Владимир Ераносян

90 миль до рая

В решающие моменты истории народа поведение одного человека может компенсировать бесчестие, которым покрыли этот народ все его предатели, вместе взятые.

Фидель Кастро

Моей маме, моему сыну Максиму и всем отцам посвящается

Сюжет основан на реальных событиях, исторической хронологии и достоверных источниках.

Вымысел присутствует лишь для придания повествованию еще большей правдоподобности.

Поистине, этот остров – самое красивое место из тех, что когда-либо видел человек.

Христофор Колумб

2 декабря 1999 года

Гавана, Куба. Дворец революции, резиденция Председателя Государственного совета Республики Куба Фиделя Кастро Рус

Они не забыли, какой сегодня день. В этот день 43 года назад он вместе с восьмьюдесятью одним повстанцем, среди которых был и Че, скорченный астмой и изможденный морской болезнью, высадился с яхты «Гранма», чтобы победить или умереть…

Стол накрыли в комнате отдыха, примыкающей к рабочему кабинету. Лобстеры, омары, тигровые креветки в кисло-сладком соусе, деликатесная рыба парга, жаренная в сметане на гриле, его любимое испанское вино полувековой выдержки и бутылочка шампанского «Dom Perignon» – все это кричащее изобилие могло сбить с толку и расслабить кого угодно, но только не Фиделя.

Команданте предстояла важная встреча. Брат Рауль привез в столицу Хуана Мигеля Гонсалеса Кинтана, уроженца провинциального Карденаса, мелкого служащего – кассира одного из отелей курортного Варадеро. Из-за него, а вернее, из-за его шестилетнего сына разразился международный скандал…

За день до встречи соратники в один голос отговаривали идти на поводу у американской судьи с типичной латиноамериканской фамилией Родригес, убеждали, что не следует отпускать неискушенного Хуана Мигеля на суд в США. Рауль уверял, что молодого человека в Америке ожидает изощренная психологическая обработка и прямой подкуп.

– Ему не устоять, – так и заявил брат днем раньше и все же, в глубине души надеясь на чудо, лично отправился в Карденас, чтобы доставить в Гавану безутешного отца.

– Как думаешь, он не подведет? – Из-под густых черных бровей на Рауля смотрели все те же огненные зрачки, которые могли испепелить любого в дни штурма казарм Монкада, но пламя которых заметно потускнело со времени победы революции. Не от разочарования в идеалах, а от людского предательства.

– Я уже не уверен, – задумчиво вымолвил Рауль. – Он слишком молод и слишком категоричен в суждениях.

– Мы тоже были молоды, были максималистами.

– Но мы воевали на своей земле, а ему предстоит принять бой в стане врага, причем в самом его логове, в Майами, где обосновалось все это гнилье, гусанос.[1]

– На все воля Божья…

Глаза Рауля непроизвольно сощурились. Кто бы мог подумать, что на исходе девяностых атеизм Фиделя начнет отступать под натиском поселившегося в его пылкой душе сомнения. Не вернется же он к своим подростковым истокам… В детстве он считался одним из самых прилежных послушников иезуитской школы. Но спустя какое-то время, благодаря костным догматикам и заскорузлым буквоедам из среды настоятелей, он неожиданно стал атеистом. Глубоко верующая католичка-мать ничего не смогла поделать с утратой сыном веры, его пытливый ум требовал доказательств, а у Лины Рус – дочери колдуньи-самоучки – не хватало образования. Кстати, Сталину учеба в духовной семинарии тоже не мешала править безбожниками. Факт. На протяжении всей жизни он цитировал Евангелие, а уничтоженная Лениным Православная церковь разрослась приходами именно при его культе личности.

Но чем грозит подобное перерождение социалистической Кубе? Чего стоило позволение Фиделя принимать верующих в Коммунистическую партию! А его заигрывание с Понтификом и Конгрегацией Святой Канцелярии! Бразильский священник Фрай Бетто даже выпустил книгу на эту щекотливую для марксистов тему. Сочинение «Фидель и религия» одновременно ввергло в шок и Ватикан, и атеистическую партийную верхушку.

Нет уж. Полагаться на Провидение – пожалуй, это верх беспечности. На это способен только Фидель…

Никто на Кубе не сомневался, что абсолютный мировой рекордсмен по пережитым покушениям, а их было больше семисот тридцати, «заговоренный» Фидель умрет своей смертью. Но что будет с ними? С теми, кто верой и правдой служил коменданте.

Янки и иммиграция только и ждут смерти Кастро. Они мечтают о реванше со времен позорного разгрома в Заливе Свиней. Молодежь, выросшая в условиях повального дефицита и развращенная беспрерывной пропагандой потребительства, вряд ли станет защищать завоевания революции. Конечно, и среди юной поросли найдутся патриоты. Но Рауль верил только в «старую гвардию», в ветеранов национально-освободительных войн в Африке и Латинской Америке. Их насчитывается 400 тысяч. Именно они дадут янки или их наемникам еще разок под зад коленом. Правда, сделать это будет гораздо труднее без харизмы Фиделя…

Они называют Фиделя диктатором. Что они знают об этом?! Что они понимают под словом «диктатор»?! А заявление их экспертов-медиков, что все диктаторы поголовно страдают расстройством желудка, просто смешно. Запоры Гитлера и кишечные проблемы Мао Цзэдуна не распространялись на неврастеника Бенито Амелькара Андреа Муссолини и диабетика Иосипа Броз Тито. У каждого имелись собственные болезни. Было бы странно, если б у старика Фиделя не было проблем с кишечником. Не робот же он, в конце концов!

Схожим было совсем другое – харизма и любовь к военной форме. К примеру, Тито, седьмой ребенок в многодетной хорватской семье, с юных лет мечтал о белой рубашке и лакированных ботинках официанта. Но когда мечта исполнилась и он примерил форму ресторанного халдея, то скоро понял, что эта нарядная одежда не стоит полученных в нагрузку унижений. Может быть, поэтому Тито стал военным и даже в минуты отдыха в своей знаменитой резиденции на острове Бриони, где он не раз купался в бассейне с красавицей Софи Лорен, ходил в сшитой на заказ парадной маршальской форме. Ну и что крамольного в любви к военным мундирам и красивым женщинам? Это норма для настоящего мужчины. Страной должны править психически здоровые люди.

Фиделю, большому поклоннику слабого пола, тоже предпочитающему военный френч гражданскому костюму, никогда не были чужды подобные слабости, как, впрочем, и выдержанное испанское вино. В этом нет ничего предосудительного. Правда, Рауль отдает предпочтение двенадцатилетнему виски «Чивас».

Когда аскет и романтик Че побывал в гостях у югославского лидера на Бриони, он не понял тяги Тито к роскоши. Возможно, автомобильный гараж из «ягуаров», «роллс-ройсов» и «бентли» и сафари-парк из подаренных эфиопским королем зебр, страусов и леопардов – это было чересчур. Здесь с Че никто и не спорил. Но женщины и односолодовый виски, доставленный специальным рейсом из американского штата Кентукки, порадовали даже Гевару, а Фидель вообще был в восторге.

Стать лидером движения неприсоединения, будучи коммунистом, – в шахматах такие игроки имеют титул гроссмейстера. Югославия при Тито процветала. Смерть маршала уже через год повлекла за собой гибель страны и развал многонационального единства. Неужели смерть Фиделя спровоцирует такую же реакцию? Нет, у Тито не было такого брата, как он, Рауль. Еще какое-то время у них есть. Будучи у руля, еще можно подготовить преемника. А пока пусть все идет своим чередом.

Тито умел манипулировать сильными мира сего. Доил всех кого не лень. Такова участь лидера маленькой или большой, но слабой страны. Он на лезвии бритвы, на острие ножа, на краю пропасти. И он должен научиться извлекать пользу из своего незавидного положения. Фидель лучше других знал, как это делать.

Кто в сегодняшнем благополучном Китае вспоминает пусть даже реальные россказни о том, что Великий Кормчий Мао до конца жизни не чистил зубы и опорожнялся в ямку? Что он заставлял крестьян истреблять воробьев, чем навлек на поля насекомых и уморил голодом миллионы людей? Стали бы китайцы чтить Мао Цзэдуна за то, что бархатная обивка его спецпоезда была заклепана золотыми гвоздями? Тогда бы и румынского диктатора Чаушеску не разорвала бы толпа, ведь он ходил на золотой унитаз. Конечно же, нет, Мао зауважали за то, что он выпросил у «хитрого крестьянина», так прозвал Хрущева Фидель, атомную бомбу и поднял китайцев с колен, сделав отсталый Китай великой ядерной державой.

Фидель тоже сделал бывших рабов гордой нацией. Кубинцы должны остаться такими навсегда. Их удел – сохранить независимость родины или умереть! «Поможет ли в этом Бог? Хорошо бы», – подумал Рауль. В таких случаях, кажется, полагается молиться. К семидесяти четырем годам Фидель еще не пришел к алтарю с молитвой. Кто знает, может быть, он созреет к своему восьмидесятилетнему юбилею?

– Да, конечно, – согласился Рауль с фатализмом старшего брата, но про себя подумал, что пустить дело Гонсалеса на самотек было бы непростительной халатностью. В случае, если молодой кубинец, соблазненный обещаниями райской жизни, задумает предать родину, его надо будет нейтрализовать. Как-нибудь. Физически или морально. Неважно. Главное, чтобы народ Кубы увидел неминуемое возмездие за измену…

– Итак, этот молодой человек здесь? – спросил, наконец, Фидель.

Младший брат утвердительно кивнул.

– Давай его сюда, – повелел он Раулю.

– Пригласите Хуана Мигеля Гонсалеса, – приказал порученцам министр обороны.

Хуан Мигель, среднего роста, хорошо сложенный молодой человек с чуть оттопыренными ушами, сидел в приемной на плетеном индонезийском стуле с ажурной спинкой, как школьник, поджав колени, стрепетом ожидая встречи с великим человеком – лидером Кубы. Он не мог поверить, что все это происходит с ним. Его жена Нерси по случаю незапланированного визита в Гавану заставила Хуана Мигеля надеть новую белую рубашку, воротник которой сейчас сдавливал его шею подобно натянутому собачьему ошейнику.

– Пройдите, – шепнул ему на ухо мощный негр из президентского эскорта Фиделя.

Хуан Мигель вошел в «святая святых» – скромный кабинет лидера республики. На стене висел исполненный маслом портрет героя революции, улыбчивого бородача Камилло Сьенфуэгоса, смерть которого породила в иммигрантской среде Майами всевозможные версии о причинах его безвременной гибели в авиакатастрофе. Рядом с портретом висела картина с изображением добровольного труда кубинских детишек в сахарную страду – сафру. Мебель в просторном кабинете Фиделя казалась строгой. В ней не проявлялось и намека на дворцовый кич. Наоборот, немного отдавало безвкусицей, казенщиной и аскетизмом обитателя этих вместилищ.

Появился Фидель. Вот он. Человек-легенда. «Барбудо»[2] с поредевшей бородой. Гениальный оратор, способный своей пламенной речью в течение многих часов приковывать внимание любой аудитории. Ни разу не сбиваясь, не теряя логики изложения, не путаясь в датах, цифрах, исторических деталях. Человек, обладающий невероятной памятью и непоколебимой волей. Герой и «Эль-Кабальо» – жеребец, сумевший дать жизнь последнему ребенку, будучи 65-летним старцем…

Фидель пожал ему руку. Не позволил подержаться, а именно пожал. Мышца кисти сократилась, и Хуан Мигель ощутил достаточно крепкое рукопожатие большого человека. Молодой мужчина смутился от пристального взгляда человека № 1 на Кубе и чувствуя сверлящий взор человека № 2.

– Хуан Мигель, тебе предстоит поехать в США на суд. Этого требуют обстоятельства, международное право и американская Фемида. На этом настаивают министерство юстиции США и подчиненная ему служба иммиграции и натурализации. Отцовского присутствия на суде по вопросу возвращения твоего сына Элиана хочет и американский народ. Там уверены, что как только ты вырвешься из-под моего надзора, то непременно попросишь политического убежища в США. А значит, проблема воссоединения отца и сына разрешится сама собой, и не стоило поднимать такого шума.

– Я не собираюсь сдаваться. У меня украли ребенка, и я хочу только одного – чтобы Элиана вернули родному отцу, в родную страну, где ему было хорошо.

Слова молодого мужчины тронули Кастро, но команданте не показал виду.

– За 41 год, что прошел после победы нашей революции, американское правосудие не сделало Кубе ни одной уступки, – продолжил Кастро. – Ресурс, которым располагают твои оппоненты, безграничен. Как в юридическом, так и в финансовом отношении.

– А в моральном? – непроизвольно перебил Фиделя молодой человек. – В моральном?

Фидель переглянулся с братом. Им обоим была по душе реплика этого простого парня из Карденаса, который, не стесняясь авторитетов, стоял на своем.

– Моральная сторона вопроса для нас, кубинцев, всегда на первом плане. Весь народ, как один, включится в эту борьбу за своего маленького гражданина. И вступая в эту схватку, мы должны стоять на прочных основаниях – не только юридических, но и моральных. Но знай, тебя ожидают большие испытания.

– Я готов к ним.

– Твоя решимость похвальна. Но тебе придется взять с собой свою новую жену и своего малыша, а также обеих бабушек Элиана.

– Зачем они там? Я могу полететь за Элианом один.

– И тогда они скажут, что Кастро оставил заложниками на Кубе новую семью Хуана Мигеля и его мать. Молодой человек поставлен в безвыходное положение, он не свободен в принятии своих решений. Он непреклонен в своих попытках вернуть сына на Кубу только потому, что его родным угрожает физическая расправа. Ты этого хочешь?

Хуан Мигель на мгновение задумался. Затем произнес:

– Я понял.

– Они будут предлагать тебе много денег и райскую жизнь…

– В раю не нужны деньги, – уверенно отчеканил Хуан Мигель. – А значит, Америка не может быть раем для кубинца. Это вопрос чести.

– Для нас это еще и вопрос доверия, – вставил свое слово Рауль.

– Не только для нас, – подтвердил Фидель, – Весь народ доверится тебе, Хуан Мигель. Для одиннадцати миллионов кубинцев разных возрастов и полов, наций и этнических групп, католиков и «сантерос»,[3] ты и Элиан станете символами нашей родины. Нет страшнее греха, чем обмануть доверившихся тебе людей… Как звали твою первую жену, мать Элиана? – вдруг спросил Кастро, как обычно интересуясь подробностями.

– Элисабет Бротонс, – еле слышно проговорил молодой кубинец. – Она ничего не сказала мне о своих планах…

– Ты изменял ей в период совместной жизни? Хуан Мигель опустил голову.

– Я очень уважал ее, – вымолвил он, оправдываясь.

– Как мужчина, я тебя понимаю, – почесал бороду Фидель.

– А я, как коммунист, рекомендую хорошенько задуматься над своим нынешним положением, – высказал свое мнение Рауль. – Я не призываю лгать и обелять свою персону. Просто помни, что их юристы будут цепляться за любую ниточку, чтобы опорочить тебя, дискредитировать перед миллионами американцев образ коммуниста и, как следствие, унизить Кубу. Цена каждого произнесенного тобой в США слова невероятно возрастет. Необязательно им признаваться, что ты изменял своей супруге. Они могут использовать твою честность как оружие против твоей страны. Не вооружай наших врагов лишней информацией. Не вручай им собственноручно дополнительный козырь.

– Есть одна история в Святом Писании, – вспомнил к месту старший Кастро. – Когда Иосиф, дабы проучить, а затем простить негодных братьев, прибегнул к небольшому обману. Ложь не нужна, если она не используется во имя добра…

Этот аргумент был бы последним, который взял бы на вооружение младший брат. Неужели Фидель забыл, что все эти сорок лет нападок на Кубу янки называли кубинцев безбожниками и привлекали на свою сторону имя Бога. Индейцев конкистадоры тоже истребляли под святыми знаменами. Фидель не мог этого забыть. С его-то памятью. Наверное, он думает, что Бог на стороне Кубы…

На этом разговор не закончился. Кастро попросил Хуана Мигеля на минутку выйти, у него было несколько конфиденциальных вопросов к брату.

– Что передает вражеское радио, которое тебе так и не удалось полностью заглушить? – поинтересовался Фидель.

– Они слишком близко… Нагнетают истерию вокруг мальчика, – доложил Рауль. – Вещают также о приобретенной тобой во Франции флайбриджной яхты с баром, барбекю и мраморной ванной.

– Справедливее было бы поведать об установленных на ней гироскопических стабилизаторах качки и системе, удерживающей яхту на месте без якоря. Теперь наши дайверы смогут снимать для народа затонувшие корабли и фауну Карибского моря, не повреждая брошенным якорем коралловые рифы.

– Еще говорят, что ты подобно Горби, который сожрал итальянскую пиццу для рекламы, дал сфотографировать себя за деньги в испанских кроссовках.

– Дети получили кроссовки?

– Первую партию обуви уже раздали в двух школах Санкти-Спиритуса и детском доме в Аграмонте.

– Они обещали много кроссовок, и Горбачеву наверняка посулили много пиццы…

– Думаю, его не обманули… чтобы он обманул свой народ. К тому же Горби просил не для народа, а для себя, а значит, просил не так много.

– Лидер такого народа вообще не должен был просить… – задумчиво изрек Фидель. – И все-таки я не понимаю, кто дал им право назвать свое поганое радио именем нашего национального героя, Хосе Марти? Заглуши их.

– Они слишком близко…

– Что думаешь насчет этого паренька из Карденаса?

– Ты же знаешь мое мнение. До конца я верил только двоим – брату, тому, что старше меня на пять лет, и Че. Теперь только брату.

– Я хочу поболтать с этим парнем наедине. Отправляйся по своим делам, – велел Фидель и попросил вернуть в его кабинет сеньора Гонсалеса…

– Ты неисправим, – проронил Рауль, уходя. – Ты все еще веришь людям…

Когда Хуан Мигель вновь очутился в кабинете команданте, он понял, что лидер Кубы хочет поговорить по душам.

– Расскажи мне про свою Элисабет и Элиана, – попросил Фидель.

Хуан Мигель поведал ему свою историю и был очень удивлен, что, несмотря на невероятную занятость, лидер страны внимательно выслушал все до конца, лишь иногда прерывая рассказчика требованием подробностей и концентрируясь на деталях.

Муниципия Варадеро, Куба

Незадолго до трагедии

Ласаро Мунеро, мелкий хулиган, мечтающий стать крупным контрабандистом, наконец отважился влезть в номер пожилого бюргера из Франкфурта, прибывшего на отдых со своей двадцатилетней внучкой. Подельник взломщика Хулио Сезар, помощник бармена отеля «Сибоней», пообещал отвлечь немца, задержав его на некоторое время у стойки пул-бара.

В номер Ласаро проник сравнительно легко. Пригодились приобретенные в годы ранней юности навыки обращения с фомкой. Тогда он совершил свою первую кражу со взломом, утащив из кабинета директора школы средства, собранные учащимися на закупку лекарств для детей Чернобыля.

В тот период правительство Кубы приняло беспрецедентное решение лечить облученных украинских детишек бесплатно. Если бы Ласаро тогда схватили, дело бы приняло скорее политический, нежели уголовный характер. Но подозрение пало на другого ученика, родственники которого поливали грязью Кастро еще при диктатуре Фульхенсио Батисты[4]и проживали ныне во Флориде. Невинного паренька исключили из школы, на что Ласаро лишь ухмыльнулся, бахвалясь перед очередной подружкой: «Какие они придурки!..»

«Красота!» – на мгновение восхитился Ласаро роскошному убранству гостиничного номера и тут же, нервно озираясь, приступил к поиску денег и ценных предметов, которые вознамерился складировать в свое соломенное сомбреро. Пошарив в тумбочках, он обнаружил одеколон от «Каролина Херрера». Жидкости в пузырьке было негусто. Он обильно опрыскал себя остатками и двинулся к трюмо. В ящике лежало несколько жеваных купюр достоинством в десять песо. Невелика добыча… Зато на голубом пуфике у кровати он наткнулся на бытовую видеокамеру! Воришка бережно упаковал ее в сомбреро.

Увидев висящий на кресле у журнального столика льняной пиджак, он прошерстил его карманы и извлек портмоне с кредитками. «Чертовы фрицы! Чем вам плохи наличные?!» – обозлился Ласаро. Воспользоваться кредитной картой в Карденасе, как, впрочем, и в любом другом городе, не представлялось возможным. Даже не потому, что владелец, узнав о пропаже, тут же заблокирует ее. Просто на Кубе кредитками пользовались исключительно иностранцы, а Ласаро только мечтал стать таковым.

Да, он планировал получить американское гражданство, ни на йоту не сомневаясь, что добьется своей цели, как только сорвет жирный куш на контрабанде. В его голове в то время не было четкого разграничения терминов «контрабандист» и «американец». Деньги, все решают вожделенные стодолларовые купюры, с которых надменно взирает на смертных увековеченный Франклин.

«Наконец-то хоть что-то стоящее!» – обрадовался Ласаро, наткнувшись на стеклянную вазу. На ее дне лежал увесистый браслет, украшенный распустившимся бутоном золотых лепестков орхидеи. Он автоматически всунул браслет в носок, обвив им щиколотку, и устремился к ванной комнате. Он давно мечтал о зубной щетке «Орал-Би» с моторчиком. Мало ли, может, немец пользуется именно такой. Должно же когда-нибудь повезти! Дверь ванной почему-то оказалась закрытой…

Через секунду она открылась, и перед Ласаро предстала во всей своей красе рыжеволосая Магда фон Триппе, внучка престарелого Милхелена Калана.

Имея массу достоинств, Магда не славилась миловидностью. Бирюзового цвета линжери, в которое оделась девушка после принятия пенной ванны, не справлялось с нюансами ее своеобразного телосложения. Нельзя сказать, что она была уродлива… Неженственна, да. Скорее спортивна, нежели мужеподобна. И уж вовсе не противна, что предстояло распробовать Ласаро сию минуту.

Именно так, ибо Магда смерила злоумышленника недвусмысленным взглядом, значение которого Ласаро смог оценить уже в комнате, на кровати. Немецкая девушка приняла единственно верное для себя решение, предпочтя тотальному сопротивлению высокорослому и очень симпатичному кубинцу активную капитуляцию…

А как бы порадовался за внучку дедушка Милхелен, на закате дней увлекшийся не на шутку Зигмундом Фрейдом и подозревающий Магду в лесбийских наклонностях. С ребенком все было в порядке, и этот результат явился итогом его титанических усилий по психологической реабилитации не востребованной даже среди германских турок Магды фон Триппе.

Куба – чудесная страна, где жизнерадостные, приветливые, повсеместно танцующие сальсу, меренге и реггетон люди всегда тебе рады. У них есть до тебя дело. Они в меру благодарны тебе за чаевые. А если ты не одаривал их чаевыми, их белозубые улыбки не становились менее ослепительными, чем, собственно, и обусловливалась некоторая скупость Милхелена в отношении обслуги.

По сравнению с турецким Мармарисом, где Милхелен Калан проводил все свои отпуска с покойной Греттой, кубинские курорты давали сто очков форы. Сексапильные мулатки и метиски сновали повсюду, и на их «короткую любовь» к иностранцам власти, а главное, местные мужчины демонстративно закрывали глаза. Правда, полицейские закрывали их мелкими купюрами конвертируемых песо. Сущая мелочь в сравнении с нравами союзнической Порты.

Турки не так гостеприимны. Они бесцеремонны в своих домогательствах к туристам, а их религия чересчур строга к женщинам. То ли дело кубинская сантерия с ее ареопагом богов, ожерельями из мелких морских раковин и семян «священных» деревьев.

Восторженность Милхелена языческими богами, обосновавшимися в стране католиков благодаря потомкам вывезенных с западного побережья Африки рабов, легко объяснялась… В пору правления Гитлера Милхелен подростком вступил в «Гитлерюгенд», где мальчишкам прививалась безоговорочная преданность фюреру германского рейха, вера в расовое превосходство арийцев и благоговейное почитание нордического культа Одина, возглавляющего пантеон языческих богов.

С тех пор прошла уйма времени, но редкий индивид способен кардинально менять собственное мировоззрение. Даже под перманентным воздействием ударов судьбы. Что до Милхелена, то его рождение на родине великого христианского богослова Мартина Лютера никак не мешало его беззаветной любви к повелителю страны нибелунгов королю Зигфриду, воспетой скальдами воинственной Кримхильде[5]и Одину, как ему теперь казалось, так похожему на кубинского Аягуна – бога войны.

По слухам, докатившимся до господина Калана, сам Фидель находился под покровительством этого самого сильного бога из шестнадцати воплощений Обатала – высшего божества сантерии. Именно поэтому его не брали ни пули, ни заговоры, ни проклятия, и народ обожал его, несмотря на вопиющую нищету, местами близкую к существованию в трущобах. Неудивительно, Милхелен Калан был не первым, кто представлял сомневающегося атеиста Кастро адептом своего вероисповедания.

Потребность в мистификации сроднилась в душе немца с азами психоанализа после прочтения им десяти страниц из толстого томика Фрейда. Все «Толкование сновидений» он осилить не смог, но и прочитанного оказалось достаточно, чтобы Милхелен возомнил себя прирожденным психиатром, раскусив потаенные желания собственной внучки.

На Кубе он мог помочь Магде, рискуя всего лишь пятьюдесятью евро. На пляже герр Калан нанял одного из местных жиголо с серьгами на обеих мочках по имени Гильермо и повелел тому под вечер явиться в номер к его девочке под видом массажиста, чтобы убедительно доказать ей все преимущества мужского начала. Милхелен предупредительно снабдил парня презервативом, экономно выдав Гильермо одну штуку резинового изделия.

Магда была предупреждена дедушкой о вечернем визите чудо-релаксатора. Оттого и тщательно подготовилась, буквально омывшись благоуханиями. Дедушка был столь деликатен, что заблаговременно сообщил о своем намерении убыть на экскурсию в ночную Гавану. Это означало то, что Магда останется с «кудесником» Гильермо в полном уединении. Хотела ли она воспользоваться ситуацией? Безусловно…

Перед тем как затащить кубинца в постель, Магда сняла с опешившего и онемевшего от неожиданности гостя соломенное сомбреро, откуда посыпалось какое-то барахло, включая одеколон и портмоне деда. И видеокамера… «Мачо» успел поймать ее на лету и аккуратно пристроить обратно на пуфик со словами:

– Битте, данке шон. Хард лайф унд ай эм сори… Дас ист тотален мобилизационен![6]

На что Магда ответила: «Куба либре! Хаста ла витория сиемпре![7]», раздела Ласаро до носков, попутно скинула с себя нижнее белье, каким-то чудом, по иронии судьбы, метнув его прямо в цилиндр сомбреро.

Только после окончательного обнажения немки Ласаро смекнул, что существо, внезапно вынырнувшее из ванной комнаты, принадлежало к женскому полу. Это раз. Во-вторых, она не собиралась поднимать шум по поводу его незаконного вторжения. В-третьих, она его явно хотела…

Желание с его стороны никак не проявлялось, но страх иногда вершит чудеса…

Сделав дело, он наспех оделся, водрузил на свою голову сомбреро и помчался по коридору к лестнице, проклиная подельника Хулио Сезара и жадную до любви конопатую нимфу.

Не прошло и минуты, как перед распластавшейся в неге обнаженной Магдой фон Триппе предстал вошедший в открытые двери настоящий Гильермо. Он невозмутимо приступил к своим оплаченным обязанностям, чем вовсе не обескуражил Магду. Совсем наоборот, заставил ее поверить в существование рая на Земле и убедил, что рай простирается в пределах Острова свободы.

Гильермо тоже остался доволен собой и сэкономленным презервативом…

Дедушка вернулся поздно, когда оба псевдомассажиста уже обслужили внучку. Вскрытая фомкой дверь натолкнула его на нехорошие мысли, коими он поделился со своей девочкой. Только теперь Магда припомнила странность в поведении первого «массажиста». Она поведала деду о его неуклюжей попытке умыкнуть видеокамеру и, проверив свои вещи, заявила об исчезновении золотого браслета – подарка родителей в день совершеннолетия.

– Как этот парень выглядел? – строго спросил Милхелен.

– Прекрасно… – ответила Магда и захныкала, как дитя.

Дедушка обреченно сплюнул в пол и, сняв телефонную трубку, попросил дежурного на ресепшене вызвать полицию с целью зафиксировать факт кражи со взломом.

Полицейские инспектора в сопровождении сотрудников службы безопасности отеля и переводчика прибыли минут через тридцать. Оперативностью здесь и не пахло. Показания Магды выглядели сбивчивыми и рассеянными. В них напрочь отсутствовала логика. Магда как-то неадекватно реагировала на стандартные в таких случаях вопросы следователей, словно читая в них скрытый сексуальный подтекст. Милхелен Калан, глядя на такое поведение внучки, готов был изменить свое в недавнем прошлом негативное отношение к лесбиянкам, отречься от бога Одина в пользу традиционного христианства и сжечь все книги Фрейда, кроме тех десяти страниц, что он прочел с таким трудом. Наконец, очередь дошла до него, и он утвердительно замахал головой, когда его спросили, есть ли у него какие-нибудь подозрения.

– Меня слишком рьяно старался задержать пустыми разговорами один бармен. Его имя… Кажется, его зовут Хулио. Хулио Сезар. Точно! – Милхелен взял инициативу по расследованию в свои руки. – Он неестественно раздражался, когда я пытался отойти от стойки, обижался на мою невнимательность к его пустопорожней болтовне. И еще – он плохо отзывался о Фиделе Кастро и выпрашивал чаевые. Участь Хулио Сезара была предрешена…

* * *

«Улов» Ласаро состоял из золотого браслета и бирюзового нижнего белья – линжери с кружевной вышивкой. Он мчался на своей старенькой «Ладе» шестой модели на свидание с Элисабет, официанткой-передовицей отеля «Парадисо – Пунта – Аренас», двадцатишестилетней дурнушкой, страдавшей от невнимания бывшего мужа.

Карденас – городок небольшой. Поговаривали, что Хуан Мигель завел себе любовницу задолго до развода с Элисабет. Разошлись так разошлись! К чему жить под одной крышей? Элисабет сказала, что он никогда ее не любил, просто жалел, и она всегда чувствовала свою ущербность от его жалости. А еще она призналась, что он, Ласаро, подарил ей счастье… Она действительно впервые почувствовала, что значит страсть, что значит быть желанной, ощутить себя женщиной, которую не жалеют, а искренне хотят…

Ласаро искренне желал только одного – как можно быстрее познакомиться с проживающими в Майами родственниками Элисабет. Дядя Элис, его тезка Ласаро, поможет ему на первых порах, а там он и сам разберется. Стратегическая цель – стать миллионером – не казалась такой уж призрачной.

Что до Элис, то тело у нее было очень даже ничего. Правда, таких у Ласаро имелся целый взвод. Но сейчас именно Элис заводила его больше всех. В этом плане Ласаро чем-то напоминал продажную девку, которая получает оргазм лишь от вида золотых краников на джакузи.

На взгляд Ласаро, привязанность Элис к ее бывшему мужу Хуану Мигелю и сыну Элиану доходила до абсурда. В его планах Элисабет играла ключевую роль, и он, как человек с гипертрофированно развитым собственническим инстинктом, с трудом терпел такое раздвоение. Однако он верил, что делить Элисабет с ее бывшей семьей оставалось недолго. Старое будет разрушено в угоду новому!

Ему было невдомек, что прошлое формирует будущее, а часто управляет им. Люди авантюрного склада пренебрежительно относятся к своим давним грешкам, не желают анализировать свои ошибочные поступки. Они думают, что, отмахнувшись от прошлого, быстрее достигнут финиша. Каково же бывает их удивление, когда на финише они встречаются со своим прошлым, и результат этого неожиданного свидания, по обыкновению, бывает очень печален.

По дороге к «возлюбленной» Ласаро совершил незапланированную остановку. Краем глаза он заметил на вымощенной аллейке у проезжей части знакомый силуэт.

– Надо же, Даяна! – вслух обронил он и нажал на педаль тормоза. Автомобиль со скрипом остановился рядом с девушкой, на груди которой висел рюкзак с малюткой. «Лада» потарахтела секунду и непроизвольно заглохла. Ласаро с трудом опустил стекло – ручка заедала.

– И на этом драндулете ты возишь туристов? – съехидничала девушка.

– Ты же знаешь, что это временно, – не выходя из машины, процедил сквозь зубы Ласаро, злясь на свою тарахтелку, которая никак не заводилась.

– У тебя все временно, – продолжила подтрунивать над бывшим сожителем красотка. – Хоть бы разок пришел навестить Хавьера… – немного смягчив тон, произнесла Даяна с укором. Карапуз, услышав свое имя, пробурчал что-то нечленораздельное.

– Зачем же приходить, если я его только что повидал, – бросил Ласаро на прощание, довольный, что машина завелась. Он нажал на педаль газа, без сожаления оставляя позади свою прежнюю любовь и не желая думать о судьбе существа, в жилах которого текла его кровь.

Добравшись до «Парадисо – Пунта – Аренас», он перестраховался, не став глушить мотор. Мало ли. Ласаро с ненавистью вспоминал свои бесплодные попытки проворачивания ключа зажигания ровно до тех пор, пока не почуял обволакивающий приятной истомой запах и не услышал нежный голосок Элисабет. Она уже запрыгнула на переднее сиденье его автомобиля и захлопнула за собой дверь.

– Ты опоздал на десять минут, – прошептала она ему на ухо.

– На то были веские причины, – пробормотал Ласаро, осыпая Элисабет поцелуями. Даже сейчас, после «сеанса одновременной игры», который устроила любвеобильная немка в отеле «Сибоней», Ласаро целовался не без удовольствия. Его влечение подстегивалось осознанием полного превосходства над доверчивой креолкой, коей суждено было превратиться в трамплин для его восхождения. Потом он скажет ей «адьос» и не станет играть в жалость, уподобляясь ее бывшему суженому. К тому же она сама призналась, что жалость только унижает. Верно. Он бросит ее без малейшего сожаления, как только наступит время. У миллионеров должна быть куча креолок, мулаток и чернокожих «чик».

– Подожди, не здесь, – остановила Элис своего героя-любовника. – Горничная Лурдес завела интрижку с постояльцем – нефтяником из России. Он арендовал джип и укатил с ней на Карибские пляжи в Тринидад. Мы без труда сможем пробраться в его бунгало… – словно заговорщица, произнесла она, разжав свою ладонь и показав магнитный ключ.

– Поехали. – Ласаро не надо было уговаривать, когда речь шла о сексе в шикарных апартаментах. Возможности чем-нибудь там поживиться он также не отрицал. Правда, от этой затеи Элисабет уговорила его отказаться еще по дороге. Она использовала простую мотивировку: подозрение сразу падет на нее. К тому же Лурдес сделала для нее доброе дело, а она не привыкла отплачивать за добро черной неблагодарностью. Ласаро неохотно согласился с доводами любовницы.

Вскоре они оказались на месте и действительно, без особого труда, по тайной тропиночке Лурдес проскочили мимо охраны на аллейку, ведущую к бунгало отеля «Мелиа Лас-Америкас».

Войдя в дом и увидев роскошное убранство его комнат, Ласаро с горечью воскликнул:

– Почему все это не для нас?!

– Все для нас, но только до двух ночи. Я должна вернуться в Карденас к двум, иначе Хуан Мигель будет волноваться, – заворковала Элисабет, поглаживая своей ладонью шелковые покрывала огромной двуспальной кровати и призывно глядя наЛасаро.

– Вот так всегда. В этой чертовой стране нас ограничивают во всем – и во времени, и в свободном передвижении, – запел свою старую песню Ласаро, подсаживаясь к Элис.

– Эта «чертова страна», как ты выражаешься, наша родина, – нашлась Элисабет.

– А я буду заниматься любовью с активным членом Союза молодых коммунистов, – иронично заметил Ласаро.

– Причем очень активным, – скидывала с себя одежду Элисабет.

– Погоди, – вдруг вспомнил любовник. Сейчас ему особенно захотелось побыть в шкуре реального олигарха. – Я приготовил для тебя сюрприз, вернее, целых два сюрприза. И оба яхочу надеть на тебя, не откладывая на потом. – Он бросил на обнаженную Элисабет невиданной красоты кружевное нижнее белье. Его бирюзовый цвет поразил молодую женщину, которая видела подобные вещи лишь на телах богатых туристок.

– Какая прелесть! – восторженно воскликнула девушка, вскочила с кровати и мигом прильнула к зеркалу. Она вернулась, сияя от счастья – размер подошел.

– Откуда это у тебя?!

– Иди сюда. – Он взял ее за руку, и на ее запястье щелкнул замок крупного золотого браслета с бутоном в виде лепестков орхидеи.

И все-таки скупое сердце дарящего екнуло в груди. Он сам испугался своей нахлынувшей щедрости. Однако успокоился, так как был уверен, что избрал безошибочную стратегию. Теперь Элисабет сделает для него все, чего бы он ни попросил. Жилье и статус политического беженца в Штатах обеспечены!

Элис обомлела. Она не находила слов.

– Откуда это у тебя?! – наконец вымолвила она снова.

– Я знаю, что у тебя это от меня, – ответил «герой», притянул любовницу к себе и овладел ею на громадной, дышащей бесстыдной похотью кровати. Они скользили телами по гладкому шелку, предаваясь порочной любви, не вспоминая ни о чем – ни об отвергнутой Даяне, ни о мягкосердечном Хуане Мигеле, ни о двух малышах, один из которых еще не изведал страданий в силу своего двухмесячного возраста, а другому в скором времени предстояло столкнуться со всем земным злом сразу…

Укротив животное чувство, Ласаро вытянулся на кровати и извлек из перламутрового хьюмидора толстенную сигару «Ноуо de Monterrey». Он закурил, взирая на потолок и размышляя вслух:

– Мой отец всю жизнь горбатится, качая нефть из буровой скважины, но никогда не сможет позволить себе такое бунгало. Даже русские поняли, что социализм – фуфло. Их нефтяники теперь чпокают наших девок пачками.

– Тебе что, не хватает девок? – вставила Элис.

– Я не об этом. Просто до революции мы целовали в задницу янки, а теперь облизываем пятки европейцам, канадцам и русским. Какая разница? Кубинцы были и остались нищими.

– Зря ты так. А бесплатная медицина, образование, земля, данная крестьянам? Если б не блокада американцев, мы бы сейчас процветали только за счет своих курортов, – поспорила Элисабет. – Нам просто мешают.

– Как тебя обработало это бесплатное образование! – не унимался Ласаро, продолжая рассуждать, не вынимая сигары изо рта. – На черта оно нужно? Чтобы работать официанткой? Или мыть тарелки за бюргерами?

– Нет, чтобы уметь отличать интеллигентных молодых людей от грубиянов, – с обидой парировала Элис.

– Ладно, не обижайся, – примирительным тоном произнес Ласаро. – Лучше скажи, как тебе белье?

– Наверное, такое же попросила купить юного Че Гевару его первая любовь Чичита Ферейро, когда будущий коменданте отправился в путешествие по Латинской Америке, – тут же растаяла Элисабет и продолжила: – Ты никогда не слышал эту историю? Нет? Так вот… Она дала ему пятнадцать долларов и попросила, чтобы он купил на эти деньги комплект красивого нижнего белья в Майами. Путь выдался нелегкий. Но Че не поддался уговорам своего попутчика Альберто Гранадо потратить эти пятнадцать долларов. Даже когда у них сломался мотоцикл, даже когда они голодали, даже когда у Че обострилась астма и Альберто потребовал эти деньги на лекарство для больного Че.

– И что потом? – ухмыльнулся Ласаро.

– А потом она написала, что устала его ждать…

– Значит, товарищ Че так и не добрался до Майами, как это однажды уже сделал я и сделаю еще раз! Че не купил белье своей Чичите! – смеялся Ласаро. – А я достал своей девушке белье, не покидая пределов Кубы! А теперь сама посуди, что я смогу привезти тебе, когда я вторично доберусь до Майами. А лучше я увезу тебя туда. Только там мои способности по достоинству оценят. На Кубе мне ничего не светит. Нет простора… Кстати, и куда в итоге Че дел эти пятнадцать долларов?

– Кажется, он отдал их нуждающейся семье перуанских политиммигрантов.

– Чего еще ждать от фанатика! Они захотели построить рай без денег, изобрести нового человека из старого сырья. И где сейчас кости Че Гевары? Они сгнили в боливийской сельве! Его тело даже не было предано земле!

– Не говори так! Его останки нашли в боливийском Валлегранде и с честью перезахоронили в Санта-Кларе! Через тридцать лет нашли! – возмутилась Элизабет.

– Да слышал я, что боливийские индейцы поклоняются великому команданте не меньше наших коммуняк, – выпуская дым кольцом, изрек Ласаро. – Что жители Санта-Круса и Валлегранде даже огорчились, когда у них забрали кости…

– Не смей! – крикнула на него Элис.

– Сама начала про своего Че, – с укором заметил Ласаро. – Ты же знаешь, что меня бесят эти байки про героические подвиги партизан. Давай лучше спустимся на землю. Здесь намного интереснее. А еще интереснее – в Майами. У тебя же там родственники. Надо рвать к ним!

– Глупости! – фыркнула Эллис. – Меня на Кубе все устраивает. У меня прекрасная работа в Варадеро. Я ни в чем не нуждаюсь. И бывший муж неплохо зарабатывает…

– Муж?! – На Ласаро нахлынул приступ гнева. – Похоже, ты никогда не забудешь своего Хуана Мигеля!

– Прекрати ревновать. Мы с ним как брат и сестра, – оправдываясь, молвила молодая женщина.

– Открой глаза! Он зарабатывает?! – с надрывом декларировал Ласаро. – Да он ноль! Ты век просидишь в этой яме, так и не увидев света! Ты не променяешь эти гроши на настоящий рай! Только в Штатах мы будем счастливы, будем иметь все!

– Там что, нет нищих? Нет гетто? – не соглашалась упрямица. – Там не надо работать? Там все богачи и нет официанток и посудомоек? Что, богачи сами за собой убирают? Дети цветных ходят в престижные школы наравне с отпрысками миллионеров?

– Дура! – зашипел от ярости Ласаро. – Мы будем богачами! Я заработаю столько денег, сколько не снилось твоему тупому муженьку. Еще здесь, на Кубе, заработаю! Знаешь, сколько умных людей хотят переправиться туда? Тысячи! Я помогу им. Контрабанда! Слышала?! Контрабанда кубинцами. Тысяча долларов за каждого переправленного в Майами. Я сделаю миллионы, и мы с тобой будем жить, как в сказке. И не в этой забытой Богом стране, а в истинном раю. Поняла?!

Элисабет молча сняла с себя бирюзовое белье, затем браслет и оделась в свое скромное платье, чем окончательно взбесила Ласаро. Едва сдерживаясь, он гавкнул:

– Ты хочешь унизить меня, не приняв моих подарков?!

– Я просто не знаю, что скажу Хуану Мигелю, если он увидит на мне такое белье и такой браслет.

– Любовь моя, – собрав всю волю в кулак, защебетал Ласаро. – Мне очень неприятно, что ты продолжаешь жить под одной крышей со своим бывшим муженьком, и видимо, я должен смириться с тем, что он до сих пор может видеть тебя в нижнем белье. За двенадцать лет брака он тебя и не в таком виде рассматривал. Надеюсь, сейчас он такой возможности не имеет… Но знай – я сделал тебе подарок от чистого сердца. Неужели тебе не понравилось? Ведь это белье – оно так тебе идет, а браслет – ты в нем словно испанская королева.

– Скажешь еще, королева… – вновь начала таять Элис. Она бросила взгляд на браслет, думая, найдутся ли в ней силы перебороть искушение, чтобы не надеть браслет снова. Им можно было любоваться без конца. Какая тонкая работа… – Я могу сказать Хуану Мигелю, что русский нефтяник подарил его Лурдес, а ей срочно понадобились деньги. – Соблазн победил, Элис сдалась.

– Умница, – похвалил Ласаро, – узнаю свою девочку. Так ты схватишь фламинго за обе лапки – сможешь без страха носить браслет и вытрясешь из Хуана Мигеля долларов триста.

– У Хуана Мигеля? Триста долларов? Это почти все его сбережения… – как загипнотизированная, прошептала Элис. Ей пора было ехать домой. Она не отважилась бы на такой обман никогда… Если бы украшение не выглядело столь прекрасно. Это не сувенирное изделие из ракушек, даже не черный коралл в серебряном обрамлении. Настоящий шедевр ювелирного искусства. Она в нем, как испанская королева… Ради такого чуда можно чуточку соврать.

Элис села в машину Ласаро, чтобы отправиться в Карденас. На ее руке красовался браслет, в ее сумочке лежало новое нижнее белье, а в ее голове сформировалась четкая и очень правдоподобная легенда по поводу своих неожиданных приобретений. Ее Элисабет собиралась изложить бывшему мужу, чье уважение она меньше всего хотела потерять.

Она оправдывала себя тем, что Хуан Мигель обещал купить ей что-нибудь очень дорогое в подарок сразу после рождения Элиансито, но так и не выполнил обещание. Он добрый. Из него веревки можно вить. Такой простак. Эх, если бы в свое время он не был таким невнимательным. Не то что Ласаро. Этот парень знает, чего хочет сам и чего хотят женщины…

Люди всегда верят в разное, а предают всегда одинаково.

Карденас, провинция Матансас, Куба

Хуан Мигель безмятежно спал в обнимку с маленьким Элианом, аккуратно укутанным в нежное пуховое одеяло, что подарила внуку бабушка Ракель – мама Элисабет.

Весь день мальчуган играл с соседскими ребятишками. Сначала в бейсбол, а затем в футбол. Нет, в команду его пока не брали. Мал еще. Но набегался он вдоволь, а пару раз ему даже удалось ударить по мячу, когда тот вылетал за пределы поля.

Папа все время находился рядом. После очередного «аута», когда мяч вновь оказался в непосредственной близости от Элиансито, малыш, не раздумывая, бросился к нему, стукнул изо всех сил и помчался вслед, удаляясь от футбольного поля. Его догнал восьмилетний Лоренсо, капитан проигрывающей команды, раздосадованный от собственной беспомощности. Он злобно гаркнул на Элиансито, выдав целую тираду с требованиями отдать мяч:

– Дай сюда! Это мой мяч! Не мешай играть!

Отобрав предмет вожделения малыша, он тут же запустил его в игру броском с края площадки.

Секунда сочувствия зрителей к расстроенному Элиансито, глаза которого увлажнились от нестерпимой горечи, истекла, и все с неподдельным усердием принялись вновь болеть за своих любимцев. Только папа с пониманием отнесся к «большой трагедии» маленького Элиана, подбежавшего к отцу разделить свою обиду.

– Ничего страшного, – подмигнул он сыну, – года через два ты вырастешь и будешь играть, как аргентинец Диего Армандо Марадона, король футбола. И тогда он захочет приехать в Карденас.[8]Ему будет любопытно посмотреть на мальчика, который стал таким же волшебником в игре, как он. А когда он тебя увидит, то лично вручит настоящий футбольный мяч со своим автографом.

Увлеченный рассказом отца, маленький Элиансито почти забыл о только что испытанном унижении. На его лице вдруг проявилось детское коварство – он представил, как жонглирует пятнистым мячом на глазах своего обидчика, восьмилетнего капитана дворовой сборной, после чего Лоренсито принимает его в состав команды и Элиан забивает гол.

– Папа, а Марадона не может приехать пораньше? – спросил мальчуган у отца.

– Нет, сейчас у него проблемы с обувью, – быстро нашелся Хуан Мигель. – Ему не в чем ходить. Бутсы порвались после очередного матча, а он к ним так привык.

– Как порвались? – удивился мальчик.

– Он слишком сильно ударил по мячу…

– Тогда пусть наденет новые бутсы, – предложил Элиансито.

– В том-то и дело, что он скорее провалится, чем станет играть в других бутсах. Его ноги не будут чувствовать себя комфортно в новой обуви. Это как родной дом. У кого-то может быть более просторная квартира с красивой мебелью, но, оказавшись в гостях, ты мечтаешь лишь об одном – о своем доме, где ты сам себе хозяин, где чистота и порядок зависят только от тебя, где аккуратно стоят твои игрушки. И ты рад! Ты всегда рад гостям, если только они не садятся тебе на голову, пользуясь твоим гостеприимством. Тогда ты, конечно, вежливо попросишь не в меру разошедшихся постояльцев убраться восвояси.

– Восвояси! – повторил Элиансито смешное слово и захохотал.

– А ты говоришь: «Новые бутсы»… – подытожил Хуан Мигель. – Вот когда Марадона починит свои любимые бутсы, тогда и приедет на тебя посмотреть.

– А когда он их починит? – не терпелось разузнать Элиану.

– Я думаю, не раньше, чем через два года, – со знанием дела ответил папа. – Когда ты превратишься в известного форварда.

– А! – воскликнул Элиан. – Значит, еще есть время! Я успею потренироваться!

Настроение мальчика явно улучшилось, и он снова побежал к кромке поля в надежде получить пас, пусть даже по ошибке и неважно, от кого.

Но паса он так и не дождался. Виной тому была не жадность ребятишек, а форс-мажор, прервавший футбольный поединок. Кто-то из ребят, спасая свои ворота, выбил мяч слишком далеко, прямо на проезжую часть. Он покатился вниз по брусчатке и угодил под колеса прокатной «Шкоды». Турист-испанец, управлявший чешским автомобилем, услышав хлопок, на мгновение насторожился. Малолитражка продолжала движение. А значит, для беспокойства не было причин.

Картина, представшая перед дворовыми мальчишками, была не из приятных… Сморщенный кожаный чехол с двумя зияющими дырами и непригодный более для игры. Мальчишка из команды Лоренсо поднял остатки мяча и, просунув ладонь в сквозное отверстие, смог утешить своего капитана словами:

– Если бы мяч был цел, мы б их порвали, как слепых котят!

– Точно! – согласились с этим заявлением остальные члены команды. – Как немых щенков!

Лоренсо, владелец роскошного мяча, а вернее, того, что от него осталось, до последнего момента пребывавший в полной прострации, вдруг сообразил, что поражение от команды ненавистного Энрике, задиры-одноклассника, можно оспорить до лучших времен. Ребята Энрике и впрямь играли сильнее, а тут пришло неожиданное спасение. Он, конечно, пострадал, но, как выражается его майамская бабушка, раз в год посещающая внука, «нет худа без добра». Именно она прислала из Штатов этот теперь уже футбольный экспонат.

– Ладно, плевать на мяч! – облегченно вздохнув, выпалил хвастунишка. – Моя ненаглядная бабуля Лусиа пришлет мне из Майами такой же и даже еще лучше. Тогда и сыграем! И вам не поздоровится! – угрожающе рявкнул он в адрес соперников, взял пробитый мяч и без сожаления швырнул его в мусорный бак.

С тем ребятишки и разбежались, позволив случайно подслушавшей их разговор пожилой паре, которая вот уже час прохлаждалась на балконе, вывести свое заключение случившемуся:

– Какой избалованный ребенок этот Лоренсито. Его бабка Лусиа, когда убегала с Кубы, оставила свою дочку с грудным ребенком на руках, а теперь замаливает свои грехи перед ней и внуком, задаривает и сюсюкается, змея, – не по-доброму отозвалась о бабушке Лоренсо седая сеньора.

– Все, что присылают янки на Кубу, надо давить и выбрасывать в мусорник, – с ненавистью крякнул дед, герой сражения у Плая-Хирон. – Туда и дорога этой американской подачке.

На этом история не закончилась. Чуть свет Хуан Мигель оставил спящего Элиансито и отправился на поиски злополучного футбольного атрибута. Он без труда нашел на тротуаре тот самый мусорный контейнер и извлек из него выброшенный подарок бабушки Лусии из Майами.

Утром он позвал еще сонного Элиана на футбольное поле. Взъерошенный мальчуган ахнул, когда папа, словно цирковой фокусник, достал из пакета футбольный мяч и несильно пнул его ногой, пасуя сыну. Элиансито сразу ожил, сонливость как рукой сняло. Он неутомимо гонялся за мячом, спотыкался, пару раз падал, но тут же вставал, подбадриваемый отцовскими словами:

– Марадона никогда не плакал при падении! А ему крепко доставалось. Настоящие мужчины не хнычут, как девочки. Они сразу поднимаются. Не встают с колен только лакеи…

Вспотевший Элиансито даже не заметил, как почти целый час играл с папой в футбол. Он выиграл – откуда ему было знать, что папа поддавался. Ведь Хуан Мигель искренне расстраивался и негодовал, когда пропускал голы в свои ворота.

Спустя час после начала игры Хуан Мигель устал. Немудрено – ночью он не сомкнул глаз, запихивая в чехол порванного мяча ветошь. Но первый этап кропотливой работы по реанимации собственности восьмилетнего Лоренсито был лишь половиной дела. Когда камера мяча была под завязку забита множеством слоев тряпья, предстояла основная операция, инструментами которой стали толстенная игла бабушки Ракель, нервущиеся капроновые нитки и оловянная насадка на палец.

Насадка не уберегла Хуана Мигеля от пары уколов, однако результат его самоотверженного труда к утру был налицо – восстановленный мяч выглядел как новенький, да и по весу не особо превосходил оригинал.

– Папа, отбивай! – крикнул Элиансито отцу и бабахнул по мячу пыром.

Мяч пролетел мимо створа ворот и прикатился прямо под ноги пышущего от злости Лоренсо. За спиной своего капитана стояла вся дворовая футбольная ватага.

– Вы украли мой мяч! – выдвинул Лоренсо свое обвинение Хуану Мигелю. – Это мой мяч! Он не ваш! Вы – вор!

Хуан Мигель взял за руку Элиансито и молча подошел к компании ребят.

Нога Лоренсито демонстративно стояла на его собственности. Он чувствовал негласную поддержку стоящих сзади ребят, восхищенных тем, что один из их лидеров не дрейфил. Неравное противостояние между их отважным капитаном и взрослым мускулистым дядей Хуаном, оказавшимся вором, могло закончиться чем угодно…

– Никогда не зарился на чужое добро. Мне хватает того, что я имею, – спокойно заговорил Хуан Мигель. – И Элиансито этому учу. Просто вчера кто-то выбросил пришедший в негодность предмет в мусорник. Пришлось сильно постараться, чтобы вернуть его к жизни. Сперва забить до отказа ветошью, а затем зашить толстенной иглой, при этом пару раз поранившись. По-другому исправить положение не получилось бы, ведь насоса для таких мячей нет во всей округе. В любом случае он действительно твой. Так что забирай. А то, что мыс моим сынишкой поиграли им, считай платой за починку…

Хуан Мигель и Элиан медленно пошли своей дорогой в сторону дома. Их провожало двенадцать пар детских глазенок.

– Элиансито, ты не хочешь поиграть с нами? – неожиданно донеслось запоздалое приглашение Лоренсо.

Элиан с испугом оглянулся, затем в надежде поднял глазки на отца. Хуан Мигель одобрительно кивнул, и его счастливый сын на всех парах помчался к старшим ребятам, которые тут же рассыпались по полю и деловито приступили к жеребьевке. На этот раз на команды ребят делил Лоренсито. Он больше не позволит задире Энрике здесь командовать. Но куда же девать малыша Элиана? Ну, конечно же, в свою команду, он лично будет защищать сына Хуана Мигеля, если парни Энрике посмеют его толкнуть…

Довольный результатом матча и вкусным ужином, что приготовил папа, Элиан зазевал под вечер. Хуан Мигель взял его на руки и перенес на кровать. Он бережно положил сына на бок и прилег рядом, любуясь засыпающим малышом.

– Спи, мой любимый, я сказал ангелу, чтобы он поцеловал тебя вместо меня, но ангел вернулся и сказал: «Ангелы не целуют ангелов»… Поэтому поцеловать тебя придется мне самому.

Он чмокнул сына в щечку и, глядя на часы, сообщил:

– Два часа. Скоро приедет мама.

Но Элиан уже ничего не слышал. Он сладко спал, утопая в радужных картинках приятных сновидений.

* * *

Элисабет застала бывшего мужа и сына в обнимку спящими. Она приехала под утро – ненасытный Ласаро сделал внезапную рокировку, не считаясь с ее планами. Надо сказать, что Элис не очень-то сопротивлялась, когда любовник повез ее вместо Карденаса в модное злачное местечко ночного Варадеро – устроенную в реальной пещере дискотеку «Ла Куэва дель Пирата».

…Иностранцы и иностранки, снующие туда-сюда в жадных поисках легендарной кубинской любви, легко находили заинтересованных мучачас и мучачос, готовых окунуть приезжих в непривычный для западного обывателя мир искреннего и беззаботного радушия, сдобренного непревзойденным и хорошо отрепетированным сексом.

Потомки испанских конкистадоров и руандийских рабов выводили из душевного стопора обойденных мужской лаской нимфеток из Европы, а мулатки и метиски осыпали поцелуями поверженных эмансипацией канадских неудачников и убежавших от феминисток в кубинский заповедник немецких простофиль.

Все, кроме отдыхающих россиян, легко могли оценить кардинальность, разнящую цивилизации. Русским уловить разницу мешало неуемное количество выпитого дайкири, мохито и «Куба либре». Пьяный угар, местами доводящий до невменяемости, не позволял полностью сконцентрироваться на происходящем на глазах чуде и насладиться свершившейся мечтой. Кубинки прыгали на российских парнях словно плескающиеся у берега в ожидании детских восторгов дельфины. Реакция россиян в лучшем случае напоминала поведение недоверчивых игуан, в худшем – крокодилью неподвижность.

Но самое необъяснимое – это плата за наслаждение. Она действительно казалась невероятно мизерной в сравнении с эквивалентом расходов на аналогичные услуги в любой из стран старушки Европы, не говоря уже о свихнувшейся от бесперебойного потока нефтедолларов Москве с ее закамуфлированными под стрип-клубы публичными домами. Самая главная странность кубинской проституции заключалась в необязательности этой платы, в том смысле, если по любви. Добровольцев, алчущих романтики, хватало как со стороны туристов, так и среди местных. Жажда общения доминировала здесь над постыдным чувством наживы. Причина проста. Кубинцы – это не только нация. Кубинец – это имя гордости и независимости.

Они смогли стать свободными от Империи не только де-факто и де-юре, многим удалось добиться независимости в собственных головах. Этой многочисленной когорте правители-аскеты за долгие годы государственного суверенитета привили пренебрежение к Его Величеству Доллару, что, впрочем, не отвращало людей от случайных заработков и помогало любое безденежье считать временным. Постоянными на Кубе могут быть только температура воды и воздуха – от 21 до 27 градусов по Цельсию круглый год. Алчность плавится именно при такой погоде.

И Фидель. Он тоже постоянный, интервал его изменений незначителен. Он не даст народу сгинуть от экономической блокады. Гениальный старожил Фидель выглядел в глазах масс этаким корифеем. Он подобен знаменитым на весь мир кубинским медикам, разработавшим эффективное лекарство от СПИДа. Только кубинским эскулапам удалось сделать невозможное и изобрести препарат, поддерживающий иммунную систему вич-инфицированных. Только Фидель был способен на сотворение чуда – невиданного эликсира жизнестойкости окруженного врагами малочисленного народа. Формула эликсира держалась в строжайшей тайне. Но со временем тайное стало явным. Фидель ничего не придумывал, он, называя себя атеистом, воплотил в жизнь христианский постулат – не бойтесь размножаться, Господь не оставит без пропитания возлюбленных детей своих…

За сорок лет его правления население страны удвоилось, в то время как прирост населения западного мира исчислялся жалкими процентами. Санкции США подействовали на кубинцев именно так. Ответом Кубы стало размножение. Этому поспособствовали все те же медики. Ну а квалифицированными их сделало кубинское образование, до которого не было никакого дело сутенерам и уголовникам, к которым вынуждает вернуться последовательность этого повествования.

Итак, вернемся к нашему герою-любовнику. Жан-Батист Мольер, автор бессмертного «Тартюфа», как-то провидчески заметил: «Завистники умрут, но зависть – никогда…» Ласаро изнывал от душевного дискомфорта, когда наблюдал за кубинкой, прогуливающейся по пляжной аллейке под ручку с каким-нибудь иностранцем. Он и она корчили из себя влюбленную парочку, воркуя, словно голубки.

Одно дело – безобидный секс, стопроцентная возможность добыть валюты. На это Ласаро смотрел легко, не видя ничего предосудительного в подобном предпринимательстве. Но совсем другое – вступать с этими холеными денди в длительные отношения. Вот где кроется настоящая измена! Так размышлял ловелас Ласаро, местный донжуан, в бытность своей барменской работы никогда не пренебрегавший отщипывать комиссионные у подложенных под европейцев подружек. Его не мучила совесть, когда он жил за счет девиц легкого поведения. Выводило из себя другое – когда мимолетные свидания кубинок перерастали в нечто более серьезное. Тогда возмущение Ласаро преобразовывалось в гнев и выливалось для его подруг в побои.

Вот и сейчас, в «Ла Куэва дель Пирата», куда он привез Элисабет, беззаботность быстро сменилась раздраженностью. Нервы взбунтовались из-за того, что злачное местечко просто кишело воркующими парочками голубков, где в роли самцов выступали толстосумы-европейцы, а самками по определению и психологии были его соотечественницы. Дуры! Они готовы отдаться за ром с колой и шоколадные конфеты! Какие теряются барыши!

Сутенерская душонка рвалась на оперативный простор даже сегодня, но теперь, когда на горизонте так отчетливо маячила майамская перспектива, Ласаро не стал бы предлагать посредничество малознакомым девицам. У «легавых» он на особом счету, да и стоило ли рисковать по мелочи, ведь большой куш не за горами, а всего лишь за одним заливом. Он тормозил себя мыслью, что его инициативность и предприимчивость, до которых на Кубе никому нет дела, в полной мере пригодятся в действительно крупной операции. Для этого дельца понадобится не только крепкое суденышко, но и невероятная изворотливость, коей он безусловно обладает. Наградой будет реализовавшаяся американская мечта. Так что не стоит ловить сунсунсито,[9]когда у водопада кормится стая розовых фламинго…

Он возьмет то, чего заслуживает благодаря своему таланту. Жить, как все это быдло, не для него! Пусть в байки Кастро про скромную, но полную человеческого достоинства жизнь верят его фанаты. Мир у ног – вот к чему следует стремиться. Красавицы предпочитают состоятельных господ. Они будут гоняться за ним, как бегает дурнушка Элис – его проходной билет в рай. Придется в нагрузку прихватить в Майами и ее сопляка. Ох уж эти издержки материнской привязанности! Благо от болвана Хуана Мигеля он ее почти отвадил.

– Ты погляди, как этот толстяк отплясывает сальсу! Брюхо трясется, как грелка! – Ласаро кивнул в сторону неуклюже пританцовывающего в стиле «латино» английского моряка с колоритной бородой.

Элисабет насмешил вид танцующего моремана, особенно когда тот вставил в рот большую курительную трубку и задымил, как бронепоезд. Содержимое его живота переливалось слева вправо, словно молоко в вымени коровы.

– Забавный дядечка! – хохотала молодая женщина, никак не разбавив своим весельем такую же добрую реакцию на это зрелище со стороны окружающих.

«Она такая же, как все, – подумал Ласаро. – Быдло! Каких может веселить уродство этого самодовольного богача, притащившего свою тушу на Кубу, чтобы ее как следует отскоблили языками почти задаром наши глупые девчонки».

Вокруг бородача и впрямь крутилась пара мулаток. Однако Ласаро никто не сумел бы убедить, что девушки просто решили поддержать ставшего на мгновение центром внимания никудышного танцора поистине профессиональными «па» с использованием дрожащих, как пионерские барабаны, задниц.

Танцовщицы не собирались увиваться за толстяком с одутловатым лицом, к тому же косоглазым и кривоногим. По окончании трека всем участникам импровизированного шоу было чем заняться. Англичанин не остался бы в одиночестве, но не эти две партнерши по танцу составили бы ему компанию. А вот Ласаро возненавидел именно их, чем и поделился с Элисабет:

– Как думаешь, жир не помешает ему одолеть их обеих?

– А я рассчитывала, что ты ревнуешь только меня, – сыграла Элис.

– А что, есть повод?

– Покажите мачо, а повод всегда найдется, – пошутила она.

– Я уверен, что этим толстяком воспользуются не как мачо, а как средством передвижения в Европу.

– Ты можешь хоть на миг расслабиться? Здесь же весело! К чему все усложнять? – расстроилась девушка. – Ты сам притащил меня сюда, хоть я и говорила, что не могу. А теперь ты выплескиваешь злость на тех, кого мы видим в первый и в последний раз.

– Я злюсь не на них, а на себя. – Он неожиданно поцеловал ее и продолжил: – Зато, что не могу накупить тебе столько же всякой всячины, сколько может подарить этим двум девчонкам толстяк с козлиной бородой.

– Мне ничего не надо, – уверила Элисабет.

– А мне надо, – угрюмо буркнул Ласаро.

– Избавься от ненужных комплексов, – посоветовала Элис. – В любви они ни к чему. Все самое прекрасное и так у твоих ног. Я твоя раба. Чего же тебе еще надо?

– Я хочу увидеть весь мир и сорить деньгами в других странах, как это делали янки на Кубе до революции.

– Не обязательно увидеть весь мир, чтобы понять, что нет страны прекраснее нашей, – убежденно выдала Элис.

– Ты в этом уверена? – усмехнулся уголком рта Ласаро. – Ведь мы не имеем возможности сравнить.

