение. Теперь это пустая коробка. От нее, перпендикулярно реке, уходит в город железнодорожная ветка.

Еще в полуторастах метрах по обе стороны пути — два одинаковых четырехэтажных дома. Торцовой частью они выходят на площадь Девятого января. Дом слева изрядно побит. Местами разворочена крыша, отвалился кусок стены. Не иначе — бомба угодила. Но зато другой дом, зеленый, тот, что справа, уцелел. Удачно, черт побери, расположены эти два дома! Тот, кто их занимает, контролирует площадь, да и всю прилегающую местность.

— Много их там? — спросил Елин и отнял от глаз бинокль. «Их» — это гитлеровцев.

— Не думаю, товарищ полковник. Разведчики туда ходили.

— Ходили, говоришь? — оживился Елин. — Кого посылали?

— По правде сказать, товарищ полковник, не посылал, сами зашли. Народ такой: куда ни поехал, а мимо не проехал…

— Да, уж такой народ, — согласился Елин. Он снова поднес к глазам бинокль и долго вглядывался в темноту. — Что же они там увидели?

— Говорят, одни гражданские в подвалах.

— Занять оба дома! — приказал командир полка.

— Есть, товарищ полковник! — отчеканил Жуков.

— Продумай и доложи, — переходя с официального тона, сказал Елин, когда они спускались по винтовой лестнице. — Надо будет — подброшу огонька…

А те, кому предстояло осуществить этот приказ, еще спали тревожным сном в просторном подвале мельницы. Усталые от беспрерывного напряжения, люди с наслаждением растянулись на мягких кучах зерна. Недолог будет их отдых.

Проводив командира, Жуков возвратился в бывшую тюрьму, где размещался командный пункт батальона. Всякий раз, вступая под эти тяжелые своды, ему вспоминалась кем-то пущенная шутка — мол, сообщить бы родным: «Пишу из Сталинграда, нахожусь в тюрьме…» Но сейчас не до шуток. Обидно, конечно, что дождался, пока полковник ткнул носом. Ведь он сам уже и без подсказки решил занять эти два дома — возможно, все еще ничейные. Но что пользы было говорить Елину о своих неосуществленных намерениях? Получилось бы, что оправдывается, а Жуков этого терпеть не мог.

Как бы то ни было, а траншею уже копают. Поперек Солнечной улицы — длинную и широкую — ее готовили на тот случай, если б противник вздумал двинуть к домам НКВД и к мельнице свои танки. И вот нежданно-негаданно вышло удачно. Траншея ведет как раз к одному из тех двух домов, которые полковник приказал занять. Работают всю ночь. Пора бы уже закончить…

С такими мыслями вернулся Жуков к себе на командный пункт.

Офицерам, которых он вызвал, капитан сообщил о поставленной командиром полка боевой задаче.

— Тот, разбитый, хоть сейчас занимай, — сказал комиссар батальона Кокуров. — Полночи роем, и все еще тихо. Нет там никого, ясное дело!

Комбат тут же приказал Наумову отправить группу, чтоб закрепилась в этом доме.

— Да пошевеливайтесь, пока не рассвело, — добавил Жуков. — Кого пошлете?

Младшего лейтенанта Заболотного, — командир роты ответил, не задумываясь. — Парень — кремень!

Выбор комбат признал удачным. Боевой командир стрелкового взвода Заболотный не раз проявлял бесстрашие и находчивость. И все хорошо помнили, как он храбро действовал при захвате здания, где магазин военторга.

— Чем он занят сейчас? — поинтересовался комбат.

— На траншее, товарищ капитан. И наверное, уже подходит к дому… Теперь уже к «своему» дому, — поправился Наумов, улыбнувшись.

— Вот так и станешь «домовладельцем», — проворчал Авагимов.

— А что тут плохого, товарищи? — горячо отозвался Кокуров. — Мы ж тут за свое деремся, за свое кровное! И ничего зазорного не вижу в том, если дом будет называться по имени того, кто за него воевал… Скажем, Дом Павла Демченко или Дом Заболотного… Придет время, дома отстроятся, и домоуправ повесит новенькую табличку с фонариком к номерком…

— И улицу назовут… Имени третьего батальона, — вмешался в разговор Жуков.

— А по соседству будет улица Седьмой роты, — в тон ему сказал Авагимов.

— Будет, ребята, все будет, — серьезно заключил Кокуров, — а сейчас давай, Авагимов, в траншею, да поживей. Отправляй Заболотного.

Авагимов ушел, а оставшиеся занялись зеленым домом. С ним было сложнее.

Политрук появился в траншее, которую копал взвод Заболотного, когда дело уже близилось к концу. Стояла темная безветренная ночь. При тусклом свете звезд, с трудом можно было различить бойцов. Вспыхнет осветительная ракета, и люди прижимаются к земле, замирают. А потом — снова молча за свое.

Противно посвистывали пули. Нет-нет и разрывалась мина.

Спустившись в траншею, политрук присел на корточки и вполголоса подозвал Заболотного:

— Приказ командира батальона: закрепиться в этом доме. — Авагимов указал на высившуюся рядом стену.

— Ребята уже там побывали, товарищ политрук, — так же тихо отозвался Заболотный. — Ветер там свищет да домовой гуляет…

— Домовой — это страшно, — серьезно ответил Авагимов. — А больше никого?

— Хоть шаром покати, товарищ политрук.

— Отлично. Возьмите человек пять да два ручных пулемета, — распорядился Авагимов. — А завтра подбросим еще.

В ту же ночь один из двух домов, на которые указал Елин, был занят. Два ручных пулемета, установленные на первом и втором этажах, давали возможность держать под обстрелом большую часть площади Девятого января.

Но пока противник себя ничем не проявлял. Воспользовавшись этим, люди стали устраиваться. Двое пулеметчиков следили за площадью, а остальные укрепляли амбразуры: кирпича под рукой вдоволь.

Ефрейтор Черненко, круглолицый парень, наскоро обошел несколько уцелевших квартир. В стенах зияли дыры, потолки обвалились. И среди этого хаоса вдруг открывался уголок, а то и комната, которых разрушение не коснулось. В одном таком месте Черненко нашел волосяной матрасик. Недолго думая, он отнес его туда, где Заболотный устроил свой наблюдательный пункт.

— Так будет помягче, товарищ младший лейтенант, — сказал ефрейтор, расстилая перед командиром свою находку. — Располагайтесь с комфортом.

— Тс-с! — шикнул Заболотный, на секунду оторвав глаза от площади.

Он не решился воспользоваться подарком. После тяжелого труда на траншее мучительно хотелось спать, и он знал: стоит только прилечь — никакая сила не подымет…

— Как бы этот комфорт дыркой в голове не обернулся… — процедил Заболотный, и продолжал внимательно вглядываться в темноту.

Остаток ночи прошел спокойно. Только изредка залетная пуля со свистом шлепалась о стену.

Перед рассветом Жуков позвонил Елину:

— Дом… — капитан чуть не сказал «Заболотного», — но удержался, — разбитый, тот, что слева, занят младшим лейтенантом Заболотным.

— Потери? — коротко спросил Елин.

— Обошлось, товарищ первый. Без потерь обошлось…

— Добро, — похвалил полковник. — Только с тем, зеленым, не канительтесь. В случае чего — доложите. «Закурим», как обещал…

Зеленое четырехэтажное здание, которое командир полка приказал Жукову занять, и есть тот самый дом облпотребсоюза по Пензенской улице № 61, навсегда вошедший в историю Сталинградской битвы как Дом Павлова.

От Павлова же командир батальона и узнал, что в подвалах этого дома обитают одни лишь гражданские.

Впервые сержант попал туда случайно, в короткий час относительного затишья. Как-то вечером, вскоре после того как дивизия переправилась, он вдвоем с товарищем проходил по разрушенной Пензенской улице.

— Гляди, совсем не тронуло! — указал Павлов на четырехэтажный дом; единственный уцелевший, он странно выглядел среди уличных развалин.

— Мабуть, счастье ему таке, — вяло проговорил шагавший рядом солдат по фамилии Неежсало.

— Зайдем? — предложил Павлов.

— Хай йому бис, — отказался тот. — Чого я там не бачив?..

— Может, печка топится, кашу сварим… У меня концентраты.

— Звидкы там та пичка, — не соглашался солдат. — Тилькы проваландаемось…

Павлов овсе же зашел. Справедливо полагая, что если там и остались люди, то вряд ли в такое время они будут находиться в верхних этажах, он направился прямо в подвал. Его сразу обступили. Женщины, детишки, несколько стариков. Они прятались здесь от свинцового ливня, день за днем без передышки хлеставшего многострадальную землю их родного города. И как они обрадовались Павлову!

Сержанта стали расспрашивать о положении на фронте. Парнишка горящими глазами уставился на новенький автомат, который Павлов держал в руках, а худой дед с отвисшими усами все добивался: «Скоро ли ирода прогоните?»

— Скоро, папаша, скоро, — пообещал сержант.

Печь в подвале, к сожалению, не топилась.

— Да мы ее в один момент, — засуетилась молодая худенькая женщина.

Но Павлову не пришлось воспользоваться радушным гостеприимством. Надо торопиться в роту.

Кто же населял подвалы дома?

Эти люди появились здесь после трагического воскресенья, 23 августа 1942 года, когда гитлеровцы совершили первый массированный налет на Сталинград. Свыше шестисот бомбардировщиков, делая по нескольку заходов, обрушивали смертоносный груз на мирное население. Огромный город охватило пламя. Словно костры, пылали деревянные строения, рушились стены, целые кварталы превращались в развалины… Люди искали спасения в подвалах уцелевших многоэтажных зданий. Оставшиеся без крова уже не покидали места, где они укрылись. Бомбоубежища становились их новым жилищем.

В четырех просторных подвалах — в каждый из них вел отдельный ход — приютилось около тридцати человек: старики, женщины, дети. К тому времени, когда противник прорвался в город — уже прошло три недели после налета авиации, — обитатели подвала обжились. Общая беда объединила их.

Больше всего народу собралось в первом подвале. Там главенствовала большая семья фронтовика Макарова: его жена, худенькая бухгалтерша Зинаида Ивановна, двое детей, двое племянников-сирот, бабушка и высокий сухой дед с отвисшими седыми усами, которого все почтительно величали «Матвеич».

Дементий Матвеевич Караваев досыта навоевался за свою долгую жизнь. Еще юношей он отведал муштру царской армии — благодаря своему могучему росту он попал в гренадеры. Воевал в Порт-Артуре, кормил вшей в окопах всю германскую войну, а потом, уже не выпуская из рук винтовки, пошел в Красную Армию. В Сталинграде Караваев человек не случайный: в 1918 году он командовал батареей, оборонял красный Царицын, да так и остался здесь навсегда.

Матвеич умел определять на слух калибр разорвавшегося снаряда и тем снискал авторитет у обитателей подвала, особенно у мальчуганов — а их тут было пять или шесть. Ребята любили слушать воспоминания старого гренадера, и Матвеич не заставлял себя упрашивать. Рассказывать он умел.

— Тогда, в восемнадцатом, царский генерал Краснов два раза подходил к самому городу, — говорил, бывало, Матвеич, — да оба раза натыкался мордой на кулак… Наша батарея тогда за рекой Царицей стояла…

Дальше обычно шли подробности о том, как лихо действовала красная батарея, которой командовал он, бывший царский гренадер. И хотя прямых параллелей он не проводил, но тем не менее все — и рассказчик, и слушатели — образно представляли себе, как и гитлеровцы, рвущиеся теперь к Сталинграду, натолкнутся в конце концов мордой на кулак…

Другая семья состояла из четырех человек. Ее глава, Михаил Павлович, жилистый старичок с острой седенькой бородкой, в прошлом оружейник с завода «Баррикады», мог бы тоже кое-что порассказать. Ведь если Матвеич оборонял Царицын в рядах Красной Армии, то Михаил Павлович был в числе тех царицынских рабочих, которые с оружием в руках ликвидировали в городе контрреволюционные заговоры еще до того, как подоспела помощь. Пока подошел отряд Клима Ворошилова, пробивавшийся через занятый белыми Донбасс, через кольцо германских войск, — туго, ох как туго приходилось тем, кто держался в красном Царицыне! Все же выстояли. Но что теперь о прошлом говорить. Вот годы бы молодые да силушку былую… И Михаил Павлович как рассказчик не брался тягаться с Матвеичем…

Всеобщим уважением пользовалась здесь Ольга Николаевна Адлерберг, усталая пожилая женщина. В последнее время она работала курьером райсобеса, но здесь, в подвале, ее называли докторшей, вероятно потому, что охотно давала медицинские советы и к тому же имела при себе аптечку, которой все пользовались. Чуть что — и к Ольге Николаевне обращались, словно в амбулаторию. Хотя она и не была врачом, но некоторое отношение к медицине действительно имела.

Родилась она в Ростове, училась в Харькове, а с третьего курса института пошла работать сестрой милосердия — то были годы первой мировой войны. А потом уже учиться не пришлось. Милосердная сестра, кареглазая Олечка, полюбила раненого латыша, а когда тот выписался из госпиталя — вышла за него замуж, переехала в Ригу. В 1940 году, когда в Прибалтике утвердилась Советская власть, Ольгу Николаевну, к тому времени уже овдовевшую, потянуло на юг России. Вместе с ней поехала и ее дочь, девятнадцатилетняя Наташа — она столько наслышалась от матери о местах, где та росла…

И вот две рижанки, две задушевные подруги Наташа Адлерберг и Янина Трачум — они вместе закончили гимназию — бродят пасмурными зимними днями по набережной Даугавы и предаются мечтам: они поедут учиться в Москву, увидят Ленинград, увидят Среднюю Россию, будут на Волге, а главное — в Крыму, где вечнозеленые кипарисы и теплое Черное море… Поездка назначена на лето 1941 года, все обдумано и санкционировано отцом Янины — строителем-железнодорожником. Летом поездка действительно состоялась, но, увы, при совершенно иных обстоятельствах… К концу первого военного года — а за это время был и труд на строительстве в Иваново, и работа в госпитале, и скитания по городам — судьба привела всех троих в Сталинград.

Высокая светловолосая Наташа внешне казалась полной противоположностью своей подруги Янины — приземистой смуглянки с серыми глазами. Но обе озорницы, хохотушки, и теперь это даже не очень вязалось с тем, что происходило вокруг. Девушки излазили давно опустевшие квартиры верхних этажей, натаскали в подвал кроватей, зеркал, гардин. Никто не умел проворней сбегать в сгоревшую мельницу, чтоб набрать ведро-другое пшеницы. Зерно теперь стало главной пищей, — его пропускали через мясорубку, варили, густо присаливая. Получалось вполне съедобное, а главное — сытное блюдо.

В подвале обосновались и две тихие женщины — тетя Паша и тетя Нюра, не то родственницы, не то просто дружные соседки. Тетя Паша была матерью двух сорванцов — Тимки и Леньки. Мальчики были в том возрасте, когда непоседливость нельзя ставить в тяжкую вину. Но тетя Паша не могла с этим мириться, особенно если ей казалось, что сыновья взобрались на чердак полюбоваться зрелищем ночного боя, или — что еще страшней — выбежали из дома: ведь там стреляют!..

Тимка с первых же дней стал признанным вожаком всей ватаги мальчишек, снисходительно принявшей в свою среду даже девчонок: Маргариту, племянницу Зины Макаровой, и Лиду, дочь Ритухиной, учительницы немецкого языка. Именно Тимка, невзирая на строгий мамашин запрет, ухитрялся сопровождать Наташу и Янину в их походах за пшеницей. Он же был и главным заводилой «вечеров воспоминаний», на которых неисчерпаемый Матвеич рассказывал ребятам свои увлекательные истории.

В остальных подвалах жило меньше народу. Во втором подъезде обосновалась со своей семьей бухгалтер городской бани Александра Колесникова. Ее сынишку Леву очень огорчало, что редко видится с товарищами. Он все норовил выскочить во двор, чтоб пробраться в соседний подвал, и только Лида Ритухина — светловолосая девочка, чуть постарше его — умела с ним справиться.

В третьей секции, где почти весь подвал занимала котельная центрального отопления, тоже появилась жиличка: она примостилась в тесной комнатке, позади котла. Никто не знал ее имени, и с Тимкиной легкой руки ее стали называть «индивидуалкой». Кличка — лучше не придумаешь! Эта упитанная женщина с ямочками на щеках почти не покидала свою каморку. И если б не едкое слово, которое к ней прочно пристало, обитатели дома, пожалуй, и позабыли бы о ее существовании.

Оставался еще четвертый подвал. Трое его жильцов тоже старались ни с кем не общаться. У всех их была одна общая внешняя деталь: седеющая щетина, густо покрывавшая их давно не бритые подбородки.

В первые дни, когда еще работал городской водопровод, жители подвалов запаслись водой. Наполнили все, что собрали по этажам: детские ванночки, корыта, выварки, кастрюли, кувшины, графины и даже пустые винные бутылки — все пригодилось. Если бережно расходовать, воды хватит на неделю. Хуже с едой. Основным продуктом были тыквы. Кто-то своевременно позаботился, и вот теперь чуланчик за трансформаторной будкой завален ими доверху.

Кроме того, когда по улице гнали скот, одна корова — в нее попал осколок — осталась лежать на мостовой. Корову прирезали и отхватили изрядный кусок туши. Еще до того как началась сильная стрельба, девушки ведрами натаскали с мельницы пшеницу, а из разбитого военторговского склада — соли. Из говядины приготовили солонину.

Круглые сутки здесь царил мрак, день не отличался от ночи. Но за сменой суток следили строго. Отрывных календарей, равно как и всевозможных часов — столовых, настольных, ходиков, будильников — хватало. Наибольшую пунктуальность проявляла стройная, еще красивая Фаина Петровна, жена оружейного мастера с завода «Баррикады». Она отрывала каждый листок с таким видом, словно подталкивала календарь, а вместе с ним и время.

Так прошло ровно четыре недели с того грозного воскресенья, когда на город налетели сотни вражеских бомбардировщиков. Думалось ли тем, кто нашел тогда убежище в подвалах дома облпотребсоюза на Пензенской улице, что здесь придется пробыть так долго?

Особенно тяжело стало в последние дни, когда война пришла прямо во двор. Никто теперь толком не знал, что происходит за толстыми стенами подвалов.

Правда, недавно забрел какой-то веселый солдатик с автоматом на шее — девушки разузнали, что его зовут Яшей, и тут же окрестили: Яша-автоматчик. Он лихо пообещал Матвеичу «прогнать ирода». Но дни идут, и стали стрелять совсем рядом… А какой прок в том, что авторитетный Матвеич умеет различать пулеметную очередь от автоматной?

Притихли и хохотушки Наташа с Яниной. Ольга Николаевна категорически запретила им ходить наверх: «Пожалей мое больное сердце», — увещевала она дочь. Но девушки все же ухитрялись вырваться из-под надзора и нет-нет да поднимались по лестнице. И то, что им однажды пришлось увидеть из окна четвертого этажа, навсегда осталось в памяти. По ту сторону площади возле развалин лежала женщина. Она была жива, но, по-видимому, тяжело ранена. Рядом понуро стояла собака. Время от времени она принималась теребить хозяйку, бережно хватая ее то за платье, то за головной платок, то за ботинок, словно уговаривая: <«Надо уходить из этого гиблого места…» И тогда раненая клала обессиленную руку на голову пса, и собака успокаивалась.

Женщина оставалась там и назавтра, только теперь уже она больше не подавала признаков жизни. И собаки возле нее уже не было.

В те дни взволнованные девушки особенно часто бегали наверх, так что даже Матвеич поддержал Ольгу Николаевну:

— Дурные вы, думаете, перед красивой девушкой и пуля посторонится?

И тут же с пристрастием начинал расспрашивать: что сверху-то видно? Девушки отвечали коротко:

— Стреляют.

А однажды утром всё вокруг заходило ходуном, дом потряс артиллерийский обстрел. Позже, в очередную свою вылазку, девушки выяснили: рухнула стена, выходящая на площадь.

В понедельник, двадцать первого сентября, однообразное течение жизни в подвале было нарушено.

Наташа спустилась сверху и на обычные расспросы Матвеича только и успела сказать: «Там творится черт знает что!», как дверь распахнулась, и ветерок, пронесшийся по комнате, задул каганец, постоянно мерцавший на столе.

Вслед за тем в подвал ввалился военный с тяжелой ношей за спиной.

Разглядев, что здесь кто-то есть, он вскинул автомат наизготовку, и в тот же миг раздался пронзительный крик: перепуганная тетя Груша истошно завопила.

— Да не шуми ты, тетка, не режут тебя, — раздался в ответ хриплый голос. — Подсобите лучше, чем голосить…

Глаза немного привыкли к темноте, и все увидели, что на спине у высокого носатого солдата, обхватив руками шею, повис человек. Его безжизненные ноги едва касались земли. Солдат стал бережно опускать на пол свою ношу.

Свой! У всех отлегло от сердца. Зажгли каганец, потом еще один. Ольга Николаевна засуетилась возле дивана, освобождая место для худого человека с реденькими усиками на восковом лице. Санинструктор Калинин только что подобрал на площади Девятого января раненого и, не решаясь идти далеко, втащил его в ближайшую дверь.

Ольга Николаевна отстранила санитара и сама занялась раной. На простреленный бок она наложила повязку, остановила кровотечение. Калинин не особенно возражал. Он и сам еще не пришел в себя от того, что ему пришлось пережить за последние полчаса. Уже немолодой человек, он немало повоевал. Скольких таких, как этот длинноногий, он уже повыносил с поля боя за долгие месяцы войны, и в Сталинграде уже нанюхался пороху. Но в такую передрягу, как сегодня, он попал впервые.

Раненого стали поить чаем, кто-то даже достал заветный кусочек сахару. Тем временем мужчины принялись расспрашивать Калинина.

— Никак ирода за Волгу пустили? — строго заметил Михаил Петрович.

— А ведь бахвалился тот Яша-автоматчик: «Прогоним, в один момент прогоним!..» Эх, и умеет же наш брат языком болтать, — проворчал себе под нос Матвеич, как бы отвечая собственным мыслям.

Что мог Калинин сказать утешительного? Когда он тащил раненого, ему казалось, что враг уже занял все вокруг и с минуты на минуту появится и тут, в этом доме.

— Худо, папаша! Беда приспела, наперед не сказалась, — только и проговорил он, прихлебывая из большой эмалированной кружки горячий чай, заботливо поднесенный и ему Фаиной Петровной.

Все умолкли.

Первым подал голос Матвеич.

— Вот что, мать, — сказал он, обращаясь к жене, — достань-ка мой старый пиджак и те серые порты: они ему впору придутся, — кивнул он в сторону лежавшего на диване солдата. — А машину эту дай-ка сюда, — потянулся Матвеич за автоматом, оружие санитар тоже вынес с поля боя. — На случай чего, теперь тут нас с тобой уже двое вояк. Не так ли, служивый? — И он лукаво подмигнул Калинину.

В тревоге прошел весь день. А вечером в подвал ввалилась Лида Ритухина. Она была одета в рваную кофту, светлые волосы наглухо упрятаны под серый платок, и в первый момент ее даже не узнали.

— Фашисты! В соседнем подъезде… — Она сказала это шепотом, но ее поняли все.

Когда прошло оцепенение, первым, как всегда, отозвался Матвеич:

— А ты толком расскажи, без паники, где ты их видела?

— У нас в двери дырочка есть, мы с Левкой часто глядим в нее, — начала Лида. Глаза ее были широко раскрыты. — Вдруг слышим — не по-нашему говорят, а потом по лестнице сапогами затопали — и наверх…

Сколько прошло гитлеровцев, Лида сказать не могла. Но ей показалось, что много.

Собрались на совет.

— Прежде всего надо этого пристроить, — указала Ольга Николаевна на диван, где лежал перевязанный солдат.

Решили поместить его в чуланчик за трансформаторную будку, там, где тыквы.

Под покровом темноты Калинин перенес своего подопечного. Ольга Николаевна, пересилив страх, отправилась вместе с ними — уход за раненым она не могла доверить никому.

Обитатели подвала дружно взялись за работу. Быстро освободили чуланчик, устроили там мягкую постель. Потом замаскировали его все теми же тыквами. Только в стороне был оставлен едва заметный лаз.

Вскоре после рассвета бойцы, овладевшие Домом Заболотного, заметили группу солдат в зеленых куртках.

Отправив в роту донесение, Заболотный приготовился. Подпустив врага поближе, он открыл огонь из своих ручных пулеметов. Оставшиеся в живых гитлеровцы откатились. После короткого затишья показались два танка. Их встретил огонь бронебойщиков из дома военторга. Танки стали маневрировать среди развалин.

А потом несколько неприятельских танков с автоматчиками на борту оказались рядом с зеленым домом. Они появились со стороны Пензенской улицы, явно намереваясь прорваться к мельнице и дальше — к Волге.

Заговорили все огневые точки седьмой роты. Пока шел бой, Жуков и Наумов, наблюдавшие с верхней площадки мельницы, хорошо видели, как фашисты входили в зеленый дом. Все это длилось с полчаса. Встретив сильное сопротивление, танки, а с ними и автоматчики, убрались, оставив на мостовой несколько трупов.

Тревожные мысли одолели Жукова. Выходит, что враг его опередил. И тот зеленый дом, который Елин не далее как прошлой ночью категорически приказал занять, уже упущен. Как доложить полковнику, что он, растяпа Жуков, прозевал этот дом, так долго остававшийся ничейным?

Проходит час после боя. И еще один час. Зорко следят наблюдатели. Но в доме полнейшая тишина. Не понять, что это означает: в самом ли деле гитлеровцы, получив отпор, покинули его или это лишь хитрая западня?

Командир батальона принимает решение: с наступлением темноты послать разведку.

Жуков отдал Наумову приказ, а сам отправился к полковнику в штольню: ведь Елин обещал «подбросить огоньку». Свое обещание он подтвердил по телефону, когда сказал, что «в случае чего — закурим». Об этом комбат и решил просить сейчас командира полка.

Тем временем Наумов вызвал сержанта Павлова. За эту сталинградскую неделю командир роты в полной мере оценил сержанта. Павлов действовал смело и решительно, он был напорист, но осмотрителен, не подвергал людей ненужному риску, ни шагу не делал зря, наобум. Сержант вполне заслужил, чтоб именно ему, а не кому-нибудь другому в роте, поручали самые сложные и опасные боевые задания.

Сильно поредела за эти дни седьмая рота. Почти никого не осталось в строю и от стрелкового отделения, которым командовал Павлов. Товарищи называли его в шутку «генералом без армии».

— Как, Павлов, надоело без дела ходить? — подмигнул Наумов. — Работенка есть…

Павлов сразу почувствовал, что предвидится новое, «настоящее дело» — так в роте называли рискованные боевые задания. Недаром шутит командир, недаром улыбается — всем хорошо знакома хитрая усмешка политрука, который вот уже неделя как стал у них за командира. Не многие умели так находить дорогу к солдатской душе, как этот небольшого роста коренастый человек с грубоватыми чертами лица. Наумов узнавал бойцов по голосу, по манере ходить, по каким-то одному ему запоминающимся признакам. Бывало, придет к солдату на боевое место и всегда найдет нужное слово. А то и просто присядет рядом, покурит молчком и — на душе светлее становится…

Вот и сейчас. Шутит Наумов, улыбается, а дело, видать, серьезное предстоит. И Павлов ответил в тон командиру:

— Готов, товарищ командир роты, потрудиться. Оплата как будет: сдельная или повременная?

— Пожалуй, повременная. А может случиться, что и аккордная — раз и навсегда. Там видно будет… — сказал Наумов и уже серьезно добавил: — Придется еще раз сходить к старым знакомым, в тот зеленый дом. Ведь вы там уже бывали. Помните?

Как не помнить! Ведь он тогда же рассказывал и про подвал, и даже про того старичка, что спрашивал, когда, мол, прогонят ирода.

— Непонятное там происходит, — продолжал Наумов. — Своими глазами видел, заходили туда гады, а после боя тихо стало… Комбат приказал занять. Дело для тебя, Павлов, самое подходящее, — в голосе у него прозвучали мягкие нотки. — Бери людей, сколько надо, и ступай. Не впервой!.. Да поторопись, чтоб поспеть, пока луны нет…

Так вот она «работенка»! Выходит, и впрямь аккордная…

Павлов попросил себе в помощь только троих. Прежде всего Александрова и Черноголова. Здорово они действовали в тылу у врага. И еще — Глущенко, с которым Павлов подружился уже давно.

Обычная подготовка: вычищен автомат, все лишнее из карманов — долой. Вот только табаку и спичек не забыть. И уж конечно, дисков, гранат побольше…

Согласованы с артиллеристами цели, остается только ждать темноты, когда по сигналу — серия красных ракет — должны заговорить пушки.

Осенние сумерки наступают быстро. Только что огненный шар спускался к горизонту, и вот он уполз за тучку, где-то там, на вражеской стороне; потом погас последний луч. А вот уже и мгла окутывает землю.

Одна за другой взвиваются четыре красные ракеты. В неумолкающий ни на минуту артиллерийский гул вливаются новые раскаты. Под его прикрытием разведчики отправляются в неведомое.

Жуков лежал у наблюдательного пункта и жадно вглядывался в темноту.

Как всегда, с комбатом его связной, старшина Формусатов — кряжистый парень с добродушным лицом в рябинках.

Николай Формусатов стал связным командира батальона после той горестной весны, когда втроем с Вадчиком Авагимовым и Яковом Павловым они долго блуждали в Сальских степях, пока не добрались наконец до своей дивизии. За время скитаний Формусатов полюбил Павлова, колхозного паренька с характерным новгородским говорком. Бывало, долгими солнечными днями отсиживаясь до темноты в каком-нибудь заброшенной сарае, они не спеша рассказывали друг другу о себе, о мирной жизни. Яков вспоминал родной Валдай — разве есть где озера красивее?

В небе прогудит самолет. И всплывают новые воспоминания.

— Летать! Вот о чем мечтали все наши деревенские мальчишки, — говорил Яков.

И он рассказывал, как однажды в помещении правления колхоза повесили плакат Осоавиахима об авиации. Ребята подолгу глядели на плакат, и в их воображении рисовались волнующие картины… Вот они совершают героические перелеты, куда-нибудь далеко-далеко — на край света, вот они спасают затерявшихся в северных льдах участников полярных экспедиций… Слава о героях разносится по всей стране… Но они скромны, они готовятся к новым, еще более удивительным перелетам… И лишь выбрав свободный денек, навещают своих односельчан. Серебристая машина, распластав огромные крылья, делает над Крестовой несколько приветственных кругов. К восхищению ребятишек, самолет садится прямо на выгоне, и летчики виртуозно подруливают прямо к двери своей старой школы…

Как-то по деревне прокатился слух, что в Валдае появился самолет — трудно поверить: нет мотора, а летает! Ребята постарше и порасторопней растолковали «недомеркам», что это планер. И Якову страстно захотелось взглянуть хоть одним глазом на диковинный самолет. Чтоб попасть в город, пришлось уговаривать мать, надо было упрашивать соседа, ехавшего на базар, и потом всю долгую дорогу слушать поросячий визг. Жертвы оказались напрасными: в тот день дул сильный ветер, планер заперли в сарае, а самих планеристов словно тем же ветром и сдуло… Все же поездка была не совсем неудачной. В городе продавалась книжка про самолеты с картинками, и сосед, спасибо ему, не поскупился. Эта книжка и была последним толчком. Парень «заболел» авиацией окончательно…

Когда пришла пора идти в армию, призывная комиссия уважила просьбу Павлова. И вот новобранец прибыл в летную часть. На аэродроме выстроены истребители. Сказочные самолеты бороздят небо… Казалось, сбылась мечта! Его определили в школу младших авиаспециалистов. Это, конечно, не то, что пилоты, но все же еще одна ступенька к заветной цели. Он уже видел себя за штурвалом боевой машины. И тут произошел нелепый случай, из-за которого все пошло вверх тормашками; он попал в хозяйственный взвод.

О подробностях говорить было неохота, но Формусатов прилип как смола, и Павлов в конце концов рассказал:

— Спервоначала, когда мы, будущие специалисты, проходили карантин, нас учили ходить строем. Впереди меня шагал один верзила. Он только и делал, что ступал не в ногу. Я говорю ему негромко: смени, мол, ногу. Раз говорю, другой раз, а он — ни в какую. Мне же за разговоры в строю сыплются замечания. Ну, а потом — я даже сам не заметил — наступил ему на задник. А он, словно зарезанный, как завопит: «Павлов бодается!» И так сильно заковылял, что пришлось удалить его из строя. А меня за недисциплинированность отчислили из школы и направили на склад вещевого снабжения…

Этот рассказ сильно развеселил тогда Авагимова и Формусатова. Впоследствии они не упускали случая, чтоб не подтрунить.

И теперь, провожая друга в опасную разведку, Формусатову по какой-то странной ассоциации вспомнилось рассказанное — тогда в степи. Его вдруг охватила тревога за товарища. Захотелось оказаться рядом с Павловым, захотелось уберечь его так же, как он оберегает капитана Жукова, который лежит вот тут рядом.

Оберегает? А Дронова-то не уберег. Ведь ни на шаг не отходил от своего комбата, а пуля все же настигла… В этом Формусатов винил чуть ли не себя! С тем большим рвением он ходил теперь за Жуковым, своим новым комбатом, пока Дронов лечит рану в медсанбате.

…Прошли уже долгие тридцать минут. Противник, потревоженный внезапным артиллерийским налетом, тоже усиливает огонь. Теперь пулеметные очереди уже не смолкают. Чаще рвутся мины. Такой грохот стоит, что трудно разобраться — откуда стрельба.

И уж совсем непонятно, что творится в том зеленом доме, как там те четверо?

Проходит еще полчаса томительного ожидания. Беспокойство, овладевшее Формусатовым, нарастает.

— Разрешите, товарищ капитан, мне… — возбужденно произносит он.

— Только тебя там и недоставало, — хмурится Жуков.

В небе вспыхивает ракета-«парашютик». Не спеша, она опускается над площадью. И тогда Жукову в его бинокль хорошо видны темные глазницы окон, видны двери дома. Они раскрыты настежь, как бы приглашая войти… Но где они сейчас, Павлов и его люди? Почему так долго нет связного? Ведь должен же он появиться! Он обязательно появится, если только…

Но Жуков отбросил от себя тревожную мысль. Он решил выждать, пока обстановка прояснится. Хоть немного.

А Павлов тем временем действовал, как было задумано. Разведчики двинулись в путь, лишь только взвились послужившие сигналом четыре красные ракеты.

Первым пополз Александров. Небольшой, плотный, он как бы вдавился в землю, слился с нею. Метрах в десяти за ним ползли Павлов и Черноголов. Замыкающим был Глущенко. Самый старший из всех, он не уступал товарищам в проворстве и выносливости.

Вот и разрушенный сарай — бывший мельничный склад. Павлов приказал Черноголову укрыться здесь, в развалинах, и прислушиваться: сейчас они, втроем, поползут дальше. Может случиться, фашисты их заметят…

— Тогда дуй в роту за подкреплением. Понятно?

Но их не заметили. Дом черной громадой одиноко высился над площадью, пугая своим подозрительным безмолвием. Стреляли, казалось, со всех сторон, но только не оттуда.

Стоял теплый сухой вечер. Привычно посвистывали пули, заставляя теснее прижиматься к земле, а то и вовсе замирать, когда в темном небе повисала осветительная ракета.

К первому подъезду все трое добрались благополучно. Вскоре к ним присоединился Глущенко.

Теперь — не медлить! Полагаться на безмолвие в таких случаях опасно.

Павлов разделил свой маленький отряд пополам: Александрова с Глущенко он оставил на лестничной клетке. Одного — чтоб наблюдал за входами и площадью, а другому приказал быть наготове — вдруг противник появился сверху. Сам же он вместе с Черноголовым проскользнул в раскрытые настежь двери.

Зашли в одну квартиру, заглянули в другую — картина повсюду, примерно, одинаковая. Здесь, видать, уже похозяйничали, но теперь фашистов пока нет.

Стараясь не греметь, разведчики стали спускаться в подвал. Павлову помнилось, что где-то в конце узкого коридора должна быть дверь.

Кромешная тьма. Спертый, отдающий гнилью воздух.

А вот и дверь. Она приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается полоска света. Слышатся детские голоса.

Павлов припал глазом к щели. В глубине подвала — длинный стол. Вокруг него на стульях, на скамейках, едва освещенные тусклым светом, неподвижные фигуры с землистыми лицами.

Дверь скрипнула, и люди испуганно поднялись. В потемках не разобрать, кто вошел. Видно только, что вооруженные.

«Вот оно», — оборвалось сердце… С того момента как Лида принесла страшную весть, никто не находил себе места. Гитлеровцы, правда, в подвале не появлялись, но их с ужасом ждали каждую минуту.

— Здравствуйте, граждане! — бодро сказал Павлов.

Все в подвале облегченно вздохнули. Раздались удивленные и радостные вопросы:

— Яша-автоматчик! — воскликнула Зина Макарова. Голос вошедшего показался ей знакомым.

— Он самый, — подтвердил сержант.

— Небось пришел сказать, что ирода прогнали, — съязвил Матвеич.

— Все в свое время, папаша. — Сейчас Павлову было не до разговоров. — Вы лучше скажите: фашисты в доме есть?

— Никак не найдешь их, сынок? — продолжал своим скрипучим голосом старик. — Ты их вон там поищи, за стенкой, их там полно. А здесь пока не было…

Тетя Паша и тетя Нюра закивали головами:

— Они все в тех подъездах, там их полно… Лида вот сама видела, — кивнули они в сторону стоявшей тут девочки.

Лида подтвердила свой рассказ про гитлеровцев, подымавшихся давеча по лестнице.

Павлов с Черноголовым переглянулись:

— Ну что ж, друзья, спасибо вам и на этом…

Увидев, что Павлов с Черноголовым собираются уходить, обитатели подвала встревожились. Все эти люди с такой надеждой и любовью глядели на солдат в перепачканных гимнастерках, что Павлов почувствовал: он для них сейчас самый родной, и нет у них другой защиты.

— Больше не уйдете? — раздались голоса. В этих словах были и вопрос, и мольба.

Пришлось успокаивать:

— Как только управимся — вернемся… Чайку попьем, потолкуем…

Разведчики собрались на совет. Надо обдумать положение. Действительно ли в остальных подъездах полно врагов? Сомнительно. Если б противник тут закрепился, то не прошел бы мимо целой секции. Уж кто-нибудь да заглянул бы и в этот подвал. Но куда девались те, с которыми седьмая рота нынче вела бой? Ведь видели, как фашисты входят в этот дом.

Да что гадать! Надо продолжать разведку. И Павлов скомандовал:

— Айда, ребята, во второй подъезд!

Расстояние — всего метров пятнадцать. Но луна уже взошла, и ползком, когда на дворе такой «концерт», не проберешься. Подстрелят, как перепелку. Остается одно — бросок.

Для хорошего бегуна пятнадцать метров — дела на две секунды, но тут не гаревая дорожка!.. Все же управились быстро. Несколько перебежек из воронки в воронку, и вот все четверо уже у новой цели.