Элисабет выдержала паузу, прежде чем ответить на столь весомый аргумент. Затем произнесла:

– Зачем сравнивать свое и чужое. Чужое может быть больше и лучше, но свое всегда дороже… К тому же далеко не все янки имеют возможность сорить деньгами. И еще… Они платят за то, что нам дано бесплатно и навсегда. Отвези меня домой, уже солнце встает…

Ласаро пришлось подчиниться неисправимой патриотке. Ничего, ее строптивость стоило потерпеть. И все-таки откуда в ней эта безграничная любовь к социалистическому псевдо-раю с его карточной системой и разными песо – для туристов и местных жителей. Видно, лопух Хуан Мигель смог вдолбить ей свои прокастровские убеждения. Наверное, он только и умеет что разглагольствовать перед стервами. Все остальное за него делают другие.

В этот день Ласаро умудрился овладеть бывшей женой Хуана Мигеля в салоне своей развалюхи прямо перед крыльцом его дома. Ласаро заводила непосредственная близость хоть и бывшего, но все же мужа своей пассии. Это подстегивало его самолюбие, давало повод почувствовать свое мужское превосходство.

Невольной свидетельницей «безобразного поведения» Элисабет стала ее соседка, пожилая донья Марта, твердо решившая после увиденного не здороваться с неблагодарной Элисабет и в то же время ничего не рассказывать бедному Хуану Мигелю. Донья Марта не хотела расстраивать этого доброго малого, что носился с маленьким Элиансито, не считаясь со своим свободным временем. Конечно, Хуан Мигель и сам не без греха, как всякий мужчина, но, видимо, он до сих пор ослеплен любовью к недостойной развратнице, раз продолжает после развода жить с ней под одной крышей.

Люди думали, что Хуан Мигель и Элис когда-нибудь обязательно сойдутся вновь. Ведь они одинаково горячо любили своего сынишку. Люди всегда охотнее поверят в сказку, чем в репортаж очевидца с места событий. Донья Марта пожалела о своей прогрессирующей в последние годы бессоннице, о том, что решила устроить стирку на рассвете и вывесить белье на сушку, и о том, что теперь знает больше, чем нужно, и это еще более усугубит процесс ее засыпания. Плохо, когда ты лишний раз убеждаешься в несправедливости мира. Хорошо, что несправедливость исходит лишь от несовершенных людей.

Усталая Элис плюхнулась на диван и тут же уснула, прозевав невероятный по зрелищности рассвет. Океанский ветерок неспешно отгонял стаи перистых облаков, расчищая путь просыпающемуся солнцу. В то сиреневом, то розовом, то голубом зареве рисовалась нерукотворная мерцающая мозаика истинного шедевра – того обыденного чуда, которое не дано заметить надменным и которое так легко открывается умеющим чувствовать чужую боль, как свою, и радоваться успехам других, как собственным…

* * *

Хуан Мигель проснулся первым. Сегодня у него был выходной, а это означало, что придется выполнить обещание, данное малышу Элиансито, и отправиться в Камагуэй, чтобы показать ему голубого марлина[10]и дрессированных акул.

Друзья-дайверы всегда принимали его по первому разряду. Восхищаться причудливыми подводными дворцами из коралловых рифов с их эпатажными в раскрасе и движениях обитателями в одиночку уже давно не хотелось. Элис все время работала. Другое дело – Элиан, он запомнит свою первую подводную одиссею на всю жизнь. Коралловые образования и тропических рыб на Плайа-Санта-Лусия можно увидеть прямо с берега. Там он покажет Элиану, как плавать брассом, а то сын освоил пока лишь свой собственный вид плавания, не утвержденный Международным олимпийским комитетом. Он разрешит померить мальчику гидрокостюм для погружения, научит подгонять маску и пользоваться кислородным баллоном, позволит нырнуть пару раз под присмотром инструктора, который расскажет про будни аквалангистов.

Ребята-ныряльщики убеждали, что малыши – их профиль, говорили, что у них имеется в наличии дайверское снаряжение маленьких размеров и что Элиана можно погрузить с тросом метров на пять без всякого риска. Хуан Мигель высказал категорическое возражение. К чему торопить события. Для второго раза задуманной программы было вполне достаточно.

– Папа, а мы увидим затонувшие суда? – вопрошал перед дальним морским путешествием разгоряченный мальчишка в предвкушении чуда.

– Это будет тренировочный день. Пиратские и испанские галеоны никуда не исчезнут до твоего следующего, более профессионального визита. К тому моменту ты научишься плавать брассом. Я тебе обещаю.

– Понятно, – согласился Элиан.

Плавал Элиансито уже довольно сносно, а для шестилетнего ребенка и вовсе превосходно. Только немного частил с движениями, отсюда быстро уставал, а так как держался на воде неуклюже, барахтаясь и чертыхаясь словно плененная рыбешка, то вскоре, наглотавшись изрядной порции соленой воды, начинал паниковать. Но это был какой-то особый вид паники – молчаливый, упрямый, парадоксально, но осознанный.

Элиан боялся, нет, не утонуть. Он боялся признаться папе в своей несостоятельности. Ведь он уже взрослый, он умеет плавать. А еще он знал, что папа рядом, ярдах в десяти. Папа наблюдает за ним и в случае, если он и взаправду начнет тонуть, всегда вытащит из воды или бросит спасательный круг. Так уже было прошлой осенью, во время солнечной передышки сезона дождей на пляже Кайо-Сабиналь…

В тот день друзья-дайверы доставили их на небольшом катере от причала на Плайа-Санта-Лусия до сказочного местечка, объявленного национальным заповедником. Здесь многочисленные стаи фламинго соперничали изящностью с белыми ибисами и соседствовали с греющимися на солнце легионами неповоротливых морских черепах вида Chaelonidae с пятнистыми лапами и хрустальными глазами. Одну из них мальчишке удалось даже погладить по панцирю.

Когда друг папы, инструктор-аквалангист Педро, показал мальчугану только что пойманную тяжеленную барракуду, Элиан был вне себя от восторга и захотел ее потрогать. Едва он дотронулся до плавника крупной рыбины, как она резко шевельнула хвостом и дернулась, чуть не выскользнув из крепких рук дяди Педро.

Решено было пожарить несговорчивую обитательницу океана на костре и съесть ее в угоду разыгравшемуся аппетиту. Изысканное блюдо приготовили на берегу, после чего папа попросил Элиансито помочь собрать мусор – нельзя оставлять грязь на белом кубинском песке.

Пир устроили прямо на катере. Подкрепившись, путешественники отправились к бухте Нуэвитас в известную только знатокам этих дивных прибрежных мест небольшую скалистую пещеру, где наверняка прятали свою добычу корсары Генри Моргана – наводившего ужас на Испанскую корону английского флибустьера.

– Вот тебе двадцать пять сентаво. – Вручая сынишке монету, Хуан Мигель тихо предупредил, что в пещеру Элиан должен войти один. – Таковы правила. Иначе святой Кристобаль не исполнит твое желание. Его нужно произнести шепотом и только один раз, прикрыв уста ладонью. Вот так… Только стенам позволительно слышать сокровенные мечты маленьких мальчиков и передавать их на рассмотрение святому Кристобалю. Стенам можно довериться, они умеют хранить секреты.

– Можно заказать только одно желание? – вытаращив глаза, испуганно произнес Элиан.

– Только одно, самое важное, – подтвердил отец. – Поэтому хорошенько подумай, прежде чем что-то просить.

– А можно попросить настоящий самокат, а то мой, из доски и подшипников, тебе все время приходится чинить?

– Теперь уже нельзя, ведь ты рассказал о своем сокровенном желании мне, а я предупредил, чтобы ты соблюдал строжайшую секретность.

– Но ты же мой папа! – обиделся раздосадованный мальчик, пытаясь отсортировать и отранжировать в уме свои бесчисленные желания по степени их важности.

– Таковы правила. Не я их придумал. Это как правила дорожного движения. Если ты их не соблюдаешь, то обязательно попадешь когда-нибудь в аварию. Человек должен подчиняться определенным нормам. По-другому он просто не выживет. Понял? Так что давай, думай побыстрее и не забудь бросить монетку в ложбину посреди пещеры. Увидишь куда – там на дне много монеток.

– Получается, святому Кристобалю нужны деньги? – недоверчиво спросил Элиан.

– Деньги всем нужны. Но он не у каждого возьмет. А только у того, кто этого заслуживает, кто не заносчив и добр к себе подобным. И ему неважно, сколько денег ты положил – ведь один может дать сто песо, а другой не наскребет и сентаво. Он возьмет у того, кто по-настоящему любит свою страну и слушается родителей.

– А если я очень сильно люблю свою страну, я могу загадать не одно, а несколько желаний? Ну, хотя бы три? – выторговывал Элиан право заказать себе новый китайский велосипед взамен самоката, светящийся в темноте игрушечный мачете в кожаном чехле и огромного плюшевого Микки-Мауса, или, на худой конец, механического Бэтмэна, но только в том случае, если всех Микки-Маусов уже разобрали. Если нет, то сгодится даже небольшой пластмассовый Микки на пружинке, такого он видел у Лоренсито.

– Нет, только одно желание, – был суровый ответ.

– А может, где-нибудь поблизости есть еще одна пещера? – выискивал лазейки хитрец Элиан.

– Поблизости лишь непроходимые мангровые заросли, – неумолимо сообщил Хуан Мигель.

Поникший Элиансито, переступая с камня на камень, побрел в пещеру. Нахмуривший брови папа и улыбающийся дядя Педро остались у катера.

Оказавшись внутри, Элиан обомлел, глядя на рифленые, свисающие каменными глыбами пористые стены. На дне крошечной ложбинки посреди пещеры, в прозрачной воде, освещенной пробившимся со щелок преломленным розовым светом, отражаясь и рикошетя, сияли разноцветные монеты разных стран.

Элиан грустно присел на покрытый водорослями и мхом, обточенный водой единственный здесь плоский камень. Он крепко задумался.

Что же попросить у святого Кристобаля? И почему он установил такие жестокие правила, разрешив загадывать лишь одно, самое сокровенное желание? Элиансито размышлял молча, пока не почувствовал, что от здешней сырости его начинает знобить.

И тогда мальчуган решительно встал с плоского камня, прислонился к стене и, прикрыв уста ладонью, прошептал:

– Святой Кристобаль, я пока не могу выбрать из всех своих желаний самое важное, и поэтому я хочу попросить тебя сделать вот что… Сделай так, чтобы я обязательно сюда вернулся. К тому времени я хорошенько обмозгую, чего хочу больше всего на свете. Когда я приду сюда снова, то загадаю только одно желание…

Мальчик вышел из пещеры весь в слезах.

– Что случилось? – недоумевая, спросил отец.

– Я проморгал свое желание, – горько рыдал Элиан. – Я попросил святого Кристобаля только о том, чтобы вернуться.

– Вернуться? – повторил за сыном отец. – Отличное желание – вернуться. И что же тебя так расстроило?

– Как же ты не понимаешь?! Значит, я ничего не получу. Просто вернусь, и все. И у меня не будет ни велосипеда, ни Микки-Мауса, ни мачете в кожаном чехле… – Струйки слез, имитируя маленькие фонтанчики, выпрыскивались из глаз.

Папа развел руками, не ведая, что предпринять, чтобы успокоить сынишку.

– Постой, постой, – вклинился в разговор находчивый дядя Педро, – а что у тебя в руке?

Элиансито разжал кулак. На детской ладони блеснула монета в двадцать пять сентаво, выданная отцом перед визитом в тайное убежище корсаров.

– По правилам просьба вступает в законную силу лишь после уплаты налога святому Кристобалю. Раз деньги на месте, значит, и желание ты не загадывал, – обстоятельно, поглаживая ус, молвил друг отца. – А то, что ты попросил о возвращении сюда, так это святой Кристобаль считает обязательным для каждого, кто к нему приходит.

– Как это? – все еще не веря своему счастью, но уже не плача, крякнул Элиан.

– Атак, – продолжал дон Педро, находя все новые аргументы, – вот если бы ты не вернулся, чтобы поблагодарить его за исполнение твоего желания – вот это было бы плохо. А если человек очень благодарен, так он может хоть сто раз возвращаться сюда. И уж тем более, если он еще не определился с тем, чего хочет больше всего.

– Ура! – закричал Элиан, на радость Хуану Мигелю. – Так, значит, возвратиться – это нежелание!

– Это твое законное право, – подтвердил Педро.

…Перед тем как взять курс на запад, дон Педро бросил якорь неподалеку от маяка. Солнце садилось, был полный штиль, и друзья решили искупаться. Дядя Педро снял спасательный круг с рубки и швырнул его вдаль.

– Я тоже хочу, – жалобно пробормотал Элиансито.

– Уже стемнело, и в открытом океане детям купаться не безопасно, – запретил отец, а сам нырнул в воду. Следом плюхнулся за борт дядя Педро.

Педро долго греб под водой, приближаясь к спасательному кругу, и его лысая голова показалась над поверхностью лишь спустя пару минут. Хуан Мигель проплыл ярдов пятьдесят кролем, затем развернулся и поплыл обратно брассом. Опершись на борт ладонью, он хотел было оттолкнуться, чтобы проверить себя в баттерфляе, но ростки тревоги мгновенно проросли в его подсознании. На катере было подозрительно тихо. Обычно комментирующий все и вся Элиансито не издавал ни звука. Не мог же он так обидеться…

– Элиан! – позвал отец. Тишина в ответ.

– Элиансито! – громко прокричал Хуан Мигель. – Не шути так!

И снова ничего. Ни слова.

– Хуан Мигель! Он в двадцати ярдах от кормы! Быстрее! – донеслось сзади. Это что есть мочи орал Педро, заметивший бултыхающегося в воде мальчугана. Круг уже летел в ту сторону, однако приводнился футах в десяти от мальчишки. Элиансито увидел его, но был уже не в состоянии до него доплыть. Он захлебывался водой и при этом не издавал ни звука.

Отец спешил на подмогу. Между ним и мальчиком было ярдов тридцать и… спасательный круг. Интервал сокращался. Но силы Элиана окончательно иссякли… Сердечко тарабанило, как рокочущий пулемет. Правую ножку свела судорога. А папы все не было…

И тут вдруг откуда-то вынырнул спасательный круг. Он приплыл сам. Оставалось только схватиться за него. Что Элиан и сделал. Все… Он в безопасности. Это папа изо всех сил толкнул к нему круг, так сильно, что спустя мгновение он был рядом. Потом приплыл и сам папа и потащил его вместе с кругом к катеру. Уже на борту папа обнимал его, целовал, вытирал полотенцем и приговаривал:

– Любимый мой, сыночек мой…

Дядя Педро деловито заводил мотор, ругаясь и кряхтя в такт рыкающим поршням в машинном отделении.

– Прости меня, пожалуйста, папочка, – засопел очухавшийся от шока мальчуган.

Но отец, похоже, не держал на него зла. Совсем наоборот, папа гладил его по голове и винил себя в случившемся:

– Куда меня понесло, я бы себе не простил… если бы…

«Странно, – подумал тогда сорванец, – папа, наверное, накажет меня потом за непослушание».

– Озорник! – ворчливо буркнул сквозь усы дядя Педро, взяв пеленг на запад. Элиан уже соскучился по маме, по бабушкам Ракель и Мариэле, по Карденасу с его разноцветными домами и асфальтированными калье, полными конных экипажей, беспечно озирающихся велосипедистов и беспокойных ватаг детворы.

К ночи волны усилились, и, глядя на надвигающуюся тучу, папа принял решение заночевать у друга Педро:

– С океаном шутить нельзя, особенно когда он предупреждает непогодой о серьезности своих намерений в отношении шторма. В Карденасе будем завтра.

«Какой замечательный выдался денек! Надеюсь, папа не обиделся и мы обязательно вернемся вместе…»

…Выйдя на крыльцо своего скромного жилища, Хуан Мигель вдохнул полной грудью свежего воздуха и, бросив взгляд на небесное буйство красок, остался в восторге от увиденного. Сегодня прекрасный день. Как раз для того, чтобы нагрянуть в гости к ныряльщику Педро снова.

Через улицу он заметил дородную фигуру доньи Марты. Хуан Мигель крикнул ей: «Буэнос диас!» Она скупо отреагировала на приветствие соседа подобием кивка и спешно шмыгнула в дверь своей хибары. Донья Марта и раньше не отличалась особой разговорчивостью, поэтому Хуана Мигеля ничуть не удивила странность в ее поведении.

Он тоже вернулся в дом, чтобы принести кофе с сандвичами в постель своей Элисабет. Опять забылся – они в официальном разводе. У него ведь есть Нерси, и у Элис наверняка кто-то появился. Пусть она будет счастлива с другим, раз у них ничего не вышло…

Они спали, два дорогих для него человечка. Может ли что-нибудь на белом свете быть ценнее? Вот его сын – жизнь и счастье его. Вот Элис – самая лучшая женщина Карденаса. Да что там – всей муниципии Варадеро, а может быть, всей провинции Матансас. У него есть она – женщина, с которой он в разводе. И ничего не вернешь. Как прежде не будет никогда. Из их жизни исчез секс, но осталась любовь. Так бывает у людей…

Он уважает ее взгляды. Он верит ей. И потому он всегда был честен с Элис. Однажды он признался ей в измене. Возможно, это было глупо и несправедливо по отношению к ней. Так в один голос сказали друзья. Он сделал ей больно своими откровениями. И в итоге они развелись… Развелись, но не расстались. Быть может, в скором времени они заживут отдельно, но разве смогут они подолгу не видеть друг друга? Да, надо свыкнуться с этой мыслью. Принять неизбежное – нет больше полноценной семьи. Есть одни хорошие воспоминания и пустота. Вакуум, который должна заполнить будущая жизнь. Только бы эту нишу не заняла суета, всегда норовящая вытеснить самое ценное, что есть в жизни, – настоящую любовь.

Не хотелось думать о грустном. Хуан Мигель не находил решения, надеясь, что время подскажет, как быть. Все образуется. Само собой. Он не смог сделать ее счастливой. Но он продолжает любить ее, несмотря на то что встречается с другой. Это его противоречие. Его крест. Он любит одну, но страстно желает другую. Любит, потому что они родственные души, они делили свои мечты на одной кровати. За то, что она родила ему Элиана…

– А ну-ка вставай, соня! Сам же просил разбудить пораньше. Или забыл, что мы собрались в Камагуэй?

* * *

В начале девяностых, после крушения соцлагеря, Фидель Кастро приказал себе выжить.

Резкое сокращение товарооборота с бывшими союзниками ударило по Кубе посильнее, чем эмбарго янки. Монокультурная страна, где не произрастает ничего, кроме сахарного тростника, кофе и табака, утратила рынки сбыта.

Фидель, друг парадоксов, нашел несколько капиталистических способов помощи социализму, благодаря которым Куба выстояла. Он ввел свободное хождение валюты, разрешил мелкое предпринимательство и начал привлекать иностранных инвесторов в туризм, при этом сохраняя контрольные пакеты акций всех отелей за государством. Он даже позволил своим непримиримым идеологическим врагам – майамской диаспоре – отсылать деньги своим родственникам на Кубу.

Вскоре Кастро создал политический альянс с Уго Чавесом, вырвавшимся из-под опеки США венесуэльским лидером, а после того, как почувствовал возрождающиеся имперские амбиции России, снятые под копирку с международной политики Советского Союза, он понял – старые добрые времена возвращаются. Разглядеть это было не так просто, но хорошие шахматисты видят на много ходов вперед. Янки поспешили пустить «Барбудо» в тираж. Не дождутся!

Первым делом Фидель помог другу Чавесу закупить у русских стотысячную партию автоматов Калашникова. Ни у кого в мире не возникло сомнения в том, на кого будут нацелены эти стволы – половина территории Колумбии находилась под контролем партизан. И хотя многие полевые командиры повстанцев уже давно запятнали себя связями с наркобаронами Кали и Медельина, политический вес и влияние Кастро в регионе, утраченные на время в начале девяностых, сперва возродились, а с каждым годом разрастались, как на дрожжах. Фидель в этом смысле напоминал сказочную птицу Феникс, вечно бодрствующую и рассудительную. Даже когда вокруг все спят и безумствуют, а может быть, особенно в эти моменты…

Конечно, автолюбители на Кубе все еще колесили на развалюхах, а домохозяйки смотрели допотопные телевизоры. И все-таки основная масса людей готова была терпеть бытовую необустроенность и долгую остановку в пятидесятых, ведь непреклонность Фиделя олицетворяла их собственную ментальность. Они были бедным, но гордым народом. Вождь слился с нацией и вооружился ее главным достоинством – свободолюбием. Высокие слова? Возможно. Особенно если учесть тот факт, что достоинство граждан великой и могучей Страны Советов, ронявших слезу при исполнении государственного гимна и подъема серпасто-молоткастого красного стяга, не смогло устоять перед парой джинсов «Rifle» и глотком из рельефной стеклянной бутылочки «Coca-Cola».

Не исключено, что кубинцы сделаны из другого теста, слепленного в условиях вечного лета и еще свежего в памяти рабства. Хотя, скорее всего, это такие же обычные люди, как все населяющие планету народы. Просто они уважали своего Фиделя, ведь перед ним склонялись все враги. Не отступала от него только старость – предвестница смерти.

Все только и говорили о реванше, планы которого вынашивают янки – бывшие хозяева Кубы. Но хотели ли кубинцы возвращения марионеточной диктатуры, латифундистов, олигархов, мафиози и разжиревших на американских харчах иммигрантов? Наверняка нет. Ослабления гнета, снятия блокады и экономических санкций – да. Но только не реставрации старых порядков.

Смерть Фиделя, безусловно, могла послужить толчком к изменению жесткой политики США в отношении Кубы в пользу ее смягчения. Однако обманываться на сей счет и закапывать себя в иллюзиях на предмет того, что большинство кубинцев желает смерти человеку, которого искренне уважает, было бы верхом цинизма.

Такие иллюзии могли родиться только на берегах Флориды, в курортном Майами…

Казалось, все напряглось здесь в ожидании развязки затянувшегося спектакля, конец которого неминуемо наступит с утратой Фиделем дееспособности или, что с особым смакованием муссировалось майамской политиммиграцией, в связи со скорой кончиной вождя коммунистов.

В противовес этому личный врач Кастро торжественно огласил свой авторитетный вердикт в отношении высокопоставленного пациента. Смахивая пот со лба, мэтр заверил мир заключением: «Фидель доживет до ста двадцати лет!» Эскулап, возможно, и сам оторопел от столь смелого заявления, но текст ему подсунул и вежливо попросил зачитать руководитель самой влиятельной кубинской спецслужбы – ГУРа[11]– Хосе Мендеза Коминчес.

Что до медицины, то на Кубе ей доверяли. Не только потому, что она бесплатна и доступна для всех. Просто она действительно лучшая во всей Латинской Америке и способна конкурировать с баснословно дорогим лечением на Западе.

Все плюсы кубинского здравоохранения Хуан Мигель и Элисабет смогли оценить в полной мере, когда после многолетних безуспешных попыток завести ребенка все же добились результата и с помощью гаванских докторов на свет появился плод их любви и продолжатель их рода – маленький Элиан.

Это произошло после семи выкидышей, нескольких десятков консультаций и обследований в генетической службе больницы «Рамон Гонсалес Коро», одной из лучших акушерско-гинекологических клиник в Гаване, и неимоверных усилий по сохранению плода. Восьмая беременность привела к достижению желанной цели – 6 декабря 1993 года у находящихся в официальном разводе, но живущих под одной крышей Хуана Мигеля и Элисабет родился здоровый мальчик!

Отец и мать… Наконец-то они стали таковыми. Они не могли оторвать глаз от укутанного в пеленки карапуза с прилипшими веками, напоминающего кумира хунвейбинов, великого кормчего Мао. Трудно было поверить, что этот крохотный человечек совсем недавно ерзал в животе Элис, иногда сигнализируя о себе очень даже ощутимыми толчками и ударами.

Они были безумно счастливы. Малыш – воплощение мечты – принадлежал одинаково им обоим, и они оба без раздумий пожертвовали бы собой, если б потребовалось, ради этого беззащитного существа.

– Ты настоящая героиня, – подбадривал Хуан Мигель еще слабую Элис. Ее лицо после родов было испещрено мелкими крапинками – от потуг полопалось множество кровяных капилляров. Она стеснялась своего непрезентабельного вида и того, что так располнела. Какие мелочи! Никогда еще Элис не была так красива. Так искренне считал ее бывший муж.

Когда они познакомились, Элис только исполнилось четырнадцать. Кто кого соблазнил – вопрос спорный, бойкая девчушка Элисабет всегда добивалась того, чего хочет. Хуан Мигель стал первым и единственным мужчиной в ее жизни. Для Кубы, где возрастные критерии имеют свои рамки, столь ранняя половая связь считалась если не нормой, то, при взаимном согласии и непротивлении родственников, обыденностью.

Поначалу их отношения наполнились непреодолимой страстью, выливающейся в незабываемое плотское удовольствие. Со временем сексуальный пыл остыл и чувства трансформировались в нечто более близкое, серьезное и зрелое.

Элис хотела полноценной семьи, хотела сделаться по-настоящему взрослой женщиной, стать мамой. Хуана Мигеля на сей счет не надо было уговаривать, ибо он мечтал о том же.

Отгуляв скромную свадьбу, они без промедления приступили к исполнению поставленной друг перед другом задачи – родить ребенка. Время шло, а младенец все не рождался. Секс как-то незаметно приобрел характер кропотливой работы, цель которой настолько благородна, что о похоти не может быть и речи.

Серьезность намерений усугубляло чувство разочарования постоянными неудачами. Страх перед очередным самопроизвольным абортом доводил до отчаяния обоих. Каждая попытка начать все сначала заканчивалась новым фиаско.

Неусыпный контроль врачей, полная концентрация партнеров на процедуре зачатия ребенка развили в них комплекс неполноценности. Несмотря на заверения специалистов о соответствии набора хромосом норме, отсутствии генетических нарушений и врожденных мальформаций у обоих супругов, Хуану Мигелю и Элисабет спустя восемь напряженных и оттого не особо радостных лет уже не надо было объяснять, что означает ущербность и обреченность.

Многие семьи во всех уголках планеты испытывают похожее томление при повторяющихся из года в год неудачных попытках завести малыша. Кто-то находит повод для ссоры и доводит дело до развода, пряча истинные мотивы разрыва за дежурными фразами типа: «Не сошлись характерами». Кто-то впадает в жуткую депрессию и ищет расслабления в романтических интрижках на стороне. А кое-кто, подобно Хуану Мигелю и Элисабет, быть может, окончательно утратив остроту чисто животной страсти, продолжают идти к цели во что бы то ни стало, уверенные в том, что ее достижение осчастливит на порядок сильнее любого известного в мире удовольствия.

Они сосредоточились на главном вместе. И достигли цели вдвоем. Их малыш Элиансито – живое существо, их любимый сыночек, стал новым гражданином страны, в которую они были одинаково сильно влюблены.

В них было столько общего. Пойми они это пораньше, не случилось бы того, что произошло спустя шесть лет после рождения их мальчика…

* * *

Полиция быстро нашла Ласаро. Его решили арестовать прямо на выходе из дискотеки «Ла Румба» – мекке туристической резервации Варадеро.

Вход сюда кубинкам, промышляющим проституцией, был строго-настрого заказан. Если только они не умудрялись обойти кордоны секьюрити под ручку с кубинским бойфрендом…

Ласаро искусно справлялся с ролью ухажера роскошной мулатки Иослайне с золотыми клыками. Гаванские модницы не преминули перенять этот атрибут стиля из пуэрто-риканских и майамских видеоклипов и распространить моду на золотые коронки на все крупные города от табачной столицы Пинар-дель-Рио до карнавального Сантьяго и колониального Тринидада.

Задача у парочки была простой. Сперва они проходят на дискотеку, изображая из себя влюбленных. Затем Иослайне находит иностранца и договаривается встретиться с клиентом на улице. Ласаро выводит ее из клуба и сажает в машину туриста. Она вручает ему за услугу десять песо «конвертибле», из которых пару песо придется вложить в «клюв» охраннику. В итоге все довольны.

Эту нехитрую процедуру Ласаро Мунеро Гарсиа проворачивал неоднократно. Охранники «Ла Румбы» его узнали и были ему сдержанно рады в предвкушении положенных чаевых.

Основная часть маршрута путаны, что простиралась вокруг забитого разномастной публикой танцпола, была преодолена. Ласаро успел даже осушить три бокала «Куба Либре». Благо за вход заплатила спутница.

Нельзя сказать, что Ласаро налакался до невменяемости, но его задиристая натура начала проявлять активность в поисках применения разученных еще в школе приемов дзюдо. Однако жажда легких денег и страх перед дюжиной секьюрити притушили поползновения к дебошу. Зато выплеснулась наружу страсть вечного спорщика к дискуссиям. Говорят, в споре рождается истина. А что, если оба спорщика уверены в своей правоте и глухи к аргументам оппонента? Знатоки утверждают, что в таких спорах истина умирает…

– Ты так долго будешь клиента искать! – раздраженно гаркнул Ласаро на Иослайне, прилипшую к барной стойке в ожидании симпатичного туриста. Ей не хотелось продаваться какому-нибудь толстяку, пьянице или уроду.

– Так дела не делаются, – побуждаемый к разглагольствованиям очередным коктейлем из светлого рома и колы, продолжил Ласаро. – Надо смотреть не на молодых повес, которым охота потанцевать. Он может еще пару часов отплясывать, не помышляя о чике! Вон те двое. Они сидят с конкретной целью – кого-нибудь подцепить. Хочешь, я сам им все объясню? Только цена за мои услуги удвоится. Договорились? Двадцатка. О'к?

– Договаривайся лучше со своей Элисабет. Как она тебя терпит?! – процедила сквозь зубы Иослайне. – Она знает, что ты – обыкновенное животное?

– Ты такая смелая, потому что тут полно охранников, – злобно рявкнул Ласаро, съязвив при этом. – А то я вернул бы твой острый язычок на то единственное место, для которого он предназначен.

– Да, обыкновенное животное, – повторила Иослайне, одновременно улыбаясь итальянцу. Тот как-то странно отреагировал на улыбку и призывные жесты мулатки, из чего стало понятно, что он – гей.

– Во-первых, не она меня терпит, а я ее. Я на шесть лет моложе, и я – красавчик, как видишь, – самоуверенно рекламировал себя Ласаро. – Во-вторых, она от меня без ума и уверена, что я ее люблю.

– Ты ее уже бил? – вставила путана естественный в отношении Ласаро вопрос.

– Нет, – ответил он.

– Значит, у нее есть деньги или что-то, что тебе очень нужно, – сделала свой вывод проститутка. – Ну, конечно, она же официантка в Варадеро. Ты кормишься за ее счет!

– Я в состоянии сам себя прокормить, – не согласился Ласаро.

– Да, но только за счет женщин или грязных делишек.

– И это говорит обычная пута!

– Она говорит это обычному хинетеро.

– Скоро я утру нос вам всем, продажные сучки!

– Снова отчалишь в Майами и снова отправишься в тюрьму? Она знает, что ты нелегально побывал в Штатах, что тебя сцапали и что сейчас ты под надзором полиции?

– Знает.

– Очень сомневаюсь… Хотя шила в мешке не утаишь, а ты – настоящее шило, так и норовишь вляпаться в неприятности и потянуть за собой окружающих.

– Дура! Я самый перспективный мучачо во всей округе! Я четыре месяца грелся на пляжах Майами-Бич. И знаешь, что я понял? Здесь мне нечего терять! Я здесь антиобщественный элемент, вот кто. Отброс. Уголовник. Тунеядец. Как я их всех ненавижу!

– Зачем тогда вернулся? Чтобы пограничники приняли и упрятали за решетку? Чтобы потом откупаться за деньги сердобольных девок?

– Вернулся, потому что в той системе трудно подняться без стартового капитала. Начинать с посудомоя не для меня. Там посудомоем можно остаться навсегда. Первые деньги можно заработать и здесь. Вернее, с помощью тех, кто живет здесь, но имеет богатых родственников там. Ты помогаешь им – они помогают тебе.

– Проще и безопаснее красть, – как в воду глядела Иослайне, сама подворовывающая у клиентов.

– Это мелочь, – разоткровенничался уже изрядно выпивший горе-бизнесмен. – У меня будет целая флотилия, занимающаяся нелегальной доставкой кубинцев в Майами. Я даже сам не буду бороздить воды Флоридского залива. Только снаряжать суда, набирать команды и собирать деньги с американских богатеев за переправку их несчастных родственничков с Кубы.

– А ты не боишься? Ведь я являюсь членом Комитета защитников революции. – Девушка нисколько не удивилась грандиозным планам Ласаро, но, как обычно, не приняла их всерьез…

…А удивляться подобным прожектам действительно было нечего. Эмбарго и визовые ограничения США для кубинцев делали невозможным легальное перемещение в «рай» таких, как Ласаро Мунеро.

Во-первых, таких никогда не выпустили бы «свои» – у Фиделя собственная очередь. Во-вторых, подобных беженцев не хотели принимать там – кому нужен тип с репутацией уголовника.

Однако в Штатах кое-что не просчитали. Скорее даже не посчитали то количество желающих, которое хлынет к «молочным рекам с кисельными берегами», если Дядя Сэм откроет шлюзы. Пусть даже неофициальные. Ну и, конечно, никто в сытой Америке не смог предугадать реакцию команданте на радушный прием Соединенными Штатами незаконных мигрантов с его Острова. В 80-м году грянул «гром среди ясного неба», имя которому «Мариэль»…

Действуя в русле своей политики по дискредитации диктаторского режима Кастро и заигрывая с набирающей силу флоридской кубано-диаспорой, американцы принимали с распростертыми объятиями всех беглецов с Кубы. Всех, кто достигал их берегов незаконно – на угнанных баркасах и самодельных суденышках, на плотах, лодках, обветшалых катерах и скрипящих яхтах, даже на захваченных силой пассажирских самолетах.

Те, кому ранее отказывали в визах сами США, поняли, что получат желаемое, если будут вершить свои преступления под благовидным предлогом инакомыслия. Ступивших на благодатный берег Флориды граждан Кубы тут же поднимали на щит политических беженцев, предоставляли вид на жительство, работу и пособие.

Тут-то и случилось непредвиденное. Цель – показать американскому люду, что социализм – это нечто запредельно плохое, что от него все бегут, соединенная с навязчивой идеей насолить Кастро лично, дала неожиданный сбой. Фидель открыл порт Мариэль для всех желающих покинуть Остров. Их набралось 125 тысяч…

Во Флориду устремились все, кто штурмовал зарубежные посольства в надежде ускорить свой отъезд с Острова свободы на континент американской мечты о ней, не ведая, что большинству из них доведется грезить о лучшей доле, натирая полы и перемывая тарелки новым хозяевам. Они будут говорить о Свободе, не зная ее и теряя ее навсегда. Ведь по-настоящему свободен только тот, кто чувствует себя свободным везде. Они не ощущали себя свободными на родине, Америка же давала шансы далеко не всем. И вряд ли в категорию избранных попадали те, кто никогда бы не оценил свободу, потому что не понял бы ее. Те, кто безоговорочно согласился бы утратить ее «за банку варенья и пачку печенья».

Вместе с диссидентами, самых ретивых из них по такому случаю даже выпустили из психушек, Кастро посадил на баржи тысячи уголовников, которых устал кормить в своих тюрьмах.

Иммиграционные власти США схватились за голову, но было уже поздно. Дикая приливная волна с отбросами наводнила улицы курортного Майами, пополнив ряды попрошаек и маргиналов и одновременно уличные банды, корпорации убийц и синдикаты наркоторговцев. Лишь братья Кастро смогли бы держать кубинских гангстеров в ежовых рукавицах.

Майами для амбициозных бандитов кубинского происхождения в большинстве случаев стал либо небом в клетку, но уже в американской тюрьме, либо некрополем. Были и исключения. Для некоторых Майами поначалу превратился в трамплин к стремительному восхождению на высшие ступени гангстерской иерархии и только после этого стал некрополем. Именно поэтому подобные повороты и хитросплетения в судьбах уголовников уместнее назвать правилом без исключений. Финал здесь всегда ожидаем и прогнозируем, как конец голливудского блокбастера «Лицо со шрамом» с Пачино в роли кубинского наркобарона Тони Монтана, не осознавшего под воздействием кокаина собственную смертность даже после отправки в мир иной.

В итоге сенаторам и конгрессменам, лоббирующим интересы утерявших собственность на Кубе олигархов и латифундистов, так и не удалось насолить Кастро. И тогда со скрипом объявили временное перемирие, увеличив визовую квоту. Количество нелегальных челноков сократилось. Но до поры до времени. Мира между социалистической Кубой и столпом свободного мира – Соединенными Штатами – не могло быть по определению.

Блокада не закончилась. Поколения кубинцев сменяли друг друга в условиях непрекращающегося эмбарго. Многолетние экономические санкции закаляли народ, воспитывали в людях рачительность и экономность, но одновременно они рождали и новых авантюристов, готовых поживиться за счет всеобщего дефицита. Ласаро Мунеро Гарсиа был из их числа. Его «бизнес-проект» с точки зрения воплощения в жизнь не показался бы утопией ни здравствующим жителям фешенебельного Майами, ни дожидающимся запрещенного трансфера во Флориду гражданам Кубы, уставшим от соцреализма.

Надо отметить, что десятилетия противостояния с могучей сверхдержавой укрепили Фиделя в тезисе Ленина о возможности победы социалистической революции в отдельно взятой стране. Его поколебленный развалом Страны Советов дух укрепился в конце девяностых приобретением нового союзника в лице грозного Чавеса. А значит, война продолжалась.

Американцы испытывали эйфорию после разрушения второй сверхдержавы, чувствовали полную безнаказанность, а значит, недооценивали своих врагов. Да, они научились свергать неугодные режимы не только силой прямой интервенции, но и с помощью разноцветных революций. Но они не учли, что Фидель со временем научился адаптироваться ко все новым и новым изменениям политического ландшафта. Для кубинской революции любая неолиберальная революция являлась контрреволюцией, а как поступать с «контрой», на Кубе знали со времен разгрома наймитов, диверсантов и бандитов на Плая Хирон и в горах Эскамбрая…

…Ласаро смерил Иослайне гневным взглядом, пробормотав под воздействием очередной порции рома:

– Говоришь, ты член Комитета? Я тоже член…

– Я в этом не сомневаюсь, – усмехнулась девушка. Краем глаза она заметила приближающегося придурка в оливковом берете с красной звездочкой, с усиками и бородкой а-ля Че Гевара. В конкурсе двойников даже в заштатном городишке у него не было бы шансов. Но здесь, в пьяном угаре «Ла румбы», его легко идентифицировали с героем.

Потеревшись секунду об оттопыренную задницу Иослайне, двойник Че выпустил в нее дым от сигары и сообщил, что она ему нравится:

– Линда мучача! Магнифико! Адмираблементэ! Сой солтеро, сойалегриа!

В том, что она прекрасна, Иослайне не сомневалась и без комплиментов этого «фрика», а то, что псевдо-Че одинок, ее в данный момент устраивало. Выяснилось, что он, как и всеобщий кумир, аргентинец и что живет он в двухзвездочном отеле не вследствие скудости кошелька, а исключительно в силу природного аскетизма, присущего партизанам.

– Узнай, только аккуратно, есть ли у него деньги, – шепнул путане на ухо нетерпеливый Ласаро.

– Это совет не мальчика, но мужа, – огрызнулась Иослайне, спросив аргентинца в лоб: – У тебя есть деньги?

– Тридцать песо конвертибле, – отчитался «Че».

– Мало, – отрицательно покачала головой пута. – Сорок!

– В отеле есть еще, – нехотя признался двойник.

– Ты на машине? – Глупый вопрос, откуда у постояльца двухзвездочного отеля автомобиль. – Ладно, придется взять такси до отеля. Я подожду тебя в машине. В Карденасе у меня есть casa.[12]Это обойдется тебе еще в пятнадцать песо. Согласен?

Аргентинец запыхтел «коибой», имитируя астму. Затем, обнажив стройный ряд белоснежных зубов, выдал:

– Forever!

– Сегодня придется перепихнуться с сумасшедшим, – прокомментировала Иослайне.

Ласаро вывел девушку, всучив потрепанный песо старому знакомому на выходе. Молчаливый таксист с непроницаемым лицом осведомителя уточнил адрес пункта назначения. Его партийная совесть, как обычно, проиграла кратковременную схватку с возможностью подзаработать. Правда, когда водитель увидел аргентинца в облике Че, то понял – чаевыми здесь не пахнет. Такие идиоты платят строго по счетчику. Однако деваться было некуда – девушка уже втолкнула «Че» в салон и хотела было нырнуть в него сама. Остановил Ласаро.

– Моя десятка?! – Он крепко держал ручку дверцы.

– Давай потом, – попыталась ускользнуть девица.

– Мы так не договаривались! – едва не срываясь на крик, зашипел Ласаро.

– О'к. Дай, пожалуйста, десятку в счет моего гонорара, – обратилась она к аргентинцу. Тот не сразу выкопал из заднего кармана брюк смятую купюру и передал ее красотке.

Иослайне недовольно протянула десятку своему провожатому, одарив его на прощание презрительным взглядом.

Ласаро взял деньги, нервно хихикнув уголком рта, и пригласил леди в салон лицедейским жестом с целью демонстративно хлопнуть дверцей.

Все так и вышло. Он хлопнул дверцей и поднес скомканную купюру к носу. Видно, хотел лишний раз убедиться, что деньги все-таки пахнут. В сей сладостный момент чья-то волосатая рука резким движением вырвала видавшую виды банкноту из-под органа обоняния Ласаро.

«Черт возьми!» – проклял весь белый свет непутевый хинетеро,[13]ощущая снисходительное похлопывание по плечу увесистой ладонью здоровенного лейтенанта Мануэля Мурильо, приставленного к нему в качестве надзирающего соглядатая после заключения. Вместе с сержантом Эстебаном де Мендоза они составляли известную в округе парочку полицейских, прозванных Гранде и Пэкэньо.[14]Эти прозвища являлись самыми нейтральными из всех ярлыков и кличек, которыми их величали за глаза.

– Ну что, допрыгался?! – грозно буркнул тучный лейтенант.

Иослайне и ее незадачливого трусишку в облике героя уже вовсю тряс напарник лейтенанта, коротконогий сержант Мендоза, наиболее обидным прозвищем которого было слово «баньо».[15]Заявляясь к кому-нибудь в гости, Мендоза первым делом спрашивал, где находится ванная комната. Все без исключения понимали, что на самом деле он ищет туалет – Эстебан страдал болезнью почек, отягощенной циститом, и геморроем в придачу. В отношении задержанных он всегда спешил, был скор на расправу и конкретен в цене на индульгенцию от нее.

– Двадцать, – не уступал он девушке, одновременно убеждая аргентинца, узурпировавшего образ Че, что к нему никаких претензий нет, и при этом не сомневаясь, что двадцатку придется выложить именно туристу. Иначе длинноногого ночного мотылька препроводит в участок коротконогий блюститель закона.

В итоге псевдо-Че расстался с последней имевшейся в наличии купюрой в двадцать песо конвертибле. Их отпустили. Такси помчалось к дешевому отелю, и Иослайне дала себе зарок – больше никогда не связываться с Ласаро Мунеро. Этот невезучий стервятник приносит одни неприятности. Он словно притягивает неудачи. Где Ласаро – там всегда проблемы…

– А я тут при чем, лейтенант? – Теперь, когда путу отпустили, бояться было нечего. Нет свидетеля – нет преступления! – Я же не под домашним арестом, а всего лишь под надзором. Мне что, и погулять нельзя?!

– Ты догулялся, Ласаро. – Лейтенант Мурильо защелкнул наручники на запястьях недоумевающего правонарушителя.

– Хеладо,[16]что натворил этот злодей? – скороговоркой спросил сержант Мендоза, обращаясь к напарнику по-свойски. Дело в том, что Мурильо, как и миллионы других сладкоежек, был неравнодушен к вкуснейшему кубинскому мороженому «Коппелья» и не упускал случая отовариться без очереди, используя служебное положение, у фирменного лотка. Возмущавшимся детишкам Мурильо объяснял, что спешит на задержание особо опасного преступника, а двое его сорванцов так просили папу привезти мороженое.

На резонные предположения подростков о том, что мороженое все равно растает, пока полисмен довезет его до своих детей, бездетный Мурильо отвечал, что растаять оно не успеет. И здесь он точно не лукавил, ибо являлся в деле поглощения лакомства истинным метеором. Он умудрялся истреблять мороженое с поразительной скоростью, буквально за считанные минуты. Минуты – потому что обычно Хеладо не ограничивался двумя-тремя порциями. Приемлемой для него цифрой было число «6».

Лейтенант не понаслышке знал о проблемах Баньо с мочеиспусканиями и иными выделениями и уже год пытался вытребовать в полицейском участке нового напарника, не столь расторопного, как любимчик начальства сержант Мендоза. В их неблагодарной работе торопливость только вредит. Чем медлительнее и основательнее подход к задержанным, тем больше их нервозность и желание искать обходные пути избавления от назойливых стражей порядка. Этого Мендозе не дано было понять по чисто физиологическим причинам. Этот коробейник довольствовался мелочовкой и даже не представлял, что в их сети сейчас угодила не совсем мелкая рыбешка.

В лицо Ласаро Мунеро Гарсиа знал только лейтенант Мурильо, решивший, что вводить в курс дела своего коллегу не стоит.

– Мендоза, зайди в «Ла Румбу», там отличный ватерклозет. Выдави свое жало и отложи личинку. А я пока потолкую со старым знакомым.

– Ладно, – не дал себя уговаривать Баньо и отправился внутрь заведения.

– А теперь слушай сюда, красавчик, – состроив на лице зловещую гримасу и в довесок тыкая указательным пальцем в грудь подозреваемому, зарычал на Ласаро лейтенант. – Твоему дружку Хулио Сезару не суждено вступить в клуб кантинеро.[17]А вот стукач он оказался отменный. Твой подельник сдал тебя с потрохами. Выдал на блюдечке, как обставили дело с немцем. Ты верно этого «Че Гевару» заприметил – привыкать надо, ведь сидеть тебе в городе герильи,[18]в Санта-Кларе. И упрячут тебя за решетку лет на двадцать, как политического. Грабеж со взломом в отеле – это же чистейшая диверсия против одной из главных статей государственного бюджета. Знаешь, как нас инструктируют перед заступлением в патруль? Предупреждают, чтобы мы пылинки с туристов сдували. Ты что, не видишь? Дорожная полиция их даже за превышение скорости не тормозит, их даже за вождение в нетрезвом виде не привлекают! На все закрываем глаза. Лишь бы они к нам прилетали. И привозили чертову валюту! А ты что делаешь?! Подрываешь. Вот что! Ты подрываешь! А ты хоть знаешь, что ты подрываешь?…

От осознания внезапно нагрянувшего апокалипсиса у Ласаро выступил пот на лбу. Он неадекватно ерзал головой, но сии манипуляции вокруг шеи были восприняты лейтенантом Мурильо как отрицательный ответ на его вопрос.

– Не знаешь! Откуда тебе знать… Устои… Ты подрываешь устои. Думаешь, снова обведешь всех вокруг пальца? Я ведь знаю, что ты до Майами тогда доплыл. А всем сказал, что рыбачил. Тебя же несколько месяцев не было! Дураками нас считаешь?! Просто пожалели тебя и мать твою. А ты вон как отплатил, ублюдок! А может, тебе «гусанос» в Майами задание дали – грабить туристов в Варадеро и Гуардалаваке, чтобы сократить наплыв иностранцев и ослабить экономику Свободной Кубы?

– Отпусти меня, Мануэль… – взмолился рыдающий Ласаро. – У меня есть триста долларов… А браслет и видеокамеру я верну. И нижнее белье…

Разговор приобретал для сеньора Мурильо коммерческие очертания. Общаясь в данной плоскости, можно было сорвать куш… Не отчаль немецкие гости с Кубы без заявления, их ограбили за день до отлета во Франкфурт, Мурильо не стал бы углубляться в растолкование текущего политического момента неисправимому сутенеру и дебоширу, коим являлся задержанный Ласаро Мунеро. А так – потерпевшие испарились. Расколовшийся подельник Ласаро, вечный помощник бармена Хулио Сезар, мог и оговорить дружка. Мало ли. Поколотили дубинками – он и охаял первого, кто пришел на ум, только б себя обелить. В общем, надо было договариваться, пока Мендоза не вернулся.

– Сегодня с тебя браслет и деньги. Видеокамеру принесешь завтра. А я до завтра состряпаю для тебя правдоподобное алиби – то, что лепечет твой амиго Хулио Сезар, недоказуемо. Отпечатков твоих нигде нет, а опознать тебя могут только немцы. Кстати, это самое трудное… Но не волнуйся, их свидетельские показания я беру на себя. Главное, сегодня же вернуть бюргерам хотя бы браслет, и, сам понимаешь, лояльность следственной группы за бесплатно не получить. Тут трехсот баксов вряд ли хватит, – почесал подбородок «участливый добряк» Мурильо.

– Это все, что я могу сегодня достать… – поклялся обнадеженный вор. – Деньги и браслет у моей девушки. Надо заехать к ней, забрать. Это недалеко, в Карденасе.

– Ладно, остальные бабки отдашь потом. Понадобится примерно столько же. Можешь особо не спешить. Вернешь дней через пять. Нормально? Только не позднее следующих выходных. Придется успеть – у меня день рождения в воскресенье. С тебя подарок.

– Ну, я пошел за браслетом и за деньгами… Мануэль, может, снимешь с меня наручники? – Ласаро, столкнувшись с привычной коррумпированностью патрульных, постепенно приходил в себя.

– Побудешь пока закованный. И в машине молчок о предмете нашего договора. Понял? – сурово предупредил Мурильо.

Ласаро кивнул в знак согласия.

В темноте показался силуэт облегченного Эстебана Мендозы.

– Ну, что ты решил с этим недоноском? – поинтересовался сержант.

– Я думаю, ты не против, что сегодня и я заслужил двадцатку. Хотя бы за расширенную политинформацию этому мерзавцу, – ворчливо пробубнил Мурильо, толкая задержанного к полицейской машине. – У него с собой ни сентаво! Придется ехать к его девчонке.

Машина тронулась в путь, к Карденасу.

…Ласаро обрадовался, когда узнал, что Элисабет одна дома.

– А если бы Хуан Мигель с Элиансито уже вернулись из Камагуэя? – недовольно встретила его сонная Элис.

– Опять ты трясешься от страха перед бывшим мужем! У меня проблемы, дорогуша. Видишь полицейскую машину? Это мой эскорт. Срочно нужны деньги. Я отдам! Иначе мне крышка…

– Что ты опять натворил? – испуганно произнесла Элисабет.

– Не сейчас. Если ты мне не поможешь, повторяю – мне крышка. Я влип. По уши в дерьме.

– Сколько тебе надо?

– Триста долларов.

– Но у меня нет столько.

– Тогда я пропал. Меня упекут за решетку. Единственный выход – немедленно всучить взятку этим уродам… Я ограбил иностранцев.

Элисабет вдруг осенило, что и браслет, и нижнее белье, подаренные ей накануне, имеют ко всему этому самое непосредственное отношение. Ласаро пострадал из-за нее. Бедный мальчик…

– Браслет? – На сей раз интуиция не подводила ее. И лишь мотивация ее героя простиралась за пределами понимания доверчивой и влюбленной женщины.

Ласаро промычал нечто нечленораздельное, подтверждая своим бормотанием предположения Элисабет.

Ее любимый в опасности, и она может ему помочь. Ведь деньги есть в доме. Хуан Мигель неустанно повторял, что даже сейчас, после развода, у них общий бюджет, и она может пользоваться хоть всей суммой по своему усмотрению. Добрую половину сбережений составили ее чаевые, собранные почти за два месяца. Там, в «секретной кубышке», триста долларов с мелочью. А браслет… Этот злополучный, почти космический атрибут чужого мира… Даже когда она надевала его на запястье, он казался инородным телом, мозг отказывался признавать собственную руку, окольцованную дорогой побрякушкой. Конечно, его надо отдать…

Она уже вытряхивала тайный сосуд и суматошно пересчитывала деньги. Что скажет Хуан Мигель, когда обнаружит в тайнике лишь пару кубинских песо? Что подумает? Как объяснить ему пропажу? Выдумать что-нибудь? Сказать, что их ограбили, или признаться во всем? И что тогда?… А что сейчас? Их объединяет только ребенок. Они оба это понимают. Ничего нельзя вернуть, как нельзя реанимировать труп…

– Вот деньги и браслет, – протянула Элисабет необходимую Ласаро сумму и жгущий руку предмет.

– Там еще это… Надо бы вернуть и то нижнее белье, – напомнил любовник.

– Ах да! – вскрикнула Элис и спустя мгновение вернулась с небольшим свертком. – Вот оно. Отдай все, лишь бы они тебя отпустили.

Он, не благодаря, рванул с возвращенными подарками и деньгами чужой семьи к своим конвоирам, оставляя Элисабет с одной только мыслью – о том, что она не могла поступить иначе.

Снова войдя в свою спальню, она бросила взор на открытую тумбочку с выдвинутым ящиком, откуда минутой раньше был извлечен ворованный браслет. Там лежало еще одно украшение – бусы из семян и ракушек, первый подарок Хуана Мигеля. Она взяла бусы в руку, и внутренний голос констатировал факт: «Это принадлежит мне по праву, и никто не попросит это назад…»

Но голос из подсознания был тут же заглушён. Элис аккуратно положила бусы обратно и задвинула ящик.

…Лейтенант Мурильо, оставивший Баньо в машине, перехватил Ласаро на углу и принял деньги вместе с браслетом без актов и протоколов.

– Здесь триста? – нахмурил бровь нечистый на руку полисмен. – Ладно, пересчитывать не буду. У тебя есть пять суток на погашение оставшейся части. Браслет и это еще что? Белье… Верну потерпевшим сегодня же. Главное – не трепи языком. С немцами, думаю, до завтрашнего вечера уладим и с алиби твоим. Все, свободен… До завтра. Надеюсь, видеокамера в исправном состоянии?

Мурильо отстегнул наручники, и Ласаро побежал прочь.

– Ну все, теперь мы квиты. Оба срубили по двадцатке, – хитро подмигнул Мануэль Эстебану.

– Твой куш побольше будет, амиго, – намекнул сержант на лукавство напарника.

Мурильо завелся:

– Что ты имеешь в виду?!

– А то! Думаешь, я не видел, как ты у него еще в «Ла Румбе» червонец вырвал! Значит, тридцатку с него поимел, а не двадцатку. Мне все равно, только не надо меня за простофилю держать! Я тебе не лузер какой-то!

– Да пошел ты! – плюнул в окно лейтенант, уже спокойный. Баньо видел только верхнюю часть «айсберга», самый мизер из того, что сегодня провернул Хеладо.

Превратности судьбы. Того, что видел Мендоза, оказалось достаточным, чтобы в недалеком будущем, когда агенты спецслужб начнут расследование совсем по другому делу, в котором также фигурировала личность Ласаро Мунеро Гарсиа, обвинить лейтенанта Мурильо в коррупции:

– Я не знал Мунеро в лицо. А лейтенант Мурильо знал, так как был к нему приставлен. Он знал, что тот подозревается в ограблении немецких туристов, и отпустил его за тридцать песо. Продался за тридцать сребреников, иуда!

Сослуживцы по участку не сомневались, что Мурильо и Мендоза друг друга стоили. Памятуя о целом прейскуранте прозвищ двух «неразлучных товарищей», они единогласно выделили для оценки ситуации наиболее подходящие, метко пошутив в раздевалке:

– Баньо наконец-то покакал… Мороженым!

* * *

Бежать… Бежать. И чем быстрее – тем лучше. В этой проклятой стране с детских лет его только что и делали – так это унижали, отчисляя то из одной школы, то из другой. А он просто отстаивал свое мнение, как мог…

Ничего, что посудина ветхая и мотор на ладан дышит. До Флориды 90 миль. Проскочим…

Набралось семь платных клиентов. Живые деньги. Можно прихватить с собой только что оправившуюся от инфаркта мать, отца и брата. Можно, наконец, взять ребенка. Прекрасная мысль. Почему бы и нет. Хотя бы затем, чтобы насолить Даяне и ее склочной мамаше, донье Регле. Она никогда не уважала его, не считала достойной партией для своей дочурки. Подыскивала Даяне какого-нибудь прилизанного номенклатурщика из Союза молодых коммунистов. Обзывала неучем и неудачником. Это из-за нее все разладилось с Даяной, упрямой малолеткой, которая никогда бы не вырвалась из-под опеки своей мамаши.

Даяны дома не было. Ее вздорная старуха мать не согласилась дать Ласаро грудного Хавьера Алехандро. Что она себе позволяет! Это его ребенок! Эх, если бы дома вместо доньи оказался только отец Даяны дон Осегера. Тогда бы Ласаро смог осуществить задуманное – старик Лоренсо был простаком, обвести вокруг пальца такого бедолагу было бы одним удовольствием.

Ладно, времени на киднеппинг не оставалось. Донья Регла что-то заподозрила. Проницательная ведьма! Однако сильно Ласаро не расстроился, так как выкрасть собственного ребенка было для него второстепенной задачей. А тот факт, что по завершении успешного плавания грудной Хавьер мог стать для него в Штатах обузой, успокоил самобичевание Ласаро за эту неудавшуюся попытку «праведного» обмана.

На хвосте крутился его жадный надсмотрщик лейтенант Мануэль Мурильо. Ласаро больше не собирался с ним пересекаться в этой грешной жизни и тем более не имел ни малейшего желания платить ему вечную дань.

Ласаро сжигал все мосты. Ему нечего было здесь терять. Для него Остров свободы мог стать лишь тюрьмой.

С детства он был сильнее всех своих сверстников, но они, с их чувством стадности и коллективизма, всегда объединялись против него или в силу своего бессилия жаловались учителям. А если он сколачивал вокруг себя ребят, признающих его безоговорочное лидерство и непререкаемую власть, – его определяли в правонарушители и почти всегда изгоняли из школы.

Повод без труда находился. Ведь он был человеком действия, человеком протеста. Если какого-нибудь школьника поранили шилом, если какой-нибудь старшекласснице разбили нос или школьный двор забросали жестяными банками с экскрементами – можно было не сомневаться, что это дело рук Ласаро и его дружков.

Такие, как он, завоевывают Америку. Потому что действуют без оглядки на последствия. Своим процветанием в Штатах он отомстит системе, отвергшей его…

Не давал покоя главный вопрос – надо уговорить Элисабет. Без нее, вернее, без ее богатеньких родственничков на первых порах придется худо.

– У меня все готово. Уже завтра и ты, и Элиансито будете в раю! – не принимал возражений Ласаро, склоняя Элисабет к принятию решения, его решения, в доме своих родителей.

– Я не собираюсь никуда уезжать, – не соглашалась Элис.

Тяжелая артиллерия аргументов в пользу немедленного отъезда неожиданно громыхнула из уст седой матери Ласаро доньи Марии Элены, женщины властной и говорливой, вмешавшейся в разговор любовников как нельзя кстати для теряющего терпение Ласаро.

– Девочка моя, – заворковала донья Мария Элена, – мой мальчик любит тебя. Иначе бы он не вернулся из Майами. Он приехал, рискуя жизнью и свободой только ради тебя. Ты нужна ему…

– Да пойми ты, – бесился Ласаро, – если тебе там не понравится, мне не составит труда вернуть тебя и Элиана обратно. Для меня это раз плюнуть!

– Что значит – не понравится, – вставила союзница-мать. – Там не может не понравиться. Элис, мой мальчик знает, как заработать деньги. Он уже раздобыл семь тысяч долларов. То, что здесь незаконно, – там приветствуется. Ты сможешь помогать своей семье так, как она этого заслуживает.

Элисабет молчала. Но вдруг, вспомнив Хуана Мигеля, произнесла:

– Для Хуана Мигеля Элиан – такой же сын, как и для меня. Это будет несправедливо по отношению к нему.

– Несправедливо?! – ощетинилась престарелая донья. – Это он чудовищно несправедлив к тебе, детка. Мало того, что весь город всегда знал о его похождениях, что он тебя позорил, не видел в тебе женщину, в отличие от моего мальчика. Так он, вот что я тебе скажу, он проводит почти все свободное время со своим грудным сынишкой.

– У него есть ребенок кроме Элиансито?! – не поверила Элисабет.

– Отвези ее по этому адресу, – приказала сыну мать и протянула рваный клочок бумаги, где аккуратным убористым почерком были указаны калье и номер дома. – Пусть убедится своими глазами… Только надо ехать прямо сейчас, – добавила она шепотом на ушко сыну.

Ласаро привез Элисабет по указанному матерью адресу. Он припарковал свою машину, как всегда предусмотрительно не заглушая мотор, у небольшого, выкрашенного в голубой цвет здания на вымощенной речным камнем улочке между портом и ромовым заводом.

Ждали недолго. К дому приближалась обнимающаяся парочка. Мужчина держал на руках младенца. Они зашли в дом и скрылись за массивной, окованной железом дверью. Это был Хуан Мигель.

– Поехали! – решительным тоном скомандовала Элис.

– Может, зайдем, посмотрим, чем они там занимаются? – смаковал разоблачение доселе положительного образа Хуана Мигеля его соперник. План его матушки удался. Хуан Мигель опорочен. Он предстал перед Элис в облике лгуна, ну, или полулгуна. Какая разница! Главное – результат. Элис попросила два дня на сборы…

22 ноября 1999 года

Пригород Карденаса

Ветер не утихал уже двое суток, вселяя тревогу не только в нестройные колонны океанских волн, но и в сердца полдюжины людей, решивших покинуть родину и доверившихся лоцману-дилетанту по имени Ласаро Мунеро.

– Там рай, – говорил человек с болтающимся на ремне мачете,[19]но маленький Элиансито почему-то сомневался в этом, глядя на мутное небо, размывшее горизонт, и противного черного грифа с красной головой, парящего над убогим баркасом – ковчегом для обреченных на опасное странствие.

Люди перетаскивали баулы с вещами, несмело ступая по ржавому трапу, еле слышно, с оглядкой браня самоуверенного командора. Они наспех прощались с немногочисленными родственниками, глаза которых то и дело увлажняли не подконтрольные разуму слезы.

Черный гриф-индейка, известный поедатель падали, теперь кружил над баркасом не один, созвав целую стаю красноголовых собратьев. Растопырив жидкие крылья, они то пикировали к прибрежным скалам, то взмывали ввысь. Непостижимая траектория их полетов была сродни хаосу, царящему в настроениях беженцев. Мечущихся птиц, не способных определиться с нужной высотой, кое-кто из провожавших посчитал предвестницами беды.

У одной из молодых женщин по имени Арианна, отважившейся отправиться в рискованное плавание с пятилетней дочуркой, сдали нервы. Легкая перебранка с Ласаро дала ей понять, что вытребовать свою тысячу, уплаченную в качестве предоплаты за перевоз, она не сможет ни при каких обстоятельствах, так как деньги якобы уже израсходованы на подготовку экспедиции. Тогда она всучила свое дитя провожавшей матери и, демонстрируя свое пренебрежение то ли к Ласаро, то ли к риску, который теперь грозил только ей, понесла последний узелок на посудину с сомнительной живучестью. Накопить такую сумму еще раз для нее было практически нереально, поэтому иного выхода, на ее взгляд, не оставалось. Переправку своей малышки Эстефани и престарелой мамы она задумала организовать потом… Когда встанет на ноги в США.

– Мам, а почему папа с нами не поехал? – хлопал карими глазенками Элиансито.

– Тебе не надоело трепаться о своем папаше?! – резко оборвал его Ласаро, уже заведенный препирательством с «сумасшедшей» Арианной. – Ты и так болтаешься с ним целыми днями. Пора взрослеть. Завтра ты будешь в Америке, где есть все, о чем ты мечтаешь…

– И большущий Микки-Маус? – Вопрос недоверчивого Элиана Ласаро мысленно занес в разряд примитивных, но все же ответил:

– Микки-Маус – не единственное, что ты там увидишь.

– А новый самокат?

– На нем ты отправишься к Микки-Маусу, – съязвил Ласаро, утомленный глупым допросом мальчишки.

– А игрушечный мачете в кожаном колчане с индейскими узорами и профилем Атуэя?[20] – не отставал привередливый мальчик.

– Зачем тебе игрушечный мачете?! Видишь, у меня есть настоящий. Им можно отрезать твой непослушный язычок, если он не перестанет болтать без дела… – Угроза не выглядела такой уж шуточной, особенно для Элиансито, испугавшегося не столько раздраженного тона маминого знакомого, сколько грозного вида его мачете с массивной рукоятью из розового дерева.

– Тебе обязательно пугать ребенка?! – вступилась мать.

– Не обижайся на него, девочка моя, – как всегда вовремя возникла дымящая сигарой донья Мария Элена. – Это все проклятые дивисас.[21]Они вскружили голову бедному мальчику. Их приходится отрабатывать. Он сейчас так занят, что не очень-то выбирает выражения. Ты должна его понять, милая. Он ведь и ради тебя старается. Прежде всего ради тебя, детка.

– Я хочу к папе… – с надеждой глядя на маму, попросил Элиансито.

– Теперь он твой папа. – Бабка с сигарой во рту, похожая на бабалаву,[22]указала на маминого знакомого.

– Пап не бывает двое. Папа должен быть один! – не согласился ребенок, сжав губы и ища глазками подтверждения своему выводу хотя бы в одобрительной мимике мамы. Но мама почему-то никак не отреагировала на его реплику. Она молчала. – Правда, мама?! – громко прокричал Элиан, теребя ее за рукав.

Элисабет не отвечала сыну, отрешенно наблюдая за последним зашедшим на борт пассажиром, во взгляде которого она прочитала собственные мысли.

Кряхтящего дона Рамона Рафаэля, отца Ласаро, сын и женушка смогли уговорить на переезд лишь путем прямого ультиматума, заверив, что, если он продолжит упрямиться, они отчалят и без него. А как ему, одинокому пожилому человеку, жить потом без родных? Какие-никакие, но они же самые близкие. Останови он этих «путешественников», они бы замучили потом упреками, шантажом и придирками. Проели бы плешь, обвиняя в том, что из-за него они не воплотили в жизнь свою мечту и не добрались до рая на земле.

А кто знает, где он, этот рай? Может, он здесь, на Кубе… Если человек постоянно говорит, что ему живется плохо, Господь может показать ему, как бывает «по-настоящему плохо». А когда человек видит хорошее даже в не очень-то легкой жизни, Бог покажет, что такое «хорошо по-настоящему».

Может, Фидель и вправду пророк, подобный Моисею. Сорок лет с 1959 года он указывал им путь, ограничиваясь пределами одного острова, объясняя, что не надо ничего искать, что они и так в раю. На своем острове, где водятся тысячи уникальных животных и нет ни одного ядовитого. Где священные и величавые деревья сейба растут рядом с огненными цезальпиниями. Где распускается белоснежная марипоза и щебечет крохотная токороро, сине-красно-белое оперение которой подобно кубинскому флагу. Может, спустя сорок лет блуждания по острову их земля сама превратилась в рай, причем превратилась с помощью их собственных натруженных рук, с одинаковым упорством умеющих держать и плуг, и винтовку…

– Ты должен ехать ради сына, – приговаривала Мария Элена, собирая дона Рамона в дальнюю дорогу. – Он здесь пропадет, сгинет в раулевских застенках. А там, в Америке, такие перспективы… Ты нужен своему сыну. Не предавай его.

…Когда вождь первой войны за независимость Кубы Карлос Мануэль де Сеспедес был поставлен испанцами перед выбором – спасти родного сына или предать свой народ, герой предпочел пожертвовать жизнью сына, нежели выкупить ее ценой предательства.

Дон Рамон Рафаэль хорошо знал историю, но не считал себя способным на геройство. Внутренне он казнил себя за малодушие, всем сердцем чувствуя, что совершает ошибку, но, привыкший плыть по течению, он, словно зомби, входил в мутную реку чужих иллюзий, не ведая, куда занесет его это бурное течение.

– Отдай конец! Бросай его мне! – орал Ласаро неуклюжему юноше, который пытался снять канат с кнехта. – Что ж ты такой медлительный… Глуши мотор – трос натянулся! Этот немощный его не снимет…

– Может, задний ход дать? – неуверенно спросил глуховатый Бернардо, добровольно возложивший на себя скромную роль боцмана, но, встав у штурвала, тут же возомнивший себя Магелланом.

– Выруби мотор и отойди от штурвала, дебил! – приказал Ласаро, сопровождая свои требования выразительными жестами.

– А ты уверен, что мы его потом заведем? – усомнился отверженный боцман, однако подчинился вожаку – заглушил двигатель, недовольно спустился с капитанского мостика и угрюмо направился клюку, ведущему в трюм. Чем терпеть оскорбления, лучше пойти проверить наспех сваренную заплату в машинном отделении. На самом деле на этой ржавой посудине времен Батисты, почти такой же дряхлой, как затопленная в этих водах в середине Второй мировой немецкая субмарина, имелась не одна заплата ниже ватерлинии. Но Ласаро и его «боцман» знали только об одной залатанной пробоине.

– Тяни на себя канат, слабак! – кричал во все горло Ласаро. – Вот так, бездельник. Бросай на борт! Наконец-то. Отдать швартовы! – Он входил в роль как мог – ругался нецензурной бранью и суетился, заводясь раньше двигателя.

С горем пополам мотор, основательно прокашлявшись, затарахтел, но как-то болезненно и неуверенно, вяло потащив беженцев к расплывшемуся в пасмурном небе горизонту, за которым простиралась заветная Флорида – форпост американской мечты.

– Я хочу к папе! – Глядя на вскипающие за кормой буруны, Элиансито еще раз напомнил о себе.

– Успокой его, или я его успокою! – ощерясь по-волчьи на Элисабет, грубо предупредил Ласаро. – Отведи его в каюту.

– Там все равно нет места, – огрызнулась Элис и прижала ребенка к груди.

«У этого Ласаро мачете острый, как лезвие. Будь здесь папа, уж он бы ему показал…» – подумал Элиан, и эта приятная мысль вместе с теплым пледом, которым укрыла мальчика мама, стала потихоньку убаюкивать самого юного пассажира злополучной яхты. Неприглядный вид этого баркаса мечты вполне соответствовал тому, что было предначертано ему судьбой, – стать последним пристанищем отправившихся в поисках лучшей доли двенадцати граждан Кубы.

Большинство из них, подобно Ласаро, не дорожили своим гражданством. Некоторые, как дон Рамон, подчинились чужой воле и следовали по вынужденному маршруту. Кое-кто, такой была Элисабет, действовал инстинктивно, спонтанно, непродуманно, повинуясь первой эмоции и прислушиваясь лишь к мимолетной горечи и нестерпимой на скорый взгляд обиде, как это умеют делать латиноамериканские женщины. Но был среди этих горемык, зараженных вирусом отчаяния и пытающихся найти спасительную сыворотку вовсе не там, где ее производят, один человечек, который вообще смутно представлял, куда несет его эта некрасивая и обшарпанная лодка страха, которую взрослые почему-то приняли за ослепительно-белый корабль надежды…

* * *

Неутомимые волны бились о борта, разбалтывая яхту, как свирепая горная река бросает из стороны в сторону байдарку бесшабашных экстремалов – фанатов рафтинга. Морская болезнь, вечная невеста шторма, накрыла всех своей обездвиживающей фатой.

Люди, не привыкшие к качке, блевали прямо в каюте, больше не соблюдая приличий и теперь уже вслух проклиная Ласаро. Ведь это он убедил всех, что в штиль и безоблачную погоду пограничные катера будут шнырять повсюду, а значит, им несдобровать. А в пасмурный день с небольшим штормом их не взять на абордаж. В условиях плохой видимости они проскочат незамеченными… Лучше бы их заметили.

Одна из заплат на днище у кильватера понемногу отклеивалась, давая течь…

Хитроумный план комбинатора обернулся против него самого. Спустя шесть часов плавания вслепую мотор выжал из себя последние соки и стал плеваться недоброкачественной соляркой. В итоге, рыча на пределе своих мощностей, он заревел, как смертельно раненный зверь, застучал подшипниками и валунами, заскрипел и засвистел ремнями и в секунду то ли заглох, то ли порвался, то ли просто умер, испустив напоследок коптящийся дымок.

Разобраться с причиной поломки Ласаро бы не смог, да и не пытался. Баркас стремительно кренился на левый борт, одновременно погружаясь в воду ютом. Похоже, пробоина образовалась сзади, на месте той самой стальной заплаты. Давление воды вышибло ее, словно пробку из-под шампанского.

Теперь никто не думал о навигационных навыках лоцмана-самозванца. Паника не оставляет места рассуждениям. Когда все поняли, что судно тонет, страх уже вытеснил последние очаги разума.

Первыми жертвами стали старики. Они не смогли даже выбраться на верхнюю палубу. Каюту затопило в считанные секунды. Погребенными в ней остались в том числе родители Ласаро – донья Мария Элена и дон Рамон – и еще пятеро несчастных.

Огромная волна накрыла палубу, не оставив ни малейшего шанса на какое-либо укрытие. Теперь люди были один на один с океаном. Баркас, а вернее то, что от него осталось, расставался с поверхностью прощальным бульканьем и бурлящими пузырями…

Оказавшись за бортом, Элисабет увидела пару тонущих бедолаг, которые один за другим шли ко дну, и там, ярдах в двадцати от нее, ее маленький Элиансито. Он не кричал, как взрослые, не звал на помощь. Он сражался с волнами и с пределом своих сил, колотя ладошками безжалостный океан. Ему было страшно. Он не мог разглядеть своих брызг – мешали настырные волны, из которых все труднее было выскальзывать.

Папа все не появлялся… Где он?… Сейчас покажется спасательный круг, а потом приплывет папочка. Обязательно приплывет, надо только чуть-чуть продержаться, ведь папа научил его плавать…

Хуан Мигель в эту секунду действительно бежал на помощь. Он приближался к берегу неосознанно. Рыхлый песок замедлял его скорость, но вот он уже по колено в воде. Разгребая руками беснующиеся волны, он продвигался вперед все дальше. Волны отпускали ему пощечины, стирая заодно слезы его отчаяния. Он закричал от своей беспомощности и предчувствия чего-то ужасного…

Записка, эта странная записка от Элисабет с тревожным словом «прости». Человеческая мольба, выраженная глаголом повелительного наклонения. «Прости» практически всегда несет в себе глобальный смысл и почти никогда не относится к просьбе быть снисходительным за какую-то конкретную вину. Так, наверное, легче вымолить прощение сразу за все. «За что «прости»?… – терзался в догадках Хуан Мигель. – Где Элиансито? Зачем Элис забрала все деньги? Что стряслось?!!»

Что-то неведомое вытолкнуло его наружу, на улицу, на авениду, к океану… Его влекло навстречу неизбежности.

Волны били его в грудь, а он всего лишь пытался устоять и удержать себя от безрассудства. Он хотел плыть и не мог объяснить самому себе – куда и зачем… Он чувствовал себя песчинкой, бессильной и бесполезной. Но в этом мире был еще один, более беспомощный человечек, его Элиансито. А значит, ему нельзя быть слабым. Ведь он отец…

– Элиан!.. – кричал Хуан Мигель в бесконечную даль, но его голос терялся в рокочущем шуме грозных шеренг. Стройные фаланги волн надвигались, усиливая натиск. Они издевательски подбрасывали его, стараясь поглотить жерновами пенных водоворотов, но он стоял, продолжая звать своего сына.

– Элиан!..

Его мальчик молчал. Он знал, что папа видит его, что он вот-вот протянет руку и спасет. Как тогда… Папа не даст ему утонуть…

Баркаса больше не было. Элисабет разглядела еще одну фигуру: совсем рядом, ярдах в десяти, держась за надутую автомобильную камеру – единственное спасательное приспособление, имевшееся на затонувшем баркасе, плыл Ласаро. Свободной рукой он греб в сторону, противоположную тому месту, где из последних сил барахтался Элиансито.

– Вернись! Назад! – взмолилась Элис, Ласаро находился ближе к ее сыну. Но ее обреченный призыв оставался без ответа. Ласаро продолжал удаляться, не представляя, что безысходность, вдохнувшая в Элис невероятный сгусток энергии, заставила женщину решиться на крайность.

Она уже не плыла, а отталкивалась от воды руками и ногами, стремительно приближаясь. Волны, казалось, подгоняли ее. Расстояние до Ласаро сокращалось. Всего пять ярдов, три, два, один, вот его нога… Она уже схватила ее за щиколотку и с силой дернула на себя. Сама же, дотянувшись до резиновой камеры, подобно метателю молота, развернула ее в сторону, где предположительно находился Элиансито, и что есть мочи вытолкнула от груди единственный шанс на спасение самого дорогого, чем она обладала, – ее первенца, ее сыночка.

Где он?! Неужели поздно?! Неужто все кончено? Ее жизнь – ничто, только бы успеть, только бы доплыть до маленького…

Что-то потянуло ее назад. Это была жилистая рука Ласаро. Он вынырнул из закружившего его океанского вихря. Элис повернулась к нему и… получила удар. Мощный удар кулаком в переносицу. Ей не было больно, и хлынувшую струей кровь волна смыла соленым шлепком.

Впервые он ударил ее. Он был сильнее. Но она была мужественнее. Он пытался спасти свою жизнь, а она – жизнь своего ребенка. В этом было ее главное преимущество. Она отключилась лишь на мгновение, а очнувшись, возобновила преследование.

Волны будто шутили над Ласаро, устраивая пляски перед его носом и мешая определить местоположение спасительной камеры. И это еще что? Опять эта ведьма! Надо было треснуть ее в лоб, чтоб уж наверняка. Она вцепилась в него обеими руками, и что она делает?! Что она надумала?! Он бил ее по голове, колол пальцами глаза, драл волосы… Все бесполезно.

– Отвяжись от меня!!! – неистово хрипел в паническом ужасе задыхающийся горе-лоцман. Она уже держала мертвой хваткой его кадык и тащила на дно, за собой, потому что твердо решила достичь океанских глубин в мужском сопровождении. Только бы узнать, где там ее мальчик, дотянулся ли он до камеры?… Она погибала, ликвидируя своей смертью угрозу Элиану.

Тело Ласаро, оторвавшись от рук Элис, нашло приют у большого рогатого коралла-мозговика, окруженного перьями горгоний. Это инородное падение растревожило колонию двухметровых трубчатых губок. Они облепили труп словно пиявки, выделив немереное количество лилового красителя. Красное тело вскоре заметили акулы, но не тронули, посчитав ядовитым. Как не дотронулись и до тела уснувшей вечным сном Элис, примостившейся в труднодоступной для их массивных челюстей уютной ложбине меж черных кораллов, в укромном стойбище спинорогов и морских ангелов – кочевников Атлантики.

Диковинные рыбы что-то шептали спящей красавице, представляя себя стражами, изгоняющими суету и сомнение. Они накладывали макияж безмятежности на ее лик, пытаясь смахнуть с ее лица застывшую пелену необъяснимого страха. «Не тревожься, принцесса… – посвященный прочитал бы их немые излияния по губам. – Это самое красивое из земных захоронений. Здесь покой и умиротворенность…»

Вот только суровый групер как всегда теребит плавниками и виляет хвостом, словно знает что-то важное, что поведает только тогда, когда перед ним расступятся остальные. Что ж, пожалуйста. Донеси свою весть, хвастунишка. Что ты видел там, на высоте, у поверхности лукавых вод?

Какой-то тонущий мальчик из последних сил дотянулся до резиновой камеры, вскарабкался на нее и удержался до наступления штиля. И теперь он спит посреди мерцающей глади океана. И солнце щекочет его ноздри…

И все? Всего и делов-то… А надулся так, словно знает действительно нечто важное!

«Не хотите слушать – как хотите». Групер сорвался с места, заприметив голубое чудо – хирурговая рыбка зазывающе шмыгнула из-за коралла, намекнув, что в ней групер найдет более благодарного слушателя. Однако не успел групер исчезнуть, как саркастичные спинороги и ироничные морские ангелы ощутили всей своей чешуей, что от тревоги в их тайной ложбине и след простыл, а с лица их принцессы сошла мимика неведомого страха и появилась загадочная улыбка…

Утро 23 ноября 1999 года

Открытое море, 10 миль от порта Ки Вест, южная оконечность Флориды

– Человек за бортом! – заорал бородатый рыбак, спуская шлюпку на воду.

Чьи-то сильные руки аккуратно погрузили мальчика в лодку и подняли на борт дрейфующего рыболовецкого трейлера, где Элиан сразу очнулся.

– Сорванец, как же ты тут очутился? – не ожидая ответа от обессиленного мальчугана, пережившего Бог знает что, бормотал один из его спасителей.

– Мэ сьенто мареадо,[23]– дрожащим голоском пропищал распластавшийся на деревянной палубе малыш.

– Что он сказал? – потребовал перевода капитан-ирландец.

– Жалуется, что его укачало, – не оборачиваясь, ответил бородач-кубинец, сразу смекнувший, что пацаненок – его земляк.

В команде кубинцев хватало. Они перебрались в Майами еще во времена Камариоки, в 62-м после Карибского кризиса, когда Кастро впервые заявил, что построение социализма – дело добровольное и что он никого не держит. Из кубинского порта Камариока стали курсировать сотни катеров и яхт, перевозя тысячи недовольных, таких, как этот бородач. Он был представителем свободной профессии и надеялся, что ювелирное дело прокормит его в Штатах. Не тут-то было. Золотых и бриллиантовых дел мастер-еврей, исследовав опытным взглядом навыки и манеру «кубинского Фаберже», каковым сам себя мнил переселенец, снисходительно предлагал ему, нет, даже не работу подмастерья, опасаясь, что беженец с голодухи может и на воровство пойти, а платное обучение у какого-то сосунка-очкарика. Неприятный наставник, посмотрев на его изделия, изрек на первом же занятии: «Это безвкусица и примитивизм. Такое никто не купит». И тогда несостоявшийся ювелир хлопнул дверью и стал рыбаком.

Его тянуло туда, где им восхищались, где он был уважаемым человеком, но, как говорится, – muy pronto en la vida es demasiado tarde[24]… На родине он теперь принадлежал к «эскория»,[25]а значит, путь домой ему был заказан. А тут, на трейлере, он хоть чуточку, но был поближе к родным берегам, особенно в сравнении с теми, для кого весь мир теперь ограничивался кварталами Маленькой Гаваны.

– Куаль эс ту номбрэ?[26] – спросил мальчика добрый рыбак.

– Элиан, – молвил малыш.

– Куаль эс ту апейидо?[27]

– Гонсалес… Тэнго амбрэ[28]… – прервал допрос Элиансито.

– С ним все будет в порядке, – отрапортовал рыбак. – Он хочет есть. Тащите рис с фасолью! Там, на камбузе, в казанке. Он еще не остыл.

Принесли миску с кангри. Элиан никогда не думал, что обычные «морос и кристианос»[29]– еда, какую он пробовал сотни раз, может быть такой вкусной. Потом его угостили тостонес – обжаренными в масле ломтиками бананов. Этот десерт был коронным блюдом его любимой мамочки. Она, наверное, где-то рядом, ее нашли другие рыбаки, и скоро они все вместе, он, папа и мама, сядут за обеденный стол, накрытый всевозможными яствами, такими же вкусными, как угощения щедрых рыбаков.

Их, конечно, папа и мама должны обязательно пригласить и накормить до отвала. Мама специально для них приготовит жареного цыпленка и камароне.[30]А на десерт подаст мармелад из гуаябы. Вкуснятина! Пальчики оближешь! Мальчуган довольно сощурился в предвкушении неминуемых гастрономических восторгов его новых друзей.

– Надо будет дать объявление в «Эль нуэво геральд». Думаю, его родственники отзовутся. Не усыновлять же нам его, – размышлял вслух угрюмый капитан, с любопытством взирая на лопоухого волчонка, который проглатывал одну за другой дольки банана, не пережевывая.

– Йес, сэр, – кивнул рыбак. – Уверен, родные отыщутся. Иначе мы разоримся на его пропитании, этот обжора поглощает еду, как элеватор. Постановка на довольствие этого троглодита обернется для команды гибелью от голодной смерти.

Рыбаки захохотали. Они только что спасли человека, и человечек этот был цел и невредим…

Смеялся и Элиан. Он хоть и не понял смысла сказанного, но всем сердцем чувствовал дружелюбную атмосферу и радовался своему спасению. Глаза рыбаков, их веселый нрав излучали искренность. Этого было достаточно. Все было ясно как Божий день, новый, солнечный и безветренный. Во взглядах рыбаков он отражался сладкой безмятежностью и заразительным спокойствием. Хотя, говорят, даже взрослые не все умеют читать по глазам. Но в этом случае все было просто. Quen no comprende una miradatampoco comprendera una larga explicacion…[31]

2 декабря 1999 года

Гавана, Куба. Дворец революции, резиденция Председателя Государственного совета Республики Куба Фиделя Кастро Рус

Они беседовали с команданте несколько часов кряду подобно двум старым приятелям. Просто один из них по праву являлся наставником. Мудрым, а значит, добрым. Хуану Мигелю не терпелось кое-что спросить.

– Фидель, – как-то обреченно прошептал он, – неужели возможно, что американцы не отдадут мне моего мальчика?

Лидер Кубы с грустью погладил бороду и кивнул.

– Тогда прикажи спецназу выкрасть моего Элиансито или дай мне оружие, чтобы я сам это сделал! – решительно произнес отец мальчика.

– Нет, стратегия уже выработана. Я выступлю в прямом эфире по национальному телевидению. Я помогу тебе. Куба поможет тебе. Мы поведем борьбу легитимными средствами. Поднимем мировую общественность. Позволь попытаться цивилизованно, как подобает суверенному государству, подойти к этой проблеме и с Божьей помощью победить. Дай нам шанс урегулировать спор процессуальным путем. Тем более свое не крадут. Свое возвращают…

Мама Элиана погибла. Ты единственный, кто имеет законное право воспитывать мальчика. Но подумай, что ты требуешь. Какими последствиями грозят действия кубинского спецназа на территории враждебного государства? Такое решение было бы ошибкой.

Я понимаю твои чувства, но прошу, пожалей не только себя, но и своих соотечественников. Не надо во всем подражать бесшабашному Фиделю, который готов даже сегодня, будучи глубоким стариком, снова уйти в горы Сьерра-Маэстры по малейшему поводу, бродить по непроходимым мангровым зарослям и отбиваться от полчищ москитов, думая, что все без исключения кубинцы такие же сорвиголовы, как их вождь.

Провокации не закончатся никогда. Но мы уже не те, что прежде. Мы не слепые котята и выучились урокам дипломатии, тактике информационного противостояния. Народ давно устал от постоянного напряжения и жаждет мирной жизни. Мечтает о добрососедских отношениях со всеми. И с США в первую очередь. Но там меня уже причислили к легиону чертей вместе с Саддамом, Бен Ладеном, Ким Чен Иром и Лукашенко. Они не хотят договариваться со мной. А мой народ не хочет, чтобы американцы договаривались с кем-либо, кроме меня. Замкнутый круг. Но мы разорвем его силой правды. За своего маленького гражданина вступается не Фидель, а Куба. Они не хотят разговаривать с Кастро?! Тогда им придется вести переговоры со всем кубинским народом, и ты, простой парень из Карденаса, будешь его полномочным представителем…

После этих слов Фидель глубоко вздохнул и доверительно добавил:

– В жизни я совершал много ошибок. В силу собственной неопытности, влияния среды, кажущейся невозможности сделать что-то по-другому. Потом я раскаивался. Иногда было уже поздновато. Как в случае с вторжением советских войск в Чехословакию, которое я не нашел в себе силы осудить. А еще больше – со второй волной национализации, когда мы под советскую копирку начали раскулачивать зажиточных гуахиро. Мы тогда обидели людей. Долго потом расхлебывали. Но самой большой моей ошибкой я считаю одну давнюю историю, которой не было ни в одной хронике. Тогда я был слишком молод, не в меру вспыльчив и эгоистичен. Тебе я расскажу об этом. По очень большому секрету…

Моего сына Феделито увезли в Америку без моего ведома. Это сделала его родная мать, моя первая жена Мирта Баларт. Она была хорошей женщиной и преданной женой. Это ее дядя – приспешник Батисты – заставил ее совершить глупость. Мы тогда отправили в Майами отчаянных ребят. И они доставили на Кубу моего мальчика. Я до сих пор жалею об этом. Нельзя было лишать ребенка материнской ласки. Я обидел женщину, которая искренне меня любила, но так же была предана своему семейству и находилась в тисках своего знатного происхождения.

Она до конца верила, что могла меня образумить. И по научению своей семьи сотворила глупость. И что же я? Я ответил глупостью на глупость, что признаю только теперь, спустя много лет. Я наказан за это.

Когда Феделито вырос, он стал несносным, все время упрекал меня за то, что я не посчитался с его матерью. Но худшим из наказаний было то, что моя маленькая Мирта никогда, до самой смерти, не позволила себе сказать ни единого дурного слова в мой адрес. Ничего плохого о человеке, навсегда лишившем ее сына. Она не только не заявила о похищении властям, она даже узнавала об успехах своего дитя через чужих, малознакомых людей, боясь хоть как-то навредить своим вниманием родному чаду. Поэтому эта история не получила широкой огласки.

Другие не упускали случая заработать, обливая грязью Фиделя Кастро. В Америке это делала моя родная сестра Хуана. Из Испании доносились обвинения от родной дочери Алины. Она называла меня сумасшедшим и распространяла невероятные слухи. Молчала только Мирта, единственная женщина, перед которой я действительно был виноват…

Гавана, Куба

Август 1947 года

Набережная Эль Малекон, как и обещал президент Грау Сан-Мартин своим американским покровителям, заполнилась восторженным народом ровно к полудню. До истечения его властных полномочий оставался год, но участь «антильского демагога» уже была предрешена. Кресло под ним шаталось. «Гринго» считали «приятеля Грау» слишком трусливым из-за того, что он пытался выслужиться не только передними, но и перед главами местных банд. Двоевластия американские гангстеры допустить не могли. На трон должна воссесть более надежная марионетка.

Присутствующий в свите президента «маленький сержант» в полковничьих погонах, амбициозный метис Фульхенсио Батиста, всем своим пресмыкающимся нутром чувствовал, что грандиозным планам «гринго» по превращению его страны в супербордель не суждено осуществиться без его деятельного участия. Следовательно, на Грау пора ставить крест.

– Пусть начинают шествие. – Сан-Мартин дал отмашку распорядителям карнавала через своего порученца.

Белоснежный круизный лайнер «Бенджамин Франклин» с влиятельными янки на борту находился в двухста ярдах от швартовых кнехтов. На причале, в месте запланированного схода высокопоставленных гостей по корабельному трапу выстлали ковровую дорожку – удлиненную копию национального флага. Никому и в голову не приходило, что в ситуации с буквальным затаптыванием государственного стяга присутствует политический подтекст. И цинизм. Во всяком случае, действо обещало быть символичным.

По всему периметру ковровой дорожки торчали декоративные, до сверхнасыщенной густоты опрысканные золотым спреем пальмы. Они были увешаны, словно рождественские ели, коробками с кубинскими сигарами, чучелами колибри, дятлов-карпентеров и токороро, бананами, ракушками и бутылками рома «Патикрусадо» с бантиками на горлышках.

Сан-Мартин суетился на пирсе, как школьник в ожидании суровых, но справедливых экзаменаторов. Больше всего Грау волновался за приветственные пушечные залпы из двух крупнокалиберных орудий, вылитых в полном соответствии с эпохой Колумба и доставленных по такому случаю в крепость Кастильо-дель-Морро прямиком из Мадрида.

Событие действительно не походило ни на одну имевшую доселе место в мировой истории встречу в верхах. Это была встреча продавца и покупателя. Товаром была Куба…

Коррумпированный режим Сан-Мартина стал хоть и не идеальным, но гарантом безопасного отмывания грязных денег американской мафии, а Куба в ближайшие годы имела все шансы превратиться в плацдарм долгосрочного перемирия между гангстерскими семьями.

Инициировали «кубинское совещание» давний друг Лучано Счастливчика, король гемблинга[32]и финансовый гений мафии Мейер Лански и чикагский мафиози Сальваторе Джанкано. Начавшееся освоение Лас-Вегаса и миллионные инвестиции в Неваду не мешали кланам задумываться о параллельном развитии бизнеса. Будущее на Кубе представлялось еще более радужным, чем ожидаемая прибыль от казино в пустыне.

Богатые американцы, вне всякого сомнения, предпочли бы остров белых пляжей, королевских пальм и вечной фиесты штату с репутацией ядерного полигона. Приличная удаленность от опеки вездесущих федералов и лакейская услужливость местного царька торопили мафиози к скорейшему принятию основных тактических решений для утверждения единственной стратегической задачи – Куба превратится в рай на Земле, с одной лишь оговоркой – рай только для них.

Скини де Амато – казначей Сэма Джанкано – всюду следовал за своим патроном, сжимая в руках два набитых кэшем увесистых кейса. Наличные предполагалось потратить на политику. Комиссия, высший консультативный совет сицилийской мафии, одобрила кубинскую инициативу. Присутствие в качестве пассажиров на «Бенджамине Франклине» людей Лаки Лучано, Альберта Анастазиа, представителей семьи Бонано, братьев-рэкетиров Рокко и звезды «Коламбия рекордз», любимца голливудских старлеток Фрэнка Синатры в привычной для него роли штатного шоумена мафии говорило о согласованности действий всех семей и полном единодушии в отношении равного участия в дележе кубинского пирога.

Одно «но»… По ту сторону Флоридского залива собственный пасьянс раскладывал небезызвестный Вито Джановезе, предавший Муссолини и вернувшийся из Италии героем высадки. Вито чувствовал себя обойденным, а ведь он тоже положил глаз на Кубу с ее гигантским потенциалом из трехсоттысячного контингента проституток[33]… Правда, главным мотивом Вито была давняя неприязнь к Альберту Анастазиа и желание вернуть утраченные вследствие вынужденной «командировки» позиции в мафии. Своего бывшего патрона Лаки Лучано Вито уже не воспринимал всерьез. Во-первых, потому что Счастливчика депортировали в Италию, а во-вторых, тот плясал под дудку еврея Лански, который убедил «каподи тутти капи»,[34]что Вито метит на место короля…

Пусть даже и так! С каким бы удовольствием Вито продырявил лоб этой хитрой лисе Лански. Но тот прятался за спиной головореза Багси Сигела и прикрывался дружбой с непререкаемым Лаки, которого все до сих пор уважали и боялись.

С Лански Вито решил повременить. Но вот с Анастазиа тянуть больше было нельзя. Ведь иначе этот главарь треста киллеров сам доберется до него. Вито заблаговременно вышел на контакт с одним из «капо» семьи Анастазиа Карло Гамбино, пообещав ему поддержку в случае, если он ликвидирует своего босса. Вскоре Альберта Анастазиа не стало. Он встретил свою смерть в парикмахерской. Карло Гамбино возглавил собственную семью, а Джановезе мог спокойно устремить свой взор на Кубу с тем, чтобы помешать Мейеру Лански безраздельно господствовать на острове. Лански действительно не дремал. Впоследствии он подарил Батисте отель «Националь» в Гаване и пообещал платить три миллиона долларов в год за эксклюзивное право распределять места под застройки отелей и казино на кубинском побережье.

Но до этого еще было далеко. Почти пять лет. А пока Лански и компаньонам пришлось побороться с Джановезе. Они недооценили его дерзость. В 1948-м Вито удалось завести дружбу с новым президентом Кубы Прио Сокаррасом. Однако амбиции Вито вовсе не доминировали над его дальновидностью. Свою временную победу над Лански и другими нью-йоркскими семьями он готов был обменять на долгосрочное перемирие с условием предоставления ему равных возможностей отмывать барыши на острове борделей и казино.

Согласие на переворот во главе с «карманным сержантом Лански» Фульхенсио Батистой Джановезе дал только в 1952 году после удавшегося покушения на Альберта Анастазиа и слова Джо Бонано, заверившего, что ни Лански, ни кто-нибудь другой не станут препятствовать гостиничному и игорному бизнесу Вито в Гаване, а также посягать на жизнь его кубинского «друга» Прио Сокарраса. При этом, зная приоритеты организации Джановезе, было заявлено, что торговлю наркотиками семья Бонано приветствовать не будет: «Расслабиться ведь можно и без этого дерьма, когда вокруг столько телок и рома».

Свергнутый «легитимный» президент, хоть и приобретший устойчивый имидж вора, мог пригодиться на случай, если диктатор начнет зарываться. Таким образом Вито убедил глав других семей, что живой Прио нужен и им.

На том и сошлись. При Батисте Вито построил отель с казино в Гаване. Шли годы, и диктатор его не раздражал, а значит, Сокарраса можно было со временем скормить кровожадному Фульхенсио и коллегам по мафии. Брось кость собаке, и она забудет об утиной грудке.

Надобность Сокарраса для Вито отпала еще и потому, что конкуренты не противились его прямым, без их посредничества, контактам с Фульхенсио. Этот пройдоха оказался хорошим малым. Места под солнцем хватало всем. Куба была золотым дном, с каждым годом преображающимся в настоящее Эльдорадо. Диктатура Батисты устраивала всех, у кого водились деньги.

Ставка на него была сделана не случайно. В отличие от либерала-вора Сокарраса «злобный метис» мог обеспечить сохранность американских вложений, подавить любое инакомыслие и расправиться с оппозицией в зародыше. Для этих целей в его распоряжении была вооруженная на деньги мафии сорокатысячная армия.

Кто тогда, в 1947 году, на карнавале, официальным поводом для которого стало создание Комитета американо-кубинской дружбы, мог подумать, что жизнь следующего впоследствии низложенного президента Кубы аристократа Прио Сокарраса будет спасена во многом благодаря революции и что в многотысячной толпе зевак стоит высоченный брюнет-крепыш с правильными чертами лица и пылким кареглазым взором, которому будет суждено возглавить эту революцию. Глядя на шабаш, устроенный гангстерами и олигархами, парень с ненавистью проронил:

– Янки сейчас вытрут ботинки о наш флаг. Для них наше знамя – всего лишь полотенце в притоне, в который они превращают наш остров…

Спустя годы под руководством этого молодого человека кубинцы выгонят всех, кто сегодня правил этим показным балом. Батиста еле унесет ноги, спасая свою жизнь. Рокфеллер потеряет нефтеперерабатывающие заводы, плантации кофе и табака. Латифундисты останутся без необозримых полей сахарного тростника. Мейер Лански впопыхах забудет на острове кейс с пятнадцатью миллионами наличных долларов и расстанется с надеждой вернуть свои инвестиции. На Кубе меньше всех пострадает Вито Джановезе, но только потому, что к моменту триумфального шествия бородатых повстанцев в июле 1958 года он уже будет обвинен в торговле наркотиками и упрятан за решетку в США. До победы революции оставалось двенадцать лет…

А пока с борта шестипалубного судна янки надменно разглядывали бесконечную колоннаду фаролерос – танцоров с разноцветными вертушками и спаренными флажками Кубы и США, демонстрирующими радушие народа к пришлым гостям. Правда, гости изначально претендовали на роль хозяев. Они готовы были продиктовать аборигенам новые правила жизни, универсальность которых доказывалась не референдумами, не более высокоразвитой цивилизацией, а только деньгами. Большими бабками, от которых смердело трупами, но запаха которых никто из них не замечал. Ведь они тоже были трупами. Живыми только номинально. И ненадолго…

Обнаженные до пояса негры заколотили в африканские конги и перкуссии. Сотни полуголых танцовщиц-латино в экзотических перьевых костюмах задергали ягодицами в такт барабанному бою…

Мафиози один за другим спускались по трапу к ковровой дорожке. Залпами загрохотали пушки. Взводный почетного караула со страху отдал честь. Батиста щелкнул каблуками. Пока еще президент Сан-Мартин по инерции тоже козырнул и преподнес американцам на подушечке символический ключ от Гаваны, что послужило сигналом к запуску фейерверка и воздушных змеев. Ворота города, во все времена считавшегося неприступной крепостью, на сей раз открывали чужакам добровольно. Толпа ликовала, улыбаясь во все зубы и благоговейно ахая всей грудью. Теряющие гордость становятся лакеями тех, кто предпочитает гордости гордыню…

Не до ликования было лишь высокому парню с вьющимися черными волосами, голова которого возвышалась недосягаемым пиком над макушками смешанного человеческого леса. Ему только исполнилось 20 лет, и он не стеснялся в своих выражениях и не пытался сдерживать свой гнев.

– Неужели вы слепы?! Они же не скрывают пренебрежения к этому ничтожному паяцу! – во весь голос продекларировал он, чем жутко напугал стоящих рядом людей. Они шарахнулись от него, словно от прокаженного, и рассыпались по сторонам.

Спустя мгновение рядом уже никого не было. Окружающие глазели на разговорчивого здоровяка с почтительного расстояния, не желая ни ввязываться в дискуссию с безрассудным юношей, ни тем более вызывать полицию, наводнившую в этот день набережную Эль Малекон. Однако любопытство – это уже не равнодушие.

Вдруг «исполин» почувствовал легкое прикосновение нежной девичьей ладони. Его тянула за руку прекрасная блондинка, похожая на доброго, но очень хрупкого ангела. Она влекла его за собой подальше от опешивших зрителей.

– Зачем ты подвергаешь себя такому риску? – спросила она, когда увела оратора от народного скопления на приличную дистанцию.

– А тебе приятно смотреть, как кубинцев превращают в людей второго сорта только потому, что мы беднее! – пламенно произнес молодой красавец.

– Не похоже, что ты беден. Я встречала юношей победнее тебя, – оценила девушка его одежду и обувь.

– Я сын латифундиста, но это ничего не меняет. Всю нашу землю скоро за бесценок скупят янки. А тех, кто будет отказываться им ее продавать, они будут в ней закапывать.

– Сын латифундиста? – переспросила юная красотка.

– Да, я сын дона Анхеля Кастро и Лины Рус Гонсалес. Меня зовут Фидель Алехандро, а тебя?

– Я Мирта Диас Балларт, – представилась девушка. – Но если ты – сын латифундиста, то, возможно, и твоя семья получила приглашение на благотворительный бал, который устраивает президент Сан-Мартин в отеле «Националь» в честь американских друзей Кубы.

– Друзей Кубы? – Фидель нахмурил густые брови и зашипел, словно кобра: – У Кубы только два друга – честь и достоинство. И поверь мне, демагог, лижущий ботинки гринго, будь он хоть трижды профессор, не сможет долго обманывать народ. Наш президент всего лишь кукла из папье-маше, которую вот-вот скинут с запястья и поменяют на новую. Истинные кукловоды обучат новую куклу нескольким вещам – громче гавкать на собственный народ, с улыбкой кланяться хозяевам и нещадно расправляться с теми, кто покушается на их собственность.

– Ты всегда был таким злым? Или только, когда увидел холеных гринго, одетых лучше тебя? – прервала его речь Мирта.

– А ты всегда была дурой или стала ею в тот момент, когда перекрасилась в блондинку?! – нагрубил Фидель и тут же отчалил подальше от карнавального шествия, раздраженно приговаривая на ходу: – Какая разница, кто как одет?! Можно проходить всю жизнь в одном и том же, главное, чтобы одежда была чистой и выглаженной, как военный френч…

Оскорбленная сеньорита простояла с минуту в гордом одиночестве, затем процедила в пустоту:

– Грубиян, я натуральная блондинка! Ну и черт с тобой! Мне надо готовиться к балу.

Проглотив обиду, Мирта побежала домой. Там ее уже ждали маникюрша и портниха с готовым новым платьем. Пошив дорогостоящего наряда щедро оплатил богатый дядя – будущий министр правительства Батисты.

* * *

Часам к восьми вечера к «Националю» начали подтягиваться лимузины. С легкой руки действующего президента вся кубинская элита – крупные землевладельцы, политики, военные, богема – прибыла засвидетельствовать свое почтение американским инвесторам. Всех угощали тортом и кофе. Официанты в бабочках держали на подносах фужеры с французским шампанским. Текила-герлз в стеганых портупеях с солонками и рюмками, вставленными в патронташ, разносили мексиканское пойло. Девушки в котелках и фраках на голое тело предлагали шотландский виски. Традиционный кубинский ром разливали в лобби-баре. Предполагалось, что гринго, еще не успевшие его распробовать, сосредоточатся у стойки. Местные же предпочтут зарубежные напитки.

Джазовый оркестр виртуозно исполнял «Серенаду солнечной долины». Фрэнк Синатра для здешней публики был не бог весть какой звездой, но как конферансье выглядел довольно сносно. А если бы и нет, то кто бы здесь посчитался с мнением местных царьков.

Постепенно, примерно к полуночи, роль кубинцев сузилась до бесконечных заверений и клятв в верноподцанничестве властям и демонстрации гостеприимства к янки. Иные жены местных нуворишей, те, что поправляли платья, выразили свое радушие к чужестранцам в весьма своеобразной форме прямо в номерах отеля. Гринго были довольны.

Синатра почему-то пригласил к микрофону не президента, а полковника Батисту. Сей сюрприз подействовал на местную знать отрезвляюще – стало понятно, кому янки отдают свое предпочтение. Недвусмысленный намек был равен публичному унижению Сан-Мартина.

– Дамы и господа! – воодушевленно, с фужером в руке, начал будущий диктатор. Батиста не испытывал дискомфорта в отношении сконфузившегося президента. Такими мелочами он себя не утруждал. А вот тост… Надо сказать все правильно. Это важно. – Вы знаете меня как ярого поборника демократии и приверженца закона. Я горд тем, что свои убеждения я выковал там же, где получил свое образование. Это была военная академия в простирающейся всего в девяноста милях от нас огромной дружественной стране, оплоте свободного мира и надежном щите против коммунистической чумы, нашем великом северном соседе – Североамериканских Соединенных Штатах! За наших друзей!

Он закончил на пафосе, и толпа зааплодировала. Все, кроме одного человека…

Мирта ошиблась, когда предположила, что отец Фиделя дон Анхель Кастро Архиз получит приглашение на вечеринку в «Националь». Во-первых, дон Анхель жил в далекой провинции Ориенте, во-вторых, был незаметным для столичной публики землевладельцем средней руки, к тому же малообразованным, хотя и живо интересующимся политикой. Ну, и в-третьих, простолюдин по происхождению, иммигрант из беднейшей испанской провинции Галисии, Анхель достиг всего в жизни лишь благодаря природной смекалке и натруженным мозолистым рукам – бывший галисийский крестьянин чувствовал себя неуютно в присутствии спесивых наследников крупных латифундий, несмотря на то что о его богатых урожаях тростника в окрестностях Сантьяго ходили легенды.

Сплетники поговаривали, что дон Анхель зарабатывает до трехсот песо вдень. И эта информация рождала подобострастие в отношении его сына Фиделя в душах подростков – соучеников мальчика по школе ордена иезуитов.

В одно время к этому предприимчивому дельцу, владеющему самым шикарным, выделяющимся среди других строений домом, зачастили политиканы из Сантьяго. Своими разговорами и обещаниями они легко убеждали доверчивого дона Анхеля жертвовать крупные суммы на их предвыборные кампании. В результате деньги, добытые потом и бессонными ночами, сгорали в небытии.

Но нет худа без добра. После этих бессмысленных контактов дон Анхель стал, наконец, прислушиваться к доводам и увещеваниям своей полуграмотной супруги, уроженки провинции Пинар-дель-Рио Лины Гонсалес Рус. Любящая жена добилась желанной цели – отвадила назойливых гостей-попрошаек и отбила охоту мужа ввязываться в сомнительные проекты.

Страх перед надутыми грамотеями присутствовал в доне Анхеле и без того. Поэтому уговаривать его не скупиться на образование детей донье Лине не приходилось. Стремление к знанию стало культом семьи Кастро. Благодарные дети отплачивали заботливым родителям прилежностью в учебе.

Выпускник католического колледжа «Белен», сын дона Анхеля Кастро и доньи Лины Рус, Фидель вместе с дипломом об окончании иезуитского учебного заведения получил от ректора монсеньора Саватини грамоту-напутствие, в которой говорилось: «Фидель Кастро Рус сумел завоевать в колледже всеобщее восхищение и любовь. Он хочет посвятить себя юридическим наукам, и мы не сомневаемся, что в книгу своей жизни он впишет немало блестящих страниц…»[35]

В 1945 году Фидель стал студентом юридического факультета Гаванского университета. Памятуя о единственном явном недостатке отца, которого легко могли запутать высокообразованные проходимцы, и унаследовав от матери неуемную жажду знаний, Фидель рано пристрастился к чтению. Даже отправляясь в неблизкий путь, к примеру, в бурлящую неповиновением к проамериканскому режиму Колумбию, в рюкзаке одного из лидеров гаванских студентов по фамилии Кастро умещались лишь аккуратно перевязанные бечевкой стопки художественных и исторических книг. Друзья посмеивались над аскетизмом и нехитрыми пожитками Фиделя, ведь он действительно верил, что способен прожить на двадцать сентаво[36]в день, ни в чем себя не ущемляя…

Смех смехом, а в одиночной камере в застенках на острове Пинос – зловещей копии американской тюрьмы Синг-Синг – именно беззаветная любовь к своим спутникам-книгам, скрашивающим насильственное затворничество и помогающим забыть о полной изоляции, однажды спасла ему жизнь. Надзиратель, получивший приказ отравить вождя бунтовщиков, проникся к мужественному узнику большим уважением после одного случая…

В тот день на острове разбушевался невиданный доселе ураган. Небо исторгало гром и молнию, рыдая беспрерывным тропическим ливнем. Так вот, во время стихийного бедствия, когда вода хлынула изо всех щелей и трещин в камеры, заключенный Кастро первым делом бросился спасать свои книги. Предупрежденный несостоявшимся убийцей Фидель отказался тогда от батистовской похлебки, заявив о начале голодовки в знак протеста против бесчеловечных условий содержания заключенных.

Потом ему разрешат свидание с Миртой, и она, как обычно, будет уговаривать его отказаться от «бессмысленной борьбы» и признать законность хунты в обмен на амнистию. Фидель отметит для себя очевидное – с момента их давней встречи в отеле «Националь» аполитичность Мирты не претерпит никаких видимых изменений. То было их первое свидание, разделившееся на две встречи за один день. Этот денек в августе 1947 года прошел бурно, даже чересчур бурно…

– Это снова ты, и вновь ты выделяешься из толпы не только своим ростом, но и своим явным пренебрежением к оратору. – Фидель был рад услышать уже знакомый голосок худосочной блондинки.

– Оратор – это не про него. Это просто пес, прыгающий на задних лапках в надежде получить косточку пожирнее, – холодно поприветствовал он новую знакомую.

– А ты пришел поглазеть на цирковое представление? Если ты действительно безразличен к таким вечеринкам, что тогда ты здесь делаешь?

– А может, я пришел в надежде увидеть тебя? – перевел разговор в иную плоскость «мачо» с жиденькими усами второкурсника-юриста, чем смутил студентку литературно-философского факультета.

– Зачем же тебе понадобилась дура с рождения, ведь я родилась блондинкой! – с вызовом бросила девушка.

– Не знаю, с чего начать. Набралось целых две причины, чтобы явиться сюда незваным гостем.

– В каком смысле – незваным, – не поняла Мирта, – разве ваша семья не получила приглашения?

– Нет.

– А как же ты вошел без него?

– Я его украл.

Ответ рассмешил красавицу. А ведь он был не так далек от истины. Приглашение поступило в Гаванский университет в единственном экземпляре, и пришло оно на имя не пользующегося авторитетом формального лидера молодежной организации. Радикально настроенные студенты долго не размышляли, кому следует пойти на бал. Было решено использовать трибуну для политического заявления. Подготовить акцию не удосужились, но революционный пыл горячил молодую кровь.

Тем временем Мирте не терпелось узнать, какие же две причины сподвигли этого красавца на визит в «Националь», где собралась столь неприятная для него компания:

– А теперь поведай мне о двух причинах, толкнувших тебя на приход в эту клоаку льстецов и паяцев. Надеюсь, главная причина – это я? Ты, наверное, хотел меня увидеть, чтобы извиниться за грубость?

Не успела Мирта получить хоть какой-нибудь ответ, как в отель с визгами и улюлюканьем табуном ворвался «революционный авангард» гаванского студенчества. Человек сорок, в основном юношей не старше двадцати, влетели в фойе, сметая на своем пути охранников, швейцаров и метрдотелей, выкрикивая антиправительственные лозунги и забрасывая буржуа и плантаторов гнилыми помидорами.

– Вот она… главная причина! – неистово выпалил Фидель и, распихивая публику локтями, устремился к сцене.

Путь ему преградили дюжие молодцы из личной охраны Грау. У трибуны началась потасовка. На помощь Фиделю подоспели соратники.

Неадекватная мимика музыкантов джаз-банда и растерянность конферансье контрастировали с уверенным натиском хулиганов. Подавить наступление бесчинствующих молодчиков вызвался адъютант Батисты, рассвирепевший от прямого попадания помидора на его новый парадный мундир. Он выстрелил вверх из «беретты», но неудачно попал в огромную хрустальную люстру. Дождь из осколков посыпался на еще недавно степенную публику, усилив ее паническую давку. Пара дам упала в обморок, и их мужья неуклюже пытались вынести их подальше от вакханалии. Горе-стрелок, заметив, что его патрона, президента и американскую делегацию увели от греха подальше, смекнул, что геройствовать не перед кем, и отправился за подкреплением.

Добравшись до трибуны с гербом Кубы, один из младопатриотов сорвал с декоративного флагштока звездно-полосатый стяг, скомкал его и швырнул в толпу. Затем завопил в микрофон что-то не очень соответствующее моменту: что-то про флору и фауну. Ему одному понятный язык глубоких метафор оказался недоступным для аудитории по определению, а вовсе не из-за того, что микрофоны кто-то уже отключил. Разочарование не сломило парня, он втянул в себя кубометр воздуха и заорал на выдохе:

– Гринго! Гоухоум!

Эту реплику поняли все, периодически или хотя бы раз в жизни каждый ее выкрикивал, но в целом спич не состоялся. Неудавшегося Цицерона стащили с трибуны три пары волосатых рук. Фойе наводнили полицейские и военные с хмурыми физиономиями и люди в штатском с мордами шарпеев. Штатские отдавали распоряжения тем, что в форме. Дебоширов вскоре оттеснили к выходу, поколотив как следует дубинками. Кое-кому из них заломили руки и погрузили в полицейские кебы и армейский грузовик.

Фидель снова избежал ареста. Просто те, кто пытался его скрутить, лежали на лакированном паркете, корчась от боли, словно обезьяны-бандерлоги, задетые лапой грозного медведя Балу.

А Мирта… Она ни на шаг не отошла от бесшабашного героя. Как только прояснилось, что полуспонтанная акция студентов с треском провалилась и порядок в отеле мало-помалу восстанавливается, она, не стесняясь, взяла его под руку и повела к выходу.

Одна почтенного веса дама в бальном платье вдруг предательски зашипела, а затем взвизгнула, тыкая сложенным веером в сторону здоровяка:

– Это их предводитель! Это их вожак! Вот этот детина с противными усиками!

Благо возгласы сеньоры захлебнулись в общем гаме, да и Мирта, подобно хищной кошке, угрожающе фыркнула на разолачительницу. Та, не найдя поддержки, открыла веер и учащенно им замахала, продолжая шипеть то ли от жары, то ли от злости.

Адъютант Батисты с подкреплением прибыл под занавес спектакля. Он не застал своего обидчика – лохматого метателя помидоров. Хулигану повезло. Попадись тот на глаза, первым делом его бы заставили отстирывать вручную испорченный мундир.

– Оцепить отель! Рассредоточиться по периметру! – деловито отдавал он запоздалые команды солдатам, рыская глазами в поисках своего патрона…

Что до Фульхенсио, то ему наглая вылазка оголтелых радикалов сыграла на руку. Мейер Лански и Сэм Джанкано лишний раз убедились в неспособности президента Грау предотвращать подобные выступления экстремистов. А ведь выходка желторотых и невооруженных юнцов – лишь «цветочки» в сравнении с «ягодками», с представляющей реальную угрозу левой оппозицией.

– Он никогда не мог прогнозировать явление и упреждать его, – уверял бывший штабной писарь-выскочка своих американских хозяев.

– А ты сможешь? – хищно зыркнул на него Лански.

– Я создан для этого, – клятвенно заверил Фульхенсио. – Я сгною этих бездельников в тюрьмах, а зачинщиков беспорядков буду казнить. Просто расстреливать без суда. Создам специальную структуру, которая будет охотиться за ними. Открою сезон охоты на красных.

– Тогда ты ничем не будешь отличаться от диктатора Мачадо и тебя тоже свергнут, – высказал свое мнение Сэм Джанкано.

– Не забывай, что Мачадо сбежал в 33-м на Багамы именно благодаря нашему другу Фульхенсио, – напомнил Лански, к удовольствию Батисты, и добавил: – Ладно, мы сделаем тебя президентом и подарим этот шикарный отель «Националь». Но и ты помни, что мы потратили и еще потратим здесь колоссальные деньги и обоснованно потребуем защиты своих вложений от посягательств кого бы то ни было.

– Армия Кубы в вашем распоряжении, – словно отрапортовал тронутый Фульхенсио.

– А в твоем распоряжении коза ностра, – улыбнулся Сэм. От его реплики попахивало устрашением. Но Батиста не боялся ответственности. Он сумеет выслужиться и перед мафией, и перед ЦРУ, когда получит безграничную власть над своим народом. Он готов был освятить свою клятву верности дарующим власть кровью. Не своей. А с алтаря человеческих жертвоприношений. Его предки-индейцы из племени сибонеев иногда, в религиозном запале, не знали числа тем, кого отдавали на заклание своим идолам.

– Капо, здесь какие-то люди! – доложил боссу один из телохранителей. Джанкано резко отпрыгнул от кустарника, где заметил отчетливое шевеление. Двое других охранников уже достали свои револьверы в готовности отразить атаку и прикрыть Лански и Джанкано. Фульхенсио тоже извлек из кобуры свой пистолет с инкрустированной рукоятью и гравировкой в виде уникальной кубинской бабочки на стволе и показательно принял позу телохранителей.

– Босс, здесь в кустах сладкая парочка! – дебильно улыбнулся беззубый гангстер.

Мгновенно сориентировавшаяся Мирта вовсю целовала Фиделя. Не сказать, что он пытался сопротивляться. Напротив, ораторы любят целоваться с красотками.

– Мирта Диас? – удивленно расширил глаза Батиста. – Я знаю ее. Это племянница моего будущего министра внутренних дел. С кем это ты?

– Это мой друг Фидель. Он сын латифундиста из Бирона, – извиняющимся тоном лепетала девушка. – Не рассказывайте, пожалуйста, дяде и отцу.

«Рог favor»[37]в ее устах прозвучало молебно и услужливо, что для раболепного и одновременно властного, что присуще лакеям до мозга костей, Фульхенсио показалось единственно верной интонацией в данном конкретном случае. Он, конечно же, не станет разоблачать юную девочку перед суровым папашей, лишний раз продемонстрирует свою снисходительность, которая ничего не будет ему стоить.

Джанкано потерял всякий интерес к обнаруженной парочке и, попрощавшись с Лански и Батистой, отправился в свои апартаменты. Лански проявил большее любопытство.

– Что-то молодой человек воды в рот набрал, – клюнул он Фиделя. – Do you have an invitation?[38]

Фидель молчал, что могло быть воспринято всего лишь как незнание им английского. Мирта молила Бога, чтобы юноша себя не выдал. Но, похоже, от нее уже ничего не зависело. К Батисте подбежал его запыхавшийся адъютант. Видимо, для доклада. Но, увидев высоченного усача, указал в него дулом «беретты», выпалив:

– Esto el caudillo los rebeldes![39] – Он хотел было арестовать Фиделя, но Батиста остановил жестом своего рьяного подчиненного, подошел к молодому Кастро вплотную и прошептал ему на ухо:

– Si de esta manera, estoy tan contento conocer el caudillo.[40]

Фидель продолжал безмолвствовать. Батиста еще раз просверлил его взглядом, сурово глянул на Мирту и, подмигнув Лански, не понимающему ни слова по-испански, изрек больше для адъютанта:

– Es poco probable que lo diga.[41]

Мейер Лански ждал разъяснений.

– Мистер Лански, моему адъютанту повсюду мерещатся заговорщики, – взял он под руку своего покровителя, уводя от Мирты и его спутника. – Дети богачей не опасны для нас. У них в голове просто ветер.

– Коммунистический ветер, – поправил его Лански, недовольный тем, что мятежник ушел от заслуженного наказания, словно предчувствовал – неприятности от этого молчуна не заставят себя ждать. Будто в воду глядел.

Фидель никогда не слыл молчуном, но самоуверенный Батиста нив этот, нив последующие разы недооценил этого крепыша, считая неуклюжим выскочкой, подобным десяткам таких же горлопанов из партии «ортодоксов», Федерации университетских студентов и так называемого Революционного директората. К тому же этот долговязый «болван», сам того не зная, оказал ему большую услугу, обнажив выходкой своих соратников всю беспомощность гражданских президентов.

* * *

10 марта 1952 года Батиста на деньги Лански и Джанкано совершил государственный переворот. Народ был в шоке, законный президент бежал в Штаты, хотя путч разоблачался в прессе. Но Батиста, оправдывая перед американцами репутацию человека действия, «сильной руки», закрыл газеты «Ой» и «Ла палабра», журналы «Мелья» и «Ла ультима ора». Люди Фульхенсио осуществили налет на телепрограмму «Универсидад дель аире», разгромили студию и избили журналистов. В довесок Фульхенсио прикрыл нейтральную, нет, созерцательную, абсолютно беззубую телепередачу «Анте ла пренса». Так, на всякий пожарный.

Американская пресса с подачи Лански и нью-йоркских семей оправдывала действия диктатора необходимостью жесткого отпора распространению коммунистической чумы. «Холодная война» была в разгаре. Батисте и мафии она сыграла на руку. Диктатура установилась.

Фидель оказался в тюрьме после неудачной попытки штурма казарм Монкада в Сантьяго-де-Куба 26 июля 1953 года. Ста тридцати пяти повстанцам противостояли две тысячи солдат регулярной армии. Десятки соратников Фиделя были зверски убиты военщиной. Он чудом остался жив и за решеткой ожидал суда. Кастро отказался от адвоката, решив защищать сам себя.

На слушаниях дела № 37 от 1953 года заседал чрезвычайный трибунал. Именно здесь родился политический лидер не разрозненной шайки мятежников, а общенационального масштаба. «Движение 26 июля» заявило о себе устами своего лидера как о реальной на Кубе силе.

Его обличительная речь в свою защиту, преисполненная праведного гнева, вызвала изумление даже у прихвостней Батисты и была восторженно принята народом.

16 октября в небольшом зале школы медсестер при больнице «Сантурнино Лора» состоялось закрытое судилище над Кастро, уже пережившим два неудавшихся покушения на муниципальной гауптвахте, где его поместили в одиночную камеру. Когда он в полинявшей тоге встал во весь рост перед своими обвинителями, те поняли, что зря позволили Кастро говорить. Но было уже поздно.

Его речь длилась намного дольше речи прокурора, обосновавшего необходимость заключения Кастро на 26 лет тюрьмы за две минуты. На самом деле, краткости все равно, чьей называться сестрой – таланта или косноязычия. Фиделю понадобилось несколько часов, и его никто бы не посмел перебить, ибо он говорил правду. Однако прокурор несколько раз прерывал его насмешливыми репликами, гнусными комментариями и колкими вопросами, ответы на которые возвысили арестанта даже в глазах конвоировавших его солдат.

– Мы прибегли к насилию вынужденно, как это делали кубинские герои. Хосе Марти – идейный вдохновитель нашего штурма.

Мы подняли руку на совершивших военный переворот против Конституции и законной власти, потому что не видели иного способа борьбы с преступной хунтой. И мы можем оправдать свои действия не только морально, но и юридически. Будучи юристом, я направил в Верховный суд страны жалобу на незаконный захват власти генералом Батистой. Моя жалоба была проигнорирована судом, хотя по совокупности совершенных преступлений Батисту нужно осудить на сто лет тюрьмы. Это убедило меня и моих сторонников взять в руки оружие, так как иными средствами изменить что-либо в стране невозможно.

Раз правоохранительные органы оказались неспособными противостоять военным мятежникам, а армия перешла на сторону аморального диктатора и под его руководством совершила государственный переворот, значит, народ не просто может, а должен вооружаться и завоевать свою свободу с оружием в руках. Народ вправе восстать против тирании!

– Да кто ты такой, чтобы говорить от имени народа?! – забарабанил кулаком о кафедру прокурор.

– Адвокат Карлос Мануэль де Сеспедес и мулат-погонщик Антонио Масео начинали свою освободительную борьбу никому не известными. А теперь о героях слагают легенды, их имена – знамя нашей борьбы! – с огнем в глазах отвечал подсудимый. – Мы продолжаем святую войну с колониализмом, только теперь это война с зависимостью несколько иного рода. Мы не видим интервентов. Оккупация вершится на их деньги руками кубинской военщины, которая убивает патриотов в угоду своим хозяевам и за бесценок отдает им кубинскую землю. Наши мужчины превращаются в рабов, а женщины – в проституток.

Моих друзей расстреляли американскими пулями. Пусть мы погибнем, но наше окровавленное знамя поднимут те, кто идет за нами, те, кто не имеет ничего, кроме достоинства. Кто не продаст свою честь, потому что ей нет цены. А значит, мы куда богаче тех, кто продал свою душу, довольствуясь подачками со стола презирающих их янки. Гринго относятся к Батисте, как к легавому псу с острыми клыками, но человек сознательно делает свой выбор, даже когда становится собакой.

Наше военное поражение не предотвратит победы революции! Победа или смерть! История меня оправдает!

… Приговор был суров – пятнадцать лет тюрьмы. Суд над молодым Кастро вызвал огромное волнение в народе. Итогом процесса стала безграничная симпатия к Фиделю и солидарность с повстанцами. Поражение штурмовавших военные казармы обернулось их безоговорочной политической победой.

– Этот Фидель правильно сделал, что начал мятеж с Баямо и Сантьяго.[42]Первая война за независимость тоже начиналась в провинции Ориенте, – обсуждали под сенью кастильских фасадов последние новости гаванские старики.

– Все равно у этого адвокатишки с улицы Техадильо ничего не вышло. Он в тюрьме на острове Пинос, – злорадствовали плантаторы.

– Его надо было убить до суда. Теперь у него есть имя. А имя убить нельзя, – делился своими мыслями с Джанкано Мейер Лански. – Его смерть превратит его в мученика. А кровью мучеников поливают идеи.

– Помиловать узников тюрьмы «Пресидио Модело»! – требовали верующие-католики, обсыпая Батисту проклятиями за избиение своего кардинала Артеагу, ходатайствовавшего за Кастро.

– Свободу Фиделю Кастро! – орали на многотысячных манифестациях студенты Гаванского университета.

– Ты должен его отпустить, – убеждала своего мужа Марта Батиста, которой приснился ужасный сон, как студенты растерзали ее Фульхенсио, а над ней надругались.[43]

Батиста слегка успокоился только в конце 1954 года, когда организовал и выиграл с помощью своих хозяев фарс, названный президентскими выборами, что были призваны подтвердить легитимность его полномочий. Все прошло достаточно гладко и абсолютно безальтернативно. Сэм Джанкано курировал приезд на Кубу тогда еще вице-президента США Ричарда Никсона и шефа ЦРУ Аллена Даллеса. Американцы поздравили своего «союзника», попросили немного сократить карательные меры против оппозиции, но при этом заверили Батисту в продолжении субсидирования его армии.

На радостях Батиста все-таки провозгласил полную амнистию. Джанкано посоветовал диктатору выпустить Кастро. На воле его будет легче убить. Батиста не возражал.

Братья Кастро, как считал Батиста, представляли собой гораздо меньшую опасность, чем низвергнутый им президент Прио Сокаррас, у которого были деньги. Только деньги, по мнению Фульхенсио, обладали абсолютной ликвидностью и были способны вдохновить на войну с ним ленивый народ, а главное – вооружить этих голодранцев. Страшны были потерявшие власть сподвижники свергнутого президента – бывшие министры, чиновники, служба безопасности и приближенные коммерсанты – вот кто представлял реальную угрозу его безграничной власти на Кубе. Но Лански, как попугай, твердил одно и то же – Сокаррас под контролем. Да, возможно, этот надутый индюк под контролем, но не у Лански и Сэма Джанкано, а у Вито Джановезе. Прио, находясь вроде бы в стороне от борьбы за президентское кресло, финансирует всех этих бунтовщиков – революционных студентов, «ортодоксов», террористов «Тройного А» и кастровское «Движение 26 июля». Это он виноват в нестабильности режима.

– Возможно, ты и прав и Вито водит нас за нос, – соглашался с диктатором Лански, но лишь наполовину. – Нов это верится с трудом. Вито стабильность нужна не меньше, чем нам, а он не такой дурак, чтобы искать лучшего взамен хорошему. Ладно, мы уберем всех, кроме Сокарраса. Так мы не нарушим пакта с Вито, а значит, не развяжем бойню между семьями в Нью-Йорке. Обезопасим себя. Доволен?

– Договорились. – Ввиду безвыходности Батиста принял предложение короля гемблинга. Оно было подкреплено вручением кубинскому другу документов на владение отелем «Националь» на набережной Малекон. Батиста расцвел и тут же забыл обо всех своих внутренних проблемах и разногласиях с покровителями.

* * *

Тем временем Мирта Диас Баларт, ставшая в 1948 году законной женой Фиделя, не предполагала, что выпуск на свободу ее супруга и отца ее первенца – вопрос практически уже решенный.

Она тщетно пыталась добиться свидания с любимым в тюрьме «Пресидио Модело». Запрещение на посещения осужденного исходило не от властей, а от родственников. Также безответны были ее просьбы к дяде употребить все свое влияние на вызволение дорогого ей, но неприятного ее семье узника.

Ее дядя, будучи министром внутренних дел, безусловно, мог походатайствовать перед диктатором о том, чтобы политзаключенному скостили срок или, к примеру, чтобы условия его содержания несколько смягчили. Однако он не стал этого делать по причине, далекой от разнополюсных политических взглядов с Каудильо.[44]Своего родственничка министр считал не Каудильо, а Кабальо[45]и, зная о его похождениях на стороне, мечтал о расторжении порочащих их благородное семейство родственных уз.

Связь Кастро с «богемной штучкой» Нати Ревуэльтой, женой кардиолога Орландо Фернандеса, не была секретом ни для кого, кроме бедняжки Мирты. Стержень бунтующего характера Кастро мог найти утешение лишь в мятеже,[46]а мятежная душа амбициозной Нати стремилась к признанию и власти, к которым на Кубе, как, впрочем, и в любой банановой республике, приводили только перевороты и революции. Социальные потрясения, чреватые сменой власти, как водится, инициируют сильные мужчины. Кастро был из этой когорты.