Действовали в прежнем порядке. Александров и Глущенко наблюдают на лестничной клетке, а Павлов и Черноголов разведывают квартиры первого этажа.

Начали с той, что направо. И в первой же квартире — сюрприз…

Узенькая передняя. Глаза еле привыкают к темноте. Ступать надо мелкими шажками — иначе, чего доброго, и загремит.

Из-за двери доносится чужая речь. Вот оно, мгновение, когда решает смелость и только смелость!

Павлов легонько отстранил Черноголова. Сильный толчок ногой — дверь распахивается настежь, и в комнату летят две гранаты.

В грохоте взрыва тонут крики, стоны. Сквозняком потянуло едкий дым. Послав для верности длинную очередь из автомата, Павлов врывается в комнату, Черноголов — за ним.

У окна — развороченный станковый пулемет. Повсюду — бумаги, осколки посуды, обломки мебели… Груда книг, сброшенных с полки. Из-под книг выглядывает большая кукла.

И тут же на полу — неподвижные, два убитых фашиста.

Здесь недавно жили мирные люди, работали, учились, им были дороги эти книги, заключенная в них человеческая мысль, они мечтали о том, чтобы маленькая хозяйка этой большой куклы росла спокойно и счастливо…

Враг разрушил мир и счастье советских людей. И вот она — справедливая кара!

Эти двое, сраженные гранатой советского воина, поплатились головой. А по площади удирают уцелевшие гитлеровцы. Через открытые окна их хорошо видно при луне и даже можно пересчитать: один, другой, третий, четвертый…

Как же они уцелели? Должно быть, сидели в соседней комнате я, застигнутые врасплох взрывами гранат, выскочили из окон.

Павлов и Черноголов послали им вслед очередь из автоматов, другую, третью — скосили еще нескольких. А оставшиеся в живых припустились бежать из всех сил. И через минуту скрылись из виду.

Разведчики продолжали обследовать дом. Они побывали в других квартирах первого этажа — там никого не оказалось. Пусто и в квартирах верхних этажей. И повсюду — следы поспешности, с какой люди покидали насиженные места… Вот накрытый стол. В тарелках еда.

…Прошло уже минут двадцать, как Павлов и его товарищи находятся в этом доме, а противник ничем не дает о себе знать. Но рано успокаиваться. Засада может притаиться за каждым углом.

Павлов и Черноголов, все также стараясь не шуметь, стали пускаться во второй подвал. На лестничной клетке их страхуют Олущенко и Александров.

Здесь тоже едва мерцает коптилка. Настороженная тишина.

Едва успел Павлов проговорить свое обычное «здравствуйте, товарищи!», как из глубины раздался знакомый голое:

— Павлов, ты? И тебя застукало? — Голос тревожный, приглушенный; это санинструктор Калинин.

— Как так «застукало»? Не пойму, про что ты говоришь.

— Тут же фашисты! — с отчаянием воскликнул Калинин.

— Нет их тут больше, — успокоил Павлов. — Были, да все вышли. Правда, не все поутекали: двое там лежат, да им уж не встать, — показал он наверх. — Скажи-ка лучше, как сюда попал ты?

— Раненый тут…

— Так вот что, — строго приказал сержант. — Вылезай-ка ты из подвала и давай с нами. Работы по горло. А за раненым народ приглядит.

— Приглядим, конечно. Не сомневайтесь, — живо сказала Ольга Николаевна. Ее поддержал нестройный хор голосов.

Теперь уже впятером, разведчики отправились в оставшиеся две секции. Квартиры этой части здания неплохо сохранились, хотя, судя но валявшимся возле окон стреляным гильзам, тут уже добывали «гости».

Спускался Павлов и в подвалы. Он обшарил все закоулки. «Индивидуалка» забилась в свою каморку, но, конечно, не осталась незамеченной, как и те трое, обросшие щетиной, которые тоже полагали, что притаились. Но сержант не стал тратить времени на долгие разговоры, он только еще раз коротко расспросил про «гитлеровцев.

Итак, картина ясна. Противника в доме больше нет. Управились быстро, пожалуй меньше чем за час.

Зато какого огромного напряжения потребовал этот час! Во всяком случае, устали больше, чем после боя…

Выбрав удобные для наблюдения места, Павлов расставил людей. Глущенко и Александров будет следить за площадью, Черноголов — за частью двора, примыкающего к подъездам. Передышки быть не может — атаку следует ждать каждую минуту.

А теперь надо послать донесение и приготовиться к обороне.

Вырвав из блокнота листок, Павлов нацарапал огрызком карандаша:

„Командиру батальона капитану Жукову.

Дом занял. Жду дальнейших указаний.

Сержант Я. Павлов“.

— Давай, Калинин, неси быстрее комбату.

Калинин скрылся за дверью, и тотчас же совсем близко поднялась сильнейшая стрельба. Она шла где-то рядом, и пули еще чаще стали шлепаться о стены дома.

Сжалось сердце. Неужели Калинин погиб? А ведь все шло так хорошо!

Кто же доставит в батальон донесение? Послать второго человека? И весь этот дом-громаду оборонять втроем?..

Но долго раздумывать не пришлось.

— Идут! — раздался тревожный голос Александрова, наблюдавшего из окон второго этажа.

На площади появились темные фигуры. Их из окна хорошо видно.

Это ползли, плотно прижимаясь к земле, фашисты. Наконец-то они разобрались, что упустили ничейный дом, и теперь решили возместить утрату. Вражеские солдаты подползают медленно, с длительными передышками. При свете луны их даже можно пересчитать — десятка полтора, не меньше.

Александров и Глущенко заняли позиции на первом этаже у окон, выходивших на площадь. Оконные проемы быстро превращены в подобие амбразур. Для этого пригодилось все, что попало под руку: и батарея центрального отопления, валявшаяся посреди комнаты, и книги — их здесь много.

Не с легким сердцем два бойца закладывали окна томами Большой Советской Энциклопедии и собраниями сочинений Горького.

Не с легким сердцем смотрел на эту амбразуру и помогавший им сержант Павлов. Правда, не так уж много книг прочел он на своем веку. Но (все прочитанное даже в детстве крепко засело у него в голове. Уж если он что запоминал, так на всю жизнь! Случалось, в часы отдыха глядел он в выцветшее от летней жары высокое небо, где виднелось только одинокое облачко, и ему вспоминались стихи, заученные в давнюю школьную пору:

Тучки небесные, вечные странники…

А когда дивизия стояла еще на левом берегу Волги, усталый после учения, задумывался он иногда, глядя на выжженную, вытоптанную солдатскими сапогами, прибитую колесами машин и орудий заволжскую степь, и припоминалась ему другая степь — цветущая и тихая, о которой такими необыкновенными словами рассказал душевный писатель Чехов.

Да, хороша родная земля и хорошие книги написаны о ней, но сейчас недосуг их читать. Сейчас — ничего не поделаешь — надо укрываться за ними, чтобы вести смертный бой с врагом…

Оставляя двух бойцов у импровизированных амбразур, Павлов распорядился:

— Мы будем на втором этаже. Как услышите, что открываем огонь, так сразу и начинайте…

Черноголова, охранявшего вход, Павлов на время снял с поста. Правда, тут тоже неспокойно. И хотя оставлять вход без охраны опасно, все же пришлось рискнуть. На втором этаже боец нужнее.

Времени на то, чтоб превратить в амбразуры еще одно окно, больше нет. Со второго этажа хорошо видно, как вражеские солдаты приближаются. Они медленно ползут по площади.

Вот они отрываются от земли. Пригнувшись, с автоматами наперевес, ускоряя шаг, подходят все ближе…

Пора! Заговорили автоматы со второго этажа. Моментально подали свой голос и два остальных.

После секундного замешательства фашисты залегли. Прошло еще не» много времени — и они (повернули назад, оттаскивая убитых.

Наступило затишье. Правда, стрельба в ту сталинградскую ночь — артиллерийская, минометная, пулеметная — не стихала ни на миг. Но на площади, перед домом, враг больше не появлялся, а это и есть «затишье»…

На рассвете Павлов — в который раз — обходил этажи. Внизу его встретил озабоченный Глущенко.

— Товарищ сержант, там хтось стенку ломае та й клыче…

Действительно, за стеной раздавались сильные удары и слышен был приглушенный голос. Похоже, кто-то звал: «Павлов! Павлов!» Больше ничего в этом кромешном аду не разобрать.

— Никак там Калинин? — догадался Глущенко.

Высунуться наружу — неразумно. Ни за что ни про что подстрелят. Стали перекликаться. Глущенко не ошибся: там, в соседнем первом подъезде и в самом деле был Калинин. Он долбил ломом капитальную стену, разделявшую две секции дома. Долбил упорно, бея передышки добрый час, пока наконец ему не удалось пролезть через пролом к своим.

А произошло вот что. Получив листок с донесением, Калинин выбрался на улицу, стал ползти к мельнице, но сразу же попал под сильнейший обстрел. А при такой перепалке полтораста метров живым не доползешь. Решив переждать, пока огонь хоть немного утихнет, Калинин укрылся в подъезде. Но всю ночь стрельба не прекращалась, а утром и вовсе нельзя было выйти наружу. И вот он нашел такой способ присоединиться к своим — проломил стену. Лом ему в один момент отыскал Тимка, старый знакомый из подвала.

Павлов решил задержать отправку донесения до наступления темноты, а пока что, не теряя времени, укрепляться и укрепляться. Никаких сомнений не было в том, что противник не оставит свои намерения отобрать упущенный дом. Об этом говорило все, и в первую очередь усилившийся артиллерийский и минометный обстрел. Сейчас может последовать и штурм.

Бойцы стали готовиться к обороне.

Прежде всего надо завершить то, что так удачно начал Калинин, — пробить отверстия в каменных стенах, разделяющих секции, чтобы можно было пройти по всему дому, не выходя наружу.

Нужно соорудить хотя бы две амбразуры в подвалах. Все это требовало времени. И как ни торопились, а дело подвигалось медленно. Ведь работать одновременно могли только трое: остальные двое зорко наблюдали за всем, что происходило снаружи — и на площади, и во дворе дома.

Нашлись, правда, добровольные помощники. Но, к сожалению, не во всяком деле они могли быть полезными. Зато, когда в подвале устраивали амбразуру, Тимка и Ленька все время вертелись, тут же. Они подносили кирпичи и пошедшее в дело старое железо: знали, где что можно найти.

А когда бойцы собрались уходить из подвала, мальчики стали упрашивать сержанта взять их с собой.

— Мы, дяденька, в тир ходили и знаете как стрелять умеем!

Павлов согласился, что тир, конечно, дело хорошее, но война — не тир и мальчуганам тут делать нечего. По правде говоря, Тимка и сам немного сомневался: управиться ли ему с автоматом? Пришлось пойти на уступку.

— Ну, если не стрелять, то мы вам иначе будем помогать. Подносить или что другое делать… Все, что надо… Как скажете…

Ленька застенчиво хлопал глазами, безмолвно присоединяясь к каждому слову старшего брата.

«Хитрые, чертенята!» — подумал Павлов.

— А мать отпустит? — спросил он не столько ребят, сколько тетю Пашу, которая во время этого разговора подошла к ним из темного угла подвала. Она куталась в теплый платок, усталые глаза на исхудалом лице пытливо изучали этого неказистого, но такого уверенного и, видать, положительного солдата.

— Позволит, позволит! — в один голос воскликнули мальчики. — Вот спросите сами.

Тетя Паша, ласково обняв обоих за плечи, еще с минуту тревожно вглядывалась в спокойное лицо Павлова. Она, видно, почувствовала, что этому человеку можно доверить ребят, и наконец решилась:

— Пусть идут, хоть немного пособят.

Павлов условился с ребятами: их берут связными. Только, чур, договор — строго выполнять каждый его приказ.

— Раз уж взялись, то по-военному! — заключил он.

Тимка и Ленька едва верили своему счастью. Тотчас оба посерьезнели, высвободились из рук матери и вытянулись перед сержантом.

— Мой первый приказ, — строго сказал Павлов, подавляя улыбку, — не подыматься на верхние этажи, не показываться у окон, делать только то, что будет велено, ходить там, где я разрешу. Понятно?

— Понятно, товарищ сержант!

Так у разведчиков появились помощники. И это было очень кстати. Теперь ни Александрову, ни Глущенко не нужно будет отлучаться от своих постов: у них есть связные.

Обстрел почти те затихал. А когда в дом попадал снаряд или мина — все вокруг сотрясалось и с потолка валилась последняя штукатурка.

Изредка гитлеровцы делали небольшой перерыв — его называли «антракт». Это создавало еще большее напряжение: именно теперь жди штурма!

Но на штурм они пока не шли. Им, видно, и в голову не приходило, что дом обороняют всего лишь четверо смельчаков!

Время тянулось бесконечно.

Между тем надо подумать и о еде. Ведь разведчики приползли налегке и ничего съестного с собой не взяли.

В какой-то квартире нашлась мука. В банке на кухонном столике — соль. Но где достать воду? Из кранов вода уже давно не течет. Прадеда, недалеко Волга — всего метров триста-четыреста. Но, говорят, близок локоть…

Вода, оказывается, пока еще осталась в котле центрального отопления.

«Котлом надо будет заняться», — решил про себя Павлов.

И вот уже готово кушанье: клецки из муки — «сталинградские галушки», как их кто-то окрестил. Черного лову и Александрову, дежурившим у окон второго этажа, связные отнесли еду наверх.

Поели сытно и с аппетитом. Это признали все, в том числе и Тима с Ленькой. Их, теперь уже в качестве полноправных участников обороны, Павлов принял на военное довольствие.

А с наступлением темноты Калинин во второй раз отправился с донесением, хотя пробираться было не легче, чем вчера: все так же не умолкая трещали автоматные очереди, рвались мины. Фашисты беспорядочно обстреливали все вокруг и в том числе полосу, через которую Калинину предстояло пробраться во что бы го ни стало — живым.

Одновременно с приказом занять зеленый дом на Пензенской улице командир седьмой роты Наумов получил от комбата еще одно боевое задание: подготовить группу из пятнадцати или двадцати человек, которая в этом доме закрепилась бы.

Жуков высказался и о составе такой группы.

— Дорохов пошлет пулеметчиков, Маркарову я приказал — он даст два миномета с людьми, потом еще из роты бронебойщиков два-три ружья будет. Ну, а остальных, автоматчиков, сами выделяйте. Вам виднее… Но одно, политрук, учтите, — сказал в заключение комбат, — полковник приказал не только занять этот дом, но и удержать его!

Прошло уже немало долгих сталинградских дней, как Наумов командует ротой, но он все еще в прежнем звании политрука.

Вернувшись на свой командный пункт — в помещение со смешной табличкой «Управляющий», — Наумов задумался. «Вам виднее кого послать», — сказал Жуков.

Виднее… А все же откуда взять людей? Поредела, ох как поредела седьмая рота за эту сталинградскую неделю. А пополнения не жди…

Командир роты мысленно пересчитал бойцов — он отлично помнил каждого.

Один взвод занят в развалинах с громким названием «Дом Заболотного». Оттуда брать нельзя. Остальные люди по горло заняты на мельнице. Они без передыху роют землю. Закрепляются. Ведь именно туда, к мельнице, так рвется противник. Нет, оттуда тоже никого не возьмешь!

Наумов еще не знал, что предстоит вынести этой кирпичной коробке, этой «Fabrik», как ее именовали фашисты…

Все же пять автоматчиков выделить удалось. Все они — обстрелянные сталинградцы. Это отличившийся в бою за дом военторга Андрей Шаповалов и его земляк Вячеслав Евтушенко, это веселый грузин с лихими черными усиками Нико Мосияшвили, это молодой узбек Камалджон Тургунов и, наконец, повар волжанин Иван Шкуратов.

Поредела не только седьмая рота. И в других ротах батальона с трудом наскребли людей. Ну кого бы послал командир минометной роты Маркаров, если б ему как раз сегодня не прислали новенького младшего лейтенанта? Алтайский комсомолец Алексей Чернушенко прибыл в полк двадцать четвертого сентября прямо из военно-минометного училища, где он прошел ускоренный курс. Но дело свое молодой офицер знал. И он, что называется, с ходу получил под свою команду два ротных миномета, два «бобика», как их называли солдаты.

Туго было и командиру пулеметной роты Дорохову. У него тоже почти не осталось людей. Но он без колебания выделил взвод лейтенанта Афанасьева. Для этого имелись все основания. Взвод, правда, состоял из одного только пулеметного расчета, но это был расчет Ильи Воронова, а это имя говорило о многом. Да и сам Афанасьев, несмотря на то что Дорохов знал его только три дня, оставлял наилучшее впечатление.

Да, всего лишь три дня прошло как лейтенант Иван Афанасьев выписался из госпиталя. И хотя в армии он с первых дней войны, но так уж сложилось, что воевать ему пришлось еще не так много.

В свои двадцать шесть лет Афанасьев вообще считал, что жизнь у него складывается «не как у людей». В этом его постоянно убеждала и сестренка. Паша хоть и младшенькая, но считала, что должна опекать брата — ведь совсем одни на белом свете остались, с малых лет. А горя они и впрямь хлебнули оба немало. В детстве Ваню влекло к технике. Но жизнь пошла иначе. Ванюша с сестренкой рано осиротели, и стало не до техники — хоть бы прокормиться. Завербовался на стройку. Вначале таскал песок да кирпичи, но скоро приноровился к другому делу: на стенах и потолках будущего сочинского дворца-санатория выкладывал замысловатую мозаику из слюды и разноцветного стекла. Тут сказалось второе влечение — к рисованию.

Работа хотя и приносила удовлетворение, но это все же не машины! Страсть к технике не покидала парня. И в свободное время он ходил на курсы авиамотористов при Осоавиахиме. Потом, уже в армии, стал механиком-водителем. В танкистах Афанасьев и прослужил весь срок. После полковой школы он, уже помощник командира взвода, участвовал в освобождении Западной Белоруссии.

Когда началась война и Афанасьева определили в пехотное училище, он (возмутился: «Как так? Ведь я танкист, я воевал!..» Но в военкомате оставались непреклонными. Усталый майор терпеливо разъяснил, что имеется, мол, приказ наркома: пехота решает! Теперь армии позарез нужны грамотные боевые офицеры. Афанасьев побывал в боях, и именно таких надо учить дальше.

Пришлось подчиниться. Почти весь первый год войны — до апреля месяца, он провел в училище, был выпущен лейтенантом, отправился на фронт, стал командиром пулеметного взвода. И в первом же бою — это было под Харьковом — получил девять осколочных ран. В бок, в колено…

А прямо из госпиталя — Сталинград. Правда, колено еще побаливало, но ему как-то совестно было говорить об этом на комиссии. Три дня назад Афанасьев снова получил пулеметный взвод, который состоял из одного-единственного «максима». И прямо с ходу, как и тогда под Харьковом, пошел в бой. Это было в те тяжелые дни, когда противник сильно нажимал на центральном участке. Туго пришлось в том бою. Но зато в этот первый же день новый командир взвода показал, чего он стоит. Даже заслужил похвалу<. В бою он хорошо узнал своих людей и убедился, что расчет ему попался геройский.

И не удивительно. Ведь командир отделения старший сержант Илья Воронов, так же как Павел Демченко, снискал себе славу лучшего пулеметчика.

К стрельбе Воронов пристрастился еще в предвоенные годы у себя, в Орловской области, в сельском осоавиахимовском кружке. Колхозному парню больше всего пришелся по душе «максим». А осенью 1940 года, когда настала пора идти на действительную службу, допризывник уже умел с повязкой на глазах разобрать и быстро собрать пулемет.

Понятное дело, его зачислили в пулеметную роту. И чуть ли не в первые дни Воронов продемонстрировал свое искусство, чем немало удивил не только новобранцев, но и видавших виды командиров. Тогда-то он и получил свое первое поощрение — внеочередную увольнительную на целый день. К зависти товарищей, молодой солдат совершил увлекательную прогулку по чудесному закарпатскому городу Черновцы, где стояла часть.

Об удивительном молодом солдате прослышали в полковой школе. Стали его вербовать:

— Пойдешь к нам? Офицером будешь…

— Пошел бы, да грамоты маловато.

А откуда было взяться той грамоте, когда учиться больше трех зим не пришлось. Одиннадцати лет, лишившись отца, Илюха остался за старшего мужика в бедняцкой семье. Батрачивший всю жизнь отец обзавелся только при Советской власти землицей в лошаденкой, да почти не попользовался ими. Не выдержало здоровье, подорванное непосильным трудом. С самых ранних лет Илюха стал зимой уходить в Донбасс на строительство железной дороги. Так что было не до учебы.

И ничего с полковой школой не вышло.

Но все же в сержанты Воронова произвели — уж больно хорошо знал он свое дело. И с успехом стал обучать новобранцев.

Продолжал он готовить пулеметчиков и после начала войны. А когда просился на фронт, его и слушать не стали. Просто перевели в запасный полк.

— Начальству виднее, где вы нужны, — коротко отрезал политрук, когда сержант пытался обжаловать этот перевод.

Воронов хмуро опустил глаза.

— Да пойми ты, парень, — политрук перешел на неофициальный тон, — в бою, как ты там храбро ни действуй, стрелять будешь только из одного пулемета. На два не разорвешься. А тут — если научишь, скажем, сто человек, то я по фашистам одновременно сможет палить сотня пулеметов. Вот и соображай, где ты Родине полезней — тут или на фронте?

Довод политрука казался неотразимым, приходилось соглашаться, но через день-другой Воронов снова вырывал из школьной тетрадки листок бумаги, чтоб вновь вывести непослушными буквами очередной рапорт.

Однажды — это было уже в запасном полку — после еще одного такого рапорта, написанного пусть не по всем правилам орфографии, но зато от чистого сердца, Воронова отправили наконец о маршевой ротой на фронт.

Но и тут ему пришлось заниматься все тем же: обучать бойцов пулеметному делу. На том участке Юго-Западного фронта, куда он попал, стояло длительное затишье, лишь изредка прерываемое боями, о которых в сводках Совинформбюро сообщалось, как о боях местного значения.

Он чувствовал себя каким-то раздвоенным. Воронов понимал, что обучение бойцов — это ведь тоже для фронта. Но в то же время оставалось чувство неудовлетворенности. Он должен сам, только сам пойти в бой.

И случилось так, что свое боевое крещение он получил в знаменательный день, когда отмечалась двадцать четвертая годовщина Красной Армии. Этот первый бой навсегда остался в его памяти. 23 февраля 1942 года пулемет поддерживал вылазку стрелковой роты. Двоих из расчета Воронова убило, двоих ранило, и он один остался за своим безотказно действовавшим «максимом», продолжая поддерживать стрелков, пока те не продвинулись вперед.

После этого боя батальон простоял в лесу еще три месяца, и все эти месяцы Воронов продолжал обучать пулеметчиков. Но мысль о товарищах, которых он потерял в первом бою, не покидала его.

И теперь он ставил себе новую задачу: Воронов считал, что мало научиться в совершенстве владеть оружием. Надо так поражать врага, чтоб самому остаться невредимым.

— Только тогда ты страшен для врага, когда жив и стреляешь. Мертвый врагу не помеха, — твердил он своим ученикам. — Не пожалеешь пота, чтобы саперной лопаткой поработать, будешь вести огонь безотказно — и врага уничтожишь, и сам цел останешься.

Но себя он уберечь не смог…

В ближайшем же бою он первый выскочил из блиндажа и тут же был ранен. А вылечившись в госпитале, попал в Тринадцатую гвардейскую дивизию, которая тогда набиралась сил за Волгой, Командир пулеметной роты Дорохов быстро оценил этого сержанта — мастера своего дела. И Воронов снова — в который раз! — занялся тем, что стало его призванием: учил и учил пулеметчиков.

На сталинградской земле Воронов и его люди сразу же отличились.

Когда третий батальон переправился на правый берег Волги, Воронова оставили охранять командный пункт в домике с вывеской «Клуб моряков». Но получен приказ наступать, и пулеметчики двинулись по крутому каменистому обрыву вверх и дальше — по Солнечной улице. Весь день шел тяжелый уличный бой. Потом брали школу, потом отвоевывали дом военторга. А затем произошло то, о чем Илья Воронов не забудет никогда.

День клонился к оконцу. Только что утих горячий бой, но расчет продолжал оставаться на своей огневой позиции — в полуразрушенном домике. Посреди комнаты на обеденном столе, стволом направленный в раскрытое окно, стоял пулемет, готовый каждую минуту заговорить снова. Противника в непосредственной близости не видно — лишь издали доносились раскаты артиллерии да ветер кружил пыль по перепаханной мостовой. Изредка снаряд залетал и сюда, на площадь, и тогда стены сотрясались словно при землетрясении. Но все же это была передышка. Каждый занимался своим делом. Один наблюдал через окно за местностью, другой набивал патронами пулеметные ленты, кто-то жевал.

— Вы, ребята, тут хорошенько глядите, — сказал Воронов, — а я схожу к командиру роты, пока тихо…

Отлучился он не надолго. Минут на пятнадцать не более. Но когда вернулся, то не смог открыть дверь.

— Ребята, отворите!

Молчание.

— Да отворите же, нашли время для шуток! — Он уже начал злиться.

Но дверь не поддавалась. Вороновым овладела тревога. Уж не заблудился ли он? Но нет — домик тот же, и комната та же. Тогда он продавил филенку и просунул голову в образовавшееся отверстие. И ничего не мог разобрать.

Темень. Пыль. Никто не откликается. И лишь вглядевшись, он увидел доски, стоящие торчком на том месте, где еще четверть часа назад находился пулемет…

В комнату угодил снаряд, и развороченная балка заклинила дверь.

— Ребята все погибли… Пулемет согнуло в дугу… Один я остался, — едва слышно докладывал он потом командиру роты.

— Что ж поделать, сержант, война! — с грустью ответил Дорохов. — Иди получай новый пулемет. Злее драться будешь.

Злее… Чего-чего, а злости накопилось достаточно, чтоб сторицею отплатить врагу сразу за все: за родное село Глинки, где осталась старенькая мать да сестры, и за кровь товарищей, и за камни Сталинграда…

В тот же день командир отделения старший сержант Илья Воронов получил новый пулемет, и в третий раз был составлен пулеметный расчет: первый номер — сержант комсомолец Идель Хаит, сапожник с Одессщины; второй номер — коммунист Алексей Иващенко, милиционер из Луганской области; пулеметчик Иван Свирин — колхозник из-под Астрахани и подносчик патронов Михаил Бондаренко из Майкопа.

В таком составе расчет Ильи Воронова и был выделен для подкрепления в занятый сержантом Павловым и его товарищами зеленый дом.

В группу подкрепления ввели и бронебойщиков. На них ложилась главная тяжесть — отбиваться от вражеских танков. Отделение бронебойщиков возглавлял комсомолец, старший сержант Андрей Сабгайда. Его людей в шутку называли «сабгайдаками», А еще их называли «интернациональной бригадой». И не без основания: одно ружье было у татарина Файзерахмана Рамазанова и украинца Григория Якименко — двух неразлучных друзей, которые всегда оставались вместе, как ни перемешивались взводы; в другой расчет входили казах Талибай Мурзаев и узбек Мабалат Турдыев. И наконец, третье ружье было в руках узбека Ишбури Нурматова и его напарника-грузина. Чем не интернационал!

Таковы были те, кому предстояло оборонять зеленый дом, ставший впоследствии знаменитым Домом Павлова.

В ту хлопотливую ночь тревожные мысли беспокоили штаб полка. Как там первый батальон? Связь с ним прервалась окончательно. Что происходит за передним краем в тех домиках, левее военторга? После смертного поединка пулеметного расчета Павла Демченко с четырьмя гитлеровскими танками противнику удалось отрезать девятую роту. Ни один человек не вернулся. И никто никогда не узнает, что там произошло… Даже полевая сумка, найденная на убитом писаре, не расскажет об этом…

Да, недолго командовал ротой лейтенант Иван Бойко. Елину хорошо запомнился этот бравый комвзвода. Еще там, в заволжском резерве, бывало, на весь плац раздавалась его всем полюбившаяся прибаутка: «Не жалей коленок, не жалей локтей… у старшины одежды хватает!»

— Полегли, должно быть, ребята, — как бы отвечая мыслям Елина, произнес Кокушкин.

— Должно быть, полегли, Олег Иольевич, — глухо отозвался командир полка на голос комиссара.

Он не знал, кого именно имел в виду комиссар. Но Елин сам непрестанно думал все о том же: об отрезанной за домом военторга девятой роте, о первом батальоне, попавшем в тиски у вокзала, о разведчиках, отправившихся в зеленый дом… Идут вторые сутки, а оттуда никаких вестей.

И вдруг, словно в ответ на эти думы, в штольне появился боец. Его внешний вид говорил, что он побывал в переделке: без пилотки, весь в глине и известке, рукав шинели изодран. Он ввалился в помещение и прямо с порога выпалил:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться!

Рука солдата дернулась — хотел, видно, отдать честь, но, вспомнив в потерянной пилотке, вытянул руки, по швам. Санинструктор Калинин — это был он — с трудом сдерживал волнение.

Блуждая в ночи по изрытым улицам, избегая наиболее простреливаемых участков, Калинин запутался в городских развалинах и не смог найти штаб батальона. Зато дорогу в штольню он знал хорошо. И вот он здесь, в штабе полка.

Елин, все еще занятый невеселыми мыслями, даже не взглянул на солдата, только молча кивнул.

— Я из дома Павлова! — четко отрапортовал Калинин.

Так впервые прозвучало сочетание двух простых слов — Дом Павлова, — впоследствии ставших символом солдатской славы.

— Что это за дом Павлова такой? — удивился полковник. Только теперь он обратил внимание на необычный вид бойца, на его возбужденное лицо.

— А это наш сержант Павлов занял большой дом на площади, зеленый, четырехэтажный, — уже без всякой официальности весело пояснил Калинин. И он вытащил из-за обмотки помятый листок бумага — донесение сержанта, адресованное капитану Жукову.

С тех пор как четыре смельчака овладели зеленым домом, прошли целые сутки. И уже второй раз за сутки исчезал в ночной мгле санинструктор Калинин. Кто знает, чем окончится эта вторая его попытка доставить донесение?

А напряжение в доме росло. Просто загадка — почему противник не штурмует? Не оставит же он в покое дом, являющийся ключом ко всему участку! Не может этого быть. Не иначе как что-то затевает. Скорей всего жди ночью гостей..

Из окон первого этажа Александров и Глущенко наблюдают за площадью.

Небо заволокло густыми облаками — лучам луны их не пробить. Пусто на площади. И подозрительно редко взвиваются осветительные ракеты.

Зловещая это тишина!

Но где-то там, в стороне, бой не умолкает. Со стороны заводских поселков доносится артиллерийская канонада да слышится приглушенный треск автоматов и пулеметов.

Глаза впиваются в пустынную площадь. Здесь все уже хорошо знакомо — каждая груда щебня, каждая воронка от снаряда. Вон из-за того домика, слева — до него метров полтораста, не более — прошлой ночью выползали фашисты. С каким упрямством лезли они под убийственный огонь четырех автоматов! Там еще валяются неубранные трупы…

Горячая была ночка! А что предстоит сегодня? Может быть, уже через час, через минуту? Удастся ли отбить еще один натиск? Патронов взято немало, но ведь всему приходит конец! Павлов проверяет свой запас: осталось только полдиска… Пожалуй, и у ребят не больше.

Наблюдение за двором ведет Черноголов. Эта сторона вроде благополучная. Там — свои. Но это лишь считается так. А на самом деле, кто разберется в этом «слоеном пироге», когда до противника порой сотня метров или того меньше — хоть переговаривайся! — а где-то позади тоже засели фашисты. Обстановка меняется каждый час, и тут знай только одно: держи ухо востро.

Для себя Павлов постоянного места не определил. Он патрулировал по всему дому. Еще в сумерки он отослал своих молодых помощников, добровольцев-связных Тимку и Леньку домой, в подвал — от греха подальше. Нечего мальчуганов тут держать, когда того и гляди начнется «заваруха». Зато теперь приходится самому носиться из конца в конец большого дома — от Александрова к Глущенко, потом к Черноголову и снова к Александрову. У каждого надо побывать, каждого проверить, а главное — подбодрить, чтобы человек чувствовал, что не один он тут. Да еще за площадью надо понаблюдать, своими глазами все посмотреть…

Но вот, кажется, и долгожданное подкрепление.

Темно — хоть глаз выколи! — а молодец Черноголов, все-таки узрел.

— Ну, сержант, видать, Калинин дошел, — радостно доложил он, когда Павлов появился с очередным обходом. — Вон туда гляди… кажется, ползут. Или померещилось?

Нет, ему не померещилось. Со стороны Волги действительно кто-то движется. Но кто заверит, что это — свои?

— Подпустить на самое близкое расстояние, — приказал сержант, — а я пошел туда, — и он кивнул в сторону первого подъезда. — Скорей всего они оттуда и постараются попасть в дом.

Павлов рассчитал правильно. Люди ползли по-пластунски и довольно быстро приближались к двери, за которой он притаился с автоматом наизготовку. В нескольких шагах от крыльца двое внезапно выпрямились во весь рост.

— Стой! Кто идет?

— Здорово, Павлов!

— Жив? Не убило!

Они ответили хором, и Павлов узнал голоса своих. Это были Афанасьев и Воронов.

— Рано меня хоронить. Не отлита еще для меня пуля!

— Ну и не тоскуй по ней, леший ее побери… А сейчас, комендант, принимай на постой. Там еще народ идет.

Следом, волоча станковый пулемет, подползли еще четверо — Иван Свирин, Идель Хаит, Алексей Иващенко и Михаил Бондаренко. Все они спускались по ступенькам вниз, вслед за Черноголовым, который показывал им дорогу.

— Хватит места в твоих хоромах? — спросил Афанасьев, наблюдая, как темнота подвала поглощает его людей.

— Хватит, дорогие гости, милости просим, — весело отозвался Павлов. — Всех устроим с удобствами. И работенка каждому найдется… Только потчевать нечем, — с деланной досадой добавил он.

— А нам не страшно, — в тон ему ответил Афанасьев. — Мы в дом со своим добром…

В эту минуту в дверях показался старшина роты Сидашев. Он полз одним из первых — вместе с пулеметчиками — и приволок термос с кашей.

— На чужой обед надейся, а свой припасай, — проговорил старшина, втаскивая увесистую посудину. Он был рад и тому, что добрался невредим, и тому, что наконец накормит людей, не евших целые сутки.

Из темноты вынырнули еще несколько фигур. Это были «сабгайдаки» со своими противотанковыми ружьями. У самого входа шальная пуля полоснула бронебойщика Нурматова. Он слабо вскрикнул и бессильно поник головой. Тщедушный боец, с которым они вдвоем тащили длинное противотанковое ружье, не смог и с места сдвинуть припавшего к земле напарника — тот был чуть ли не вдвое тяжелее. Но подоспел Рамазанов, такой же великан, как Нурматов, и быстро втащил раненого в дом.

Потом появились автоматчики Шаповалов и Евтушенко. Земляков из Лозовой Черноголов проводил вниз особенно радостно.

Приполз Нико Мосияшвили, за ним бывший повар Иван Шкуратов и, наконец, пятый автоматчик Камалджон Тургунов.

Последними — уже глубокой ночью — прибыли минометчики. Их привел младший лейтенант юркий и задорный Алексей Чернушенко.

Всех этих людей капитан Жуков снарядил сразу же, как только из полка сообщили, что появился Калинин с долгожданным донесением.

Отправляя отряд для подкрепления в зеленый дом, Жуков напутствовал Афанасьева и Чернушенко:

— Помните, товарищи, офицеров вас там пока будет только двое. На вас и ложится наибольшая ответственность. Дом фашисту не отдавать!

Бронебойщик Нурматов, раненный у самого входа в дом, оказался не единственной потерей в этом отряде. Путь был нелегок, местность простреливалась, и отряд имел жертвы: один солдат убит, а трое раненых возвратились на мельницу с полдороги.

Но зато теперь вместе с четверкой смелых разведчиков в Доме Павлова уже более двадцати человек. Сила! Есть кому встретить незваных пришельцев, а главное — угостить их есть чем!

Теперь надо, не мешкая, браться за дело: правильно построить систему огня и укрепиться.

С этого и начали.

— Ну, сержант, веди к своим огневым точкам, — обратился к Павлову Афанасьев.

— Какие там огневые точки, товарищ лейтенант! Два окошка, выложенные энциклопедией, вот и все наши амбразуры… Сам не пойму, чем продержались…

Словно радушный хозяин показывал Павлов «свой» дом. Афанасьев, Воронов, Сабгайда, Чернушенко намечали, где им сподручнее будет разместить пулемет, минометы, бронебойки.

— Это военторг. Узнаете? — показал Павлов на видневшийся из окна дом по ту сторону площади. — Там сейчас опять фашисты. Выходит, соседи…

— Что же, жить в соседях — быть в беседах, — ухмыльнулся Воронов.

— Да горяченьким погуще угощать, — подхватил Чернушенко.

Но вот обход закончен. Побывали и в подвалах, где люди спали хоть и на удобных постелях, собранных со всего дома, но сон их был тревожным и чутким.

Матвеича сон не брал. Он сидел за столом и при тусклом свете коптилки читал. Стариковские очки оползали на нос, давно сломалась одна дужка, и ее заменила повязанная за ухо ниточка. Увидев новых людей, Матвеич понял, что прибыло пополнение.

— Что, сынок, тяжело? — опросил он Афанасьева, разматывая ниточку на ухе. Старик не прочь вступить в разговор с этими, деловито обходящими подвал, людьми, да им, видать, недосуг!

Как ответить старику на вопрос, полный тревоги? Афанасьев не стал кривить душой и сказал то, что думал:

— Нелегко, папаша, нелегко…

Стали размещать оружие. Воронов поставил свой пулемет в дровянике с оконцем. В сектор обстрела попали те самые домики с северной стороны, откуда прошлой ночью лезли гитлеровцы. Теперь все расстояние до этих домиков, все полтораста метров, можно было надежно держать под огнем. А чтоб окончательно укрепить это наиболее опасное направление, в соседнем подвале расположились со своим противотанковым ружьем друзья-бронебойщики Рамазанов и Якименко. Амбразурой им послужило едва выдающееся над землей окошечко. Отсюда хорошо видно, да и маскировка удобная. Остальные два противотанковых ружья были направлены в разные стороны. И вместе с «бобиками» — минометами младшего лейтенанта Чернушенко — удалось создать круговую оборону дома.

Возле огневых точек бойцы сделали себе постели, чтоб не отлучаться даже для короткого отдыха. Павлов не зря обещал всех устроить с удобствами. Кроватей и диванов хватило.

Еще и еще раз обходят Афанасьев с Павловым дом, прикидывают… Эх, слабовато с западной стороны, с той, что глядит на площадь Девятого января. Здесь бы не помешало маленько усилить, да где взять оружие?

И вдруг кто-то доложил:

— Товарищ лейтенант, трофей нашли!

Это был немецкий танковый пулемет, бог весть как сюда попавший. Нашлись и патроны. Пулемет оказался очень грязным. Его разобрали, промыли — хорошо, что в доме нашелся керосин, — снова собрали: действует!

Вот когда пришлось кстати, что Афанасьев в прошлом был танкистом. Он показал Свирину, как надо обращаться с трофейным танковым пулеметом, и солдат быстро освоился с диоптрическим прицелом. Теперь была хорошо прикрыта огнем и последняя, западная сторона дома.

Однако все это лишь первые шаги. Предстояло положить еще много труда, пока дом превратился в неприступную крепость.

Вторая ночь тоже прошла в напряженном ожидании, но противник себя не (проявлял. Видно, враг еще не забыл вчерашний отпор. Зато с самого утра опять стали бить минометы. На дом обрушились не менее сотни мин. В дальнейшем гитлеровцы, со свойственной им педантичностью, установили ежедневный рацион: несколько десятков снарядов и до сотни мин.

Вместе с бронебойщиками, замыкавшими отряд пополнения, приполз со своей катушкой и связист Файзуллин. Маленький, толстенький, в неизменной каске, которую он, кажется, никогда не снимал с головы, он быстро пристроился в уголке подвала и, прокричав в трубку «Я — „Маяк“!», взялся за «талмуд» — так бойцы называли его толстейший блокнот. Он нашел его где-то еще в начале войны и о тех пор не расставался с ним.

Файзуллин слыл во взводе чудаком. Мало ему таскать тяжелое связистское имущество, так нет же — с ним еще и огромный блокнот, в который регулярно записывались все события дня. Минутка передышки — и парень уже приткнется где-нибудь возле коптилки, чтоб взяться за карандашик.

— Охота такой талмуд таскать, — подтрунивали товарищи. — Зачем он тебе?

— Как зачем? — возмущался Файзуллин. — Это ж надо для истории! Если меня убьют, память о наших днях останется…

Никто не знал, что записывал связист в свой дневник в ту тревожную ночь, но времени для этого у него было достаточно. Он только успел прокричать «Я — „Маяк“!», а, когда услышал ответный голос комбата Жукова — передать трубку стоявшему рядом Павлову, телефон безнадежно умолк. И сколько ни дул потом Файзуллин в мембрану, сколько ни кричал он: «Я — „Маяк“!» — безуспешно. Ясное дело — обрыв… Так и не удалось доложить комбату, что пополнение прибыло. Павлов в сердцах швырнул трубку, а Файзуллин уткнулся в блокнот.

В ту пору — в конце 1942 года — радиосвязь применялась еще не широко. Правда, существовал громоздкий радиопередатчик, так называемый «6 РПК», про него связисты злословили: мол, «эрпека — трет спину и бока», — но и этих аппаратов не хватало. И прибегали к помощи посыльных, как это сделал Павлов, отправляя с донесением Калинина, или же ценой больших потерь тянули телефонный провод. Он и был тогда главным способом связи. Кабель то и дело обрывался, и люди шли под огонь восстанавливать связь.

Связисты-сталинградцы… Подвиги их бессмертны!

Когда однажды, в разгар боя умолк штабной телефон, комсомолец Матвей Путилов пополз под рвущиеся снаряды. Он уже обнаружил оборванный кабель. Но тут осколок мины перебил обе руки. Теряя сознание, Путилов крепко зажал концы проводов зубами. Так и нашли его мертвым — с проволокой во рту. А штаб продолжал управлять боем. Электрический ток шел через безжизненное тело связиста…

Взвод связи третьего батальона понес большие потери. Давно уже убит командир взвода. Остался его помощник — старший сержант Думин. За все эти сталинградские дни взвод проложил немало телефонных проводов. И с каждой новой линией редели ряды связистов.

Жуков и Дорохов стоят у Думина, как говорится, над душой:

— Давай связь!

Но как ее дать? Чтоб все линии связи в батальоне постоянно действовали, за ними должны наблюдать не менее тридцати человек. А всего во взводе едва наберется десятеро. Вместе с пом-комвзвода.

— Товарищ капитан, давайте людей!

— Где я их тебе возьму?

О том, что у комбата нет людей, Думин и сам хорошо знает…

В прошлом донецкий шахтер — и лесогон, и крепильщик, и помощник машиниста врубовой машины — Сергей Думин в свои двадцать семь лет уже вдоволь повоевал. В 1939 году был ранен под Выборгом, участвовал в освободительном походе на Западную Украину, на войне с первых дней, да и тут, в Сталинграде, прошел уже хорошую школу.

Сколько катушек пришлось ему протащить под огнем! От одной только мельницы к командному пункту батальона вели четыре параллельные линии. Думин закалывал провод в израненную землю, маскировал его в развалинах, присыпал битым кирпичом и щебенкой, чтоб уберечь от мин. И в дом военторга тянул он связь, и в дом Заболотного — сам удивляется: как жив остался?!

Вот и сейчас. Файзуллин хоть и протянул ночью провод, да с первого раза не смог его упрятать как следует. Придется, значит, самому идти…

В ближайшие две ночи над телефонной линией для Дома Павлова уже работали чуть ли не все связисты из малочисленного взвода Думина. И «летописец» Файзуллин, и воронежский колхозник Яков Сиденко, и флегматичный худощавый парень Алексей Федотов, его называли — Везучий, это с тех пор когда мина оторвала угол телефонного аппарата, у которого он находился, а его самого не затронуло. Давно это было, еще до Сталинграда, люди во взводе почти все переменились, но прозвище за ним так и осталось. Похоже на то, что никому нет дела до его фамилии. Просто говорили: «Не видал Везучего?» Или: «А ты у Везучего спроси…» Федотов не реагировал на это и со временем даже стал откликаться.

Правой рукой у Думина был гвардейского вида широкоплечий парень Николай Пацеловский, в прошлом кавалерист-трубач. Духовой оркестр стал его страстью еще в юношеские годы. Он играл и когда служил в кавалерийском полку в Славуте, и потом, когда попал к Родимцеву. Вместе с дивизионным оркестром он переправился на правый берег Волги, но уже в первые же часы стало ясно, что здесь в чести совсем другая музыка. Духовые трубы тут же отправили назад, а музыкантов разобрали ротные и взводные командиры. Когда в штабе батальона распределяли людей, там уже оказался Думин. Прослышав, что расформировывается оркестр, он примчался сюда в надежде тоже заполучить и себе пополнение. Думину сразу же пригляделся рослый парень — связисту приходится таскать тяжелый груз и сила тут нужна. Разговорились. Выяснилось, что во время освободительного похода на Западную Украину помкомвзвода действовал в столь близкой сердцу бывшего музыканта Славуте. Это и сыграло решающую роль в том, что Пацеловский сменил свою медную трубу на пудовую катушку связиста.

Эти пятеро и проводили связь в Дом Павлова. Теперь провод уже замаскирован отлично. Все наиболее уязвимые места завалили битым кирпичом — его хватало! Поработала и саперная лопатка. Так что с первых же дней новый телефон начал действовать безотказно. И позывной ему присвоили символический — «Маяк». В самом деле: чем не маяк этот дом, так дерзко вклинившийся во вражескую оборону?

А позже, когда прорыли ход сообщения и кабель проложили по дну траншеи, то над связистами и вовсе стали подтрунивать, что у них теперь, мол, не жизнь, а масленица. Конечно, это было шуткой. Дел у них хватало. Не раз приходилось браться за автомат, за гранату, и Файзуллину все так же с трудом приходилось урывать минутку, чтоб остаться наедине со своим «талмудом».

По мере того как Дом Павлова превращался в укрепленный опорный пункт полка, все большей опасности подвергались оставшиеся тут женщины, дети и старики. Но люди этого не чувствовали. Так уж устроен человек — увидев себя под защитой, они повеселели. Не хотелось верить, что с ними может приключиться что-нибудь худое. Смогли же солдаты, которые здесь так по-хозяйски, прочно устраиваются, пробраться в этот дом и отогнать врага! С такими людьми не страшно.

А о том, чтоб отправить жильцов в тыл, нечего было и думать. Река находилась под губительным огнем авиации и артиллерии противника. И если была острая необходимость в том, чтоб плыли баржи с боеприпасами и продовольствием — хотя чаще всего это переправлялось на лодках, — то мирных жителей нельзя было посылать под огонь.

Приходилось считаться с фактом: эти люди пока остаются здесь. А раз так, то в доме надо наводить порядок. Кто этим займется?

И как-то само собой сложилось: с того момента, как занят был дом и послано с Калининым донесение, да и потом, когда уже пришло пополнение, всем здесь распоряжался командир стрелкового отделения, деловитый и спокойный сержант Яков Павлов.

Так за ним и осталась до самого конца, все пятьдесят восемь дней, пока он не был ранен и переправлен на левый берег Волги в госпиталь, так и осталась за Павловым эта должность — комендант.

Должность, не предусмотренная никаким уставом или наставлением, но зато вызванная к жизни ходом событий.

И у него — у коменданта — наряду с заботами об укреплении обороны дома, о расстановке людей на огневых точках возникли заботы, казалось бы весьма далекие от военного дела.

В первую очередь надо разобраться, что с водой. Опустели ванночки, корыта, выварки, графины и винные бутылки, в свое время заполненные предусмотрительными людьми. Правда, в котле центрального отопления — он вмещал ведер восемьсот — вода еще оставалась. Впрочем, если не принять мер, то и этот резервуар быстро иссякнет. Павлов приставил к котлу часового и приказал строго следить, чтоб воду расходовали экономно.

С едой у жильцов было совсем плохо. Все запасы давно съедены. Съели и солонину, приготовленную из коровьей туши.

С появлением в доме военных стало посытнее. Бойцы делились с обитателями подвалов чем могли — кто отломит хлеба от скудного пайка, кто супу отольем, детишкам давали сахар. Но и у самих-то бойцов на первых порах было негусто. Вначале еду носил в дом старшина Сидашев. Это был огромного роста уже не молодой человек. О нем знали, что он коммунист, родом из Мерефы — небольшого городка под Харьковом. Свою обязанность — вовремя накормить людей — он выполнял с большой ответственностью. Все это чувствовали: и по-настоящему любили его. А ведь пробираться в дом, да еще с ношей, очень опасно. Но какой бы ни был обстрел — старшина дважды в сутки регулярно появлялся со своим мешком, под который он приспособил обыкновенный матрасный чехол, наполненным хлебом, консервами, куревом и флягами с фронтовыми ста граммами. В один из таких рейсов Сидашев погиб, когда он был уже совсем недалеко от дома.

Весть о гибели Сидашева принес Рамазанов. Он стоял на посту и это случилось у него на глазах… Старшина быстро полз, волоча за собой знакомый матрасный мешок. Мина разорвалась рядом. Когда облачко, поднятое взметнувшимся кверху фонтанчиком земли, рассеялось, Сидашев уже был недвижим…

Рамазанов поспешил в подвал.

— Там, наверху… Сидашева… — проговорил запыхавшийся Рамазанов. — Насовсем…

В наступившей тишине раздался голос Павлова:

— Партийный билет надо взять… И планшетку срезать… Пойдете, — Павлов поискал глазами, — Александров и Шаповалов… Да смотрите, поаккуратней там, — хмуро добавил он.

Когда стемнело и стрельба немного поутихла, Александров с Шаповаловым поползли. Старшина лежал, уткнувшись лицом в землю… Они бережно повернули его, срезали, висевшую на ремне планшетку с документами. Из внутреннего кармана гимнастерки вынули завернутый в черную клеенку партийный билет.

После гибели Сидашев а за продуктами ходили смельчаки-добровольцы. Но теперь еда появлялась с перебоями. Так продолжалось до тех пор, пока от мельницы к дому но прорыли ход сообщения. Тогда обеды и ужины из батальонной кухни стали приносить в термосах.

А пока что — выручала пшеница, та самая, которую Наташа и Янина, девушки из первого подвала, натаскали с мельницы.

Да еще выручали тыквы. Их было тонн пять, и все их взяли на строгий учет. И ввели порядок: небольшая семья получает тыкву в день. Семья побольше — две штуки. Этих овощей хватило почти на все время. Из них варили вкусную и сытную кашу, и это было немалым подспорьем.

Потом к тыквенной каше пристрастились и защитники дома. Таким блюдом стал угощать автоматчик Шкуратов — он возложил на себя дополнительные обязанности шеф-повара. Впрочем, ему и карты в руки. Ведь до войны он работал в ресторане, так что теперь тряхнул стариной. Он, видно, и впрямь знал дело: даже из скудного ассортимента, который вмещал сидашевский матрасный чехол, Шкуратов ухитрялся готовить затейливые блюда.

Но однажды шеф опростоволосился. Началось с того, что в каком-то заброшенном шкафу на третьем этаже он нашел чудом уцелевшие две пачки концентратов клюквенного киселя. Подходящий случай накормить товарищей! Да вот беда — на два десятка порций двух пачек маловато. Шкуратов решил добавить в кастрюлю крахмал — его он тоже нашел где-то на кухне. Кисель варился на редкость долго, но никак не густел. А тут началась очередная перестрелка, и повар, отставив кастрюлю с плиты, поспешил к своей огневой точке.

Когда боевая тревога окончилась, Шкуратов пригласил товарищей отведать киселя. Кто-то с маху налил себе полкотелка, но есть не стал — невкусно. Еще кто-то поднес ложку ко рту — скорчил гримасу. И так все. Удивленный Шкуратов попробовал свою стряпню и убедился, что кисель в рот взять нельзя. Огорченный, он долго не мог догадаться, в чем же дело. Только потом выяснилось: вместо крахмала он подсыпал в кастрюлю мыльный порошок…

Сильно пошатнулась после этого случая репутация шеф-повара. Шкуратов восстановил ее лишь потом, когда случайно нашли муку и масло.

К всеобщему удовольствию, на сей раз Шкуратов пек самые настоящие, отменно вкусные блины, и бойцы простили ему старый грех.

Есть на Волге утес…

Тогда вместе с пополнением, которое отправилось в захваченный Павловым дом, связист Файзуллин потянул провод, комбат, оставшийся на мельнице, ни на шаг не отходил от телефонной трубки. Он, что говорится, не находил себе места, пока наконец не раздался долгожданный голос: «Я — „Маяк“!» И хоть телефон тут же умолк, но все равно — от сердца отлегло. Добрались ребята!

И Жуков решил, не мешкая, сам поползти в этот зеленый дом.

Занималась утренняя заря. Обстрел вроде стал потише. Самое время… Выбравшись из мельницы, он, словно невзначай, бросил неотступно следовавшему за ним связному Формусатову:

— Я поползу, а ты оставайся да поглядывай…

— Не-е, товарищ капитан. И я с вами… — протянул связной. Жуков только улыбнулся, — возражать было бесполезно. Он хорошо изучил этого парня и знал, что никакая сила не заставит Формусатова отпустить своего комбата одного.

Очень быстро светало. Из Дома Павлова их давно заметили и опознали. Выглядывая из двери, Павлов видел, как они приближаются. И еще хорошо видно было, как на всем их пути вспыхивали облачка пыли — то шлепались пули. Но этих двоих пули счастливо миновали.

И вот Жуков в доме. Он осмотрел расположение огневых точек, признал, что они выбраны удачно, обошел подвалы, забрался на верхний этаж и долго смотрел в бинокль, потом отдал приказ — рыть ход сообщения.

— Вы начинайте от этого дома, — распорядился он, обращаясь к Павлову и Афанасьеву, — a мы будем рыть со стороны мельницы и пойдем к вам навстречу.

За день еще раз обшарили все закоулки. Сверх ожидания, в городских квартирах нашлись лопаты, топоры, кирки. Видать, тут жило немало огородников.

Темной ночью приступили к работе — тяжелый и опасный труд. Копать надо скрытно. И уж конечно, нельзя выбрасывать наверх вырытую землю — противник моментально обнаружит.

Ход сообщения повели из дровяничка в подвале, где обосновались пулеметчики. Проломили наружную стену, обращенную к Волге, и дружно взялись за дело.

В забое могли одновременно работать только двое. И то лежа. Тот, что впереди, рыл узкую щель, второй, продвигаясь следом, эту щель расширял. А уже те, что шли позади, углубляли ход. Грунт был тяжелый — битый кирпич и плотная глина. Он поддавался только кирке.

Дровяничок служил перевалочным пунктом. Сюда длинными веревками оттаскивали ссыпанную в патронные ящики землю и сразу пускали ее в дело: наполняли сундуки, мешки — и все это шло на укрепление амбразур. Снимали с петель двери, отдирали половицы, мастерили щиты. Ими заколачивались окна, а проемы тоже засыпались землей.

Так, сооружая ход сообщения, бойцы продолжали укреплять дом. Он все больше и больше — стал оправдывать название, которое ему присвоили и враги: крепость!

Своими силами защитники дома, конечно, не справились бы так быстро — ход сообщения выкопали за неделю. Выручили добровольные помощники.

Когда Павлов с Афанасьевым бросили клич — нет ли желающих помочь, то вызвались почти все жители подвалов. Правда, работники из них не ахти какие — старики, старухи да малые дети. Но за лопаты взялись и подружки Янина с Наташей, и Зина Макарова, и Матвеич. И конечно, Тимка, возглавивший молодежную бригаду. Никто из ребят не стал оспаривать его право на главенство.

Разумеется, этих добровольных помощников дальше подвала не пускали. Но им хватило дела и внизу. Во всяком случае, они перетаскали не одну тонну земли.

Работа шла споро, пока не наступила заминка. Траншея уперлась в каменную стену разрушенного мельничного склада. А у той стены — массивный бетонный фундамент. Тут без тола не обойтись. Но это рискованно. Взрыв стены не скроешь! Он привлечет внимание противника. Впрочем, раздумывать нет времени. И решили — пусть остается. Придут саперы, подорвут. А ход сообщения вести, как намечено — навстречу бойцам седьмой роты, которые копают со стороны мельницы.

Миновала неделя напряженного труда — и вот она, долгожданная сбойка. Ход готов. Он вырыт в полный профиль — это значит, что человек среднего роста может пройти, не нагибаясь. Вот только, словно заноза, словно кость в горле, остался торчать фундамент. Его так и не взорвали — опасались демаскировки. И всякий раз это гиблое место приходилось преодолевать с трудом. Иные это делали по-спортивному, одним броском. Но ведь не каждый может стать ловким гимнастом. Тогда приходилось через стенку переползать и лишние секунды оставаться под обстрелом. Это не всегда проходило безнаказанно…

Как бы то ни было, а вздохнули с облегчением. Улучшилось снабжение боеприпасами, наладилась еда — ее стали регулярно приносить в термосах та батальонной кухни. И теперь с грустью вспоминали старшину Сидашева. Не дожил — всего несколько дней…

Легче стало и с водой.

Хотя ее и экономно расходовали, все же котел центрального отопления в конце концов опустел. А воды надо было много — в Доме Павлова вместе с жильцами собралось человек шестьдесят. Вода нужна и для охлаждения станкового пулемета. Так что завели порядок: каждый, кто отправляется за каким-либо делом в «тыл» у обязательно берет с собой порожнее ведро, бидон или, на худой конец, бутылку.

Но в тыл, а проще говоря, на мельницу, ходили не слишком часто. И, естественно, воды не хватало. Приходилось снаряжать специальные экспедиции. Это уж взяли на себя обитатели подвалов. По двое, по трое, в сопровождении кого-нибудь из военных, они отправлялись с ведрами и бидонами по ходу сообщения. Порой пробирались к Волге. Но туда надо спускаться по косогору, а он сильно простреливается. Менее опасно было идти к заброшенной известковой яме, что позади мельницы. Сюда стекала дождевая вода. И хоть была она очень грязной — яма сроду не чищена — но что поделать! Кое-как воду обрабатывали квасцами — их наскребли по квартирам. Зато очищенную влагу берегли, как драгоценность. Распределение поручили Ольге Николаевне. Она выдавала порциями по полстаканчика… Измученные жаждой, люди осторожно брали кружку в руки, пили небольшими глотками.

Чаще других ходила за водой Зина Макарова, отправлялись неразлучные подружки Наташа и Янина, шли и Тимка с Ленькой, не отставали от них и девочки — Маргарита с Лидой. Особенно старалась Маргарита, полная зависти к мальчишкам: ведь тем нет-нет и удавалось проскользнуть туда, где военные.

— Сегодня я до самого пулемета приполз, — хвастал, бывало, Тима, озираясь: не слышит ли мать? — А тут фашисты показались… Воронов ка-ак даст очередь!..

— Ну, раз вы с Вороновым на пару, — дело пойдет, — отвечал Матвеич.

Не в пример Тимке, Маргарита и на порог к военным не смела показываться. Но она вознаграждала себя тем, что не упускала возможности сходить за водой. Однажды ночью они отправились втроем — с Яниной и молчаливым Колькой Воедило, ординарцем командира пулеметной роты Дорохова. До чего ж он был мал ростом, этот Колька! Чуть-чуть повыше двенадцатилетней Маргариты. Но зато проворен и смекалист. С ним и храбрости прибавлялось, и про опасность не думалось. Но в тот раз…

На обратном пути уже с полными ведрами благополучно добрались до стены, все еще преграждавшей ход сообщения, — хочешь не хочешь, а перелезай! Первой перемахнула Янина. Воедило стал подавать ведра. Тут заговорил вражеский пулемет.

— Ложись! — скомандовал дежуривший у выхода из траншеи Рамазанов.

Но команда запоздала. Из ведер брызнули тоненькие струйки…

Маргарита перескочила через стену и попыталась ладошками прикрыть пробоину в ведре. И уже сидя на дне траншеи, девочка тихо проговорила — спокойно и просто:

— Тетя Нина, меня ранило…

Только теперь Янина увидела, что у девочки из ножки сочится кровь. Она подхватила Маргариту на руки и помчалась к дому, К счастью, кость не была задета, и с лечением вполне справилась Ольга Николаевна, раздобыв бинты и медикаменты у Чижика. Обитатели подвала к тому времени уже крепко подружились с санинструктором Марией Ульяновой.

В другой раз, когда ходили за водой, ранило Леньку. Ему прострелили бедро. Теперь среди ребят уже двое благодаря своим ранам, имели превосходство над Тимошей…

Опасность не останавливала. Вода нужна, и приходилось рисковать. Случалось, где-нибудь у самой реки или у водоема часовой окликал людей в гражданском платье:

— Кто идет?!

Ему гордо отвечали:

— Мы из Дома Павлова!

Это звучало, как пароль.

За Волгой появляется светлая полоска, и фронтовая ночь, словно рачительная хозяйка, начинает припрятывать свое огненное убранство. Одну за другой она гасит звезды, нет больше в небе осветительных ракет, и с каждой минутой след трассирующих пуль теряет красочный блеск. И даже всесильные пушки вынуждены считаться с волей уходящей хозяйки-ночи: с каждым артиллерийским залпом огненные сполохи бледнеют, и вот уже орудия дают о себе знать лишь одними громовыми раскатами.

Занимается новый день. Сегодня, как вчера, как все эти недели, внимание всего мира по-прежнему будет приковано к узенькой полоске земли на берегу Волги. И впереди не одно еще такое утро. Впереди еще долгие месяцы до того морозного февральского дня, когда в Сталинграде последний гитлеровец сложит свое оружие к ногам победителей.

Новый тяжелый день встает и над штольней в прибрежной круче. Он встает и над изрешеченными стенами разрушенной мельницы, над развалинами тюрьмы, над двумя сталинградскими домами, которые вклинились в расположение противника, захватившего площадь Девятого января.

Новый боевой день встает над пятачком, где расстояния до противника измеряются сотней, а то и десятками метров, где вгрызлись в землю, вцепились в каменные развалины гвардейцы сорок второго обескровленного и обессиленного, но несломленного полка.

Под прибрежную кручу, где разместился штаб полка, новый день вошел незамеченным, как незамеченной пролетела напряженная ночь. Всю ночь попискивали зуммеры, часовой то и дело вызывал кого-нибудь, а весь этот шум перекрывал охрипший голос оперативного дежурного, который передавал срочные распоряжения, запрашивал в батальонах сведения и сам докладывал обстановку в штаб дивизии.

Двадцатиметровая штольня, в которой находился командир полка и его штаб, имела в ширину метра два и немногим больше в вышину. У самого входа — радиостанция, а дальше, вдоль стен — столики начальника штаба и начальников служб. Тут же — узенькие двухэтажные нары: впрочем, они большей частью пустовали. Мрак рассеивали фронтовые светильники — (приплюснутые гильзы, заправленные широким фитилем из обыкновенной солдатской портянки. Керосиновые коптилки сильно чадили, а поскольку свежий воздух проникал сюда через единственную входную дверь, дышать в штольне было трудно.

Ни Елин, ни комиссар Кокушкин, ни штабисты всю ночь не сомкнули глаз.

Ночь — это время, когда удается с меньшими потерями перевезти через Волгу то, без чего в бою не продержаться и часу. Именно ночью полк получает мины, снаряды, патроны, хлеб, бинты, газеты, махорку.

Ночь — время, когда с меньшим риском можно переправить на «тихий» берег тех, кто уже пролил свою кровь и чьи раны будут теперь лечить в тыловых госпиталях.

Но тьма ночная покровительствует и врагу. Так что ночью удваивай, утраивай бдительность.

Теперь, когда передний край обороны Тринадцатой гвардейской дивизии определился и бои развернулись за отдельные опорные пункты, обстановка на участке сорок второго полка еще больше накалилась.

Противник непрерывно атаковал. В постоянной готовности отражать атаки находились теперь все специальные подразделения полка. И саперы, и разведчики, и химики, и комендантский взвод — все имели теперь свои секторы обороны.

В районе Дома Павлова фашисты ограничивались минометным и пулеметным обстрелом. Артиллерию против этого дома они могли применять с трудом. Того и гляди — попадешь в своих же. А выкатить пушку для стрельбы прямой наводкой не позволял огонь из дома. Зато мин и патронов противник не жалел. Но все же атак пока не было и это уже затишье…

Причина такого затишья выяснилась потом, когда разгромили врага и захватили личную карту командующего всеми вражескими войсками в Сталинграде генерал-фельдмаршала фон Паулюса. Зеленое четырехэтажное здание на площади Девятого января значилось на ней как крепость. Разумеется, на той, паулюсовской карте но говорилось, что это Дом Павлова, но зато имелась пометка, что, по данным разведки, здесь укрепился батальон советских войск…

Ну, а раз так, то гитлеровцы стали всячески мешать гарнизону дома налаживать связь со своим тылом.

В одну из ночей — вскоре после прихода в дом подкрепления — минометный огонь был особенно сильный. В Доме Павлова ждали, что вот-вот последует атака. К утру огонь затих, но атаки все нет. Зато метрах в ста от дома выросла баррикада. Оказывается, не зря противник тратил мины. Под прикрытием огня он натаскал сюда железный лом, мебель, бревна, доски. Внутри этой баррикады гитлеровцы устроили огневые точки и теперь уже смогли держать всю местность вокруг дома под своим прицельным огнем.

Начался поединок. Несколько удачных зажигательных патронов, посланных бронебойщиками Андрея Сабгайды, вызвали в этом сооружении пожар. Стояла сухая погода, ветерок раздул огонь, и вскоре пламя охватило всю баррикаду. Тушить, разумеется, не пришлось — пулемет Воронова щедро посылал туда свои очереди.

Следующей ночью минометный налет снова хлестал по дому несколько часов подряд. Что-то фашисты затевают на этот раз?

Но гадать не приходится. Надо быть начеку.

И вот новое утро, и наблюдатели из Дома Павлова обнаружили очередной для себя сюрприз. Противник успел за ночь вырыть глубокую траншею. Теперь гитлеровские автоматчики и пулеметчики получили возможность держать под огнем подходы к дому из более надежного укрытия, чем та, сожженная баррикада.

Вечером Елин и Кокушкин собрали своих офицеров. Командир полка обратил внимание на противопожарное состояние Дома Павлова. Уже несколько раз фашисты стреляли зажигательными снарядами. И хотя защитники дома успешно боролись с зажигалками, но все же надо быть готовым ко всему. Беда в том, что в доме мало воды. А случись большому пожару?

Вое это необходимо предусмотреть. И первым делом вынести оборону за пределы дома. Надо соорудить дзоты — деревянно-земляные огневые точки, которые сообщались бы с домом тоннелями.

— Работа эта большая, не на один день, — заключил полковник, — но сделать ее мы обязаны. И тогда тем, кто находится в доме, никакой пожар не будет страшен.

Прямо из штольни Жуков отправился в Дом Павлова исполнять приказ командира полка.

Каждый раз, когда капитан сюда приходил, странная картина представлялась ему… Как будто драмкружок ставит пьесу из времен гражданской войны и приволок на сцену всю мебель, которая была под рукой… За короткое время люди уже успели здесь обжиться, даже создать какое-то подобие комфорта. Такой комфорт в доме, где постоянно рвутся мины, только усиливал это впечатление.

Посреди просторного подвала раздвинуты на всю свою длину два обеденных стола, покрытых разноцветными клеенками. Это — арсенал. На одном краю разложено оружие и боеприпасы, противоположный конец стола отведен под гранаты и бутылки с зажигательной жидкостью. В углу помещения сложено саперное оборудование: кирки, ломы, топоры, пилы, лопаты.

В глубине, у стены — две широкие двухспальные кровати с никелированными шишечками и добротными пружинными матрасами, на которых навалены одеяла и подушки с давно потерявшими свой цвет наволочками. Считалось, что здесь люди отдыхают. Но кровати, как и нары в штольне, большей частью пустовали…

Поближе к входу громоздился огромных размеров письменный стол. И эту часть подвала называли «штаб». С краю стола примостился телефонный аппарат, тот самый, что связывал Дом Павлова с командиром роты. Возле аппарата постоянно дежурил связист — либо широкоплечий Пацеловский, бывший трубач, либо его напарник Файзуллин со своей неизменной толстой тетрадью.

Письменный стол окружали несколько венских стульев, а самое почетное место отдано кожаному креслу с высокой спинкой, украшенной затейливой резьбой. Его называли трон.

На отдельном столике красовался патефон. Первое время к нему имелась единственная пластинка «Степь да степь кругом» с «Утесом» на обороте. Но позже кто-то нашел целую коробку пластинок.

У стены примостился еще один столик с двухведерным самоваром. Его преподнес защитникам дома обитатель подвала рабочий завода «Баррикады» Михаил Павлович. Это был исторический самовар. Он перешел к сыну по наследству вместе с профессией отца-туляка и стал семейной реликвией. Но, посоветовавшись с женой, старый оружейник решил отдать его бойцам. Пусть побалуются чайком! А когда бойкий сержант Яша-автоматчик, унося самовар наверх, так тепло сказал: «Спасибо вам, папаша, спасибо от всех наших ребят», Михаил Павлович перехватил ревнивый взгляд Матвеича. Веда вот как получилось! — старый человек ухмыльнулся в свою острую седенькую бородку. — Оказывается, Матвеичу завидно, что не он, а кто-то другой сделал ребятам подарок.

Подарок пришелся по душе, самовар усердно шумел, и бойцы, урвав свободную минуту, забегали глотнуть горячего «чайку» — так называли кипяток без заварки…

Капитан Жуков застал людей в обычных хлопотах. Афанасьев с Вороновым дежурили у пулемета, Чернушенко бодрствовал у своих «бобиков»-минометов, а Павлов с Сабгайдой находились то у автоматчиков, то у бронебойщиков.

Первым делом комбат направился в дровяничек — во взвод Афанасьева.

— Как, Воронов, пулемет — в порядке?

— В полной исправности, товарищ капитан!

— Дай-ка пару-тройку очередей вон по тому дому.

Пулемет действовал безотказно, и командир батальона в этом, убедился. Точно так же он проверил огонь бронебойщиков и минометчиков.

Вернувшись в «штаб» — к письменному столу с креслом-троном и телефоном, капитан собрал всех офицеров и сержантов — Афанасьева, Чернушенко, Павлова, Воронова, Сабгайду, а также тех бойцов, кто мог, хоть ненадолго, покинуть свой пост.

Командир батальона передал приказ полковника:

— Дом, в котором мы сейчас находимся, оказался одним из наиболее важных опорных пунктов полка. Фашист все рвется и рвется вперед, а мы столько пролили нашей крови, пока удалось остановить врага у самого берега Волги… Теперь нас стараются вышибить из этого дома. Но не выйдет! На участке, где на смерть стоят гвардейцы, врагу не пройти! Так приказал командир полка. И это для нас закон.

Тут же была определена внешняя линия обороны, о которой говорил Елин. Новое дело оказалось куда сложней только что прорытого хода сообщения. Придется работать на виду у противника!

И теперь без саперов не обойтись.

В ту памятную сентябрьскую ночь, когда полк преодолевал пылающую Волгу, в саперном взводе, которым командовал старший лейтенант Петр Керов, был сорок один человек. Они переправлялись одними из первых вместе с разведчиками и петеэровцами. Авангард полка создавал плацдарм для всей Тринадцатой дивизии. На прибрежных улицах Сталинграда — на Пензенской, Нижегородской и Пермской, на Ташкентской и Солнечной, — саперы, отложив на время шанцевый инструмент, взялись за автоматы и карабины, а то и за гранаты — выкуривали из руин засевшего там противника.

И лишь потом, спустя примерно неделю, полковые саперы приступили к своей прямой работе.

Как ни суров и опасен ратный труд пехотинца, но во много крат тяжелей и рискованней дело сапера. Это он, сапер, на виду у врага ставит мины и проволочные заграждения, это он роет траншеи и ведет взрывные работы, это он, сапер, делает проходы в минных полях, указывает одному ему известную безопасную узенькую тропинку среди ловко замаскированных мин. Когда разведчик отправляется в тыл врага, именно он, сапер, идет впереди. Он же первым встречает на минном поле возвращающегося разведчика. И всякий раз смерть подстерегает его на каждом неверно сделанном шагу.

Старший сержант Василий Гусев, крепко сколоченный, весь в веснушках сибиряк, стал командиром взвода после того как Керова назначили полковым инженером. И вот они, обычно втроем — Керов, Гусев и кто-нибудь из сержантов, — ползают по переднему краю при свете дня. Надо наметить места, где потом, уже ночью, будут устанавливать мины и заграждения.

Несколько тысяч мин поставили саперы перед фронтом полка и в глубине его обороны. То был доблестный подвиг и стоил он немало жизней. Остался спать вечным сном на волжском берегу и старший сержант Василий Гусев. Он отважно и мастерски действовал все дни боев в Сталинграде. Редко какая рискованная операция проходила без его участия. Погиб он трагически уже после разгрома гитлеровцев, когда разминировал площадь Девятого января.

…Сразу же после того как комбат Жуков передал приказ Елина о создании внешней линии обороны, в Доме Павлова появился Василий Гусев со своими помощниками. Пришли сержанты Виктор Паршиков и Михаил Часовских. И конечно же, Лука Власенко: предстоит строить дзоты, а Власенко по таким делам первейший мастер. Этот умудренный жизненным опытом высокий худощавый человек плотничал уже семнадцать лет — еще с тех пор, как служил на афганской границе, и потом, когда строил казармы, и в предвоенные годы, когда в Крыму, под Керчью, в Бешуйских копях мастерил геологам затейливые ящики для их бесконечных кернов. По мобилизации его взяли в пехоту. Понадобился год войны, чтоб попасться на глаза взявшему его к себе во взвод Керову. Разглядев в солдате природного умельца, он не ошибся. Власенко стал заправским сапером. Минировал и подрывал, делал проходы в минных полях, резал вражескую проволоку. Но лучше всего получался блиндаж или амбразура. Уж очень ловок был плотничий топор в этих натруженных крестьянских руках.

Два сапера — солдат и офицер — прошли бок о бок всю войну и закончили ее в Праге. А спустя десятилетия два пенсионера — садовый рабочий крымского совхоза «Лучистое» Лука Власенко и офицер запаса из Минска Петр Керов — шлют друг другу праздничные поздравления. Временами кто-нибудь из них получает письмо и из далекого Алейского района, что на Алтае: это напоминает о себе еще один из немногих оставшихся в живых гусевских саперов — колхозный пенсионер Михаил Часовских…

Придя в Дом Павлова, саперы без промедления взялись за дело. Власенко занялся своим плотничаньем. Он по-хозяйски обошел этажи, слазил на чердак, мерил, прикидывал, и вот уже в подвал стали таскать половицы, балки, дверные косяки…

И пока размечали места будущих дзотов, пока копали землю, он уже орудовал топором. И быстро, на глазах у вертевшихся тут же Тимки и ребят из его «молодежной бригады», росла в углу подвала горка рам, щитов, подпорок.

Места для дзотов выбрали с таким расчетом, чтоб они не сразу бросались в глаза. Это было разрушенное овощехранилище, остатки бензоколонки и большая воронка от снаряда. К этим местам в стали незаметно вести подземные ходы. Рыли по всем правилам. На глубине двух метров под каменной одеждой площади были выкопаны укрепленные подпорками тоннели. Ширина — метр. Высота — немного поменьше, но достаточная, чтоб быстро проползти.

Всю вынутую землю, так же как и в прошлый раз, когда копали ход сообщения, втаскивали в дом. Но теперь ее было куда больше, и очень скоро несколько комнат на первом этаже оказались засыпанными под самый потолок.

— Строим метро, — шутил Илья Воронов. Он распоряжался в штольне, которую Копали пулеметчики, сооружавшие для себя отдельный дзот.

С балагуром Вороновым состязался не менее острый на язык круглолицый большеглазый солдат Свирин. По возрасту он был старше всех — ему уже стукнуло сорок, имел два ранения еще в гражданскую войну и величали его не иначе как по имени и отчеству: Иван Тимофеевич. Ухмыляясь в свою острую рыжеватую бородку, которую он отпустил на фронте, пулеметчик, бывало, выговаривал Воронову:

— Что же получается, товарищ командир? Не иначе, медные котелки, как ты говоришь. У меня сын твоих лет, а ты мной командуешь…

Бессмысленное выражение «медные котелки» Свирин позаимствовал у Воронова же, который употреблял эти слова по каждому поводу. Никто не понимал, при чем тут медные котелки, но тем не менее прибаутка нравилась.

— Зато, Иван Тимофеевич, окончится война, вы поедете в Астрахань, домой к бабке, а нам, молодым, еще, дай господи, пахать и пахать, как медные котелки…

Помимо трех подземных ходов, прокопанных к дзотам, еще один тоннель — четвертый — провели к остову подбитого танка, прочно застрявшему на ничейной земле между Домом Павлова и вражескими позициями. Впоследствии этот танк, считавшийся мертвым, нанес противнику немалый урон.

Для временного укрытия была использована и проходившая вдоль дома канализационная труба. К ней прорыли два хода сообщения. Когда начинался сильный обстрел, туда перебирались все, кто мог, а на своих местах оставались только те, чьи огневые точки были в подвале — пулеметчики, минометчики, расчет бронебойщиков. Разумеется, не уходили и дежурные. Они патрулировали по всему дому и, если попадал зажигательный снаряд, не давали распространиться пожару.

Дзоты, тоннели, ходы сообщения… Защитники дома и в самом деле превратились в шахтеров. С легкой руки Воронова они стали именовать себя метростроевцами.