Зеленоглазая искусительница Нати не без оснований претендовала на роль, которая во французской истории была уготована Жанне д'Арк, а в новейшей кубинской – соратнице Кастро по партизанской войне, женщине во френче а-ля Мао, Селии Санчес. В действительности сеньора Ревуэльта больше смахивала на Жозефину, обладающую чудесной способностью угадывать будущих императоров. Когда молодой генерал Бонапарт в рваном камзоле предстал перед парижским светом, Жозефина мигом сориентировалась, что Наполеон достаточно перспективен, чтобы им заняться.

Уже много после ее спрашивали такие же пираньи-охотницы за престижем, статусом и роскошью, как она могла полюбить такого маленького, пузатенького и нищего корсиканца. Она высокомерно отвечала, что любит не Наполеона, а его любовь к ней.

Лукавила? Безусловно. Подобные мадам любят лишь власть во всем ее многообразии. Мужчина у власти – вот предмет их вожделений. Они отдаются не мужчине, а его власти, считая, что часть этой власти, войдя в них, может остаться там навсегда. Например, в виде ребенка. Чего, кстати, Жозефине не суждено было добиться.

Мужчина же, зараженный вирусом тщеславия, до конца осознает, что обладает властью только тогда, когда овладевает женщиной, отдающейся обычно не мужчине, как особи, а власти, как единственной привлекательной черте в мужчине.

Соответственно, такая леди может получать два вида сексуального удовольствия. Совокупляясь с привлекательным чисто физически мужчиной – животное, в данном случае она властвует над объектом вожделения. Стать рабой страсти ей не грозит, ибо по-настоящему ее влечет только второй вариант наслаждения – отдаваясь власть предержащему, она получает удовлетворение от обретения частички власти для использования в первом варианте. И в том, и в другом случае для таких сеньор речь идет исключительно о власти и ни в коей мере – о природном подчинении женщины мужчине. Романтика со стороны пылкого влюбленного наткнется на холод с ее стороны или, что хуже, на мастерское лицедейство, которое, раскрываясь, приносит боль и разочарование больше, чем обжигает холодом лед шелкового сердца.

Когда доктор Орландо подступал к своей супруге сзади, она могла не обратить на него внимания, усердствуя перед зеркалом над макияжем для лидера партии ортодоксов Эдуардо Чибаса или собираясь в теннисный клуб, на светский раут, открытие новой галереи… Сеньора Орландо все устраивало – его страсть владела им, а не он владел госпожой Ревуэльтой.

Лидер оппозиции Чибас, имевший все шансы занять президентское кресло, не оправдал надежд Нати, застрелившись прямо в радиоэфире. Молодой Кастро? В нем была внешность и харизма, и он смог обойти по популярности родного брата покойного Чибаса, за ним пошли студенты, он был прирожденным оратором и сорвиголовой. Такие не ждут выборов, а завоевывают то, что является единственно незыблемой ценностью, – власть. Кастро подходит. Она – не девочка, что может позволить себе ошибку. Гадают дилетанты. Нати все хорошо просчитала. Она, как сапер, не понаслышке разбиралась во взрывном устройстве, знала, как его обезвредить и как привести в действие.

В отличие от Жозефины, своей бесплодностью разочаровавшей Наполеона и бесившей его достопочтенную матушку, сеньора Ревуэльта удачно зачала от лидера Кубинской революции и сумела приобрести благорасположение мамы Фиделя доньи Лины. Лина Рус признала в родившейся Алине свою внучку, несмотря на сомнения сына в своем отцовстве, и даже заложила все свои бриллианты в Бироне, намереваясь завещать их названной в ее честь Алиной девочке.

Доктор Фернандес, законный супруг Нати, проглотил это оскорбление, сопряженное с людской молвой, обидным прозвищем и чужим ребенком, стоически, как подобает философу, извините за тавтологию, страдающему страданием.

В тюрьме «Пресидио Модело» Фидель строчил письма Нати. Он стал невероятно популярным человеком, и ей льстило такое внимание. За ним было будущее. Нати это отчетливо осознавала, когда начала переписку. Нет, не с письма возлюбленному, она сделала более продуманный ход, сперва написав письмо его маме, где восторгалась ее сыном и преклонялась перед матерью, родившей и воспитавшей героя…

Преимущество расчетливой Нати – способность предугадывать развитие событий и прогнозировать реакцию людей – в отношении доньи Лины сработало на все сто. Она превратилась в союзницу Нати на долгие годы. А вот Фидель… Можно ли просчитать завоевателя, властителя, воина?

Оседлав Нати, Эль Кабальо, как его называют в народе и поныне, вовсе не собирался делиться властью. Он лишь подтвердил свою власть над женщинами. Значит, отвлечь его от борьбы женщине не под силу. Помощь же, что предлагала в этой борьбе Нати, ему не требовалась. Он и сам справлялся.

Ребенок? Прекрасно! У его отца дона Анхеля была куча детей. И даже не одна жена…

Преисполненные нежностью письма Фиделя из заточения к любимой Нати лишь верхогляд может сравнивать с письмами Наполеона к Жозефине. Бонапарт до смертного часа грезил своей Жозефиной, невзирая на то что она имела наглость изменять императору. Что до Фиделя, то он любил Нати только в то время, в интервале которого были написаны его письма. Одновременно он продолжал трепетно относиться к Мирте. А в 1961 году, во время походов по борьбе с неграмотностью, он по-настоящему влюбился в Делию Сото, которую тоже наградил детьми. Или она ему подарила детей? Подарила или наградил? Как угодно. Словом, у Фиделя много детей. Пожалуй, всех кубинских ребятишек опосредованно можно считать чадами Фиделя, ибо за любого кубинского ребенка Фидель готов пожертвовать собственной жизнью. Являясь отцом нации, время на заботу о подрастающем поколении приходится делить пропорционально между всеми, а не только своими отпрысками.

Не достигнув желанной цели, Нати впоследствии передала всю свою затаенную обиду дочери. Горечь несостоявшейся верной спутницы, единомышленницы и соратницы, некоронованной императрицы перекочевала к непризнанной царевне Алине, взращенной на высушенной почве невнимания вечно занятого, принадлежащего другим отца.

Подобострастие к «наследному принцу» Феделито, вполне объяснимая ревность бастарда – внебрачного дитя – к признанному ребенку, еще и сыну, в конечном итоге превратила любовь Алины к биологическому отцу в ненависть к отцу революции.

Неприятие Алиной отца формировалось годами, а вот негатив к Кастро со стороны семьи Мирты Диас Баларт обнаружился почти сразу. Несмотря на это, Баларты все же пошли на поводу у влюбленной Мирты, благословив ее брак с неотесанным провинциалом и оплатив их свадебное путешествие в Майами. Мирту ждала более выгодная партия – с подающим надежды политиком, а может быть, с сыном плантатора покрупнее или с каким-нибудь влиятельным янки. Но что поделаешь. Теперь она супруга преступного элемента. И этому надо было положить конец. Так считал министр внутренних дел республики, дядя Мирты. Но как?

Если девочка все еще влюблена в негодяя, который сперва запудрил ей мозги, потом обрюхатил, а теперь еще и обесчестил добропорядочную семью, пользующуюся неизменным уважением в высшем свете. Этот бандит корчит из себя мученика, у самого же на уме одно – он обыкновенный прелюбодей, наглым образом унижающий их девочку.

Дядя уже знал, что Кастро собираются амнистировать. Но перед тем, как карбонарий получит предписание о своем освобождении, надо будет сделать две вещи – во что бы то ни стало разлучить его с Миртой и постараться снять с него ореол мученика – в глазах общества этот пройдоха заслуживает быть только смутьяном и бунтовщиком.

В реализации плана дядя отвел Мирте незавидную роль исполнителя, не имеющего представления о целях операции и обреченного на страдание. Ничего, страдание, сдобренное ненавистью, становится лекарством. Этот коктейль если не убивает, то делает людей сильнее.

Итак, первым делом дядя выхлопотал для племянницы свидание с Кастро, сообщив, что вызволение ее мужа из тюрьмы полностью зависит от признания им законности полномочий Батисты.

– Они выпустят тебя, если ты признаешь Батисту законным президентом, – умоляла Фиделя Мирта. – Что тебе стоит? Одно заявление – и ты на свободе.

– Если я сделаю это, я предам тех, кто уже превратился в ангелов. Если Батиста сгноит меня на этом маленьком острове кислых грейпфрутов и крикливых попугаев, то я присоединюсь к ним. И когда в небе Кубы будут раздаваться громовые раскаты, люди будут знать – это мы хлопаем крыльями, – гладил жену Фидель. – Признав преступника законным президентом, я потеряю достоинство и втопчу в грязь собственное имя. Прося меня об этом, ты требуешь, чтобы я лишился бессмертия. Я не желаю для себя амнистии в обмен на свою честь.

– Мне нужен ты, а не твое бессмертное имя, – со слезами на глазах проговорила Мирта.

– Я столько пережил. Меня пытались убить. Мои друзья, те, кто верил в мою звезду, сложили головы, и ты хочешь, чтобы я перечеркнул все, за что мы боролись? Этому не бывать. – Он крепко обнял Мирту и, поцеловав ее, попрощался: – Иди, любимая. Феделито всегда будет твоим утешением. Даже если я никогда отсюда не выйду.

Следующим визитером был дядя Мирты, министр, притащивший с собой какого-то лысого очкарика в белом костюме.

– Сеньор Кастро, вы знаете, как я к вам отношусь? – начал он издалека.

– С отцовской любовью, – съязвил Фидель.

– Верно, плохо, – подтвердил министр. – Это адвокат семьи Баларт, – представил он плешивого незнакомца. – Он составил необходимые бумаги для организации бракоразводного процесса.

– А Мирта об этом знает? – нервно улыбнулся Фидель.

– Пока нет, но ваш адюльтер с Нати Ревуэльтой у всех на слуху. Если вы действительно человек чести, то соблаговолите соответствовать своему имиджу. Подпишите заявление с иском о разводе.

– Только если Мирта захочет, – после недолгой паузы решительно высказал Кастро.

– Мирта захочет, – заверил министр.

– Вы расскажете ей о Нати?

– Нет, это вы расскажете ей о Нати.

– Я не причиняю боль женщинам, которых люблю. И я глубоко убежден, что мужчина, изменяющий своей жене, вовсе не должен ей в этом признаваться. Я уверен в этом, так как правда в данном случае может причинить страдание.

– Тогда вам нужно было быть повнимательнее, когда вы указывали адрес на конверте с письмом, предназначенным вашей любовнице.

– Что вы сделали?!

– Мирта достойна того, чтобы знать правду. Думаю, в ближайшее время она подпишет исковое заявление о разводе.

Министр повернулся спиной к Кастро, секунду постоял и направился в сопровождении адвоката к выходу. Дверь одиночной камеры, расположенной прямо напротив отпевальни, захлопнулась, глуша истошный крик пришедшего в ярость бородатого узника:

– Вы забрали у меня Мирту, но вам не удастся отнять у меня сына!!!

За час до вышеупомянутого визита тюремный цензор, тучный обжора Мигель Ривес, по личной просьбе самого министрa после предварительного ознакомления переложил письмо Фиделя Нати в конверт с адресом Мирты Диас Баларт. На сей раз почта сработала четко и без проволочек. Письмо доставили в этот же день. К полуночи Мирта все знала. Наутро она попросила отвести ее к этой женщине, разговор с которой прояснил ситуацию полностью.

Уже днем по настоянию родителей она подписала исковое заявление. Спустя какое-то время дядя познакомил племянницу с перспективным министром Эрмида, который по крайней мере выглядел учтивым кавалером и был хорош собой. Клин клином вышибают. Вскоре Фиделю сообщили с воли – Мирта самостоятельно завершила бракоразводный процесс, отсудила в свою пользу сына и вот-вот выйдет замуж. Это было ударом ниже пояса.

Из тюрьмы Фидель вышел разведенным и озлобленным. От невероятной душевной боли отвлекало только то, что пребывать на свободе оказалось опаснее, чем тянуть срок в одиночной камере на изолированном клочке земли.

Киллеры Джанкано и Лански, как было оговорено с Батистой, ликвидировали бывшего начальника службы безопасности экс-президента Сокарраса, бывших чиновников экс-президента Грау Сан-Мартина, лидеров боевых организаций студентов и радикальных крыльев оппозиционных партий. Не были выполнены только два заказа – киллеры проморгали Рауля и Фиделя Кастро. Сподвижники тайно переправили их в Мексику.

– Черт с ними, – довольно потирал руки Батиста. – Кастро – мальчишка! А по Сокаррасу нанесен удар, от которого этот непоседливый старикашка не оправится!

Мейер Лански не разделял этого оптимизма. Неужто Вито переиграет их на финише со своим Сокаррасом? Лански узнал, что Фидель Кастро контактировал со свергнутым президентом Прио Сокаррасом в убогой гостинице «Каса де Пальмас» в заштатном американском городишке Мак Ален, что расположен у реки Рио-Браво-дель-Норте на границе Штатов и Мексики. Прио пожертвовал двадцать тысяч долларов на организацию экспедиции повстанцев-эмигрантов. Деньги не бог весть какие, но снова этот Кастро. Джановезе через Сокарраса сделал его своим союзником, а это уже другая игра.

Знал бы Лански, что у Кастро вообще была своя шахматная партия, в ней фигуры Сокарраса и других оппозиционных сил рассматривались «Движением 26 июля» лишь как временные союзники. Пока Батиста был силен, требовалось единение. Ну а в мафии Кастро не стал бы искать опоры, даже если бы мир вокруг рушился. Никакого пиетета перед гангстерами он не испытывал. Мало того, он всем сердцем презирал мафиози, наживающихся на страхе простых граждан.

– Я сейчас бессилен делать что-то другое, – признался он аргентинцу Че, с которым только что познакомил его Рауль во время очередной встречи единомышленников Мехико. – Я как актер в цирке, ибо вся эта политика – настоящий цирк. Но, по-видимому, я плохой актер, ибо не могу лгать. Мне противны их правила игры. Неужели я из-за этого проиграю?

– Мы не проиграем, – с верой в глазах произнес аргентинец, – потому что не станем играть по их правилам. Мы навяжем им свою игру, в которой они такие же профаны, как мы в их гребаном цирке!

Эти двое на протяжении долгих и очень трудных, полных невзгод и опасностей лет будут заряжать друг друга оптимизмом. Как только в воздухе запахнет победой, Фидель не захочет делить лавры триумфатора ни с кем – ни с Сокаррасом, ни с партиями, ни, тем более, с гнусными животными из коза ностры. Он никому ничего не обещал. Никому, кроме кубинского народа.

Что до обглоданной кости в виде двадцати тысяч долларов, брошенной аристократами в самые тяжелые для революционеров дни подготовки экспедиции в Мексике, то эти гроши Кастро пытался вернуть. Как, впрочем, готов был выплатить компенсации латифундистам и сахарозаводчикам за конфискованные в пользу крестьян земли и национализированные новым государством заводы. Единственными обойденными в заявлениях о выплатах стали итальянские мафиози и Мейер Лански. Их Кастро просто «кинул»!

Победитель не забудет и о своем обещании министру внутренних дел Батисты, дяде его бывшей супруги, данном тому в тюрьме «Пресидио Модело» на острове Пинос. Фидель сдержал слово, отрядив группу специально подготовленных бойцов в Майами.

Кубинские спецназовцы окружили особняк семейства Баларт, застав охрану врасплох и связав сонных обитателей дома. Мирта, увидев своего двенадцатилетнего сына в руках людей в масках, бросилась спасать ребенка, осыпая налетчиков проклятиями. Ее схватили двое, прикрыли рот массивной ладонью в перчатке и, стараясь не причинить вреда, усадили в кресло.

Главарь злоумышленников монотонно произнес зазубренную наизусть специальную речь:

– Сеньора Диас, с вашим ребенком не случится ничего плохого. В этой стране его пребывание не безопасно. Враги могут использовать его с целью шантажа его отца. В полной безопасности Феделито будет только там, где ему обеспечат надлежащую охрану.

Они исчезли, как ниндзя, озираясь по сторонам и уводя с собой остолбеневшего от страха мальчика.

– Передайте ему, что ему все это не сойдет с рук! – кричала им вдогонку опустошенная своей беспомощностью Мирта. – Он лишил меня всего, чем я дорожила! Моей чести, моего дома, моей веры в людей! Теперь он забрал у меня сына! Зачем он ему, ведь у него есть ребенок от этой потаскухи Ревуэльты! Я проклинаю его! – рыдала она, упав на ступеньки у крыльца. – Господи, я все еще люблю его… Пусть он лишится детей! Пусть лишится ребенка от этой гадины, как он лишил меня Феделито! Пусть все предадут его, как он предал меня! Все! Друзья, союзники, весь народ! Что я говорю?! Господи, прости меня…

* * *

Шло время. Феделито рос. Он получил образование в Советском Союзе и женился на русской девушке. Затем развелся и женился на испанке.

Фидель сделал его министром атомной энергетики. И все вроде бы складывалось хорошо. Одно только… Сын не мог простить отцу того, как он обошелся сего матерью, и однажды Феделито сорвался…

Случилось это в аккурат во время празднования Первомая. Вечеринка удалась на славу. Феделито напился до чертиков и в присутствии мажорной тусовки отпрысков партийной и военной верхушки произнес роковую для своей идущей в гору карьеры речь:

– Он все делал для меня. Он все решал за меня. Где я должен учиться, чем я должен заниматься, на ком я должен жениться… Видите ли, это политическая необходимость. Как же я устал от всего этого! От этой постоянной опеки. Иногда мне кажется, что камера установлена даже в унитазе. Жучки повсюду. Я робот. Он всех хочет сделать роботами! Без воли, без собственного мнения… На Кубе все хорошо! Все бесплатно! А может быть, я хочу заплатить, мне приятно заплатить специалисту за его услугу, отблагодарить человека за его труд. Может быть, я хочу учиться и лечиться за деньги, за свои, честно заработанные деньги.

Он дал мне все, о чем только может мечтать человек. Но это и есть высшая форма эгоизма. Он хочет дарить людям добро, но согласен, чтобы добро принималось только из его рук.

Я безумно люблю его, но я хочу его смерти. – Слезы катились из его глаз. – Я хочу его смерти потому, что только когда он умрет, я увижу свою маму…

Так Фидель потерял своего первенца. Казалось, проклятье Мирты начинало сбываться. Феделито теперь редко общался с отцом. На очереди были предательства самых близких. На очереди была Алина…

Каково это, когда самый близкий человек, не говоря ни слова, бросает тебя? Пережить такое дано не каждому. Фидель испытывал это неоднократно и уже давно бы растратил весь свой жизненный ресурс, который организм приберег для предателей, если б не чувство долга. Он имел только один должок – перед своим народом. Правда, народ думал, что их Фидель давно с ними рассчитался. Фидель так не считал и продолжал выплачивать проценты. Иногда своим здоровьем. Он часто воспринимал, как свою беду, трагедию какого-нибудь простого кубинского гуахиро из глубинки или, как в случае с Хуаном Мигелем, горе безутешного отца, которого никто не счел нужным поставить в известность, когда увозил его чадо за рубеж. Предательство у Данте – страшнейший из грехов, в девятом круге его ада поджариваются именно изменники. Вернемся же к череде наиболее ярких предательств, оставивших самые глубокие зарубки на сердце Фиделя Кастро…

В 1993 году, в труднейшие для страны времена, в период мировой антикоммунистической истерии, он перенес бегство дочери, рожденной обворожительной Нати Ревуэльтой – жемчужиной гаванской богемы.

Тридцатишестилетняя Алина, водрузив на голову несуразный парик и кепку фирмы «Шанель», под чужим именем и с поддельным паспортом покинула родину, пятнадцатилетнюю дочь Мимин и, заодно, собственную совесть.

Отец мог понять ревность обделенной вниманием девочки к своему сводному брату – первенцу Феделито, мог объяснить обиду вечной невостребованности ее кипящей деятельной натуры и ее разноплановых дарований. Мог предположить, что эти дарования сублимировались в бесчисленные сексуальные похождения и незаконную торговлю произведениями искусства. Но простить дочь за предательство было выше его сил.

– Не упоминайте при мне ее имени, – приказал Фидель своему окружению.

Она выпустила книгу. В ней Алина Фернандес представила себя жертвой репрессий и тотальной слежки, но у читателя почему-то не возникало жалости к автору бестселлера, содержание и гонорар которого согласовывались в Лэнгли.

В своем «шедевре» Алина окатила грязью всех, кого знала, – своего отца, окрестив его Лордом Нищеты и Голода; свою подругу, дочь Че Гевары Хильдиту, якобы признавшуюся ей по секрету, что письма ее отца Фиделю и кубинскому народу были подделкой; своего дедушку дона Анхеля, отца Фиделя и Рауля, обвинив его в чрезмерной скупости и бесчеловечности, заставлявшей избавляться от собственных батраков, когда наступало время расчета с ними. Так и есть, скрупулезно выявляя истоки кровожадной натуры диктатора Кастро, она обвинила родного деда, известного своей добротой, в физической расправе над своими наемниками.

Соавторы и «литературные негры» посоветовали начинающей писательнице для пущей правдоподобности выставить напоказ испачканное белье как можно большего количества известных и не очень персонажей новейшей кубинской истории. И тогда она вспомнила про свою прабабушку, уличив донью Домингу в колдовстве. Тут же она искупала в помоях нобелевского лауреата колумбийского писателя Габриэля Гарсиа Маркеса. Оказывается, он, из жалости к ее страданиям и видя притеснения со стороны режима, тайно купил у нее и нелегально вывез с Острова картину знаменитого Вильфредо Ламы «Женщина-лошадь», являющуюся государственным достоянием. Возможно, данный факт контрабанды и имел место, но зачем же сдавать с потрохами почтенного человека с мировой славой, протянувшего руку помощи? Человека, восторгающегося ее отцом, ведь именно Маркес в свое время изрек: «Кастро – утонченный интеллектуал и проницательный мужик».

Но больше всех, безусловно, досталось папе, который изо всех сил пытался помочь несостоявшейся модели и избалованной кокетке, возомнившей себя рупором диссидентов.

В довесок женщина, от безделья слонявшаяся в Гаване по диппредставительствам, где коротала время за игрой в карты, и по отелям, где искала очередного иностранца, дабы усладить свое потрепанное тело, а если повезет – еще разок выйти замуж и смыться с суженым за границу, шокировала публику своими откровенными снимками. С особым смаком Алина разгласила информацию о том, что за ее окном постоянно наблюдали из окон дома напротив агенты министра внутренних дел Арбантеса, который, по ее словам, тоже пытался за ней приударить. И что же она делала, зная, что находится под наблюдением? Мастурбировала. По-видимому, этим признанием увядающая нимфа хотела вызвать особое доверие миллионной аудитории читателей, не желая понимать, что рано или поздно брошенная на Кубе дочурка тоже прочитает мамины откровения.

Хотя, конечно, мастурбацию и эксгибиционизм с натяжкой можно отнести к форме протеста, выражающего политическое инакомыслие. Особенно когда речь идет о человеке, ненавидящем читать газеты и в принципе не интересующемся ничем, кроме собственного паблисити.

Но надо отдать должное беглянке Алине. У нее все же нашлось доброе словечко в адрес бабушки Лины, которая безоговорочно признала в ней свою внучку, несмотря, как уже говорилось, на некие сомнения в причастности к ее появлению на свет самого Фиделя, находившегося в момент ее рождения в эмиграции. Противоречивость натуры внебрачной дочки Фиделя ярче всего выразилась в том, что, понося почем зря своего папу, оскорбляя, разоблачая и предавая его, лично она добивалась только одного – чтобы никто не смог усомниться в курсировании по ее жилам именно крови команданте, а не какого-нибудь кардиолога Орландо Фернандеса.

Алина Фернандес, оказавшись в Испании, с удвоенной энергией стала эксплуатировать свое родство с Кастро. На Кубе она была куда скромнее. Во всяком случае, доступ к ней западных журналистов был весьма ограничен. Теперь же она сама превратилась в информационный повод, стала центром внимания. Хотя и ненадолго. К 2007 году она совсем постарела, из нее по крупицам выжали все, выудив даже невероятное, затем, правда, опровергнутое. Скоро интерес к перебежчице вовсе утих.

А вот Фидель за тринадцать с хвостиком лет не только не умер, но даже мало изменился. А запретив своим соратникам вступать в полемику с госпожой Фернандес, он окончательно уничтожил ее имя, сведя его до уровня инфузории.

Воистину, в информационной войне пока не придумано сильнее способов, чем умолчание и дискредитация источника информации.

20 декабря 2000 года

Гавана, Куба. Дворец революции

Совещание было расширенным. Кроме членов Политбюро присутствовали силовики во главе с Раулем, другие министры правительства и редакторы периодических изданий.

– Устройте, чтобы с Хуаном Мигелем в США отправилась не только его жена, но и маленький ребенок. Это обязательно. Как их зовут? – поинтересовался Фидель, по старой привычке не желая упустить ни малейшей детали. Уж он-то знал, что значит для простого человека, когда его имя произносит глава государства.

– Жена – Нерси, малыш – Янни, ему нет и десяти месяцев от роду, – доложил министр иностранных дел, выдвиженец Союза молодежи, ораторские и организаторские способности которого Фидель оценил в начале 90-х, в тяжелые для Кубы времена «повторного изобретения велосипеда». Тогда кубинцам из-за нехватки продовольствия и топлива пришлось не только затянуть пояса, но и крутить педали.

– Мобилизуйте массы. – Лидер обратился ко всем. – Митинги должны быть впечатляющими. Проводите их ежедневно у Отдела американских интересов. Пусть наши зодчие воздвигнут там монумент Хосе Марти с ребенком на руках. Не надо гнаться за размерами. А то они соорудят нечто вроде памятника советскому воину-освободителю с немецкой девочкой на руках, что возвышается в берлинском Трептов-парке. Не надо. Пусть сделают нечто обличающее империализм, но без гигантизма. Для информирования общественности используйте не только «Гранму»,[47]но и оба национальных канала. А что, кстати, говорит их пресса? – как бы между прочим спросил команданте.

– Как всегда, противоречивые суждения, иногда взаимоисключающие, – доложил министр печати и информации. – У них на носу выборы. И для демократов, и для республиканцев Флорида – ключевой штат. Они будут заигрывать с кубано-американским анклавом. Возможно, демократы займут противоположную республиканцам позицию, чтобы привлечь голоса избирателей по всей стране, будут следовать в фарватере электората.

– Все-таки две партии – это неразбериха, – вставил глава международного ведомства, имея в виду преимущества однопартийной системы.

– В США одна партия, которая только притворяется двумя, – поправил Кастро.

Присутствующие согласились.

– Когда они поймут, что проигрывают, – они постараются преуменьшить значение нашей победы. Будут говорить, что Кастро бежит от экономических проблем и сосредотачивается на незначительных бытовых эпизодах, – пророчествовал Фидель. – Запомните! Для нас это дело – приоритетное, политическое, наконец, моральное. Однако в конечном итоге его исход будет зависеть только от одного человека – от отца мальчика. Пусть он выступит с заявлением еще здесь, перед своим народом.

– Мы поручим спичрайтерам написать для него речь, – вызвался министр печати.

– Это могут сделать наши журналисты, – предложил свои услуги и редактор «Гранмы», лишний раз подчеркивая особый статус своего издания.

– Вы меня не поняли. Ничего не нужно готовить. Пусть он скажет то, что накопилось в его сердце. Если он и предаст, а соблазн будет велик, то он изменит не Кастро и его политноменклатуре, а народу, который ему поверит. Людям, готовым отдать жизни за его сына – одного из самых малых своих граждан. У человека всегда есть выбор между подвигом и предательством…

Рауль слушал молча. Вот уже полвека он не мог понять, откуда его старший брат черпает силы на эту зачастую глупую веру в человека. Веру без оглядки и без компромиссов. Идеалистическую, как у Че, и утопическую, как у французских просветителей. Неограниченная власть так и не убила в нем романтика, способного поставить на карту непрекращающейся моральной войны и свою жизнь, и свой авторитет.

А ведь он не раз обжигался на своем полуинфантильном доверии. Люди столько раз предавали его. А он готов, как там у русских, наступать на одни и те же грабли. Хорошо хоть, что, будучи горячим поборником человеческого героизма, он умеет быть хладнокровным к предателям. Даже если это самые близкие, а порой и родные люди. Вот только одно обидно – скорее Фидель усомнится в честности своего родного брата, чем в порядочности какого-нибудь незнакомого паренька из захолустья. Давал ли он повод Фиделю? Если и да, то все, что он делал, – он делал во благо старшему брату и революции, для защиты интересов Кубы и социализма…

Гавана, Куба

10 лет назад

Вероятно, это была самая большая гнусность, совершенная в отношении Фиделя. Настоящий удар под дых. Запад обвинил Кастро в наркоторговле, а эмигрировавшая Алина подтвердила самые чудовищные версии ЦРУ своими разглагольствованиями. Рауль удивился, почему Алина не назвала наркобароном его, Рауля, как это сделал отсидевший в колумбийской тюрьме четырнадцать из двадцати лет заключения Джон Хауро Веласкес – правая рука Пабло Эскобара, главы Медельинского картеля.

Тот факт, что кокаиновый король Эскобар, убитый спустя четыре года после этих событий, публично восхищался Фиделем, еще не давал повода утверждать, что Фидель восхищался Эскобаром и тем более был его партнером в организации наркотрафика.

А ведь Рауль хорошо помнил, сколько денег сулили наркобароны Медельина за помощь в транспортировке кокаина. Многие тогда не считали зазорным добывать валюту любыми способами и были готовы морально оправдать наркоторговлю, рассматривая ее как противовес американскому эмбарго. В недрах подобных настроений быстро родился харизматический лидер. Им стал прославленный генерал, герой Африканской экспедиции, член ЦК Компартии Кубы, заместитель Рауля по военному ведомству Арнальдо Очоа.

– Американцы сами виноваты. Мы заработаем миллиарды. История нас оправдает, – цитировал он Фиделя тридцатилетней давности, соблазняя Рауля открывшейся возможностью колоссальных валютных поступлений вследствие кокаинового бума.

– Не думаю, что Фидель одобрит эту идею, – размышлял вслух Рауль. – Если бы ему были безразличны способы пополнения бюджета, то в 1959-м он не запретил бы ни казино, ни публичные дома. Он не пойдет на контакт с гангстерами.

– А ему и не надо выходить на контакт. Мы все сделаем сами. Руками сандинистов в Никарагуа и надежных людей, внедрившихся в среду «гусанос» в Майами, – уговаривал Очоа, уже подписавшийся на транзит порошка без ведома босса и имевший высокопоставленных единомышленников в лице братьев-близнецов Тони и Патрисио дела Гвардиа, Амадито Падрона, а также министра транспорта Диоклеса Торральбы.

С такой командой Очоа мог перевернуть не то что Кубу, весь континент. Ведь в ближайшем будущем ему прочили командование самой мощной группировкой революционных вооруженных сил, одной из трех армий – Западной, самые боеготовные подразделения которой были расквартированы в окрестностях Гаваны…

В армии Арнальдо боготворили. В нищей Анголе он умудрялся вовремя выплачивать жалованье своим бойцам и офицерам, среди которых был и Патрисио, восхищавшийся своим генералом. Арнальдо понимал нужды солдат. И поэтому вынужденно проворачивал не всегда законные операции с драгоценными камнями, подогревая добровольцев премиями, вкусностями и чернокожими красотками. Его герои, находившиеся вдали от семей и рисковавшие своими жизнями в сражениях с бандами УНИТА и расистами ЮАР из-за мании величия команданте, заслуживали поощрения.

Так думали многие кубинцы, к примеру те, что оплакали две тысячи своих сыновей, погибших только в одном сражении при Куито-Куанавале. Цена победы была слишком высока. И генерал, зная настроения в среде офицерства и ветеранов, ждал лишь удобного момента, чтобы этим воспользоваться. Он знал, как закрадываться в сердца людей, ибо говорил то, о чем все молчали.

– Русские видели в нас пушечное мясо, – сеял он семена недовольства в души приближенных офицеров, приобретая новых сторонников. – Советы платили Фиделю за наши жизни. Почему русские не позволяли нам сосредоточиться на Латинской Америке? Почему не дали Че развернуться в Боливии? Они отвлекали нас Африкой, чтобы мы не стали по-настоящему свободными! Я скажу, как обрести независимость от денег русских – так же, как мы избавились от зависимости от капиталов янки… Кокаин! Эскобар богаче любого олигарха. Он тратит на один свой зоопарк денег больше, чем весь бюджет Колумбии!

– Это может быть очень опасным для нас, – не скрывал своего страха Антонио де ла Гвардиа. Тони с недавних пор возглавлял спецслужбу МВД по борьбе с экономической блокадой, так называемый отдел конвертируемой валюты, и уже научился обходить таможенные и полицейские кордоны соседних стран. Однако больше всего его тревожила возможная реакция Фиделя.

– Янки сами объявили нам войну, – успокаивал его Очоа. – Они напросились на ответные меры. Кокаин – наше оружие. Массового поражения!

– Я боюсь не янки, а Фиделя, – признался и Патрисио.

– Когда мы достаточно окрепнем финансово, мы скинем сумасшедшего старика. Не забывай – в ближайшее время я буду назначен командующим Западной армией. Ради этого американцы закроют глаза на все наши грешки. А мы, став хозяевами этой страны, свернем кокаиновый бизнес и займемся восстановлением естественных дружеских отношений с северным соседом. Конечно же, не в ущерб национальным интересам, а на паритетных условиях.

– Ты говоришь о перевороте? – заерзал на стуле министр транспорта Торральба.

– Я юношей сражался в колонне Камилло Сьенфуэгоса, – зло посмотрел на него Очоа, – проливал кровь в рядах колумбийских партизан, громил контрас в Никарагуа и отряды савимби в Анголе. Я революционер не меньше его! Чего он добился спустя столько лет?! От Кубы отвернулся весь мир, включая Советы, которые сами вот-вот рухнут из-за слабости Горбачева. Мы в изоляции! Кубинцы не могут реализовать исконное человеческое право на путешествия. У них нет денег! Они могут повидать другие страны только с оружием в руках, в составе военного контингента добровольцев с риском для собственной жизни. Им приходится ишачить задаром и жрать рис без мяса! Мы же не корейцы, которые молятся на Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, как на богов. Может, Фидель заставит нас поедать собак? Так они тоже скоро сдохнут! Переворот? Обычно перевороты оплачиваются извне. Мы же совершим последнюю революцию на свои деньги! Их нам даст колумбийская кока!

– Твоя политическая платформа вполне убедительна, – высказал свое мнение Тони. – Но что делать с Раулем?

– Братьев Кастро после нашей победы сменят братья де ла Гвардиа, – нарисовал радужную для близнецов перспективу Очоа. – Но кадровыми вопросами пока заниматься рано.

– Ты уверен, что Пабло Эскобара можно держать под контролем? – поделился сомнениями недоверчивый Торральба.

– Его возможной несговорчивости мы противопоставим растущую мощь отрядов колумбийских партизан. Уверяю вас, скоро они овладеют большей частью территории страны, а впоследствии весь бизнес картеля перейдет в их руки.

– Генерал, но ведь это может дискредитировать революционную идею в глазах общественности, – наивно обронил Патрисио.

– Ты что, с луны свалился? – поставил его на место брат. – Думаешь, на какие деньги они покупают оружие? Только глупец этого не понимает.

Встреча с Раулем завершилась ожидаемым для Очоа результатом.

– Фидель категорически против предложения Эскобара. Мы не будем мараться грязными делишками, – холодно сообщил младший Кастро о решении команданте, пронзительно сверля ястреба Арнальдо своим прищуренным взглядом. – Фидель считает, что янки только дай повод для интервенции. А лучшей причины, чем торговля наркотиками, не придумаешь. Мы должны быть в стороне от этого, Арнальдо. Государство не может заниматься наркотиками… – как бы извиняясь, проговорил Кастро и, сославшись на неотложные дела, попрощался с боевым товарищем.

Очоа воспринял слова формального босса по-своему. Наставительный тон и небрежное рукопожатие Рауля разожгли в Арнальдо искры ненависти к «надутым дряхлым индюкам». Он рвал и метал в своем кабинете, срываясь на подчиненных и выкрикивая одну и туже непонятную фразу:

– Они не могут быть надменными к национальному герою!

В голове генерала созрела еще одна грандиозная комбинация. Он сделал своим связником с Эскобаром завербованного им человека Рауля, капитана Хорхе Мартинеса Вальдеса. Это позволило бы впоследствии обвинить братьев Кастро в том, что именно они являлись вдохновителями и организаторами трафика.

Дела пошли. Пригодились и хорошие отношения с сандинистами, и надежные люди в армии. Оба трафика – через Кубу и Никарагуа – функционировали бесперебойно.

Эскобар, довольный новыми партнерами, даже слегка расслабился, выбросив из головы идею о закупке и снаряжении собственной подводной лодки для транспортировки наркотика и сократив на время поставки через Мексику.

Колумбийский кокаин, чистейший, плавящийся при 83 градусах по Цельсию, за несколько лет вытеснил все другие наркотики: от афганского героина до гвадалахарской марихуаны. Конкурировать с тем, что становится модным, бесполезно. В этом победоносном вторжении в США «белого цунами» была немалая заслуга не только кубинских мафиози, обосновавшихся в Майами со времен Мариэля, но и прославленного полководца Очоа. Прославленный герой не постеснялся возглавить триумфальное шествие «кокса» по образованным мозгам богемной тусовки Голливуда и Беверли Хиллс и неграмотному серому веществу обитателей гетто Гарлема и Бронкса.

Деньги лились рекой. Идея, вынашивавшаяся несколько раньше в умах кубинских заговорщиков, – наладить в Колумбии производство фальшивых долларов – теперь выглядела нелепой. Она устарела, как только финансовые потоки, следующие в Колумбию, не заструились долларовыми ручейками, что впадали в водоем тщеславия генерала Очоа.

Арнальдо оставался верен себе. Со времен эфиопских и ангольских сражений он знал, как поощрять своих солдат. Оргии напоминали празднества римских патрициев. И только Патрисио претила роль нувориша. Он предпочитал держаться на расстоянии от свального греха.

Длинноногие путаны – мулатки и креолки – услаждали тела «храбрецов», бросивших вызов всем этим бездельникам – «мариос». Ром и проститутки притупляли бдительность новоиспеченных патрициев. «Последний день Помпеи» был не за горами…

Люди Рауля шли по пятам, собирая улики и снимая оргии на пленки. Распоряжение следить за Очоа было отдано не сразу, даже с некоторым опозданием. Фидель слишком доверял герою. Но после донесения главы Американского департамента ЦК Компартии, где были изложены факты, доказывающие причастность людей Очоа к наркоторговле и, в частности, к попытке строительства нарколаборатории в Анголе, Фидель, еле сдержав гнев, вызвал Рауля.

Младший брат поклялся, что он ни при чем. Фидель сделал вид, что поверил, и потребовал все подробности этого дела – все, что за его спиной замыслил Очоа и что он уже успел сделать. Точно такое же распоряжение старший Кастро, памятуя о доверительных отношениях руководителя Главного управления разведки с Раулем, отдал параллельным спецслужбам – Американскому департаменту Центрального комитета партии и личной охране. В ГУРе, разделенном на шесть конкурирующих структур, команду «фас» получили только те подразделения, которые возглавляли ставленники старшего Кастро. Фидель отгонял от себя подозрения брата в измене, но поступал соответственно не прихоти ради, а во благо государства.

Вскоре Кубу повергло в шок уголовное дело № 1 за 1989 год. На скамье подсудимых оказались не просто заслуженные люди, а настоящие герои. Народ не мог поверить в происходящее даже тогда, когда Очоа, Тони и Патрисио де ла Гвардиа, Амадито Падрона, министра Тарральбу, других высокопоставленных чиновников, офицеров МВД и РВС клеймили позором на показательном процессе в Театре Вооруженных Сил.

Фидель и Рауль задумчиво взирали на своих бывших сподвижников сквозь толстое стекло VIP-кабинки, расположенной на бельэтаже.

– Скажи мне честно, ты был в курсе? – переспрашивал брата Фидель.

– Нет, я клянусь тебе в этом! – раздраженный недоверием, божился Рауль.

– Пусть народ увидит все, – с ненавистью произнес коменданте.

– Ты хочешь, чтобы мы показали эти оргии без купюр по телевидению? – уточнил младший брат.

– Все, без всякой цензуры. Они должны ответить за предательство своего народа. США могли обрушиться на нас всей своей мощью. И были бы правы. Они должны умереть.

В 1989 году разящий меч Соединенных Штатов все же ударил. Но не по Кубе. Жертвой стала соседняя Панама, с лидером которой, генералом Норьегой, Пабло Эскобар сотрудничал напрямую. Арнальдо Очоа, Тони де ла Гвардиа, Амадито Падрон были казнены. Многие офицеры покончили с собой. Единственным, кто избежал смерти, стал Патрисио дела Гвардиа. Через семь лет Фидель выпустит его из тюрьмы досрочно. За искреннее раскаяние и хорошее поведение.

Что до Пабло Эскобара, то 1989 год для него тоже стал роковым. В этом году он настолько обнаглел, что поднял руку на президента Колумбии. По приказу главы наркокартеля Луис Карлос Галан – законный глава государства – был убит. Эскобар перегнул палку, пересек запретную черту. Одно дело быть любимчиком Медельина, эдаким Робин Гудом, выходцем из низов, строящим на кокаиновые деньги стадионы и школы для бедняков, а другое – террористом и заказчиком политических покушений.

На армию Эскобара обрушилось колумбийское правосудие. Он не нашел ничего лучшего, как добровольно сдаться полиции, но с условием выбора места лишения свободы и гарантии недопустимости его экстрадиции в США. Властям ничего не оставалось делать, как согласиться.

В специально выстроенной для Эскобара и на его деньги тюрьме в стиле «люкс» с бассейном и футбольным полем узник чувствовал себя все тем же всемогущим Эскобаром и продолжал руководить империей.

Это не могло продолжаться долго. Бывшие партнеры по наркобизнесу не желали больше терпеть свирепого Пабло, покрывающего свою слабость чрезмерной жестокостью. Агония привела к новым виткам насилия и террора. Под раздачу попадали и верные люди. Вскоре после побега из собственной тюрьмы он остался в полном одиночестве. Ему хотелось увидеть мать, жену, детей и больше ничего.

Все каналы связи отслеживались спецслужбами. Он был прекрасно об этом осведомлен, но все же позвонил. Потому что устал прятаться. Телефонный звонок родным решил его судьбу. Участь Эскобара – быть застреленным в своем временном пристанище, на конспиративной квартире, при оказании сопротивления полиции, никого не удивила. Эскобар, повинный в гибели тысяч людей, был хладнокровно убит.

Фидель Кастро, в любви и уважении к которому убитый Пабло неоднократно признавался при жизни, никак не отреагировал на смерть своего фаната…

21 декабря, 1999 года

Гавана, Куба

– Знаешь, что сказал Хуан Мигель Гонсалес на митинге? – заинтриговал брата Рауль.

– Что?

– Он сказал, что не вернется на Кубу без сына! – лукаво сощурился вице-президент и министр обороны.

– Правильно сказал, – оценил Фидель.

– Эти слова можно понять как угодно, – изложил свою точку зрения Рауль. – Такую фразу кое-кто может истолковать превратно.

– Каждый пусть трактует, как хочет, я верю этому парню, – отмахнулся команданте.

– И все-таки… Мы не можем допустить фиаско, – говорил вслед покидающему кабинет брату Рауль. – В Америке я приставлю к нему нашего человека. Пусть только попробует нас обмануть… – Последние фразы министра обороны не достигли ушей Фиделя. Он уже был далеко.

Охранник открыл главе государства дверцу «Мерседеса». Автомобиль тронулся и помчался в сопровождении эскорта от здания министерства обороны к Малекону.

Рауль недолго наблюдал за удаляющейся кавалькадой, затем машинально набрал номер начальника департамента внешней контрразведки, осуществляющей надзор над высланными из страны.

– Дай мне данные по агентам в Майами. Нужен чистильщик, специалист высочайшего класса.

– Есть такой, – с радостью доложил глава департамента, польщенный доверием вице-президента и готовый услужить своему кумиру даже ценой собственной жизни – к примеру, обмотаться взрывчаткой и взорваться в здании Пентагона или ЦРУ. – Даже не один, у нас там работает группа Карлоса. Особые поручения выполняет агент Рамон.

– Держи их наготове. Инструкции получишь лично от меня. Дело безотлагательное.

– Понял.

… На телестудии все суетились. Фидель выглядел неважно. Словно старик Хемингуэя, устремленный очами в бескрайнее море, познавший его и оттого печальный.

– Через десять минут эфир, – торопил режиссер новостной программы, призывая ассистентов и гримера проявить больше расторопности. Визажист слишком медленно колдовал над легендарной бородой и поредевшей седой шевелюрой команданте. А волосики его густых черных бровей все еще торчали невпопад.

Собственный внешний вид никогда не волновал Кастро. Но раз телевизионщики считают всю эту возню необходимостью, то пусть делают свое дело. Щеточки стилиста прошлись по щекам Кастро, не вызвав в его мускулах ни малейшего сокращения. Шальные метафоры, сравнивающие объект наложения визажа с застывшей мумией, забродили в голове мастера пудры и ножниц, но тут же исчезли, ибо команданте моргнул. К тому же все здесь знали – Фидель живее всех живых и останется таким, даже если умрет. Дай Бог ему здоровья.

Позади десятки лет бескомпромиссной борьбы с грозной империей, покорившей все страны и народы. Все, кроме Кубы. Нет больше союзников. Все продались. Даже русские. Он остался один. Последний из могикан.

Нет, не один! С ним его гордый народ, признавший в нем своего морального лидера, не склонивший колен перед эмбарго и угрозой вторжения.

Он часто выходит к ним. Прямо на улицу. К торговцам мелких лавчонок, рабочим табачных мануфактур, ремесленникам и художникам, парикмахерам и прачкам, их озорным ребятишкам и почтенным старцам, которые помнят его молодым. Он часами разговаривает с ними обо всем – о табачных плантациях, сахарной сафре, гражданской войне в Колумбии, а главное, о положении дел на Кубе. Общаясь с ними, он пытается понять, нужен ли он им еще или его время вышло и пора отойти в сторону, дать дорогу молодым. Возможно, тогда они заживут лучше. Не будет перебоев с продовольствием, отпадет надобность в карточной системе. Каким курсом они пойдут, когда он передаст штурвал управления страной другому человеку? Пусть не такому популярному, простому человеку с пониманием повседневных нужд населения, человеку, которому не будет мешать договариваться с американцами то, что мешало ему все эти годы, – гордость…

* * *

Тогда, в самом начале, сразу после победы революции, он приехал в США – самую великую и самую сильную державу во всем мире. Его встретили по-рабочему, холодно и не церемонясь, как свежеиспеченного ниспровергателя хунты в одной из банановых республик, что явился на ковер к милосердному хозяину. Хозяин пожурит, простит и обласкает, и все вернется на круги своя…

Поселили не в самом дорогом отеле, что, впрочем, не обидело Фиделя, готового жить хоть в негритянском квартале, лишь бы его выслушали в Конгрессе. Своего он добился, правда, сенаторы и конгрессмены восприняли заявление долговязого бородача насчет национализации латифундий с некоторой долей иронии. Этот выскочка из карликовой страны не продержался у власти и года, а уже посягает на частную собственность – святая святых, то, на чем зиждется благополучие Америки, столп ее процветания и залог ее будущего.

Фидель ожидал от принимающей стороны как минимум уважения, но вместо этого на следующий день к нему в номер постучался какой-то набриолиненный тип в полосатом костюме, представившийся сотрудником госдепа. Незваному гостю открыли дверь и спросили о цели его визита. Обладатель наглой физиономии с ухмылкой сообщил:

– Я отвечаю за кубинские дела.

Фидель осек его той же фразой, придав ей иную интонацию:

– Я отвечаю за кубинские дела, – и захлопнул перед пижоном дверь.

Уважение лидер новой Кубы все же получил… От простых американцев. Всякий раз, когда он выходил из отеля, его встречала не только сотня шустрых репортеров, но и восторженная толпа вашингтонцев, рукоплескающая кубинскому вождю.

Одна рыжая девчушка лет пятнадцати прорвала все кордоны и, пробравшись к своему кумиру со скомканным клочком бумаги в руках, застыла перед ним как вкопанная, не произнося ни слова. Федеральные агенты, впопыхах исправляя собственную оплошность, бросились к нарушительнице, но Фидель остановил их непререкаемым жестом.

– Ты так и будешь молчать? – подбодрил ее бородатый великан.

– Я просто не знаю, как к вам обратиться – ваше превосходительство, господин президент или товарищ Кастро? – призналась рыжая бестия.

– Раз у тебя получилось обойти всех этих стражей, зови меня просто… Фидель, – погладил он девочку и расписался на ее мятом клочке.

Толпа захохотала, оценив чувство юмора команданте. На волне всеобщего одобрения Фидель, уже решивший прервать свой бесплодный визит в США и возвратиться на родину строить новую жизнь, сделал серьезное заявление:

– С чего начинается революция? Что может заставить горстку плохо вооруженных смельчаков пойти на штурм хорошо укрепленной казармы с до зубов вооруженным гарнизоном регулярной армии? Только то, что по-другому они не будут услышаны. Их мнение останется гласом вопиющего в пустыне. Дети их соотечественников разделят судьбу своих неграмотных родителей, влачащих жалкое существование лакеев. Революционеры жертвуют своей жизнью не ради славы, ведь альтернативой для них легко может стать бесчестие. Не ради денег – мертвым деньги не нужны. И даже не от отчаяния, ведь они верят в справедливость своей борьбы, а значит, и в то, что их дело в конечном итоге одержит победу. Они идут на смерть, истосковавшись по уважению. Их никто не спрашивал, как они живут, а они не хотят спрашивать, как им умирать!

После этих слов вашингтонская публика не аплодировала оратору. Молодой газетчик из «Вашингтон пост» выкрикнул свой вопрос:

– Вы намереваетесь разорить табачных плантаторов и национализировать сахарные латифундии. Постигнет ли уготованная всем богачам участь имение в провинции Ориенте, доставшееся вам в наследство от отца?

– Аграрная реформа касается всех. Закон разрешает оставлять в одних руках не такие уж маленькие наделы земли. За излишки правительство Кубы выплатит компенсации бонами госказначейства со сроком погашения в двадцать лет под четыре с половиной процента годовых.

– Да, но это же грабеж! – откомментировал газетчик. – Это экспроприация по-советски! Что вы ответили сенаторам Джону Кеннеди и Уильяму Фулбрайту на вопрос, является ли кубинский мятеж коммунистическим переворотом, ведомым рукой Москвы?

– На Кубе совершена национально-освободительная революция. Она произошла вопреки воле большей части наших коммунистов, стоящих на позициях интернационализма. Мы же приверженцы латиноамериканского национализма. Наш национализм базируется не на возвышении какой-нибудь нации над другими, а на уважении даже самых малых народов, на их праве на самоопределение. Он заключается в желании сделать наши страны процветающими и уважаемыми государствами с развитой экономикой, а не курортными придатками империализма и полуколониями.

– Кому вы продадите урожай сахарного тростника, если его откажутся покупать в США?

– Без комментариев! – вдруг оживился порученец Фиделя, уловив настроение команданте. – Интервью окончено!

На этот вопрос Фиделю действительно не хотелось отвечать. Проще было уклониться, ведь проблемой реализации двух миллионов тонн сахара вызвались заняться его родной брат Рауль и его верный соратник Че. Для решения этой сложной задачи и для подготовки официального визита в СССР лидера кубинской революции Эрнесто Че Гевара и отправился в Москву осенью 60-го.

В 61 – м произошла героическая битва на Плая Хирон с подготовленными американскими инструкторами наемниками. К тому времени у Фиделя уже не было выбора. Под давлением обстоятельств и угрозы явной агрессии со стороны США он объявил о социалистическом характере кубинской революции.

Дальше – больше. Маневры сорокатысячного корпуса морской пехоты США в Карибском море красноречиво свидетельствовали о готовности «северного монстра» к новому вторжению. Все могло пойти по гватемальскому сценарию 1954 года, когда соседние Гондурас и Никарагуа по приказу США объявили войну гватемальскому президенту Хакобо Арбенсу и в небе над столицей Гватемалы появились «неопознанные» самолеты. Загнанный в угол президент Арбенс, начавший национализацию собственности янки, был вынужден уйти в отставку. Он так и не успел провести в жизнь свою аграрную реформу, боясь полного разрушения страны интервентами.

В дни Карибского кризиса Фидель нашел только один выход – еще большее сближение с Советами и предоставление территории Кубы для советских ракет. Че тогда полностью поддержал своего лидера. Как непосредственный очевидец и участник событий семилетней давности, он лучше других усвоил гватемальский урок и понимал, что в одиночку, без помощи второй мировой сверхдержавы, им не выстоять против янки.

В 1963-м Москва – столица социалистического бастиона – встретила Фиделя холодной зимой и невиданным радушием Хрущева. Кастро хорошо запомнил свое первое знакомство с советским лидером. То были дни обсуждения Карибского противостояния на заседании Генеральной Ассамблеи ООН. Хрущев нанес Фиделю, демонстративно поселившемуся в негритянском Гарлеме, неожиданный визит. В дешевой комнатушке беднейшего квартала Нью-Йорка зародилась советско-кубинская дружба, которая вскоре с головой накрыла народы двух стран. Да так накрыла, что даже снег под этим покрывалом моментально таял. Фиделю в морозной России никогда не приходилось мерзнуть. И не потому, что советские лидеры водрузили на его голову шапку-ушанку. Грела искренняя и горячая любовь к герою простых людей, для которых дружба никогда не была формальной. Дружить и уважать по приказу могут только политики.

– Не бойся, теперь ты наш! – стукнув кулаком о дверной косяк, сказал тогда в Нью-Йорке беззубый толстяк Никита Хрущев и исполнил барабанное соло своим башмаком прямо на заседании в ООН.

Русские, и до визита Кастро в Москву скупавшие кубинские урожаи сахара, обещали содействие в странах соцлагеря в продвижении кубинского рома и знаменитых сигар. Фиделя возили по Стране Советов, показывая всесоюзные стройки, доступные для всех бассейны и больницы, новые школы и детские сады, доказывая тем самым все преимущества социализма. Но главное, что он увидел, – это то, что советские люди воспринимали его как своего. Фидель был для них не героем далекой Кубы. Удивительно, но они считали его своим героем, Героем Советского Союза. Впоследствии ему действительно вручили со всей присущей помпезностью эту высшую награду СССР, приколов к его оливковому френчу и орден Ленина, как полагается в таких случаях.

Да, диво дивное. Русский мороз, всей сутью своей призванный застудить человека, наоборот, согрел Фиделя пуще любой мартеновской печи. Как-то на Транссибирской магистрали гиды из ЦК КПСС остановили поезд у заброшенного полустанка, где шли работы по возведению доменных печей и рабочего поселка. Люди сбежались из всех бараков, чтоб хоть одним глазком увидеть легендарного Фиделя Кастро.

Когда рослая фигура кубинца появилась в тамбуре поезда, а затем открылась дверь и народ узнал своего героя, ликование граничило с безумием. Воодушевленные рабочие – сталелитейщики, укладчики рельсов, строители, токари и фрезеровщики, инженеры и железнодорожники, коммунисты и беспартийные подкидывали вверх шапки, кричали бесконечное «Ура!» и били в ладоши до исступления, не ощущая ни боли, ни сорокаградусного мороза.

Фидель с непокрытой головой, одетый в свой всесезонный военный френч, выдыхал воздух паром, словно выпуская дым толстенной сигары «Партагас». Леденящий холод уже покрыл краснотой уши и щеки, а народ все скандировал, теперь уже на испанском: «Вива Куба! Вива Фидель!»

И тут один усатый работяга, отважившийся наплевать на строгий инструктаж парторга, резво вскочил на подножку тамбура и протянул команданте свою полинявшую кроличью ушанку. К тому времени у Фиделя скопилась целая коллекция головных уборов, включая «военно-морского каракуля с крабом», но принять сей бескорыстный дар от обычного русского парня было особенно приятно. Фидель сразу же надел шапку. Она оказалась не по размеру маленькой, оттого смотрелась по-клоунски забавно.

Однако с людьми случилось нечто не поддающееся простому объяснению. Толпа на миг замерла, будто единодушно пожелав услышать вьюгу…

Собравшимися овладели смешанные чувства. Шапки больше не летели вверх. Все внутренне признали, что отважный усач нашел своей ушанке самое лучшее применение и соревноваться в подбрасывании более не имело смысла. Как они не догадались?! Все позавидовали смекалистому работяге, одновременно ненавидя его и восторгаясь его поступком. Каждый из них хотел, чтобы именно его шапка оказалась на голове полуреального-полумифического Фиделя Кастро.

Но замешательство не продлилось и трех секунд, хотя и не скрылось от глаз проницательного бородача. Лидер Кубы решил разрядить обстановку ответным подарком. Проворному усачу досталась настоящая кубинская сигара, которую вытащил из нагрудного кармана френча запасливый по старой партизанской привычке команданте. Фидель виртуозно щелкнул гильотинкой, вставил сигару в рот усатому проныре и поднес горящую зажигалку.

Счастливый обладатель табачного трофея закурил, как бывалый буржуй, надменно поглядывая на собратьев. Те завороженно наблюдали, как он выпускает на волю облака густого сигарного дыма. Все еще вися на поручне, парень затянулся дважды, смакуя не столько терпкий вкус «Партагаса», сколько свое мимолетное превосходство над приятелями.

– Это тебе не чинарики шмалить да бычки ныкать! – внезапно раздалось из середины людского моря, и толпа взревела от безудержного хохота, о причине которого нетрудно было догадаться и не владеющему русскими жаргонизмами Фиделю.

Надо сказать, что парень воспринял юмор без обид и тут же поделился сигарой, пустив ее по кругу. Толпа вмиг простила везунчика. Новые счастливчики, не имея представления о тонкостях сигарного табакокурения, втягивали дым в легкие, кашляли, удивлялись крепости «Партагаса» и передавали друг другу вожделенную добычу.

Фидель одобрительно кивал и широко улыбался, разводя руками и извиняясь, что не был столь предусмотрителен и не захватил свой хьюмидор. Правда, сигар, что в нем хранились, все равно не хватило бы на всех выявившихся в этот день поклонников кубинского табака. Переводчик перевел смысл сказанного команданте, и толпа вновь забросала небо шапками, крича: «Вива Фидель! Вива Куба! Вива Плая Хирон!»

* * *

В эти десять минут перед выходом в прямой эфир Фидель подумал, что бедному Хуану Мигелю придется ой как туго в Америке. Гусанос потребуют у него отказаться от своего гражданства ради сына. Те, кто подкупает, всегда предлагают святые мотивы для оправдания подлости. Так они выражают заботу о твоей душе, которую отнимают для себя.

Его ведь тоже пытались купить. И он часто шел на эту сделку со своей совестью, ибо считал, что вершит благо для своего народа. Ведь это правда. Почему он вспомнил свою первую поездку в СССР сейчас? Больше нет той великой страны, которая выкладывала миллиарды только зато, чтобы он называл себя марксистом-ленинцем. Его друг Че говорил тогда: «Советы требуют, чтобы мы строили коммунизм, хотя сами далеки от Маркса». Че всегда говорил то, что думает. Идеологические споры с ним продолжались часами, и Че никогда не сдавался даже под натиском аргументов Фиделя. Русские же устали с ним спорить. А однажды наступило время, когда Фидель понял – русские хотят, чтобы он ради Кубы пожертвовал другом, который не задумываясь отдал бы за него свою жизнь. Попросту они хотели, чтобы он предал Че Гевару…

– Ну и хорошо, что русские далеки от Маркса, – ответил неугомонному спорщику Фидель. – Спустись с небес. Ведь марксизм – во многом сказка. Люди талантливы и трудолюбивы по-разному. Поэтому одни зарабатывают больше, другие – меньше. Деление общества на классы неизбежно даже при равных стартовых возможностях. Бороться с расслоением общества – все равно что сражаться с ветряными мельницами. Просто старт надо дать для всех, а не только для избранных. Этим мы сократим разрыв между беднейшими слоями и богатыми людьми.

– Если людьми правит прибавочная стоимость, а не сознательность, тогда ты прав, – с блеском в глазах спорил Че.

– Я попробовал было одолеть «Капитал», но сдался на триста семидесятой странице. У Маркса мне понравилось «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Я проглотил ее еще в тюрьме на острове Пинос. Гюго в каком-то смысле уступает Марксу. Описывая то же самое, он крайне романтичен, его текст изобилует напыщенной и временами многословной эрудицией. Но ты, я смотрю, от Маркса в еще большем восторге, чем я, – сделал вывод Фидель и продолжил: – Значит, не зря на тебя жалуется министр внешней торговли. Он сказал, что ты планируешь отменить деньги…

– Их надо не отменить, а заменить моральным стимулированием и вознаграждением в виде различных социальных услуг. К примеру, бесплатным посещением спортивных и культурных учреждений, – убежденно доказывал Че.

– Надо же! До чего вы любите крайности. Рауль убежден, что деньги для защиты революции следует зарабатывать любыми путями, a в условиях эмбарго не исключил и криминальные способы пополнения бюджета. Как единственно доступные. Че еще более оригинален – взять и отменить деньги! Такими экспериментами вы отправите народ в могилу. Где логика? Элементарная логика. Сперва мы даем людям землю, а потом отменяем деньги! А люди мечтали получить землю, чтобы зарабатывать деньги. Выходит, мы хотим оставить их с носом, – утрируя, полушутя Фидель изложил политическую платформу друга, еще не предполагая, насколько далеко эти утопичные взгляды проникли в сознание Че, укоренились в нем и поглотили его неугомонную душу.

Разногласия между вождями революции тогда еще не приобрели острой формы. Однако предпосылки были налицо. Фидель действовал в русле обстоятельств, Че прокладывал собственный фарватер. Просто аргентинец очень спешил. Че торопился осуществить то, ради чего жил. Многие потом скажут, что жил он ради своей смерти, сделавшей практика Че бессмертным романтиком революции.

Гипертрофированное чувство свободы не давало Че, страдающему астмой, и в прямом, и в переносном смысле вздохнуть полной грудью. Ведь он не признавал ничьего диктата и потому вынашивал планы «континентальной герильи»[48]– он страстно желал, чтобы примеру Кубы последовала вся Латинская Америка, избавившись от янки разом. Затем континент возглавит блок неприсоединившихся и дистанцируется от Советов, по сути таких же империалистов, которые так же, как гринго, дают займы под проценты и закабаляют должников. Таков был план Гевары.

Люди, подобные Че, сделавшие свободу предметом своего вожделения, готовые положить свою, и не только свою, жизнь на алтарь этой беспощадной борьбы за новый мир, подсознательно стремятся к неограниченной власти. Ведь только достигнув абсолютной власти, такой мечтатель может обрести полную свободу. При этом другие должны будут подчиниться его воле и принять его идеологию, а быть может, превратить в культ носителя этой идеи. Иначе они могут прослыть несовершенными, людьми старой формации, не принимающими нового, передового… врагами революции.

Че, после победы восставших провозглашенный специальным декретом гражданином Кубы с правами рожденного кубинца, героический «солдат Америки» Эрнесто де ла Серна Гевара, боготворимый массами, оказался никудышным министром промышленности и несостоятельным директором Национального банка. Мало того, он проявил себя и как сомнительный дипломат. Пытаясь обозначить независимую позицию лидерам третьего мира, он стал искать контактов с китайцами, ссоря тем самым Фиделя с Москвой, не признающей самодеятельности «младших братьев».

В декабре 1964 года Че с трибуны ООН отпустил едва заметную, искусно завуалированную шпильку в адрес СССР, сказав: «Мы марксисты, но, как и неприсоединившиеся, мы боремся с империализмом». В КГБ умели читать между строк. Но настоящая беда случилась 24 февраля 1965 года. В Алжире.

Че прибыл в бывшую колонию Франции как участник афроазиатской экономической конференции и уже без эзоповых стилистических конструкций обрушился там на СССР. Фидель не верил своим ушам, слушая радио, но эти слова действительно исходили из уст его друга:

– Советский Союз продает свою помощь народным революциям, исходя из эгоистической политики, далекой от великих задач международного рабочего класса… Как можно говорить о «взаимной выгоде», когда на сырье, добытое с таким трудом бедными странами, и на технику, созданную на гигантских автоматизированных заводах, установлены одни и те же цены мирового рынка? Если мы ведем подобные отношения между нациями с большим индустриально-техническим потенциалом и нациями, еще не вышедшими на столь высокую ступень развития, мы признаем, что развитые соцстраны являются в определенном смысле пособницами империалистов!

Если бы в момент выступления Че Кастро находился рядом, он в порыве гнева разорвал бы аргентинца на куски. Не потому, что был не согласен с ним. А потому, что нельзя рубить руку кормящего, что Че в силу своей горячности попытался сделать в Алжире.