Как водится, не обошлось и без археологических находок. Пулеметчики наткнулись на сундук, в котором оказался футляр со скрипкой. Ее отнесли Пацеловскому. Музыка — это по его части. Ведь в прошлом он горнист эскадрона и даже, говорят, играл в духовом оркестре.

— Принимай подарок, — обратился к нему пулеметчик. — Тут и смычок есть, так что играй в полное свое удовольствие!

Пацеловский осторожно взял протянутый ему инструмент, слегка прикоснулся к струнам, ослабил волос на смычке и стал укладывать скрипку в футляр.

— Э-э! Да ты, видать, мастер лишь на дуде дудеть, — оскалил зубы пулеметчик. — А еще музыкант! Тебе бы только «Бери ложку, бери бак…»

— «А не хочешь, иди так!» — закончил известную погудку бывший горнист. Он не на шутку рассердился. — Это ж скрипка, нежнейший инструмент… Что ты понимаешь в ней, голова твоя садовая! — И Пацеловский аккуратно застегнул ремни футляра. — Пусть отдохнет. Придет и на нее время…

Скрипка, водворенная в «штаб», недолго находилась в одиночестве. В том же сундуке оказался и баян. А затем притащили с верхнего этажа вниз пианино. Чем не оркестр, хоть и обреченный на бездействие — Пацеловский категорически отказывался играть на инструменте, которым не владел. Правда, Воронов, улучив момент, когда связист отсутствовал, попытался было извлечь из скрипки звуки, но все в один голос признали, что с «максимом» он управляется лучше, и пришлось бросить.

Выручали гости. Немного играл на фортепьяно политрук Авагимов, часто бывавший в доме, да еще капитан Розенман, начальник полковой разведки. Тот был заправский пианист. И хотя появлялся он обычно в горячий час, когда было не до музицирования, враг давал концерты совсем другого рода — вое же ухитрялся исполнить начало своей любимой Лунной сонаты.

Пока глубоко под мостовой прокладывались тоннели, гусевские саперы самоотверженно трудились на поверхности. За две-три ночи перед домом создали широкий минный пояс, заложили противопехотные, противотанковые и фугасные мины. Впереди минного поля выросли три ряда заграждений из спиралей колючей проволоки.

Луна теперь всходила позднее, но не давали покоя осветительные ракеты — фашисты на них не скупились. Приходилось хитрить, таиться, пользоваться короткими перерывами между двумя вспышками. В наиболее тяжелом положении оказались те, кто строили заграждения вдоль фасада, выходящего к противнику. Здесь погибли два сапера, да еще двое были ранены.

Как ни таились, а противник, видно, все же обнаружил возню на площади. Но издали ему трудно разглядеть, что там происходит, а подобраться поближе мешал плотный огонь из Дома Павлова — пулемет Ильи Воронова, минометы Алексея Чернушенко, противотанковые ружья Андрея Сабгайды.

Точные данные нужны гитлеровцам дозарезу. Так что было ясно: жди разведку! И она не замедлила.

Стояла сухая, по-осеннему теплая ночь. В небе ни облачка, и лишь звезды мерцали своим тусклым светом. Но почему нет этих белых зонтиков, которыми враг обычно так щедро освещал ночное небо? Не спроста это.

— Сегодня, ребята, глаз да глаз! — наставлял Павлов, обходя посты. — С чего он вдруг перестал светить? Ох, не нравится мне это…

— Мабуть ракеты шануе… — высказался Глущенко.

— Не, Василь Сергеич, скорей себя бережет, а не ракеты, — в тон ему усмехнулся Павлов. — Ну, не беда. Мы сами ему дорожку посветим… Еще с полчасика подождем, а там и посветим. Авось как раз и: подгадаем…

На столе-арсенале в «штабе» среди прочего имущества уже дав-по лежала без дела ракетница с Набором ракет. Вот и наступило для нее время…

У амбразуры на втором этаже, наблюдая за окутанной мраком площадью, стоял Черноголов. Ему знаком каждый бугор, он на память знает каждую воронку, каждую груду камней. Привычные к темноте глаза впились в площадь. Что это? Неужели кто-то крадется. Эх! Чего там Павлов медлит с ракетой!

Черноголов решил не открывать огня. Пусть его лезет. Никуда не денется. Снять всегда успеется. И он растолкал своего напарника Турдыева, тот спал тут же, на диване.

— Быстро к Павлову — одна нога здесь, другая там. Скажи: «Лезет»!

Узнав, что гитлеровец лезет один-одинешенек, Турдыев высказал сомнение:

— Зачем тревожить сержанта? Лучше давай я положу гильзу в карман.

Меткий стрелок, он вел счет истребленных им врагов по гильзам: убьет фашиста и спрячет гильзу в карман. В те редкие часы, когда не было минометного обстрела, Турдыев забирался на чердак, откуда хорошо просматривалось расположение врага, и если уж замечал гитлеровца — не миновать тому пули.

Почему бы и теперь не прибавить гильзу к тем, которые уже позвякивают в кармане?

Но Черноголов цыкнул — сейчас на посту за старшего был он, — и Турдыев поспешил выполнять приказание.

И тут же взвилась выпущенная Павловым осветительная ракета. Оказывается, не только Черноголов сумел разглядеть при свете звезд этого вражеского разведчика. Его уже взял на мушку и Глущенко со своего наблюдательного пункта, и Хаит, дежуривший у пулемета.

Павлов послал по всем постам распоряжение — не стрелять. Посмотрим, почему он ползет один? А может, жди следом остальных? Тогда и встретим!

Но вот фашист достиг минного поля.

Взрыв.

Противник тоже следил за своим разведчиком, и стоило тому подорваться на мине, как началась сильнейшая стрельба.

Наши в долгу не остались.

В эту ночь никто больше не пытался подобраться к дому. Гитлеровцы убедились, что появилось минное поле, и на время присмирели.

Но зато уже с утра обстрел возобновился. На дом обрушился ураган снарядов и мин. Оставаться на месте во время такого налета опасно, и люди ушли в недавно приготовленные укрытия — в канализационную трубу, в дзоты.

А мины и снаряды продолжали ложиться. Особенно доставалось той секции, что выходила торцом на площадь. Стена стала постепенно крошиться, а потом и вовсе обрушилась. Фашисты, видно, решили дом доканать. Потом налетела авиация — хотя самолеты на этом участке уже давно не появлялись. И это понятно. В условиях уличных боев трудно применять авиацию. Противники стояли так близко друг от друга, что нужна ювелирная точность бомбежки. Чуть ошибся — и попал в своих. А если уж налетали, то кидали некрупные бомбы. Но зато не скупились на зажигалки.

Все же время от времени вражеские бомбардировщики над Домом Павлова появлялись. И было видно, что цель указывают ракеты, выпущенные из здания военторга.

Появились они и вскоре после того, как рухнула стена. Мосияшвили подал сигнал: «Воздух!»

Все бросились по местам — кто в нижние этажи к огневым точкам, кто на чердак — ловить зажигалки, а Павлов скомандовал Черного лову:

— Живо, гостинец — и наверх, ко мне!

«Гостинцем» назывался приготовленный набор разноцветных ракет. Заранее было выбрано место, откуда ракеты будут выпущены: квартира на четвертом этаже, та, что без стены. Оттуда открывается большой сектор обозрения.

Ждать пришлось недолго. «Юнкерсы» приближались, держа курс на площадь Девятого января, и вот они уже делают заход, готовясь к бомбежке.

Павлов с Черноголовым впиваются глазами в небо. Неужели ошиблись? Медленно тянутся секунды.

Наконец-то! Из дома военторга взвились сигналы — два красных и один зеленый.

— Такой товар и у нас есть! — облегченно проговорил Павлов, принимая из рук Черноголова ракеты.

Выпустить следом серию таких же сигналов, как и вражеские, — дело не долгое. Но если первая серия указывала направление на Дом Павлова, то теперь сигналы показали уже новую цель — чуть-чуть (правее. А там — гитлеровцы.

С затаенным дыханием следили Павлов и Черноголов за приближающимися самолетами. Уже хорошо видны фашистские кресты… Вот-вот откроются люки — и тогда посыплются бомбы… Куда они попадут?

Прошло еще несколько томительных секунд, и «юнкерс», помахав крыльями, резко изменил курс, а следом за ним пошли и ведомые им два бомбардировщика.

И весь смертоносный груз гитлеровские летчики обрушили на дома, что по ту сторону площади, там, где укрепились свои же.

Через день все повторилось. Из военторга снова взвились к небу ракеты — на этот раз три зеленых. Павлов и Черноголов повторили обман, и снова удачно — самолеты противника опять бомбили своих.

Лишь позже, гитлеровцы, видно, раскусили подвох, но как бороться с ложной сигнализацией! Только и оставалось, что прекратить полеты в районе площади Девятого января.

Как же возникло, а затем и утвердилось это название — «Дом Павлова»?

Участник обороны Сталинграда Виктор Петрович Афонин, в ту пору старший лейтенант, заместитель командира минометной роты третьего батальона, прислал письмо. «Все дни в Сталинграде, — вспоминает Афонин, — я провел в расположении седьмой роты. На мельнице, на самом верху, был прекрасный наблюдательный пункт, где я и находился вместе с Наумовым (до самой его гибели). Вместе спали в подвале мельницы. Приходилось иногда перемещать наблюдательный пункт в Дом Павлова… В самом названии „Дом Павлова“ я являюсь, если можно так выразиться, „виновником“. Ежедневно, по вечерам, вместе с Наумовым, садясь у коптящей гильзы, мы писали донесения. Все дома и ориентиры имели свои названия: „желтый дом“, „молочный дом“, „Г-образный дом“ и т. п. В тот день, когда Павлов занял дом на площади Девятого января, Наумов подсел ко мне и спрашивает: „А как назовем этот дом?“ Особых примет тогда мы не обнаружили и как-то не одно определение, которое мы придумывали, казалось, не было точным. Уже не помню, кто именно из нас сказал: „Давай назовем „Дом Павлова“ — ведь взял-то его сержант Павлов!“ Так в сводках стал ежедневно появляться „Дом Павлова“… А однажды к нам приехал корреспондент „Красной звезды“. Говорит, что пересмотрел все карты, такого дома не обнаружил. Наумов ему объяснил…»

А вот что вспоминает Ювеналий Юльевич Розенман — в Сталинграде он был помощником начальника штаба сорок второго полка по разведке: «Мы, работники штаба, при составлении разведывательных сводок и оперативных донесений, когда, в условиях уличных боев затруднена ориентация домов, называй их обычна по конфигурациям, например: „П-образный дом“, „Г-образный“, „Т-образный…“ А этот героический дом с первых дней мы называли „Дом Павлова“.»

И в газетах того времени можно было прочитать об этом доме. Тридцать первого октября красноармейская газета Сталинградского фронта писала — корреспонденция так и была озаглавлена «Дом Павлова».

«Свыше тридцати дней группа гвардейцев из части Героя Советского Союза Родимцева, под командованием гвардии сержанта Павлова, обороняет один из домов, имеющих важное значение в защите Сталинграда. В части этот дом называют Дом Павлова. Он — не случайный эпизод в борьбе гвардейцев. Наоборот, здесь ничего нет от случая. Здесь замысел командира замечательно сочетается с образцовым его выполнением.

Дом Павлова — это символ героической борьбы всех защитников Сталинграда. Он войдет в историю обороны славного города как памятник воинского умения и доблести гвардейцев».

О Доме Павлова регулярно сообщалось в боевых донесениях, оперативных сводках и других боевых и отчетных штабных документах. Он был нанесен также на рабочие и отчетные карты командиров и штабов.

Он стал служить ориентиром для авиации. На полевых аэродромах, показывая карту, говорили штурмовикам, поддерживавшим нашу пехоту в уличных боях:

— Вот здесь Дом Павлова, а вы бейте севернее. Там стоят минометы, из которых противник ведет огонь по дому.

Не только на участке сорок второго полка, но и у его соседей не было, пожалуй, лучшего пути к переднему краю нашей обороны, чем дорога через Дом Павлова. Разведчики, получая задание, ориентировали свой маршрут на этот дом. Командир, сообщая в донесении обстановку, так и писал: «Северо-западнее Дома Павлова…» или «Двести метров левее Дома Павлова…»

И незаменим он был для артиллеристов.

…На сталинградский берег Тринадцатая гвардейская дивизия переправилась без своего тридцать второго артиллерийского полка. Его огневые позиции остались за Волгой. Пушки стреляли оттуда, из-за реки. Но те, кто управлял стрельбой, те, кто обнаруживал цели, кто корректировал огонь батарей полка, — они должны быть как можно ближе к врагу.

В ту сентябрьскую ночь, когда понтоны и баржи перевозили через кипящую Волгу стрелковые полки и батальоны гвардейцев, от левого берега отчалила тяжело нагруженная лодка. Двое на веснах, третий на корме придерживает «бухту» — так связисты называют катушку с телефонным кабелем. В лодке запасены грузила и продолговатый ящик, в нем стереотруба — глаза батареи. Артиллеристы переправлялись через реку, чтоб управлять огнем пушек. Сама батарея где-то далеко в тылу, до нее много километров, но место этих людей — на переднем крае, с боевыми порядками пехоты. Туда они теперь и плыли.

Выли мины, рвались снаряды, шлепались в воду осколки… К тому же надо бороться с быстрым течением — оно так и норовит снести лодку с курса. А этого нельзя допустить. Иначе линия связи растянется и бухт не напасешься. Чтоб экономить кабель, лодка должна пройти от берега к берегу строго по прямой. Никаких зигзагов.

Тяжелый провод сам разматывался с катушки — его только слегка наддавал рукой сидевший на корме Евгении Мясников, молоденький длинноногий астраханский паренек. Отец его, рыбак, тоже воевал в этих местах, под Сталинградом. Лишь на днях перед тем как дивизию подняли по тревоге, мать прислала скорбное письмо. Пришла, пишет мать, похоронная. Нет у нас теперь отца. Убили его. Один ты мужчина остался…

Медленно уходит за корму кабель. Евгений следит, как вертится бухта, время от времени прикрепляет грузило, и оно увлекает провод на волжское дно.

Лодка пересекала реку метрах в пятистах повыше основной переправы дивизии. Ни барж, ни катеров, ни понтонов здесь нет, но все равно и этот участок реки яростно обстреливался и освещался ракетами. Давно наступила ночь, а светло как днем.

Все же опасный рейс артиллеристы закончили счастливо. Высадившись, они забрали свой нелегкий груз и сразу же приступили к делу. Узнали от пехотинцев, по каким надо бить целям, и вот уже в телефонную трубку переданы данные. В ответ раздались отдаленные залпы. Из-за реки в стан противника понеслись снаряды.

Потом наблюдательный пункт был перенесен в Дом Павлова. И вскоре с чердака этого дома на огневые позиции за Волгу артиллеристы стали передавать команды:

— Левее Дома Павлова 0,5!

— Правее Дома Павлова 2,0!

— В створе Дома Павлова!

Как только артиллеристы появились в доме, старший группы лейтенант Демьянов обратился к Павлову:

— Здорово, сержант! Зачисляй нас в свой гарнизон!

Сказано, конечно, в шутку. У каждого свои боевые задачи, да и начальство разное. Но шутка принята:

— Хороших людей пристроим охотно. Могу даже дать ключи от квартиры… Вам какую? На две комнаты? На три?..

— Повыше бы… — сказал Демьянов.

— Повыше — не потише, — уже серьезно проговорил Павлов. — Что ж, пошли наверх…

Артиллеристы облюбовали лестничную клетку четвертого этажа — самое опасное место! Но таков уж удел наблюдателей. Начался обстрел — все вниз, в укрытие, а они — наверх, под огонь: только теперь вражеские батареи и демаскируют себя. Тут их и засекать!

Павлов осмотрел облюбованную гостями площадку и посоветовал:

— Окно великовато. Его б малость заделать.

В подвале остались щиты — Власенко заготовил впрок! Да и кирпича хватало, не говоря уже о грунте. Не прошло и часу, а от проема осталось лишь узкое отверстие, как раз для стереотрубы.

Артиллеристы хоть и «чужаки», но быстро влились в общую жизнь, вместе с другими ходили брать воду из Волги, сообща варили концентраты.

Как-то Павлов подозвал Демьянова к амбразуре.

— Ну-ка, артиллерист, погляди хорошенько, что ты там видишь?

— Пушку вижу. Метров семьдесят до нее, не больше.

— А вы, специалисты, как полагаете: пригодная она?

Демьянов припал к биноклю:

— Трудно судить. Но замок вроде на месте. Пожалуй, зря пропадает орудие.

— Вот и я так думаю: зря без дела стоит. Его бы вытащить оттуда…

Местность вокруг пушки заминирована. Одни только саперы знают подходы к ней. И Павлов доложил Наумову: возле дома зря стоит орудие, артиллеристы полагают, — пригодное. Присылайте саперов — сообща вытащим.

Но ни Демьянову, ни его товарищам этой пушкой заняться не пришлось. Случилось то, что и бывает на войне. В узенькую щель, через которую наблюдатели глядели в свою стереотрубу, влетела мина…

Патрулировавший по дому Мурзаев находился в этой же лестничной клетке. Услышав взрыв, он поспешил наверх… У лейтенанта оторвана кисть и разбита нога, другой лежит с окровавленным лицом, а третей, телефонист Мясников — он со своим аппаратом был в стороне, — контужен. Мурзаев стал перевязывать раны, тут подошел Павлов и еще кто-то — и троих артиллеристов снесли вниз.

В тот же день в дом прибыли другие артиллерийские наблюдатели.

И снова далеко за Волгу на огневые позиции понеслись команды корректировщиков:

— Левее Дома Павлова!..

Дом Павлова облюбовали не только артиллерийские корректировщики. Обосновались в нем и снайперы.

Еще в первые дни, сразу после того как прорыли ход сообщения, Павлов докладывал по телефону командиру роты Наумову:

— Мы их тут простым глазом видим. Щелкаем всех подряд — и тех, кто в чинах ходит, да и мелкотой не брезгуем… Мосияшвили сегодня семерых к богу отправил. Сюда бы снайперов с полдесятка.

— Ладно, сержант, — пообещал комроты, — пришлем вам подмогу!

— А оно что нам, то и вам, — отпарировал Павлов и усмехнулся про себя: пятерых, конечно, не дадут. Но на двух снайперов, пожалуй, рассчитывать можно.

В самом деле, через несколько дней из роты раздался звонок. Командир потребовал Павлова:

— Направляю специалистов по тому делу, о котором говорили. Прими их. Пусть действуют на доброе здоровье.

Вечером приползли два снайпера — два молоденьких невзрачных паренька.

Павлов устроил им нечто вроде экзамена. Расспросил, давно ли в Сталинграде, где учились снайперскому делу, каковы результаты.

Поначалу ребята стеснялись, но затем разговорились и рассказали о себе. Евгений Трохимович и его напарник Ваня Веселов — оба комсомольцы, оба слесари, коренные сталинградцы. Когда началась война, оба они, тогда еще не достигшие призывного возраста, добровольно пошли в армию, попали в артиллерийское училище, а оттуда с пополнением в Тринадцатую гвардейскую дивизию. Хотя закончить училище они и не успели, все же специальность получили замечательную — артиллерийские разведчики-наблюдатели, а кроме того — бронебойщики. С тем они и попали на батарею. Но все это было им не по душе. Ведь еще до войны в стрелковом кружке на заводе ребята познакомились со снайперской винтовкой. С тех пор они заболели ею. И два дружка, оказавшись на фронте, стали теребить командира батареи — отпусти, да отпустит в снайперы.

Однажды утром их вызвали к начальству. На столе лежала заветная снайперская винтовка.

— Радуйтесь, ребята, — сказал командир. — Правда, одна на двоих, но и на том спасибо… — С этими словами он вручил им винтовку.

— Пойдете в дом, — указал командир в направлении площади Девятого января. — Там найдете сержанта Павлова.

О «домовладельце» сержанте Павлове они много наслышались и, конечно, были рады, что их посылают именно туда.

Это было еще не все. И командир продолжал:

— Снайпер — человек полезный, но от вас я жду двойную пользу. Вы ж артиллеристы! Так что получайте еще одно задание: засекать цели. Все брать на заметку — где появилась новая амбразура, где выросло проволочное заграждение, где траншею вырыли, тропу проложили. Ну, а главное — надо составить схему огневых точек противника.

И вот теперь они в знаменитом доме с любопытством присматриваются к сержанту.

А Павлов рассказывал о своих товарищах. Правда, говорит, они не снайперы, но все же меткие стрелки. Например, Турдыев — возьмет удачно на мушку фашиста и положит в карман стреляную> гильзу: у него в кармане аж звенит! Или Мосияшвили.

— Он у нас гитлеровцев на штуки считает. Приходит раз вечером и заявляет: «Пиши: сегодня уложил семь штук». Ладно, говорю, так и запишем: «Мосияшвили уничтожил семь фашистов». А он сердится: «Пиши, говорю, штук. Их, гадов, только на штуки надо считать…»

Гости смущенно улыбаются:

— Постараемся не отстать…

— Значит, так и договорились, — подвел итог Павлов. — Станете воевать лучше нашего — таким почет и уважение. А если только мух ловить пришли — отошлем обратно. Сами обойдемся.

Тут появился Шкуратов. Он поставил на стол овальное блюдо… Снайперы покосились на горку пышных румяных блинов. Так вот он какой, этот сержант! У такого, видать, порядок…

Павлов перехватил взгляд и улыбнулся:

— Так, братки, и живем… Хорошо поработаете, Шкуратов каждый день блинами будет кормить. А пока — угощаю в кредит. Подсаживайтесь…

Когда блюда опустело, Павлов стал знакомить гостей со своим хозяйством. Начал со «стола-арсенала».

— Вот тут оружие. Запаситесь гранатами. Снайперская винтовка хороша, ничего не скажешь. Но когда отбиваешь атаку — тут ей с гранатой не сравниться.

Все это происходило в один из тех напряженных дней, когда защитники дома строили укрепления — рыли тоннели под площадью, сооружали дзоты. Времени было в обрез. Но ради желанных гостей Павлов позволил себе устроить небольшую передышку. Завели патефон и — тогда еще единственную — пластинку, прокрутили с обеих сторон. Прослушали и про степь широкую, и уж, конечно, про обросший диким мохом утес.

На огневую позицию снайпер должен прийти бодрым, хорошо отдохнувшим. И гостей отправили спать. Кровати в «штабе» пустовали — хозяевам не до сна, им работать всю ночь…

С рассветом Павлов повел обоих по дому. Обошли все квартиры. Эти неказистые на вид пареньки, отзывается, знают толк в своем деле! Место они выбирали придирчиво, и Павлову это понравилось.

Наконец облюбовали уцелевшую квартиру на третьем этаже. В комнате, что побольше, две стены заняты книгами. Трохимович снял с полки томик «Гражданский процессуальный кодекс» — прочитал он на переплете. Остальные книги тоже юридические. Большой шкаф забит медицинской литературой… Но изучать библиотеку сейчас не время. И он начал осторожно долбить ломиком стену, сантиметрах в тридцати от пола.

— Чтоб стрелять лежа, — пояснил он.

Снайпер работает умело. Павлов все же считает нелишним заметить:

— Ты гляди не демаскируй!..

— Не бойся, сержант, не подведем, — успокоил его Веселов, сосредоточенно следивший за тем, как под точными ударами ломика появляются контуры будущей бойницы. — Блины, скажем прямо, были что надо!

В первый же день они подстрелили несколько гитлеровцев, а уже на третьи сутки число уничтоженных врагов перевалило за полтора десятка — штук, как сказал бы Мосияшвили…

— Вот теперь уж накормим блинами! Вволю!.. — пообещал Павлов.

Однако с каждым днем улов снижался. Гитлеровцы и раньше не рисковали открыто разгуливать вблизи Дома Павлова, а теперь они и вовсе забились в щели. Случалось, что у снайперов выдавался, как они говорили, пустой день. Но снайпер — это терпение и выдержка. А нервы у Трохимовича и Веселова крепкие.

За две недели, что эти двое охотились из Дома Павлова, на их счету оказалось тридцать шесть убитых гитлеровцев. Удачно выполнили они и второе задание — засекли несколько вражеских огневых точек. А потом батареи обрушили по этим целям меткие удары.

Оставаться долго на одной позиции снайперу опасно. В конце концов его обнаружат. Поэтому через две недели Трохимовича и Веселова отозвали. А вскоре пришла другая пара снайперов. Новую огневую позицию они оборудовали на третьем же этаже, но в другом крыле.

И снайперская охота из Дома Павлова продолжалась.

Позвонил Наумов:

— Вечером к вам два товарища придут. Примите их, как полагается. Они сами скажут, что им надо. Да глядите там… — многозначительно добавил командир роты, — поберегите. Чтоб пулю-дуру не словили…

Что за важные такие птицы?

— Чего тут гадать, — сказал Павлов. — Хороший гость — хозяину почет…

— А возле доброго гостя и хозяин поживится, — вставил Воронов. — Как медные котелки… — добавил он, блеснув своими крепкими зубами.

Наступил вечер. У выхода из траншеи, тесно прижавшись к стене, стоял на посту Рамазанов. Он был предупрежден и теперь ждал, пока появятся эти именитые «два товарища».

Противник, как и всегда, постреливал. Рвались мины, раздавались короткие автоматные очереди, а иногда совсем близко строчил пулемет. У гитлеровцев в это время обычно ужин, но чтоб не давать передышки, стрельбу продолжают дежурные. Впрочем, враг коварен, и ручаться за точность расписания нельзя. Тем не менее это были часы относительного затишья, и ходить старались именно в такое вечернее время. А людей по траншее ходит немало. Из роты носят боеприпасы и еду, идут водоносы. Чаще всего можно видеть с бидоном, а то и с ведром неразлучных подружек Наташу и Янину или Зину Макарову — она брала с собой кого-нибудь из подростков, так как идти надо вдвоем, иначе ведро не перетащить через злополучную бетонную стенку, что все еще торчит поперек траншеи.

Рамазанов наиболее тонко изучил повадки врага и регулировал движение. Он знал, когда лучше всего перемахнуть через остаток фундамента, в какой момент можно с меньшим риском войти в ход сообщения или выйти из него, наблюдая за теми, кто идет, он громким шепотом командовал:

— Стой!.. Ложись!

Но вот мина уже разорвалась, выстрелы отзвучали, и Рамазанов тем же шепотом подает новую команду:

— Быстро! Давай!..

В ходе сообщения показались две незнакомые фигуры. Не иначе как это и есть те знатные гости та батальона, а может, и повыше, которых командир роты приказал встретить подобающе… Больше сейчас тут идти некому: свои все дома.

К всеобщему удивлению, это оказались две женщины. В рваных пальтишках, стареньких платках — ни дать ни взять беженки, каких теперь в Сталинграде немало.

Но это были вовсе не беженки, а коренные сталинградки — Маруся Веденеева, вальцовщица с обгоревшей мельницы, и ее подружка Лиза, продавщица магазина. Им едва по двадцать лет. Обе жили в домиках под кручей на волжском берегу. Здесь в застала их война. Можно сказать, подошла к самому порогу. Уехать из города не удалось, куда подашься, когда у обеих больные мамы да старенькие бабушки, а на Волге такое творится…

Как-то девушек позвали в штаб — он был тут же, рядом. Немолодой майор с седеющими висками стал расспрашивать, где росли, где работали. А потом, немного помолчав, не то спросил, не то предложил:

— Пойдете в разведку…

Прямо к зверю в пасть! От неожиданности опешили. А Лиза, так та чуть не разревелась.

— Подумайте, девушки, и соглашайтесь. Вы нам сильно поможете.

Он сказал это как-то очень просто, и они поняли, что отказываться нельзя.

— Раз надо, пойдем. — Маруся строго посмотрела на подругу. Та растерянно кивнула головой. — Но что придется делать?

— Делать ничего не придется, — мягко сказал он. — Надо только разузнать, куда фашисты отправляют советских людей, в каких домах живут офицеры да еще один немаловажный вопрос, — майор улыбнулся, — по каким дням там топится баня… Только и всего… А потом сразу назад. Ну и, разумеется, о том, куда идете, никому ни слова…

— А маме можно? — спросила Лиза. Она уже пришла в себя.

— Разве только что маме, — согласился майор. — Но больше никому!..

Потом другие военные рассказали, какой идти дорогой, хотя город был девушкам знаком, пожалуй, получше, чем наставникам. Разведчицам велели заучить пароль, одеться попроще, вымазать чем-нибудь лицо — сажей, что ли, да обвязаться платком, чтоб постарше выглядеть…

Разумеется, всего этого в Доме Павлова никто не знал.

Да и сам Яков Федотович Павлов узнал эти подробности много времени спустя, когда приехал в Сталинград на празднование двадцатилетия разгрома гитлеровцев и встретился с бывшей разведчицей Марией Денисовной Веденеевой.

А в тот вечер, глядя на девушек, казавшихся внешне беспечными, трудно было предположить, что им предстоит такой опасный рейд.

Ребята помнили наказ Наумова принять, как полагается. Да где взять угощение? Больше других огорчился Шкуратов. Какой бы он соорудил торт! Но из немолотой пшеницы — пропусти ее через мясорубку хоть сто раз — торт не получится… Шкуратов наскреб остатки муки и если не торт, то, во всяком случае, «фирменное» блюдо — блины приготовил. В честь гостей налили в самовар свежую воду и, пока он закипал, пока пеклись блины, пока Леша Чернушенко бегал в соседний подвал за Яниной и Наташей, завели патефон, отодвинули к стенке «стол-арсенал» и, освободив посреди комнаты место, начали танцевать.

Часов в одиннадцать девушки заявили, что им пора.

— Ждите, мы скоро вернемся, — сказали они на прощанье.

Павлов и Чернушенко проводили их по подземному ходу, растолковали, как выползти на площадь, указали на проходы в минном поле, на ворота в проволочных заграждениях, и смелые разведчицы скрылись в темноте ночи.

Долго потом в Доме Павлова вспоминали этих отважных девушек, так) бесстрашно отправившихся в логово врага.

Как раз в эти дни случилась беда с Александровым — одним из четверки, что заняла дом. Он нес ужин для стрелкового отделения, и в тот момент, когда переползал стенку, взорвалась мина. Рамазанов даже не успел подать свою обычную команду: «Стой! Ложись!» Он увидел Александрова, когда тот уже свалился в траншею, а термос отлетел далеко в сторону. Раненого втащили в дом, в Чижик — на счастье она оказалась тут же — занялась прострелен-ной ногой. Осколок мины отхватил полступни.

Павлов сообщил об этом в батальон.

— А не пора ли прислать саперов, чтоб взорвать эту гибельную стенку? — спросил он по телефону.

В батальоне заверили, что саперы придут. Но они не появились ни в этот день, ни в последующие… В конце концов стену взорвали, но это уже было потом, когда из медсанбата вернулся залечивший свою рану командир батальона Дронов.

Миновали две недели. В перестрелках, в томительных ожиданиях вражеских вылазок… И за всем этим — тревожные мысли не покидали людей, хотя вслух старались не высказываться. Лишь все чаще ребята стали спрашивать друг друга: не слыхать ли про тех разведчиц?

— Может, они вернулись другой дорогой? — неуверенно замечал кто-нибудь.

Маловероятно. Наиболее удобный путь — короткий и знакомый — лежит именно через их дом. А раз девчат так долго нет…

Велика же была радость, когда обе девушки наконец появились. Такие же бодрые и веселые, как и две недели назад.

Первыми встретили их находившиеся в боевом охранении Мурзаев и Тургунов.

В ту ночь шел проливной дождь. Перепаханная снарядами площадь представляла собой оплошное болото. Вдруг Мурзаев увидел — нет, не увидел, а скорее почувствовал, что по этому месиву пробираются две фигуры. Вот они уже преодолели замаскированный проход в проволочном заграждении… Вот они уверенно-ползут через минное поле прямо на секрет… «Так и попадают в языки», — подумал постовой, решив, что это ползут фашисты. Он толкнул находившегося рядом Тургунова и с силой стал дергать провод.

Теперь посты имели сигнализацию. Через подземный ход протянули проволоку и к ней приладили звонок. И все знали: раздается один звонок — постовой вызывает сменщика, два звонка — значит, увидели нечто подозрительное. Ну, а если трезвон — тогда известное дело: тревога!

Те, (кто бросились на звонок Мурзаева, возвратились с полпути: навстречу по подземному ходу пробирались знакомые разведчицы.

Девушки промокли до нитки, но сменить одежду или обсушиться им не удалось, хотя Янина с Наташей предлагали свои услуги.

— Были за вокзалом, нанимались к немцам стирать белье… — многозначительно отвечали они на расспросы.

Разведчицы первым долгом взялись за телефонную трубку, а затем, в сопровождении Рамазанова, поспешили к ходу сообщения.

Они очень торопились в полк.

О лейтенанте Иване Лосеве шла в полку молва как о мастере по части «языков». Пожалуй, во всей дивизии немногие имели на своем счету столько взятых живыми гитлеровцев.

Вряд ли кто из товарищей Лосева по комсомольскому общежитию на строительстве Коксохимкомбияата в Губахе мог предположить, что в этом сероглазом крестьянском пареньке раскроется талант разведчика. Ведь его иначе и не звали, как «лапотник». Да он и не обижался. Он охотно рассказывал, что перед тем, как попал на уральский завод, плел лапти. И был виртуозом этого дела в своем селе Кобляки за Пензой, где когда-то другой обуви и не знали. Попробуй из длинного — метра на четыре! — лыка сплести ступни, или босовики, или топыги, да так, чтоб со счету не сбиться, не то концы с концами не сведешь. А их, концов-то, целых пять! И вот этот «лапотник» оказался лучшим слесарем-электриком.

В 1939 году Иван Лосев воевал на Халхин-Голе в воздушно-десантных войсках. Командир отделения, парашютист, он совершил пятьдесят шесть прыжков. Но разведчиком он стал в Великой Отечественной войне, и это оказалось его призванием.

Долгий путь прошел он по военным дорогам, а самая первая вылазка во вражеский тыл, у города Сумы, навсегда врезалась в память. Тогда и добыл он своего первого «языка». Они пошли вдвоем с Васей Дерябиным, таким же щуплым пареньком, как и он сам. Переодевшись в рванье, с уздечкой в руках да с пистолетами и гранатами за пазухой, разведчики смело отправились на луг. Где-то здесь вражеский секрет, и его надо обнаружить… Вдруг из-под скирды вырос гитлеровец. Вот он где, оказывается, этот проклятый заслон!

— Хэнде хох! — раздался окрик.

Лосев — он шел впереди — еще заранее договорился с Дерябиным:

— Если попадусь — кидай гранату прямо в меня. Погибать, так с музыкой!

Но до этого не дошло. Разведчики ловко прикинулись простачками и сами привязались к фашисту, не видал ли он Двух меринов — одного с белой звездочкой на лбу, а другого пегого в больших темных пятнах. Разговаривали больше на языке жестов, но несколько вызубренных немецких слов, вроде «пферд», «штерн», «шварце» и «вайсе» убедили. Фашист поверил и ограничился тем, что прогнал прочь с луга. А это только и надо было! Ночью разведчики снова пересекли луг, но теперь они точно знали, где находится вражеский заслон, и обошли его. На занятом противником хуторе они бесшумно проникли в избу… Правда, «языка» пришлось тащить на себе восемь километров, и это оказалось чуть ли не самым трудным.

Потом Лосев ходил в тыл врага еще много раз.

Полковые разведчики жили в блиндаже, у косогора, рядом со штольней Елина. Все, словно на подбор, ловкие, смекалистые, отважные. Но и среди них выделялась пятерка во главе с командиром взвода. В нее входил младший лейтенант Георгий Сапунов, в прошлом оренбургский наборщик, рослый парень, про таких говорят — косая сажень в плечах. Он с гордостью носил орден Ленина, награжденный как один из лучших разведчиков дивизии.

Был тут и давний друг Лосева, тамбовский колхозник Василий Дерябин, с которым они вдвоем провели ту, незабываемую, первую разведку под Сумами. Дерябин обладал, казалось, природным даром разведчика. Еще в своих родных Бондарях, откуда он добровольно ушел на фронт, Вася слыл этаким сорви головой. Бывало, отправится с ребятами на Цну — и никто быстрей его не переплывет реку. А нырнет — то над водой не скоро появится его белокурая головка.

Еще в этой пятерке был свердловский слесарь Геннадий Попов, старший сержант с орденом Красного Знамени на груди за Халхин-Гол. Попов не только храбрый разведчик, но и умелый организатор, и уже после Сталинграда, когда он стал офицером, его выдвинули на хлопотливую должность помощника начальника штаба полка по тылу. И даже подтрунивавшие над ним дружки-разведчики признали в конце концов, что эта его новая должность достаточно хлопотлива, а в боевой обстановке иной раз требует не меньше хватки, чем, скажем, добыча «языка»…

И наконец, пятым в группе Лосева был волжанин, молчаливый краснощекий здоровяк с огромными ладонями. Он способен был съесть буханку хлеба, не отрывая руку от рта, а ел он всегда, как только представлялась возможность: ему выдавали узаконенных два пайка. Фамилию его — Пшено — мало кто знал, а меткое прозвище Хватало — все. Старшине с ним сплошные муки: сапоги — сорок восьмого размера, гимнастерка, шинель — все шей на заказ. Зато командир взвода ценил его и без него не ходил ни в одну разведку. Лосев все еще не мог позабыть, как намаялся он тогда под Сумами, протащив на себе восемь километров своего первого «языка». То ли дело, когда рядом Хватало. Этот донесет, словно пушинку.

Когда на участке сорок второго полка стороны перешли к обороне, боевые действия сводились главным образом к улучшению позиций. И очень важно было знать, какие силы стоят против полка. Тут уж без «языка» не обойтись. И если трудно захватить пленного в подвижной обороне, то как взять его теперь, когда передний край окостенел, когда заминирован каждый квадратный метр, а все вокруг простреливается?

Тем не менее разведчики Лосева не раз пробирались во вражеский тыл и — что еще трудней — нередко возвращались с живой ношей. Успех достигался умной, в мельчайших деталях продуманной подготовкой. Вот и сейчас они пришли в Дом Павлова, чтоб отсюда перейти линию фронта.

Павлова предупредили по телефону, и Рамазанов на своем посту у входа в траншею уже приготовился к регулированию движения. С разведчиками: появился и Мосияшвили. Проводником он стал попутно — сегодня была его очередь идти к волжскому спуску, на кухню. В Доме Павлова существовал строгий порядок: пулеметчикам (взвода Афанасьева еду приносили из пулеметной роты; посыльный от Сабгайды ходил на кухню роты противотанковых ружей. А питание для стрелкового отделения и для минометчиков приносил из седьмой роты тот, кого выделял Павлов. На этот раз Мосияшвили притащил ведерный, вкусно пахнущий термос. Павлов гостеприимно пригласил разведчиков разделить ужин.

— У фашистов такой каши не получить!

Гости поблагодарили, но отказались. Надо торопиться. На обратном пути — с удовольствием!

— Ладно, пусть на обратном, — согласился Павлов. — Накормим и тех, кого с собой притащите. Каши в термосе хватит, так что ведите, не стесняйтесь…

— Сегодня из этого термоса кормить чужих, пожалуй, не придется, — ответил Лосев с усмешкой. — А денька через три еще одну порцию каши готовьте…

Уточнив полученные в штабе полка сведения о знаках, расставленных на минном поле, еще раз выяснив, как найти замаскированный проход в проволочных заграждениях, разведчики направились в тоннель.

Лосев не зря сказал, что с кашей для гитлеровца придется повременить, «Языка» с налету не возьмешь. Прежде всего — высмотри хорошенько облюбованное место, подползи как можно поближе и замечай. Все замечай! Ни один звук не оставляй без внимания. Высмотри, когда меняются посты, изучи их привычки, «познакомься» с вражескими часовыми хотя бы на расстоянии. Узнай, когда у них завтрак, когда обед и ужин. Выследи подходы…

На все это как раз и уходит два-три дня.

Выбравшись из тоннеля, Лосев слился с землей. Беззвездную ночь, как всегда, прорезал огненный пунктир трассирующих пуль. Вспышки ракет-парашютиков по-прежнему освещали площадь. Вот и молчаливые вражеские траншеи. За ними — развалины домиков. Это отсюда бьют минометы… Главное теперь — ничем себя не выдать. Малейший шорох — и все пропало. Тогда уже не до языка, глядишь — сам останешься тут навеки…

Вплотную за Лосевым так же бесшумно полз Дерябин. Остальные трое — Сапунов, Попов и даже Хватало — остались по ту сторону проволочных заграждений. Пока идет, так сказать, первое знакомство с будущим языком.

Проползли метров тридцать, и по знаку Лосева разведчики залегли у большой воронки. До противника совсем уже близко. В свисте пуль, визге мин и гуле отдаленных артиллерийских раскатов — среди всего этого шума войны Лосев умеет улавливать каждый посторонний звук. Вот раздаются глухие удары — ясно: поблизости роют землю… Ага, вот она и траншея, которую копают. Сколько же их там работает? Судя по частоте ударов — один, не больше. Вспышка ракеты даже осветила долговязую фигуру. Что ж… Неплохо. Все же нападать рано. Надо убедиться, что копает он в одиночку. Выдержка. Выдержка прежде всего.

Проходит час, другой… Глухие удары прекратились. Видно, ушел отдыхать. Пойдем спать и мы…

Вылазка повторяется на следующий вечер.

Как и накануне, траншею все еще роют. И, судя по всему, работает опять только один. И действительно: вскоре разведчики разглядели, как долговязая фигура со вскинутой на плечо лопатой медленно вылезает наверх и не спеша уходит в сторону домиков. Не тот ли это самый солдат, что и вчера? Если это какой-нибудь проштрафившийся выполняет заданный урок, то работы ему хватит надолго.

Пройдут сутки, и все выяснится.

На следующий день Лосев и его товарищи не появлялись в Доме Павлова. Они долго шушукались у себя в блиндаже, а затем вышли наружу. Прижавшись поближе к косогору — так меньше шансов угодить под шальную мину, — разведчики устроили маленькую репетицию…

Наступает третья ночь. Позади ход сообщения с его проклятой, поперек стоящей стеной, пройден тоннель, ведущий из Дома Павлова на площадь Девятого января, а вот и знакомая дорожка к тому месту, где роет гитлеровец. Там ли и он сегодня, наш старый знакомец?

И ленив же он, черт! За двое суток работа почти не подвинулась. Все на том же месте копает… Но ничего. Скоро отдохнет…

Теперь вплотную друг к другу ползут уже четверо. Пятый, Попов, остался прикрывать отход.

Ловкий бесшумный прыжок. Лосев и Хватало в траншее. Движения точные, четкие — они отработаны на дневной репетиции. Мгновение — рот забит плотным кляпом… Не успел долговязый и опомниться, как его уже уволокли.

В Доме Павлова с тревогой следили за действиями разведчиков, предлагали им помощь огнем. Но она не понадобилась.

И все были очень рады, когда Хватало приволок свою ношу.

— Мы слово держим. Можем его накормить кашей, — сказал Павлов, глядя на «языка», трясущегося от страха.

Но куда там рассиживаться! Из полка уже поздравляли с удачей, вся группа заторопилась в ход сообщения, а телефонист Файзуллин уже уткнулся в свой «талмуд». Он должен увековечить для истории еще один героический эпизод.

Через некоторое время разведчики повторили охоту. Они выследили фашиста, обосновавшегося в подвале разрушенного домика. А потом был взят и третий язык.

Конечно, не всегда проходило так гладко, без сучка и задоринки, как с тем долговязым землекопом. При нападении на подвал дело дошло до гранат, и в тот день разведчики недосчитались двух своих товарищей…

Оставив надежду прорваться к Волге в центре города, противник готовил удары на новых направлениях. В октябре предстоял генеральный штурм. Гитлеровское командование непрерывно подбрасывало к Сталинграду резервы. А пока шла перегруппировка, атаки ослабевали. Это ощущали и в Доме Павлова.

…Утих артиллерийский и минометный обстрел, все вылазки отбиты, и теперь со стороны противника раздаются только одиночные пулеметные или автоматные очереди. В такие часы у огневых точек остаются дежурные. А остальные бойцы приводят себя в порядок, отдыхают. Теперь активно действует оружие, имеющее две несложные детали: «держало» и «едало». Это — «кашемет». Так окрестили обыкновенную ложку, верную спутницу солдата…

Кто свободен, приходит в подвал. Сейчас будут подводить итоги за день — начинается этакая полуофициальная боевая оперативка. В центре «стола-арсенала» рядом с телефоном лежит гроссбух в массивном переплете с вытисненной золотом фамилией некогда известного в Царицыне бакалейщика — эту бухгалтерскую книгу кто-то нашел наверху. Всякое там — о селедках, макаронах и спичках выдирать не стали, а просто перевернули книгу золотым тиснением вниз, и после четвертьвекового перерыва она начала новую жизнь. В отличие от файзуллинского «талмуда», гроссбух лежал у всех на виду, и коллективный автор заполнял страницы плотной бумаги, строгими короткими записями вроде той, о Мосияшвили, уложившем семь штук фашистов.

Сегодня станковый пулемет действовал вяло. Почему? Видно, фашисты уже засекли наши огневые точки и лезут с той стороны, где пулемет им не помеха. Значит, надо увеличить сектор обстрела, а для этого придется снести еще кусок стены. Все с этим согласны.

— Пулеметчики с этим управятся сами, — заявляет Афанасьев. — Помощников нам не потребуется.

Потом идет разговор, о том, как действовали противотанковые ружья.

— Я сегодня впустую лепил, — жалуется Якименко. — Вин десь там ползет, а нам не видать ничего…

— Правильно Григорий говорит, — поддерживает своего напарника Рамазанов. — Если фашист двинет танки, их с нашего закутка не достать.

— А почему бы петеэровцам не перебраться на второй этаж, в угловую комнату? Ты, Сабгайда, как считаешь? — спрашивает Павлов.

Бронебойщики соглашаются, что тогда сектор обстрела будет более выгодный.

Рамазанов и Якименко идут перетаскивать противотанковое ружье на новое место.

Они давно уже воюют в одном боевом расчете. Но здесь, в Доме Павлова, эти столь разные люди еще больше сдружились. Просиживая длинными ночами за своим ружьем, они делились воспоминаниями и теперь знали друг о друге все.

Григорий Якименко — человек с редкой профессией: дрессировщик служебных собак. К этому делу он пристрастился еще на действительной военной службе. Вернувшись в родное село, Якименко женился. Но это не мешало ему целыми днями пропадать в Харькове, в питомнике собаководства. Уж очень трудная попалась ученица. Облачившись в ватную куртку и брюки, укутав лицо плотным брезентом, он долго занимался с овчаркой Найдой, и в награду была отличная оценка, полученная ею на экзамене. Потом он повезет свою воспитанницу в Сталинград охранять тракторный завод — это было перед самой войной. А когда фронт приблизился к городу, Якименко был призван в армию и попал в Тринадцатую гвардейскую. Там он и стал бронебойщиком.

Однажды до него донеслась печальная весть о родном селе. Разговорились солдаты — кто откуда?

— А мои пид ворогом, — тоскливо сказал Якименко. — Ох, и красивые у нас места!..

И он стал рассказывать. На многие километры растянулись, поросшие кустарником и мелколесьем холмы, они опоясывают луг, по которому протекает Малая Хотомля — хоть до Северного Донца плыви! На пологих склонах примостились хутора Барабашевка, Довгеньке, Кочережка… Вместе они и составляют село с таким звучным названием — Второе Красноармейское…

— Друге Червоноармейське? — как-то глухо переспросил оказавшийся тут чужой солдат. — Булы мы там, булы…

Больше солдат ничего не сказал. Только посмотрел как-то странно и исчез. Но тревогу посеял. Якименко долго разыскивал; старослужащих Тринадцатой гвардейской дивизии, пока не встретился с политруком пулеметной роты Авагимовым. Да, тот солдат прав. Второе Красноармейское действительно стало ареной больших боев. Его и артиллерия била, и самолеты бомбили, и пожар выжег… Именно там дивизия попала в окружение.

Тяжело говорить, но Авагимов считал себя не в праве скрывать правду.

Якименко вдруг почувствовал себя осиротевшим. До боли явственно представилось сгоревшее село, обезлюдевшая, обуглившаяся хата… Не будет больше заплетать свою длинную черную косу Маруся, не услышит он, как гомонят галчата — Иришка с Маняшей. А Толик…

Своим горем он тогда же поделился с Рамазановым.

— Ланковая була, на бураках, як Демченко, теж Мария. Знаешь? — с гордостью говорил он о жене, знатной звеньевой. — Как выйдет в поле с дивчатами — сам не бачив люди говорят — любо смотреть!..

И вдруг Якименко удивился: как это за все годы он ни разу не выбрался сходить к Марусе в поле?

Рамазанов не стал утешать. Излишни слова, когда горе кругом, куда ни кинь глаз. Но этот уже немолодой солдат вдруг стал ему очень близким. Рамазанову, хоть и был он молчаливый и замкнутый человек, захотелось рассказать о себе.

…Росли в нищете пять братьев с сестрой, и будущий бронебойщик батрачил на виноградниках у богатеев Даировых. Грамоту юн постиг только на действительной службе — его учили два московских парня Ушаков и Жмырков, он запомнил их на всю жизнь. Рассказал Рамазанов даже о том, в чем никогда никому не признался бы: как украл жену. Ведь по старому обычаю за невесту требовали выкуп — калым. Овес, рис… Всего тысячи на три. Неслыханная сумма! Где батраку взять столько!

— Муршида, соседская дочь, прибегает раз <в слезах: «Замуж отдают… А он такой противный!..» Тут мы и уговорились. Она потихоньку перенесла вещи к моему дяде, а потом мы вдвоем спрятались у него в землянке. Три дня нас искали. Наконец, Гайниджамал, мать Муршиды, и говорит моей матери: «Что ж, Марьями, наверно, уже поздно искать…» — «Да, — отвечает мать, и я так думаю». — «Давайте играть свадьбу…»

Когда накануне переправы через Волгу полку торжественно вручали оружие, Рамазанов и Якименко получили на двоих противотанковое ружье. Они еще больше сблизились после боя у дома военторга. Солдаты про них говорили в шутку, что один без другого куска хлеба не съест. И все же, каждый раз обращаясь к Рамазанову — тот был командиром отделения, — Якименко строго придерживался порядка, подчеркивая официальную сторону их отношений.

Устроившись на новой огневой позиции в угловой комнате второго этажа, Якименко напряженно вглядывается в темноту и говорит другу:

— Гвардии сержант Рамазанов, мени щось сумно на душе.

Здесь очень гордились своим гвардейским званием, и мало кто упускал возможность повторить почетное слово.

— Э, не волнуйся, товарищ Якименко, — подбадривает его гвардии сержант. — Если мы тут выдержим — везде живы будем…

В редкие дни, когда приходила почта, Якименко грустил еще больше. И не только Якименко. Грустили все, чьи семьи находились там, за линией фронта, и кому ждать вестей было не от кого.

Зато любое письмо становилось всеобщей радостью. Его читали вслух. Все уже знали по именам чужих невест, жен, родителей, детей…

Много писал младшему лейтенанту Алексею Аникину его отец, снайпер, воевавший на другом фронте. Сын возглавлял оборону в Доме Заболотного и часто по-соседски приходил в Дом Павлова. Эти письма Аникин-младший читал вслух. «Я убил столько-то фашистов, — сообщал отец. — А как у тебя?» Сын вызвал его на соревнование. А потом пришла газета. «Вызов сына принял» — гласил заголовок.

Аккуратно свернутые треугольнички с почтовыми штемпелями время от времени получал и командир бронебойщиков Андрей Сабгайда. И каждый раз, когда Александров, бывало, говорил «Пляши, Сабгайда», все уже знали, что пришла весточка от его Аннушки, и многие готовы были плясать вместе с ним.

Историю этого тихого человека с большими светлыми глазами и добрым сердцем здесь знают все. До войны он работал в колхозе под Камышином и в девятнадцать лет соединил свою жизнь с сиротой. Колхоз дал молодым жилье, и пошли у них дети — каждые два года прибавление семейства. Первенец, Александр, не выжил, осталось трое, и молодой отец сильно по ним тосковал.

Андрей любил показывать семейную фотографию. Как хорошо, что удалось заскочить к деревенскому фотографу — буквально за несколько минут перед тем, как отправиться на фронт. Колхозный шофер, который отвозил Сабгайду на станцию, уже неистово гудел. Между тем Аннушка только натягивала жакетик и праздничную юбку. Второпях она не успела ни переодеть, ни причесать детей, а трехлетний Владик так и встал перед фотоаппаратом в огромном отцовском картузе. На лице у очень молодой, коротко остриженной худенькой женщины застыло выражение глубокой грусти. Товарищи участливо разглядывали карточку и покачивали головами… Сабгайда вставал на защиту жены:

— Это здесь она выглядит слабенькой, а вообще-то она у меня бедовая…

Письма прочитаны. И тогда кто-нибудь заводит патефон.

В подвале раздается знакомый голос певца. Иголка давным-давно притупилась, голос звучит Хрипловато, но какое это имеет значение!

…Есть на Волге утес,

диким мохом оброс

от вершины до самого края…

Подперев руками голову, слушает песню Камалджон Тургунов, он вспоминает родной Узбекистан. В казахских степях витают мысли Талибая Мурзаева, и низко опустил голову Григорий Якименко, горюя о милой Украине, стонущей под сапогом оккупантов. Заслушался и Нико Мосияшвили — лицо его непривычно серьезно, сосредоточенно.

Величаво льются звуки суровой, хватающей за сердце песни. А людям, слушающим ее, может быть, и в голову не приходит, что они и есть тот неприступный волжский утес, о который разобьется вал вражеского нашествия.

Клятва сталинградцев

Не считаясь с потерями, гитлеровцы продолжали рваться в город. Им казалось, что еще одно усилие, еще один рывок — и Сталинград будет сломлен.

Советские войска наносили противнику ощутимые потери, и тем не менее, в преддверии нового натиска, перед фронтом шестьдесят второй армии генерала Чуйкова появились свежие вражеские дивизии.

Однако противник отказался от наступления по всему фронту. Все стянутые сюда силы сосредоточивались в северной части Сталинграда, в заводских поселках, в районе Тракторного завода, «Красного Октября» и завода «Баррикады».

Двадцать девятого и тридцатого сентября гитлеровцам удалось овладеть заводскими рабочими поселками. А в ночь на первое октября, когда они особенно яростно атаковали в районе поселка Орловка, в северной части города, последовала вражеская атака и в центре Сталинграда на участке Тринадцатой гвардейской дивизии.

О том, какие надежды возлагал противник на эту ночную атаку, выяснилось потом, когда захватили документы 295-й немецкой дивизии, стоявшей против гвардейцев Родимцева. Триста гитлеровцев с минометами, под покровом темноты должны были проникнуть в тыл Тринадцатой дивизии, закрепиться на берегу Волги, вызвать там панику, а тем временем основные силы противника рассчитывали выйти на берег реки… Но выполнить удалось только самую первую часть этого плана — просочиться на нескольких участках, в том числе и на участке сорок второго полка.

…Темной холодной ночью заместитель начальника штаба полка капитан Алексей Кузьмич Смирнов обходил огневые точки второго батальона. Гитлеровцы активности не проявляли. Во всяком случае, наблюдатели ничего подозрительного не обнаруживали.

На крайнем правом фланге полка позиции второго батальона подходили совсем близко к противнику, который прочно удерживал тут два дома: железнодорожный и Г-образный. Смирнов проверил состояние пулеметов, побывал в траншее и направился в третий батальон. Вдруг где-то совсем близко поднялась сильнейшая стрельба. Смирнов поторопился на мельницу, где его встретил взволнованный связист: полковник ищет Смирнова по всем батальонам и ротам.

— Где вы там пропадаете? — раздался в трубкё резкий голос Елина. — На мельнице, говорите? Живо сюда! Разве не видите, что творится?

А происходило вот что.

Старший лейтенант Григорий Брык, командир минометной роты, охранявшей стык двух полков — сорок второго и соседнего тридцать четвертого, — вышел ночью из землянки. Стояла какая-то подозрительная непривычная тишина. Он стал прислушиваться, и вдруг ему послышалось, что откуда-то доносится приглушенная чужая речь. Он кинулся в землянку, взялся за телефон, но никто не отвечал: ни батальоны, ни полки — ни свой, ни соседний. Отправив к Елину посыльного, Брык отрядил людей проверять посты. И тут все выяснилось: гитлеровцы просочились в том самом месте, где Смирнов был каких-нибудь четверть часа назад. Они бесшумно перерезали телефонные провода, сняли наше боевое охранение, вышли к самой воде и, притаившись чуть ли не рядом со штольней Елина, стали поджидать свою основную группу.

Но Брык их обнаружил и открыл огонь из своих минометов. Эту-то стрельбу и слышал Смирнов.

Между тем положение, создавшееся в ту ночь на участке Тринадцатой гвардейской дивизии, было даже сложней, чем мог предположить Елин. Примерно километром южнее прорвалась к берегу еще одна вражеская группа. Она устремилась вдоль Волги на север, навстречу первой. Противник намеревался образовать кольцо. А пока что два полка — сорок второй и его сосед слева, тридцать девятый — оказались отрезанными от штаба дивизии…

Смирнов застал в штольне майора Долгова, исполнявшего обязанности командира тридцать девятого. Теперь, в тяжелую минуту Елин, как старший по званию, принял на себя командование обоими полками.

— Собирайте всех, кто есть, для контратаки, — приказал Елин начштаба полка капитану Федору Филимоновичу Цвигуну.

Легко сказать «собирайте всех…» А сколько их всех-то? Несколько штабных офицеров, писаря и телефонисты, два-три офицера из резерва, пяток случайно оказавшихся тут связных из батальонов и рот Да еще несколько лосевских разведчиков, отдыхающих в своем блиндаже рядом со штольней. В общем, человек двадцать.

Но раздумывать не приходится. Стрельба слышится все ближе.

И горстка штабных ринулась в контратаку.

В штольне остались только трое: Елин, телефонист и радист.

Между тем командир дивизии генерал Родимцев уже принял быстрые меры, чтобы нанести удар по вклинившимся в расположение дивизии вражеским группам.

Люди хорошо знали местность, знали систему своей обороны, и это позволило гвардейцам действовать уверенно и решительно. Враг не выдержал натиска и начал отходить.

К тому же помогла… артиллерия противника! Его пушки били по своим же. Гитлеровцы уходили в беспорядке, бросая убитых и раненых. В этом ночном бою они потеряли свыше пятисот человек и много оружия.

Это был один из тех боев, когда гвардейцы Родимцева проявили выдержку, стойкость и боевое мастерство.

Дни шли. Дом Павлова, связанный многочисленными нитями со всей обороной полка и дивизии, продолжал стоять неприступной крепостью на площади Девятого января.

Внутри этой крепости бурлила напряженная боевая жизнь. Каждый день, каждый час был насыщен героическими делами.

Однажды звонит командир роты Наумов:

— Ну, сержант, пришел черед для вашей пушки. Сам приду и гостей приведу.

Пушка, которую Павлов разглядел на ничейной земле, стояла тут, видимо, уже давно. Она застряла, примерно, на полпути между военторгом и важным опорным пунктом сорок второго полка, носившим название Дом Заболотного.

Среди развалин этого дома и в его подвалах устроили секреты — огневые точки для станкового пулемета, для миномета-«бобика», для пары противотанковых ружей и двух ручных пулеметов. Все это хорошо помогало защищать Дом Павлова с юга — а ведь с этой стороны, после того как гитлеровцам все же удалось занять дом военторга, расстояние до противника не превышало и сорока пяти метров!

Когда фашисты обосновались в военторге, значение Дома Заболотного особенно возросло. Бывало, в пылу боя люди, оборонявшие эти руины, пренебрегая опасностью, покидали подвал и взбирались на шаткие, малонадежные, но пока не рухнувшие стены верхних этажей. Здесь позиции были более удобны, чтоб отбиваться от наседающего врага.

И вот теперь, на виду у гитлеровцев, предстояло незаметно утащить неизвестно как попавшую сюда пушку.

План был такой. Из Дома Павлова выступит группа захвата, а Заболотный со своими людьми поддержит огнем.

Глухой ночью взялись за дело. Дождливая погода благоприятствовала. Саперы проделали в минном поле проходы, и Якименко в качестве проводника повел за собой шестерых артиллеристов. Он прекрасно знает местность.

К пушке подползли благополучно. Сильный огонь из Дома Заболотного, видно, отвлек внимание противника. И вот уже с трудом закрепили трос и с еще большими усилиями сдвинули с места вросшее в землю орудие. Несмотря на частые вспышки осветительных ракет, противник ничего не заметил.

Дождь не стихал. Ухватившись за стальной трос, семь человек медленно ползли по разжижженной земле.

Оставались считанные метры, и все шло хорошо, если б не проклятая воронка. Орудие застряло, и тросом его не вытащить.

— Айда на руках! — шепотом скомандовал возглавлявший группу старшина.

Бойцы проворно бросились в воронку. Но как только пушка перевалила через край воронки, раздался взрыв. Мина! Проход ли оказался недостаточно широким, или сбились с пути в темноте — кто знает!

Двое погибли, двое ранены.

Якименко, весь промокший и вымазанный в грязи, появился в Доме Павлова с печальной вестью. Следом несли раненых товарищей.

Кроме телефониста, Якименко никого в подвале не застал. Так нелепо взорвавшаяся мина демаскировала вытаскивавших пушку, фашисты начали очередной «концерт», и теперь все на огневых точках. Там и Наумов, который привел в дом артиллеристов, и политрук Авагимов, оставшийся тут с вечера, и саперы, и даже санинструктор Чижик — комроты предусмотрительно взял ее с собой, когда снаряжал экспедицию за пушкой.

— Беги шукай Марусю, — напустился Якименко на телефониста. — Беда с тем Чижиком, всегда десь летае…

Обвинение, которое Якименко бросил сгоряча, было явно несправедливо. Если Марусе Ульяновой случалось бывать в Доме Павлова, когда там начиналась заваруха, она не сидела сложа руки в укромном местечке, дожидаясь, пока позовут санинструктора. Ее рыжеватый хохолок мелькал то у одной, то у другой огневой точки. Маруся была у всех на виду, и каждый был уверен, что, когда понадобится, Чижик обязательно окажется рядом.

Едва успели принести раненых, и вот девушка уже хлопочет возле них со своей санитарной сумкой. Тем временем Якименко поспешил на третий этаж, туда, где друзья-бронебойщики недавно оборудовали свою новую огневую позицию.

— Рамазан… Бухарович… Живый? — тревожно окликнул Якименко, вползая в темную комнату.

В минуты сильного возбуждения Якименко изменял своему правилу и вместо подчеркнуто официального обращения «товарищ гвардии сержант» довольствовался кратким «Рамазан» или сокращенным от «Зулбухарович» отчеством. Теперь же он был в крайней тревоге за друга…

Осколки мин залетали сюда через оконные проемы, и пули, посвистывая, шлепались в стены. На полу, у амбразуры, выдолбленной в углу большой комнаты, загроможденной сдвинутыми шкафами, диваном и прочей мебелью, лежал, широко раскинув ноги, Рамазанов. Впившись в темноту, он посылал пулю за пулей туда, где появлялась огненная вспышка пулемета.

— Жив, Григорий, жив! — радостно отозвался Рамазанов, услышав долгожданный голос. — Только бандюгу того никак не зацеплю…

Якименко пополз и, как был в промокшей шинели, улегся рядом и взялся за ружье.

— Ось я його зараз достану, — зло процедил он сквозь зубы и послал во мглу ночи очередной патрон. Хотя ничего не было видно, Якименко все же был уверен, что вражеского пулеметчика он сразил…

Бой продолжался. Встревоженный противник опасался вылазки и теперь вел сильный огонь. Наши, разумеется, не оставались в долгу.

Павлов с ручным пулеметом примостился у амбразуры:

— Огонька им, ребята, побольше, — подбадривал он товарищей, — чтобы не забывали, гады, чья это улица, чей это дом…

Мину за миной посылали из своих «бобиков» люди Алексея Чернушенко. «Сабгайдаки» — бронебойщики Сабгайды — тоже пытались нащупывать цели.

А внизу в дровяничке ненасытно пожирал ленту пулемет Ивана Афанасьева.

— Воды! — коротко бросил лежавший за пулеметом Хаит, увидев, что вода в кожухе начинает закипать.

Иващенко кинулся в угол комнаты к неприкосновенному ведру. Кроме командира отделения Ильи Воронова, теперь здесь оставались только Хаит и Иващенко — первый и второй номера. Остальных пулеметчиков Афанасьев увел через подземный ход поближе к площади, в секреты. Там только трое — Тургунов, Мосияшвили и Шкуратов. А если фашисты вдруг полезут? Что могут сделать эти трое?

Стихло лишь к полуночи. Люди стали собираться в подвал. Здесь можно наконец узнать, чем окончилась перестрелка. Маруся-Чижик склонилась над кроватью, где лежат раненые артиллеристы, — скоро их унесут. Больше раненых не видно. Все, кто входят, вопросительно смотрят на Павлова.

— Ну, ребята, кажись, мы живы остались!.. — устало, не обращаясь ни к кому, говорит Павлов. Он жадно опорожняет наполненную из самовара кружку.

Пока шел бой, самовар остыл.

Почти каждый, кто появляется, первым долгом кидается к самовару. Жаркое было дело!

В стороне маячит сутулая фигура Авагимова. Опираясь на пианино, он что-то с жаром доказывает внимательно слушающему его Афанасьеву.

Наумов кричит в телефонную трубку комбату Жукову:

— Скоро, должно быть, притащат. Осталось метров десять…

Это все о той же пушке. За ней опять пошли.

Во второй рейс отправились пятеро. Сапер еще раз проверил проход в минном поле, и теперь пушку удалось дотащить благополучно.

А уже перед рассветом снова разгорелся бой.

На этот раз противник начал с «горловой разведки» — так здесь называли манеру гитлеровцев перекликаться по утрам. До военторга, где они засели, расстояние небольшое. В тихую погоду, когда нет большой стрельбы, хорошо слышны выкрики на ломаном русском языке:

— Эй, рус, вставай, печку топить надо!

Из Дома Павлова отвечают:

— Уже затопили, скоро получите сталинградские галушки!

«Галушками» фашистов угощали, не скупясь. Их посылали минометы Алексея Чернушенко.

Иногда с вражеской стороны доносился наивный вопрос:

— Рус, сколько вас там?

Им отвечали:

— Полный батальон да еще довесок…

Но голос не унимался:

— Рус, сколько тебе в день хлеба дают?

— На двоих буханку, — следовал ответ.

— Сменяем хлеб на патроны… У вас стрелять нечем…

— Сейчас даром получите!.. — И открывали огонь из всех автоматов.

Иногда в ответ посылали другой «гостинец»: минометы заряжали пачками листовок на немецком языке.

Временами эти разговоры, так сказать, механизировалась: противник выставлял в окне громкоговоритель, из которого неслись уговоры, посулы, угрозы, призывы сдаваться в плен — все вперемешку. «Вы все равно обречены, — уверяли гитлеровцы, — не сегодня, так завтра вас сотрут с лица земли…»

— Родимцев будет буль-буль в Волге, — голосили репродукторы.

Дело обычно кончалось тем, что длинная очередь из ручного пулемета затыкала глотку этому непрошеному советчику.

Гитлеровцы забрасывали в дом глупейшие листовки вроде: «Не пеките пироги, не месите тесто, двадцатого числа — ищите место» или «Приготовьте мыло, будет вам баня…»

Бойцы только смеялись над ними. Готовиться к «бане» должны были скорей всего сами захватчики.

Противник продолжал свой нажим, и Гитлер, неоднократно передвигавший сроки взятия Сталинграда, назначил «окончательную дату». Этой датой было четырнадцатое октября. И начиная уже с десятого противник стал яростно рваться на Тракторный завод.

Грохот сражения, развернувшегося в Тракторозаводском районе, хорошо был слышен в расположении Тринадцатой гвардейской дивизии, и на участке сорок второго полка, и в Доме Павлова. Видно было, как в небо поднимаются огненные столбы. Горели нефтебаки, пламя застилало горизонт.

Вражеские листовки пугали двадцатым числом. Но ясно, что это лишь маскировка. Поэтому не было неожиданностью, когда пятнадцатого октября в десять часов утра на площади перед Домом Павлова показались четыре вражеских танка, а вслед за ними — автоматчики.

Атаке предшествовал сильный артиллерийский и минометный обстрел. Вынырнув из-за «молочного дома» — так из-за его цвета называли большое здание на противоположной стороне площади, — танки подошли метров на пятьдесят и стали палить почти в упор. Особенно досталось торцовой стене.

По команде Наумова — командир роты сам руководил этим боем — все три противотанковых ружья мигом перетащили в подвал. Павлов, Глущенко, Мосияшвили, Черноголов, Тургунов и остальные автоматчики расположились на первом этаже.

Бой оказался скоротечным. Он длился минут пятнадцать, не больше. Автоматчики вместе с пулеметчиками Афанасьева изрядно потрепали вражескую пехоту, и она залегла.

Бронебойная пуля, посланная Сабгайдой, угодила точно в гусеницу танка. И сколько ни кричали фашистские командиры, им не удалось поднять своих солдат. Вражеская атака захлебнулась.

Подхватив на буксир поврежденную машину, танки повернули восвояси. Отползли и уцелевшие фашистские пехотинцы.

Так был отбит этот штурм Дома Павлова.

Наши потерь не имели. Никто даже не был ранен.

Еще в сентябре, когда, направляясь в девятую роту, чтоб вести ее на штурм дома военторга, командир третьего батальона Дронов выходил из своего командного пункта, его настигла пуля. Связной Формусатов тут же втащил комбата в укрытие, а Маруся ловко перевязала руку и плечо. Ослабевший от большой потери крови, Дронов пролежал весь день на пункте сбора раненых — это была щель, наспех вырытая саперами в косогоре.

Отправить раненых через Волгу можно только глубокой ночью. Правда, и в такую пору огонь на переправе не ослабевает, но все же в темноте он бесприцельный, так что быстрый катер, на который поминутно обрушиваются водяные столбы, имеет больше шансов благополучно добраться до левого, «тихого» берега реки.

То и дело приносили людей в окровавленных бинтах. И сколько Дронов ни допытывался, так толком и не удалось узнать, что же там происходит в его третьем батальоне. Теперь командует, конечно, Жуков. На него вполне можно положиться. Но как там все обернулось?

Почти перед самым отходом катера в тесной щели появился Кокуров. Протискивая свою огромную фигуру среди тех, кто лежал и сидел на сдвинутых вплотную носилках, комиссар батальона с трудом отыскал Дронова. Если б не оклик: «Николай Сергеевич!» — хоть и слабым, но таким знакомым голосом, Кокуров ни за что не узнал бы в этом мертвенно-бледном человеке с глубокими впадинами глаз Виктора Дронова, с которым он, несмотря на разницу в возрасте, так искренне дружил.

— Где же ты, Виктор, за поганую пулю ухватился? — мягко укорил его Кокуров.

— На самом пороге КП, будь оно трижды неладно, — с досадой в голосе тихо отозвался комбат.

От комиссара Дронов узнал свежие новости. А потом, за Волгой он продолжал получать «политдонесения» — так именовал он те короткие записки, которые комиссар посылал ему в медсанбат при каждой оказии. Писали и другие, так что все это время Виктор Иванович был в курсе жизни батальона.

Непростым делом оказалось избежать отправки в тыловой госпиталь. Рана серьезная, потеря крови ослабила организм. Но мог ли Дронов оставить свой батальон, с которым он прошел длинный тяжелый путь из-под Харькова!

Хирург, оперировавший развороченную у самого плеча руку, понимал это.

— Чижик перевязывала? — спросил доктор. — Вижу, ее работа! Вернетесь — подарите ей пуд шоколаду. За спасенную руку, право, не дорогая цена…

Все в медсанбате знали пристрастие Марии Ульяновой — свои фронтовые сто граммов она постоянно меняла на сахар. Она действительно спасла комбату руку, но все же пролежать в медсанбате пришлось целый месяц.

Выписавшись, Дронов в сумерках переправился через реку. Когда он появился на сталинградском берегу, уже совсем стемнело. За месяц здесь многое переменилось. Появилась густая сеть ходов сообщения. С непривычки, да еще в темноте, нелегко было ориентироваться.

— Веди в полк, — коротко приказал Дронов сопровождавшему его Формусатову.

Верный ординарец не мог допустить, чтобы выздоравливающий комбат возвращался из госпиталя один. Разузнав точно, когда это будет, он выхлопотал у Жукова небезопасную командировку через беспрестанно обстреливаемую реку и теперь уверенно вел Дронова на командный пункт батальона. Но капитан, видимо, не спешил «домой». Формусатов растерянно посмотрел на Дронова и нехотя свернул влево, по траншее, ведущей к штабу полка.

— Залатали? — приветливо встретил Дронова командир полка. — Очень кстати вернулись, Виктор Иванович, очень кстати.

С места в карьер полковник стал объяснять обстановку. Враг усиливает нажим. Сильнейшие бои в районе заводов. Тракторный пришлось отдать… Противник прорвался к Волге…

Об этом Дронов слышал еще на том берегу. Пламя пожарищ в заводском районе было видно и в медсанбате…

— Жмет он и на участке полка, — продолжал Елин. — На днях с трудом отбились у Дома Павлова… Слышали, завелся у нас такой домовладелец? — лукаво сощурился Елин.

О сержанте-«домовладельце» Дронов, конечно, знал. И из записок Кокурова, да и во фронтовой газете о Доме Павлова писали. И конечно, приятно читать, когда хвалят твоих людей…

— А ребята там подобрались молодцы, — продолжал полковник. — Крепко держатся. Только, надо полагать, противник их в покое не оставит… Это у него кость в горле.

И командир полка подробно обрисовал предстоящие третьему батальону задачи.

— А теперь попьем чайку, Виктор Иванович? — пригласил Елин в заключение. — Надо же отметить возвращение!

Дронов смущенно поблагодарил, но отказался — он торопился к своим. Полковник не стал задерживать.

Наконец ординарец повел Дронова «домой» — на КП батальона.

— Все еще в тюрьме сидите! — хмуро пошутил командир батальона, следуя к своему командному пункту. О, это место ему запомнилось. Ведь именно здесь, на пороге своего КП, он, как это определил комиссар батальона Кокуров, ухватился за поганую пулю…

Формусатов промолчал. Он гордо вел своего командира, предвкушая эффект от маленького сюрприза, приготовленного ко дню возвращения капитана из медсанбата.

В батальоне их уже ждали.

— Богато живете, — одобрительно оглядываясь, заметил комбат.

Это замечание Формусатов воспринял как похвалу себе. Ведь именно его стараниями просторный подвал разрушенной тюрьмы принял и вправду комфортабельный вид. В глубине стояли две кровати, покрытые ватными одеялами. Стены у кроватей завешаны огромными коврами; коврики поменьше устилали пол. Были здесь и письменный стол, и диван с высокой спинкой, и даже обеденный стол со стульями вокруг. Правда, несколько нарушала уют снятая с петель и покоившаяся на пустых ящиках дверь. Но такое нарушение стиля, видно, не смущало Формусатова, Тем более что сооружение предназначалось для телефонистов. Помещение хорошо освещалось лампами, сделанными из снарядных гильз.

— Это он все мастерит, — кивнул Жуков на ординарца, уже хлопотавшего вокруг банок с консервами.

Тем временем в штабе начал собираться народ. Первым пришел комиссар Кокуров, а когда весть о возвращении комбата распространилась, появились все, кто мог отлучиться, — пришли командиры рот Наумов и Дорохов, пришел политрук Авагимов, и, конечно же, поспешила Чижик — санинструктор Маруся Ульянова, оказывавшая Дронову первую помощь.

Вернись командир батальона после ранения в другое время, разговор затянулся бы до утра. Но теперь противник жмет. С часу на час может повториться вылазка.

Командиры рот коротко доложили обстановку. И хотя все было в порядке, Дронов решил немедленно осмотреть оборону трех опорных пунктов батальона: мельницы, Дома Заболотного и Дома Павлова.

Начали с мельницы. Седьмая рота Наумова, занимавшая здесь оборону, сильно поредела. А мельница стоит, как скала.

До чего ж крепко сложены эти старые мельничные стены! Сколько снарядов на них обрушилось, а им все нипочем…

В сопровождении Авагимова и Наумова комбат прежде всего обошел три вынесенных вперед пулеметных гнезда. Их огонь держит под контролем всю площадь Девятого января и достигает «молочного дома» — вражеского опорного пункта по ту сторону площади.

Стояла холодная ночь. Начались осенние дожди, и хотя уже несколько дней как перестало лить, раскисший грунт не просыхал. В тяжелых тучах, обложивших небосвод, отражалось зарево пожара. Грохотала канонада — это в районе заводов продолжался бой.

— А тут братья Карнаухи, — сказал Наумов, проводя Дронова по боковой траншейке в очередной окоп. — Земляки того самого Глущенка, что вместе с Павловым занял дом.

Капитан хорошо помнил этих уже немолодых солдат. Шестеро «старичков», земляков-ставропольцев, прибыли в батальон одновременно. Все попросились в одну роту.

В просторном окопе поеживался у ручного пулемета Тимофей Карнаухов. Его двоюродный брат, потягивая самокрутку, прикорнул. Увидев начальство, солдаты подтянулись.

Ну как, дружки-землячки, вышибаем из Гитлера дух? — спросил Дронов.

— Вышибаем, товарищ капитан, — ответил за обоих Тимофей. — Только дух в Гитлере дюже тяжелый, никак не вышибешь…

— Правильно говоришь, дружок, сильно тяжелый. А вышибать все же придется нам, никому другому…

Слабый свет ракеты, медленно опускавшейся где-то вдали, заглянул и сюда. Наметанный глаз Дронова отметил здесь полный порядок… Проверив пулемет, комбат отправился дальше.