Когда Че вернулся на Остров, гнев Фиделя был несколько нивелирован выволочкой из Москвы, оскорбленной спичем «чрезвычайного посла Кубы». Раздражение от нагоняя «старшего брата» освежило в памяти Фиделя те тяжелые дни Карибского кризиса, когда Советы и Штаты договорились о мирном урегулировании ракетного вопроса за спиной кубинской стороны. Такова судьба малых стран. Империи жертвуют ими, как безмолвными пешками, в бесконечных хитросплетениях и компромиссах политических гамбитов. Но ведь пешкой в данном случае они посчитали его, лидера суверенного государства, отстоявшего свое право на жизнь, как Давид, сразивший Голиафа. Гордость кубинца. Она одинакова для всех. Однако Фидель понимал, что если он не подавит ее сейчас, то хуже будет не ему – это сущая ерунда, плохо будет его народу.

Да, гнев прошел. Еще и потому, что Фидель верил в искренность поступков неисправимого романтика Че, ответом которого на безвыходную ситуацию всегда был необдуманный, спонтанный радикализм. Однажды в юности, в рождественскую ночь, Эрнесто бросился вплавь преодолеть бурную реку, разделяющую веселящихся здоровых людей с обитателями лепрозория для прокаженных Сан-Пабло. Его влекла к больным жалость, придававшая ему силы и заставляющая присоединиться к обреченным на скуку. И его меньше всего пугало водное препятствие, которое доселе не переплывал никто излюдей…

И сейчас, когда все валилось из рук, когда он запутался в своих ипостасях, Че видел только один выход – все, как он, должны бескорыстно протянуть руку помощи слабым. Советский Союз должен оплатить национальные революции в отсталых странах, не требуя ничего взамен. Он хотел соединить несоединимое, призывая к свободе, равенству и братству тех, для кого эти слова превратились в идеологию, но уже не имели смысла…

Тогда, в лепрозории Сан-Пабло, ему удалось доплыть до прокаженных и услышать ликование с обоих берегов неукротимой прежде реки. Но что было потом? А ничего. Жизнь продолжалась. Че уплыл вниз по Амазонке на сооруженном новыми друзьями плоту «Мамбо-танго». Здоровые жили автономно, больные – в изоляции.

Че рукоплескали, им восторгались одинаково как в бывших колониях, слаборазвитых странах, недавно вдохнувших аромат независимости и пока не успевших его распробовать, так и в странах развитого социализма. Он способен был вызвать восхищение собственным героизмом и у тех, и у других. Но его попытки расшатать устои, изменить жизнь, выстроить новую мораль, сконструировать нового человека столкнулись с непониманием, а затем и с открытым неприятием этих устремлений советской элитой – народившегося класса партийной номенклатуры, якобы не имеющей ничего, но на деле являющейся крупнейшим в истории монополистом. Хозяином самой большой страны со всеми ее богатствами. Неограниченным властителем судьбы своего народа и народов государств-сателлитов.

Этот класс не мог терпеть посягательств извне от равной по силе сверхдержавы. Но более всего его раздражал новый Симон Боливар по имени Эрнесто Гевара, посмевший поплыть против течения, противопоставить утвержденной Политбюро – авторитетнейшим советом мудрецов – политике «мирного сосуществования государств с различным общественно-политическим строем» свою непримиримую, фанатичную революционность. Она грозила разжечь мировой пожар и тем самым поставить под угрозу само существование человечества, а следовательно, разрушить и их благополучную, скрашенную многими прелестями и обычными человеческими радостями жизнь. Да кто он такой, этот неудавшийся реформатор, чтобы поучать, диктовать, шантажировать!

Из Москвы Фиделю недвусмысленно дали понять, что он должен либо усмирить пыл своего не в меру ретивого коменданте, либо избавиться от него, пока он не наделал еще больших глупостей…

– На Кубе не должно быть двух политических мнений! Или ты с нами, или выплывай сам по себе! Но тогда денег больше не дадим, – нервно отрезал в телефонном разговоре с Кастро по закрытой линии связи тогда еще не чавкающий Брежнев. – А то мы их несладкий сахар скупаем, к едрене фене! Когда у нас свеклы хоть жопой жри! На хрена нам, думаешь, ваш гребаный сахар сдался?! А они еще гавкают на весь мир, империалистами обзывают! Мы что ж, должны вам чего? А вот вы нам задолжали до хрена! Еще с никиткинских времен!

Фидель пообещал разобраться. Но он не знал, как поступить. Ведь он любил аргентинца всем сердцем, понимал Че, но не мог взять в толк, почему Че не хочет понять его. Распутать этот клубок противоречий мог только разговор по душам. И он состоялся. Друзья беседовали два дня и две ночи…

– Мы не можем действовать самостоятельно, иначе мы останемся в полной изоляции, без поддержки, – увещевал Фидель. – И тогда мы погибнем.

– И пусть. Революция или смерть! Разве не так мы воодушевляли на неравный бой своих людей? – отбивался Че.

– Мне не жалко наших жизней – мы затеяли эту войну. Но почему ты думаешь, что можешь распоряжаться судьбами всех до единого кубинцев. Ты не допускаешь мысли, что они могут хотеть мирно возделывать свои поля, работать на благо своих семей, во имя будущего своих детей? Мы – маленькая страна. Мы вынуждены маневрировать в политике между сильными. Таков наш удел.

– Таков удел слабого, – не сдавался Че. – Мы можем поднять третий мир и стать его лидерами.

– Значит, я правильно подумал. Речь идет о власти. Лично я готов довольствоваться лидерством на Кубе.

– Тогда наши пути должны разойтись, – со слезами на глазах вымолвил Эрнесто. – Помнишь, в Мексике, когда зародилась наша дружба, ты кое-что обещал мне?

– Я помню все, – обнял его Фидель, и из его глаз тоже хлынули слезы.

– Выполни свое обещание, – попросил аргентинец друга…

* * *

Выполнение этого обещания на тот момент было лучшим решением для них обоих, для двух героев, которых народ Кубы любил одинаково горячо, но за разное, даже противоположное. Че за то, что он, оседлав своего Росинанта, бросал боевой клич, призывал их к вечной борьбе, гарантируя победу или смерть. Он видел в них таких же бесстрашных герильерос, как он сам. Он не простил бы им малодушия, как не простил бы себе предательства…

Фиделя любили за другое. Он видел в них и слабости, чаяния, надежду на мир и воссоединение с семьями, а готовность жертвовать своими жизнями для защиты завоеваний революции воспринимал лишь как временную меру. Они оба провозгласили лозунг «Победа или смерть!». Фидель, в отличие от Че, был убежден, что два эти понятия альтернативны и ни при каких обстоятельствах не могут стать равнозначными для его народа. Че же не сомневался, что смерть в их случае тоже является победой. Кастро не уставал повторять их общий лозунг, но высшей задачей для него стало выживание кубинцев.

Последующие события подтвердили, что для Че, ставшего узником боливийских рейнджеров и агентов ЦРУ, не оставалось ничего, кроме героической смерти мученика, и он принял ее, как единственно возможную победу в условиях постыдного плена. Возможно, поэтому некоторые сердобольные старухи увидели в образе расстрелянного аргентинца, тело которого победители выставили напоказ, лик святого Христа. Смерть победивший смертью, живущий в вечной памяти Че не был святым, но пророком революции он был наверняка. Все, что он пытался осуществить в Бельгийском Конго и в Боливии, спустя небольшой промежуток времени случилось в Анголе и Колумбии. Географически он ошибся совсем чуть-чуть.

Фидель хорошо помнил, как познакомился с тогда еще свежевыбритым аргентинским доктором Че, женатым на перуанской марксистке из «Союза за американскую революцию» Хильде Гадеа. Как потом вспоминал Че, в те времена, как, впрочем, и позднее, всерьез он думал только о революции и никак не о женитьбе, но соображения порядочности сделали из него законного супруга беременной перуанки.

С Фиделем аргентинца познакомил Рауль. Тот, первый, разговор тоже длился долго. Они доверились друг другу, как братья. Че рвался в экспедицию на Кубу свергать диктатуру Батисты. Он просил Фиделя поверить ему и принять в отряд в качестве врача. Лекарь в таком рискованном деле – незаменимая фигура, но в этом аргентинце так явственно проявлялась бурлящая кровь и распознавался необузданный нрав, что не надо было быть провидцем, чтобы предположить – это вечный путешественник, неутомимый странник, чуждый любой форме оседлости. Он не просто легок на подъем. Устремляясь в путь, он отвергает привалы. А перед дальней дорогой выдвигает условия и настаивает на обещании, выполнение которого позволит ему вновь тронуться в путь.

– После победы революции на Кубе я должен вновь обрести свободу революционера…

Фидель клятвенно заверил друга, что не собирается его удерживать и ограничивать его свободу. На том и порешили.

Но кто мог предугадать, что это не произнесенные в пылу восторга слова юноши. Свой выбор сделал сильный духом муж. Аптечке с лекарствами аргентинский доктор предпочтет ящик с патронами, а принадлежность к реальной верховной власти и наслаждение земными благами, которые она дарует, он с легкостью променяет на лавры мифического существа. Бородатого скитальца, идола, нагоняющего страх на диктаторов и их американских хозяев, а заодно и на местное население, не собирающееся вставать под его знамена…

Результатом двухдневной беседы с Фиделем стало прощальное письмо Че Фиделю:

«Я чувствую, что выполнил ту часть долга перед Кубинской революцией, какую мог выполнить на ее территории, и я прощаюсь с тобой, с друзьями и с кубинским народом, который стал для меня родным.

Я официально отказываюсь от должности в руководстве партии, от поста министра, от звания команданте, от кубинского подданства. Теперь более ничто не связывает меня с Кубой, если, конечно, не считать невидимых нитей, которые в отличие от официальных документов нельзя разорвать…

Теперь мои слабые силы нужны другим странам. И я могу сделать то, что тебе не позволяет сделать твоя ответственность перед кубинским народом, во главе которого ты стоишь.

Пришел час, когда нам суждено расстаться. Знай, что делать это мне и радостно, и больно. Я оставляю здесь чистейшие из моих надежд, оставляю то, что я люблю больше всего на свете, – народ, который принял меня как сына…»

Содержание письма стало достоянием общественности не сразу. Фидель должен был выдержать паузу, ведь теперь помимо явных врагов-империалистов не меньшую угрозу представляло антикубинское лобби Кремля, которое обосновало для Политбюро новую, намного более выгодную Красной империи доктрину поведения с Кубой. В ней лояльность к Острову напрямую зависела от покладистости, вернее даже, послушания Кастро.

Фидель ненавидел этих ушлых аналитиков из советских институтов больше всего потому, что они вычислили его стратегию. Русские эксперты наверняка знали, что думает Кастро так же, как Че. И все же Фидель надеялся их переиграть. Ареной этой игры стали чужие поля сражений. Че отводилась роль автономной фигуры, вроде как вышедшей из-под контроля пешки. Стремящаяся в ферзи пешка принимает хаотичные решения, якобы никак не согласованные с политикой кубинского руководства.

Куда могла завести такая игра на два фронта с двумя грозными империями? Она могла обернуться победой для слабейших только в том случае, если пешка дошла бы до края доски и превратилась в ферзя, в третью силу. Они верили в это оба, Фидель и Че.

Единственное, в чем они ошибались, – это в хронометраже данной партии. Они не предполагали, что она окажется бесконечной, как вечны жизнь и борьба. Для Политбюро ЦК КПСС Че теперь не являлся официальным лицом и, следовательно, мог рассматриваться в качестве обычной мишени. Для американских спецслужб, конечно же. Для кого же еще?

История знает немало примеров, когда могущественные противники на некоторое время забывают о непримиримой вражде. Это происходит в момент, когда на авансцену борьбы титанов совершенно неожиданно врывается третья сила. Зачастую это лишь потенциальная угроза появления подобной силы. Иногда это лишь мираж. А иногда это только имя. Таким именем в 60-х и для КГБ, и для ЦРУ стало имя Эрнесто Че Гевары. Обе эти организации были бессильны выкорчевать из просыпающегося самосознания закабаленных народов это звучное имя. Поэтому и в Вашингтоне, и в Москве не только мечтали, но и планировали уничтожить хотя бы носителя этого набившего им оскомину прозвища. Он был приговорен, так как был неудобен, непримирим, свободен. Может быть, не стоило так стараться, ведь он оказался еще и непобедим.

Спустя много лет Фидель, переживший шесть американских президентов и шесть лидеров России, поймет, что его преданный друг Че вступал в эту игру вовсе не пешкой, он уже тогда был и сегодня остался победоносным ферзем его королевства, призванным ходить куда вздумается согласно стратегии короля.

Итак, Че должен был исчезнуть тайно. Для янки. Для русских, что было гораздо труднее. Для всех, не исключая родных. Операция строгой секретности началась.

Больнее всего было то, что Че не смог проститься с мамой – Селией дела Серна. Она потом очень из-за этого переживала, вбив себе в голову, что Че так и не простил ей, родоначальнице аргентинского феминизма, критику в адрес сына, который, на ее взгляд, занимался не своим делом, когда с энтузиазмом батрака, показывая личным примером верх коммунистической сознательности, собирал на полях сахарный тростник вместо того, чтобы управлять революционными преобразованиями, как подобает третьему человеку в правительстве. Мама тогда сказала, что тростник могут собирать и более опытные сельхозрабочие.

На самом деле Че не был на нее в обиде, хотя и не сомневался, что «африканский поход» она бы тоже раскритиковала. Он никогда не винил мать, прощенную любящим сыном виновницу своей астмы, в ее особом мнении. Он оставил маму в неведении исключительно в целях конспирации. Так было надо. Для ее же безопасности. Че проинструктировал свою новую супругу, бывшую партизанку и мать четверых его детей Алейду Марч, чтобы она ни при каких обстоятельствах не травмировала старую женщину и в случае расспросов отвечала Селии де ла Серна, что ее сын Эрнесто находится на уборке сахарного тростника.

Ну что ж, по задумке Че и Фиделя все политические игроки должны были остаться довольными. Оскорбленные русские получали компенсацию в виде изгнания или бегства, какая разница, несговорчивого партизана. Фидель, демонстрируя свою покладистость, набирал очки теперь уже перед Брежневым и его свитой. А Че обретал полную свободу действий… Или оказывался в западне? Пожалуй, с Че все обстояло не так просто. Ведь играть с русскими опасно, учитывая, что лучшие шахматисты были выпестованы именно в СССР. В резиденции Фиделя раздался звонок. Из Москвы его спросили:

– Что это ты там затеял с перемещением Че на Африканский континент?

Свобода Че при данной постановке вопроса смахивала теперь на иллюзию. В тот день Фидель сказал аргентинцу:

– Я никуда тебя не отпущу. Че ответил:

– Я не собираюсь менять план, даже если ты против. Я устал от этих интриг и хочу отправиться туда, где мне не смогут помешать ни русские, ни гринго. Мне не нужна поддержка. Я доберусь до Бельгийского Конго через Танзанию в одиночку. Там меня встретят друзья, и мне вовсе не обязательно контактировать с вождем кубинцев. Это может тебя скомпрометировать. Перед Советами…

Именно так Че высказал свою непреклонную позицию. Вместе с намеком на то, что у его друга, бесстрашного Фиделя, теперь появились хозяева. Он говорил эти слова с комом в горле, но Кастро не обиделся на справедливый упрек соратника, ибо чувствовал, что обида Че на него во сто крат сильнее.

Настало время для импровизации. Фидель не мог ни изменить решения Че, ни порвать с русскими. Значит, надо было найти нестандартный ход. Он встретился с уполномоченными агентами КГБ в советском посольстве в Гаване, где попытался доказать им нужность Эрнесто Гевары, его запутавшегося коменданте, который в своем новом качестве блуждающего лидера партизан будет представлять собой бесценную находку. Он словно оправдывался. Пусть они так и думают, а он не свернет со своей линии, поможет Че и получит очередной финансовый транш от русских на строительство цементного завода.

– Уйдя из публичной политики, он превратится в фантом, вызывающий цунами национальных революций в разных точках планеты. И никаких больше политических заявлений, лишь непосредственная черновая работа в неоколониальных странах. Лучше Че никто не сможет делать подобную работу. А что касается его политических взглядов, то до момента строительства мирной жизни в странах, где с его помощью победят национальные революции, его точка зрения никак не будет расходиться с генеральной линией КПСС. А потом его можно будет командировать в очередную страну с тем же заданием.

Фидель был убедителен, хотя, безусловно, лукавил. В Москве сразу догадались, что Кастро, упрощая ситуацию и уверяя, что из африканской глуши политические воззрения Че не будут услышаны, выгораживал друга. Но после некоторых раздумий приняли правила игры.

В ответ на просьбы Кастро на закрытом заседании Политбюро был выработан безошибочный курс по нейтрализации Че, популярность которого в левацких движениях Западной Европы, да и всего мира, приобрела угрожающий размах.

– Его анархистская и троцкистская идеология, – докладывал на заседании товарищ Суслов, главный идеолог партии, – вносит раскол в рядах сочувствующих коммунистам и даже в членах компартий. А в братских по Варшавскому договору странах отсутствие нашей принципиальной позиции в отношении левацких тенденций в кубинском руководстве могут воспринять как политическую близорукость. – Суслов поправил очки и произнес свое заключение: – Считаю необходимым предостеречь лидеров братских партий, особенно в странах Африки и Латинской Америки, от возможных контактов с Эрнесто де ла Серной.

Проголосовали единогласно. Леонид Ильич тут же отдал устное распоряжение председателю КГБ Семичастному:

– Володя, ты все понял? Мешать доктору Че не надо, но помогать тем, кто мешает ему, можно.

– А с теми, кто ему будет помогать, что делать? – захотел уточнить чекист, заведя в тупик генсека.

– Андрей Андреич, как думаешь? – спасаясь от беспорядочной бомбардировки мозга взаимоисключающими мыслями, Брежнев обратился к опытному министру иностранных дел… В надежде и самому получить внятный ответ на беспокоивший всех до единого членов Политбюро вопрос.

– Мне думается, – изрек Громыко, – главным помощником команданте Че будет сам Фидель Кастро. Нам не стоит ему противодействовать. Задев самолюбие Кастро, мы рискуем как минимум потерять военную базу у непосредственных берегов США, да и радиолокационную станцию в Лурдесе терять жалко. Мы заявим лидерам всех компартий и национально-освободительных движений о своей безграничной поддержке их справедливой борьбы против неоколониализма, но при этом отмежуемся от Че. Не станем упоминать его имя. К чему способствовать раздуванию его популярности? Пусть лидеры движений, получающие от нас деньги и оружие, воспринимают его как обычного военного инструктора. Как добровольца, прибывшего, как я проинформирован, в Бельгийское Конго по собственной инициативе. Без ведома Фиделя. Есть мнение, что Фидель тоже согласится содействовать Че инкогнито. Для своего же блага.

– Молодец, Андрюша! – похвалил Леонид Ильич. – И все ж, я не понял, что делать с теми, кто будет помогать Че Геваре?

– Всем, кто в состоянии ему помочь, всем, кроме Фиделя, надо через агентуру и лидеров коммунистического подполья разъяснить нашу позицию. Ну, а Фидель, во-первых, будет слишком далеко, а во-вторых, он не всемогущ.

– Точно. Без нашей поддержки Че захлебнется от беспомощности и малочисленности последователей. Верно, Семичастный?!

– Верно, Леонид Ильич. Только не захлебнется, а задохнется, он астматик, – напомнил, упражняясь в черном юморе, председатель КГБ.

– Какая разница, как он умрет! – подытожил Брежнев. – Некролог должен будет быть сухим, как Суслов… умеет их писать, и не на первой полосе. Велика честь! Понял, Миша?

Суслов согласился, как всегда важничая, но добавил:

– Мертвый он может стать еще опаснее для нашей идеологии, чем живой.

– Не каркай. Мертвые не кусаются, – прагматично и с юмором заметил генсек.

И тут Суслов согласился без комментариев.

Словом, Москва тоже выработала свою стратегию. Если дело, начатое Че, закончится провалом – он дискредитирует сам себя, а если его еще и убьют американские наймиты – СССР от этого только выиграет.

– Дорогой Фидель пусть делает, что хочет. Но только без огласки. И пусть запомнит нашу доброту. Надо дать ему деньги на цементный завод, и откомандируйте ему наших инженеров. Он просил помочь с автомагистралью и мостами. Теперь он перед нами в еще большем долгу. А долг платежом красен… – таково было резюме заседания.

Могли Кастро тогда, в начале 1965 года, предположить, что погасить свой долг ему придется сделкой с собственной совестью. У них не вышло заставить его предать Че, но они заставили его предать самого себя.

В 1968 году Москва потребует выступления Фиделя с поддержкой ввода советских войск в мятежную Чехословакию. Ему напомнили о долге перед СССР и грозящем Кубе бойкоте в случае отказа. Фидель откликнулся лишь на пятый день, последним из лидеров социалистического блока. Он знал, что, пойдя на такую подлость, он отвратит от себя прогрессивных людей всего мира. Но он на это пошел. Когда он с дрожью в голосе произносил слова, оправдывающие интервенцию Советов, он, без сомнения, помнил санкционированную Дядей Сэмом попытку интервенции своей страны. И не находил в двух этих имперских агрессиях никакой разницы. Однако он сказал, что сказал…

Че ни за что не сказал бы… Он бы осудил агрессора. А Фидель произнес противные душе слова, за которые казнил себя всю дальнейшую жизнь. Предавая самого себя, он надеялся спасти тем самым кубинцев. К тому моменту он не мог, как в молодости, потакать своей гордости, ведь он стал политиком, оружие которого компромиссы, превращающиеся в запоздалые раскаяния. Как он, уже ставший седым старцем, завидовал Че, своему другу. Эрнесто остался вечно молодым, несломленным и гордым. И все-таки ему было проще не поступиться гордостью, ведь, делая общее дело в Конго и Боливии, он отвечал лишь за свою жизнь и жизни своих немногочисленных герильерос.

* * *

В Бельгийском Конго, где Че должен был встретиться с наследником убитого Патриса Лумумбы Пьером Мулеле, чтобы внести от имени революционной Кубы свой вклад в борьбу с неоколониализмом на Африканском континенте, Эрнесто испытал одно из сильнейших в своей жизни разочарований.

Местное население было не готово к самопожертвованию ради освобождения от колонизаторов. Бойцы из отрядов Лорана-Дезире Кабилы, куратором которых стал Че, оказались никудышными вояками с пиратскими замашками. Управлять ими без сотрудничества с местными колдунами не представлялось возможным. Да и кубинцы, сопровождавшие Че, быстро устали от здешних пейзажей и скучали по своим семьям. Ко всему прочему, черный цвет кожи кубинских волонтеров никак не содействовал их сближению с местными. Чужак – он и в Африке чужак…

А как красиво все начиналось. С какой помпой провожал его друг Фидель…

Март 1965 года выдался жарким. Казалось, сама природа подготавливала экспедицию к зною Черного континента. На плацу диверсионной школы в Матансасе перед Эрнесто выстроили вышколенных чернокожих коммандос. Сто пятьдесят кубинских добровольцев вызвались последовать за легендарным Че в Африку, чтобы либо разделить его славу, либо сгинуть в африканской саванне.

Фидель щурил глаз, поглядывая на Эрнесто с завистью. Он дарил ему свою мечту, навсегда расставаясь с миром собственных грез, передавал Че часть самого себя, ту, что кипела безрассудством и авантюризмом, кои теперь он не мог себе позволить. Этих качеств у аргентинца и так было в избытке. Но поддержка друга удваивала энергию и уверенность Гевары в победе их общего предприятия.

Эрнесто… Он был создан для дальних странствий и опасных экспериментов. Поистине он являлся буревестником революции, главным импровизатором хаоса, которому предначертано было раздувать пожар, а не строить… Разрушать, а не созидать. Фидель не мог не заметить, что друг пребывает в некой эйфории, его переполняли чувства, манило неизведанное, подстегивала опасность.

– Как тебе мой подарок? – спросил Кастро, не без удовольствия взирая на «шоколадное» воинство.

– Они хороши. С этой чернокожей армией я наделаю такого шума, от которого зазвенит в ушах даже у идеолога неоколониализма Уильяма Черчилля.

– Не надо так о великих, тем более о человеке, оставившем этот мир всего два месяца назад. В здравом уме, будучи девяностолетним стариком, – по-доброму высказал свое возмущение Фидель. – К тому же тебя с тучным герцогом Мальборо роднит упрямство, страсть к писательству и одинаковая нелюбовь к янки и Советам. Ты знаешь, что Штаты своему союзнику так и не раскрыли секрета ядерной бомбы? Англия произвела ее самостоятельно, отстав даже от русских. Так что империалистические противоречия зачастую доминируют над идеологическими. Со временем мы научимся этим пользоваться… Кстати, Черчилль, когда ему это было выгодно, называл Сталина другом.

– Подружилась как-то лягушка с крокодилом… – с иронией заметил Че. – Насчет дружбы со Сталиным он врал собственному народу, чтобы переизбраться на очередной срок в палату общин. А неблагодарные англичане не проголосовали за него. Разве не так? А ведь он выиграл войну.

– Так-то оно так. Это Черчилль сказал: «Правда слишком ценна, именно поэтому ее должен сопровождать эскорт из лжи…» И насчет неблагодарности народа ты тоже прав. Англичане безжалостно отбросили того, кто выиграл им войну, ибо искали того, кто выиграет им мир. Черчилль ведь хотел втравить их, уставших от сражений, в новую бойню. Надо учиться на чужих ошибках. Не хочу, чтобы мой народ возненавидел меня зато, что я не дал ему мир и покой.

– Я понял, Фидель. Мне льстит, что ты сравниваешь меня с Черчиллем. Но ты забыл – меня с ним связывает не только воинственность, но и страсть к кубинским сигарам, – гордо поднял голову Че, услышав в словах друга нотки старых разногласий. – Свою энергию хаоса я выплесну за пределами Кубы. Я тоже не хочу стать обузой для народа, ставшего мне родным. Я также, как ты, не вынесу неблагодарности кубинцев.

– Ни к кому другому Куба не будет испытывать большей благодарности, чем к тебе, мой брат. Ты будешь сражаться далеко от этих берегов, но ты будешь вести оборонительную войну, защищая именно Кубу. Люди не глупы, они разберутся…

Боялись ли в действительности людской неблагодарности два этих героя? Мог ли Фидель впасть в депрессию в случае, если народу надоест отвоеванная для него свобода? Нет, Фиделю это не грозило. Подобное состояние не распространяется на философов и стоиков. Эрнесто черная неблагодарность толпы была не страшна по иной причине – он твердо решил убежать даже от намека на такое проявление человеческой слепоты.

Однако в беспорядочной трассе его замысловатых передвижений обнаружилось большое количество стартов, но абсолютное отсутствие финишей. Успешно удаляясь от возможной неблагодарности кубинцев, он неожиданно быстро наткнулся на непроходимые дебри и болота незнакомого ландшафта и стены отчуждения, воздвигнутые местными крестьянами.

Конголезцы вообще не понимали, чего от них хотят эти одержимые кубинцы. Хотя врачующего в их деревнях Че они безусловно уважали и даже негласно возвели в ранг колдуна…

У Че хватило мужества признать свою экспедицию полным провалом, но возвратиться на Кубу, пусть даже тайно, с позором он не мог. Однако вернуться все же пришлось. Уничтожающее гордыню решение Че принял только после того, как мозамбикские повстанцы, возглавляемые Саморой Машелом, наотрез отказались от услуг кубинских инструкторов. У них на то были целых две причины. Во-первых, миссия Че в соседней стране закончилась вполне предсказуемым фиаско, а во-вторых, Москва, щедро осыпающая Машела оружием, амуницией и деньгами, очень ревниво относилась к контактам африканских борцов с неоколониализмом с кубинским самозванцем.

* * *

Фидель крепко обнял возвратившегося из африканской командировки друга. И сразу понял – неудача не сломила Че, и он не хочет засиживаться на Острове долго.

– Само Провидение остановило меня в Африке, словно подсказывая иной путь. Мы должны разжечь пожар герильи в Латинской Америке. Это отпущенная нам вотчина, – воодушевленно доказывал он Фиделю. – Москва боится этого. Но когда нас это страшило?! Мы станем сильными и независимыми даже от них!

– Куда ты решил намылиться? – хитро прищурил глаз Кастро.

– В Боливию. Она рядом с Аргентиной. В соседнем Перу – партизаны. Мы сделаем в Боливии базу и соберем там целую армию герильерос.

– Там Монхе верховодит коммунистами. Он на полном довольствии Москвы, а значит, будет ставить палки в колеса, – вздохнул Фидель.

– Помоги мне туда добраться, и я создам плацдарм, который послужит отправной точкой освобождения всех Америк!

Фидель сделал все, что мог, подготовив коммандос для следования за Че, отослав в Боливию резидента, ставшего затем «легендарной партизанкой Таней», снабдив Че деньгами и фальшивыми паспортами. И даже на первых порах не сообщая Москве о новом местонахождении друга.

Но все пошло наперекосяк. Монхе, как и предполагал Фидель, не только не поддержал аргентинца, но и поспособствовал тому, чтобы отвернуть от незваных гостей местных активистов. Языковой барьер помешал вербовке в отряд индейцев. Эрнесто проиграл. Раненного в ногу, его захватили в плен.

– На что ты рассчитывал? – злорадно кружились вокруг него боливийские рейнджеры, натасканные инструкторами из ЦРУ. – Неужто надеялся победить?!

– Мое военное поражение вовсе не означает, что нельзя было победить, – гордо отвечал Че.

– Почему ты думаешь, что боливийцам может нравиться кубинская модель?

– Просто пока люди не понимают. Время придет.

– Выходит, мы тупее тебя?! – с угрозой прошипел боливийский офицер, но тут же фамильярно бросил: – Ладно, Че, живи! Причешись. Сейчас меня с тобой будут фотографировать! А может, сбрить эту козлиную бородку? А?! – Он попытался дотянуться до локона его черных как смоль волос.

Че резко отбросил его руку, не позволив до себя дотронуться, и тихо вымолвив:

– Че меня называют друзья.

Его сфотографировали. Он стоял, раненый и уставший, посреди своих конвоиров. Самое страшное, что они могли с ним сделать, – это убить его. Но он не боялся смерти.

Янки спешили. 9 октября из США пришла секретная шифровка на имя боливийского президента Баррьентоса. В ней не было ничего, кроме кода «600», что означало: «Эрнесто Гевару нужно немедленно расстрелять». Доброволец нашелся. Им стал унтер-офицер по имени Марио с символичной фамилией Тиран. Убийца вошел в старое здание школы в Ла-Игере, где содержался «опасный злодей». Че, увидев убийцу, бросил ему в лицо:

– Я знаю, ты пришел убить меня. Так стреляй. Убив меня, ты убьешь всего лишь человека…

Киллер выпустил в аргентинца автоматную очередь.

– Алейда… – прошептал напоследок умирающий Эрнесто.

Расстрел без суда и следствия по указке американцев был выгоден Москве. Как и распорядился Брежнев, некролог, опубликованный в «Правде», содержал очень сдержанные формулировки. От него веяло сухостью автора текста, товарища Суслова. Особого шума по поводу убийства партизана № 1 никто поднимать не собирался. Это было на руку и Штатам.

Из Вашингтона, чтобы удостовериться, что расстрелянный Че действительно является таковым, потребовали отрезать кисти его рук для идентификации с имеющимися в Лэнгли отпечатками пальцев революционера. Сошлось. Они убили Че…

…Спустя несколько лет были убиты все, кто прямо или косвенно участвовал в казни Эрнесто де ла Серна Гевары. Кто осуществил возмездие? Террористы леворадикальных движений или агенты Кастро – до сих пор никто не знает.

Кастро воздвиг в Санта-Кларе монумент другу и перевез его прах из боливийского Вальегранде на Кубу.

Однажды Фидель выступал с трибуны мавзолея в Санта-Кларе перед многотысячной аудиторией.

– Вива Че! – закончил он свою речь.

Спускаясь по ступенькам, он вдруг споткнулся и упал. Люди ахнули, находящиеся поблизости устремились к вождю, желая помочь ему встать.

– Ничего-ничего, – шутил Фидель, уже лежа на носилках с переломанной ногой. – Че просто показал мне, каково это – быть раненым. Оказывается, ничего страшного. А раз он находит время для юмора – значит, в загробной жизни ему весело. Я проверю это лет эдак через десять-пятнадцать.

Медсестры и врачи улыбались. Их старик хорошо держался, хотя ему было очень больно. А когда человеку больно, он особенно отчетливо ощущает свое одиночество. Остаться наедине с самим собой – такую незавидную долю предрекла ему Мирта. Все исполняется. Родные дети отвернулись от него… И Че, верный Че подал знак, пожалев своего Фиделя. Он зовет его туда, где одиночество теряет смысл. Там покой и нет предательства. Там они будут вместе… Наверное, он слишком надолго задержался на его райском Острове. Его глаза закрывались, он засыпал, получив изрядную инъекцию обезболивающего. И вдруг, сквозь мутную пелену, он увидел плачущую над ним медсестру.

– Что с тобой, девочка? – спросил он.

– Не оставляйте нас одних, – вымолвила она.

– Это я один.

– У вас есть мы.

21 декабря 1999 года

Гавана, Куба

Режиссер жестикулировал пальцами. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Начали.

Фидель говорил тихо. Вначале тихо. Потом он завелся, давая волю справедливому гневу и предупреждая американскую мафию, что Куба не отдаст им своего гражданина:

– Обычное житейское дело они пытаются превратить в политический процесс. При этом им безразлично, что дело касается маленького ребенка с еще не сформировавшейся психикой. А может быть, именно поэтому кубинская контрреволюция, засевшая в Майами, так активно взялась за это дело. Знают, что со взрослыми защитниками революции им не справиться. Решили попробовать одолеть наших детей.

Ну, это не ново. В 1980 году они уже осуществили поджог детского сада «Ле Ван Там» в гаванском районе Марианао. В этом самом большом на Кубе детском саду тогда оказалось в огненной ловушке 570 ребятишек младше шести лет, и только героизм работников, пожарных и населения окрестностей, включая двенадцатилетних подростков, предотвратил гибель детей и непоправимую трагедию их родителей.

Для нас неважно, является ли удерживаемый насильно в иностранном государстве кубинец выдающимся ученым, или военнослужащим – носителем военных секретов, или врачом, который изобрел в наших лабораториях лекарство от СПИДа. Взрослый это человек или маленький ребенок… Мы с одинаковой энергией будем бороться за возвращение любого своего гражданина. И эта борьба не закончится до тех пор, пока мы не достигнем единственно справедливого результата – воссоединения отца и сына. Хуан Мигель Гонсалес отправляется на суд в США с законным требованием о возвращении шестилетнего Элиана на родину. Он летит туда, зная, что закон для них не писан, не надеясь на ангажированное олигархией и мафией правосудие, а уповая лишь на нашу поддержку и мудрость американского народа…

* * *

Расстояние от Гаваны до Майами не превышает 90 морских миль. Примерно это каких-нибудь 160 километров. Многие кубинцы покидали свой остров, устремляясь на север к берегам Флориды в поисках рая. Достигнув желанных берегов, спустя какое-то время большинство из иммигрантов понимало, что обрести рай в чужой стране не так просто. В Штатах, несмотря на подъемные, гарантированную работу и грин-карту, беженцы становились людьми второго сорта. Засыпая в своих скромных жилищах, они грезили о брошенном архипелаге под названием Куба. Теперь они знали, где находится истинный рай. До него было всего 90 миль. Это каких-нибудь 160 километров…

19 февраля 2000 года

Майами, штат Флорида, США

Високосный год оправдывал свою зловещую предначертанность. В Майами в этот год умирали от старости и болезней также, как в прошлом году, только больше. Умирали хорошие и плохие, такова человеческая природа. Но лучше было плохому переродиться, исправиться, измениться, чем предстать в преисподней без единого ангела-адвоката.

Все началось еще с Рождества – последнего в уходящем тысячелетии. Ночи в маиамском Даунтауне из-за переизбытка неона, светодиодных экранов и ярких автоафиш тогда уж точно были светлее дней. Горожане суетливо шныряли между Bayside Marketplace – рынком под открытым небом и торговым центром «Омни» в поисках рождественских безделушек. Игрушки на елках жителей города, из которых около семисот тысяч были выходцами с Кубы, звенели и дрожали, словно в предвкушении чего-то неведомо ужасающего. Ожидаемый страх перенести гораздо проще, а тут наслаивалась какая-то магия нулей, неуместный юмор полчищ Санта Клаусов, а еще душераздирающие вопли миссионеров – мормонов и свидетелей Иеговы, не поделивших лавры Нострадамуса в части, касающейся предсказания конкретной даты конца света.

До президентских выборов оставалось чуть больше срока, необходимого беременной женщине, чтобы она исторгла плод из своего чрева. Америка раздулась в своей напыщенной кичливости, но давно будучи бесплодной, подсознательно не ждала ничего хорошего от этого громадного вздутия, кроме взрыва. Что конкретно должно было взорваться, когда и где, не знал никто, но чувствовали все…

Дискредитированный враньем, а затем неуклюжим признанием в сластолюбии Клинтон, скользкая и обтекаемая в словах медуза Мадлен Олбрайт и вся демократическая рать уже никак не могли повлиять на рейтинги своего протеже «голден боя» Эла Гора. Особенно во Флориде, где у республиканцев имелись более влиятельные сторонники, готовые на многое ради победы техасского ковбоя Буша-младшего, возможно глуповатого, что, кстати, к лучшему, но зато способного выговорить по-испански слово «сервеза».[49]

Наконец-то седовласый и респектабельный дон Орландо Каноза стал востребованным на все сто. Эти партийные шишки заигрывают с ним как с равным, не сторонясь его и не попрекая прошлым. Он выжмет из праймериз – предварительного голосования максимум, прежде всего для себя, а уж затем для старины Буша и сынишки – его модифицированного клона.

Теперь не было проблем с разрешениями на полеты частных самолетов мистера Канозы – бразильского «Embraer Legacy» и французского «Falcon 2000» стоимостью двадцать пять миллионов долларов каждый. Он зарегистрировал своих крылатых коней с тренажерными залами и мини-бассейнами в перуанской авиакомпании, но до начала предвыборной лихорадки эти ищейки из ФБР так и норовили подняться на борт и произвести тщательный досмотр его собственности, будто не знали о его покровителях в Лэнгли. Теперь совсем другое дело. Федералы чуют жареное за милю. Белый дом – вот чего они по-настоящему боятся, а если там сидит непредсказуемый болван, подтверждающий свою репутацию даже мимикой на далеком от одухотворенности лице, то страх федералов удваивается. Они не сунутся больше. И первый симптом налицо – теперь они не ставили палки в колеса, когда его пилоты запрашивали воздушные коридоры. Время выдачи разрешений сокращалось с каждым новым днем, приближающим триумф Джорджа Буша-младшего.

Эскорт из «Бентли» и трех черных «Хаммеров» с крутящимися на колесах дисками догонял выпустивший шасси белокрылый французский красавец с ликом Хосе Марти на фюзеляже – все кубинцы называют себя революционерами, даже если они контрреволюционеры…

Босс летал со скоростью 850 километров в час не для того, чтобы, приземлившись, терять время. Пилот безукоризненно посадил самолет в аэропорту Майами, бортпроводник открыл люк и спустил трап. Через секунду показался Каноза. Ему открыли заднюю дверцу головного бронированного автомобиля, но он выбрал уязвимый, но изящный «Бентли».

– В отель, – приказал дон Орландо.

– В какой? – попытался уточнить водитель.

– Я буду показывать по дороге, – неодобрительно гаркнул занявший привычное место на переднем сиденье начальник телохранителей. Бывший «зеленый берет» Рикардо Сикейрос по совместительству числился инструктором головорезов из «Альфы 666», уже отметившихся диверсиями на Кубе. Сикейрос мог усмотреть ловушку там, где ее никто, кроме него, не способен был разглядеть по уважительной причине – ее там не было. Но это не мешало дону Орландо, уже давно доверившему свою безопасность специалистам из ЦРУ, держать подле себя этого мясника, единственным предназначением которого было стать пушечным мясом, когда потребуется хозяину.

Телевизор в подголовнике вещал без помех. Толстогубый обозреватель CNN, дон Орландо не помнил имени находящегося у него на содержании губошлепа, брызжа слюной, интервьюировал манифестантов, скандирующих «Долой Кастро!», «Guerra!»[50]и требующих не отдавать уцелевшего мальчика Элиана кровожадным коммунистам.

– Мы находимся у дома в Маленькой Гаване, где шестилетнего Элиана, чудом оставшегося в живых после известной морской трагедии, приютили его двоюродные дед Ласаро и дядя Делфин, – тараторил корреспондент. – Утонувшая мать Элиана Элисабет Бротонс мечтала о свободе для себя и своего ребенка. Ценой собственной жизни она переправила свое чадо из кубинского ада в Соединенные Штаты, где ребенок будет по-настоящему счастлив под сенью и заботой своих родственников. В свободной стране, где людям не запрещают высказывать свое мнение. Что выдумаете: следует ли выполнить требование Кастро о возвращении маленького Элиана на Кубу? – Он адресовал свой вопрос беснующейся толпе и, выхватив взглядом одного из наиболее пристойно одетых демонстрантов, поднес к нему микрофон.

– Мать не может желать зла своему ребенку, – надрывно излагал свой протест «случайный» глашатай митингующих адвокат Спенсер Эйг, уже несколько лет обслуживающий компании Канозы. – Она думала не о себе, а о будущем сына. И она не видела перспектив для своего мальчика в недрах тоталитарного режима, построенного на костях простых кубинцев. Пока Кубой правят авантюристы, экспериментирующие нацией как подопытными кроликами, только здесь, в самой свободной из демократических стран, возможно подлинное счастье для юного Элиана. Жаль, его родная мать, бедная Элисабет, не доплыла до этих благословенных берегов, но судьба подарила Элиану вторую маму. Его тетя Марисльезис заменит мальчику Элисабет…

– Итак, жестокая схватка за опекунство над Элианом продолжается, – красовался перед камерой «губошлеп», – митингующие грозятся начать строительство баррикад в ответ на далекие от здравого смысла требования главы Службы иммиграции и натурализации СИН Дорис Мейснер и прокурора Джанет Рино удовлетворить иск кубинской стороны и возвратить мальчика в десятидневный срок на Кубу. Но, похоже, до беспорядков пока далеко. Взвесивший все «за» и «против» окружной суд выдал адвокатам новой семьи Элиана временное предписание. Оно запрещает полиции, судебным приставам, миграционной службе или вообще кому бы то ни было забрать Элиана.

– Да, Элиан получил возможность быть услышанным в окружном суде графства Дейд, – подтвердил Спенсер Эйг. – Ласаро Гонсалес стал временным опекуном своего внучатого племянника Элиана. Теперь он имеет право добиваться для него политического убежища. Надо использовать данную свыше передышку во благо Элиансито. Судья Родригес потребовала присутствия на слушаниях отца мальчика с тем, чтобы тот представил свои аргументы в пользу возвращения Элиана на Кубу. Однако мы прекрасно осознаем, что аргументы Хуана Мигеля вряд ли будут отличаться от позиции официальной Гаваны. Вообще, при такой плотной опеке кубинских спецслужб ожидать от него искренности не приходится. Правда при таком раскладе равнозначна смерти. К тому же Хуан Мигель, по моим источникам, а они достоверны, имеет репутацию законченного лгуна.

– Хуан Мигель Гонсалес, биологический отец ребенка, страдает психическими расстройствами, – давал комментарии на фоне увеличенного снимка отца Элиансито, неистово орущего и размахивающего руками, еще один адвокат сеньора Канозы, а теперь и майамских родственников Элиана, Хосе Гарсиа Педроза. – Элиан боится возвращаться к отцу. В его памяти еще свежи воспоминания беспричинных избиений Гонсалесом его и его мамы – бедной Элисабет, которую он бесцеремонно обманывал на протяжении долгих лет. Этот человек неадекватен в своих эмоциях, а его действия тщательно спланированы диктатурой Кастро. Сеньору Гонсалесу, послушной марионетке в руках Кастро, вовсе не нужен сын. Он корыстен. Он уже давно женат на другой, более молодой женщине, от которой имеет ребенка. Он счастлив в новом браке и делает успешную карьеру в партийной иерархии. Его приезд в США, на котором настояла судья Родригес, скорее всего с подачи прокурора Рино, сыграет на руку коммунистам. У Кастро будет еще один повод отвлечь кубинский народ от действительно насущных проблем. Братья Кастро используют приезд мистера Гонсалеса как очередной пропагандистский трюк, направленный на шельмование кубинской диаспоры в США и диссидентов, рискующих жизнью на Кубе, которые все как один заявляют, что передача многострадального ребенка в лапы коммунистов подорвет и без того ослабленную психику Элиансито. Мальчик любит свою новую семью, теплота и нежность его двоюродной тети Марисльезис вызывают слезы умиления со стороны самых разных людей, забота о мальчике его героического деда Ласаро, получающего анонимные угрозы, является ярким доказательством непреклонности воли изгнанных с родины кубинцев отстоять право маленького мальчика жить счастливо и свободно.

«Неужели этот Хуан Мигель из тех фанатиков, которых нельзя купить?» – подумал дон Орландо, щелкнул пультом и переключил программу. На испаноговорящем кабельном канале главные новости тоже были связаны с делом Элиана. На экране под синхрон обозревателя мелькали снимки малыша в окружении майамских родственников. Слайд-шоу отражало полную новых впечатлений беззаботную и насыщенную яркими положительными эмоциями жизнь Элиансито в свободном мире. Элиан в обнимку с Микки-Маусом во флоридском Диснейленде… Элиан в костюме Бэтмэна… Претендентка на роль новой мамы Марисльезис, держащая на руках Элиансито и большого плюшевого медведя… А вот и сам Элиан, строящий рожи и грозно машущий оттопыренным указательным пальцем, словно пародируя команданте. Кто-то из домашних, скорее всего предприимчивые Ласаро и Делфин, продали испаноязычной телекомпании эксклюзивные права на показ видеокадров, снятых бытовой камерой. Это Америка, здесь надо иметь отменное обоняние, чтобы чуять запах денег.

– Папа, я не хочу ехать на Кубу… – повторял сидящий на кровати затравленный малыш, едва осознавая смысл заученных фраз. – Я на Кубу не вернусь… – Женская рука протянула малышу звездно-полосатый флажок на пластмассовом древке. Мальчик взял его и, тяжело вздохнув, изрек напоследок: – Папа, если хочешь, приезжай и оставайся со мной здесь…

Каноза щелкал каналами. Электронные СМИ тиражировали диаметрально противоположные заявления звезд политики и шоу-бизнеса, психологов и религиозных деятелей о необходимости или невозможности возвращения Элиана родному отцу. Они умели нагнетать атмосферу, манипулировать общественным мнением и разворачивать истерию…

Адвоката отца мальчика Грега Крейга забросали яйцами в Вашингтоне прямо на пороге Сената сразу после слушаний…

Увядающий плейбой Энди Гарсия, которому, видимо, показалось, что популярность его как кинозвезды проявляет признаки тления, а значит, требует подогрева за счет твердых политических взглядов, тоже навестил семейство майамских опекунов кубинского мальчика. Дабы поддержать их в святой борьбе за счастье в американском раю, а заодно, по рекомендации дружка-папарацци, нащелкать пару дисков снимков. Готовность приобрести фотографии выразила редакция Newsweek. Энди Гарсия и спасенный мальчонка, вопреки своему желанию ставший звездой общенационального масштаба. При правильном подходе опытных импресарио малыш мог бы заработать для своих новых опекунов миллионы, а пока можно бесплатно поживиться за счет далеких от индустрии развлечений несведущих простофиль и лишний раз напомнить о себе.

Поп-дива Глория Эстефан по наущению продюсеров заверила, что в ее новом альбоме обязательно будет веселая песенка об отважном Элиансито, убежавшем от акул и от Фиделя.

Религиозные хасиды и русскоязычные эмигранты с нью-йоркского Брайтон-Бич, не без иронии комментируя обещание певицы спеть подобную песенку, тут же намекнули на плагиат сюжетной линии еще не родившегося творения. Они сравнивали Элиана, убежавшего от акул и Фиделя, с героем русской народной сказки Колобком. Сдобный кругляш ушел от бабушки, дедушки и волка, но не справился с хитросплетениями мошенницы лисы.

Спровоцировав шуточный спор об авторских правах, о гармонии жанров и дефиниции слова «плагиат», еврейские иммигранты на небольшой отрезок времени запутали телеведущего и заставили забыть о теме передачи. Благо он вовремя опомнился и продолжил свои разглагольствования в нужном русле. В нужном для дона Орландо Канозы.

Зазвонил мобильный.

– Да, сенатор Трамбл, – ответил возбужденный дон Каноза. – Теперь и вы поняли, насколько все это важно. Позиция Буша и республиканцев по вопросу маленького Гонсалеса должна быть принципиальной, и она должна быть жесткой в отношении правящей администрации. Этот вопрос на предстоящих выборах станет во Флориде краеугольным камнем нашей победы. Флорида от Орландо до Талахасси, не говоря уже о Майами, будет ваша.

На том конце пробормотали что-то нечленораздельное в ответ. Каноза едва не завелся:

– Для вас не имеет значения – останется мальчик здесь или его вернут на Кубу… – процедил он сквозь зубы. – Испаноязычная Флорида будет знать, что вы не хотели отдавать его коммунистам, что Клинтон – слабак, не способный разговаривать с одряхлевшим команданте с позиции силы, не прислушивающийся к мнению своих граждан… У меня же с Кастро просто старые счеты. Они не получат парня, я не позволю Кастро устроить для себя дополнительный карнавал… Каким образом? Не спрашивайте. В моем арсенале масса способов насолить команданте. Невинные жертвы помогают обличать виновных… Моя семья потеряла из-за этого вшивого бородача с грязью под ногтями авиакомпанию «Кубана де авиасьон» и аэропорт «Ранчо-Бойерос»! Мой отец пал смертью храбреца в болотах Сьенага-де-Сапата! Слюнтяй Кеннеди отправил его туда подыхать, когда мне не было и десяти лет. Что ж, Кеннеди получил свое от собственных «ястребов» за уступчивость перед Хрущевым, а вот Кастро, который во время Карибского кризиса был готов отправить в ад и кубинцев, и американцев, и русских – всех, вместе взятых, в угоду собственной гордыне, он по-прежнему здравствует и глумится над Штатами, как и сорок лет назад. Я не боюсь его! И если я не могу уничтожить его, то не мешайте мне хотя бы бороться с ним… У меня есть для этого и силы, и деньги. Кастро отнял у меня все – он хотел оставить моей семье, одной из богатейших фамилий республики, тридцать кабальерий, а за экспроприированные предприятия и усадьбы выдать неликвидные боны с периодом погашения в двадцать лет. Его милисиано лишили жизни моего отца, моя мать покончила с собой, и вы хотите, чтобы я не мстил?! Нет ничего слаще справедливой мести! Мне безразлично, хороший отец этот «красный пес» Хуан Мигель или нет, любит он своего сынишку или упорствует по указке Кастро.

Пусть команданте узнает, что разлучить отца с сыном может не только он, но и я, к примеру. Пусть он знает, что ему объявил войну Орландо Каноза, сын Иглесио Канозы, нашедшего смерть в Заливе Свиней!..

– Мы на месте, – доложил Сикейрос.

Пройдя в сопровождении телохранителей мимо лобби-бара, дон Орландо Каноза выхватил на ходу из газетной стойки свежий экземпляр «Майами трибьюн» с портретом спасенного рыбаками кубинского мальчика Элиана на всю полосу. Впереди, суетливо семеня загорелыми ножками и отдавая спешные распоряжения по телефону, бежала его личный менеджер – сотрудница отеля «Мандарин Ориентал» миловидная Севилья Ортега.

– Мистер Каноза, ваши апартаменты готовы, как всегда, с видом на залив. Пальмы мешать не будут, ваш номер на двадцатом этаже, – тараторила она, захлебываясь от излишней услужливости.

Сеньор Орландо не слушал ее. Уже в лифте он прочитал заголовок первополосной статьи.«Кастро требует Элиана обратно»…Как бы не так. Команданте может приказывать у себя на Кубе; здесь, в Штатах, юрисдикция этих фанатиков не действует, особенно если дело касается Маленькой Гаваны, где он, дон Орландо, и бог и царь. За последние десять лет, дергая за нужные ниточки на телевидении и в прессе, мистер Каноза успешно отретушировал свой образ, превратившись из босса кубино-американской преступной группировки в добропорядочного гражданина США. Теперь он просто преуспевающий строительный магнат и торговец недвижимостью, чье агентство продало роскошные виллы на Майами-Бич даже звездам российской эстрады Алле Пугачевой и Валерию Леонтьеву. Однако в Маленькой Гаване, как, впрочем, и везде, трудно поменять репутацию. Если тебя запомнили гангстером, то тебе не умереть праведником, даже если ты скончаешься на закате дней от инфаркта…

Охранники зашли первыми. За ними – яйцеголовый цэрэушник-очкарик Клайд Пилсбери с серебристым кейсом, присланный из Вашингтона по настоянию конгрессмена от Флориды для защиты «видного республиканца» от людей вездесущего Кастро. Из кейса достали детекторы. Проверили комнаты одну за другой на предмет взрывных и подслушивающих устройств. Каноза, дождавшись кивка начальника своей службы безопасности, понял, что все в порядке. Охранники покинули помещение. Двое остались у входной двери снаружи, остальные рассредоточились по своим постам в коридоре, в холле возле ресепшена на этаже и в номере напротив. Войдя, Каноза упал на кожаное кресло перед плазменным экраном и вытянул ноги, продолжая читать статью.

Севилья со знанием дела направилась к выкрашенным в белый цвет бамбуковым жалюзи и ловким рывком шнура запустила в комнату свет. Затем почти бесшумно отодвинула по смазанным предварительно рельсикам дверцу просторной террасы с пальмами, и легкий бриз Бискайского залива не спеша заполнил комнаты. Потом, ничуть не смущаясь, Севилья опустилась на колени перед мистером Канозой, расстегнула ширинку на его брюках ручной работы от Лучано Барбера и приступила к привычной для себя процедуре, исполняя роль Моники Левински, умудрившейся развеять вековые легенды о целомудрии Овального кабинета тремя минутами минета. При этом дон Каноза не мнил себя Клинтоном, сегодня он считал себя не менее могущественным человеком, а Севилья не воображала себя Моникой – для мисс Ортеги организация орального удовольствия являлась лишь составной частью ее работы по ублажению VIP-клиентов.

Мистер Каноза закончил чтение статьи одновременно с эякуляцией. Севилья была довольна тем, что дон Орландо, хоть и не оторвался от занимательного чтения, все же погладил ее по волосам и один раз нежно потрепал за ухо. Выйдя за дверь, она спросила у охранников:

– У меня на губах сперма не осталась?

– Нет, – в один голос ответили «гоблины», и каждый продолжил заниматься своим делом: телохранители – стоять у двери, Севилья Ортега – встречать еще одного «VIPa» из Японии.

Спустя час дон Орландо вызвал Сикейроса и приказал привезти Летисию. Он не видел ее уже неделю и успел соскучиться по этой горячей красотке. Страсть к Летисии была слабостью дона Орландо. Пресмыкающиеся перед ним доступные твари, у которых на лбу высвечивалось слово «алчность», не вызывали в нем чувства ревности. Они были глупы, корыстолюбивы, неправдоподобны в словах и движениях. Другое дело Летисия. Она реально не дорожила связью с ним. И от этого у Канозы сносило голову. Она брала деньги и принимала подарки без особого восторга, позволяла себе обидные реплики в его адрес, а иногда и вовсе без всякой конспирации наставляла ему рога. Ее «грасиас» было холоднее льда в морозилке. Не он, так другой. И это заводило Канозу. Он ненавидел ее и одновременно безумствовал без нее. Она не любила его, так же как и другие, но в довесок не уважала его и не кичилась дружбой с ним. Ей было все равно. И ее безразличие не выглядело наигранным, ведь она даже не знала, от кого родила. Хотя теперь это неважно. Два с половиной года назад она потеряла ребенка… Не без участия дона Орландо. К тому же она слишком быстро нашла в себе силы утешиться после смерти Альфонсито. Казалось, на свете не существовало причины, способной растрогать ее и выбить из колеи безбашенную валькирию. Жить для себя и получать удовольствие – было ее девизом и со временем превратилось в диагноз дона Орландо.

Он, тот, которого боялись, перед которым трепетали, стал комплексовать перед ней и волноваться, как мальчик, перед каждым ее приходом…

Дон Орландо нервничал. Он ждал Летисию примерно так, как плохо знающий предмет студент ожидает неподкупного экзаменатора. Лучше бы его съедало чувство вины за смерть ее ребенка. Похоже, заниматься детьми становилось его вынужденным хобби… Он бы оправился. Но нет, чувства вины не было. Наверное, потому что Летисия сама была далека от страданий. В ее поведении с тех пор абсолютно ничего не изменилось. И это равнодушие матери к потере самого дорогого разжигало в нем еще большую страсть. То, что для любой другой женщины явилось бы непоправимой катастрофой, для этой сучки, казалось, ничего не значило. Законченная стерва обладала стальными нервами. Она никак не реагировала на его редкие угрозы и открыто высмеивала его наказания, не сомневаясь в их кратковременности. Она сделала его больным человеком. Она сама была его самым страшным наказанием… Он бы убил ее, если бы наверняка не знал, что она умрет с гордой улыбкой на устах, так и не смирившись перед его превосходством и лишь усилив своей смертью свое превосходство над ним. Как же он ее ненавидел! Как-то в ссоре он даже сказал ей:

– Я ненавижу тебя почти как Кастро, ты такая же гордая и непримиримая, готова на все ради своей свободы, и тебя ничто не остановит. Ты не боишься ни смерти, ни одиночества, можешь пожертвовать всем ради какой-то иллюзии. Это потому, что ты пребываешь в гармонии с самой собой и веришь в то, что только ты считаешь справедливым и что для большинства людей является ерундой, полной чушью, пустышкой! Единственное, что меня утешает, это то, что, когда я трахаю тебя, мне иногда кажется, что я трахаю Кастро!

Она съязвила в ответ:

– Сначала, трахая красивую женщину, ты видишь в ней мужчину, а потом ты захочешь исполнить свои фантазии наяву. А может, ты латентный педофил? Так ты и на детей перейдешь. Надо держать Альфонсито подальше от тебя.

Она как в воду глядела, ведьма. С сексуальной ориентацией у него, конечно же, было все в порядке, а вот сынишке его возлюбленной предстояло стать разменной монетой в одной из хитроумных операций дона Канозы. Естественно, без ведома матери и без поправки на сострадание к ней.

* * *

…До середины 90-х дон Орландо Каноза делил власть в многомиллионном Майами с итальянскими мафиози. До тех пор, пока их аппетиты не стали разрастаться до неприемлемых пределов. Итальянский босс Виторио Банатти, подстрекаемый нью-йоркскими семьями, искал прямых контактов с колумбийцами. Итальянцы посчитали, что посредничество кубинцев им слишком дорого обходится. Дон Орландо терпел ровно до тех пор, пока макаронники не начали вербовать его дилеров в ночных клубах Майами-Бич. В ответ Каноза пустил слух, что итальянцы наживаются на торговле низкопробным мексиканским дерьмом, небезопасным для жизни, подкрепив дезу трупами двух подростков-наркоманов, обнюхавшихся до летального исхода в туалете клуба «Фламинго». Отсрочка войны латиносов с макаронниками теперь носила лишь временный характер…

Дон Орландо резонно полагал, что итальянцы не преминут сразу же воспользоваться услугами нью-йоркских гастролеров из коза ностры. Поэтому он усилил свою активность в сотрудничестве с ФБР, сдав бюро людей Симона Тринидада. Этот революционный вождь долгие годы снабжал колумбийских партизан оружием на средства, вырученные от сбыта кокаина. Перед началом боевых действий с итальянцами заручиться поддержкой спецслужб было весьма кстати.

Столь рискованную игру дон Орландо затеял неспроста. Его наркотрафик ничуть от этого не пострадал – после расстрела Фиделем его партнеров на Кубе и убийства Пабло Эскобара дон Каноза предпочитал иметь дело в Колумбии с «парамилитарес» – военизированными формированиями, тайно созданными правительством для борьбы с партизанами. Парамилитарес экспроприировали нарколаборатории на территориях, подконтрольных мятежникам, и создавали свои, постепенно занимая в Штатах нишу ликвидированного Медельинского картеля. Но главное, дон Орландо, будучи убежденным макиавеллистом, отчетливо понимал, что американскую администрацию в странах, расположенных в зоне «жизненно важных интересов США», а этой зоной для янки является весь мир, устроит лишь послушное правительство, на худой конец хаос. Ссоря шиитов с суннитами в Ираке, арабов с африканскими племенами в Сомали, венесуэльцев с колумбийцами в Латинской Америке, янки преследуют лишь одну цель – беспрепятственное использование природных ресурсов этих стран. И он, дон Орландо Каноза, претендовал на роль ключевого звена в реализации этой политики в странах Карибского региона.

Предпосылки к этому были, и немалые. Он оказывал содействие ЦРУ в подготовке диверсионных групп для подрывной деятельности на Кубе, набирая добровольцев из маргиналов и бомжей Маленькой Гаваны, дружил с марионеточным президентом Колумбии Урибе. А видным деятелем республиканской партии он прослыл уже давно, после того как помог баллотировавшемуся в президенты Бушу-старшему завоевать сердца флоридских избирателей. Запустив строительство «метромувера» – монорельсовой дороги, укрепленной на стальных опорах и проложенной меж небоскребов Майами, дон Орландо тогда убил двух зайцев сразу. Во-первых, он стал одним из субподрядчиков пролоббированного в конгрессе и поддержанного семисоттысячной диаспорой кубиноамериканцев строительства, а во-вторых, приблизился к влиятельному семейству, предрасположенному к наследственному президентству.

Волонтерам, готовым на все, в среде гусанос, уставших от черной работы, не было числа, ведь дон Орландо сулил за риск хорошие деньги. Он щедро выплачивал обещанное и не оставлял в нужде семьи схваченных людьми Кастро соратников. Труднее было водить за нос федералов, обналичивая и отмывая миллионы наркодолларов. Благо они позволяли делать это с собой в обмен на эксклюзивные услуги от дона Орландо. Ведь они не могли финансировать кубинских террористов напрямую. Он был нужен им, а их информация накануне войны с итальянцами была нужна ему.

И он ее получил. В середине лета 1997 года комиссия коза ностры санкционировала приезд в Майами итальянских киллеров из Нью-Йорка. Под прикрытием начинающих модельеров-педиков они планировали остановиться не у кого-нибудь, а у самого Джованни Вертуса в его доме, что стоит особняком в квартале Арт-деко…

Каноза, оценив ситуацию, решил сделать упреждающий удар. Человек Орландо с репутацией законченного отморозка сообщил итальянскому дону, что готов предать своего босса за долю от прибывшего колумбийского товара. Итальянцы должны были поверить…

– Почему Орландо сам не купит порошок, если поставщик так надежен? – щурил глаз дон Банатти, допрашивая латиноса по имени Густаво Coca в подземном паркинге своего небоскреба в Даунтауне.

– Он теперь мнит себя большим политиком. Говорит, что нельзя связываться с партизанами и сандинистами, что это может плохо кончиться. Как будто у них порошок другой! – Coca смачно харкнул на бетонный пол, выражая полное отвращение к своему патрону.

– Я слышал о тебе, Coca, много интересного. Например, что ты застрелил ниггера прямо у Башни Свободы… – показал свою осведомленность итальянский мафиози.

– Да, дон Банатти. Мой респект вашим информаторам. Стукачей федералов мы за милю чуем, а ваших, значит, не распознали. Да, Орландо запал на одну мулатку. Летисия Родригес. Попа – что надо. И губы сладкие, как рождественский пирог. Прима «Тропикана-шоу». Пачке стодолларовых купюр она всегда предпочтет качественный секс. Орландо засыпал ее мехами и бриллиантами, усыновил ее семилетнего сына Альфонсито, а она в знак благодарности взяла в рот ослиный член ниггера-массажиста с иссиня-черной кожей по кличке Трехногий. Орландо был в ярости, когда узнал, и приказал запереть Летисию в четырех стенах, а с черномазым разобраться прямо у «Фридом Тауэра». Ниггер страдал приапизмом – это когда вечно стоит. Орландо отправил меня на дело прямо при Летисии, сказав ей, что только он знает способ излечения ниггеров от этой редкой болезни и что небоскреб в Даунтауне будет естественным надгробием для фиолетового мачо.

Присутствующих позабавила эта история. Однако чувство юмора латиносов никак не влияло на доверие к ним со стороны итальянцев.

– Кажется, Каноза поручил тебе опекать усыновленного малыша? – Банатти просверлил Сосу своим ястребиным взглядом.

– Да, Альфонсито – шустрый сорванец, его и на минуту нельзя оставить без присмотра… – не понимая, куда клонит босс макаронников, ответил Coca.

– Не переживай, мы его не оставим наедине с самим собой, – заверил Банатти.

– Это как? – все еще не вычислив коварного хода мыслей капо, спросил Coca.

– Ты приведешь его к нам – он будет нашим заложником, даже не подозревая об этом. Сам понимаешь, это деловая мера, ведь мы только с твоих слов знаем, что колумбийцы не затевают ничего плохого. Они там, у себя в Колумбии, не могут договориться. Они и сами это понимают, вот и привлекли тебя, Coca, в качестве дипломата. Если в этот раз все пройдет гладко, ты получишь пятьдесят штук, а когда трафик наладится – будешь иметь долю, а в будущем, кто знает, может быть, после небольшого кровопускания в Маленькой Гаване дон Густаво Coca по праву займет место Орландо Канозы.