В подвале мельницы, как и месяц назад, рассыпана пшеница. Груда заметно уменьшилась.

— Малость подъели? — кивнув на зерно, сказал Дронов.

— Что б мы делали без нее! — ответил Авагимов.

— Даже «трубочиста пустили», — вставил Формусатов.

— Какого такого «трубочиста»? — удивился капитан.

Пришлось объяснить. Когда случались перебои с доставкой продуктов, единственной едой была эта пшеница. Ее варили и пропускали через мясорубки.

Однажды на мельничном складе под грудой щебня нашли бочонок растительного масла. Какой-то «знаток» определил: прованское! Обрадовались и нажарили из крутой каши котлет. Прошло несколько часов, и все, кто лакомился, заболели животами. Начался переполох: шутка ли — массовое отравление! Но вскоре тревога сменилась общим весельем. Просто масло в бочонке оказалось не прованским, а касторовым… Тут и родилась прибаутка «пустили трубочиста» — мол, при грубой пище даже полезно разок принять слабительного… Тем не менее охотников до жареных на касторке котлет что-то не находилось больше. А кашу из зерна продолжали варить, и гора пшеницы помаленьку таяла…

На мельнице осмотрено все. Наумов проводил комбата по огневым точкам, поднялись и на разрушенный чердак, где устроили свой наблюдательный пункт минометчики. Всем, что он увидел, Дронов остался доволен. Молодец Жуков, управился. Видать, хлебнули тут, пока он отлеживался на чистых простынях.

Все же дотошный хозяин не мог оставаться спокойным, пока не осмотрит каждый закуток.

— А это куда? — спросил он Наумова, приметив еще какие-то траншеи. Они протянулись вдоль тыловой стороны мельницы, выходящей на Волгу, и резко отличались от всех остальных.

— Это дорога к водоему, — объяснил командир роты. — Здесь по воду ходят из Дома Павлова.

Дронову рассказали о том, что в этом доме застряли мирные жители, и комбат ужаснулся. Как они там, в том кромешном аду?

— Траншею к водоему придется углубить, — сказал он Наумову. — А то пока на брюхе проползешь, всю воду расплескаешь… Мартышкин труд… Ну, а теперь пошли к домовладельцу…

К Дому Павлова шли по ходу сообщения, вырытому в полный профиль. Здесь на открытой местности, шум клокотавшего в заводском районе боя слышался явственнее. Дронов отметил, что траншея в порядке, достаточно глубокая, и даже длинному Формусатову не приходится нагибаться. Местами на дне уложены кирпичи.

— Тут раз налило, хоть на лодке плыви! Форменная Венеция, — щегольнул Формусатов красивым словом. — Воду вычерпывали ведрами… Две ночи работали…

У каменной стены — остатки складского фундамента, преграждавшей траншею, Наумов остановился и прислушался. Что можно различить в этом непрекращавшемся слитном шуме, было известно, вероятно, ему одному.

— А эту кобылу надо брать с лёту, — проговорил, наконец, Наумов. — Давайте, товарищ капитан, первым, так оно верней будет… Пока фашист не заметил…

Дронов легко преодолел препятствие и лишь потом, глядя, как вслед за ним через стену перебираются остальные, разобрался, почему Наумов окрестил ее «кобылой».

— Нашли место для физкультуры! — напустился он на командира роты. — Еще б турник сюда!.. Людей губите, сами под пули лезете… — Обычно спокойный и выдержанный, комбат разбушевался не на шутку. — Саперов не догадались вызвать…

Что мог Наумов возразить? Прав капитан, ничего не скажешь. Ведь сам день и ночь лазаешь здесь под пулями. Порой теряешь понятие о реальной опасности и тогда уже не смотришь: больше ли одной такой стенкой или меньше… Командир роты досадовал сам на себя. Ведь совсем недавно Павлов доложил, что Александрова ранило именно у этой стенки, когда тот переползал с ужином — термос еще и теперь лежит там наверху. Тогда же Наумов и запросил в полку саперов. А не проверил, прислали или нет, и все осталось по-старому… Сегодня же даст нагоняй… Прав капитан, ничего не скажешь…

Но вот и выход из траншеи. Обычно, когда в Доме Павлова ждут посетителей, на посту стоит Рамазанов. Сегодня его нет — ему нельзя отойти от бронебойки. У входа с автоматом в руках дежурит сам Павлов. Предупрежденный по телефону, он вышел навстречу начальству. В тех, кто вынырнул из темноты, он сразу узнал и Наумова, и худощавую фигуру Дронова, и длинного Формусатова. Но все равно раздалось привычное: «Кто идет?» Оно вырвалось как-то машинально.

— Дошлый сержант, — хмуро пошутил шедший впереди Наумов, — не всех к себе в дом пускает, а с разбором…

— Хорошим гостям всегда рады, — весело ответил Павлов. — Да и злых найдем чем попотчевать…

— Ты бы, сержант, поменьше хвастал, — оборвал его Дронов, — и прежде чем зазывать гостей, наладил бы дорожку… Чтоб пулей потчевать гитлеровцев, а не своих.

«Чего это он с ходу напустился?» — удивился про себя Павлов. Весь батальон знал своего комбата сдержанным и вежливым, а тут…

— Мы и Гитлеру полную порцию отпускаем, не жалеючи, товарищ капитан.

— Востер ты, Павлов, на язык, — снова обрезал его Дронов, — а ерундовую стенку в траншее убрать не можешь.

— Так ее не языком, а толом хорошо бы, товарищ капитан. — Наконец-то Павлов смекнул, почему разгневался комбат. — А тол дело саперное…

— То-то и оно, что саперное… — Дронов выразительно посмотрел на командира роты. — Ну что ж, домовладелец, веди в свои хоромы!

Все эти дни напряжение в Доме Павлова не ослабевало ни на час. Бой шел в нескольких километрах севернее — в заводском районе и хорошо был виден из окон верхних этажей. Ждать можно всякого… Мощный громкоговоритель продолжал из дома военторга «стращать» двадцатым числом. Мол, пятнадцатого, — в тот день, когда гитлеровцы получили по зубам, была только репетиция. А вот уже двадцатого — держитесь: «Родимцев буль-буль в Волге…»

Бронебойщики посылали в военторг одну бронебойную пулю за другой, но нащупать хорошо замаскированный громкоговоритель не удавалось.

В Доме Павлова теперь удвоили бдительность. Минометчики оборудовали несколько новых позиций и почаще стали перетаскивать свои «бобики» с места на место, стараясь создавать у противника впечатление, что здесь не три миномета, а куда больше. То же самое проделали и «сабгайдаки»-бронебойщики. Почти без передышки работал афанасьевский пулемет. Свирин и Бондаренко едва успевали набивать ленты.

В сочетании с огнем из Дома Заболотного и из мельницы получался очень сильный огневой заслон. Гитлеровцы не могли и головы поднять.

В эту ночь здесь бодрствовали все. Чулан, заваленный ватой, куда обычно забирались на полчасика соловьиного сна, пустовал. Никто не мог урвать этого полчасика… Противник энергично постреливал, методически, с равными промежутками, рвались мины, то и дело раздавались пулеметные и автоматные очереди.

В своей угловой комнате на втором этаже лежали у амбразуры Рамазанов и Якименко. Они долго и безуспешно пытались нащупать вражеский пулемет. За этим делом их и застал комбат, когда он сюда приполз. Дронов хорошо помнил друзей-бронебойщиков, помнил, как накануне переправы через Волгу им торжественно вручали ружье.

Как раз заговорил вражеский пулемет. Якименко прицелился и послал очередную пулю туда, откуда выпорхнул и лег над темной площадью яркий пунктир трассирующих пуль. Но огненные строчки продолжали вылетать откуда-то из темноты, и пули еще чаще забарабанили по израненной стене дома, еще чаще стали со свистом залетать в угловую комнату.

— Знову, куряче вымя, свинячи рожки, — отодвигаясь от ружья, проговорил с досадой Якименко. — На, Бухарович, лягай ты…

При виде такого искреннего огорчения Дронову захотелось подбодрить этих людей.

— Не робей, дружок, — ласково сказал он. — С третьего не попал, с пятого попадешь… Главное, чтоб Гитлер голос твой слышал, чтоб знал — нет ему тут жизни…

Тем временем за ружье лег Рамазанов. Он долго целился, а выстрелив, покосился на лежащего рядом капитана. Огненный пунктир, еще секунду назад струившийся над площадью, внезапно погас.

Неужели попал?!

— Ось и получив Гитлер по уху! — радостно воскликнул Якименко и победно посмотрел на комбата. — Ай да Бухарович, ой да хлопец!

Солдат торжествовал. Для него уже не важно, что «по уху» дал не он сам. Важно другое — еще одним гитлеровцем меньше.

— Этот фашист, пожалуй, готов, — поддержал Дронов. — Да вот беда, не один он там. Будем считать задатком. А работа — впереди…

Потом Дронов спустился в дровяничок, где обосновался пулеметный взвод Афанасьева. Заместитель комбата Жуков уже успел подробно доложить о том, как в Доме Павлова укрепились пулеметчики. И теперь командир батальона решил проверить все — и сектор обстрела, и тоннель, проложенный под площадью к запасной огневой точке.

Людей из пулеметного расчета комбат помнил еще с тех пор, как стояли в заволжском резерве, а кое-кого и еще с более ранних времен — с боев под Харьковом. Особенно хорошо запомнился бравый пулеметчик Илья Воронов.

Осмотрев дровяничок, слазив в тоннель, комбат похвалил ребят, Дронову понравился «водопровод» — сооружение Алексея Иващенко и того же Воронова. У «водопровода» была своя история. Все началось с того, что Михаил Бондаренко — а он отвечал за то, чтоб всегда была вода для охлаждения пулемета, — собираясь однажды с ведрами, громко вздохнул:

— Вода вон, рядом, а ты, как дурень, к Волге тащись…

Она и в самом деле рядом: теперь, когда начались осенние дожди, глубокая воронка на (площади, как раз напротив пулеметного гнезда, постоянно полна.

— Близок локоть… — кивнул в сторону амбразуры Свирин. — Лучше пять раз к Волге сходить…

Действительно, соваться на простреливаемую площадь — радости мало.

Бондаренко еще раз вздохнул и с двумя пустыми ведрами в руках поплелся к выходу.

— А ведь парень дело говорит!.. Как медные котелки, дело… — вмешался Воронов. — А ну-ка, Алексей, тащи трубу, да потолще!

Иващенко мигом понял замысел командира отделения и ринулся наверх. Вскоре он вернулся с несколькими кусками водопроводной трубы — он отодрал их от системы центрального отопления. Весь день Иващенко с Вороновым слесарили, а ночью вдвоем полезли наружу. Провозились немало — мешали вспышки ракет, мешал минометный обстрел, то и дело приходилось работу прерывать. Наконец, промокшие и измазанные, они вернулись в свой дровяничок. Все готово! К трубе приладили кран, и вода из воронки поступает, как по заправскому водопроводу.

Весть об этом быстро разнеслась по дому.

Воронов не скупился:

— Воды всем хватит. А лужа кончится — дождик новую нальет… Так что заходите, не стесняйтесь, — приглашал он.

Потом притащили бочонок, баки, и теперь уже запас воды не зависел от дождя.

К пулеметчикам повадились и обитатели подвалов.

— Пошли к городской водоразборной колонке! — шутили теперь Янина с Наташей, берясь за пустые ведра… И надо ли говорить, что с тех пор как девушки сюда зачастили, прибавилось работы и у Иващенко — ведь он был и за парикмахера…

Но шутки шутками, а дождевая вода из самодеятельного водопровода оказалась куда лучше, чем то гнилье, что с риском для жизни доставали из заброшенного водоема у мельницы.

Комбат задержался в дровяничке подольше. Как и бронебойщики там, наверху, так и здесь лежавший за пулеметом первый номер Хаит нащупывал вражеские огневые точки. В кромешной тьме это было не легким делом. Но все равно пулемет строчил без устали, благо воды для охлаждения вдоволь.

Уходя, капитан еще раз похвалил Афанасьева:

— С головой воюете, молодцы!

Напоследок Дронов направился в подвал, где обитали жильцы. Тревожная мысль о беспомощных людях, застрявших в осажденном доме, не покидала его все это время.

— Как вы тут с ними? — спросил комбат, пробираясь по узенькому коридорчику вслед за уверенно шагавшим в темноте Павловым.

— Не ссоримся, товарищ капитан, живем в мире…

Приглушенный шум боя доносился и сюда, но теперь никто уже не обращал внимания на стрельбу. За долгие недели с нею свыклись. А с каждым днем росла и вера в наших солдат. Сумели же они остановить врага, дошедшего до самой Волги! Такие в обиду не дадут…

В этот ночной час здесь спали. Только страдающий бессонницей Матвеич сидел над книгой возле помигивающего каганца. Старик не заметил, как приоткрылась дверь. Отгородив ладонью заплясавший огонек, а другой рукой придерживая сползающие очки, он продолжал читать.

Дронов не стал тревожить измученных людей и в помещение не зашел.

— А все же придется их за Волгу отправить, — словно раздумывая вслух, сказал комбат, плотно закрывая дверь.

— Мы бы рады, товарищ капитан, — ответил Павлов, — да ведь не пойдут…

— Пожалуй, верно… Не пойдут. А если припугнуть? Мол, уходим?

— Срамиться неохота, товарищ капитан… Да и не поверят!!

— И правда, срам… А ты скажи им — дом взрывать будем. Так, мол, требует боевая обстановка. И действуй.

Командир батальона принял решение:

— Даю сутки. Чтоб завтра ночью никого из гражданских тут не оставалось!

Тяжело, конечно, идти на такое. Но приказ есть приказ.

— Что ж это ты, сынок? Столько продержались, а все-таки выходит, ирод одолел? — с горечью спросил Матвеич, услышав, что дом будут взрывать.

— Не горюй, папаша! Новый отстроим не хуже, — утешил его Павлов.

Черноголов, Мосияшвили, Сабгайда, Шкуратов и еще кто мог отлучиться помогали собираться в путь.

Павлов сам обходил помещение, заглядывал под кровати, в шкафы.

— Это чьи там валенки? Скоро зима, понадобятся. Не твои, Андреевна? — спросил он жену Матвеича, суетившуюся вместе с внучкой возле узла.

— Мои, сынок, мои… Спасибо, что напомнил, дай тебе бог здоровья…

Она, как и все здесь в подвале, привыкла, что всякий раз после обстрела этот худощавый, с неласковыми серыми глазами человек хоть на минуту да появится в их убежище. Войдет, по-хозяйски оглядит подвал и всякий раз скажет ободряющее слово. И всем, кто хоронится здесь — в сырости, в полутьме, — становилось от этого скупого слова теплей на душе.

Каждый брал с собой посильный скарб. Готовилась и Ольга Николаевна. Она связала увесистую пачку книг. Это было первое, что старая женщина бросилась спасать из горящего дома во время воздушного налета в то августовское воскресенье. Не могла она расстаться с книгами и сейчас. Наташа решительно запротестовала. Вещей и так немало, а тут еще нелепый груз.

— Куда ты, мама, с такой тяжестью!..

— Вы не слушайте ее, мамаша, — поддержал Ольгу Николаевну Мосияшвили. — Тряпки всякие побросать не грех. Тряпки — дело десятое. А книга хорошая, когда она полюбилась…

И он легко взвалил на плечо тяжелую пачку.

Зина Макарова и тетя Груша, хлопотавшие над своими узлами, зашушукались. Потом Зина подошла к Черноголову и решительно накинула ему на шею шерстяной шарф.

— Возьмите, Никита Яковлевич! Это вам наше спасибо… От всего сердца.

Словно подан сигнал. Вслед за ней и другие стали упрашивать солдат, чтоб те приняли от них подарки. Шкуратову преподнесли варежки, Мосияшвили — теплые носки, еще кому-то — свитер…

Когда раздавали подарки, в подвале появился командир роты Наумов. Он поискал глазами и остановил свой выбор на Зинаиде Макаровой.

— А теперь примите небольшой подарок от нас, — и он вложил ей в руки пачку денег.

— Нам они не нужны, а там, за Волгой, пригодятся, — добавил он, не слушая ее возражения.

Темной ночью бойцы провожали жильцов по ходу сообщения в тыл. Детишек снабдили на дорогу сахаром. Раны у Маргариты и Леньки заживали, и теперь оба они могли идти без посторонней помощи.

Отправляли небольшими группами, под охраной автоматчиков. И даже злосчастную стенку удалось преодолеть благополучно. Здесь устроили нечто вроде живого конвейера. Шкуратов и Мурзаев подхватывали на руки, быстро перекидывали на ту сторону — прямо в железные объятия могучего Рамазанова. Тут и происходило окончательное прощание с полюбившемся Сашей — его называли именно так. Фейзерахман — не всем было легко выговаривать.

Автоматчики провожали людей на мельницу и дальше, до самого берега — все обитатели Дома Павлова достигли его благополучно. А потом их катерами и лодками переправляли через Волгу.

За сорок тревожных дней бойцы привыкли к ворчанию Матвеича про ирода, к теплым ласковым словам его жены Андреевны, к звонкому смеху девушек-хохотушек Янины и Наташи.

А как весело отпраздновали пулеметчики день рождения Янины! Бойцы как раз получили продукты. Именинница напекла блинов, наварила галушек, затмив шкуратовское мастерство… В дровяник пригласили Наташу и Леню Чернушенко — румянец на его гладко-выбритых щеках играл в тот вечер еще ярче. Правда, милых гостей пришлось очень скоро выпроваживать из тесного дровяника. Поскольку о себе заявили другие «гости» — незваные и нежеланные, те, что засели в домиках по другую сторону площади Девятого января.

И вот дом опустел. Лишь теперь все почувствовали, насколько присутствие мирных людей и особенно детворы, скрашивало суровый солдатский быт.

А все же после того как посторонние ушли, защитники дома с облегчением вздохнули. Не надо больше тревожиться за этих людей, уже ставших такими близкими, — ведь здесь их жизнь подвергалась смертельной опасности.

Было это в начале ноября. Советский народ готовился встретить двадцать пятую годовщину существования своего государства. В эти дни воины приносили клятву — отстоять Сталинград. Ее подписали все, кто держал оружие в руках. И солдат, и генерал.

В своей клятве фронтовики говорили, что, сражаясь под Сталинградом, они знают: битва идет не только за этот город.

«Под Сталинградом мы защищаем нашу Родину, защищаем все то, что нам дорого, без чего мы не можем жить. Здесь, под — Сталинградом, решается вопрос: быть или не быть свободным советскому народу. Вот почему мы напрягаем силы, вот, почему мы сражаемся до последнего, ибо каждый из нас понимает, что дальше отступать нельзя… Мы клянемся… что до последней капли крови, до последнего дыханья, по последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград…»

Перед праздником в Дом Павлова пришел политрук Авагимов. Он принес свежий лист бумаги, еще пахнущий типографской краской — текст клятвы сталинградцев. И все, кто оборонял дом, поставили под ней свою подпись — и Павлов, и Афанасьев, и Чернушенко, и Сабгайда, и каждый пулеметчик, каждый стрелок, минометчик, бронебойщик… Его подписали и артиллеристы, что продолжали корректировать огонь со своего наблюдательного пункта.

И еще одним событием ознаменовалось приближение праздника. Пришли долгожданные гвардейские значки. Их вручали в торжественной обстановке, насколько это было возможно в те дни. В минуту затишья то одна, то другая группа воинов выстраивалась под косогором рядом со штольней, где находился командный пункт Елина. Почетную эмблему вручал сам полковник или Смирнов — он стал начштаба полка после того, как погиб Цвигун.

Первыми получили саперы Гусева. На другой день у косогора выстроились разведчики Лосева.

— Теперь фашист и тебя, недомерка, уважать станет, — съязвил громадина Хватало, нагибаясь, чтоб приладить новенький значок к гимнастерке низкорослого Васи Дерябина.

Но тот не обиделся. Малый рост для разведчика даже удобнее, и он ничуть не огорчал Дерябина.

— А что? — согласился он. — Пусть знает, что кляп ему задвинули не какой-нибудь, а можно сказать — гвардейский.

Защитников Дома Павлова не вызывали в полк. Торжественное вручение устроили на месте. Но зато самому Павлову пришлось идти не только в полк, но и дальше, в штаб дивизии. В предпраздничные дни генерал Родимцев вручал награды. Сержант Павлов получил медаль «За отвагу», и этим гордился весь небольшой гарнизон дома.

Из сорок второго полка были вызваны еще человек пять и среди них капитан Жуков. Он теперь вернулся к своим обязанностям заместителя командира батальона, после выздоровления комбата Дронова.

Двухкилометровая дорога в штаб Родимцева, расположенного в огромной водосточной трубе, пролегала над самым берегом. Стоял ясный вечер. Жуков, Павлов и другие награжденные добирались до штаба долго. Путь вроде и недлинный — два километра, да сколько задержек! Там ползи, там жди. Но к началу торжественной церемонии все же не опоздали…

Дно трубы, в которой находился штаб дивизии, устилал дощатый пол, под ним журчала вода. В небольшом помещении уже собралось человек двадцать. Они тихо переговаривались. Встретились давние знакомые — они хоть и воевали в одной дивизии, но не виделись с тех пор, как стояли в заволжском резерве — шутка ли: почти два месяца! А в огненном Сталинграде порой день был длиной с год…

Стройный, в гимнастерке, перехваченной портупеей, генерал появился откуда-то из глубины, быстро подошел к вытянувшимся перед ним людям и каждому пожал руку.

— Как там с фашистами живете? — спросил он, и легкая улыбка коснулась краешек губ.

— Живем, как обычно, «дружно», — ответил кто-то за всех. — И часу не обходится без веселого разговора…

Родимцев, теперь уже серьезно, стал расспрашивать о положении на участках.

Почти всех, кто здесь находился, командир дивизии знал в лицо. Он хорошо помнил, кто на каком участке воюет, и задавал вопросы, словно продолжал недавно прерванный разговор.

Затем генерал обратился к собравшимся с краткой речью.

— Я пригласил вас, товарищи, чтобы вручить награды. Одни заслужили их в прежних боях, другие награждены за подвиги, совершенные уже здесь, в Сталинграде. Хочу надеяться, что по такому же поводу мы встретимся с вами еще не раз. И еще я верю, что среди вас есть будущие Герои Советского Союза и я буду иметь удовольствие представлять к этому высокому званию.

Адъютант назвал первую фамилию и передал генералу коробочку из лежавших на покрытом красным сукном столе.

Знал Родимцев и находившегося тут сержанта. Лишь несколько дней назад командир дивизии побывал в Доме Павлова. Тогда-то он впервые и увидел знаменитого «коменданта». Как всегда, строго подтянутый, генерал появился поздним вечером в сопровождении ординарца и Наумова. Осмотрел укрепления.

— Где же сам сержант Павлов? — спросил он.

Тот оказался поблизости и представился. Родимцев разглядывал стоявшего перед ним навытяжку человека. Из-под густых бровей Павлова серьезно, почти сурово смотрели серые глаза. Тонкий шнурок усов делал его старше своих двадцати пяти лет.

— Молодец, сержант, действуйте! — похвалил генерал. И, обращаясь к Наумову, добавил: — А вы должны ему помогать. Держите этот дом. Крепко держите. Здесь очень важная для нас позиция.

Командир дивизии обошел дом. В комнате, где со своим ружьем обосновались Рамазанов и Якименко, он оказался как раз в то время, когда друзья-бронебойщики собирались закусить.

Якименко только что вернулся из подвала — там он готовил нехитрое блюдо, лепешки из пропущенной через мясорубку пшеницы, и теперь угощал ими друга.

— Щоб не дрималось, — говорил в таких случаях Григорий.

За окном в осеннем небе висела осветительная ракета. При ее слабом свете можно было разглядеть склонившегося над котелком Якименко. Другой котелок стоял возле Рамазанова. Но тому было не до еды. Распростершись рядом с ружьем, он вглядывался в амбразуру — надо использовать для дела минутку, пока «свеча» еще горит в небе.

— Как с питанием, с куревом, гвардейцы? — спросил генерал.

Разглядев высокое начальство, Якименко отставил котелок и вытянулся:

— Хорошо, товарищ генерал.

— Хорошо-то, хорошо, да вижу, еды у вас не густо… — Родимцев бросил взгляд на котелок, из которого еще клубился пар, и протянул руку.

Якименко понял жест и подал лепешку. Родимцев отломил кусочек, пожевал…

— Еще немного потерпите, друзья, — сказал он, помолчав. — И курево будет, да и харчи хорошие…

Вручая Павлову медаль, пожимая руку сержанта, Родимцев не преминул сказать ему несколько теплых слов.

Обратно шли растянувшейся цепочкой. Снова, то броском, то ползком, преодолевая опасные участки.

Товарищи устроили Павлову теплую встречу. Каждый норовил потрогать новенькую медаль, блестевшую на груди у сержанта.

— Молодец, Павлов! Там, гляди, и Героем станешь, — сказал Авагимов, не подозревая, что произносит пророческие слова.

И вот наступило седьмое ноября.

Праздник. Торжественное и грустное настроение. Вспомнились былые мирные Октябрьские годовщины. Как давно это было! И кто знает, когда еще доведется встретить Октябрьский праздник дома, с родными. Да и доведется ли…

Работы в этот праздничный день прибавилось. Правда, наиболее ожесточенные бои шли немного севернее, в районе заводов. Здесь, на площади Девятого января, противник пока не двигался с места, видно, хороша зная, что мельница «Fabrik» и этот «зеленый дом», отмеченный на картах как крепость, — твердые орешки. Но вместе с тем, все в Доме Павлова отлично понимали, что в такой день надо быть начеку, как никогда.

Еще раз осмотрены укрепления в доме и кое-что подправлено. Для противотанкового ружья и для пулемета выбраны новые запасные позиции. Ведь к прежним огневым точкам противник уже, можно сказать, «привык». Во всяком случае, уже засек их. Еще раз осмотрено оружие, набиты патронами пулеметные ленты и диски. Все готово к встрече…

Но вопреки ожиданию день прошел тихо. Вероятно, фашисты тоже полагали, что именно в праздник будет предпринята вылазка, и предпочли укреплять свою оборону.

Вечером в доме появились гости. Теперь ходить в Дом Павлова стало проще. Наконец по приказу комбата Дронова взорвали стенку, преграждавшую ход сообщения. Так что гостям не пришлось заниматься физкультурой на «кобыле»… Накануне праздника пришел заместитель командира батальона по политической части Кокуров — так теперь стала называться его должность после того, как месяц назад упразднили институт военных комиссаров. Пришел командир роты Наумов. Начальник штаба полка капитан Смирнов принес пухлую полевую сумку — воем уже было известно, что в ней гвардейские значки.

Старшины двух рот — стрелковой и пулеметной — уже хлопотали в уголке: готовился праздничный ужин. И вот все, кто могли — таких оказалось человек десять, — собрались на торжественное заседание.

Мерцают каганцы. Ради праздника их вдвое больше. А один фитиль, воткнутый в снарядную гильзу, разгорелся, словно факел, и стало светлей, чем обычно.

Сели вокруг письменного стола. Казалось, это президиум большого собрания, только в него вошли все присутствующие… А залом была страна.

Вся страна слушала в эти дни защитников Сталинграда, все мысли были здесь.

Кожаное с резной спинкой кресло сдвинуто со своего места — чтоб не мешало докладчику. Старший политрук Кокуров говорит о двадцать пятой годовщине Октября.

В прошлом газетный работник, Кокуров не умел произносить речей и от этого всегда страдал. Но сегодня он чувствует, что те простые слова, которые он, как ему казалось, говорит по-домашнему, доходят до каждого сердца. Доклад был короток.

— Вот, товарищи, собрались мы здесь из разных мест. Павлов — с Валдая, Глущенко, Черноголов, Якименко — с Украины, Мосияшвили — из Грузии, Тургунов — из далекого Узбекистана. И таджик здесь, и казах, и татарин, и еврей. И все мы здесь сдерживаем вражескую лавину.

Вот уже сорок суток как вы живете тут. Бьете фашистов. Делаете свое солдатское дело, и на вас смотрит Родина!

Ведь вы, товарищи, и есть тот утес, про который поется в песне. И еще много таких утесов стоит здесь на Волге, в нашем Сталинграде. Стоят они и на других фронтах.

О такие утесы разобьется хваленая гитлеровская армия.

И тогда, дорогие товарищи, наступит мир.

Поздравляю вас с праздником, товарищи, и да здравствует Победа!..

Десятиголосое «ура!» было ответом на эту короткую проникновенную речь.

Затем выступает начальник штаба полка. Он зачитывает приказ Родимцева. Ста двадцати воинам командир дивизии объявляет благодарность. Трое из них пулеметчики, обороняющие Дом Павлова. Это — командир роты Алексей Дорохов, командир отделения Илья Воронов и рядовой Алексей Иващенко.

О тех, кто особо отличился, сказано отдельно: «За мужество и отвагу, проявленные в боях за Сталинград, награждаю денежной суммой и объявляю благодарность». Таких в дивизии восемнадцать человек, и двое из них сидят здесь за столом: это командир седьмой роты Иван Наумов и сержант Яков Павлов.

Те, чьи фамилии названы в приказе, получают личные поздравления командира Тринадцатой дивизии генерала Родимцева.

Листок тонкой желтоватой бумаги получает и Павлов.

На пишущей машинке напечатано:

«Тов. гвардии сержанту Павлову.

„Поздравляю Вас с днем XXV годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Желаю новых боевых успехов в борьбе с ненавистным врагом. За мужество и отвагу, проявленную Вами в борьбе с немецкими захватчиками, от лица службы объявляю Вам благодарность.

Будьте и впредь стойким до конца. Помните, что к нашей героической борьбе прикованы взоры и надежды всего нашего народа“.

Родимцев.

7.11.42 г. г. Сталинград».

Подпись — размашистая, простым толстым карандашом.

Через все фронты пронесет потом сержант Яков Павлов этот драгоценный листок. Он сохранит его навсегда. И годы пройдут, много лет. И сын уже вырастет Юрий. Он будет разглядывать эту реликвию — свидетеля далеких и грозных сталинградских дней…

В заключение торжественной части капитан Смирнов раскрыл свою оттопыривающуюся полевую сумку. Люди один за другим поднимаются со своих мест, и вскоре на повидавших виды солдатских гимнастерках загораются алые флажки с гордым словом: «Гвардия».

Потом Смирнов идет к тем, кто в этот ноябрьский вечер несет боевой пост. Он поочередно обходит бронебойщиков, минометчиков, спускается в дровяничок, где возле «максима» дежурит весь расчет. Вот и у пулеметчиков заалели на груди гвардейские значки, а, кроме того, Иващенко и Воронов аккуратно сгибают врученные им листки с благодарностью командира дивизии.

Непривычная тишина стоит в этот час над площадью.

В эту коварную тишину напряженно вслушиваются два гвардейца — Глущенко и Мосияшвили. Сейчас они находятся в секрете — в самом конце тоннеля, так искусно проложенного саперами под площадью. Эти двое ближе всех к врагу. Впереди больше нет своих.

Но вот в тоннеле появляется начальник штаба полка. Он какую-то минуту тоже вслушивается в тишину и шепотом опрашивает: что «там» — у противника?

Но там только зловещая тишина… Капитан шепотом же поздравляет с праздником и вручает двум воинам знаки Гвардии. Глущенко и Мосияшвили молча принимают картонные коробочки и прячут их во внутренний карман. Значки они прикрепят к груди потом, когда вернутся из секрета…

Пока Смирнов обходил огневые точки, торжественный октябрьский вечер шел своим чередом. После официальной части, как и положено, состоялся концерт. Снова — в который раз! — было прослушано и про степь широкую, и про утес. И никто не замечал ни того, что пластинка изрядно изношена, ни того, что игла давно притупилась. В тот вечер любимые песни звучали особенно хорошо.

Когда смолкла пластинка, Кокуров предложил:

— А теперь, друзья, споем про утес иначе, по-сталинградски!

И в тишине раздался его густой баритон:

Есть на Волге утес, он бронею оброс,

Что из нашей отваги куется,

В мире нет никого, кто не знал бы его,

Он у нас Сталинградом зовется.

Тем временем уже был готов праздничный ужин.

Но как ни хотелось, а долго засиживаться в дружеском кругу не пришлось. Люди спешили сменить тех, кто на посту, да и посты в эту ночь были удвоены.

Ночь прошла спокойно.

Но уже на рассвете раздался голос из вражеского громкоговорителя, установленного в доме военторга.

— Рус! Почему не играешь? Скучно на пустой живот? Иди к нам покушать хлеб…

— Сейчас услышишь нашу музыку, — проворчал Сабгайда.

Бронебойщики начинают нащупывать гитлеровский громкоговоритель, но это им не удается: он хорошо замаскирован. Зато в «разговор» вступают минометы противника. Им отвечают «бобики» Леши Чернушенко, и вот уже бой в полном разгаре. Он длится с перерывами весь день и затягивается за полночь.

Впрочем, выкрики гитлеровского громкоговорителя о пустом желудке не такая уж выдумка.

Дело в том, что тылы полка находились за Волгой, на хуторе Рыбачьем. Туда и поступало с армейских складов все, что полагалось. А потом уже начинала хлопотать транспортная рота. Ее командир старший лейтенант Петр Шаповал подобрал лодочную команду из одних волжан, которая и перевозила грузы. Это было, пожалуй, надежней, чем возить на моторном катере — превосходной мишени для противника. Ну, а что (касается волны, то с нею волгари справлялись!

Успешно преодолев волжскую ширь, шаповаловские лодочники рисковали попасть под губительный огонь противника, засевшего в прибрежных домах. Приходилось делать немалый крюк и причаливать не на участке сорок второго полка, а гораздо выше. И уже оттуда таскать груз несколько километров на себе, мимо занятых противником домов, укрываясь от обстрела под высоким волжским обрывом, как за стеной.

Но в середине ноября, когда перед началом ледостава по Волге начала идти шуга — тонкий слой снега и первого осеннего льда, — обстановка на переправе еще больше осложнилась. Тут уж не то что лодка — не всегда и бронекатер мог пробиться.

Для шестьдесят второй армии это было самым тяжелым временем. Не хватало людей. Даже в Тринадцатой гвардейской, наиболее укомплектованной дивизии, в те дни насчитывалось немногим более полутора тысяч человек — все, что осталось из десяти тысяч, переправившихся два месяца назад на сталинградский берег. Не хватало боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Скопилось много раненых и больных — их было невозможно эвакуировать.

В какой-то мере выручала авиация. С самолетов ПО-2 — их называли «кукурузниками» — по ночам сбрасывали грузовые парашюты. Но малейшая неточность в расчете — и груз падал в Волгу, либо того хуже — доставался противнику.

С едой в эти дни действительно приходилось туго.

Но уже не долго оставалось пробавляться одной пшеницей. На это намекнул и Родимцев, когда он неожиданно пришел в Дом Павлова.

Вскользь брошенные тогда генералом слова имели глубокий смысл. Об этом стало известно очень скоро.

В ту памятную ночь на девятнадцатое ноября сорок второго года оперативным дежурным по полку был старший лейтенант Керов.

В три часа раздался телефонный звонок из дивизии:

— Доложите полковнику Елину: предстоят большие события.

Голос в трубке помолчал, а потом многозначительно добавил:

— Передайте всем в полку — кто хочет, пусть часов в пять или шесть выйдет из блиндажей и послушает…

Вскоре появился связной с приказом командующего Сталинградским фронтом. Приказ заканчивался словами: «Настал час расплаты с врагом!»

Приказ не явился неожиданностью. Каждый сердцем чувствовал, что все эти долгие недели и месяцы, пока здесь, у берегов Волги, перемалываются гитлеровские полчища, где-то там уже готовятся силы для контрнаступления.

И вот оно — началось!

В пять утра все высыпали из блиндажей, стали прислушиваться. Вернулись разочарованными. Кое-кто, правда, утверждал, что слышал отдаленную канонаду, и конечно ошибался. Из-за густого тумана начало наступления было перенесено: пушки заговорили только в половине восьмого утра. А кроме того, здесь, на берегу Волги, у центра Сталинграда, невозможно было услышать обрушившийся на гитлеровцев артиллерийский шквал, какой бы мощной силы он ни был, — ведь историческое контрнаступление началось на расстоянии многих десятков километров отсюда.

В Дом Павлова радостную весть принес политрук Авагимов.

— Ура, товарищи! Наши пошли в наступление!

И он прочел приказ.

Люди, взволнованные, забыли обо всем на свете, кроме самого главного, самого радостного:

— Наступаем!

Где тут думать об осторожности. Кое-кто даже открыто вышел из дома. Но таких быстро призвали к порядку.

После полудня пришел Кокуров.

— Наши уже прорвали оборону, вклинились на пять километров, — сообщил замполит.

Затем через каждые час или два приходил кто-нибудь из политработников.

— Продвинулись еще на два километра.

— Еще на два…

К вечеру стало известно, что за первый день наступления советские войска продвинулись на двадцать километров.

Бои шли весь следующий день. И на третий день все так же приходили известия об успехе наступления.

Защитники Дома Павлова с жадностью ловили эти волнующие сообщения.

Непонятно вел себя противник, занимавший соседние дома. Вот уже четвертые сутки он не проявляет никаких признаков жизни. Может, там вообще уже никого нет? Поубегали? Чего же мы медлим? Двинемся и мы вперед!

Но на все настойчивые звонки в роту и в батальон оттуда отвечали:

— Обождите. Придет и ваше время…

Вскоре это время пришло.

Третий батальон выдержал еще один сильный бой, последний бой в Сталинграде.

Бойцы выполнили данную ими клятву.

План «Уран»

План разгрома гитлеровцев под Сталинградом носил зашифрованное название «Уран».

Он разрабатывался в те дни, когда на подступах к городу еще шли ожесточенные оборонительные бои. Гитлер бросал в бой новые и новые дивизии, он назначал все новые «окончательные» сроки захвата Сталинграда, а в Ставке верховного главнокомандующего Советских вооруженных сил, в штабах фронтов уже готовилась операция огромного размаха.

Сталинградцы еще дрались за каждый метр земли, за каждый разрушенный дом, а тем временем в тылу фронтов кипела работа.

Строители железных дорог проложили наново тысячу сто шестьдесят километров рельсов, восстановили две тысячи километров поврежденных путей, возвели три сотни мостов… И все это делали под постоянными бомбежками с воздуха.

Чтоб сохранить подготовку в тайне, категорически запретили всякую переписку и телефонные разговоры, связанные с предстоящим наступлением. Распоряжения отдавались устно и только непосредственным исполнителям. Войска сосредоточивались под предлогом укрепления обороны, а передвигались только по ночам.

К середине ноября все приготовления по плану «Уран» закончились.

И началось контрнаступление!

Две мощные группировки советских войск имели на своем вооружении около двадцати тысяч орудий и минометов, полторы тысячи танков и почти две тысячи боевых самолетов.

Врага взяли в клещи.

Фронты двигались навстречу друг другу: с севера, где контрнаступление началось девятнадцатого ноября, войска за четыре дня прошли с боями сто сорок километров. Войска с юга выступили на сутки позже — им предстояло пройти с боями меньше на сорок километров. Этот путь был пройден за три дня.

Строго продуманная и отлично выполненная операция была завершена в точно намеченный срок.

Двадцать третьего ноября войска Юго-Западного и Донского фронтов, действовавшие с севера, и шедший им навстречу Сталинградский фронт замкнули кольцо вокруг гитлеровцев.

Двадцать две немецкие дивизии оказались в западне.

На помощь окруженным поспешила группировка фельдмаршала Манштейна. Противник срочно вывел войска из-под Ростова и Астрахани, перебросил четыре дивизии из Франции, снял три дивизии с центрального участка советско-германского фронта, перебросил другие свои резервы. Все эти силы, сведенные в группировку со звучным названием «Дон», должны были деблокировать окруженные войска. Но группа Манштейна была разгромлена и отброшена. Замкнутые в кольце войска Паулюса сделали попытку вырваться из железных тисков, но и она оказалась бесплодной.

Все немецко-фашистские войска, действовавшие под Сталинградом, те, что уцелели от уничтожения, были взяты в плен во главе с их главнокомандующим фельдмаршалом Паулюсом. За время Сталинградской битвы, охватившей территорию в сто тысяч квадратных километров, советские войска наголову разгромили пять вражеских армий — две немецкие, две румынские и одну итальянскую. Общие потери гитлеровских войск составили здесь более восьмисот тысяч человек!

В те напряженные дни, когда началось наше контрнаступление, шестьдесят вторая армия генерала Чуйкова, в которую входила Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия Родимцева, получила задачу активизировать свои действия, не давать противнику возможности перебросить свои части против наших наступающих войск.

Приказ активизировать действия получил и сорок второй гвардейский полк Елина.

Вот когда пришло наконец время идти в наступление и третьему батальону капитана Дронова.

По ту сторону площади Девятого января, в ста семидесяти метрах, стояло длинное здание, прочно удерживаемое противником, так называемый «молочный дом». От него — сожженного и разбитого — осталась почти одна коробка. Только в одной его стороне сохранились лестничная клетка и часть второго этажа.

Третьему батальону было приказано завязать бой за этот дом. Фашисты здесь основательно укрепились. Ясно, что они не станут ослаблять участок и будут упорно драться. А этого только и надо. Ведь главное — сковать как можно больше сил противника.

В ночь на двадцать четвертое ноября в Дом Павлова пришли саперы — сержант Виктор Паршиков и Лука Власенко. Эти двое тут не новички. Именно они вместе со своим боевым командиром Василием Гусевым почти два месяца назад рыли ходы сообщения. Это их руками возведены вокруг дома проволочные заграждения и минные поля, в которые уложены сотни мин. Теперь им предстоит еще более опасный труд. Сделать проходы в собственных минных полях. А ведь прошло много недель. И дождь лил, и морозец уже брал землю, и снежок порошил. Каким артистическим талантом должен обладать сапер, чтоб найти свою мину и на глазах у противника бесшумно ее обезвредить! Но именно такими артистами своего дела были и Паршиков и Власенко.

Проходы готовы.

Дом Павлова — наиболее близкая к врагу исходная позиция, так что вылазка отсюда и начнется.

Впереди, на площади много глубоких воронок, а метрах в тридцати — развалины, до сих пор именуемые «нарсуд». Все это — и воронки, и развалины — удобные места, в которых можно скрытно сосредоточиться перед атакой.

Ночью же в Дом Павлова стала стекаться седьмая рота, назначенная в наступление. Пришел заместитель командира батальона Жуков — людей в бой поведет он. Пришел замполит батальона Кокуров.

Наумов собрал седьмую роту. «Не густо», — подумал он, посчитав людей.

Командир поставил задачу: воспользовавшись темнотой, сосредоточиться на площади — в развалинах здания нарсуда, в воронках — и ждать дальнейшей команды.

Отделение Павлова и минометчики пойдут влево, пулеметчики — вправо. Их поддержат бронебойщики. С пулеметным взводом пойдет он сам и политрук Авагимов.

Перед рассветом люди по одному стали выходить на площадь. Дорогу через проходы в минных полях бойцам показывают саперы Паршиков и Власенко. Они первыми ползут через поле смерти.

Свое отделение Павлов вывел из подвала через окно.

— Давай, Глущенко, вперед!

С Волги дул холодный ветер. Густой мелкий снег засыпал глаза. Глущенко споткнулся. Дуть к заветной воронке преграждала длинная спираль из колючей проволоки. Правда, ее можно бы и обойти, не будь это на виду у противника. Ничего не остается, как перепрыгнуть через эту чертову спираль с разбегу. К счастью, препятствие невысокое — и прыжок удался.

В воздухе повисли гроздья ракет, и на площади стало светло. Как ни маскировались, а противник обнаружил вылазку и открыл огонь. Заговорили, пожалуй, все виды оружия! Теперь из воронки не высунуться…

Те, кто действовали на правом фланге, залегли в развалинах здания нарсуда. Появились раненые. Воронов, словно заправский санитар, проворно накладывает повязки…

Фашисты пустили в ход артиллерию, и над площадью стали рваться снаряды. Вот один угодил прямо в развалины. Но… не разорвался!

— Дай бог счастья тому, кто ее делал! — проговорил Афанасьев, рассматривая увесистую чушку, врезавшуюся носом в землю.

Кто он, этот мужественный человек, что пошел на смертельный риск и еще на заводе сумел обезвредить снаряд? Украинская ли дивчина, силой оторванная от материнского гнезда, старый ли чех, работавший под дулом эсэсовца, или лопавший в плен француз? Кто бы он ни был — низкий ему поклон! Вот был бы рад, если б узнал, что тайный его подвиг сохранил жизнь десятку советских людей…

Надежно замаскировавшись — кто в запасном дзоте, под защитой подбитого танка, кто в воронке, кто в развалинах, — бойцы залегли. И хоть атака и не состоялась, все равно пробная вылазка свою задачу выполнила. Активные действия приковали неприятеля.

Глущенко лежал в воронке и, поеживаясь в своей короткой шинельке, время от времени посылал автоматные очереди. Какая жалость, что узелок с сухарями остался в доме, — собираясь в вылазку, солдаты оставляли все лишнее. А как он был бы сейчас кстати, этот узелок!

День уже был на исходе, когда Жуков дал отбой.

Глущенко услышал голос Павлова: сержант собирает свое отделение. Вот он окликнул Черноголова, еще кого-то, а потом знакомый голос позвал:

— Глущенко, жив?

Неохота покидать воронку — до чего ж тут, в этом укрытии уютно, несмотря на пронизывающий холод, несмотря на то, что очень хочется есть…

Глущенко пополз на голос командира. Когда уже до дома было совсем близко, кто-то словно палкой ударил его по ноге. Потом наступила сильная щемящая боль. Прошло немало времени, прежде чем удалось добраться до подвального окна. А там — радостные лица товарищей:

— Глущенко, ты? А мы уж думали…

— Нет, еще пока…

Санинструктор Калинин стал перевязывать простреленную ногу. На диване, тоже с перевязанной ногой, насупившись, лежал Черноголов. Под воротником его шинели виднелся шерстяной шарф — подарок Зины Макаровой. Дела Черноголова неважны — похоже на то, что перебита кость. Он был ранен осколком мины, когда со своим ручным пулеметом перебирался через спираль из колючей проволоки, ту самую, о которую споткнулся и Глущенко. Доканала-таки, проклятая!

Черноголов лежал и думал грустную думу о превратностях войны. Не взяла пуля в памятной разведке «зеленого дома», сколько раз ходил под огнем за водой к Волге, а вот тут — на тебе! Из-за какой-то дурацкой опирали…

— Ну, сержант, моя песенка спета, — горестно сказал он Павлову.

— Зря ты себя отпеваешь, Никита Яковлевич, — хмуро сказал сержант, следя за Калининым, мастерившим из досок костыли. — Еще догонишь нас! Нам ведь топать и топать… Знаешь, сколько до Берлина верст?

Костыли готовы.

— Як-нибудь дошкандыбаемо, Мыкита Яковыч, — обращаясь к Черноголову, произнес с горькой усмешкой Глущенко и поднялся с дивана.

В сопровождении Калинина, оба направились к ходу сообщения, чтоб покинуть дом, который они шестьдесят два дня назад так смело захватили.

Сколько друзей приобрел Павлов на своем ратном пути! Никогда не забыть — ему Петра Давыдова — с ним он служил на авиабазе еще перед войной, шальная пуля прервала крепкую солдатскую дружбу… С Колькой Формусатовым они после трудных харьковских боев вдвоем скитались в поисках своей дивизии. Но с Черноголовым и Глущенко связано самое большое в жизни — два долгих-долгих сталинградских месяца в навеки памятном доме.

Как и предсказывал Павлов, Черноголов вернулся в строй. На до Берлина не дошел. Сложил голову на бескрайних дорогах войны…

Вечером в Дом Павлова пришло пополнение — рота автоматчиков.

Никогда еще в доме не было так людно. Заняты все подвалы, даже те, откуда недавно ушли гражданские. Заняты комнаты на первом этаже.

Завтра предстоит еще один бой за «молочный дом» и все возбуждены. Вернувшиеся с площади обсуждают пережитое, к разговорам жадно прислушиваются автоматчики из пополнения.

Ротные старшины позаботились о сытном ужине, и всем, кто свободен от постов, приказано отдыхать. После тяжелого дня — под огнем, да еще в сырости и на резком ветру — надо набраться сил.

Глубокой ночью, как и в прошлый раз, штурмовые группы начали сосредоточиваться на площади. Погода за сутки мало изменилась. Снег, правда, больше не шел, но порывистый ветер со стороны Волги пронизывал насквозь.

Хорошо еще, что уже не было на пути спирали. Саперы получили строгий приказ — убрать колючую проволоку. Минувшей ночью Паршикову и Власенко снова пришлось поползать…

Хаит, Иващенко, Свирин вытащили разобранный пулемет через окно подвала. Только один пулеметный расчет Ильи Воронова сопровождал штурмующих. Остальные станковые пулеметы будут поддерживать наступающих с места. Кроме того, в Доме Павлова оставлен надежный заслон. Оголять дом нельзя. Не ровен час — атака захлебнется, и тогда противник в пять минут добьется того, чего не мог сделать два месяца…

Пулеметчики, пригнувшись к воронке, стали собирать свой «максим». Кто-то неправильно вставил соединительный болт, и щиток никак не становится на свое место. Иващенко поднялся, чтоб приладить, и в этот миг огненный след трассирующей пули словно ножом полоснул перед глазами.

— Ой, ослеп!.. — Иващенко схватился обеими руками за лицо.

Воронов поспешил на помощь, но она не понадобилась — пуля пролетела мимо и не задела. Обошлось легкой контузией. Зато пулемет в опытной руке нуждается. Воронов быстро обнаружил причину неполадки, и щиток сразу оказался там, где ему положено.

Со своим поредевшим отделением выбрался из подвала Яков Павлов. Уже перетащены в развалины бывшего здания нарсуда длинные противотанковые ружья. На исходные позиции вышли автоматчики.

Из Дома Заболотного на этот раз людей вывел младший лейтенант Аникин.

Сам Заболотный погиб во вчерашнем бою. Скомандовав: «Вперед, за мной!» — он с автоматом в руках выпрыгнул через пролом в стене и устремился на площадь Девятого января. Он успел сделать лишь несколько шагов и был убит.

Николай Заболотный погиб. И как память о павшем герое, стены, разбитые артиллерией, продолжали именоваться — Дом Заболотного…

Капитан Жуков устроил свой командный пункт возле Дома Павлова в люке городского водопровода. Сюда, в колодец, проведен прямой телефон из полка. Так приказал Елин. Полковник будет следить за ходом боя. И хотя линия идет из полка, но тянуть ее пришлось все равно батальонным связистам. Думин прислал Везучего и Файзуллина, этого летописца, которому, впрочем, уже давно не удавалось урвать хоть минутку, чтоб взяться за свой «талмуд». Даже в ту радостную ночь на девятнадцатое, когда стало известно о начавшемся наступлении, он ни строчкой не смог пополнить свои записи: всю ночь он под огнем проползал по грязи в поисках очередного обрыва. Вот и сейчас сокрушался Файзуллин: в батальоне творятся такие большие дела, а он ничего не записывает…

Все готово для атаки.

Светает. Пора начинать.

Жуков пускает условные ракеты, и командир роты Наумов — он вместе со своими бойцами в развалинах здания нарсуда — подает команду:

— Вперед!

Первыми ринулись пулеметчики. Увлекаемые Вороновым, они выкатили на катках свой «максим», за ними последовали автоматчики. Быстро преодолены первые тридцать-сорок метров, и вся группа во главе с Наумовым и политруком Авагимовым собралась в каком-то полуразрушенном домике.

Проскочить удалось без потерь, но противник тотчас же обрушил шквальный огонь.

Укрывшись за малонадежными стенами, бойцы залегли. А в это время, левее от них, на другом краю площади, уже поднялись другие группы атакующих.

— Ох, и накроет нас тут, как медные котелки… — затревожился Воронов, — лучше б отсюда убраться…

— Воронов дело говорит, — согласился Наумов. — Надо, ребятки, еще вперед!

Но пулемет из «молочного дома» не давал поднять головы.

Воронов посмотрел на Мосияшвили. Взгляды их встретились, и оба поняли друг друга без слов. Протиснувшись через пробоину в стене, Воронов пополз по-пластунски вперед. За ним следовал Мосияшвили. Намерение двух смельчаков было ясно: впереди метрах в тридцати валялась разбитая, без колес полуторка. Укрывшись за ее кузовом, можно хорошо разглядеть расположение вражеской огневой точки. Туда, к этой машине, они и направились. Первым заметил пулемет Мосияшвили.

— Считай, Илья, окна слева! — радостно крикнул он. — Раз, два, три… четвертое! Там он, видишь?

— Потише ты, не шуми!.. Вижу…

В это мгновение Мосияшвили, ухватившись за плечо, громко застонал.

— Ползи назад! — зашикал на него Воронов. — Место тут пристрелянное…

Мосияшвили прополз несколько метров и замер. Еще три раны лишили его последних сил.

Минуту назад Воронов велел Мосияшвили побыстрей убираться из этого гиблого места. Но теперь он больше не думал об опасности. Подобравшись к товарищу, он взвалил его на спину и, придерживая одной рукой — в другой было два автомата, — втащил раненого в укрытие. Санинструктора поблизости не оказалось, и Воронов сам принялся за перевязку.

Прошло не более четверти часа с того момента, когда Мосияшвили по одному только взгляду последовал за ним в самое пекло, туда, к разбитой полуторке. И теперь Воронов, проворно управляясь с бинтами, считал себя в какой-то мере в ответе за эти раны…

Покончив с перевязкой, Воронов окликнул своих ребят, и вот уже весь расчет — Хаит, Иващенко, Свирин, Бондаренко — вслед за своим командиром ринулся к разбитому грузовику.

Все произошло молниеносно. Воронов сам взялся за спусковой крючок пулемета. Несколько длинных и точных очередей в то самое, четвертое окно, которое Мосияшвили обнаружил, и вражеский пулемет замолчал.

— Вперед! Ура-а-а!

Голос Воронова гремел над площадью и, казалось, перекрывал шум боя.

И снова — Воронов впереди, а за ним и остальные пулеметчики рванулись вперед. Почти одновременно поднялся со своим отделением Павлов.

Уже совсем близко от дома — метрах в пятнадцати — стрелки, бежавшие налегке, обогнали Воронова и его людей, волочивших свой пулемет. Еще несколько секунд, и вот они совсем уже близко от цели.

Противник встретил штурмующих гранатами. Вот одна угодила в Шкуратова и его напарника. Бездыханные, они упали на землю. Подоспевшие Шаповалов и Евтушенко — они во время атаки старались держаться друг друга — мгновенно подобрали оружие, выпавшее из рук погибших. Шаповалов схватил ручной пулемет, Евтушенко запасной ствол и сумку с дисками, — и снова вперед, вперед!

Не выдержав штурма, гитлеровцы побежали из дома.

Еще минута — и Павлов, а за ним и остальные штурмующие ворвались в разрушенное здание.

Наконец можно посылать к Жукову связного, которого тот так ждет! Связной добрался благополучно. Капитан доложил Елину по телефону: дом взят.

Теперь надо готовиться к отражению контратаки. Такое решение и принял командир роты Наумов, уже получивший через связного короткий устный приказ командира полка: «Молодцы! Дом удержать!»

Наумов и замполит батальона Кокуров обходили только что занятый дом, выбирая места для огневых точек.

Контратака (не замедлила. Встреченные дружным огнем, гитлеровцы отхлынули. Прошло немного времени — и еще одна контратака отражена.

Люди не чувствовали ни усталости, ни ветра, а он в этой разрушенной каменной коробке без потолков и без крыши пронизывал до костей.

После того как отразили вторую контратаку, положение усложнилось. Начался обстрел из минометов. А в окна летели гранаты…

Несколько гранат удалось обезвредить: их тут же отшвыривали назад, прежде чем они успевали взорваться. Но урон все же понесен немалый. Тогда стали сооружать вдоль стен нечто вроде загородок из кирпича — его тут громоздились кучи.

Лопнула еще одна мина — она влетела сверху, словно в колодец — и три осколка впились Воронову в руку, в ногу, в живот. Он едва успел наложить повязки, а раненую руку снова задело — теперь уже разрывная пуля… Но времени, чтоб сделать новую перевязку, нет. Враг снова пополз — с шумом, с гиком…

— Огонь! — скомандовал Воронов своим пулеметчикам.

А здоровой рукой стал через оконные проемы кидать гранаты. Кольца вырывал зубами — раненая рука висит плетью…

Пулемет и гранаты сделали свое дело. Отбита еще одна, третья контратака. Теперь, пожалуй, можно взяться и за перевязку. Воронов отполз в сторонку, но тут на голову свалился кирпич… Хорошо, каска была надета — сослужила службу.

Ни минуты передышки. Свирин достал было индивидуальный пакет — забинтовать Воронову руку, но вот увидели в окно: противник выдвигает пушку. Сейчас ударят прямой наводкой.

— Снимай пулемет! — только и успел крикнуть Воронов.

Поздно. Снаряд разорвался в тот самый момент, когда все кинулись к пулемету.

Ранены Бондаренко и Свирин. Словно подкошенный, упал Иващенко.

Град мелких осколков посыпался на Воронова. Они впились в раненую ногу… Обливаясь кровью, он пополз к командиру взвода Афанасьеву — тот с автоматом в руках отстреливался в одной из соседних клетушек. Но добраться не успел. Раздался еще один взрыв. В уже дважды раненую ногу угодило еще раз…

Воронов лишился чувств.

Понесли потери и бронебойщики. Убит Сабгайда, ранен Мурзаев, стенка обвалилась и засыпала Рамазанова. Лишь счастливая случайность избавила от такой же участи его напарника — он на минуту отлучился. Якименко тотчас вернулся и откопал друга. Обошлось без серьезных ушибов — и этого каска спасла.

А на другой половине дома, бок о бок с минометчиками, сражался сержант Павлов. После четвертой вражеской контратаки от его отделения остались в строю только двое — Шаповалов и Евтушенко. Не было в живых и Алексея Чернушенко, девятнадцатилетнего командира минометов-«бобиков».

Павлова ранило перед концом этой четвертой контратаки.

Он лежал у ручного пулемета и хорошо видел, как вражеские офицеры подгоняют солдат. Слышны были их обычные выкрики: «Шнель! Шнель!» И видно было, как высунувшиеся из траншеи зеленые куртки залегли, а потом и повернули назад. Пулемет Воронова хоть и молчал, но продолжали стрелять другие пулеметы — ручные. И все, кто мог, стреляли из автоматов, отбивались гранатами.

Короткие очереди посылал в сторону гитлеровцев и Павлов. Вдруг он почувствовал невыносимую боль в правой ноге. И словно пелена стала застилать глаза.

— Берись, Андрей Егорыч, ты, — проговорил Павлов слабеющим голосом, уступая Шаповалову место за пулеметом. — Укусил-таки, гад.

Он отполз, и за ним потянулся кровавый след.

Но хоть отбита и эта контратака, а по всему видать, что дом не удержать. Очень уж велики потери.

Командир роты Наумов решил воспользоваться минутой относительного затишья, чтоб доложить начальству. И он короткими перебежками направился через площадь. Там, возле Дома Павлова, в колодце водопроводной сети устроил свой командный пункт зам-комбата Жуков.

Все поняли маневр Наумова. Вот он, под пулями, побежал. Упал. Вскочил — и снова короткая перебежка. И так все полтораста метров, разделявшие «молочный дом» от колодца… Когда до цели осталась, пожалуй, одна, последняя перебежка, Наумов, падая, как-то странно взмахнул руками. Будто хватал воздух. У всех, кто видел, замерло сердце. Проходят долгие секунды. Минуты проходят. Наумов больше не поднялся…

Командир прославленной седьмой роты Иван Наумов убит.

Телефонист на командном пункте в колодце подает Жукову трубку. Послышался резкий голос Елина:

— Что же ты? Дом занял, а удержать не умеешь?

— Не удержать, товарищ полковник. Большие потери. Убит Наумов, ранен Кокуров, он там сейчас с ними… Мало кто остался…

Елин помолчал, потом снова раздался его решительный голос:

— Отводи людей…

Самое разумное, что можно предпринять. Ведь главная задача — приковать противника к этому участку — выполнена.

Но сейчас это невозможно.

— Побьют и тех, кто выжил, — говорит Жуков в трубку. — Подождем темноты.

— Пускай, когда стемнеет, — соглашается командир полка.

С таким приказом и послал Жуков в обратный рейс к «молочному дому» связного Колю Воедило.

Посыльный служил единственной связью. Еще рано утром, как только дом был занят, туда попытались протянуть провод. Трех человек — одного за другим — сразило на площади, и пришлось от телефона отказаться. Здесь же на площади сложил свою голову и связист Файзуллин. Не довелось ему довести до победного конца летопись войны. Последнюю страницу своей жизни он вписал кровью, пролитой в бою за «молочный дом»…

После гибели Файзуллина командир связистов Думин доказал комбату, что дальнейшие попытки тянуть провод бесполезны. Зря людей губим.

И телефон заменил связной Воедило. В тот день он метеором носился под пулями, каким-то особенным чутьем угадывая, когда сделать перебежку, когда прыгнуть в воронку… И за весь день не получил ни единой царапинки, как, впрочем, и не получил ее и потом за всю войну. Пули прошивали у него и ушанку, и шинель, и голенище, а один раз осколок мины даже противогаз разбил. Так и провоевал он до дня Победы!

Жуков видел, как погиб Наумов, так что приказ об отходе та «молочного дома» он велел передать Кокурову.

— А если и замполита не найдешь, — напутствовал Жуков отправлявшегося в очередной рейс связного Воедило, — передай тому, кто остался за командира.

Между тем, контратаки не прекращались. К вечеру, когда гитлеровцы полезли в несчетный раз, невредимыми оставались только трое: Афанасьев, пулеметчик Хаит и младший лейтенант Алексей Аникин. Уже и отбиваться нечем. Давно израсходованы патроны, собранные у раненых и убитых. Даже камни пущены в ход… Впрочем, еще одно оружие осталось — моральное: громкие возгласы «ура!». Чтоб создать впечатление, что здесь, мол, много народу…

Во весь свой голос кричали «ура!» и раненые. Они лежали вдоль стен, загороженные от осколков наскоро сложенными стопками кирпичей.

Кажется, отбита еще одна контратака. Во всяком случае, стихло.

Зловещая тишина беспокоит. Хаит приподнялся. Посмотреть бы — что там?

— Хаит, куда ты? Ложись, убьет!.. — дернул его Афанасьев за измызганную шинель.

Не успел командир взвода произнести последнее слово, как все пошло ходуном. Где-то, совсем рядом, грохнуло — снаряд или тяжелая мина.

Казалось, обрушился весь мир…

Уже совсем стемнело, когда гитлеровцы прекратили контратаки. Выдохлись? Или им померещилось, что весь батальон из «зеленого дома» — так они называли Дом Павлова — перебрался в отобранную у них «коробку» и тогда контратаки бесполезны? К такому выводу вполне можно было прийти после того отпора, который они получали весь день. Разве можно было предположить, что здоровых людей в этой «коробке» не осталось и что последнюю вылазку отразили только трое!..

Темнело. Раненые стали постепенно уползать к Дому Павлова — он был теперь в полном смысле их родным домом. Кто мог, добирался сам, тяжелораненых потащили те, у кого осталось хоть немного сил.

По земле, уже начавшей примерзать, пополз и Воронов. Очнувшись после того как ему перебило ногу, он израненными руками снял с себя ремень и потуже стянул бедро. И с наступлением темноты, преодолевая страшную слабость, сам пополз к Дому Павлова. Наверно, час потребовался ему на эти сто семьдесят метров. Он еле достиг входа в знакомый подвал, но дальше двигаться не мог.

Политрук Авагимов первым заметил Воронова, втащил его в дом и сдал с рук на руки Маше Ульяновой. Она поправила перевязки, укутала в плащ-палатку и вдвоем с солдатом понесла раненого в тыл.

— Там не добило — тут добиваете, — еще хватило у Воронова сил пожурить санитаров, когда те в узком проходе неосторожно толкнули его.

— Лежи уж! Теперь будешь живой, — успокоила его Чижик.

Позже, когда Илья Воронов очутился на операционном столе, то даже видавший виды военврач поразился. Двадцать пять осколков — целую груду металла! — извлек хирург из ран пулеметчика-героя.

Эту груду осколков хирург потом демонстрировал, рассказывая с восхищением о Воронове.

«Двадцать пять ран принял, а отбитого у врага рубежа не отдал!» — так был озаглавлен помещенный в те дни во фронтовой газете очерк о подвиге комсомольца Ильи Воронова, крестьянского парня из села Глинки, что на Орловщине.

Собрав силы, Павлов отполз на лестничную клетку второго этажа. Здесь уже было полно раненых. Окон на площадке нет. Это защищенное место наиболее удобное, чтобы сделать перевязку.

Вскоре показался Кокуров. Он тоже был в окровавленных бинтах. Его огромная фигура весь день мелькала то в одном, то в другом крыле дома. Добрым словом, а то и ловко пущенной во врага гранатой или очередью из автомата замполит воодушевлял бойцов. Все в батальоне знали, как он храбр. А тот, кто в сентябрьские дни брал военторг, помнил, как комиссар Кокуров был в самом пекле. Сюда, в «молочный дом», Кокуров ворвался на рассвете во главе автоматчиков и весь день отражал вражеские контратаки. Его задело несколько осколков, он наскоро бинтовал, к счастью, не очень серьезные раны, и снова брался за гранату и автомат.

Получив приказ Елина об отходе, Кокуров стал собирать людей. Поднявшись на площадку второго этажа, он негромко повторил команду:

— Кто может двигаться, давай в Дом Павлова!

— А Павлов и сам тут лежит, — послышался чей-то голос.

Эти слова привлекли внимание. Не обошлось без шуток:

— Может, он нас и переправит в свой дом?

— Сейчас прикажу подать крытый фургон, — отозвался Павлов.

Кокуров только теперь разглядел в полумраке сержанта.

— Ты чего под дурную пулю голову подставил? — пожурил он Павлова.

— Я не голову, товарищ старший политрук, а ногу. Голова еще цела. И еще пригодится…

И сержант Яков Павлов пополз через площадь, в Дом Павлова.

Сколько времени пробыл без памяти командир пулеметного взвода лейтенант Афанасьев, он и сам не знает. А когда пришел в себя — обрадовался: жив! Стал ощупывать руки, ноги — целы! Но попытался подать голос — не может. И язык словно не ворочается. Рядом — Алексей Аникин, тоже контуженный…

А внизу под площадкой лежал убитый пулеметчик Идель Хаит. Тогда, перед разрывом снаряда, когда Афанасьев дернул его за шинель и, удерживая на месте, крикнул: «Хаит, куда ты? Ложись, убьет!» — он опоздал на какую-то долю секунды…

Афанасьев и Аникин тоже услышали приказ Кокурова — отходить. Патронов больше нет. Подобрали автомат Хаита, но и там пустой диск. Так, вдвоем, контуженные и безоружные, они стали выбираться из дома. Чтоб вылезть на площадь через окно, надо миновать длинный коридор. Вот в нем-то Афанасьев и столкнулся с гитлеровцем — лоб в лоб! Уже потом Аникин рассказал, что произошло в темном коридоре: сам Афанасьев действовал машинально и ничего не запомнил.

Два врага встретились внезапно и от неожиданности оторопели оба. Но Афанасьев успел первым стукнуть прикладом по голове. А когда гитлеровец упал, перескочил через него. Аникин перескочил следом. Фашист уже лежа словчился и дал очередь из автомата. Но, к счастью, промахнулся…

К вечеру раненые собрались в Доме Павлова. Туда же пришел и замполит полка Дворецкий.

Батальонный комиссар приказал, чтоб всех раненых отправили в госпиталь без задержки. На прощанье он крепко обнял, сержанта.

Бои за «молочный дом» продолжались еще два дня. На смену третьему дроновскому батальону, понесшему большие потери, Елин ввел в действие второй батальон капитана Андриянова.

После схватки у дома железнодорожников, после штурма Г-образного дома, мало бойцов оставалось и во втором батальоне, чьи позиции находились правее мельницы. Теперь на его плечи легла тяжесть еще одного боя.

Людей повел старший лейтенант Драган, один из немногих, оставшихся в живых участников сентябрьского боя за вокзал.

Предстояло выделить группу для разведки боем.

Разведка удалась. Группа обнаружила Шесть вражеских огневых точек — потом их подавили. А главное — противник еще раз почувствовал, что покоя ему нет и не будет, что инициатива больше не в его руках.

Из этой разведки не вернулся возглавивший ее лейтенант Кубати Туков, комсомолец из Нальчика: на обратном пути он был убит в пятидесяти метрах от Дома Павлова. Он похоронен в братской могиле на той же площади, где погиб.

А там, где были зажаты в железные тиски двадцать две вражеские дивизии, шли тяжелые бои.

Блестяще задуманный советским командованием план «Уран» успешно выполнялся.

По этому же плану развертывались боевые действия шестьдесят второй армии, ее дивизий, ее полков и батальонов. Надо было не давать и часа передышки врагу, не позволить ему перебросить ни одного солдата к внешнему кольцу окружения.

Сорок второй гвардейский стрелковый полк с честью выполнил свою задачу.

Поздним вечером Павлов наконец очутился у Волги. Рана, правда, неопасная, но ступать на простреленную ногу трудно. А к посторонней помощи прибегать неохота: и без того хватает кого носить! До берега сержант добрался ползком. А вот и щель, вырытая в прибрежном обрыве, — пункт сбора раненых, набитый до отказа. Был здесь и замполит батальона Кокуров. Весь в перевязках, он все же крепко держался на ногах и даже шутил.

Встрече с Павловым он обрадовался. Кокуров искренне любил бойкого, на язык сержанта, в котором все, казалось, говорило о солдатской деловитости: в бою — горяч, а когда надо — выдержан и смекалист. Как-то не верилось, что тот самый Яков Павлов, душа всякого дела, в котором он участвовал, тоже ранен!

Впрочем, и Кокурову, в чьей жизнерадостной натуре было нечто общее с этим сероглазым сержантом, до сегодняшнего дня не верилось, что и его когда-нибудь настигнет пуля. Так поди ж ты! Не только пули — целый короб осколков застрял и в руках, и в плече, и в боку…

— Ну, как, сержант, выходит, на время отвоевались? — проговорил Кокуров, протискиваясь поближе и выбирая свободное местечко. Если б не полумрак, можно было бы заметить, что даже кривая улыбка стоила замполиту немалых усилий.

— Что поделать, товарищ старший политрук! Набежит беда — и с ног собьет, — в тон ему ответил Павлов.

— Беда, Яша, невелика, — успокаивал тот. И уже серьезно добавил — Малость подлатают, а там… Мы с тобой еще заставим его рылом хрен копать, — закончил Кокуров.

Вскоре пришел бронекатер. Заторопились с погрузкой. Тяжелораненых снесли в трюм, а остальные — Кокуров с Павловым в их числе — устроились на палубе.

Целую ночь катерок боролся с рекой — скованная льдом, она вот-вот должна была застыть. Небольшому суденышку приходилось с трудом пробираться сквозь шугу, густо покрывавшую Волгу. Впрочем, катеру-работяге в его усилиях помогал сам противник. То тут, то там снаряды разбивали ледяные заторы. Ухнет разок поблизости — и вот уже новая полынья, и можно хотя бы на несколько метров продвинуться вперед. Правда, от такой «помощи» не очень-то было весело…

Утром бронекатер причалил наконец к левому берегу Волги.

Тяжелоранеными занялись санитары, а для остальных последовала команда:

— Кто в состоянии — марш своим ходом!

В толпе высыпавших на берег людей Кокуров отыскал Павлова, протиснулся к нему и подставил свое здоровое левое плечо:

— А ну, Яша, берись! Фашист, как по заказу, разукрасил разные бока…

— И на том спасибо большое, — отозвался Павлов, цепляясь правой рукой за огромную фигуру замполита.

Так и брели — высоченный старший политрук и чуть не повисший на нем сержант — все полтора километра до медпункта. Здесь раненых рассортировали, и вскоре они расстались. На этот раз навсегда.

Вылечившись, Кокуров вернулся в свой полк. Он прошел в его рядах почти всю войну и погиб в начале 1945 года при освобождении Польши. Там, на польской земле, в городе Ченстохове и похоронен коммунист Николай Сергеевич Кокуров из Кировской области.

Для Павлова потянулись госпитальные дни, скрашиваемые встречами с боевыми друзьями.

На одном эвакопункте, когда он на костылях входил в перевязочную, оттуда выкатывали носилки. Человек со свежими бинтами на лице — то был Илья Воронов — сразу узнал боевого друга. После тяжелой операции пулеметчик был еще очень слаб, но как всегда, бодр духом. Он попросил санитаров на минутку задержаться и стал расспрашивать о делах в роте, совсем позабыв, что ранены-то они в одном бою!..

А в городе Энгельсе, куда напоследок перевели Павлова, он оказался в одном госпитале с Глущенко.

Лежа на койке, Василий Сергеевич услышал разговор о каком-то Павлове, из соседней палаты.

Не наш ли это сержант? Нашего звали Яковом…

Павлов был за дверью. Он сразу узнал знакомый голос и прискакал на одной ноге. То-то было радости!

Сержанту оставалось долечиваться семь дней, и все это время он не отходил от постели друга. Столько, кажется, не было обговорено за долгих два сталинградских месяца, сколько за эту неделю… Когда Павлов выписывался, Глущенко еще оставался в госпитале — его рана была более тяжкой.

Друзья трогательно распрощались, чтобы встретиться только через четырнадцать лет в Москве.

А в Доме Павлова напряженная боевая жизнь текла своим чередом. И хотя самого Якова Павлова здесь уже не было, все равно дом продолжал носить его имя. Он продолжал жить и бороться.

Участок, на котором находился дом, по-прежнему занимала седьмая рота. Но люди в ней теперь были; почти все новые. Погибшего командира роты Ивана Наумова заменил старший лейтенант Алексей Драган.

Сильные бои шли вдалеке отсюда, на внешнем обводе кольца окружения. Но и тут, на участке сорок второго полка, противник хотя и утратил инициативу, но еще был силен. И возможны всякие неожиданности.

Где, например, гарантия, что враг, пытаясь прорваться из охвативших его тисков, не бросится всеми силами на Сталинград, чтобы выйти через замерзшую Волгу?

И Дом Павлова продолжал стоять, как крепость. Появилась новая огневая точка с двумя «максимами» посредине хода сообщения на мельницу, на том, примерно, месте, где раньше стояла злополучная стена, — причинявшая столько бед.

Здесь обосновался командир взвода лейтенант Иван Афанасьев — он уже оправился от контузии. Не задержались в медсанбате и пулеметчики Алексей Иващенко с Иваном Свириным: они тоже вернулись в свою боевую семью. Только эти три человека и остались от прославленного пулеметного взвода. А кроме них, теперь в строю остались немногие из тех, кто долгих два месяца защищал Дом Павлова. Это бронебойщики Файзерахман Рамазанов, Григорий Якименко и Мабалат Турдыев да двое из стрелкового отделения сержанта Якова Павлова — Андрей Шаповалов и его земляк Вячеслав Евтушенко.

С зимними холодами прибавилось хлопот и у санинструкторов Марии Ульяновой и Вали Пахомовой — пухленькой черноглазой дивчины. Даже в те редкие дни, когда не случалось раненых, у этих девушек не выпадало ни минутки свободного времени: надо было предупреждать обморожение. По нескольку раз в сутки ползли они в самые опасные места, чтоб с банкой мази добраться до каждого бойца.

В развалинах Дома Заболотного почти бессменно находился в боевом охранении Тимофей Карнаухов. С тех пор как погиб его брат, он стал напрашиваться туда, где больше вероятности встретить живого врага. Таким оказался секрет в сотне метров от все еще занятого противником военторга. Приползая сюда, Маруся старалась принять серьезный вид — солдат ей чуть ли не в отцы годился. Тем не менее и тут она произносила свою стандартную фразу:

— Береги нос в большой мороз!

Не в пример другим Карнаухов не уклонялся от неприятной процедуры. Десяток секунд, и вот уже все лицо покрывал густой слой мази — и нос, и щеки, и лоб, и подбородок… Напоследок Маруся стаскивала с бойца рукавицы и смазывала его озябшие руки, приговаривая:

— Вот теперь хоть и холодно, да не оводно…

— Оводу сейчас не сезон, — следовал угрюмый ответ, — а вот Гитлер ужалит, не обрадуешься… Мотай-ка лучше отсюда, пока цела, да поскорей…

В те декабрьские дни настроение в третьем батальоне, как и у всех на Сталинградском фронте, было приподнятое, хотя сводки Совинформбюро говорили о фронтовых делах очень скупо. Лишь впоследствии официально сообщили, что за две последние декады декабря наши войска южнее Сталинграда продвинулись вперед на сто — сто пятьдесят километров и освободили более ста тридцати населенных пунктов. Но радостные вести об этих победах опередили сводки.

Волгу уже сковал лед, улучшилось снабжение и боеприпасами, и продуктами. Это тоже способствовало хорошему настроению.

Исполнилась заветная мечта бойцов — попариться в баньке. Теперь заботами командира хозяйственного взвода лейтенанта Макарова на самом берегу реки, в маленьком домике под откосом, вмуровали в плиту котел — и вот тебе настоящая русская баня. Даже с паром! В баню люди ходили вооруженные. Пока мылись — караулили часовые.

После короткой передышки на участке сорок второго полка снова начались бои. Противника тут сильно потеснили. Бои шли и на всем фронте, занимаемом шестьдесят второй армией. Штурмовые группы атаковали врага там, где он меньше всего ждал. Десятки опорных пунктов и дзотов ежедневно переходили в руки советских войск.

Стремительным ударом вышибли наконец противника и из «молочного дома». Теперь это удалюсь с гораздо меньшими жертвами, чем в том, ноябрьском бою. Сидя в «котле» на голодном пайке, гитлеровцы были порядком измотаны, но они еще ожесточенно огрызались.