…Двухпалубный катер «Уинди Торнадо» с партией колумбийского «кокса» стоял на рейде неподалеку от порта Ки-Вест. Густаво Coca должен был обменять наркотики на деньги итальянцев прямо на борту колумбийского катера. Летисия в этот день, как нельзя кстати, отпросилась на кастинг к самому Вертусу, и дон Орландо не стал препятствовать ее амбициозному стремлению пробиться в топ-модели, хотя, зная о постояльцах кутюрье, гипотетически мог заподозрить что-то неладное. Он отмахнулся от тревожных предчувствий, ведь отсутствие Летисии упрощало процедуру предоставления его пасынка Альфонсито в качестве заложника итальянцам. Coca с ведома Канозы отдал мальчика в условленном месте.

Уже потом, когда дело будет сделано, Каноза сообщит Летисии, что мальчика выкрала итальянская мафия. Это подтвердит Сикейрос, получивший легкое ранение, и труп опекуна Альфонсито Густаво Сосы, которому изначально была уготована роль казненного предателя. Густаво был слишком смазлив, чтобы крутиться возле Летисии.

Сикейрос, конечно, мог и ошибаться, когда днем раньше доложил боссу, что слышал в спальне Летисии мужской голос и что он готов поклясться, что голос этот принадлежал красавчику Густаво. Проверка тогда не подтвердила подозрений начальника службы безопасности, но зародила необратимые сомнения в верноподданничестве Сосы. Его участь была предрешена, а его жизнь, на взгляд дона Орландо, стоила гораздо меньше двух миллионов американских долларов.

Все шло как по маслу. Итальянцы спрятали малолетнего заложника в подвале виллы Вертуса в квартале Арт-деко под присмотр нью-йоркских гастролеров и вручили Сосе кейс с двумя миллионами баксов. Когда Coca в сопровождении трех итальянцев поднялся на борт «Уинди Торнадо» и стороны продемонстрировали друг другу содержимое своих кейсов, Сикейрос знаком подал команду стрелять на поражение. Итальянцы стали отстреливаться, но силы были не равны. Шальная пуля пробила Сикейросу ногу чуть выше бедра. Таковы были потери дона Орландо, если не считать подставленного им же самим Сосы и заложника, которым Каноза не дорожил. Итальянцы получили по заслугам. Захотели влезть в его бизнес! Это уж слишком! Колумбийский кокаин – его вотчина, пусть итальяшки разбираются с пиццей и хозяйничают в борделях и игорных домах на побережье. Он ведь не лезет на их территорию.

Прикарманить два миллиона было не самоцелью, деньги не бог весть какие, по меркам дона Орландо. Тут дело принципа. Но больше будоражила нервы чистая игра и безупречное алиби. Дон Орландо находился в этот день в своей резиденции в Форте Лодердейл. Банатти будет думать, что с его людьми и перебежчиком Сосой расправились колумбийские ковбои, для которых правила не писаны. На всякий случай для острастки своих «шестерок» Банатти, конечно, «пришьет» заложника, но сделает это тихо, чтобы не развязывать войну открыто. Они называют это «причастием» – тело никогда не найдут.

Все бы вышло именно так, как спланировал дон Орландо, если бы не одно обстоятельство… Летисия прошла кастинг. Вместе с еще пятью длинноногими девушками. Высокая мулатка – искусственная шатенка с густой копной мелированных волос, ухоженными ногтями на руках и ногах и бронзовым загаром могла произвести впечатление даже на гомосексуалиста. Особенно если он – эстет со стажем. К тому же – не для себя выбирал. Красоток посадили в нежно-розовый «Линкольн Таункар» со льдом и шампанским «Вдова Клико» в салоне и отправили на тусовку прямо на виллу маэстро.

После кастинга, устроенного в районе South Beach в кафе «News», Джованни немного задержался – здесь выпекали его любимые круассаны и готовили самый вкусный «американо». Он рассчитывал появиться дома после первого шока, который, безусловно, испытают двое его постояльцев при виде шести столь очаровательных молодок. Они оценят его внимание. Кутюрье не терпелось позабавить своих нью-йоркских гостей, меньше всего ему хотелось прослыть негостеприимным в глазах посланцев криминальных властителей, разделивших Большое Яблоко на пять долей. В каждой из этих частей он имел бутик или агентство по найму манекенщиц. Мафиози были его клиентами, а значит, он немножко был их должником. Насколько? Это решила Летисия Родригес – агент кубинской контрразведки с оперативным псевдонимом «Рамон», одна из лучших специалистов по взрывному делу, прошедшая интенсивный курс обучения у советских инструкторов из отряда «Вымпел» и имеющая боевой опыт повстанческой войны в Сальвадоре и Гватемале.

Внимание Вертуса дорого обошлось итальянской мафии. Действия Летисии не были санкционированы Гаваной. Однако заслуги Рамона и уровень ее подготовки вылились в полное доверие к сеньоре Родригес со стороны руководства кубинских спецслужб. Она всегда получала карт-бланш, так как умела заметать следы и сталкивать лбами могущественных гангстеров в интересах своей родины.

Голос, который подслушал не в меру мнительный Рикардо Сикейрос из-за двери, ведущей в спальню любовницы дона, действительно был мужским. Перед тем как Летисия сняла телефонную трубку, она вкрутила в нее миниатюрный преобразователь, изменивший ее контральто в хрипловатое мужское сопрано. Сходство с голосом Густаво Сосы, возможно, и было, но весьма отдаленное, хотя Рикардо Сикейрос мог разглядеть бизона и в безобидном кабанчике. Не говоря уже об идентификации голоса приближенного к дону не по рангу Густаво, его голос он не спутал бы ни с каким другим, даже если бы он раздался за закрытой дверью при работающем телевизоре, как в этот раз. Начальник личной охраны приставил к двери Летисии своего доверенного помощника Освальдо, сам же стремглав помчался к телефону, чтобы вытребовать у босса, находящегося на ранчо в Форте Лодердейл, разрешение на вторжение в покои сеньориты. Времени, потраченного на согласование, хватило, чтобы Летисия завершила свой разговор с кубинским резидентом в Майами. Информация, которую она получила, не оставляла ни минуты промедления:

– Рамон, – голос резидента казался полуобреченным, – Каноза отдал мальчика итальянцам. Он заложник кокаиновой сделки, которая состоится завтра. Итальянцев кинут, они убьют заложника.

– Найди мне адрес, Карлос. Где они содержат мальчика? – спросила невозмутимая Рамон.

– Адрес известен. Наши отследили передачу. Он в южной части Майами-Бич, в квартале Арт-деко, в подвале виллы Вертуса. Дом на сигнализации. Там два итальянца-киллера.

– Я вызволю его оттуда, – отрезала Рамон.

– Не делай глупостей, мы слишком долго подбирались к Канозе, чтобы перечеркнуть все одним неосторожным движением, – предостерег резидент. – Поспешные действия могут навредить общему делу.

– Я сделаю то, что должна сделать, чего бы мне это ни стоило, – заверила Рамон. – Пусть наши оставят оружие в траве у почтового ящика перед домом.

– Как ты попадешь в дом Вертуса?

– Это просто.

– Хорошо, ты проникнешь в дом, а дальше что?

– Я преследую всего одну цель.

– Держи себя в руках, умоляю, постарайся не устраивать там Перл-Харбор! За это нас по головке не погладят!

– Соблазн велик, но я обещаю тебе в этот раз обойтись без взрывов, если ты прикроешь мои действия перед руководством и отправишь потом мальчика на родину.

– Это шантаж, но я рад, что ты не паникуешь и так уверена в успехе. Хотя эта самоуверенность может сыграть с тобой злую шутку.

– У меня нет выхода. Дай мне шанс, прошу. Для всех мальчик будет мертвецом, но он будет жить. Будет! Дай мне шанс, Карлос!

– У тебя двадцать четыре часа. Выдерни его оттуда, а я состряпаю доклад. Надеюсь, ты вернешься и поможешь мне с нужными словами – ты ведь мастер по этой части.

– Спасибо, Карлос. Конец связи.

Ворвавшийся в спальню Сикейрос был посрамлен. Не столько потому, что в покоях сеньоры Родригес никого, кроме нее, не было. Скорее потому, что когда он обернулся, то увидел следующего за ним Густаво. Как этот пройдоха умудрился оказаться в составе группы санкционированного вторжения? В покоях не было черного входа. Извинившись перед сеньорой, Сикейрос тихо спросил Освальдо:

– Ты точно не отходил от двери?

– Точно, – вымолвил простодушный Освальдо.

Теперь Сикейрос не верил не только Густаво Сосе. Доверие потерял и Освальдо. Здесь пахло заговором. Когда-нибудь Кастро их достанет.

Появление красоток в доме кутюрье вызвало бурный восторг мафиози. Сюрприз действительно поначалу вверг их в шок. Но дело было в Майами, где солнце и воздух дурманят как нигде. Спустя минуту растерянности нью-йоркское подкрепление дона Банатти с головой ушло в распределение девушек между собой, забыв о связанном в подвале мальчишке. Надо отдать должное Вертусу, он о заложнике не знал вовсе. Хотя вряд ли он мог бы действовать вопреки желанию итальянского «капо ди тутти капо», просьбы которого скорее являлись требованиями. Да, Джованни не в состоянии был изменить ход событий, за него это сделала Рамон…

– Что будем пить, чикиты? – поинтересовались парни.

– Начнем с вискаря! – хором вымолвили молодки.

– А как насчет «белого»? – улыбнулась уголком натруженного рта крашеная блондинка с тату в виде солнца на пупке.

– Все будет, – пообещали ребята и включили CD-проигрыватель. Гангста-рэп культового ТуПака ударил по ушам сотнями децибел. Итальянцам было ровным счетом наплевать на то, что нью-йоркский Гарлем предпочитает кумиров Ист Сайда. Они были далеки от музыкальных пристрастий ниггеров.

– Cool!!![51]– запищали красавицы, ловя ритм композиции и кайфуя от ненормативной лексики рэпера.

Летисия попросила виски «Блю Лейбл» с колой. Парни выполнили просьбу и показали, где можно взять лед. Она принялась разливать напиток по стаканам с золотой монограммой «JVC».

– А что это означает? Это такие телевизоры? – изучающе глядя на стакан, спросила блондинка.

– «Джованни Вертус Кутюр», глупышка, ты в гостях у знаменитого модельера. Не зря мама рассказывала мне истории про блондинок. – Один из парней пристроился к ней сзади, имитируя сексуальные фрикции в такт ритмам ТуПака.

– O'k, a где сам хозяин? – продолжала надоедать «солнечная пуповина».

– Еще одно слово, и мы начнем тебя ревновать к гомику! – пошутил итальянец.

– Ну, он придет? – не унималась девица. – Я просто хотела попасть на показ прет-а-порте в «Линкольн Роад Молле».

– Обещаем, попадешь. Мы замолвим за тебя словечко перед Джованни. Ваш визит стал для нас полной неожиданностью, мы не подготовились. Просто мы не местные. Джованни достаточно бы было снять трубку – «белый» ему доставляют на раз-два. Надеемся, он вот-вот появится. Ты же хочешь нюхнуть?

– Не поверю, что в такой роскошной вилле не найдется грамма порошка, – насупила губки молодка.

– Хочешь, возьми у меня в сумочке, там хватит на дорожку, – спасла положение Летисия.

– Колумбия? – В глазах молодки сверкнули искорки надежды.

– Боливия, – сухо произнесла Летисия, превратив искорки в глазах собеседницы в неудержимое пламя.

Блондинка не раздумывая побежала в указанную сторону, предусмотрительно помахивая локтями, думая, что бежит не одна.

– Ты нас выручила, а то она бы вконец достала, – признался один из итальянцев. – Как тебя зовут?

– Тебе может не понравиться мое имя, – убедительно произнесла мулатка.

Количества спиртного в баре Вертуса было достаточно, чтобы споить целую роту шлюх. Приговорив две бутылки «Блю Лейбл», красотки сместились к бассейну. Летисия демонстративно посетовала, что в отличие от других не прихватила с собой купальник, и тут же скинула с себя лиловое платьице, обнажив идеально торчащие, не очень большие, но от этого еще более сладкие груди. Кто бы мог подумать, что эта полубогиня больше года была кормящей матерью. Затем она разбежалась и прыгнула в воду. Ньюйоркцы Мигеле и Тони, киллеры, представились только Летисии, нырнули за ней – именно эта мулатка стала предметом их основных разногласий. Оба претендента кружились теперь вокруг нее, надеясь получить хотя бы намек на симпатию. Такую девчонку не хотелось просто использовать. За деньги неинтересно. С такой даже киллера «пробьет на романтик».

Дэнсинг устроили прямо у воды. У бара ворковала блондинка, якобы в поисках ингредиентов для мохито. На самом деле она скрылась за барной стойкой, чтоб не делиться ни с кем раздобытым «коксом». Скрутив в трубочку бумажный бакс, она втянула в себя аккуратно выложенную дисконтной картой дешевого супермаркета дорожку. Прилив бодрости и энергии заставил ее пуститься в пляс. Остальные зажигали не меньше, хотя и довольствовались «вискарем».

Итак, был ли у Летисии план? Если полграмма триметил-фентанила, наркотика, известного как «китайский белок», «белый китаец» или «крокодил», можно считать планом, то да. «Белым китайцем» ее снабдил Карлос, которого, в свою очередь, «подогрели» русские коллеги, предупредив, что «крокодил» в тысячи крат сильнее героина. Нельзя было переборщить с дозой, если планом являлся не летальный исход, а лишь временное выведение человека из строя. Для этого было достаточно крохотной щепотки. Виски, начиненный препаратом, понемногу делал свою работу. А ведь все могло закончиться переплетением тел и свальным грехом.

Мигеле и Тони вырубились в числе первых, остальные отключились чуть погодя, чернокожая девушка прилипла к унитазу в одной из уборных, и лишь неугомонную блондинку продолжало «колбасить» под воздействием боливийского кокса. В итоге она погрузила свое тело в джакузи у бассейна, где теплая вода усыпила и ее.

«Утонет…» – констатировала про себя вновь принявшая пристойный вид Летисия, и только. Ей было кого спасать, а ее жалость и сострадание не распространялись на конченых людей и начинающих животных. Первым делом к почтовому ящику. Она промчалась по аллейке, выложенной из черного гранита «габбро» со знакомым орнаментом и монограммой Вертуса на каждой плитке. Пистолет с вкрученным глушителем… Она обнаружила его быстро, достаточно было немного пошарить в кустах у стойки с почтовым контейнером. Спасибо Карлосу, она вьет из него веревки, а ведь он резидент кубинской разведки…

Вернуться в дом. Там в подвале находится Альфонсито. Она металась по студии в поисках нужной двери. Все не то. Ажурная спальня в викторианском стиле, римская баня, античный зал с камином и обнаженными статуями… Не здесь. Она ринулась к выходу с намерением обежать дом вокруг. С тыльной стороны – цветочная клумба, аккуратно подстриженный газон, арабский шатер, окруженный финиковыми пальмами по всему периметру, бродящий по лужайке напыщенный павлин. Неподалеку небольшой домик, наверное, для прислуги. А может, там?

Нырнув в арку, она толкнула массивную дубовую дверь, проклепанную сталью. Та распахнулась. Ступеньки спиралью уходили вниз. Темно как в аду. На стенах потушенные факелы, источающие еле ощутимый запах солярки. А вот и канистра с горючим, на ней коробка длиннющих каминных спичек – возможно, это пригодится. Стройные ряды полок с древесной стружкой – она забрела в винный погреб…

– Альфонсито!!! – крикнула Летисия. – Сынок!

– Мамочка! – раздалось из глубины.

Теперь она пробиралась на звук. Люк в центре погреба. Голос доносился оттуда. Она сдвинула последнее препятствие и в одно мгновение спустилась по лестнице на самое дно человеческого жестокосердия. Здесь пахло сыростью и веяло смрадом. Семилетний ребенок был привязан к железной кровати капроновой веревкой. В его зеленых глазках застыл ужас – немудрено, худая серая крыса сидела на груди мальчонки, ощерившись в злобе за неудавшуюся попытку пересмотреть хотя бы маленького человека. Мать одним шлепком сбросила грызуна на пол. Нащупала узел. Он не поддавался. Летисия вдруг пожалела, что не может уподобиться только что сброшенной крысе и перегрызть веревку зубами.

– Жди меня, – сказала мать, вынужденная на мгновение оставить свое дитя.

– Ты куда, мамочка?! – рыдал Альфонсито.

– Я на секунду, любимый, схожу за спичками, по-другому веревку не одолеть, – утешила сына Летисия и, поцеловав его заплаканное лицо, бросилась наверх. Миновав погреб, она вновь очутилась у спиралевидных ступенек. Взяв спички, она не забыла прихватить с собой и канистру с соляркой.

– Мамочка, ты вернулась, – бормотал изможденный собственным бессилием мальчишка, извиняясь за свою трусость. – Я бы и сам смог развязать этот проклятый узел, я же не маменькин сынок, ведь правда? Просто эта крыса на меня уставилась, и я решил переждать, когда она устанет или уснет.

– Выходит, мы с тобой, не сговариваясь, придумали одинаковый план, – заговорщицким тоном сообщила мама, подпалив натянутую веревку.

– План? – недоумевающе захлопал глазками Альфонсито.

– Ну да, план. Мы решили усыпить наших врагов, чтобы совершить дерзкий побег из плена, – словно рассказывая правила новой игры, прошептала мать.

– Да, – согласился Альфонсито. Уловка находчивой Летисии удалась. Надо было отвлечь его игрой, чтобы он не очень боялся.

Тлеющий капрон лопнул, и Альфонсито теперь мог обнять затекшими руками свою маму. Ее он звал на помощь, когда взрослые дяди вели его в этот подвал, когда они привязывали его к этой кровати, бранясь нехорошими словами, такими, которые мама запрещает произносить. Он сомневался, что она его услышит, но верил, что она обязательно придет и вытащит его отсюда. Его мама самая смелая. Это его мама.

Она взяла его на руки, и он прижался к ее груди. Эта тяжесть была самым желанным на свете грузом. Затем она опрокинула ногой открытую канистру, и солярка струйкой полилась на пол. Летисия с ребенком на руках поднялась на несколько ступенек вверх и бросила вниз зажженную спичку. Задвигать люк она не стала. Пусть пламя вырвется наружу! Вертус не обеднеет!

– Посиди на скамейке секундочку, мама скоро вернется. – Она в последний раз оставила сына с тем, чтобы забрать свою сумочку. Она пролетела по скользкому кафелю бассейна, едва не споткнувшись – сумочка лежала на одном из шезлонгов. Все верно. Теперь мобильник. Она спешно установила преобразователь голоса и набрала номер Карлоса:

– Ты где?

– Я на Коллинз-авеню, в пяти минутах от тебя. Я на серебристом «Додже». Мне подъехать?

– Да.

– Как у тебя дела, Рамон? Помнишь, ты обещала не устраивать Перл-Харбор.

– Но я ничего не говорила о маленьком пожаре в винном погребе.

– Ясно, я почти на месте.

Можно было возвращаться к Альфонсито. Краем глаза Летисия заметила, что в джакузи никого не было. Наверное, блондинка очухалась и перебралась в помещение. Значит, все обошлось без трупов. Она скажет «адьос»[52]этому дому с легким сердцем. О Боже! У скамейки рядом с ее мальчиком седовласый щеголь в приталенном костюме. Вертус. Джованни вернулся домой не вовремя.

– Может, ты объяснишь мне, что здесь происходит? – Вертус обратился к подбежавшей Летисии. – Откуда здесь этот пупсик, который утверждает, что его мама в данный момент освобождает его из плена.

– Вот моя мама! – гордо заявил малец, указав на мулатку.

– Ты его мама? Напомни, как тебя зовут, мамита? – напряг память кутюрье, не позабыв продемонстрировать стройный ряд белых зубов на бронзовом от загара ухоженном и жизнерадостном лице.

– Самые близкие зовут меня Рамон… – призналась Летисия, тут же закрыла глаза Альфонсито ладонью и произвела два выстрела, оборвав жизнь знаменитости. Кровь кутюрье растекалась по гранитной плитке бордовой паутиной, пририсовывая замысловатые ответвления к строгому орнаменту. Без трупа не обошлось. Как назло, случайным свидетелем стал хозяин двухэтажной виллы – Джованни Вертус. Да, теперь он точно никогда не разорится, ведь мертвые не беднеют.

У ворот стоял «Додж».

– Карлос, отправь Альфонсито на Кубу, – бросила она, торопливо усаживая мальчика на заднее сиденье.

– А ты? – пожал плечами резидент.

– Планы изменились. Пусть кто-нибудь из зевак позвонит по «911» – сообщит, что видел пожар. Я возвращаюсь в дом, чтобы замести следы и устроить себе стопроцентное алиби.

Карлос повиновался, надавив на педаль акселератора, увозя Альфонсито прочь.

Импровизация была «коньком» Рамона. Полуголого итальяшку по имени Мигеле, он был худощавее своего напарника, она перетащила на аллейку и всучила ему в руку тщательно протертый пистолет – только что использованное орудие убийства Вертуса. Затем она в костюме Евы залезла на огромную двуспальную кровать к одиноко распластавшемуся там Тони. Когда он проснется, то больше удивится не количеству полицейских, пожарных и санитаров, наводнивших дом кутюрье, атому, что ему, а не красноречивому Мигеле удалось затащить мулатку к себе в постель. У этого малого язык был подвешен что надо, но зачем ему понадобилось валить Вертуса? Беднягу Мигеле подставили латиносы. И погреб, где прятали мальчонку… Они его спалили. Конечно, это люди Орландо!

– Офицер, я и мой коллега не станем отвечать ни на один вопрос без семейных адвокатов. – Тони жестко пресек попытку его допросить. – Вы можете отвести нас в полицейский участок, но советую быть предельно корректными, ибо через очень короткий отрезок времени нас выпустят под залог, и мы подадим встречный иск на действия полиции.

– О чем ты лепечешь, милок? – ухмыльнулся чернокожий служитель закона, провожая его взглядом. – Кем бы ни были ты и твой дружок, вы теперь станете персонажами всех таблоидов и ток-шоу. Позволить себе купить Вертуса могли немногие, но твой дружок позволил себе убить Вертуса.

– Мы модельеры из Нью-Йорка, Джованни был нашим другом, – вставил неуместную реплику сидящий в наручниках на пороге Мигеле.

– То, что Джованни был твоим другом, я, может, и не сомневаюсь. Может, ты из ревности его прикончил? Ты, макаронник, главный подозреваемый, – хмуро взглянул на него офицер. – Все улики против тебя, включая орудие убийства. Отведи этого педика в фургон, я поговорю с ним в участке, – приказал он подчиненным и приступил к приятной процедуре допроса красоток.

Девушки пребывали в растерянности, не осмеливаясь перечить полицейским и не крича о своих гражданских правах.

– Так вы говорите, вас было шесть?

– Шесть, – подтверждали все подряд. – Блондинка с тэту на пупке… Она исчезла.

* * *

– Тварь! Какая ты тварь! Эти уроды выкрали твоего ребенка, он и мой ребенок; если ты помнишь, я усыновил Альфонсито, а ты трахаешься с одним из них! Я в состоянии войны с макаронниками, я пытаюсь их трахнуть, а они трахают тебя! Это значит – они трахают меня! Ты это понимаешь?! Куда тебе это понять со своими куриными мозгами! – Дон Орландо бесновался. Его человек в полиции передал копию отчета предварительного задержания подозреваемых в убийстве Вертуса. Летисия нежилась в объятиях макаронника по имени Тони Антинари – киллера коза ностры.

– Насколько я помню, у нас свободные отношения, – играла свою роль Летисия.

– Ты, наверное, не слышишь меня – они выкрали твоего ребенка, убили приставленного к нему моего человека Сосу. Они отправили на тот свет Густаво Сосу. Ранили моего телохранителя – Рикардо ранен. Они потребовали выкуп – два миллиона долларов. Я согласился заплатить. Рикардо и Coca передали им деньги, но они не вернули мальчика. Они стреляли в моих людей и одновременно трахали тебя, сучка!

– Они не тронут Альфонсито, они знают, что ты не простишь им этого. К тому же они жадные, эти итальяшки не упустят возможности подоить тебя еще. Они просто прощупали тебя – раз ты так легко расстался с двумя миллионами, значит, с тебя можно вытрясти гораздо больше, – спокойно рассудила Летисия, словно речь шла не о ее чаде.

Прошла неделя. Летисия донимала Канозу расспросами, какие шаги тот предпринял для освобождения Альфонсито. Дон Орландо клялся, что делает все возможное, что итальянцы не выходят на связь и нет никаких известий о местонахождении ребенка. Они лгали друг другу в лицо, изображая из себя встревоженную, но не отчаявшуюся мать и заботливого, но не паникующего отчима. В конце концов у дона Орландо нервы сдали раньше.

– Они убили нашего мальчика, – сообщил он ужасающую новость, ни сном ни духом не ведая, что сожительница переиграла его задолго до этого признания. – Эти изуверы утопили его.

– Как ты узнал? – вопрошала не сломленная трагическим известием мать.

– Рыбаки выловили тело, я ездил на опознание, – почти веря в произносимое, молвил Каноза.

– Я хочу его увидеть, – с надрывом изрекла Летисия.

– Это жуткое зрелище, я опознал его с помощью нашего лечащего врача мистера Гофмана. Помнишь, он удалил мальчику аппендикс год назад? Алан идентифицировал личность с помощью сохранившихся рентгеновских снимков по костям и фрагментам кожи. Думаю, ты сможешь поговорить с ним, если захочешь, но смотреть на это тебе точно не стоило. Я на правах отца написал заявление о кремации. Мы похороним его завтра утром.

– Он уже в раю. Мой мальчик, – ее слезы не были наигранными. То были слезы неподдельной радости, ведь коммунистка Рамон искренне верила, что социалистическая Куба является раем на земле. Ее Альфонсито только теперь, на Острове свободы, в полной безопасности.

Она давно просила об этом. Карлос мог выполнить ее просьбу раньше, когда мальчику еще не угрожала такая опасность. Он плод их любви. Ее и Карлоса. Кубинского резидента. Хотя да, он ведь не в курсе. Летисия не стала убеждать Карлоса в отцовстве, он лучше других знал, на что ей приходилось идти во имя Революции – он сам давал ей инструкции. Соответствовать образу путы, женщины легкого поведения, развратной нимфоманки. За эти годы в Майами она так вжилась в свою роль, что с трудом вспоминала себя иной – доверчивой и романтичной, влюбчивой и чистой, как кубинский цветок мари-поза. Карлос сделал ее имидж роковой женщины ее оружием. И он, наверное, был прав, имидж не раз помогал ей выходить сухой из воды. Здесь, в Майами, все не так, как в Сальвадоре или Гватемале. Там врага надо было просто уничтожить, а здесь с ним приходилось спать, чтобы выведать планы, раскрыть сеть, чтобы потом одним махом взорвать этот контрреволюционный спрут, который пытается вонзить свои щупальца в их непреклонный и свободолюбивый остров… К чему портить отношения с Карлосом недоверием? Все останется как есть. Пусть настоящий отец, так же как отчим, думает, что она сама не знает, от кого зачала. У нее было много мужчин, отцом мог стать любой из них… И все-таки Карлос «лока»,[53]неужели он не понимает, что она бы не родила ни от кого, кроме него… А еще кубинский резидент.

«Наконец-то сучка заплакала, – с удовольствием отметил про себя дон Орландо. – Хоть что-то может растрогать эту тварь до слез. Как же я ее хочу…» – он с вожделением пожирал Летисию глазами, даже не претендуя на сексуальную близость в ближайшие несколько дней.

– Возьми меня! – вдруг потребовала она.

– Что? – не поверил своим ушам Каноза.

– Возьми меня прямо сейчас, или я найду себе другого утешителя. – Подобная угроза в устах Летисии никому не показалась бы утопией.

– Понял, – дон Орландо уже нес предмет своей безудержной страсти на кожаный диван посреди гостевого холла. Она была его наркотиком. Когда он видел ее обнаженное тело, то забывал обо всех своих проблемах, даже не подозревая, что Летисия и есть основная его проблема. Она методично, по крупицам, за несколько лет превратила его в зомби. Правда, она не была довольна подобным положением вещей, так как мечтала просто его убить. Неважно как – взорвать автомобиль, нашпиговать взрывчаткой дом или просто выстрелить в затылок. Гавана пока молчала.

Ранним утром на похоронах в момент, когда урну с прахом замуровывали в склепе, она тоже молчала. Каноза больше не увидел ее слез. Этот моральный урод держал ее за руку, несуразно выдавливая из себя скорбь и соболезнование. Не стоило так тужиться – подобные чувства не свойственны зверью. Это животное уже много раз заслужило смерть, но ее личная вендетта за Альфонсито не должна мешать общему делу.

Она отрешенно смотрела на дату псевдосмерти своего мальчика, высеченную под ангелочком на надгробии, и на короткую эпитафию на мраморе, текст которой утвердила лично. «Рай там, где ты» – буквы бликовали на солнце золотым тиснением, унося ее в даль, туда, где океанский ветер встречается с плотным строем королевских пальм, где белый песок на берегу превращается десятками детских рук в сказочные замки и дивные галеоны. Туда, где сейчас ее сын, где ее родина, ее рай… Туда, где Куба.

…Тони Антинари и Мигеле Браццо выпустили под залог и под подписку о невыезде. Теперь они сами стали мишенями для объективов папарацци. Впервые в жизни они ощущали себя никчемными, беспомощными, бесполезными. По городу их возил неприветливый водитель – человек Банатти, который, казалось, специально, им назло, не отрывался от роя журналистов, оседлавших десятки байков с одной-единственной целью – заработать на снимках главных подозреваемых в убийстве Джованни Вертуса. За неделю у следствия появилось еще несколько версий, однако внимание к ньюйоркцам со стороны прессы не ослабевало.

Для своих они стали прокаженными. Правда, они получили временную передышку благодаря консеглиери[54]семьи Лукези, которой они верой и правдой служили десять лет. Тот вступился за них по старой памяти, напомнил дону Франческо о заслугах и преданности чистильщиков, подкрепив свой спич словами Писания:

– Тот, кто без греха, пусть первый бросит в них камень. Парни достойно держались на допросах и даже для блага семьи не стали опровергать «легенду» своего появления в Майами. Для всех, даже для собственных матерей, они навсегда останутся «голубыми модельерами». И они пошли на такую жертву ради семьи, полностью осознав, что совершили роковую ошибку и недооценили наших врагов.

– Мы посылали их на дело, а они в угоду сиюминутному удовольствию поддались соблазну, пренебрегая интересами семьи, – возразил дон Франческо. – Они выставили нас слабаками перед Канозой и даже перед моим другом Вито Банатти, который сейчас больше других рискует и рассчитывает на нас. Они променяли наше доверие на стакан виски и сучье вымя, а ты хочешь снять их с крючка? Хорошо, мы подождем, когда страсти поутихнут. Посмотрим, как они будут вести себя дальше. Проведем собственное расследование. Я хочу, чтобы этим занялся Маорицио. Но потом, скажем, через полгода, пусть Маорицио устроит им «конфирмацию»[55]– звезды телеэкрана должны умирать красиво. Об их семьях пусть позаботятся.

Комиссия коза ностры согласилась с доном, она могла настоять и на немедленном списании в тираж этих опростоволосившихся болванов за откровенную глупость и пренебрежение элементарными правилами конспирации, если б не простое человеческое любопытство. Мафия не сомневалась, что столь изысканная подстава – дело рук Канозы. Его люди сработали профессионально, унизив мафию. Они оставили пренебрежительное послание в виде трупа Вертуса, показав свое полное неуважение к коза ностре, они даже не тронули ее посланцев. Но осуществить такое без помощи федералов латиносы бы не смогли и не осмелились бы. Каноза под их защитой. Насколько силен Каноза, и значат ли последние неудачи Вито, что в недрах семьи Банатти завелся «крот»? Утечка информации могла исходить только оттуда. Пролить свет на происшедшее должен был свежий взгляд Маорицио. Этот проныра женат на пуэрториканке и неплохо знает испанский. Он найдет исчезнувшую блондинку с солнцем на пуповине в два счета и подскажет, как лучше приструнить Канозу, стоит ли «замочить» его сразу или с разборкой придется повременить…

Маорицио имел репутацию не только «карающего топора Лукези», но и независимого консультанта мафии. Он считался одиночкой, хоть и служил донам. Маорицио содержал немногочисленную группу из «аналитиков» и квалифицированных «солдат», владеющих всеми видами оружия. За тучность и угловатость его иногда называли «Чао-чао», естественно за спиной. Обращались же к этому здоровяку подчеркнуто вежливо, произнося полное имя. Прозвище «Мао» позволялось использовать только главам семей – членам Комиссии. Когда он говорил со старшими в гангстерской иерархии – он только слушал, хотя его умные круглые, как у породистого пса со знатной родословной, глаза выдавали в нем пытливую натуру. Он не любил, когда о нем говорили как о «топоре» мафии, но в случае крайней необходимости мог получить контракт на ликвидацию. Если того требовали обстоятельства. Палачом он становился неохотно и за еще большие деньги, на порядок превышающие гонорары за его консультации. Он считался не простым, а очень разборчивым исполнителем, имеющим свои профессиональные принципы.

Да, Мао стоил дорого. Иные в Комиссии считали, что очень дорого, при всем при этом он иногда делал свою работу медленно. Очень медленно. По крупицам собирая информацию из независимых друг от друга источников, тщательно сопоставляя факты и анализируя данные, прогнозируя возможные последствия и планируя каждую деталь, шлифуя собственное алиби и выверяя пути отхода. А еще он был категорическим противником лишних трупов. Если он брался за заказ, то старался выполнить работу в четко очерченных рамках. Он не оставлял свидетелей не потому, что ликвидировал их, а вследствие того, что в нужный момент оказывался с мишенью один на один. Каким образом? Об этом знал только Маорицио.

– Вито, мы нашли блондинку, она работает продавщицей в бутике в Лэйк Буэна Виста, на пересечении Плаза и Даунтаун Дисней… – сообщил Маорицио через день после прилета дону Банатти. Дон не был доволен прытью своего нового гостя из Нью-Йорка. Этот самодовольный толстяк непочтительно обращался к нему по имени, опуская величавое «дон», и панибратски похлопывал его по плечу. Но главное, Мао не скрывал своих задач от настроенного на войну дона, упрекая его в поспешных и необдуманных решениях, которые могли навредить всем семьям – прежде чем ввязываться в широкомасштабную бойню с Орландо Канозой и втягивать в сражение Нью-Йорк, стоило прощупать латиносов, выведать планы Канозы, вычислить его предполагаемых союзников. Нельзя недооценивать врага.

Мало того, что Мао пренебрег радушием дона Банатти и его гостеприимством, слишком рьяно взявшись за дело, не успев сойти с трапа самолета в аэропорту Майами. Он не уставал поучать опытного дона:

– Надо сперва как следует все разузнать по этому делу с Вертусом, по возможности восстановить картину событий на вилле Джованни. Я отправляюсь к Орландо немедленно, Тони и Мигеле могут там пригодиться. Я прижму блондинку как следует, чует мое сердце – она знает много интересного.

– Найдите этих двух педиков, они должны опознать телку, – расшифровывать «солдатам», что за педиков имел в виду дон Банатти, не стоило. Это обидное прозвище прилипло к бывшим киллерам из Биг Эппла, которых в педиков переквалифицировала желтая пресса. Люди Банатти отправились за Тони и Мигеле, превратившимися в последнее время в ходячие трупы, которые находились под постоянной опекой майамских коллег по ремеслу. Предчувствие смерти и жуткая депрессия лишили их аппетита. Они думали теперь о том, как безжалостны итальянцы, не способные на прощение единожды оступившихся, и как несовершенна федеральная программа защиты свидетелей, на включение в которую им намекали следователи в комнате для допросов полицейского участка, а потом этот намек им давали прослушать на диктофонной записи люди Банатти. Благо на ней Тони и Мигеле выглядели героями, которые не кололись под натиском коварных ищеек. Но это, похоже, не послужит им индульгенцией от мафии. му, как не им, знать, что она страшнее надзирателей. Оставалось одно – рассчитывать на собственные силы, но они оба понимали, что это всего лишь иллюзия…

Искомый бутик между торговой Плаза и Даунтауном обнаружили быстро. В Орландо и Лэйк Буэна Висте у Банатти тоже были свои люди. Они уже знали, что блондинку зовут Линда Алонсо и что в этих краях она обосновалась сразу после известных событий в майамском квартале Арт-деко.

– Не поможете выбрать что-нибудь в качестве подарка девушке, она примерно вашей комплекции и тоже блондинка, – напористо начал вошедший в бутик громила, смерив Линду оценивающим и похотливым взглядом.

Она привыкла к подобным манерам тучных богатеев, поэтому, ничуть не смутившись, делано взмахнула пышной копной вьющихся волос и инстинктивно повернулась задом, якобы из необходимости поправить туфельки на обувных полках, на самом же деле с целью продемонстрировать во всей красе главный аргумент своей завышенной самооценки.

Взглянув на цитадель искушения, визитер одобрительно кивнул, но после паузы секундного замешательства продолжил:

– Да, у нее примерно ваш размер, если вы мне поможете подобрать что-то стоящее – я не останусь в долгу.

Заносчивая неприветливость Линды сменилась улыбчивой обходительностью.

– Вообще-то мы должны были через десять минут закрываться, – игриво сообщила она.

– Зачем же ждать десять минут. Я собираюсь потратить как минимум три тысячи. Закрывайтесь прямо сейчас и можете отпустить своих коллег, – подмигнул он красотке и протянул ей купюру достоинством в сто баксов.

– Девочки, вы можете идти, я закроюсь сама, – требовательно произнесла Линда, даже не сомневаясь, что юные продавщицы исполнят ее просьбу. Еще бы, эта блондинка стала старшей смены, не успев появиться в бутике. Владелец, сраженный ее экстерьером и «композиткой» одного из престижнейших фэшн-агентств Майами со снимками Линды в обнаженном виде, готов был пообещать красотке любой карьерный рост, лишь бы удержать ее в пределах своего магазина, а в будущем, возможно, и своей постели.

Через минуту в помещении остались двое – Линда Алонсо и Мао.

– О'к, с чего начнем? – подошла к вешалкам с нарядами Линда.

– С Вертуса, – не замедлил с ответом тучный господин.

– Да, все как с ума посходили после этой ужасной трагедии. Что-нибудь из новой коллекции? – Ни единый мускул не дрогнул на ее лице, напротив, учтивость понемногу трансформировалась в неприкрытый флирт. Эта девушка даже не пыталась корчить из себя недотрогу. – Вот неплохой топ и юбочка в тон. Салатовый цвет сейчас актуален…

– Не могли бы вы прикинуть это на себя? – попросил Мао, решив на минутку оттянуть сладкий миг разоблачения лгуньи.

– Да, конечно, не проблема, – согласилась блондинка и шустро занырнула в примерочную.

Когда она выпорхнула в коротком топе и юбочке от Вертуса – рядом с толстяком стояли еще двое. Ее татуировка теперь была видна – лучистое солнышко, окаймляющее аккуратный пупок, казалось, съежилось.

– Это ваши друзья? – прервала паузу наивным вопросом Линда.

– Я так не думаю, – откровенно изрек Маорицио, чувствуя себя волком в предвкушении легкой добычи. – Хотя врагами я бы их тоже не назвал. А вот кто ты, чикита? Эти двое утверждают, что как-то раз уже обожглись лучиками солнышка – того, что сияет у тебя на пупке.

Мао не успел расслышать ответ красотки. Тони замертво рухнул на пол с продырявленной головой в области височной части. Щелчок был один. Пуля влетела в окно, оставив в нем отверстие идеальной формы, выдающее мелкий калибр винтовки. Стекло даже не разлетелось на осколки, ограничившись едва заметными нитками микротрещин у дырочки диаметром с горошину. Мао не надо было объяснять, что это было. Однозначно – снайпер, он вел огонь ярдов с двухсот из дома напротив. Но какого?

– Не выпускай ее, – приказал он присевшему от страха на корточки Мигеле и выбежал на улицу с тем, чтобы направить всех на поиски стрелка. Беспечно пожирающие гамбургеры люди Банатти побросали объедки на проезжую часть и повыскакивали из машин. – Снайпер! – орал Мао, определяя взглядом профессионала, навскидку предполагаемую точку, с которой мог вестись обстрел. – Он в одном из домов напротив. Засел не выше третьего этажа. Разбейтесь на пары и прочешите каждый дом. Надо успеть до приезда полиции.

Когда Мао вернулся в бутик, то вместо одного реального мертвеца, одного живого трупа и одной оставшейся под его охраной блондинки он обнаружил лужу крови. В ней лежали теперь уже два итальянца, которых приговорили свои, а убили чужие. Хотя вряд ли подобная несостыковка могла теперь взволновать Тони и Мигеле. Черед беспокоиться настал для Маорицио – и не только потому, что пули латиносов поставили крест на его контракте; больше потому, что, вернувшись в бутик, он не обнаружил там блондинку с тату на пупке…

– Вито имеет пару карманных копов, но это никак не влияет на расстановку сил в Майами. Банатти под колпаком у федералов, – докладывал он в Нью-Йорк крестному отцу. – Федералы всегда на шаг впереди. Каноза силен. Мы поторопились с наездом на него. Мы не застали его врасплох. Они предупреждают Канозу обо всех наших планах. Надо убедить дона Банатти договариваться о мире на условиях Канозы. С ним можно будет разделаться спустя какое-то время, на холодную голову, и то только если спецслужбы снимут свою плотную опеку с его персоны. Они стерегут его как курицу – несушку золотых яиц. Возможно, он выполняет какую-то работу для ЦРУ. Он заключил с ними сделку, и они закрывают глаза на его бизнес. Он крепкий орешек. Нужна передышка.

– Ты получишь передышку, Мао, – был ответ из Нью-Йорка, – только для того, чтобы тщательно подготовиться к ликвидации Канозы. Неважно, сколько тебе потребуется на это времени – год, два или даже три года. Он обидел моего близкого друга и верного союзника Вито. Кстати, для тебя он – дон Банатти. Надеюсь, Каноза сдохнет по твоей милости, а то в последнее время твои мишени поражают посторонние ребята. Ты хорошо понял?

– Понял хорошо… – согласился Мао. Прощай, крепкий сон! Его уделом становилась духота. Здешний климат раздражал однообразием, пальмы Маорицио считал скудным пейзажем. Придется застрять в Майами на неопределенное время и терпеть воинственные речи недалекого Банатти. Дона Банатти. И его убогого окружения, интригующего друг против друга, а заодно и против теряющего власть пожилого дона. Вито не дано разглядеть очевидную угрозу, что исходит от своих. Разве возможно ему доказать, что его собственный племянник Дик, похожий больше на утконоса, чем на Цезаря, как его в ущерб самому себе величает дядя, представляет для семьи не меньшую опасность, чем явный враг Каноза. Куда ему понять. Мысли Вито написаны у него на лбу. Это обезоруживает семью. В ближайшее время он наверняка сделает еще пару отчаянных попыток отомстить Канозе и вернуть свои деньги и сломает на этом безнадежном предприятии последние зубы. «А еще он будет ненавидеть меня и жаловаться дону Франческо. Остается надеяться, что Каноза убьет этого жалобщика быстрее, чем я шлепну Канозу, – мелькнула шальная мысль. За ней пронеслась другая: – Утешает обилие загорелых красоток. О чем это я? Надо учиться на чужих ошибках… Попка. И все-таки у этой блондинки с солнцем на пупке отличный зад…»

* * *

– Давай еще раз, и поподробнее, – наслаждался хорошими известиями дон Орландо. Опирающемуся на трость Рикардо Сикейросу Каноза позволил сидеть в его присутствии. Ребята из «Альфы 666», подразделения коммандос дона Орландо, великолепно сделали свою работу, и Сикейрос приложил к этому немало усилий. Он заслужил подобное поощрение, от чего сиял как младенец при виде леденца. Для него расположение дона являлось лучшей наградой.

– Мы вели клиента из Майами, – уже в который раз пересказывал Рикардо. – Макаронники приставили к этим нью-йоркским гастролерам кучу телохранителей. Мы настигли их в Лэйк Буэна Висте близ Орландо. Эти ублюдки решили прибарахлиться – зашли в бутик на пересечении Плаза и Даунтауна под конец рабочего дня. Час пик. Тут я приказал снайперу, бывшему морпеху Леонсио из третьей боевой пятерки, вы его знаете, занять позицию в доме напротив и отправил с ним еще двоих ребят – Освальдо и Фелипе. Ребята в считанные минуты нашли удобное помещение с прекрасной зоной видимости. Это был офис туристической конторы. Кроме одного охранника-ирландца, там уже никого не было. Освальдо перерезал горло этому бывшему копу, и Леонсио принялся за работу. Он меньше чем за минуту собрал «винчестер-70» и приготовился к стрельбе, подложив под правую кисть мешочек с кубинским песком с Плая Хирон. Не только, чтобы рука в нужный момент не соскользнула, этот мешочек – его талисман, дон Орландо… – Каноза понимающе кивнул, едва не растрогавшись. Сикейрос продолжал: – Леонсио находился почти в трехстах ярдах от клиента, дул легкий ветерок – мили две в час, он определил скорость ветра по колыханию звездно-полосатого знамени на флагштоке у парадного фасада здания, клиент был в перекрестии оптического прицела, и Леонсио задержал дыхание, плавно спустив курок. Пуля попала в висок. Он срезал этого Тони, как мачете стебель тростника. Дальше – дело техники. Ребята ушли незамеченными, спрыгнув с окна с противоположной стороны здания. Винтовку мы, как вы и приказывали, оставили наточке.

– Выдай этой троице, Леонсио и двум другим парням, десять тысяч, пусть съездят в отпуск недельки на две. В Калифорнию. Пусть развеются. Заодно здесь все уляжется, их могли засечь зеваки, хотя не думаю, что найдется хоть один желающий податься в свидетели двойного убийства.

– Тройного, босс, – уточнил Рикардо, – там, в бутике, полиция потом нашла еще один труп – Мигеле Браццо, подозреваемого в убийстве Вертуса.

– Итальянцы подчищают свои огрехи, – резюмировал Каноза, – убирают своих. Сперва шлепнули своего придворного кутюрье, а потом исполнителя. Нам до этого нет дела. Устрой ребятам праздник. Пусть порезвятся.

– Да, сэр, – привстал Сикейрос, собираясь на выход.

– Постой, – остановил его дон Орландо. – Скажи этой сучке, Летисии, что именно я завалил этого макаронника Тони Антинари. И не из-за деловой необходимости. Я сделал это даже не из ревности. Я сделал это из уважения к самому себе. Мою женщину не может осквернить итальяшка. Как, впрочем, и ниггер. Кто бы то ни был, он станет трупом, как только переспит с ней. Они знают, на что идут, когда посягают на мою собственность.

Сикейрос выполнил распоряжение босса, однако Летисия, выслушав эту историю, не только не удивилась, но и не расстроилась. Как всегда. Холодная и далекая от уныния.

6 апреля 2000 года

Вашингтон, федеральный округ Колумбия, США

Хуан Мигель любовался Вашингтоном из мини-вэна. Его везли из аэропорта в Балтиморе в штат Мэриленд, где он должен был остановиться у дипломата из Отдела интересов Кубы. Остальных членов семьи и бабушек Элиана везли отдельно. По пути следования Хуану Мигелю устроили экскурсию через центр американской столицы. Адвокат Грэг Крэйг, нанятый на деньги кубинского правительства, возможно, считался хорошим адвокатом, но был никудышным гидом.

Мини-вэн ехал без остановок, мчась по Индепенденс-авеню мимо грациозного, невзирая на довлеющую мощь, Капитолия и Смитсоновского замка, выстроенного из красного песчаника в нормандском стиле на упавшие на Штаты по завещанию шальные деньги незаконнорожденного англичанина Джеймса Мейси. Тот пожертвовал все свое состояние Соединенным Штатам в пику родной Англии, отказавшей ему в праве носить как фамилию отца Смитсон, так и его титул герцога. Что движило сэром Мейси, решившим после своей смерти передать пятьсот тысяч долларов Штатам, – беззаветная любовь к отцу, его титулу или Конституции США? В мини-вэне об этом никто и понятия не имел, однако водитель резко свернул именно к Конститьюшен-авеню к зданию Организации Американских Государств, объединяющей все страны Латинской Америки и Карибского бассейна, все, кроме Кубы, точнее, всех против Кубы. Затем после светофора повернул на Семнадцатую стрит, проехал вокруг Белого Дома и мраморного монумента Вашингтону к Пенсильвания-авеню и Чайнатауну.

– В районе Пенсильвания-авеню, в центре «Ланзборо» живет генеральный прокурор Джанет Рино, – прорезался голос у Крэйга, его интонации были наполнены если не подобострастием и преклонением, то восхищением и благодарностью. – Сейчас покажу тебе, где ее апартаменты. Вот здесь! Вон окна! Это она ровно месяц назад поддержала предложение судьи Родригес пригласить на судебные слушания отца Элиана. Тебя, мой друг. С тобой у этой вороньей стаи – дорогущих адвокатов Канозы – нет никаких шансов. Теперь они не смогут меня заклевать.

Центр «Ланзборо» с его апартаментами и бутиками выглядел роскошным, а огромный Чайнатаун, расписанный иероглифами и усеянный огнедышащими драконами, ухоженным, не то что в Гаване, где китайский квартал был скопищем смрада и затхлости, привлекающим дешевых проституток и сибаритов-бездельников вне зависимости от рас и цвета кожи.

И все же столица США чем-то напоминала Гавану. Может быть, Капитолием, таким же величественным, возвышающимся над городом, но в отличие от кубинского увенчанным статуей Свободы. Хуан Мигель с удовольствием вспомнил, что в центре Гаваны, над куполами Большого театра, он видел такие же скульптуры, только крылья у них вырастали со спины, а не торчали из каски словно рога. Адвокат Грэг Крэйг объяснил, что на шлеме с орлиными перьями настоял тогдашний министр обороны Джефферсон Дэвис и что сей атрибут символизирует свободнорожденность граждан США.

– Странно, – искренне удивился кубинец. – Если летающий шлем упорхнет в небо, то Свобода останется беззащитной? Так получается? А тот, кто не способен защищаться, может снова превратиться в раба.

Адвокат удивился замечанию своего клиента, но спорить на темы, связанные с достоинствами архитектурных ансамблей и скульптурных групп, не стал. Хотя сказал после длительной паузы:

– В Америке тех, кто не может защищаться, защищают адвокаты. У нас на одного инженера или рабочего тридцать адвокатов.

– А у нас на всех один адвокат – доктор Фидель Кастро, – поставил точку Хуан Мигель.

Определенное сходство двух столиц, неуловимое, улетучивающееся подобно эфиру, безусловно, было. Возможно потому, что в Вашингтоне не строились небоскребы. И здесь тоже была набережная. Потомак – одна из широчайших американских рек. Причалы и мосты поражали своим великолепием. Набережная была хороша, так же как Молекон с его обзорным видом на океан и башню крепости Кастильо-дель-Морро у входа в Гаванский залив. Надо отдать должное янки. Они жили богато. Красиво. Во всяком случае, именно такая картина представала перед неискушенным взором. Их столицу никто даже в шутку не сравнил бы со Сталинградом, как иногда позволяли себе не церемониться в выражениях о Гаване русские туристы. На фасадах домов янки не было трещин и клякс от осыпавшейся штукатурки и не пахло помоями даже в латинском гетто Адамс-Могран, последней экскурсионной точке, проехав мимо которой мини-вэн ускорил ход, устремившись на всем газу, минуя окраины с их неприглядными трущобами, на север, в Мэриленд.

Также ли чисто в их душах, как на их улицах? Это Хуану Мигелю только предстояло узнать. Крэйг сообщил, что есть судебное предписание, позволяющее отцу разговаривать по телефону с Элианом после семи вечера без ограничений. Обрадованный Хуан Мигель подпрыгнул от восторга. Завтра он поговорит со своим мальчиком! А скоро он увезет своего любимого сынишку домой, на Кубу. Их родина ничуть не уступает Соединенным Штатам ни в красоте, ни в природе, ни в архитектуре. Просто их остров меньше и беднее, но это их остров. А он научил своего мальчика различать свое и чужое. Только бы Элиан не забыл отцовских уроков. Ему сейчас труднее всех. Он переживает потерю матери. Папа поможет ему справиться с горем…

Особняк кубинского представителя в Мэриленде был похож на маленький бастион и даже отдаленно не напоминал посольский ряд в фешенебельном вашингтонском районе, что протянулся на запад от Дюпон-серкл вдоль Массачусетс-авеню. Угрюмого кубинского представителя дублировали его хмурые сотрудники. От американцев все время ждали какого-нибудь подвоха и всегда готовились к самому худшему. А так как самым худшим считалось вторжение в дом, то сухие поленья камина круглогодично, и в зной, и в стужу, лежали в непосредственной близости от топки. Первым делом сжигается вся документация, архивы и информационная база. Программа уничтожения компьютерных данных запускалась с центрального сервера в рабочем кабинете посла, вернее представителя режима Кастро, как называли его янки, не позволившие «кастровской Кубе» открыть в США свое суверенное посольство.

– Располагайся здесь и чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях у янки, – перефразировал русский афоризм глава Отдела интересов Кубы в США: в середине восьмидесятых он учился в Советском Союзе на журналиста и запомнил много пословиц и поговорок, которыми время от времени пользовался. Хуану Мигелю показали его комнату, и он с удовольствием отметил, что в ней был телефон.

Радость была недолгой. Уже первый разговор с сыном показал, что дальние родственники не собирались выполнять предписание о телефонных разговорах. Альфредо, племянник Ласаро, сам Ласаро и его жена Анхела, а также Делфин и Марисльезис прибегали ко всяческим ухищрениям, чтобы воспрепятствовать полноценному общению отца и сына. Еще бы – за их спиной стояла целая армия адвокатов влиятельного Орландо Канозы, гарантировавшего любую поддержку этому «героическому семейству, что приняло на себя удар кастровской машины». «Только не отступайтесь, проявите должное мужество», – без устали твердили они, подбрасывая кругленькие суммы наличными от «Кубино-Американского Фонда», «чтобы ребенок ни в чем не нуждался».

– Если не хочешь, то можешь не разговаривать, – вкрадчиво прошептала на ухо Элиану его новая мама, когда мальчик поднял трубку.

– Я хочу. Это мой папа, – ответил маленький Элиансито. Но в комнате вдруг заработал телевизор. Такой классный мультик про медведя-забияку. Ребенок разрывался между обычным детским любопытством и папиными словами о любви, о Кубе, о маленьком братике, о том, что бабушки хотят его увидеть и о скором возвращении домой.

– Тебе нравится медведь? – вклинилась в разговор Марисльезис.

Элиан восторженно закивал в знак согласия, заодно соглашаясь и с папиными словами.

Доводы взрослых не могли быть неправильными. Ведь все любили его. Все говорили, что души в нем не чают. Но как же трудно определиться мальчугану, когда любящие его люди ненавидят друг друга.

На другой день дозвониться не удалось. Телефонная линия была занята. В следующий вечер никто так и не подошел к трубке, сколько ни пытался набирать Хуан Мигель заветный номер домашнего телефона двоюродного дедушки Элиана. Спустя два дня племянник Ласаро по имени Альфредо сообщил, что Элиан принимает пищу и не к чему его отвлекать. Да, если мальчик не кушал и не был в школе, то он обязательно спал.

– Элиан очень устал, ему пора спать…

– Элиан пошел проведывать Марисльезис в больницу…

– Элиансито нет дома, он в церкви…

– Он на экскурсии в майамском парке дикой природы…

– Я же сказал, Элиансито уже лег спать, ты же не хочешь, чтобы мы его разбудили?! – хитрил Делфин.

– Да, но сейчас только семь часов, – возмутился было Хуан Мигель.

– Звони завтра, – хладнокровно отрезал Делфин. Назавтра Хуан Мигель позвонил в шесть тридцать. Раз Элиансито укладывают так рано, мальчик мог к этому привыкнуть.

– Тебе не разрешено звонить до семи вечера, – дерзко отчитал его Делфин. – Ты можешь звонить только после семи, и на разговор тебе отводится двадцать минут. Так черным по белому записано в судебном предписании.

– Мне об этом ничего не известно, – откровенно признался Хуан Мигель.

– Теперь ты знаешь, – высокомерно заявил Делфин.

– Хорошо, сейчас пять минут восьмого.

– Мальчик плохо себя чувствует. Ему сделали укол и уложили баиньки, – ехидно проинформировал родственник.

– Что за укол? – У отца замерло дыхание.

– Мне почем знать, это дела медиков. Что-то успокоительное, – разоткровенничался Делфин.

– Ты мне должен сказать, что за инъекцию ввели моему сыну! – раздраженно потребовал Хуан Мигель.

– Не надо мной помыкать! – разъярился в ответ Делфин. – Вы с команданте качайте права на Кубе! Мы живем в свободной стране! – бросил он напоследок, и в трубке послышались короткие гудки.

– Они пичкают его какими-то лекарствами, – Хуан Мигель обратился за помощью к главе кубинской дипмиссии. – Они говорят, что мне позволено разговаривать с Элиансито только двадцать минут в день, на деле у меня и у бабушек Элиана нет даже этих двадцати минут. Я не знаю, что с ним. Я должен поехать в Майами, чтобы увидеть своего сына.

– Ты не можешь этого сделать, – угрюмо возразил представитель. – Твоя жизнь в опасности, несмотря на то что госдепартамент и приставил к нашему особняку полицейских и федеральных агентов. Пойми ты, наконец, гусанос выгодна твоя смерть – они скажут, что ты хотел попросить политического убежища и был за это убит кубинскими спецагентами. Так они скажут. Ты должен терпеливо ждать, кубинское правительство делает все возможное для воссоединения твоей семьи.

В семь часов вечера следующего дня Хуан Мигель твердо довел до ушей Делфина:

– В госдепартаменте и службе миграции ничего не слышали об ограничениях телефонных разговоров во времени.

– Как же ты достал! Мальчик купается, понимаешь? Здесь цивилизация. Люди моются каждый день, чтобы быть чистыми, – театрально иронизировал Делфин. – Я больше не могу с ним разговаривать, хочешь с ним пообщаться, Альфредо?

К трубке подошел племянник Ласаро.

– Да, я слушаю.

– Я бы хотел пообщаться с Элиансито, – не отступал отец.

– А с кем я имею честь разговаривать? – под всеобщий одобрительный хохот продекларировал Альфредо.

– С человеком! – заорал Хуан Мигель, не в силах сдерживать слезы. – С человеком, приходящимся Элиану родным отцом. Не бог весть кем, просто отцом! Дайте мне поговорить с сыном, ублюдки! Позовите его! Я не желаю общаться с вами, я хочу слышать своего Элиана!

– Папа! Что ты кричишь? – прервал его детский голосок.

– Элиан… Мой мальчик! С тобой все в порядке?! – опомнился Хуан Мигель, проглатывая комок в горле.

– Все хорошо, папочка. Наконец-то ты позвонил, а то я так соскучился, – прошептал он.

– Я тоже соскучился, любимый мой… А почему ты говоришь шепотом?

– Просто я не один. Потом меня наругают, если я скажу что-нибудь не то.

– Я обязательно передам тебе сотовый телефон, и ты сможешь звонить сам, когда захочешь, и говорить то, что хочешь.

– Ух ты, здорово… – негромко запищал Элиан, озираясь по сторонам. – Ты что, плачешь?

– С чего ты взял… Нет. Что за уколы тебе делают?

– Я не знаю, папа. Но меня от них тошнит, а вчера вырвало.

– Потерпи, скоро все это закончится, – подбодрил сына отец.

– И мы снова будем все вместе – ты, я и мама? – спросил Элиан. – Плохо, что мама потеряла память.

– Потеряла память? – не понял Хуан Мигель.

– А ты не знал? Она ничего не помнит и никого не узнает. Сперва ее выкрали инопланетяне на летающей тарелке, потом они ее вернули на мыс Канаверал, но она всех забыла, даже меня и тебя. Доктор сказала, что как только к ней вернется память, она сразу найдется, но это произойдет не скоро. – Голос мальчика стал увереннее, видимо, эти слова у его временных опекунов считались правильными. – Я успею еще раз съездить в Мир Будущего Epcot – я уже отослал потомкам свою фотографию с Микки-Маусом. Когда мама найдется и ты приедешь в Соединенные Штаты, мы еще раз сфотографируемся в парке Диснея и оставим потомкам наш общий снимок.

– Сыночек мой, я, твои родные бабушки Ракель и Мариэлла уже приехали в Соединенные Штаты, чтобы забрать тебя домой, на Кубу… – подбирая нужные слова, пытался объяснить отец.

– Ты уже приехал?! – удивился мальчик. – Ну, тогда оставайся здесь. Я не хочу на Кубу. Мне сейчас никак нельзя на Кубу… Ведь мама здесь, в Соединенных Штатах. Надо дождаться, когда к ней вернется память, но это произойдет не скоро…

– Они специально тебе это говорят, они тянут время, сынок. – Разум Хуана Мигеля не находил, что сказать шестилетнему мальчику, но из его сердца рвалась правда. Судьбой маленького Элиана стали эксперименты над его сознанием и глубокое горе, которое ему предстояло пережить. Сообща они смогут преодолеть его. Папа поможет ему повзрослеть раньше срока, так уж получилось. Уста Хуана Мигеля вымолвили то, что Элиан должен был узнать рано или поздно, но лучше ему было услышать это от родного и любящего отца. – Твоя мама умерла, мой мальчик, она бы никогда тебя не забыла… Она сейчас в раю, вместе с ангелами… Высоко, на небесах… Все люди когда-нибудь оказываются там и находят друг друга.

– Она не умерла! – заплакал Элиансито, и из его рук выхватили трубку.

– Ну что, допрыгался, – злорадно произнес Делфин. – С помощью психоаналитиков мы без труда докажем, что ты травмируешь психику ребенка. Этот разговор был последним. Больше тебе не удастся доставать нас своими звонками…

– Они промывают ему мозги, – пожаловался Хуан Мигель своему адвокату. – И они больше не подзывают его к телефону.

– Боюсь, что формальный повод для подобных действий у них теперь есть, – грустно покачал головой Грэг Крэйг. – Апелляционный суд в очередной раз вынес устраивающий их вердикт. Им удается затягивать процесс. Никакой конфискации и конвоирования мальчика – предложение службы СИН и прокурора Рино они просто высмеяли с помощью своих психиатров-экспертов. Кроме того, они нашли свидетелей – недавних перебежчиков с Кубы, давших показания под присягой, что ты жестоко обращался с Элианом и бил его маму. Ты не сможешь больше с ним говорить. Их адвокаты утверждают, что мальчик тебя боится.

– Но это ложь! – возмутился Хуан Мигель, – Я даже не наказывал его – он всегда был послушным мальчиком, и с Элисабет мы редко ссорились, когда были вместе. Во всяком случае, до рукоприкладства дело не доходило.

– Я знаю, что ты хороший отец и отличный человек, – резюмировал Крэйг. – Но постарайся набраться терпения. На нашей стороне закон и поддержка официальных властей.

– Они не уважают ни закон, ни свою власть, а еще хотят, чтобы мы не уважали свою, – со злостью выдавил Хуан Мигель. – Мой мальчик никогда не боялся меня, никогда не боялся Кубы…

Крэйг включил телевизор – было время новостей по каналу ABC.

– Сейчас сам во всем убедишься. – Он хотел наглядно проиллюстрировать вышесказанное.

– Я Диана Сойер, – представилась корреспондентка. – Мы ведем репортаж из Майами, где на площади перед домом Ласаро Гонсалеса, опекуна шестилетнего кубинца Элиана, продолжает бессрочную акцию протеста кубинская община. Как видите, здесь уже никого не останавливает тот факт, что акция постепенно приобрела противозаконный характер и вылилась в беспорядки, которые сопровождаются строительством баррикад, погромами и мародерством. На одной из улочек в Маленькой Гаване только что обнаружен труп полицейского с огнестрельным ранением в голову, несколько манифестантов устроили акт вандализма прямо перед зданием Федерального суда – были сожжены американский флаг, чучела президента Клинтона и прокурора Рино. Вчера над государственной символикой глумились неподалеку от знаменитого Центра Гусмана в майамском Даунтауне, где американский флаг был разорван и сожжен на глазах у многотысячной толпы, выходящей из Центра после представления. Что касается самого Элиана, то он по-прежнему находится в окружении своих родственников, которые заявили на пресс-конференции во Фридом Тауэре следующее, цитирую: «Кастро получит мальчика только через наши трупы».

– А вот что говорит Элиан, – продолжал тему ведущий программы.

Элиансито угрожающе возносил свой перст к небу, приговаривая:

– Я на Кубу не вернусь! Там плохо, у детей нет игрушек. Папа, не ругай меня больше. Если хочешь, оставайся…

– Адвокаты семьи уверяют, что отец ребенка страдает психическими отклонениями, которые временами близки к психозу. – Ведущий комментировал мелькающие на экране снимки Хуана Мигеля, из которых можно было понять, что он крайне возбужден и несдержан, а быть может, даже взбешен. – Воссоединение с таким человеком, как утверждает адвокат Хосе Гарсия Педроза, нанесет непоправимый вред ребенку.