Потом фашистов выгнали и из здания военторга, превращенного ими в сильно укрепленный опорный пункт. Отогнали их от дома железнодорожника и от Г-образного дома подальше туда, за Пензенскую улицу.

Приближался новый, девятьсот сорок третий год.

Его ждали с нетерпением. Казалось, что с последним листком календаря уйдет все горькое, все тяжелое. Хотелось верить, что грядущий год принесет перемены к лучшему. Правда, понимали, что до полной победы далеко. Но вот зверю уже ломают хребет. И это наполняло сердца радостью.

Новому году устроили радостную встречу.

В канун праздника заместитель командира батальона Алексей Дорохов — он сменил уехавшего на учебу капитана Жукова — обошел огневые точки в Доме Павлова. Вдвоем с новым командиром роты Драганом они пробрались через подземные ходы в дзоты, побывали в секретах, поздравили бойцов с наступающим Новым годом. Командиры лично проверили боевую готовность оружия.

— Сегодня жарко будет, — говорили они пулеметчикам, бронебойщикам, минометчикам, артиллеристам, — так что ждите…

Стоял ясный морозный вечер. Причудливые каменные коробки зданий нарядились в зимнее убранство. Выпавший снежок еще белел во всей своей пушистой свежести на изъеденной воронками площади, на остовах разбитых танков и автомашин. Празднично разукрашенным казалось даже темное звездное небо, исчерченное пунктирами трассирующих пуль.

На новогодний ужин пришли гости из роты, из батальона. Уже сложилась традиция: когда торжество — собираться в Доме Павлова. Щедрые старшины нашли к положенным см граммам добавку, и были подняты тосты за успехи в наступающем году.

Завели патефон. Его репертуар теперь расширился. Где-то наверху в квартире отыскалась груда пластинок. Кажется, уже сто раз сюда заглядывали, и вот — сюрприз! А в придачу еще один превосходный подарок: коробка иголок… Все же концерт заключила пластинка-ветеран, та, что про степь широкую да про волжский утес.

Потом пели песни. Дорохов и Драган, земляки с Черниговщины, оба из Прилукского района, затянули свою, украинскую, о девушке, оставшейся на порабощенной врагом земле. Песня навеяла грусть. Все как-то притихли, задумались.

Потом пела санинструктор Валя Пахомова. Она обладала приятным контральто и знала много забавных частушек. И всегда-то у нее найдется новинка! Оставалось загадкой: где она их достает? Не сама ли, черноокая, их (сочиняет?

Приближалась полночь, и Дорохов стал с опаской поглядывать на часы. Валя все пела. На этот раз — про двух солдат, безнадежно влюбившихся в медицинскую сестру. К счастью, романтическая история хоть была и длинноватой, но закончилась вовремя. И заместитель командира батальона многозначительно сказал:

— Товарищи! До Нового года остается две-три минуты… Выйдем на воздух.

Все поняли: что-то готовится.

И действительно, ровно в двенадцать часов из мощных громкоговорителей, установленных за Волгой, раздался голос. Это было поздравление с Новым годом. А затем последовала команда:

— Из всех видов оружия — огонь по врагу!

Сразу же заговорили душки и минометы, бронебойные ружья и пулеметы. Свой смертоносный груз послали в стан врага реактивные установки — «катюши». Под громкие возгласы «ура!» люди стреляли из автоматов и карабинов.

В какое-то одно мгновение весь этот шквал огня обрушился на заранее пристрелянные позиции противника.

Те, кому довелось быть свидетелями этого огненного новогоднего салюта, запомнили его на всю жизнь.

В начале января сорок третьего года противник, укрепившийся в городских кварталах, и вовсе притих. Но там, на внешнем кольце окружения, сильные бои продолжались. Железные тиски вокруг сталинградской группировки гитлеровцев с каждым днем сжимались все теснее и теснее.

Восьмого января представитель Ставки Верховного главнокомандования Красной Армии Н. Н. Воронов и командующий Донским фронтом К. К. Рокоссовский предъявили окруженным войскам противника ультиматум о капитуляции.

«Все надежды на опасение ваших войск путем наступления германских войск с юга и юго-запада не оправдались… — говорилось в советском ультиматуме. — Положение ваших окруженных войск тяжелое. Они испытывают голод, болезни и холод. Суровая русская зима только начинается, сильные морозы, холодные ветры и метели еще впереди, а ваши солдаты не обеспечены зимним обмундированием и находятся в тяжелых антисанитарных условиях… У вас нет никаких реальных возможностей прорвать кольцо окружения. Ваше положение безнадежное, и дальнейшее сопротивление не имеет никакого смысла…»

По условиям капитуляции, всем сдавшимся в плен гарантировалась жизнь и безопасность, сохранение военной формы, знаков различия, орденов, личных вещей и ценностей, обеспечивалось нормальное питание, а раненым, больным и обмороженным — лечение.

«При отклонении вами нашего предложения о капитуляции, — говорилось в заключение, — предупреждаем, что войска Красной Армии и Красного Воздушного флота будут вынуждены вести дело на уничтожение окруженных германских войск, а за их уничтожение вы будете нести ответственность».

Немецко-фашистское командование, имевшее возможность предотвратить катастрофу, не вняло здравому смыслу. Ультиматум был отвергнут.

Утром десятого января, в восемь часов пять минут, на гитлеровцев снова обрушился шквал артиллерийского огня, обрушились удары бомбардировочной и штурмовой авиации.

Пятьдесят пять минут длилась эта небывалая по своей силе артиллерийская и авиационная подготовка.

Ровно в девять советская пехота, поддержанная танками, перешла в атаку.

Шестьдесят вторая армия, в которую входила Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия, тоже перешла в наступление. Гитлеровцев стали выбивать из развалин, отвоевывая квартал за кварталом. Противник оказывал сильное сопротивление. Особенно упорно держался он в районе заводов.

Сорок второй полк Елина к этому времени перевели в поселок завода «Красный Октябрь», и здесь он две недели вел тяжелые бои.

Очень трудным был штурм «дома со скворешней» — так его назвали из-за причудливого мезонина. Пулеметчик засел в теремке и не давал поднять головы. Фашисты упорно обороняли этот дом, а в одном месте даже отрезали горстку наших людей. На помощь к ним не пробраться: подступы простреливал снайпер. Но более опасным оказался пулеметчик в «скворешне». Два или три связных не прошли и половины пути…

Тогда Дорохов — он возглавлял штурм этого дома — обратился к Воедило:

— Ну, Коля, наберись храбрости… — Тяжело мне тебя посылать, а надо!

И снова этот бесстрашный парень — уже в который раз! — проявил сноровистую солдатскую смекалку.

Выследив, откуда бьет снайпер, Воедило, тесно прижимаясь к стене, пополз. Главное теперь — быть по отношению к снайперу в мертвом пространстве. Это ему удалось. Он сумел незамеченным пробраться сквозь расположение противника к тем, кто был отрезан. Передав приказ Дорохова — держаться! — и выяснив обстановку, связной ползком же пустился в обратный путь. Вернулся он весь в поту, хотя на дворе стояла зима…

— Ваше задание выполнил, товарищ старший лейтенант, — доложил он, тяжело сопя. — Ребята закрепились, ждут помощи… А снайпер — вон в том окне, — добавил он словно между прочим.

Золото, а не парень! Дорохов готов был его расцеловать.

Меткий бросок гранаты в окно, где Воедило высмотрел снайпера, и уже можно двигаться дальше. Еще один смелый рывок вперед — и вот уже этот дом, с шаткой лесенкой, ведущей в «скворешню»… Здесь у Дорохова с вражеским пулеметчиком дошло до рукопашной…

За этот бой он получил орден Красной Звезды. А в армейской газете появилась заметка, которая так и называлась: «Храбро дрался Алексей Дорохов».

Две недели воевал сорок второй полк в развалинах рабочего поселка завода «Красный Октябрь». То были тяжелые кровопролитные бои. Из участников обороны Дома Павлова в эти дни получили ранения Афанасьев, Рамазанов, Свирин…

Именно здесь, в районе заводского поселка, был осуществлен замысел советского командования — встречными ударами с запада и с востока расчленить окруженную группировку на два части.

Рано утром 26 января, без артиллерийской подготовки, советские армии перешли в новое наступление. С запада двигались два армии — двадцать первая генерала И. М. Чистякова и шестьдесят пятая генерала П. И. Батова, а им навстречу, с востока — шестьдесят вторая генерала В. И. Чуйкова.

Противник, как упорно он ни сопротивлялся, выдержать ударов советских войск не мог.

Соединение двух фронтов произошло в половине десятого утра. Полк Елина встретился с одним из гвардейских полков армии Чистякова. Гвардейцы Родимцева передали представителям этой части алое знамя, на котором написано: «В знак встречи 26.1,1943 года».

Гитлеровцы сдавались теперь в плен целыми полками и дивизиями. Но в районе рабочего поселка завода «Красный Октябрь» фашисты продолжали ожесточенно драться.

Тридцатого января, накануне того дня, когда в городе прекратились бои, разрывная пуля перебила ногу командиру батальона Виктору Дронову, и он навсегда оставил свой третий батальон, которым командовал десять трудных месяцев войны.

И вот враг разгромлен.

Замолкла канонада. И непривычная тишина настала в Сталинграде.

Из заводского поселка на прежний свой участок — в район сгоревшей мельницы и Дома Павлова — вернулся сорок второй полк.

Похоронили погибших товарищей — им вырыли братскую могилу тут же на площади, недалеко от легендарного дома солдатской славы.

Подобрали разбросанные повсюду снаряды, разминировали улицы и пустыри. Тяжелая и опасная работа — она вызвала новые жертвы. Именно тогда трагически погиб славный командир бесстрашных саперов Василий Гусев. Тяжело был ранен — потерял ногу — секретарь партбюро полка Николай Капралов…

В эти же дни по местам недавних жестоких боев прошли люди с кистями и ведерками краски. На огромной стене вдоль набережной Волги чья-то рука вывела:

«Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева».

Немного поодаль появилась вторая надпись:

«Выстояв — мы победили смерть».

А на стенах дома, изрешеченного пулями, пробитого снарядами, обожженного пламенем, та же рука написала:

«Мать — Родина!

Здесь героически сражались с врагом гвардейцы Родимцева

Илья Воронов, Павел Демченко,

Алексей Аникин, Павел Довженко».

Ниже, более крупно:

«Этот дом отстоял гв. сержант»

И совсем уже большими буквами:

«ЯКОВ ФЕДОТОВИЧ ПАВЛОВ!»

Девятого февраля дивизия перешла по скованной льдом Волге на левый берег и расположилась в Красной Слободе — в том самом поселке, откуда в тяжелые сентябрьские дни минувшего года началась переправа на пылающий сталинградский берег.

Дивизия выполнила свой долг. Наступил долгожданный заслуженный отдых. Полки и батальоны приводили себя в порядок. Получено новенькое обмундирование, все приоделись — не узнать! Особенно когда на плечах гимнастерок, кителей и шинелей появились только что введенные в Красной Армии такие непривычные погоны.

Горячка в эти дни — ив штабе полка, в его строевой части. Надо быстро подготовить наградные материалы. Эта работа целиком легла на плечи Константина Гаврикова. Писарь, которого в сентябре прошлого года, когда шел бой за вокзал, Елин назначил на командную должность во второй батальон, недолго там оставался. Как только появилась замена, Гавриков вернулся в штаб. Теперь он помощник начштаба полка и носит офицерские погоны. А работы — по горло. Шутка сказать: надо составить три, если не четыре сотни реляций — наградных листов — с коротким, но четким описанием подвига, который совершил каждый, кого представляют к награде.

А впереди — парад. Он назначен на день празднования двадцать пятой годовщины Красной Армии.

К нему люди готовились с волнением. И те, для которых это был первый парад в их военной жизни, и особенно те, которых парад как бы вернул в ту далекую теперь пору — неужели оно было, такое время? — когда из оружия, которым владеешь, приходилось стрелять разве что на учениях…

Парад прошел блестяще. Принимавший его генерал Жадов, командующий, шестьдесят шестой армией, в которую теперь входила Тринадцатая гвардейская, дал дивизии высокую оценку.

Вечером после парада ветераны сорок второго полка собрались в просторной избе. На следующий день гвардейцам предстояло покинуть берега Волги, и вот теперь перед отъездом — прощальный ужин.

Большие перемены произошли в полку. Многие из тех, кто воевал в самые тяжелые сталинградские дни, отсутствовали за праздничным столом.

Вначале почтили память товарищей, отдавших жизнь за Родину. Вспомнили памятные дни в Доме Павлова, когда на дом обрушивались снаряды и мины. Где он сейчас, наш боевой сержант? Этого никто не знал… Потом вспомнили артиллеристов, отважно корректировавших огонь с верхнего этажа дома. Вспомнили храбрых девушек, которые шли в разведку через площадь Девятого января. Вспомнили славные дела разведчиков Лосева, и тогда все поглядывали на великана Хватало — он сидел тут же за столом и уписывал за двоих…

Всеобщее оживление внес своим сообщением капитан Розенман, начальник полковой разведки. Ему довелось видеть личную карту, отобранную у Паулюса. Против зеленого дома на площади Девятого января — Дома Павлова — имеется пометка, что здесь оборонялся… целый батальон! Хотя было там едва два десятка человек.

На прощальном ужине были и гости из штаба дивизии, из политотдела, из редакции газеты. Пришла и Валя Пахомова — ей очень обрадовалась Маруся-Чижик — теперь ведь девушки разлучены: с тех пор как при политотделе дивизии создан ансамбль художественной самодеятельности, «актрису» прикомандировали туда одной из первых.

Пахомова и трое ее друзей по ансамблю исполнили несколько концертных номеров. В заключение участники вечера спели хором под аккордеон традиционный «Марш гвардейцев Родимцева» — гимн Тринадцатой дивизии на слова поэта-однополчанина.

А назавтра, 24 февраля 1943 года, дивизия погрузилась в эшелоны и отправилась на запад, на фронт, который теперь проходил в сотнях километров от Волги.

Впереди были бои на Курской дуге, впереди — форсирование Днепра, а потом — бои за освобождение правобережной Украины. Впереди еще было тяжелое лето сорок четвертого года с форсированием Вислы, с боями на знаменитом Сандомирском плацдарме и форсированием Одера. Была еще впереди мокрая зима сорок пятого года с боями на территории Германии, был выход на Эльбу и встреча с союзниками у города Торгау… Наконец, предстоял еще заключительный бросок на юг и тяжелый бой за Дрезден. А когда войне уже совсем был конец — девятого и десятого мая сорок пятого года — в дни, когда советский народ уже ликовал победу, гвардейцы Родимцева еще сражались на улицах Праги. Только там закончилась для них война.

Новые ратные дела людей дивизии украсили ее боевые знамена новыми орденами.

Вот полное наименование соединения к концу его героического пути:

«Тринадцатая гвардейская стрелковая Полтавская, ордена Ленина, дважды Краснознаменная, орденов Суворова и Кутузова дивизия…»

С берегов Волги дивизия отправилась на запад без своего прославленного сержанта.

Сколько однополчане ни искали, но найти Павлова не могли. Одни говорили, что после боя за «молочный дом» видели его в медсанбате, другие утверждали, что он вообще не дополз до берега и умер от ран.

След Якова Павлова затерялся…

Рана заживала быстро. Уже через месяц Павлова выписали из госпиталя, а весь январь он провел в команде выздоравливающих. Но вернуться в родную часть не удалось. Госпитальное начальство оставалось глухим к подобным просьбам. Есть разнарядки, их надо выполнять, время военное и не до разговоров!

Так Павлов попал в запасный полк, а там, не успев опомниться, получил назначение: старший группы солдат на лесозаготовках…

Во многих передрягах побывал Павлов за долгие месяцы войны, но это назначение он воспринял чуть ли не как самую крупную неприятность. Заготовка дров — хоть и нужное дело — боевому сержанту претила. Павлову вспомнилось, как поступил Илья Воронов — «медные котелки» — когда тот вопреки своей воле попал в запасный полк: чуть ли не через день он подавал рапорт: «Прошу отправить на фронт!» А ведь помогло! Павлов стал действовать по такому же методу — бомбардировал начальство рапортами.

Подобный способ воздействия на начальство помог и Павлову. В апреле 1943 года его вызвал командир батальона, хмурый капитан:

— Имеется требование на желающих учиться артиллерийскому делу. Пойдете?

Куда угодно, лишь бы распроститься с пилой и топором! И, не размышляя ни секунды, Павлов гаркнул во все горло, да так, что комбат вздрогнул от неожиданности:

— С превеликим удовольствием, товарищ капитан!

Хотя ответ был и не совсем уставной, но прозвучал от чистого сердца. И хмурый капитан улыбнулся.

Уже через несколько дней Павлов прибыл в лагерь — один из центров подготовки резервов. Шло формирование новых полков, бригад, дивизий. В одну такую заново создаваемую часть — в 288-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк — и был направлен Яков Павлов.

Пополнение, поступавшее в лагерь, состояло главным образом из молодежи да из тех, кто прежде служил в тылу. Естественно, что воин с гвардейским значком и медалью «За отвагу» на груди привлекал внимание. Люди, еще, как говорится, не понюхавшие пороху, с большим интересом слушали рассказы фронтовика о сталинградских боях, а рассказывал Павлов увлекательно.

В один из дней пришла центральная газета с очерком о Доме Павлова.

— Так то ж про нашего Яшу пишут! — воскликнул кто-то.

Вспомнили, что Павлов действительно рассказывал нечто подобное.

Когда об этом дошло до заместителя командира полка по политической части, тот удивился. Вое ему тут показалось странным: и то, что такая, можно сказать, знаменитость скромно служит у него в полку, и то, что боевой сержант за свой широко известный подвиг даже не награжден.

И замполит учинил Павлову форменный допрос. Обычно Павлов в карман за словом не лезет. Но на этот раз он повел себя более чем сдержанно.

Скупые и сбивчивые ответы только усилили подозрения: парень, мол, сгоряча сболтнул, а теперь виляет. Да и вообще — какой из него герой! — решил замполит. В его воображении «тот самый» Павлов выглядел этаким былинным богатырем, саженного роста, а этот…

Зато Павлов дал себе зарок — больше о своих сталинградских делах не распространяться. Мало радости в самозванцах ходить…

В конце октября 1943 года полк погрузили в эшелоны и отправили на Третий Украинский фронт.

Теперь Яков Павлов был уже старшим сержантом. Он стал заправским артиллеристом — замковым и наводчиком.

Шло освобождение Украины… Боевое крещение новый полк получил под Кривым Рогом. Потом были сильные бои возле станции Апостолово. Здесь за храбрость и находчивость при отражении танковой атаки Павлова наградили еще одной боевой медалью, а за подбитый вражеский танк выдали денежную премию.

В феврале сорок четвертого Яков Павлов подал заявление о приеме в партию. Рассказывая о себе, он подробностей боев в «своем» доме не касался. Вспомнился неприятный осадок после разговора с допрашивавшим его замполитом, и он постарался избежать всяких разговоров о боях на площади Девятого января. Вообще их и не затрагивали. Павлов хорошо проявил себя в недавних боях, и о них-то больше всего и говорили те, кто поддерживал его заявление.

Но слава все время стучалась в двери…

Однажды появляется парторг батареи Строковский, тоже Яков, со свежей газетой:

— Смотри, тезка! — взволнованно протягивает он новую статью о Доме Павлова. — Про тебя опять пишут! Скажем наконец командиру, что это ты…

— Ну вас всех к богу! — огрызнулся Павлов. — Уже побывал в самозванцах и хватит…

— Ох, и спесив ты, тезка, — пожурил его тот. — Знаешь, говорят: спесивый дома обедает… Ладно уж, сам скажу…

Но тут пошли бои, забылся и этот случай.

Прошло еще какое-то время, и в полк прибыла третья по счету газета со статьей о Доме Павлова. Теперь за дело взялся командир взвода лейтенант Журавлев. Но Павлов был непоколебим.

— Не хочешь, Яша, дело твое, — сказал лейтенант. — А мне запретить не можешь.

Журавлев не только написал отклик, но и фото Павлова приложил. Долго это письмо колесило, пока не пришло по нужному адресу — в сорок второй гвардейский полк. В то время — ноябрь сорок четвертого года — полк воевал в Польше, на Сандомирском плацдарме. Письмо попало к замполиту полка Лезману, тому самому, кто в дни сталинградских боев вместе с саперами вел оборонительные работы на площади Девятого января. Уж он-то Павлова знал!

А ведь как Павлова искали! Воины гордились своим однополчанином, и их тревожила его судьба. И вот наконец утерянный след нашелся.

Его искали не только однополчане. С первых же дней после освобождения города разыскивать сержанта Якова Федотовича Павлова усиленно стали и жители Сталинграда. С берегов Волги полетели письма по разным адресам. Но тщетно. Ответ неизменно гласил: «Такого нет». И это казалось тем более странным, что слава о Доме Павлова уже разнеслась по стране.

В газетах, в журналах появлялись снимки изрешеченных стен этого дома, воспроизводились памятные надписи о его защитниках. Появлялись и снимки отстроенного Дома Павлова — его восстановила знаменитая бригада Александры Максимовны Черкасовой одним из первых в городе.

Так почему же ни сам Павлов, ни те, кто его знают, не откликнутся? Да и жив ли он?

Запросы из Сталинграда приходили и в сорок второй полк. Но что здесь могли сказать? Сами, мол, ищем!

И вот теперь, после письма лейтенанта Журавлева, Сталинградский горсовет получил наконец от Лезмана ответ: жив Яков Павлов! Пишите ему на полевую почту 22109-Е!

Как раз в те дни, когда пришло письмо Журавлева, в сорок второй полк прибыл Александр Ильич Родимцев, в ту пору уже генерал-лейтенант, командир корпуса. Ему рассказали о том, что Павлов нашелся.

Генерал проявил живой интерес:

— Да вы вытребуйте его к себе, — посоветовал командир корпуса. — Где же ему еще служить, как не в своем родном полку. — И, немного подумав, добавил — А его хоть наградили? Проверьте, а то всякое бывает…

Полковое начальство смутилось. Оказалось, прав генерал! Павлов так и не награжден. В спешке как-то не позаботились об этом, а потом и вовсе позабыли.

Но забыли о награде, а не о самом подвиге. В полку свято хранили боевые традиции. Рассказывая новому пополнению о боевом пути части, всегда упоминали о Доме Павлова. А то, что такой герой мог оказаться обойденным наградой, никому и в голову не приходило.

— Вот видите, — укорил Родимцев, когда ему обитом доложили. — А ведь человек заслужил! — И тут же распорядился — Подготовьте наградной лист на Героя. Я сам представлю.

В тот же день все было готово, и документы на присвоение Павлову звания Героя Советского Союза пошли по назначению.

Ничего этого Павлов, конечно, не знал. Он продолжал воевать в своем противотанковом полку. Правда, в декабре сорок четвертого года был какой-то странный разговор с командиром полка, но Павлов не придал этому значения.

Вызвал его как-то командир полка Ракович. С минуту он пытливо разглядывал маленькую фигурку старшего сержанта, а потом без предисловий и говорит:

— Ты, Павлов, где больше хочешь служить — в артиллерии или в пехоте?

— Мне непонятен ваш вопрос, товарищ подполковник, — искренне удивился Павлов.

— А все-таки?..

— Что касается меня, то я предпочитаю артиллерию… Но если командование имеет другие соображения, то как прикажут.

— Значит, разговор окончен, — с облегчением заключил командир полка.

А случилось вот что. Ракович получил запрос — не откомандирует ли он старшего сержанта Павлова по месту его прежней службы, в сорок второй гвардейский стрелковый полк? Причина в письме указана не была. А поскольку хорошего воина отпускать никому не хочется, то командир полка рассудил: человек в пехоту не стремится — зачем неволить?

Так Павлов и остался в своем новом полку. Вскоре его повысили в должности, он стал командиром отделения разведки во взводе управления. Но и будучи артиллеристом, ему частенько приходилось браться за автомат.

Однажды — это было у польского городка Торунь — Павлов со своими товарищами вступил в бой с большой группой гитлеровцев — их пришлось выбивать чуть ли не врукопашную из одного имения. Отчаявшиеся эсэсовцы лезли буквально на стволы орудий…

За подвиг в этом бою Павлова наградили орденом Красной Звезды. И не знал он тогда, что совсем рядом, на полях этого же имения воюет его давний друг Василий Глущенко, теперь тоже артиллерист. О том, что они бок о бок воевали за освобождение Польши, друзья узнали, когда встретились после Победы.

Еще один орден Красной Звезды получил Яков Павлов — к тому времени уже старшина — за подвиг, совершенный им у города Гдыня. Батарея вела тяжелые бои на Шецинском плацдарме. Особенно памятны дни боев с восемнадцатого по двадцать первое апреля сорок пятого года, когда за сутки приходилось отражать по десять-двенадцать вражеских атак.

В этой тяжелой обстановке требовалось во что бы то ни стало доставить к орудиям боеприпасы и накормить изнуренных непрерывными боями людей. И старшина Павлов действовал отважно. Пробираясь под огнем, он не раз вспоминал другого старшину, сталинградского, коммуниста Сидашева, который, бывало, со своим полосатым Матрасным чехлом с едой и куревом приползал в Дом Павлова. Сидашев навеки остался там, недалеко от площади Девятого января…

Смертельная опасность подстерегала на каждом шагу и старшину Якова Павлова.

Судьба отнеслась к нему милостиво. Ему много раз приходилось переползать поле смерти, мины рвались рядом, но ни одна его не задела.

Пока Павлов ратным трудом «зарабатывал» все новые и новые награды, там, в тылу, своим чередом шли события.

Письмо замполита Лезмана о том, что Павлов нашелся, сталинградцы получили в дни, когда готовились торжественно отметить вторую годовщину освобождения своего города. И сразу же в полевую почту 22109-Е пошло герою приглашение приехать на праздник.

Но Павлов оставался верным данному себе слову — не распространяться о прошлых делах, и об этом приглашении промолчал. А сталинградцам послал теплое письмо. Он горячо поблагодарил за радушие, но объяснил, что приехать никак не может. На фронте сейчас жаркая боевая страда, Красная Армия наносит последние удары по врагу. Ездить по гостям не время… Вот придет Победа, тогда — с превеликим удовольствием!

Об этой переписке напечатали в газетах. Так стало широко известно, что Павлов жив, что он продолжает воевать.

И тогда хлынул поток писем. Теперь уже умалчивать не удалось…

Одним из первых пришло письмо из Саратова от Зины Макаровой.

Адрес на конверте был подробный, но все же недостаточна точный:

«Сталинград. Защитнику города-героя Якову Павлову».

Впрочем, на почте к тому времени уже знали, что Павлов хоть и имеет в городе «свой дом», но там отнюдь не живет… И письмо переслали на фронт.

«Навсегда у меня осталось воспоминание о самых дорогих людях, которые спасли нашу жизнь. Это вы, бойцы шестьдесят второй армии, — писала Макарова. — Как я вам благодарна за все! Мы, выехав из того ужаса, долго не верили своим глазам, не верили, что все уже кончилось. Мы очень много пережили еще за время эвакуации и в Саратов добрались только 1 декабря… Здесь мы обосновались, и я начала строить нашу жизнь снова. За эти два года дети мои подросли, дедушка тоже с нами, ну, а бабушку мы похоронили. Она так и не могла оправиться от тех переживаний. Мой муж после ранения находится сейчас в тылу. Он нас с трудом разыскал.

Мои дети часто вспоминают „подвал“ — так они называют те дни, когда мы сидели в этом доме. Они помнят, как мы уходили по тем канавам, помнят, как вы угощали их шоколадом и водой. А вода — ты сам знаешь, как трудно нам было тогда с водой. Мне пришлось в двух случаях чуть ли не жизнь отдать за воду…»

И еще, и еще шли к Павлову письма. От совершенно незнакомых людей. Писали воины с других фронтов, писали из глубокого тыла женщины, мужчины, девушки и юноши. Писали люди, которых Красная Армия освободила из-под фашистского ига.

В иные дни почта приносила по пятьдесят, а то и по семьдесят писем. Чаще всего это были листки бумаги, сложенные в треугольнички — обычные для тех фронтовых лет.

Случалось, адрес был и вовсе короткий, просто без всякого номера — «Полевая почта, герою-сталинградцу Якову Павлову». Почтовики доставляли корреспонденцию на передовую, под Шецин, туда, где в то время Яков Павлов воевал.

Пришла Победа, и фронтовики стали возвращаться по домам. Первыми уезжали воины возрастом постарше. Год рождения Павлова — тысяча девятьсот семнадцатый — пока еще не подлежал демобилизации. Но прославленному сталинградцу дали месячный отпуск.

Ранним июльским утром Яков Павлов подъезжал к родным местам. За окном мелькали озера и перелески Валдайского края — воспетая поэтами красота русской земли.

Вот там, за прогалиной начинается знакомый лес, откуда в студеную зиму он изо дня в день делал два конца по пятнадцати километров. В ту, доколхозную пору, отец-бедняк никак не мог прокормить пятерых детей. Для подспорья то сапожничал, то ходил на извоз. И двенадцати лет Яша уже стал помогать по хозяйству. Дрова на станцию возили в двух санях: в одни запрягали доживавшую век клячу — ее вполне можно было доверить и мальцу, вторые розвальни везла норовистая лошадка, отец правил ею сам…

Поезд подходит к станции Дворец. Семь лет назад, таким же ранним утром, после пышных проводов, которые колхоз села Крестовая устроил своему счетоводу — призывнику Яше Павлову, привез его сюда отец.

Теперь отца нет в живых. Умер в марте 1941 года. Павлов узнал об этом будучи на действительной.

А вот и бревенчатое строение станции. Такое же, как и семь лет назад, словно не было их, этих долгих лет в огне и крови. И мать стоит на дощатом перроне такая же статная, какой он ее помнит. Только морщины исполосовали родное лицо.

От дому до станции — десять километров — мать, Анисья Егоровна, шла пешком. Младший брат Вася и сестра Лидуша с утра разошлись по бригадам.

— Мать, чего же ты в колхозе коня не попросила? — удивляется Павлов, взваливая на плечо чемодан.

— Совестно было, Яшенька. Коней в колхозе мало, а теперь самая страда…

Все такая же она: тихая, совестливая, какую он помнит сызмала…

Дорога вьется перелесками, мимо озерец. Вон из того вытекает речушка Поломять — сюда он бегал с удочками. Еще озерцо, и еще одно, и еще. От них веет прохладой в этот разгорающийся жаркий день. Вот и знакомая развилка у трех берез. Разрослись красавицы! В те зимы, когда крестовские ребята бегали в Моисеевичи, — в начальную школу, березки на развилке были еще совсем тоненькими…

Прошло несколько дней. Многое переговорено и с матерью, и с соседями. Больше, правда, со стариками. Дружков мало осталось в Крестовой за эти лихие годы… Но зато старики могли без конца слушать и, главное, рассуждать про войну. Они и сами когда-то служили в солдатах, воевали. Да разве те войны сравнить с этой!..

Как-то утром мать выложила на стол груду бумаг:

— На-ка, Яшенька, разбери. Набралось тут всякого… Погляди, чего и пожечь можно.

Павлов стал разбирать семейный архив. Собственные письма с фронта… Письма от родни. Бумаги покойного отца… А вот этот штамп о чем-то напоминает. Ну да! Ведь это ж номер полевой почты сорок второго полка!

Замполит полка писал:

«Уважаемая Анисья Егоровна!

Сообщаю, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 июня 1945 года Вашему сыну Якову Федотовичу Павлову присвоено звание Героя Советского Союза…»

— Мать! Почему не сказала? Ты знаешь, что тут написано?

Но старушка была малограмотна. Бумажка пришла одновременно с письмом от сына, что он едет на побывку. В тот день на радостях бумажку как следует не прочла, потом куда-то засунула, а там и вовсе позабыла о ней.

Так и случилось, что о награде уже знала вся страна, кроме… самого Героя!

В день, когда Указ был напечатан — четвертого июля, — Павлов находился в пути. Дорога долгая, газеты попадались нерегулярно, вот и проглядел. А в родном селе, если кто и прочитал, то как-то не подумал, что это ж свой…

Но зато, когда после отпуска Павлов вернулся в часть, его уже все поздравляли.

Правда, командир батареи укорил: мол, чего же ты молчал?

— А зачем шуметь? Понадобился — нашли!

Вскоре пришло предписание: откомандировать старшину Павлова в распоряжение штаба восьмой гвардейской армии — таково было новое наименование славной шестьдесят второй. Ею по-прежнему командовал генерал Чуйков.

Провожали торжественно. Выстроился весь полк, вынесли боевое полковое знамя.

Павлов простился со знаменем, распрощался с товарищами и уехал к новому месту службы.

А еще через некоторое время командующий армией генерал Чуйков вручил младшему лейтенанту Павлову Золотую Звезду.

Священные камни

Как же сложилась дальнейшая судьба волжских богатырей?

Герой Советского Союза Яков Федотович Павлов окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Трижды его избирали депутатом в Верховный Совет Российской Федерации, коммунисты города Новгорода посылали его делегатом Двадцать третьего съезда партии.

А где его боевые друзья?

Если Павлова «отыскали» относительно быстро, то с ними дело обстояло сложнее. Многие остались в живых, но где они сейчас?

Как отыскать тех, кто обеспечивал связь, кто создавал вокруг дома минные поля, кто ходил оттуда во вражеский тыл на разведку, кто корректировал с чердака артиллерийский огонь, кто долгие недели сдерживал натиск гитлеровцев. И выстоял. Как найти их?

Планомерные розыски этих людей начались лишь в 1954 году, когда на помощь пришли работники Архива Министерства обороны СССР. Среди многих миллионов документов Великой Отечественной войны они все же сумели разыскать данные о защитниках Дома Павлова.

Это и послужило началом. В разные концы страны пошли письма. А потом начали поступать ответы. И многие не от самих участников боев, а от их родных и близких.

Пишет Николай, сын Черноголова:

«Отец мой погиб…»

Пишут Иван Яковлевич и Елена Артамоновна, родители бронебойщика Михаила Блинова:

«Наш сын погиб за Родину».

Пишет дочь пулеметчика Ивана Свирина:

«Наш папочка умер от тяжелого ранения в полевом госпитале…»

Прислали письмо с родины комиссара батальона:

«Кокуров Николай Сергеевич с фронта не вернулся».

Наконец пришло письмо из Ставропольского края: жив Василий Глущенко! Один из тех четырех воинов, которые первыми захватили дом.

Из села Глинки Орловской области откликнулся герой-пулеметчик Илья Воронов. Потом отозвался из Астраханской области бронебойщик Фейзерахман Рамазанов. Его друг и напарник Григорий Якименко тоже написал. Он вернулся домой в свое родное село Второе Красноармейское Харьковской области. Село действительно оказалось ареной большого боя — почта все сгорело. В огне погибла и хата Якименко, а жена, Мария Семеновна, с тремя малютками едва спаслась. Дважды за войну она получала на мужа похоронную. Во вдовах ходила, детей сиротами называла. А Григорий Иванович тем временем боролся со смертью в госпитале для русских военнопленных на севере Норвегии. В руки врага он попал с сильнейшими ожогами всего тела, и его самоотверженно выходил советский врач, тоже военнопленный…

Из Донецка откликнулся Сергей Кузьмич Думин — он проводил в Дом Павлова телефон. По сохранившимся у Думина с военных времен адресам отыскались его друзья-связисты Николай Пацеловский и Яков Сиденко…

Офицеры и солдаты стали припоминать своих боевых друзей, и всплыли новые имена. Работникам Главного управления кадров из Архива Министерства обороны СССР, многим военным комиссариатам снова пришлось потрудиться, и тогда стали отыскиваться новые и новые люди.

Нашлись саперы Лука Власенко и Михаил Часовских.

Отыскался Евгений Мясников — артиллерийский наблюдатель, корректировавший огонь с чердака Дома Павлова.

Дали знать о себе пулеметчик Алексей Иващенко и автоматчик Андрей Шаповалов.

В поселке Чернь Тульской области директорствует на молокозаводе помощник начальника штаба сорок второго полка Константин Гавриков. У него отличная память на имена и фамилии своих однополчан. А о событиях и особенно о деталях он рассказывает так, словно это происходило вчера, а не четверть века назад.

В Саратове, в Риге, в Киеве, в Калинине отыскались и те «гражданские», что ютились в подвалах Дома Павлова. У них тоже было о чем вспомнить, о чем порассказать…

В Одессу переехал после войны генерал-майор в отставке Иван Павлович Елин, в Харьков — поближе к своему родному городу Сумы — вернулся бывший командир первого батальона Захар Петрович Червяков, а в небольшом промышленном городке Кстово, что под Горьким, обосновался бывший командир прославленного третьего батальона Виктор Иванович Дронов.

Летом 1966 года Дронов взял отпуск и отправился по гостям. В Москве он навестил начальника штаба полка Смирнова и комиссара батальона Гуськова. А потом поехал на Черниговщину, где собралась целая группа однополчан. Тут и его замкомбат Жуков, тут и командир роты Драган и еще один командир — Дорохов. Тут и бесстрашный связной Воедило, тут и Лосев — этот мастер по добыванию «языков».

И уже стало традицией — навещать своих однополчан. В гостях у Драгана побывал маршал Чуйков. А когда женился сын Дорохова, Евгений, то на свадьбу приехал генерал-полковник Родимцев….

Но больше всего гостей-однополчан бывает у командира взвода Ивана Филипповича Афанасьева, поселившегося почти что рядом с Домом Павлова, и у Марии Степановны Ульяновой-Ладыченковой — ведь она тоже живет в Волгограде. Для своих фронтовых друзей такой она и осталась: Маруся-Чижик…

Дом Павлова вошел в историю военных лет.

И кто бы ни побывал в Волгограде, он обязательно придет к этому месту, ставшему олицетворением немеркнущей славы великого подвига народа.

The Pavlov House

La Maison de Pavlov

«Pawlow — Haus»

La casa de Pàvlov…

На разных языках звучит сочетание этих двух коротких слов. О многом они говорят. И, пожалуй, никого они не могут оставить равнодушными. У друга они вызывают чувство гордости, недруг слышит в них грозное напоминание.

…А в полутораста метрах от Дома Павлова, поближе к Волге, и по сей день стоит изрешеченный пулями, изувеченный снарядами остов красного кирпичного здания. Это — знаменитая мельница, опорный пункт славного третьего батальона.

Волгоградцы решили ее не восстанавливать.

Пусть дорогие развалины навсегда останутся памятником тем грозным дням!

Так же как и у Дома Павлова, здесь можно встретить людей со всей нашей великой страны, со всех концов мира.

Застывшие на минуту в безмолвии, они, словно в почетном карауле, чтят героизм тех, кто отстоял эту землю, эти священные камни.

1954–1967

Content

Савельев Лев Исомерович
Дом Павлова

От автора

Тринадцатая гвардейская

Дом Павлова

Есть на Волге утес…

Клятва сталинградцев

План «Уран»

Священные камни