– Эти фотографии сделаны на футбольном матче в Карденасе, – обреченно произнес Хуан Мигель. – Я болел за команду официантов Варадеро…

Тот же день

Москва. Россия

Ресторан «Старая Гавана» на Талалихина, 28, в двух шагах от Волгоградского проспекта, стал излюбленным местом встреч сотрудников СВР, курирующих латиноамериканские страны, и их кубинских коллег. Он работал круглосуточно, превращаясь из респектабельного ресторана днем в зажигательную дискотеку с ритмами реггетона и сальсы ночью. Атмосфера Латиноамериканского континента была воссоздана здесь мастерски. И не только с помощью развлекательной программы, выложенного в фойе мрамором Острова свободы и национальных флагов Бразилии и Кубы, свисающих с потолка. Публика искала здесь не эклиптический алтарь сантерии и христианства, не календарь с портретом Че и даже не хваленый мохито. Все это можно было при желании обнаружить и в других барах, клубах и забегаловках космополитичного пятнадцатимиллионного мегаполиса. Просто это был самый дешевый способ посетить рай. Вернее, его приближенную копию. Здесь действительно делали самый лучший в Москве мохито и подавали гуарапо – божественный сок из сахарного тростника. Хотя разве может сравниться мохито в Москве с коктейлем из рома, мяты и лайма, сделанным на Острове свободы, даже в самой отдаленной забегаловке в гаванском пригороде Гуанамо или на убогой заправке на пути из Сьюидад де ла Гавана в курортный Варадеро.

В «Старую Гавану» приходили испытывающие ностальгию по родине представители латиноамериканской общины, влюбленные в Кубу русские парни и, конечно же, русские девчонки, масса москвичек и приезжих, зачастую не самых востребованных, в поисках не особо привередливого мачо-латиноса, который если и не научит танцевать сальсу, то хотя бы отымеет как следует. И улыбнется своей белозубой улыбкой утром в ответ. Пусть только потому, что в отличие от наших ребят они все время улыбаются. Неважно, главное, что с ними можно было расслабиться вдоволь и повеселиться всласть. «Мачо», в основном бедные студенты или выходцы с Кубы, бросившие якорь в зажиточной столице России, за два года оправившейся от дефолта, тоже мечтали – или осесть в Москве насовсем с помощью фиктивного брака, или вернуться домой богачами.

Своеобразную касту гостей составляли работники посольств и агенты спецслужб. Эти были в костюмах, во всяком случае, до тех пор, пока не перебирались из ресторанного зала в помещение с длинной барной стойкой, где после полуночи начиналась настоящая вечеринка, шумная и непредсказуемая. Резидент дружественной кубинской разведки в Москве и по совместительству атташе по культуре кубинского посольства Диего Херардо Лопес уверял коллег, что «Старая Гавана» идеальное место для конспиративных свиданий именно по причине его шумности, враги не смогут ни подслушать, ни записать разговор, как бы рядом они ни находились. Когда посол однажды упрекнул его в неуместном для бойцов невидимого фронта постоянстве в выборе места встреч, Лопес выдвинул иную аргументацию – мистическую… Посольство Кубы располагалось в двадцать восьмом доме на Спиридоновке, ресторан находился в двадцать восьмом доме на Талалихина, отец посла, прославленный герой ангольской эпопеи, родился в 1928 году. Ход с отцом честолюбивого посла был тонким. Выходит, цифра «28» для кубинцев в Москве счастливая.

Посол не хотел спорить с суеверным Лопесом на подобные темы, ведь у самого Фиделя с цифрами тоже была какая-то астральная связь, которую команданте не стеснялся признавать. Для вождя, а значит и для Кубы, счастливыми были цифры «13» и «26». 13 августа 1926 года Фидель родился. Штурм казармы Монкада был предпринят 26 июля 1953 года. В тот момент лидеру революции было 26 полных лет. Организация, свергнувшая диктатуру Батисты, называлась «Движением 26 июля». Наконец, курить Фидель бросил 13 августа. При чем здесь цифра «28»? Да ни при чем, просто Москва была самым безопасным местом в мире для кубинского разведчика, поэтому он мог себе позволить нести здесь всякую чушь и быть при этом услышанным.

– Мы вели вас от Спиридоновки до Волгоградки на двух машинах, неужели вы не видели «хвост»? – посасывая гуарапо, спросил Лопеса лысый детина-добряк с густыми рыжими усами.

– К чему обращать внимание на «хвост», если это свой «хвост»? – философски с хитрецой изрек Лопес.

– Вы правы, но сейчас, в свете последних событий в Венесуэле, нам надо быть особенно осторожными, даже в Москве, – предупредительно посоветовал русский чекист, многозначительно закивав.

– В Венесуэле? – потребовал комментариев кубинец.

– Наш и ваш друг Уго Чавес отказался от американских поставок оружия и боевой авиации, он хочет закупить у нас крупную партию истребителей «СУ-30» и построить в своей стране лицензионный завод по производству «Калашниковых». Кроме того, он ведет деловые переговоры с нашим белорусским другом и партнером Александром Лукашенко.

– Приятно, что мы снова стали вашими друзьями, – с неким упреком произнес кубинец. – Но мне почему-то кажется, что теперь это не совсем бескорыстная дружба. Венесуэла занимает первое место в Латинской Америке по добыче нефти и восьмое место в мире по добыче природного газа. И изумруды – девяносто процентов мировых запасов. Ну да ладно. Мир несовершенен и прагматичен. Мы тоже научились зарабатывать. Только непонятно насчет радиолокационной станции в Лурдесе. Зачем ваш Путин ее свернул? Такой подарок янки… Вы хотите угодить и нашим, и вашим.

– Это политика, Диего.

– Политика?! Нет, это слабость. Вы всегда с опозданием все понимаете – пока рак на горе не свистнет. Теперь вы протягиваете нам и Венесуэле руку помощи, но мы и без вас научились защищаться – то, о чем мечтал Че, сбывается! Латинская Америка потихоньку превращается в единый антиимпериалистический кулак.

– Сами знаете – русского медведя не так просто оторвать от спячки, – согласился человек из СВР. – Однако время все расставляет по своим местам – старые друзья умеют прощать друг другу ошибки.

– Ошибки – да, предательство – нет.

– Россия отвернулась от вас не от хорошей жизни – в девяностые мы спасали самих себя. От окончательного развала и хаоса, от бандитизма, от засилья западных монополий. Нам было не менее трудно, чем вам сейчас. Но мы справились. Где-то за счет уступок, за счет компромиссов, за счет пресловутой политики. Во многом это заслуга президента Путина. Его власть сильна, в стране стабильность, у нас есть деньги.

И от успехов у нас не закружилась голова, первые, о ком мы вспомнили, – это наши старые друзья. Да, мы научились жить отдельно, но в глубине души осталось теплое воспоминание – как здорово нам было вместе…

– Вам трудно будет вернуться на Кубу. Мы теперь дружим с Канадой, Испанией, Венесуэлой… Уго Чавес – человек слова. Он враг Америки и друг Фиделя. Такой же, как боливиец Уве Моралес; вот посмотрите, Моралес станет президентом Боливии. А скоро «левые» придут к власти в Бразилии, Чили, Перу и Уругвае. И в родной для Че Аргентине…

– Мы аплодируем геополитическим успехам братьев Кастро и обретению Кубой новых союзников. Даже где-то ревнуем. И одновременно понимаем, что друзья Кубы – это и наши друзья. Тут дело в другом. Наша оборонка не сомневается в платежеспособности Чавеса. Но есть одно «но». Насколько стабильна власть Чавеса? Не станет ли этот лидер жертвой заговора своего окружения? Американцы не поскупятся на это. Для нас и вас это было бы крушением надежд и фиаско в долголетней борьбе за влияние в регионе.

– Для опасений есть конкретный повод? – Лопес пробуравил русского своим чернобровым взглядом.

– Боюсь, что наши опасения не беспочвенны и основаны на конкретном материале. Наш источник в ЦРУ, двойной агент, прислал неопровержимые документы, из которых следует, что один из высокопоставленных генералов вооруженных сил Венесуэлы готовит в стране переворот, отправной точкой которого послужит покушение на Чавеса.

– Кто?

– Проблема именно в этом. Мы знаем только, что он никак не связан с местной оппозицией, зато имеет достаточно сторонников среди высших армейских чинов, схроны оружия на севере и северо-западе в Карибских Андах и Кордильере-Мерида и практически неограниченное финансирование, которое ЦРУ осуществляет через некоего Орландо Канозу. Каноза – лидер боевого крыла Cuban American National Foundation, проживает в Майами. Этот человек – казначей переворота.

– Знакомый персонаж, – понимающе вставил Лопес.

– Так вот, – продолжил русский, – даже если покушение на Чавеса не удастся, они провозгласят независимое государство в нефтедобывающем районе Маракайбо и обратятся за помощью к Колумбии.

– Интервенция, – тяжело вздохнул Лопес. – Янки как всегда хотят сделать все чужими руками. Альваро Урибе годится на эту роль, как никто другой, они уже дали ему три миллиарда. И все же им не удастся осуществить подобный план без сильной фигуры в Венесуэле. Кто же это может быть, и каким вы видите наше сотрудничество в деле разоблачения предателя?

– Мы подошли к самому главному. Нам стало известно, что через месяц в Майами состоится саммит министров обороны стран Карибского региона, посвященный борьбе с наркотрафиком. Госдепартамент и Министерство обороны США инициировали эту встречу, заявив о неспособности правоохранительных органов этих стран эффективно бороться с наркодельцами и о назревшей необходимости привлечь к этой борьбе специально обученные армейские подразделения. Мотивация железная. Потом они скажут – если ваши армии не справляются с наркобаронами, то придется подключать к решению проблемы морскую пехоту США со всеми вытекающими последствиями. В общем, никто не откажется. Приедут и ваши кубинцы, и венесуэльцы. В составе военной делегации Венесуэлы среди генералов будет или сам предатель, или его доверенное лицо. У него намечена тайная встреча с финансистом Орландо Канозой, который должен передать пятьдесят миллионов наличными для заговорщиков. Если мы узнаем, кто встретится с Канозой, то сразу вычислим того, кто его послал.

– Я сегодня же свяжусь с Гаваной, – пообещал Лопес. – В Майами у нас Карлос, он хорошо делает свою работу.

– Мы давно знаем и уважаем Карлоса. В ряде операций наш агент в Майами действовал с ним в контакте. Похоже, и сейчас им друг без друга не обойтись. Нам достаточно фотографии или пары видеокадров встречи предателя с Канозой, до конца дело доведут венесуэльцы. Это их вотчина.

– Как скажете. Одна голова хорошо, а две лучше, – улыбнулся Лопес. – Так, кажется, гласит пословица?

– Верно, – подтвердил русский, вынув трубочку из стакана с гуарапо и осушив его содержимое одним глотком. – А как там обстоят дела с маленьким Элианом? – перевел он разговор на, казалось бы, отвлеченную от причины встречи тему.

– В этом деле нам мешает один человек. Он организовывал несколько покушений на Фиделя и устроил взрыв пассажирского авиалайнера на Барбадосе. Тогда погибла национальная сборная по фехтованию. Ребята возвращались с соревнований в Венесуэле, где завоевали все первые места. В Гаване их готовились встретить как героев, но не дождались даже их тел. Самолет взорвался в воздухе. Диверсанты из его организации «Альфа 666» подложили взрывное устройство в школе – погибли семилетние дети. Теперь вот Элиан. Нам мешает человек по имени Орландо Каноза.

Русский почему-то не удивился, только кашлянул и разгладил левый ус. Этот жест был условным сигналом для снятия наружки с улицы Талалихина и примыкающего к ней «Ледового дворца». Машины наблюдения отправились восвояси. Русский и кубинец и на этот раз обо всем договорились. И не скрипя зубами, а лишь поскрипывая.

Две недели спустя

Майами, штат Флорида, США

Толпа на Калье Охо в Маленькой Гаване свистела и била в кастрюли, выстреливая в воздух одной многотысячной глоткой «Abajo Castro!».[56]Протестующие держали в руках портреты маленького Элиана и антикастровские транспаранты. Со всех концов города шло подкрепление. У ресторана «Версаль» к манифестантам присоединились чиновники кубинского происхождения из городского совета. Никто не боялся плотных шеренг полицейских в шлемах. Их дубинки не в силах были кого-то из них остановить. Стена стояла напротив стены. А между ними бегали с вытаращенными глазами фотографы и операторы.

– Вы хотите побоища?! Вы его получите!!! – провоцировали полицейских латиносы, расписанные гангстерскими татуировками. Они смачно харкали в сторону стражей порядка, но их плевки расплющивались о пластиковые щиты блюстителей закона. Те, в свою очередь, не сомневались, что у этих бандитов непременно найдется оружие и они могут пустить его в ход, если руководство департамента полиции Майами будет продолжать терпеть этих погромщиков, уже устроивших не один пожар и закидывающих копов камнями. Это они пристрелили копа, хотя их и выгораживают представители Cuban American National Foundation, купившие телевидение. Они, больше некому. Офицер МакКензи был классным парнем, прекрасным семьянином и отцом двоих детей. Только бы пришла команда «Ату!» – первыми, кому проломят головы, будут эти верблюды с татуировками…

Дон Орландо наблюдал за происходящим с заднего сиденья бронированного «Роллс-Ройса». Его порадовало увиденное, но наслаждаться зрелищем не было времени. «Тропикана-шоу» открывала неделю высокой моды в «Национале». Он не хотел пропускать премьерный дебют Летисии в качестве примы. Там будут все сливки общества. Сенаторы и такие же, как он, олигархи. Гости из Нью-Йорка и Вашингтона. Джанет Рино. Прокурорша сейчас в Майами. Возможно, она придет с губернатором, а если будет он, то прискочит и начальник полиции. Этого пса стоит предостеречь – пусть держит своих легавых в узде.

– В «Националь», – кивнул он водителю. «Роллс-Ройс» немедленно стартовал, потянув за собой конвой из джипов.

…Отель гудел не меньше Маленькой Гаваны, только это было праздное гудение напыщенных снобов и силиконовых блондинок. Снобов перед фотокамерами «Майами геральд» представлял губернатор, за блондинок перед камерами MTV отдувалась Памела Андерсон. Халдеи в красных бабочках разносили подносы с шампанским.

– На следующей неделе закрытое слушание в Сенате по делу Гонсалеса, – проинформировала Джанет Рино сенатора Трамбла, чокнувшись с ним фужерами. – Мы пригласили отца мальчика. Неужели вы думаете, что у вас есть хоть какие-то шансы в Верховном суде?

– Один очень влиятельный человек как-то сказал мне, что главное в этом деле не победа, а бескомпромиссная борьба, – изрек в перерыве между глотками шампанского сенатор.

– Я, кажется, догадываюсь, кого вы имеете в виду, ведь речь идет об этом гангстере Орландо Канозе, кукловоде нынешних беспорядков?

– Мистер Каноза полностью чист и легален, – встал в позу сенатор. – Он один из немногих людей, кто не боится называть вещи своими именами. И он делает за нас всю грязную работу на Кубе, в Венесуэле и других странах континента. Если Чавес не купит истребители у русских, в этом будет немалая заслуга Канозы.

– Не думаю, что с помощью Канозы ЦРУ удастся справиться с Кастро и Чавесом. Кастро пережил шесть президентов. Переоценка Канозы нашими спецслужбами превратила его в монстра и привела к бесконтрольности. У него есть собственная армия, неограниченные средства и полностью развязаны руки.

– А скоро у него будет и свой президент США, – довольно улыбнулся Трамбл.

– Благодарность американских президентов к многочисленным спонсорам своих предвыборных кампаний во все времена носила краткосрочный характер, – парировала госпожа Рино. – К тому же Буш, став президентом, увязнет в ближневосточных делах, ему будет не до Кубы.

– В этом главная ошибка. Люди, занимающие у нас ключевые посты, идут на поводу у еврейских лоббистов в Конгрессе. Мы застряли на Ближнем Востоке, проморгав у себя под носом целый континент с плодородными землями, богатый нефтью и газом.

– Что же предлагаете вы?

– Предлагать уже поздно, нужны конкретные меры в интересах нашего капитала. Все действия мистера Канозы продиктованы соображениями патриотизма. Он прежде всего американец, хотя в душе остается кубинцем. Терпеть выходки Чавеса в Венесуэле дальше нельзя. Что до Кастро, то он скоро умрет своей смертью, и тогда на Кубе случится революция…

– Какая – оранжевая, желтая, голубая? – превращая разговор в шутку, спросила Рино.

– Зеленая, – уверенно и абсолютно серьезно вымолвил сенатор, что лишний раз навело прокуроршу на мысль – одержимость сенатора реваншем на Кубе и в Венесуэле неплохо проплачена доном Канозой.

– На Кубе это грозит гражданской войной, как в Колумбии, – заключила Рино.

Трамбл снисходительно взглянул на законницу, едва не упрекнув ее в наивности, и самозабвенно продолжил:

– Подлинная демократия возникает лишь на развалинах хаоса.

– Так ли они ненавидят братьев Кастро, и хотят ли они нашей демократии? Может быть, они просто хотят достойно жить?

– Немцы тоже любили своего Гитлера.

– Но кубинцы не претендуют на мировое господство.

– Как вы наивны, миссис Рино, – все-таки уколол Трамбл. – Просто у кубинцев мало сил. Они хотят экспортировать свою революцию. Красную чуму. Вспомните, что они себе позволяли в Анголе, Сальвадоре и Колумбии. Они грезят о Латиноамериканской конфедерации – новом СССР, империи зла… Им это нужно не для того, чтобы защититься от нас. Их конечная цель – ограбить нас и поставить нас на колени. Все наши инвестиции пойдут прахом, они национализируют фабрики и заводы, построенные на наши деньги, а потом с помощью русского оружия начнут нас шантажировать. Смотрите хотя бы на шаг вперед. Латиносы-мафиози захватили бы Майами, не будь здесь сильного департамента полиции, точно так же в Латинской Америке нужен твердый сапог янки, который топнет, когда потребуется. Это война. И она никогда не закончится. Побеждает сильнейший. У них не получилось атаковать США в 62-м, не удастся и сейчас. Поэтому нужен упреждающий удар. А для этого Америке нужны надежные люди. Такие, как Орландо Каноза. Вот, кстати, и он, легок на помине.

Одетый в смокинг Орландо Каноза в сопровождении целой свиты следовал по ковровой дорожке к VIP-ложе, в сторону высокопоставленных собеседников.

– Упреждающий удар иногда трудно отличить от агрессии, особенно если его наносит сильный слабому, – не обращая внимания на приближающегося Канозу, спорила госпожа Рино. – А еще он рождает ненависть, которая вызывает смерть невинных людей, детей в том числе. Насилие порождает насилие. Разговаривая высокомерно с Латинской Америкой, мы получим еще не одну Кубу. Настало время Америке опомниться и разговаривать со всеми на равных. Только тогда все поймут, что такое демократия и верховенство закона…

Сенатор Трамбл уже не слушал ее. Он подобострастно выдвинул свой торс к подошедшему мистеру Канозе, крепко сжав в приветствии его ширококостную ладонь.

– Сенатор, – поздоровался дон Орландо.

– Мистер Каноза, – любезно ответил Трамбл. – Позвольте представить вам прокурора Джанет Рино.

– Наслышан, – улыбнулся Каноза. – Кажется, вы с сенатором идеологические противники?

– Иметь разногласия – не значит быть по разные стороны баррикад. Мы оба на стороне Америки, – ответила Рино.

– Америка разная, – с сарказмом заметил Каноза. – Это доказывают беспорядки в Майами.

– Я слышала что-то об этом, – нарочито легкомысленно произнесла прокурорша. – Несколько тысяч американцев кубинского происхождения хотят спровоцировать бунт, требуя того, что миллионы других американцев считают незаконным.

– Вы хотите отдать ребенка Кастро?

– Не Кастро, а родному отцу.

– Что заставит вас поменять свою непреклонную позицию?

– Ребенок будет возвращен отцу и депортирован на Кубу как незаконный мигрант, – повторила Рино.

– А что, если бы его отец сам не захотел вернуться на Кубу и попросил политического убежища? – вдруг пришло в голову дону Орландо. Его глаза сверкнули, видя, что спонтанная реплика застала прокурора Рино врасплох.

– Насколько мне известно, ни о чем подобном речи не идет, – оправилась после секундного замешательства Рино.

– Буду считать вашу растерянность руководством к действию, – сухо отрезал дон Каноза, одновременно протягивая руку подошедшему начальнику полиции Майами.

– Мистер Каноза, – почтительно расшаркивался тот перед доном и прокурором Рино одновременно. – Я прошу употребить все ваше влияние для прекращения бесчинств в Маленькой Гаване.

– Конечно же, друг мой, – пообещал дон Орландо, похлопывая полисмена по плечу и уводя за собой в VIP-ложу. – Только мне для этого потребуется время. Не спускай своих ребят с поводка, эскалация приведет к многочисленным жертвам. Все скоро уляжется. Не прощаюсь, – бросил он через плечо сенатору и миссис Рино, скрывшись за шторкой зоны VIP.

– Сенатор, вы говорили, что мафиози-латиноамериканцы не будут хозяйничать в Майами только благодаря сильному департаменту полиции? – оставшись наедине с Трамблом, неожиданно спросила Рино.

– Да, – не сразу почуяв подвох, ответил сенатор.

– Значит, здесь будет новый начальник полиции.

– Вы несправедливы к мистеру Канозе, считая его гангстером, – отрабатывал свой хлеб Трамбл.

– Он скорее монстр, который не остановится ни перед чем ради своей цели. Нет, не цели, а жертвы. Мне кажется, я только что невольно помогла родиться в этой голове какому-то чудовищному плану…

…Премьеру новой постановки «Тропикана-шоу» устроили на широком подиуме прямо перед показом фронт-коллекции дочери Вертуса, унаследовавшей бизнес от отца. Прима балета мулатка Летисия Родригес была обворожительна. Как она двигала бедрами! Ягодицы тряслись, на три такта опережая бой перкуссии. Она обвивала длинными ногами мускулистых танцоров, и не было в зале ни одного мужчины, кто не мечтал бы оказаться на месте танцевальных партнеров искусительницы с телом грациозной лани и хищным взглядом пантеры. Дон Орландо в эти минуты уже не мог разговаривать о делах, он следил за отточенными движениями примы, то ли исступленно любуясь совершенством, то ли силясь уверовать, что эта женщина-идол иногда бывает покладистой и коротает ночи в одной с ним постели.

– Рикардо, отнеси ей букет из роз в гримерку, – приказал он Сикейросу.

– Сколько роз в букете и какого цвета они должны быть? – попросил уточнений главный телохранитель.

– Нежно-розовые, не меньше ста.

– Будет сделано, босс. Вы хотите, чтобы я отнес их от вашего имени?

– Да, мать твою, и сразу же приведи ее сюда!

– Понял, – отдал он под козырек и отправился на поиски нужного количества роз.

Коллекция дочери Джованни была так себе. Но модельера встретили стоя, аплодировали долго и от души. Фешн-показы чередовались с выступлениями звезд, хедлайнерами были заявлены Крэйг Дэвид и Эминем. Дошел черед и до них. Белый рэпер отбарабанил свой новый хит под занавес. Летисии все не было…

– Рамон? – Услышав голос Карлоса, Летисия тут же приставила к трубке преобразователь. Через секунду она ответила:

– Да, Карлос.

– Из Центра пришло задание. Каноза активно противодействует в деле возвращения Элиана Гонсалеса отцу…

– Неужели я дожила до этого дня? Мне дают зеленый свет на ликвидацию объекта?

– Давай без эмоций, – охладил ее пыл Карлос. – Каноза все еще неприкосновенен. К тому же он сейчас единственная ниточка к раскрытию заговора в Венесуэле. Его разрабатывают одновременно Москва и Каракас. Гавана сомневается в благонадежности отца мальчика…

– Хуан Мигель?! – Во рту Летисии пересохло. – Отец мальчика – мишень?!

– Не совсем так, – сохраняя ледяное спокойствие, информировал резидент. – Только в случае несанкционированного контакта с людьми Канозы. Гавана считает, что существует вероятность подкупа Хуана Мигеля. Если он соблазнится, то попросит политического убежища в США. Мы не должны допустить подобного развития событий.

– То есть Гавана не уверена? Может оказаться, что Хуан Мигель и не помышляет об этом.

– Не исключаю, – подтвердил Карлос. – Будь начеку. И во всеоружии. Мальчик должен вернуться на Кубу. В идеале он должен вернуться с отцом. Но если его отец окажется предателем, ты знаешь, что делать. Остальную работу сделаем совместно с другими членами группы – инструкции по вызволению ребенка уже у всех на руках вместе с планом дома. Твоей задачей будет сопровождение «груза» до самолета и обеспечение безопасности взлета. Все, конец связи.

Летисия машинально извлекла сим-карту из мобильного телефона и слила ее в унитаз. Затем вставила в телефон новую и ввела нужный пин-код.

Дверь в гримуборную была заперта. Первым делом Сикейрос приложил к ней ухо. Ему опять показалось, что за дверью говорили мужским голосом. Однако наученный горьким опытом, он не хотел вновь оказаться посмешищем в глазах подчиненных. Хотя галлюцинациями он вроде не страдал. Нельзя ни в чем быть уверенным, когда дело касается красоток. Но сейчас Рикардо отчетливо понимал, что ему остается радоваться лишь одному – проявленной смекалке. В подручные по доставке букета роз он взял «свою тень» Освальдо, который уже минут десять держал в руках этот огромный нежно-розовый оазис романтики.

– Сеньора Летисия, это Рикардо Сикейрос, – безрезультатно стучался он в который раз, – мы доставили букет от дона Орландо со словами восхищения в ваш адрес.

– Чего тебе? – наконец открыла дверь Летисия. – Или снова мерещится мужской голос в моей гримерке?

– Что вы, донья Летисия, – изобразил обиду Сикейрос, на всякий случай заглянув в комнату. – Ваша верность граничит со святостью. Это всем известно не понаслышке.

– Может, зайдешь? Пошаришь как следует в уборной или у меня под юбкой? – не оценила юмора Летисия.

– Я бы зашел, чтобы поставить цветы – подарок восторженного дона Орландо.

– Отнесите букет к моей машине. Желтый «Феррари» на паркинге, второй уровень.

– Так мне идти на паркинг? – зашевелились лепестки устами нетерпеливого Освальдо.

– Неси к машине, – продублировал команду шеф телохранителей, обратив «цветочную клумбу» в движение. – А мы с сеньорой пройдем к VIP-ложе, мистер Каноза уже заждался.

– Передай Орландо, что я не спущусь, – заартачилась мулатка.

– Сеньор Каноза уже несколько раз звонил мне с приказом сопроводить вас на раут. Он очень рассердится, если я вернусь без вас, донья Летисия, – не уступал Сикейрос. В его руке зазвонил мобильный. – Вот, снова мистер Каноза по вашу душу. Да, дон Орландо. Донья Летисия не желает следовать на раут. Передать ей трубку? Да, сэр. Он просит передать вам трубку.

Летисия нехотя взяла сотовый. На том конце раздавался разъяренный голос Канозы:

– Ты что, опять сменила номер?!

– А как мне еще избавляться от назойливых поклонников и говорливых подруг?

– Просто не раздавай номер всем кому ни попадя!

– Я не хочу быть неучтивой и высокомерной. Достаточно, что ты такой.

– Ладно, хватит препираться. Немедленно спускайся вниз, – примирительно заворковал «папочка». – Я хочу поздравить тебя с успешной премьерой. Здесь вся богема и много журналистов…

– Я очень устала и не успела смыть грим. И у меня нет ни малейшего желания развлекать этих олухов и льстецов.

– Это нужно мне! Я публичный человек. Сейчас мне особенно нужен пиар. Не забывай, что я главный инвестор твоей труппы.

– Ты инвестор и пары модельных агентств, вот и развлекайся со своими курочками! – бросила она напоследок и всучила телефон Сикейросу со словами: – Сопровождают заключенных! Я свободная женщина.

Озвучив свою непреклонную позицию, Летисия отправилась в душ.

– Что мне делать, дон Орландо? – хлопал глазами Рикардо.

– Если б не я, эта тварь драила бы полы в Бэл Харборе! Выкладывала бы лебедей из полотенец в «Хаяте»! Я сделал ее примой! Сука ездит на подаренном мной «Феррари», и я должен все это выносить?!

– Босс, мне привести ее силой? – выразил готовность Рикардо.

– Не вздумай, а то она меня бросит! – испуганно отреагировал Каноза. – Я сам за ней поднимусь.

Прервав беседу с главой полицейского департамента, Каноза проследовал к лифту. Затем передумал и решил идти к любовнице пешком – гримерка располагалась этажом выше.

– Она уходит! – беспомощно развел руками Рикардо Сикейрос, столкнувшись на лестнице с боссом. Он указал в сторону лифта. – Вы разминулись буквально на пару секунд!

– Она хочет улизнуть! – заорал Каноза. – Все в паркинг!

Многочисленная свита ринулась исполнять приказ.

Когда Летисия подошла к «Феррари», там уже стояли самые шустрые исполнители воли дона. Сам мистер Каноза подошел минут через пять.

– Какой же надо быть неблагодарной, чтобы так со мной поступать, – перебарывая одышку и гнев, вымолвил дон Орландо.

– Орландо, я устала от твоей опеки, а больше всего от твоих приступов ярости, – подбирая нужные слова, произнесла Летисия. – Я живу не в концлагере и не в индейской резервации. И то, чем ты меня одариваешь, мне вовсе не нужно. Можешь забрать и этот чертов «Феррари», и все побрякушки. Моя свобода не продается. Ты можешь меня убить, но ты убьешь мое тело, а не мою свободу. Я всегда буду делать то, что хочу – ты не мой рабовладелец, а я не твоя раба.

Она швырнула в него брелок с ключами от автомобиля и резко повернулась к травелатору, ища табличку с указателем стоянки такси.

– Постой, не горячись, – изменился в тоне Каноза. Из них двоих, пожалуй, рабом был именно он. Рабом своей страсти к этой строптивой хищнице. – Скажи, чего ты хочешь?

– Я просто хочу расслабиться, – приняла капитуляцию Летисия. – Подальше отсюда.

Каноза свирепо покосился на телохранителей, и те отвернулись, оставив «голубков» наедине.

– В «Жемчужину»? – предложил дон Орландо.

– Как скажешь, – улыбнулась Летисия и подняла брелок. Сикейрос захлопнул за ней дверцу «Феррари». Но этого ей было мало. Стекло опустилось. В уголке рта торчала сигарета. Сикейрос поднес зажигалку. «Вот так, бульдог», – включила тумблер надменности Летисия и повернула ключ зажигания. Желтый жеребец заржал скрипом колес и понесся к выезду.

У «Жемчужины», как всегда, было столпотворение. Кортеж с Канозой, Летисией и их многочисленными «пажами» выбежали встречать владельцы клуба, автоматически присоединившиеся к потешной армии прихлебателей. Они собственноручно отцепили толстенный бархатный канат ограждения. Фейс-контролер вместо привычного, еле заметного кивка согнулся в раболепствующем поклоне. Застыл и народ, безнадежно выстаивающий очередь. В клуб входил король Маленькой Гаваны со своей принцессой…

Столик в ротонде освободили в мгновение ока. Каноза плюхнулся на красный кожаный диван и отдал распоряжение официантам угостить всю публику шампанским за его счет.

– В честь премьеры «Тропикана-шоу» в «Национале»! – бросил он между прочим учтивым хозяевам заведения. Те тут же отреагировали – заставили диджея-МС объяснить гостям, по какому случаю бесплатная попойка.

– Только что состоялась грандиозная премьера нового шоу звездного латиноамериканского балета «Тропикана» на неделе высокой моды! – заорал в микрофон диджей. – Бесплатное шампанское в честь примы – сногсшибательной Летисии, которая почтила нас, простых смертных, своим присутствием! Выходит, мы не совсем простые смертные! В «Жемчужине» только избранные! Небожители! Мы можем лицезреть вживую наших идолов! Браво, Летисия! Брависсимо, «Жемчужина»!

Публика засвистела и завизжала, имитируя неподдельный восторг. Пара-тройка «фриков» двинулись к ротонде за автографами Летисии. Путь им пресек бдительный Сикейрос, получив в награду одобрительный кивок босса. Довольный приемом Каноза выложил «дорожку» «кокса», словно находился в своих частных апартаментах. Моргнув глазом, пригласил Летисию. Она отказалась:

– Сегодня только шампанское…

– Нам сюда «Вдову Клико» восемьдесят шестого года! – крикнул вдогонку удаляющемуся халдею дон Орландо и смерил возлюбленную победоносным взглядом. «Две тысячи за бутылку, милочка…» – прочитала она в его вытаращенных после втянутой ноздрями «дорожки» глазах и тут же осекла себя на мысли, что с большим удовольствием распила бы сейчас бутылочку семилетнего рома «Гавана Клаб» за двадцать песо. Смешав его разве что с колой кубинского производства. Хотя «аньехо»[57]лучше пить неразбавленным. В Майами всех пичкают «баккарди». Контрабандный кубинский ром могут позволить себе лишь подобные Канозе…

В этой клоаке пафоса, алчности и разврата наверняка были и «Карта оро»,[58]и «Аньехо». Но Летисии почему-то не хотелось предаваться ностальгии в присутствии врага. Как-нибудь в другой раз. Ведь когда-нибудь руководство разрешит ей вернуться домой. И тогда где-нибудь в старой Гаване, в Богедита-дель-Медьо, а еще лучше дома, на калье Меркадерес, в кругу семьи, с мамой, одной из старейших скрутчиц сигар фабрики «Партагас», она вытянет ноги на гамаке, чтобы выкурить сигару от любимца Фиделя гуахиро[59]Робайны и насладиться настоящим кубинским ромом. А потом она войдет с террасы в комнату, где застанет маленького Альфонсито со своим родным отцом. Семейная идиллия почему-то не рисовалась без образа Карлоса. Ее любимого…

Карлос?! Летисия не поверила собственным глазам. В центре танцпола Карлос выделывал па, танцуя сальсу в паре с роскошной блондинкой. Татуировка в виде солнца на ее пупке показалась Летисии до боли знакомой. Ну, конечно, эту кошечку она бы не спутала ни с кем. Именно она исчезла тогда с виллы Вертуса, что позволило скорректировать алиби. А теперь с ней развлекается Карлос. Гладит ее волосы и пощипывает зад! Боже, они целуются в губы! Что-то неведомое, то, что было выше ее сил, вытолкнуло Летисию на танцпол. Она почти вплотную приблизилась к Карлосу и его спутнице. Возможно, впервые в жизни Летисия не знала, что предпринять. Вокруг задорно скакали жгучие парочки, а она стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места. Они встретились взглядами с Карлосом, и он почему-то опустил глаза…

Дон Каноза решил вспомнить молодость. Когда-то он тоже неплохо управлялся в сальсе с собственными тазом и бедрами, не получалось только учащенно трястись плечами. И все же у профессионалки Летисии будет возможность оценить его танцевальные навыки прямо сейчас. Начиненный «коксом» под завязку, он подошел сзади, обвил руками ее талию и словно резвый бычок пустился в пляс, уводя за собой шокированную и опустошенную пассию. Она кружилась в такт ритмам, ведомая скорее не партнером, а невероятной обидой.

…Она какое-то время не видела перед собой совершенно ничего. С ней пытался разговаривать Каноза, он шутил и вынужденно, в силу невнимания Летисии, смеялся над собственными шутками. Впрочем, это было в порядке вещей. Обычное дело – строптивица никогда его не слушала. Но вдруг он заметил слезинки на ее глазах. Никогда бы не подумал, что его юмор настолько ей противен.

– Что с тобой, дорогая?

– Увези меня отсюда, – выдавила она сквозь слезы, хотя душа кричала «Оставь меня в покое, урод!». Карлос… Его уже не было в обозреваемом пространстве. Он умел растворяться в толпе. Вместе с ним унесла ноги и блондинка. От греха подальше. Летисия выцарапала бы ей глаза у всех на виду. За что? Да просто в порыве ревности, на какой способны лишь горячие латиноамериканки. Но тогда она бы выдала Карлоса и поставила крест на их задании. Как иногда хочется не играть роль, а просто жить: давать волю эмоциям, не скрывать своей любви и не прятать свою ненависть. Она не могла себе этого позволить – в мире лицедейства честность приравнена к слабости. Похоже, она навсегда потеряла Карлоса. А был ли он у нее? Наверное, нет. Ей надо было взять себя в руки. Теперь у нее оставалась только работа. Ее работой был Орландо Каноза. – Поехали домой, я хочу тебя…

Каноза и не мечтал услышать такое от Летисии. Он уже расплачивался по счету и орал на медлительных телохранителей, подгоняя всех к выходу.

«Она наверняка знакома с этим парнем, что танцевал с блондинкой в «Жемчужине», – размышлял Рикардо Сикейрос по дороге в форт Лодердейл, сидя на привычном переднем сиденье автомобиля Канозы. – Он один из ее самцов, иначе бы она так не расстроилась и не сорвалась бы так неожиданно из клуба. Но боссу бесполезно высказывать свои подозрения. Особенно сейчас, когда он пребывает в эйфории от неминуемого секса. Мало того, что он не станет слушать. Еще и обматерит почем зря. Кажется, дону Орландо нравится быть рогоносцем. Мало ему одной пары дьявольских рогов. Мазохист он, что ли? Нет, больше нельзя обжигаться на ровном месте. Бойцы и так подтрунивают, говорят, Сикейрос подозревает в измене даже собственную тень. Это они про Освальдо… Поспешные выводы, не подкрепленные уликами – снимками, свидетельскими показаниями, записью телефонных разговоров, – ничего не стоят. Придется втайне от босса послушать эту нимфоманку и последить за ней. В этом щепетильном дельце может помочь высоколобый агент Клайд Пилсбери»…

* * *

Сто пятьдесят миль на спидометре бортового компьютера – это были «семечки» для новенького черного «БМВ» с автоматической коробкой передач, подарка мистера Канозы сотруднику ЦРУ Клайду Пилсбери. Стрелка тахометра даже не зашкаливала. Клайд возвращался в Майами после инструктажа в столице, где ему настоятельно рекомендовали продолжать во всем содействовать дону Орландо, но не сближаться с благодетелем и докладывать в управление обо всех его планах.

Перестраховщики! У них семь пятниц на неделе. Испугались этих говорунов с Капитолийского холма, которые ополчились на Канозу под флагом прокурора Рино. Называют дона Орландо новым Франкенштейном, которого Америка изобрела себе на беду. Убеждают директора ЦРУ, что Каноза вышел из-под контроля и ведет собственную игру. А что делать мистеру Орландо, когда госдеп принимает лишь половинчатые решения по Кубе и заигрывает с Кастро? По крайней мере, дон Орландо честен в своей ненависти, а когда к власти придут республиканцы, а они обязательно придут к власти, дон Каноза будет на коне и припомнит им все. И не забудет тех, кто поддерживал его в трудные дни.

Сами же приставили его к дону Орландо для усиления безопасности. Говорили о Канозе только в радужных тонах – борец с режимом Кастро, глава кубинской диаспоры, видный республиканец… А теперь, видите ли, не сближайся! Завидуют… Кто-то уже успел насексотить шефу об этом «БМВ». Но он тоже не вчера родился – деньги на автомобиль выкроил после удачной продажи своей майамской квартиры. Да, через агентство мистера Канозы. Но ведь ему никто не запрещал обращаться к его маклерам, в фирму с хорошей многолетней репутацией. Просто повезло. Агенты нашли покупателя-лопуха, пенсионера из далекого Сиэтла, которому втюхали холостяцкую берлогу на Пеликан-Бей за двести пятьдесят тысяч, ровно в два раза дороже ее реальной стоимости. Мы в солнечном штате, братцы! Цены растут, за ними не угонишься. Маклеры знают свое дело, и ни у кого не выйдет классифицировать удачную сделку как взятку. Взятку за что? Зато, что он, как подобает профессионалу, хорошо делает свою работу? И иногда сообщает мистеру Канозе немного раньше о том, о чем сперва должен докладывать своему начальству, и немного больше того, что можно было бы знать мистеру Канозе? В этом нет никакого криминала.

К чему старикашке из Сиэтла апартаменты на Коллинз-авеню или в подсвеченном небоскребе в районе Бэл Харбора. Суета ночной жизни и суматоха Даунтауна свели бы его в могилу раньше срока. На закате дней он поселится не в гетто. Пеликан-Бей не какие-нибудь трущобы – до залива рукой подать. Да и, скорее всего, дедуля вовсе не переплатил за уютное гнездышко своей обеспеченной старости – за него заплатил мистер Каноза. В благодарность за какую-нибудь услугу, заодно облагодетельствовав и его, Клайда Пилсбери, за ревностное исполнение служебных обязанностей. А может быть, авансом. За что? Какая разница. Он отплатит дону Орландо за уважение, которое тот неизменно ему оказывал.

Клайд мчался по Ки-Бискайской дамбе, приближаясь к ночному Майами. Казалось, разноцветные небоскребы протыкали небо своими пиками, волнообразно меняя окрас с фиолетового в зеленый, в салатовый и обратно. Город-призрак, недосягаемый мираж для многих, но не для него – талант скромного специалиста ЦРУ здесь оценен по достоинству…

Дамба позади. «БМВ» резко притормозил у платного шлагбаума. Пилсбери протянул два бакса и со скрипом рванул вперед, к набережной Оушен-Драйв. Минуя стройные шеренги белоснежных катеров, он подъехал к причалу, где швартовался двенадцатипалубный теплоход «Принцесса» – круизный лайнер и плавучее казино дона Орландо. Там его ждал Рикардо Сикейрос. Надо было подготовить кают-компанию к важной встрече дона Канозы с «инкогнито» из Венесуэлы, от которого зависело многое, если не все, в деле предстоящего переворота на родине Симона Боливара.

Накануне начальник службы безопасности позвонил мистеру Пилсбери на сотовый, сообщив, что у него на руках имеется запись очень странного короткого телефонного разговора, который велся из виллы дона Канозы в форте Лодердейл. По телефону говорил мужчина по имени Рамон. В окружении дона Орландо не числилось никакого Рамона, а в этот день на ранчо не было никого, кроме семи охранников, пары служанок и любовницы дона по имени Летисия. Сначала Пилсбери грешным делом подумал, что Рикардо, как обычно, гонит волну при полном штиле. Однако ему ничего не стоило проверить…

– Але.

– Рамон? Ты не должен звонить со стационарных телефонов. Что-то случилось?

– Это твой сын… – Довеском словам было рыдание.

– Я знаю, – прозвучал ответ.

– Ты знаешь? – Плач прекратился.

– Знаю, – подтвердил второй мужчина. – И люблю его больше жизни, и тебя люблю…

– Ты лжешь. Я все видела.

– Видел, – поправил голос. – Рамон, никогда ни при каких обстоятельствах не звони со стационарных телефонов. Конец связи.

В отделе криминалистической экспертизы Лэнгли на анализ разговора ушло не более двадцати минут.

– Использовалась простейшая автосемплерная программа. Голос изменен с помощью элементарного преобразователя высоких частот, – объяснял Клайду криминалист. – Он принадлежит женщине. Диапазон спектрограммы искажен равномерно. Сейчас услышишь оригинальный голос.

Клайду Пилсбери включили запись еще раз, только теперь с неизвестным абонентом говорила мисс Летисия. Ему не раз приходилось слышать голос любовницы дона Канозы. Без сомнения, он принадлежал ей. Но кто находился на том конце провода? Разгадать эту загадку было куда интереснее. Криминалист ввел частотные характеристики низкого баса незнакомца в базу данных «конторы». Компьютерный спектроанализатор выдал неожиданный результат.

– Это Армандо Мартинес, он же Карлос, кубинский резидент, – ошарашил Клайда эксперт. – По образованию актер драматического театра, имеет также музыкальное и хореографическое образование, по призванию – спецагент кубинской разведки, профессиональный киллер и подрывник. Очень осторожен и скрытен. У нас нет даже его фотографии, только голос. Кстати, редкий. Он поет басом-профундо. Самое интересное – даже если бы у нас был его снимок, он вряд ли бы сильно помог. Грим, парики и фальшивые паспорта для него не проблема. Наш клиент. Место дислокации – Майами. Ищем его уже два года…

Да, информация произведет эффект разорвавшейся бомбы. Это почище библейской истории Самсона и предательницы Далилы, любовь к которой лишила непобедимого исполина его невероятной силы. Мнительность Сикейроса на этот раз сослужила ему хорошую службу. Он не останется внакладе за разоблачение кубинской разведчицы. Через нее можно выйти на резидента. Их нельзя спугнуть.

Пилсбери, по обыкновению, решил не торопиться с докладом вышестоящему командованию. Первым делом сенсационную новость узнает Сикейрос. И не по телефону, а при личной встрече. Они расскажут все мистеру Канозе вместе и долго потом будут ходить у дона в фаворитах. Их труды заслуживают «скромного» вознаграждения. Надо же – пригреть змею у себя на груди. Клайд Пилсбери предупредил эксперта, что на время расследования информация является закрытой, и забрал флэшку с разоблачающими файлами.

* * *

…Если бы не дикция и явно выраженный московский говорок, Оксана Мельник могла бы сделать карьеру киноактрисы. Уже в шестнадцать Ксюшу заприметил именитый режиссер «Мосфильма», дав многообещающей девчушке из подмосковного Фрязино роль второго плана в слезоточивой мелодраме. Ангельская внешность натуральной блондинки помогла ей пройти все кастинги и пробы, но дефекты речи, а она говорила скороговоркой, проглатывая окончания, иногда слова, но чаще целые фразы, толкнули режиссера на беспрецедентный для его творчества шаг – он самолично изменил сценарий, сделав героиню немой. Болтушка Ксюша, всеобщая любимица и первая красавица школы, впервые в жизни получила удар по самолюбию. Ей не дали возможности самореализоваться и разрушили вполне осязаемую надежду в одночасье стать кинозвездой. За это она не дала режиссеру… возможности узнать ее поближе. Три месяца, проведенные на съемочной площадке, стали для разговорчивой Оксаны сущим адом и развили в ней комплексы, побороть которые она решила, изучая иностранные языки.

Шел 1988 год. Семнадцатилетняя Оксана, окончившая десятилетку с серебряной медалью, неожиданно для одноклассников, соседей и подружек поступила в элитный Институт военных переводчиков в Лефортово, куда генералы определяли своих дочерей. Оксана Мельник поступила без протекции, лишь за счет своего обаяния, стройных ног, длинных пальчиков с французским маникюром и невероятно привлекательных ягодиц. Офицеры, принимавшие экзамены у белокурой абитуриентки, не особо придирались к ее знаниям. Ксюшу оценили по высшему баллу, и тогда она поняла, что Вооруженные Силы – ее территория. При этом ни один из офицеров приемной комиссии не смог в кругу близких друзей похвастаться потом, что «раскупорил» блондиночку. Но дело было сделано – Ксюша надела курсантские погоны.

К удивлению многих, курсант Мельник быстро и без логопедов избавилась от неправильного говора и, проявляя невиданное усердие, осилила английский, заодно оседлав испанский, да так, что посетители клуба «Голодная утка» на Кузнецком мосту – кубинские артисты из группы «Латин Рэй», с которыми Ксюша не прочь была время от времени попрактиковаться в языке, сальсе и сексе, – признали наличие у целеустремленной Ксюши таланта полиглота.

За время обучения Ксюша успела завоевать титул «Мисс Вооруженных Сил», влюбиться и разлюбить латиноамериканского танцора из «Каррибиан шоу Омара Гарсиа» и сделать аборт.

В 1993 году наступило тревожное для выпускного курса время госэкзаменов и распределения. Экзамены Ксюша сдала по традиции блестяще. Определиться с местом предстоящей службы было сложнее. За новоиспеченного лейтенанта Мельник ухватились сразу два ведомства – Главное разведывательное управление и Служба внешней разведки. Для Министерства обороны было благом, что фотографии победительницы армейского конкурса красоты, опубликованные в газете «Красная звезда», не увидели в ФСБ и ФСО, а то и эти «бойцы невидимого фронта» заявили бы свои права на молодое пополнение в лице «топ-модели в военной форме». В итоге двухмесячной борьбы руководителей смежных ведомств победу одержала СВР, и лейтенант Мельник получила предписание в центральный аппарат этой структуры. Просто генерал-лейтенант Дмитрий Владимиров на тот момент был более вхож в кабинеты министра обороны и его первого зама – начальника Главного управления кадров Вооруженных Сил России.

Штабная работа наскучила Оксане ровно за год, а перспектив живого дела с возможностью попрактиковаться в языке, сальсе и, конечно же, сексе с горячими латиносами на горизонте не наблюдалось. И тогда она решила воспользоваться внешним фактором – явиться к генералу без рапорта и поставить вопрос ребром. В ответ генерал Владимиров быстро поставил младшего офицера на место, в правильной позе, после чего приказал написать рапорт по команде и положительно рассмотрел ходатайство.

В начале 1995 года Оксана Мельник прошла трехмесячные курсы диверсионной подготовки на полигоне МВД в Реутово и была заслана в Пуэрто-Рико с правдоподобной легендой и паспортом на имя Линды Алонсо.

Агент Алонсо оказалась очень способной. Уже через полгода она стала гражданской женой местного наркобарона Пако Альенде и завоевала титул «Мисс Сан-Хуан». Ревнивый Пако попросил любимую сделать татуировку в виде солнца, в центре которого будет его имя. Линда не стала сопротивляться. Ей успели выколоть вокруг пупка солнце с волнистыми лучами, но имени «Пако» не суждено было оказаться в сердцевине изображения. Через два месяца супруг отправился на перевалочную базу в Санто-Доминго с целью ликвидировать склад и перевезти товар в Порт-о-Пренс. Но доминиканцы так обиделись, что их лишили кормушки в угоду готовым довольствоваться крохами со стола Пако гаитянам, что пристрелили несговорчивого мужа Линды, сделав ее двадцатичетырехлетней вдовой. Тогда она думала, что солнечный круг на ее животике навечно останется пустым, как, впрочем, и сам живот. Линда, безусловно, была влюбчива. Но не безрассудна.

На короткое время уже успевшая привыкнуть к роскоши Линда осталась без средств к существованию. Но тут на выручку пришел связной. Москва прислала деньги и первое серьезное задание – оказать содействие резиденту кубинской разведки Карлосу в операции по доставке на Кубу крупной партии стрелкового оружия.

– Как выйти на Карлоса? – поинтересовалась она.

– Он сам тебя найдет, – сообщил связной.

В июне 1997 года Линда получила приглашение на высокооплачиваемую тусовку в одном из пятизвездочных отелей Майами. Баскетболисты из команды «Майами Хит» отмечали победу над игроками из «Орландо Мэйджик» в захватывающем матче НБА на площадке «American Airlines Arena». До финала пока было далеко, к тому же он был непредсказуем, но атмосфера вечеринки почти убеждала гостей, а главное, спонсоров, что ребятам из «Майами Хит» впору примерять чемпионские перстни. Обилие яств, блондинок и перформанса указывало на то, что для достижения этой цели владельцы клуба не пожалеют ни средств, ни усилий. Хотя присутствие чиновников из городского совета говорило о том, что эти усилия будут простираться лишь в рамках закона.

Гитаристы из «Проекто Латино» перебирали по грифам пальцами со скоростью, доступной только виртуозам. Организаторы, инструктируя группу перед выходом на сцену, менее всего хотели придраться к их репертуару и лишь на всякий случай предупредили о недопустимости исполнения композиции «Команданте Че» – на мероприятие пришли влиятельные представители Cuban American National Foundation.

– Нет проблем, – ответил солист трио. Романтическая песня о Че Геваре была его любимой, однако для нее нужна подходящая аудитория. Правда, артист не сомневался, что найдет время и место для исполнения душевного сингла, получившего мировое признание шедевра.

Кубинский резидент Карлос был создателем и лидером группы. И не только этой. Прикрытие было идеальным. Многие в Майами считали этого красавца с черными как смоль волосами и аккуратно обработанной триммером двухмиллиметровой бородкой успешным промоутером и владельцем ряда музыкальных коллективов. Этот шустрый малый неплохо зарабатывал на жизнь своими проектами, принадлежал к богемной тусовке, а значит, был вхож на самый верх. Иные знали его как Альберто или Армандо, а может быть Альваро, другие называли Пачанга, третьи, узнавая в лицо, ломали голову, как обратиться к этому остроумному парню, превосходному танцору и обладателю проникновенного баса-профундо. Под именем Карлос его знали только свои.

В перерыве между сетами к высокой блондинке в красном декольте подошел жгучий красавчик-латинос.

– Вы прекрасны, – произнес он низким голосом, от чего заурядный комплимент не показался навязчивым.

– Думаю, что мне это известно, – тем не менее холодно отсекла Линда, пребывающая в тревожном ожидании от предстоящего контакта с кубинским резидентом.

– Важно, чтобы это стало известно вон тому толстосуму в ковбойской шляпе, – заключил незнакомец.

– К чему бы это мне понадобилось раскрывать свои секреты кому бы то ни было? – не поняла Линда.

– Во-первых, ваша красота настолько очевидна, что ни для кого не является секретом, а во-вторых, вы должны мне помогать. Я Карлос, – представился красавчик. – К сожалению, наша первая встреча не позволит нам расслабиться, как этого хотелось бы по крайней мере мне. Человек, на которого я вам указал, – враг. Его нужно убрать сегодня, иначе завтра известный нам груз не дойдет до адресата. Его перехватят в море его «пираты». Постарайтесь ему понравиться. Хотя это не составит вам труда. Вы – его типаж. Важно, чтобы вы под любым предлогом отказались идти в его апартаменты и привели его в свой номер. Вот ключ от номера 213 на втором этаже.

Линда, взяв пластиковую карту, попросила более подробно объяснить ей задачу:

– Если мне удастся привести объект в номер, что потом? Что я должна буду сделать?

– Вы должны будете затащить ковбоя в постель. Но не сразу. Попросите его заказать в номер мохито и пригласить музыкантов из «Проекте Латино», – изложил детали кубинец.

– А если он не станет пить отравленный мохито? – усомнилась русская.

– Тогда его выпьете вы, – невозмутимо заключил Карлос. – С чего вы взяли, что мохито будет отравленным?

– Музыканты? – дошло до нее.

– Да, – Карлос оценил ее смышленость. – Вы скажете ковбою, что душа требует продолжения праздника и что вам безумно понравились гитаристы, которые развлекали сегодня гостей на баскетбольной тусовке, что вы даже взяли у них визитку с автографом.

– Визитку?

– Вот эту. – Он протянул Линде пеструю карточку с золотым тиснением и чернильными закорючками.

– Понятно, – отрезала она, и Карлос растворился в толпе.

Обратить на себя внимание молодящегося ковбоя с подкрашенными бакенбардами Линда смогла, использовав свой коронный прием – споткнулась, проходя мимо «клиента».

– Вы не ушиблись? – проявил он свое участие.

– Думаю, нет, – предельно грустно улыбнулась красавица. – Хотя что-то болит.

– Возможно, растяжение, – процент заинтересованности «клиента» увеличивался в геометрической прогрессии. – Надо вызвать доктора. Давайте, я отведу вас в свои апартаменты и позову врача, самого дорогого в Майами…

– Меня трогает ваша забота, и от доктора я, пожалуй, не отказалась бы, особенно от дорогого, но мне бы хотелось расплатиться с ним самой и наличными. Во сколько, по-вашему, обошелся бы визит самого дорогого в Майами доктора в частные апартаменты отеля «Риц – Карлтон»? – недвусмысленно расставила точки над «i» блондинка, чем превратила интерес ковбоя в животную страсть.

– Баксов в пятьсот, – выдал он свою калькуляцию.

– Значит, мне понадобится как минимум два доктора, и желательно одновременно, – жестко резюмировала девушка. – Выходит, придется отлежаться в номере и обойтись сегодня без медицинской помощи.

– Это почем уже? – брызнул слюной ковбой.

– Она мне не по карману, – обиделась она на прощание и потопала к лифту.

– Позвольте вас проводить, – догнал он красотку.

– Надеюсь, мне это ничего не будет стоить? – глумилась над ковбоем Линда.

– За такое удовольствие я сам кому хочешь заплачу, – наконец предложил он.

Мимо провозили тележку с коллекционными винами, за которой прицепом следовал лупоглазый сомелье. Линда резко остановилась с намерением продегустировать что-нибудь стоящее и послушать комментарии специалиста, а заодно раззадорить ковбоя и убедить его в абсолютной спонтанности всего происходящего. А что лучше всего доказывает хаотичность и непреднамеренность, как не капризность персоны, совершающей бессмысленные действия…

– Позвольте полюбопытствовать, что везем? – завязала она разговор с парнишкой.

– Мадмуазель, здесь представлены французские вина, проходящие обязательную сертификацию АОС – Apellation d'Origine Contrôlée, – пробубнил он в нос, полный достоинства. – Но гордость винной карты нашего ресторана, кстати, он расположен на нулевом этаже напротив СПА-центра, марочные вина высшего качества VDQS – Vin Delimit de Qualité Supérieure.

– Мне нравится вот эта темная бутылочка, – по-детски захлопала глазками блондинка.

– Такой выбор мог сделать только истинный ценитель, – понимающе выронил сомелье. – Это самое лучшее бургундское вино почетной категории Grand Cru, произведенное из трех сортов винограда урожая 1979 года.

– Я хочу его попробовать! – подпрыгивая на «больной» ноге, защебетала Линда, чем ввергла сгорающего от нетерпения ковбоя если не в уныние, то в некое замешательство от мысли о возможности непредвиденных расходов.

Если бы ковбой, один из бывших соратников дона Орландо Канозы по имени Рон Прадо, не был так богат, данное замешательство могло бы одержать верх над вожделением, но каждый получает то, чего заслуживает. И платит за это. Иногда дважды – если скуп, иногда не наличностью – если беден, часто жизнью – если баснословно богат деньгами и нищ совестью.

Совесть ковбоя спала, когда его люди подложили в Гаване бомбу в автобус-камельо[60]с ни о чем не подозревающими мирными людьми, спала, когда его боевики взорвали на Кубе маленькую гостиницу, заселенную итальянскими туристами. Спала спокойно и безмятежно.

Теперь же, отколовшись от дона Канозы, Рон дремал не так сладко. Он затеял опасную политическую игру, консолидировавшись с власть предержащими демократами. Друзья из Конгресса, сторонники Клинтона и Гора, посоветовали новому союзнику доказать, что он самостоятельная фигура в кубинской диаспоре, не зависимая от одиозного Канозы. Прежде всего доказательства требовались ЦРУ. Ковбой во всем походил на своего бывшего босса, переняв все его слабости и вредные привычки, отличался крайней несдержанностью и безмерной любвеобильностью. Но был ли он так же хорош в деле? Операция по перехвату русского стрелкового оружия, предназначенного для Кубы, а возможно, и для колумбийских партизан, была призвана показать всю его состоятельность и абсолютную автономность. Только тогда с могуществом дона Канозы во Флориде можно было бы поспорить. Ковбой рисковал жизнью. По всем раскладам, его должен был заказать Каноза, но тот мог сделать это и завтра, Рон же должен был умереть сегодня. Так решили в Гаване и в Москве…

– Именно эта бутылка, мисс, не предназначена для дегустации, – извиняющимся тоном сообщил сомелье. – К сожалению, она выставлена исключительно на продажу. Если желаете, я предложу вам для пробы Bourgognes Blancs разлива 1992 года. Великолепный год по таблице миллезимов. Ощутите неповторимый букет пряных ароматов с доминантой совиньона. Попробуйте.

Линда приняла фужер и пригубила его содержимое. Ей не понравилось:

– Мне кажется, вкус пустой.

– В этом загадка. Маловыразительность вкуса делает его мягче. Сладко-приторные оттенки ослабили бы восприятие. Лишь ощущение недосказанности, недостаточной полноты придает вину воздушность. Согласитесь, оно тает во рту, словно слегка подслащенный снег…

– Ассоциация с водой или снегом, по-моему, более всего подходит, – не церемонясь, заявила девушка. – И все-таки я хочу попробовать вина из этой бутылки. – Последние слова были адресованы скорее не сомелье, а Рону.

– Мы покупаем, запишите на счет Рона Прадо, – благодушно вымолвил он. – Пусть доставят в номер…

– Двести тринадцать, – добавила девушка. – И не забудьте лед.

Сомелье отправился выполнять поручение. Линда и Рон в сопровождении двух телохранителей поднялись на лифте вверх. Добравшись до нужной двери, Рон приказал своим людям остаться снаружи. В номер Линда вошла прихрамывая, в какой-то момент она вдруг вспомнила, что давеча подвернула ногу. Ее наигранное актерство не беспокоило ее и не волновало ковбоя. Рона больше занимали ее длинные ножки с продолговатыми пальчиками, украшенными белым матовым педикюром с вкрапленными камушками. Она прыгнула на кровать и попросила Рона помассировать «больную» ножку в области щиколотки. Рон с наслаждением приступил к делу, едва сдерживая напор желания. Сначала его уста издавали комплименты, потом лишь мычание, еще через мгновение он занял их поцелуями. Краем глаза он посматривал вверх, оценивая выражение лица нимфетки и боясь потерять дозволение осыпать эти идеально ровные ноги, с острыми, как у породистой скаковой лошади, коленками, нежными лобызаниями.

– Музыки! – прервала она упоительную для Рона процедуру.

– М-м, – промычал ковбой.

– Вызови музыкантов. Тех, что играли внизу на вечеринке. Они супер! Пусть играют только для меня, прямо в номере.

– Надо будет связаться с организаторами акции, узнать номер их импресарио… На это уйдет уйма времени. Давай устроим это завтра? – уговаривал Рон. Возможно, он и возьмет эту капризную блондинку из Пуэрто-Рико в содержанки, но для первого раза она и без музыкантов обойдется в кругленькую сумму.

В подтверждение его догадок нарисовался официант, доставивший в номер ведерко с бутылочкой бургундского 1979 года стоимостью тысяча двести баксов. «Похоже, я попал», – подумал Рон. Он даже не предполагал, какой гонорар за свои услуги выставит сама девушка, и только надеялся, что он будет скромнее ее алкогольных пристрастий… Не тут-то было!

– Не поверишь, папочка, я раздобыла телефон этих виртуозов. Вот визитка. «Проекте Латино». Я хочу, чтобы они играли в момент, когда ты мной овладеешь. Они выглядят как настоящие мачо. Тем приятнее будет превратить их в вуайеристов поневоле. Я люблю унижать мужчин…

Рон уже набирал номер. Карлос особо не торговался, попросив за сорокаминутное отделение всего пятьсот долларов. Только не чеком, а наличными. И деньги вперед.

– Еще пятьсот, – в шутку пожаловался блондинке Рон. – А сколько объявишь ты?

– За кого ты меня принимаешь? – насупила губки Линда. – Я не проститутка. Я никогда бы не сделала над собой насилие. Никакие деньги не заставят меня делать то, что мне не по душе. – Это могло означать только одно. Цена за блондинку превысит все мыслимые пределы. С этого момента Рон перестал считать расходы, он запал.

Музыканты явились быстро. Прежде чем впустить, охранники обыскали их и ощупали их инструменты на входе. Вроде чисто. Карлос с напарниками вошли в гостиную двухкомнатного люкса и закрыли за собой дверь. Рон указал им место предстоящего концерта. Оно было прямо перед кроватью. Барабанщик установил конгу по центру. Пистолет с глушителем был заблаговременно прикреплен к внутренней стенке ударного инструмента. Охранники не догадались бы вскрыть кожу тумбадоры. В нужный момент это сделает один из членов трио…

– Начинайте! – скомандовал раздетый до трусов заказчик. Линда тоже не стеснялась, оставив на теле лишь соблазнительное нижнее белье с кружевами от Вивьен Вествуд.

Карлос для порядка проверил строй гитары и, ударив по струнам, сразу начал с любимой песни. «Команданте Че» прозвучала для Рона приговором. Он даже не успел возмутиться, получив две пули в грудь из пистолета. Песня еще не была допета, но Линда уже оделась. Один из членов трио включил музыкальный канал, настроив его на необходимую громкость. Можно было уходить.

– Неужели для этой работы у тебя не нашлось других красоток? – неожиданно спросила Линда.

– Есть одна, но она занята другим «клиентом», – коротко поведал Карлос. Он не хотел распространяться об этом в суматохе.

Номер 213 был угловым. После ликвидации «объекта» четверка исполнителей спокойно вышла из соседнего 214-го номера, того, что находился с другого торца коридора, скрытого от глаз телохранителей Рона. Для этого людям Карлоса и Линде потребовалось перелезть через лоджию на балкон соседнего сьюта и тихо выпорхнуть из него в сторону пожарной лестницы. Оба номера числились на ресепшене за музыкантами трио-однодневки «Проекто Латино».

Полусонные телохранители еще более двух часов продолжали угрюмо стоять у двери 213-го, завидуя боссу, покуривая сигареты и нехотя поглядывая на закрытые кабины лифтов. Они не пытались объять необъятное – ведь их было всего двое. Патрулирование они исключили по той же причине, а еще потому, что поодиночке дежурить скучно. Контролировать расположенную за углом лестницу, которая и послужила путем отхода группы Карлоса, они не стали по недосмотру. Возможно, халатность в работе обернулась благом для их жизни. Рон же был мертв во благо и Канозы, и Гаваны. Интересы непримиримых врагов на сей раз совпали. Ирония судьбы.

Спустя два с небольшим часа телохранители решились потревожить босса. Скоро они выяснили, что его уже ничто в мирской жизни не в силах потревожить. Тогда они вызвали полицию, чтобы рассказать про блондинку и музыкантов. История впечатлила детективов. Не более того. Карлоса и след простыл.

Карлос не раз потом взаимодействовал с Линдой в общих интересах. Когда под угрозой была жизнь самых дорогих ему людей – Летисии и Альфонсито, он не мог не обратиться за помощью к русской. Не сомневаясь в профессионализме своей Летисии, он подумал тогда, что сильный стресс может помешать ей принимать адекватные решения. Она могла запаниковать и наделать глупостей. Линда Алонсо оказалась рядом в трудную минуту. Подстраховала. Именно она помогла запутать следствие по делу Вертуса. Бедный малый пострадал ни за что. Или нет? Лучше сказать – не за то, за что мог бы пострадать. Нуда ладно, речь не о модельере.

Спустя три года, в двухтысячном, Линда и Карлос были все так же дружны. Они уважали друг друга, иногда позволяли себе лишнее во флирте. Однажды это лишнее завело слишком далеко. Оксана, падкая на горячих парней со времен московских тусовок, увлеклась кубинцем не на шутку. Правда, за годы конспиративной работы под прикрытием пуэрто-риканской вдовы она уже научилась управлять чувствами. Для Карлоса секс и любовь были разными вещами, в какой-то степени противоположными. У него были Летисия и Альфонсито. Линда понимала это и ни на что не претендовала. Подавить любовь – что может быть проще для профессиональной разведчицы. На это ей потребовалось бы немного времени и достойная замена в виде крепкого парня из местных. Клин клином вышибают.

Задание – прежде всего. На повестке дня стоял готовящийся заговор против Уго Чавеса – венесуэльского лидера. Центр поручил раздобыть снимок или видеоизображение засекреченного связного мятежников и ангажированного ЦРУ казначея переворота Орландо Канозы. Новая операция была совместной. Детали согласовывались в спешном порядке. Карлосу в ней отводилась ключевая роль…

6 мая 2000 года

Майами, штат Флорида, США

– Ключи, металлические предметы, мобильные телефоны, пожалуйста, положите на стол, – буркнул суровый охранник вместо приветствия заходящим на борт «Принцессы» артистам. Вся четверка – солистка и трое парней – была навьючена огромными баулами костюмов и грудой музыкальных инструментов.

– Ремень снимать? – недовольно гаркнул вспотевший участник ансамбля с волнистым хаером, зачесанным на пробор. Он держал в руках спаренные барабаны-бонго.

– Снимай, ты не в Лас-Вегасе и не в Атлантик-Сити. Это Майами, приятель. Мы идем в нейтральные воды, а там лучше тебе быть без запрещенных предметов, иначе придется выбрасывать их за борт вместе с владельцем, – зло отреагировал на нетерпение гостя «секьюрити». – Снимай, иначе не пройдешь металлодетектор.

Музыкант нехотя повиновался, но и без ремня с железной бляхой рама ему не поддалась. Она безжалостно запищала, и парню пришлось выложить на бочку портмоне со стальной булавкой и брелок с пультом автомобильной сигнализации.

– А теперь барабан, вон тот, большой, снимите с него металлический обруч, – неожиданно потребовал громила. – И кожу тоже, посмотрим, что там внутри.

Все с испугом посмотрели на Карлоса, но тот оставался непроницаемым. Словно у аллигатора, притворившегося пнем, ни один мускул не дрогнул на его лице:

– Делай, что он говорит, Сильвио.

Сильвио подчинился, не в силах предотвратить неизбежное. Он ловко ослабил обруч и сдернул кожаный чехол тумбадоры. Охранник заглянул вовнутрь и, ничего не обнаружив, скучающе тявкнул:

– Ты можешь проходить.

– Боюсь, вы заподозрите, что в маракасах вместо плодов гуиры наркотики или, боже упаси, взрывчатка, – иронично заметил людям из службы безопасности Карлос.

Они, привыкшие к раздраженной публике из богемы и майамского истеблишмента, ничего не вымолвили в ответ, продолжая делать свою работу.

– Августо! – поприветствовал Карлоса взмыленный суетой и бриолином чудик с бриллиантами в обоих ушах и зубами, белыми, как кораллы. Казиношный шоу-менеджер Чучо наконец оторвался от вороха проблем, не поддающихся разрешению лишь вследствие их преувеличенности, и выбежал встречать приглашенных артистов.

Чучо жеманно поцеловал Карлоса и Линду дважды, не касаясь губами, и демонстративно фыркнул на охрану:

– У вас же должен быть список артистов. Посмотрите, «Буэна-Виста гуагуанко».

– У нас есть список, – подтвердил старший смены, – но мы все равно не имеем права пропускать их без досмотра.

– Ваш босс делегировал это право мне, не так ли? – щелкнул зубками Чучо, не к месту поправив набриолиненный чубчик на пергидролевой полулысине.

Последовал беспристрастный в своей монотонности ответ:

– Ваше присутствие при этом необходимо. Однако сегодня нам приказано ужесточить контроль.

– Чарли, мы их уже проверили, – снял напряжение самый крупный из громил, пытаясь произвести впечатление на инопланетную, в силу своей недосягаемости, блондинку. Те, кто ничего не решает, любят поважничать. Некоторые на своем маленьком посту создают из вредности и зависти проблемы на пустом месте для любого, кто слегка выше их по статусу. Так часто ведут себя престарелые лифтеры, консьержки и сторожа. Другие, еще надеющиеся, что не навечно застряли в охранниках и обслуге, умничают при малейшей возможности, а иногда просто поддавшись призрачной иллюзии взмыть высоко в небо или хотя бы приподняться на пару дюймов над собственной нишей. Опостылевшей и грозящей пролежнями на теле и деградацией в мозгах. Такая красотка даже не заметит его голубых, как вода на отмелях Гудзонского залива, глаз и мощного торса – результата многолетних тренировок в тренажерном зале. А сейчас она благодарно улыбнулась, ведь старший смены послушался именно его, после его слов Чарли сказал:

– Ладно, проходите, но, мистер Чучо, правила для всех одинаковые. Решите вопрос с начальством раз и навсегда. Если шеф распорядится не досматривать ваших гостей – мне только лучше. Работы меньше.

– Это не просто гости, – не оценил примирительных ноток в интонации старшего гоблина шоу-менеджер. – Я бы был рад, чтобы они навестили меня просто как старые друзья, но их искусство привлекает клиентов в казино. Вам этого не понять…

Чучо бережно приподнял два кофра с костюмами и понес их к ресепшену. Линда несла маракасы и небольшую гитару-рекуинто. Карлос был налегке, держа в руках уникальный кубинский трес – еще более миниатюрную гитару с тремя парами струн и небольшую брезентовую сумку с ноутбуком и соединительными шнурами.

– Простите, что заставил вас ждать, – извинялся перед Карлосом Чучо. – Сегодня столько суматохи из-за этого чертова саммита. Через час прибудет дон Каноза. Наш хозяин. Он остановится в своем люксе на десятой палубе. Мне еще туда надо будет успеть. Мало ли, может, мистеру Канозе захочется увеселительной программы – музыканты, девочки… Сам понимаешь, Августо.

– Тогда тебе проще расселить нас с Амелией поближе к предполагаемому заказчику, – предложил Карлос. – Вдруг он захочет глубокой ночью послушать соны. Если мы будем поблизости – ты выполнишь его прихоть в считанные минуты. Мы великолепно работаем в дуэте, а потом подтянутся остальные. Хотя это необязательно. Они в это время могут «зажигать» румбу в казино. За одни деньги ты получишь целых два коллектива… А на самом деле, Чучо, я всю жизнь мечтал пожить в номере для небожителей. Сделай это для меня, и я твой должник навеки. Если надо, я даже доплачу, уж очень хочется понежиться с этой красоткой в каюте с джакузи.

В выкрашенной под цыпленка голове Чучо включился калькулятор. Расклад действительно был выгодный. Он мог неплохо заработать, ведь дон Каноза никогда не скупился на гонорары артистов, а под настроение мог и сам потанцевать.

– О'к, я представлю вас с солисткой капризными звездами, но ребят поселим внизу.

– Договорились, – обрадовался Карлос. Все шло как по маслу. Венесуэльцу теперь не отвертеться от фотосессии и видеосъемки. Дело в шляпе!

Ребят отправили вниз. Они бросили вещи в каюту и, даже не перекусив, пошли на саундчек. Карлоса с Линдой усилиями Чучо поселили на элитной десятой палубе прямо у лифта. Угловая каюта Канозы находилась ярдах в двадцати от их люкса. Венесуэльский «инкогнито» обязательно пройдет мимо.

В двери не было глазка, зато в походной сумке Карлоса была припрятана дрель. Линда вышла в коридор. Оглянулась по сторонам. Вокруг ни души. Карлос просверлил в двери отверстие и одним движением вставил в него оптический глазок со встроенными видеокамерой и микрофоном. Линда вошла вовнутрь, собрала с пола стружку и выбросила ее в унитаз. Следы сверления были смыты. Единственная на палубе дверь с глазком захлопнулась. Большая часть коридора отлично просматривалась на мониторе ноутбука. Теперь оставалось только ждать. Система видеонаблюдения срабатывала автоматически на любое движение. Запись мгновенно кодировалась и сохранялась в зашифрованной папке. Задание не сулило особых проблем. Получить изображение «клиента» – всего и делов-то!

– Все в порядке, – подмигнул девушке Карлос.

Линда поцеловала его в губы и, взяв кофры, нервно засобиралась на выход.

Легкие гидрокомбинезоны и ласты предназначались на случай экстренного отхода морем. Быстроходный катер итальянского производства, стартовавший с причала заброшенной верфи в форте Лодердейл, быстро развил крейсерскую скорость в 35 узлов и, недолго повиляв зигзагами, отыскал свой курс в фарватере «Принцессы».

На запасном варианте настояла перестраховщица Линда. Выслушав накануне детали плана, она достала какие-то мини-ранцы с дыхательными трубками, объяснив, что это ребризеры замкнутого цикла, которые заменяют кислородные баллоны у боевых пловцов российской морской пехоты и спецназа ГРУ, не выпуская на поверхность воды даже пузырьков. Карлос принялся убеждать ее, что полное водолазное снаряжение не пригодится. Они будут больше рисковать, пронося на корабль лишний груз. Возможно, шустрый кубинец был прав и вполне достаточно было гидрокостюмов. Но Линда все же упросила взять ребризеры с собой. В случае чего их легко можно было выдать за реквизит для шоу.

Карлос не стал останавливать деловитую Линду, несмотря на нахлынувшее желание. Она почему-то очень сильно волновалась. Женщина… Приготовление запасного пути отхода через главную палубу и ют судна не займет много времени. Нужно найти укромное местечко в кормовой части и сложить там кофры. Все. Во время подготовки к операции ребята надевали гидрокостюмы на скорость. В среднем за три минуты. Если дело пойдет наперекосяк, чего, конечно же, не произойдет, – все успеют смыться морем. Судно идет малым ходом – до пяти узлов в час. А быть может, «Принцесса» будет стоять на рейде в нейтральных водах Саргассова моря у Багамских островов. В крайнем случае, ребята доберутся на катере до Багам, чтобы затем вернуться в Майами.

Такой поворот событий практически невозможен – они выполнят поставленную задачу и спокойно сойдут на берег, еще и с гонораром от безмозглого гея Чучо. Карлос надеялся даже немножко покувыркаться с русской красоткой, если она согласится нарушить инструкции и вернется на какое-то время в каюту. Нет. Скорее всего, не выйдет. Она слишком ответственно подошла к заданию. Видно, Москва запугала своего агента недопустимостью провала. Неужто из-за этого она трясется? Странно. Такое поведение Линды никак не стыковалось с образом бесстрашной красавицы пуэрториканки, которая когда-то блестяще исполнила роль наживки во время расправы над отъявленным негодяем Роном Прадо.

Линда уже спускалась вниз на лифте, отягощенная увесистым багажом и нехорошими предчувствиями. Она позвонит Карлосу, если первой увидит Канозу. Ей показалось, что Карлос слегка расслабился. Не стоит слишком полагаться на видеотехнику, пусть даже самую современную.

Карлос был далек от переживаний красотки, он пристроился на удобном диване и включил телевизор.

…Комментатор «Breaking news» вел свой репортаж из Вашингтона, где после очередного обжалования в апелляционной инстанции дела по возвращению шестилетнего кубинца Элиана Гонсалеса шумиха поднялась до невиданной высоты. На радость Канозе, претендент на президентское кресло от демократов Альберт Гор публично отмежевался от позиции собственной администрации, призвал министерство юстиции не нагнетать обстановку и признать право удерживающей мальчика семьи на законное опекунство с последующим предоставлением ему американского гражданства. Возможно, этим заявлением Гор вознамерился подтянуть свой угасающий рейтинг в испаноязычной Флориде, а быть может, его предвыборный штаб вступил в сговор с хитрецом Канозой, решившим разделить подконтрольный ему электорат в нужной пропорции между обоими кандидатами. Обычная тактика мафии – на скачках ставку делают на нескольких фаворитов, дабы охочие до легкой наживы недотепы не поняли, что сорвавший куш знал победителя заранее, и не повторяли за ним ставку в следующем забеге.

На экране развернулась нешуточная дискуссия. Все каналы показывали одно и то же, давая порой нелепые оценки происходящему беззаконию. Даже Опра Уимфри посвятила свое шоу маленькому Элиансито. Она позвала в студию двух психотерапевтов и священнослужителя. Троица представляла противоположные точки зрения на то, как следует при таком витке напряженности вести себя с мальчиком, что можно ему говорить и что наверняка сильно травмирует его неокрепшую после потери матери психику. Все приглашенные, включая религиозного деятеля, сходились во мнении, что мальчика ни в коем случае нельзя вызывать на судебные слушания. В остальном взгляды гостей не совпадали.

– Мальчик видит в своей тете Марисльезис маму, – обосновывал свою гипотезу психиатр из Майами. – Что до папы, то, как известно, биологический отец должным образом никогда не занимался своим ребенком. Так что невелика потеря. Оторвав Элиана от новой семьи, мы рискуем получить повторную травму, во много раз превышающую по силе воздействия предыдущую. При этом надо отвлечь ребенка от страданий. Забота и внимание не должны быть привязаны к переживаемой трагедии. Они должны органически дополнять медикаментозное воздействие.

– Вы говорите об успокоительных препаратах, о транквилизаторах? – возмутился столичный психолог. – Я категорически не согласен с коллегой. И что значит – забота не должна быть привязана к трагедии? Только общение, но общение с действительно близкими людьми, теми, кого он хорошо знает, поможет ребенку преодолеть страх остаться в одиночестве. Своих нынешних опекунов Элиан едва знает. Того короткого времени, которое он провел в их окружении, явно недостаточно, чтобы он обрел к ним доверие. Родные бабушки? Да. Его школьная учительница? Да. Одноклассники? Да. Отец? Родной отец? Безусловно. Насколько я проинформирован, кубинская сторона по согласованию с нашим президентом обеспечила их приезд в Соединенные Штаты. Все вышеперечисленные лица находятся сейчас в штате Мериленд. Почему бы не предоставить ребенку возможность целительного общения с близкими? Вы возразите мне, что эти люди не в состоянии отвлечь Элиана от его горя? Возможно, вы правы. Но никто лучше них не способен утешить Элиана в его беде, пережить ее вместе с ним. К чему оглуплять ребенка, это лишь отсрочит боль. А впоследствии обострит ее. Правильнее помочь ему повзрослеть, осознать происшедшее, принять его и смириться с потерей. Это дело не одного дня, даже не одного года. Зарубка на сердце останется на всю жизнь, но такие зарубки делают из мальчиков мужчин.

Аудитория захлопала оратору.

– Я тоже убежден, что мальчика не надо пичкать лекарствами и не стоит отвлекать от горя игрушками, на чем настаивает доктор из Майами. Утешение в вере – вот прямой путь к исцелению души, – тихим голосом излагал свое видение проблемы католический сановник. – В составе делегации Национального Совета Церквей я побывал на Кубе и переговорил с отцом Элиана Хуаном Мигелем за два месяца до его прибытия в Соединенные Штаты. Еще тогда я сказал, что несчастного мальчика следует быстрее воссоединить с родителем. Глаза не лгут. Я смотрел в глаза отца и видел в них искреннюю любовь к своему чаду, желание увидеть родное дитя, приласкать и утешить его.

– Отец Эдгар, вы основали так называемый фонд «Граждане против эмбарго». Во время своего посещения Кубы вы передали в дар Кастро гуманитарную помощь, – попыталась «поймать» сановника Опра. – Как это стыкуется с официальной политикой нашей страны и безбожием Кастро? Вы прорываете эмбарго в одностороннем порядке?

– Напомню вам, что Понтифик также выступает за немедленное снятие блокады с Кубы, – спокойно аргументировал свой ответ отец Эдгар. – В нашем случае речь идет о продовольствии для простых людей, страдающих от экономических санкций. Все собранные средства поступили от обычных граждан, нашедших наш счет на сайте фонда в Интернете. Что касается моей личной встречи с Фиделем Кастро, то из нее я вынес, возможно, не самый популярный для его противников вывод: никакой он не безбожник. Его нравственные устои и моральные принципы не противоречат христианским ценностям. Называя же себя атеистом, он всегда при этом подчеркивает, что стал таковым из-за методов, с помощью которых в юности в него пытались вбить догматы вероучения. В итоге иезуитские наставники вбили клин между лидером кубинцев и Святой Церковью. Однако победа Кастро не послужила поводом для религиозной вендетты. На Кубе нет преследования по религиозным убеждениям.

– Да вы кастровец! – с упреком воскликнул психотерапевт из Майами.

– Во все времена любили охотиться на ведьм, – «срезал» крикуна отец Эдгар. – И огульно обвинять инакомыслящих. Часто в истории самые зловещие поступки совершались людьми с репутацией истинно верующих, и наоборот, те, кто считал себя неверующим, делали богоугодное, уповали на чудо, защищали любовь, а значит, Бога. Несмотря на серьезное противодействие со стороны властей, фонд «Граждане против эмбарго» продолжит сбор пожертвований для отправки на Кубу очередной партии продовольствия.

– Террористы из «Хезболла» тоже принимают пожертвования из Сирии и Ирана и оружие для своих боевиков, – вставил реплику его оппонент.

– Начнем с того, что наша неправительственная организация не имеет покровителей в лице других стран, – не повысив голоса ни на йоту, продолжил священник. – Иначе мы стали бы объектом расследования ЦРУ. Мы просто таким образом выражаем свое мнение в свободной стране и, как нам кажется, на ее благо. Это исключительно частные пожертвования. Нет никакой системы финансирования. Мы осуществляем закупки дефицитных продуктов, а для Кубы это элементарные продукты питания – мука, растительное масло, рис, гречневая крупа… Формируем груз и фрахтуем судно лишь по мере поступления средств. Нам их катастрофически не хватает. В частности, сейчас на складах в доках порта Ки-Вест дожидаются отправки четыре тонны продовольствия. Необходимо пятьдесят тысяч долларов для аренды кранов под загрузку контейнеров и отправки баржи. Денег пока нет, и мы с мольбой к Господу вновь уповаем на благотворительность самых лучших представителей американского народа. Признаюсь, нам никогда не приходили деньги от олигархов. И наверное, никогда не придут. Максимальное пожертвование за всю историю существования фонда в размере десяти тысяч долларов поступило в прошлом году от прихожан Национального кафедрального собора Вашингтона. Мы собираем деньги по крупицам. И хвала Господу, нам это пока удается.

«Он сильный человек, этот отец Эдгар, – восхитился про себя Карлос. – Жалко, что не такие люди правят этой страной». Его мысли прервал телефонный звонок. На дисплее высветился номер Линды.

– Каноза заходит на борт. С ним «венесуэлец».

– Принял.

Карлос немного напрягся, выключил телевизор и уставился в монитор ноутбука. Не прошло и минуты, как коридор заполнился людьми Канозы. Их было много. Один занял пост у двери с единственным глазком, заставив Карлоса изрядно понервничать. Своей широкой спиной он едва не закрыл угол обзора. Выходить не пришлось, охранник сдвинулся на шаг вправо. Этого было достаточно, чтобы запечатлеть на камеру интересующий персонаж. Дверь лифта вскоре раскрылась. Из нее выскочили еще двое – первый, видимо, был старшим личной охраны Канозы, а второй, с кейсом, судя по всему, бывший или действующий цэрэушник, отвечал за техническую безопасность. Коллеги всегда признавали в Карлосе неплохого физиогномиста.

Где же Каноза со своим венесуэльским другом?… А вот и они! Они быстро приближались. Камера сняла обоих в полный рост. Ее колоссальное разрешение позволяло разглядеть мельчайшие фрагменты лица коренастого метиса. От глаз кубинца не скрылась и выправка венесуэльца. Бесспорно, он был военным.

Каноза и его гость скрылись. Рассосалась и охрана. Задание было выполнено. Даже не верилось, что все позади…

Карлос уже хотел выключить компьютер, но на мониторе неожиданно возникли два уже знакомых персонажа. Начальник личной охраны дона Канозы Рикардо Сикейрос и агент Клайд Пилсбери из Центрального разведывательного управления вышли в коридор, они не были допущены к тайным переговорам босса с эмиссаром венесуэльских заговорщиков. Это и понятно. Мелкие шавки не вхожи туда, где дела ведутся от имени госдепа и шефа Лэнгли.

…Засекреченный венесуэлец был не кем иным, как адъютантом командующего сухопутными силами Венесуэлы генерала Ринкона. Каноза не был лично знаком с генералом, зато хорошо знал его хозяина – венесуэльского олигарха Кармону.

Глава крупнейшей венесуэльской торгово-промышленной федерации Fedecamaras нефтяной магнат Кармона мог, конечно, и сам подбить профсоюзы на стачку и профинансировать генеральский путч, чем он, кстати, целенаправленно занимался. Мог он организовать и физическое устранение президента Чавеса, чтобы потом прибрать к рукам национализированную бывшим подполковником ВДВ половину нефтяной отрасли и по-скорому увеличить квоту на добычу нефти. Но, похоже, получить дешевую нефть и Венесуэлу в качестве покорного вассала Штатам было не по зубам. У «демократической» оппозиции во главе с Кармоной пока ничего не получалось. Сторонники Чавеса контролировали все банковские счета, отслеживали поступающие из-за рубежа гранты и опирались на поддержку беднейших слоев. А главное – оберегали тело лидера Боливарианской революции. Именно по этой причине дон Каноза считал, что проще натравить на Венесуэлу послушную Колумбию. Повод для развязывания войны лежал на поверхности – территориальные споры, в том числе о принадлежности острова Лос Монхес. На это Канозе резонно возражали в ЦРУ:

– Альваро Урибе увяз в собственной гражданской войне. Куда ему справиться с популярным во всей Латинской Америке Уго Чавесом. Его власть можно подорвать только изнутри. Сначала должны подняться рабочие подконтрольных Кармоне нефтеперерабатывающих заводов. Затем на сторону восставших и опальных олигархов встанут генералы. Только тогда установление хунты можно будет классифицировать в прессе как победу демократических сил.

Янки думают, что они самые умные. В этом их проблема. Сынок Буша тоже искренне верит в собственную богоизбранность и приобретенную по наследству мудрость. При этом выглядит как глупейший из людей. Чавесу легко будет глумиться над бедолагой, когда «техасец» станет президентом.

Боливарианская звезда Чавеса так и норовила навеки остаться на государственном флаге Венесуэлы восьмой по счету, превратив его самого в знамя борьбы за истинную независимость и извечную мечту почитателей Че о Соединенных Штатах Южной Америки. Иные считали, что дружба Чавеса с Фиделем глубоко символична. Самые проницательные уверяли, что Фидель прекратил искать себе преемника на Кубе, увидев достойную замену своему лидерству в лице коренного индейца Чавеса, который один способен был довести начатую Симоном Боливаром, продолженную Эрнесто Геварой и поддерживаемую братьями Кастро войну за суверенитет континента до победоносного завершения. Чавес бесстрашно ругал Штаты, играл первой скрипкой в Организации стран – экспортеров нефти ОПЕК и завел дружбу с Китаем, памятуя о совете Фиделя, что русские непостоянны в своих симпатиях. Их настроение и уверенность в себе в ближайшие годы будут зависеть не от способности производить лучшее в мире оружие, а от цены на нефть. Пока цены высоки и у русских соответственно хорошее настроение, у них надо покупать их оружие. Хватит искать покровителей среди сильных, пора самим становиться сильными!

Да, Чавес был другом и единомышленником Фиделя, а значит, он был врагом дона Канозы.

Итак, дон Каноза не верил в успех венесуэльских путчистов: Кармоны, профсоюзного лидера Ортеги, генерала Ринкона и иже с ними в деле низвержения Чавеса. Но, следуя своему старому проверенному правилу ставить на разных лошадей, он вызвался обеспечить наличностью нуждающихся в финансировании из-за простоя отрасли и прекращения отгрузки нефти ставленников госдепа. С одной-единственной оговоркой – его собственный план расчленения Венесуэлы с привлечением колумбийцев и провозглашением в нефтеносном районе Маракайбо независимого государства, которое тут же признают в США, будет реализовываться на равных условиях и считаться столь же приоритетным.

Какой из планов сработает – неважно. При любом раскладе Каноза был бы на коне, но больше его, конечно же, устраивал хаос в Венесуэле, как, впрочем, и на Кубе, примерно такой, какой наблюдался в Колумбии. Дон Каноза видел в хаосе наиболее приемлемую для себя политическую модель. Сам того до конца не осознавая, он стал убежденным конформистом. То, что выгодно Штатам, устраивает и его, ведь Америка дала ему власть, деньги и статус. Порядок Штатам нужен был только в собственном доме, в остальном мире ими насаждался бардак.

Так как домом мистера Канозы являлись Соединенные Штаты, то он превратил свое приспособленчество в оружие, защищающее его непомерный эгоизм и политические амбиции.

Теряющие связь с собственным народом самоидентифицируют себя только по классовому признаку. Каноза принадлежал к элите и не собирался опускаться ни на одну ступеньку. Элита в Америке не мононациональна, хоть все и трезвонят о еврейском мировом правительстве. Каноза знал наверняка, что не обязательно быть евреем, чтобы утебя водились деньги. К тому же он много раз видел бедных евреев, поэтому не испытывал пиетета к их хваленой смекалке и природной мудрости. Наверное, потому, что не верил в способность бедняка быть счастливым. Он был знаком и с богатейшими евреями – лоббистами из Конгресса. Эти свою богоизбранность пытались ставить выше Бога, ее дарующего.

Словом, дон Каноза существовал в собственной системе координат, где не было наций и этносов, в ней они назывались толпой, у которой по определению должны быть поводыри. Такие, как он. Уж он-то не даст себя водить за нос. Ни ФБР, ни ЦРУ, ни евреям. Он сыграет в Венесуэле свою партию, такую же, как в деле маленького Гонсалеса. И в той, и в другой партии Каноза имел лишь одного соперника – проклятого Кастро…

Резидент кубинской разведки Карлос многое бы отдал, чтобы подслушать переговоры Канозы и эмиссара из Венесуэлы. Однако ему суждено было услышать разговор другой парочки.

Уже после первых слов, воспроизведенных компьютерными динамиками, Карлос машинально схватил свою гитару-трес и принялся откручивать винты – «колки», ослабляя натяжение струн на грифе. Пистолет 32-го калибра и глушитель он заблаговременно закрепил внутри гитарного барабана на одинаковом расстоянии от отверстия. Диаметр гитарной «розетки» был меньше сжатого кулачка Альфонсито. Чтобы извлечь оружие, Карлос сорвал верхнюю деку. Взяв пистолет в руку, он прикрутил глушитель и снял оружие с предохранителя.

– Рикардо, у меня очень важная информация. Она тебя не разочарует, – интригующе поведал Клайд Пилсбери. – Ты оказался прав насчет своих подозрений. Но ты накопал гораздо больше, чем можешь себе представить.

Сикейрос внимал молча.

– Здесь доказательства того, что Летисия связана с кубинской разведкой, – Клайд показал Сикейросу, глаза которого едва не вылезли из орбит от удивления, флэшку. – Это она разговаривала по телефону из ранчо дона Орландо в форте Лодердейл, элементарный преобразователь исказил ее голос.

– Надо срочно доложить дону, – задергался Сикейрос, нервно размышляя, в разряд каких вестей следует отнести сенсационную информацию Пилсбери – хороших или плохих. Реакция дона Канозы была непредсказуемой, когда дело касалось Летисии. Так что для босса эти новости скорее были плохими, в отличие от его верных слуг, вычисливших шпиона прямо под боком.

– Не стоит гнать лошадей. Не будем врываться к нему в апартаменты прямо сейчас, – изрек рассудительный цэрэушник. – У него визави с человеком из страны кайманов и анаконд. Не будем отвлекать его от переговоров. Они не продлятся больше часа. Выдержим небольшую паузу. Тем сладостнее будет миг нашего триумфа.

– Ладно, но я все же прикажу своим людям взять Летисию, – достал из кармана сотовый Сикейрос.

– Думаю, это будет не лишним, – кивнул в знак согласия Пилсбери. – Кто бы, ты думал, был ее собеседником? И в жизнь не догадаешься. Кубинский резидент Карлос. Контора ищет его уже два года, хотя точно знает, что его база в Майами.

– Кто?! – раскрыл рот от изумления Сикейрос.

– Я, – услышал он ответ низким басом. В их разговор вмешался посторонний. Сикейрос и Пилсбери не успели опомнится от неожиданного вторжения в их частную беседу человека из люкса напротив. Получив каждый по пуле в голову, они замертво рухнули на пол, сохранив на лицах шок и удивление. Карлос затащил их в свой номер, забрал флэшку и присел на пару секунд. Именно в этом жестком интервале надо было принимать срочное решение. Линда и парни должны уходить. Нужно передать им отснятые файлы. Изображение венесуэльца – то, ради чего они сюда пришли. Нужно отправить мультимедийное сообщение на сотовый Линды и продублировать отсылку копии на электронный адрес российской резидентуры. Он будет выбираться в одиночку, не засвечивая экстренного маршрута отхода группы.

Отправка файла заняла не больше минуты. В коротком комментарии, сопровождающем прикрепленные данные, Карлос написал следующее: «У них на руках расшифровка записи разговора Летисии со мной. Вынужден импровизировать – Летисия на грани раскрытия. Если я не выберусь, группу возглавит Летисия. Мальчика надо вернуть». CMC-сообщение было еще короче. Оно содержало приказ: «Немедленно уходите. Путь отхода – второй».

Стерев все данные с жесткого диска, Карлос выкрутил глазок с камерой и слил его в унитаз вместе с флэшкой. У зеркала в холле он смахнул со смокинга пылинку, затянул красную бабочку и провел пальцами по изящным тоненьким усикам. Пора. Оставив в номере два трупа, он закрыл за собой дверь и поправил светло-бежевый коридорный коврик. Следы крови выделялись на нем настолько отчетливо, что Карлос понял – надо спешить. Эти багряные пятна вот-вот обнаружат. Зайдя в лифт, он уже слышал крики охранников Канозы, патрулировавших коридор. Лифт тронулся одновременно с грохотом падения выбитой двери. Сейчас они позвонят на ресепшен и узнают, за кем числится номер. Ближайшее помещение, где можно было затеряться в толпе, – казино. Оружие придется оставить в мусорном ведре…

Кассирша обменяла тысячу долларов кэшем от щеголеватого франта в красной бабочке на одну оранжевую фишку с логотипом «Принцессы». Карлос оглядел плотно усеянный игроками зал, остановил свой выбор на угловом столе возле эскалатора и, напевая себе под нос любимую песню о походе на Санта-Клару легендарного партизана, отправился играть.

На удивление менеджера смены и пит-боссов, сегодня никто не решался подойти к покерному столу с неограниченной максимальной ставкой, пока не появился брюнет в смокинге. Его черные усики, аккуратно выложенные у верхней кромки губ, идеально контрастировали с красной бабочкой. Миловидная молоденькая крупье, по чертам лица латиноамериканка, поначалу даже смутилась. Но пронзительный взгляд опытной инспекторши, восседающей на высоком табурете, живо привел ее в чувство.

Карлос бросил на стол фишку номиналом в тысячу баксов.

– Достоинство фишек, сэр? – спросила девчушка, готовая разменять оранжевый цвет хоть на все цвета радуги сразу. Красавчиктого стоил.

– Мне нравится красный цвет, у вас есть красные фишки? – улыбнулся уголком рта Карлос.

– Да, сэр, пятидолларового достоинства, – сообщила клиенту девушка.

– Дешево вы оцениваете красный цвет, – иронично заметил кубинец.

– Возьмите розовые. Они по пятьсот долларов, – посоветовала она.

– Розовый цвет, – прищурился плейбой. – Пойдет. Буду считать, что алые фишки порозовели на солнце.

Молоденькая крупье ловко сделала шафл и предложила игроку подрезать колоду. Карлос не стал, бросив на «анте» розовую фишку. Вторую он поставил на бонус. От таких ставок на одном боксе можно было ошалеть. Особенно когда довеском к бесшабашной игре, никоим образом не просчитанной, являлся образ самого игрока. На дилершу ставки жгучего латиноса произвели столь сильное впечатление, что она едва не попросила ее заменить. Но все же снова справилась с собой, вдохнула воздух полной грудью и приступила к раздаче в закрытую. Если бы менеджер узнал, что больше всего на свете в данную минуту девушка мечтала о выигрыше игрока и разорении с ее легкой руки «Принцессы», то ее могли бы уволить, по крайней мере не повысили бы зарплату. Но читать по глазам – прерогатива не менеджеров казино, а колдунов и хиромантов. Обычные тексты хироманты не читают. То ли в силу неграмотности, толи всезнайства. Колдуну тоже легче выудить информацию из глаз, чем из Интернета.

Карлос посмотрел на открытую карту дилера без особого интереса. Его больше удивили свои карты. Неужели это правда и с первой раздачи он поймал роял-флэш? Бегущая строка электронного табло пульсировала цифрой 50 000 долларов. Именно этой сумме равнялся джекпот, унести который мог только один счастливчик, тот, кто сорвет главный банк. Куш достанется тому, чьей комбинацией с раздачи будет роял-флэш – пять старших карт одной масти от десятки до туза. При этом до раздачи надо обязательно сделать ставку на бонус. И тогда неважно, будет у дилера игра или нет…

Карлосу верилось с трудом, но все сошлось. Он вскрыл карты, и девушка закачалась, чуть не потеряв сознание. Красавчик всучил ей две розовые фишки на чай. Зеваки и «халявщики» спешили поздравить везунчика. Они, как водится, «просекли фишку» еще до того, как казино замигало всеми лампочками, с потолочных динамиков посыпались поздравления, и звон монет вкупе с фанфарным джинглом донесся до всех присутствующих. Игроманы с завистью смотрели на баловня фортуны, надеясь, что когда-нибудь госпожа Удача улыбнется и им. У каждого из них что-то подобное в жизни уже было, именно поэтому они заразились гемблингом и методично посещали игорные заведения в поисках адреналина и шальных денег, находя вместо этого депрессию и деградацию. Карлосу не грозило заболеть игроманией. В его жизни было достаточно адреналина. Да и времени, отпущенного ему судьбой, вряд ли хватило бы на сколько-нибудь заметное изменение его менталитета.

Посеревший от ночной работы менеджер чинно ходил кругами, не пытаясь ворваться в толпу поздравлявших. Работой этого малого с лицом землянистого цвета, роднящим его с дождевым червем, было узнать, желает ли клиент получить выигрыш наличными или обменяет деньги на фишки. Возможно, брюнет в смокинге захочет продолжить игру. Казино такое решение только на руку, но оно должно быть добровольным. Улучив удобный момент, он спросил об этом счастливчика. Тот ответил не сразу, отрешенно всматриваясь в воображаемую точку. «Не верит в свое счастье», – подумал менеджер, не ведая, что человек в смокинге всматривался в даль со вполне конкретным умыслом. Карлос заметил новые лица. Двое поднимались по эскалатору. Еще двое вышли из лифта. Они не были похожи на игроков. Это были люди Канозы.

– Могу ли я перечислить свой выигрыш безналичным путем? – поинтересовался Карлос.

– Это ваше право, предоставьте банковские реквизиты. Мы осуществим транш в вашем присутствии, – ответило «серое лицо».

– В таком случае я намереваюсь осуществить эту операцию прямо сейчас, – решительно произнес Карлос.

– Как вам будет угодно, – без признаков колебания на непроницаемом, словно у мумии, лице изрек менеджер. – Прошу следовать за мной.

Карлос продвигался вслед за своим провожатым, чувствуя на себе пристальные взгляды головорезов Канозы. Они не решались подойти к нему. Скорее всего, тому было две причины. Во-первых, они пока не знали наверняка, что именно этот нарядный денди являлся обитателем люкса с просверленной дверью. Во-вторых, тронуть только что сорвавшего джекпот на глазах у сотен игроков чревато распространением дурных слухов. В столь жесткой конкуренции игорных заведений слухи и домыслы, распространяющиеся подобно урагану, могут подорвать авторитет и обернуться падением доходов. Лучшая реклама в игорном бизнесе – хорошая репутация.

На «Принцессе» выигрыш было принято выплачивать сразу, без проволочек, даже если сумма выплаты выглядела баснословной. До известных пределов. Для дона Орландо таким пределом были два миллиона – магическая для него цифра, код его успеха и фетиш его неудач. Любой выигрыш, превышающий данную сумму, он считал организованным сговором против себя лично. А своих обидчиков Каноза не прощал, особенно если они перед ним извинялись.

50 000 долларов легко вписывались в рамки политкорректности казино по отношению к игрокам. И хотя парень в бабочке не числился в базе как постоянный клиент, проще было отдать ему деньги, чем наживать себе по мелочи лишний геморрой.

Карлос, заходя в офисное помещение, был все так же самонадеян, веря в свою звезду. Ему много раз в самых безнадежных ситуациях удавалось выходить сухим из воды. Он, преследуемый врагами и загнанный в угол, никогда не превращался в призрака, в живой труп с затуманенным сознанием, смирившийся с неминуемой гибелью и терпеливо ждущий своего последнего часа. Да, личность кубинца имела стойкий иммунитет от подобных метаморфоз. Он превратился бы в привидение и растворился в дыме лишь движимый целью ускользнуть от врага или проникнуть в его тайники. Он боролся до конца и всегда побеждал. Конечно же, и сейчас он беспрепятственно выйдет отсюда и обведет вокруг пальца псов мистера Канозы. У него был шанс. Ведь, аккумулируя на себе все внимание людей Канозы, Карлос осознавал, что представляет не меньший интерес для посетителей игорного заведения. На этом можно неплохо сыграть, устроив небольшой хаос в большом казино.

В помещении работал телевизор. Надо же, шоу Опры еще не закончилось. А по ощущению с того момента, как он покинул номер, прошла целая вечность. Святой отец Эдгар задал жару этому майамскому недоноску. Как там называется фонд, собирающий пожертвования для нуждающихся в продовольствии кубинцев? Кажется, «Граждане против эмбарго». И помнится, им не хватает пятидесяти тысяч. У них же есть собственный сайт.

– Мне надо зайти в сеть, чтобы уточнить номер счета, – попросил Карлос.

Менеджер предоставил ему такую возможность, указав на свободный стол с компьютером. Кубинец легко нашел требуемый адрес и записал на клочке бумаге стройный ряд из беспорядочных цифр. Он протянул квиток со словами:

– Вы гарантируете, что сумма дойдет в полном объеме?

– Будьте уверены. Это политика «Принцессы». Мы сами уплатим налог на выигрыш и банковский процент за транш. Вся заявленная в джекпоте сумма ваша до цента. Такие правила установлены нашим владельцем, и именно этим мы отличаемся от своих конкурентов, – с гордостью и без запинки поведал менеджер, пробившийся в начальники из дилеров, заученную скороговорку.

– Ваш владелец – дон Каноза? – выказал свою осведомленность Карлос в надежде «подружиться» с серолицым клерком и выбраться с его помощью наружу.

– Вы с ним знакомы? – не удивился казиношный червь. Хотя менеджеры казино в пределах кормящего их заведения умеют удивляться так же безэмоционально, как тихо и бесшумно ползают насекомые. Эти ребята отрываются в свободное от работы время. Бесшабашная программа их уик-эндов не имеет аналогов. Из земляных червей они мимикрируют в раскрашенных замысловатыми узорами гусениц. В эти расслабляющие мгновения они вырываются из ущербного мира насекомых и представляют себя удавами, способными задушить кого угодно. Просыпаясь под утро с больной головой от беспробудных выходных оргий, менеджер казино понимает, что обвил хвостом собственное горло. Как же он ненавидит большинство этих ублюдков-игроков! Однако протрезвев, он вспоминает, что терпеть выходки бесцеремонных и грубых гостей намного выгоднее, нежели конфликтовать с ними в угоду своим амбициям и в ущерб своему кошельку. Он чистит зубы и идет на работу… Ползет на работу, ведь черви не умеют ходить.

– Лично не знаком, только заочно, – впервые в жизни Карлос не смог заглянуть человеку в душу. Он посчитал это плохим симптомом. Откуда ему было знать о специфике перевоплощений казиношника. Подружиться с таким невозможно. По крайней мере, пока он на работе.

– Понятно, – сухо отрезал менеджер, не развивая тему. Ему было чем заняться. Он распорядился перевести 50 000 долларов со счета казино на счет, указанный клиентом. Операция не заняла и двух минут.

И все-таки Карлос сделал попытку. Обреченную на провал попытку очеловечить робота:

– Я благодарю вас за оказанную услугу. Не могли бы вы сделать для меня еще одно одолжение?

– Все, что в наших силах, – отстраненно произнес менеджер.

– Нет ли здесь другого выхода? А то ребята в игровом зале совсем ошалели, – с надеждой спросил Карлос. – Норовят ко мне прикоснуться, как к талисману Удачи.

– Боюсь, в этой ситуации я ничем не смогу помочь. Игроки не только весьма суеверны, но и очень мнительны. Во всем чувствуют подвох, – спокойно изложил свои аргументы казиношник. – Однажды из-за одного важного клиента пришлось демонтировать рулеточный стол. Он заподозрил нас в мухлеже. Магнитов, естественно, никто не обнаружил, но сколько было шума. Потом другой параноик распустил слух, что мы наэлектризовываем лотерейные билеты для подставных игроков. Чтобы развеять сомнения, мы высыпали на пол содержимое лототрона и проверили билеты на липкость у всех на глазах. Этого оказалось недостаточно. Ведущего розыгрыша заставили помыть руки специальным раствором. А теперь представьте, что сорвавший джекпот, удалившись с менеджером, не вернулся в игровой зал. Они вообще бог знает что подумают. Ведь мы в открытом море.

Карлос понимающе кивнул.

– Не беспокойтесь, у нас отличная охрана, – добавил менеджер. – Если возникнет желание, парни могут сопроводить вас до каюты.

– Не стоит, – отказался Карлос. – Как вы потом объясните, что это не конвой?

– Это смотря какое у вас будет выражение лица, – нашелся менеджер.

– О'к, – бросил напоследок Карлос. Он не сомневался, что люди Канозы уже дежурят у двери. И все же Карлос намеревался выйти в зал не с тем, чтобы им сдаться. Эти «неандертальцы» наводнили помещение и встали у каждого выхода. Но они не учли одного – кубинские патриоты борются до конца.

Будучи по образованию актером драмы, Карлос столько раз умирал на сцене героем, что ему не требовалось репетиций для исполнения трагической роли. Жалко только, что его последними зрителями будут картежники, кутилы и проститутки, а декорациями станет дом алчности и разврата. Зато антиподом являлся реальный злодей. Ведь Каноза давал фору любому монстру из ядовито-желтых таблоидов и плавающих чартов топ-уродов. Статистами станут гоблины дона Орландо. Композитор? Спектакль не будет слишком затянут, хватит одной композиции. А на роль второго плана сгодится и этот казиношный червь. Хотя нет. Он слишком скучен. Публика уснет на первом акте…

На экране телевизора в менеджерском офисе звучали аплодисменты. Зрители хлопали Опре и оперативности, с которой какой-то сердобольный телезритель откликнулся на призыв отца Эдгара помочь нуждающимся кубинцам. Кто бы мог подумать, что пятьдесят тысяч отыщутся так быстро – во временном отрезке одного ток-шоу, пусть даже самого популярного. Святому отцу прямо в эфир пришло CMC-сообщение от координатора фонда с радостной вестью о поступившем на счет анонимном пожертвовании.

– Я хочу поблагодарить этого человека с добрым сердцем. Я не знаю, кто он. Мужчина или женщина… Кто он по национальному происхождению. Да это и неважно. Его поступок простирается в наднациональной плоскости морали. А там нет ни границ, ни политики, ни расовых предрассудков. Вклад его не останется не замеченным для Бога и людей, – изрек священник, прощаясь с телеведущей и зрителями. – Средства пойдут на благое дело. Этот жест лишний раз свидетельствует о том, что в Соединенных Штатах люди доброй воли уже давно осознали всю пагубность непрекращающегося эмбарго в отношении соседней Кубы.

«Осознали далеко не все, – подумал про себя Карлос. – Возможно, только вы, святой отец, и ваши малочисленные единомышленники. Те, что верят в Бога и чтут христианские ценности. И нечего тут злиться. Так и должно быть. Кубе не нужны подачки. Нечего ждать помощи от богатого Дяди Сэма. Кубинцы привыкли помогать себе сами. Хотя в этот раз без Бога точно не обошлось. Надо же было выиграть ровно 50 000, аккурат сумму, необходимую отче. Видно, дело его поистине богоугодно, а я лишь винтик в неисповедимом промысле небесном. Но ведь не обязательно быть верующим, чтобы прослыть праведником. Так, кажется, считает и сам святой отец. Так он говорил о Фиделе, отзываясь о команданте с почтением. Сановник даже не упомянул о любвеобильности Барбудо. Может, не такой уж это грех? Бог сам создал этих красоток на радость мужчине. Как можно устоять перед божественным совершенством? С каких это пор я стал религиозным? А может быть, помолиться перед тем, как выйти из этой двери? Да нет, пожалуй, без толку. Господь не услышит убежденного марксиста. Если он есть. Скорее эти пятьдесят тысяч простая случайность. Каких было тысячи в моей жизни».

Карлос верил в неожиданное стечение обстоятельств вместо веры в сверхъестественное. Ведь сверхъестественное естественно только для верующих. И сейчас он полагался на фарт и не уповал на чудесное свое спасение. Он рассчитывал на случай и собственные способности. На безграничную веру в великую коммунистическую идею и человеческое бесстрашие. Что ж, погибать так с музыкой, и желательно революционной!

Первый, а возможно, единственный акт увлекательной пьесы начался. Занавес открылся вместе с дверью менеджерской. Главный герой был встречен аплодисментами, не уступающими по децибелам еще не смолкнувшей овации на шоу блистательной Опры. Это хлопали игроки, приветствующие везунчика. А вот и достойный претендент на роль второго плана. Чучо. Персонаж явно не скучный, хоть и предсказуемый.

– Где ты пропадал, Августе? Уже десять минут, как вы с Амелией должны быть на сцене, – прокукарекал взъерошенный Чучо.

– С Амелией? Как скажешь, – рявкнул Карлос, – должен же я был получить выигрыш. Мне выпал роял-флэш с первой раздачи, и я сорвал ваш джекпот.

Чучо не стал вдаваться в подробности, которые не сулили дивидендов лично ему. Это норма для эгоистичных геев. Больше его порадовала немедленная готовность Августо приступить к работе.

Карлос прыгнул на сцену, едва не свалив пюпитр. Сняв гитару с подставки, он взял несколько аккордов, чтобы проверить строй. Струнная гармония показалась волшебной. Пальцы пробежались по грифу, извлекая из инструмента переливающуюся мелодию кубинского сонго. Как не хватало здесь барабана, придающего испанской мелодичности африканский дух. А вернее, как хорошо, что здесь не было конги. Значит, ударник в безопасности, как и второй гитарист. И белокурая Линда, русское имя которой в его уменьшительно-ласкательной версии почти невозможно произнести кубинцу. Ксюша… Они уже плывут к спасительному берегу с раздобытой уликой венесуэльского заговора. А он, как истинный лидер, прикрывает отход группы. Настроение было боевым. Пальцы задорно щипали по струнам, наслаждаясь прикосновением вживую, без медиатора. А народ аплодировал, встав из-за игровых столов, невзирая на карточные комбинации, бесплатный фуршет и напитки. Искусство излечивает от игры. Во всяком случае, тех, кто не считает игру искусством.

Краем глаза Карлос поглядывал за Чучо. К импресарио уже подошли люди Канозы. Они задавали вопросы ошарашенному педику. Тот испуганно смотрел в сторону Карлоса, тыкал в него указательным пальцем, неадекватно поправляя чубчик с одновременным почесыванием затылка.

Окружающим могло показаться, что в этой выжженной химией среде завелись колонии вшей-гуманоидов, устойчивых к парикмахерским экспериментам гламурного Чучо, бывшего когда-то парнем с длинными волосами, но превратившегося в подобие девушки с короткой стрижкой. Некогда роскошная шевелюра теперь напоминала туго перевязанный снопок ломкой соломы. Паразиты там, конечно, не ютились. А если бы и так, то их бы выбили оттуда жесткими подзатыльниками, что получил слабонервный Чучо от бесцеремонного боевика Канозы. Остервеневший Освальдо, «тень» убиенного Рикардо Сикейроса, его преемник по праву, бил шоу-менеджера по голове своей тяжелой ладошкой. Так он не только выбивал нужные сведения, но и подчеркивал свою особую печаль по поводу безвременной кончины шефа телохранителей.

Бежать? Ну уж нет, решил Карлос. Последний бой он примет, как положено мужчине. Глядя в лицо своим врагам. И как подобает профессиональному актеру – умрет на сцене. Развязка обещала быть захватывающей. Превосходящие силы противника вот-вот атакуют. Они лишь ждут команды «фас» от мистера Канозы. Тот наверняка смотрит телеверсию «пьесы» на казиношных мониторах, гадая, на кого работает бравый молодец в красной бабочке, которого поселил на его палубе педик Чучо. На кубинцев? На колумбийских партизан? На сандинистов? Нет, наверное, все же на итальянских крестных отцов или на мордоворота Чавеса… А может быть, на правящую администрацию? Сам черт ногу сломит!

Карлос был прав. Каноза еще никогда не был так напряжен, он сгорал от нетерпения узнать, кто стоит за убийцей его людей. Quien este el espion vestido con esmero?[61]Карлос нужен ему живым. Языку живого можно развязать с помощью пыток. Сначала молоток превращает в отбивную пальцы на ногах, затем месивом становятся руки, потом мясники из «Альфы 666» займутся носом и глазами, оставляя невредимыми уши, чтобы подвергшийся пыткам мог расслышать вопросы, и уста – они должны на них отвечать.

«Нам песня строить и жить помогает», – вспомнил кубинец строчку из популярной в годы двух сверхдержав советской песни и запел свою, которая должна была помочь ему умереть. Песня о команданте Че, запрещенная в Маленькой Гаване, прозвучала в собственной обработке и произвела фурор в нейтральных водах. Он исполнял ее с надрывом, ударяя то и дело ребром ладошки по гитарной деке. Для ритма…

Подвыпившие игроки, среди которых почти не было кубинцев по происхождению, восприняли ритмичную мелодию вовсе не как гимн легендарному партизану, а просто как хорошую песню. Одна осчастливленная выигрышем и связывавшая свой фарт с прикосновением к везунчику немолодая пара неуклюже закачалась в танце. Эти двое точно были кубинцами из иммигрантов «первой волны» конца 60-х. Они-то знали, кто такой этот «революционный фанатик Че Гевара», и все же вовсю подпевали певцу, причислившему своим бесподобным исполнительским даром неистового бандита к неисправимым романтикам. Они готовы были спеть и «Марсельезу», даже гимн СССР или почитать вслух Коран у Стены плача в Иерусалиме, только бы везунчик позволил притронуться к себе еще один разок.

– Возьмите его! – Отмашка на активные действия была дана. Освальдо продублировал команду по портативной рации и первым ринулся на сцену.

– Не дать допеть такую песню! – зарычал Карлос, разбивая гитару о голову преемника Сикейроса. Инструмент от удара разлетелся на щепки, Освальдо потерял сознание.

«Это тебе за подзатыльник!» – откомментировал обиженный Чучо и спрятался под рулеточный стол.

Назвать паникой то, что последовало за нокаутом Освальдо, было бы несправедливо. Судну не грозило цунами, оно легло в дрейф, качаясь в едва заметном крене. Публика веселилась, вливая в себя виски и коньяк галлонами. Происходящее она могла воспринять лишь как интерактивное шоу, в котором пожеланию можно было принять участие.

Большинство играющих оторвалось от столов и приблизилось к сцене, визжа от показного негодования. Ведь баловня фортуны атаковал десяток громил. А он героически сопротивлялся, метая в них барабаны и отмахиваясь маленьким тресом, который оказался очень удобной битой. Трес выключил еще двоих. И тогда самые ретивые зрители смекнули, что численный перевес атакующих не является абсолютной гарантией их победы. Всей душой они были на стороне героя-одиночки, но лишь самые безрассудные отважились трансформировать свою моральную поддержку в активную помощь.

В игорном заведении присутствовало немало красоток, перед которыми можно было и порисоваться. Завязалась забавная драка, перерастающая в погром. Игроки принялись «метелить» охранников, и те вызвали подкрепление. Когда оно подоспело, дебоширы попятились к выходу, но Карлоса в казино уже не было. Он бежал что есть мочи по кормовой части к корабельному юту, где стараниями Линды его дожидался комплект водолазного снаряжения с ранцем-ребризером вместо кислородного баллона. Однако воспользоваться им не пришлось…

* * *

…Тому нашлась причина. На первый взгляд косвенная. Но важное порой не отличить от второстепенного. Это так же трудно, как отделить семена от плевел. Уж они-то перемешаны волею Вседержителя неспроста. Сорняк всегда рядом с колосом. Совпадения – спутники «точных» прогнозов. Исключения случаются и у аксиом. Даже дьявола Бог терпит, чтобы зло было нагляднее, а добро на его фоне очевиднее.

Самый гениальный план способен разрушить нелепейший пустячок, возникающий на пустом месте и сокрушающий амбиции математиков. Пиетет профессиональных картежников к теории вероятностей абсолютно оправдан, но ровно до тех пор, пока уважение к расчетам не перерастает в идолопоклонство, где кумиром становятся эти самые математические расчеты, затмевающие веру, надежду и любовь – жизнь, одним словом.

Неограниченный финансовый ресурс и правильная игра на длинной дистанции может обогатить честолюбца и польстить его тщеславию. Но не научит его наслаждаться жизнью и вдыхать воздух полной грудью. Как же ранимы бывают профессионалы к успеху фартового простачка! Ведь они надеются на свое превосходство в игре, а он просто отдыхает и выигрывает. А может быть, именно поэтому выигрывает. Снимает праведную усталость, расслабляясь играючи. Коня загодя готовят к битве, но победа от Господа.

Предугадывать стечение обстоятельств не берется никто. Неблагодарное дело. Иногда случайностей может произойти настолько много, причем в коротком временном отрезке, что кто-то из умников соблазнится вывести из этого хаотичного набора новый постулат. К примеру, аксиому о том, что только случайности доказывают закономерность. В лучшем случае она будет дополнена, в худшем – опровергнута жизнью. Говорят, Случайность – это псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим Именем. Абсолютная истина непостижима, хоть она и есть. И с этим надо смириться. Иначе жить будет неинтересно. Упаси Господь знать все наперед…

Итак, в семье итальянского дона Банатти назревал раскол. Оконфузившийся в деле с мнимым наркотрафиком и профукавший два миллиона мистер Банатти затаил обиду не только на своего прямого обидчика Канозу, но в большей степени, именно в силу своей беспомощности, на медлительного Маорицио – посланца Комиссии. По его мнению, хваленый киллер палец о палец не ударил, чтобы хоть как-то ускорить кончину «короля латиносов».

Дон Банатти был несправедлив к Мао. Тот сейчас оставался единственным надежным щитом для престарелого дона…

Былая мощь семьи была безвозвратно утрачена. Племянник Банатти носатый Дик по прозвищу Цезарь не скрывал своих претензий на «итальянский трон», называя крестного отца Майами маразматиком и параноиком, излишне доверившимся «нью-йоркским акулам» и полагающимся в «святом деле» обеспечения безопасности семьи на залетных гастролеров. Теряя территории, район за районом, Банатти терял и верных людей, которые от безысходности готовы были переметнуться хоть к черту, не говоря уже об обещающем золотые горы молодом Лжецезаре.

Дик Длинный нос уже давно в обход дона занимался «химией», напичкав Майами сварганенными на скорую руку мини-лабораториями по производству синтетических порошков. При этом он и сам плотно сидел на таблетках. Заодно Дик снюхался с нечистыми на руку кокаиновыми дилерами из среды латиносов, снабжая их более дешевым синтетическим товаром. Тайная война на два фронта делала его героем в глазах рядовых бойцов.

Решив повысить свои ставки, укрепить влияние в подконтрольных районах и проводить дона Банатти на заслуженный отдых, Дик задумал договориться с Канозой о том, как наилучшим образом устроить бренному телу дяди помпезное отпевание в костеле Сан Хуан де Боско. С этой целью Дик зашел на борт «Принцессы». На встрече со своим новым союзником мистером Канозой Дик намеревался усыпить его бдительность крепкими выражениями в адрес выжившего из ума родственника, согласившегося на «крышу» обнаглевших нью-йоркских гангстеров, и признанием своей вассальной зависимости. Конечно же, на время, пока «формируются легионы», готовые по взмаху жезла перейти майамский Рубикон. Именно официальное признание за Канозой верховенства должно было стать основным предметом торга.

Канозе брожение во вражеском стане безусловно было выгодно. «Пятая колонна» в некогда стройных итальянских рядах была призвана окончательно разрушить их и без того неуверенный строй. Дона Орландо мало волновало, что Цезарь требовал в обмен за голову дона Банатти признать его «химическую монополию».

Каноза и сам не хотел связываться с «бежевыми» порошками и амфитаминами, его бизнес простирался в рамках бодрящих стимуляторов растительного происхождения, из которых не надо было выпаривать наркосодержащие алкалоиды. Бесперебойный трафик «белого» порошка из Колумбии являлся залогом его процветания. Пусть натуральный продукт, учитывая расходы на транспортировку, в три раза дороже синтетических аналогов. Зато в «коксе» больше гламура и респекта. «Белый» не убивает организм так быстро и необратимо, он для избранных, для богатеньких. Правда, в последнее время участились случаи, когда мажорам вместо «кокса» подсовывали синтетическое дерьмо, неотличимое на вид. Но до ощутимой угрозы бизнесу пока было далеко. Лучшим клиентам «кокс» доставляли на дом персональные дилеры. А на улице и в клубах время от времени все равно будут появляться уроды, желающие сорвать большой куш на дешевой синтетике вроде метамфетамина MDMA, в простонародье «экстези», «разбодяженном» аспирином героине и синтетических клонах натурального «белого». Таковы издержки профессии наркодельца. Так рассуждал сеньор Орландо.

Из-за этой безголовой братии, толкающей недоброкачественный товар, а иногда просто смертельно опасный яд, всех наркодилеров метут под одну гребенку. Стоит сынку какого-нибудь влиятельного папика оказаться в морге центральной больницы, как полиция и ФБР спускают всех собак даже на таких, как он. А ведь он никогда не гнался за сиюминутной прибылью, качество товара всегда ставилось им во главу угла. Каноза уважал себя за это и был уверен, что именно за такой взгляд на вещи его уважают другие. Это не было заблуждением. Это являлось оправданием бизнеса.

Каноза не считал себя убийцей, он был на все сто уверен, что никак не способствует триумфальному шествию старухи с косой по кварталам и улицам Майами. Он никого не заставлял употреблять наркотики и называл себя обыкновенным бизнесменом. Попробуйте обвинить наркодилера в убийстве клиента. Вряд ли получится доказать его вину в суде.

Передозировка. Для наркомана это естественный способ отправиться на конечную станцию метромувера грез, за которой скорее всего тупик. Хотя если тупиком считать суетливую и дерганую жизнь тусовщика, то за последней остановкой либо черная бездна, либо полный релакс. Об этом не думается, пока нюхается. Сначала просто драйв, адреналин, мувинг, отрыв, дэнс, девочки. Когда появляется «белый», трудно понять, что не ты всасываешь его, а он как мощный китайский пылесос втягиваете себя всю цветовую гамму жизни, глотает зеленые, розовые и фиолетовые оттенки, превращая их в серую пыль. Она оседает на такого же цвета мозгах, незаметно покрывая их плотной пеленой, затем затвердевает, белеет и трескается, словно скорлупа. До свидания, белый свет. Пардон, света не было, был «белый», и это он сказал тебе: «До свидания». Мы тебя потеряли. Передозировка.

Проницательный Фидель Кастро как-то проронил, что над наркотрафиком одержат верх не спецслужбы, а синтетика. «Она дешевле», – изрек Фидель пророческую мысль в беседе с голливудским режиссером Стоуном. Так тому и быть. Героин, замиксованный с аспирином, парацетамолом и димедролом для увеличения объемов продаж, в конце концов будет вытеснен синтетическим триметилфентанилом. Чем трястись от страха, провозя порошок из Афганистана, выгоднее делать его лабораторным способом. Неважно каким. Кустарно-пробирочным в заброшенном гараже или промышленным в охраняемом ангаре. Все дешевле. Кастро понял, что синтетика сильнее кокаина, раньше мистера Канозы. Как ни странно, в этом не было ничего удивительного. Каноза не имел ни малейшего желания внимать аргументам ненавистного бородача. Особенно если они касались вопросов наркоиндустрии.

В графике мистера Канозы сепаратные переговоры с потенциальным наследником «итальянского престола» Диком-химиком, отзывающимся в последнее время только на обращение «Цезарь», были запланированы сразу после контакта с венесуэльцем. Крупногабаритный орган обоняния носатого Дика не учуял опасности, хоть и не был забит кокаином. А зря. Стукачи сработали оперативно. В Нью-Йорке о времени и месте встречи узнали даже раньше дона Банатти. Старика, похоже, и впрямь списали в тираж. Все, кроме его друга дона Франческо Лукези. Маорицио получил еще один контракт – мишенью стал зарвавшийся племянник Банатти, что прохлаждался в люксе на восьмой палубе в ожидании аудиенции с королем Маленькой Гаваны.

Впавший в депрессию вследствие предательства близкого родственника дон Вито не желал крови племянника, но участь того была предрешена в Нью-Йорке, и пасть он должен был от руки ненавистного Мао. Данное обстоятельство особенно удручало дона Банатти. Лучше бы он сам разделался с Диком-долгоносиком. Не так обидно. Но поделать с этим он уже ничего не мог. В табели о рангах коза ностра дон Лукези шел под первым номером. А Мао числился лучшим палачом дона Франческо.

План Маорицио строился на его осведомленности. Первым делом он выяснил, кто из «химиков» снабжает самого Дика «волшебными пилюлями». Вычислить личного поставщика не составило труда. Тот с периодичностью в три дня забирал у бармена клуба «Жидкий неон» пустой портсигар с римским орлом на крышке, оставляя взамен такой же, только наполненный сигаретами «Мальборо» со вмонтированными в фильтры подслащенными капсулами цвета морской волны. С такой хитрой расфасовкой можно было легко пройти даже через таможню, не то что через ленивых копов из департамента полиции Майами Дэйд. Непреодолимым барьером мог стать лишь «чистильщик» семьи Лукези, такой же хитрый на выдумку Маорицио, который вознамерился использовать конспиративную изощренность Дика как оружие против него. Откуда в этих необразованных болванах такая склонность к изящным манерам? Глаза тех, кто не видит глубины, слепит мишура…

Портсигар с гербом Рима времен покорителя галлов и кумира Дика-долгоносика Юлия Цезаря. Сигарета, в фильтре которой дури неизмеримо больше, чем в табаке никотина и вредных смол. Придурок, возомнивший себя Цезарем и задумавший скинуть с «трона» родного дядю подобно тому, как Юлий выхватил жезл консула Рима у легендарного Помпея – мужа своей дочери… А ведь Помпеи поделился с бедным родственничком своими легионами! Спустя какое-то время и Юлий пал от заговора с участием своего племянника Брута. Родственники… Их предательство непереносимо. Ведь чаще всего оно заканчивается смертью. Либо физической. Либо моральной. Дика не страшила нравственная версия смерти. А Мао и не хотел никого пугать, ему достаточно было просто его убить.

Для этого требовалось сделать всего две вещи: подкупить бармена клуба «Жидкий неон» и найти умельца, который бы изготовил для подмены сигарету «Мальборо» с такой же подслащенной начинкой. Ингредиенты же для нее Мао подбирал сам: «Коль псевдо-Цезарь не безразличен к цвету морской волны, подойдет яд из морских моллюсков – сакситоксин. Химическую формулу этого дьявольского вещества определит не всякий химик. Пародия Цезаря откинет ласты не сразу – дня через два после отравления. Настоящему Цезарю в этом повезло, если так можно выразиться, немного больше – он умер сразу, от многочисленных ножевых ранений. Участь воинов не распространяется на наркозависимых». Мао уготовил для Дика смерть от пилюли. Именно от «колес» предначертано умирать тем, кто под их воздействием норовит превратиться в Цезаря. Никак иначе.

Возможно, и реальный Юлий Цезарь, страдавший эпилепсией, употреблял бы таблетированные препараты типа диазепама, будь они в то время в наличии, и заговорщики использовали бы возможность подмены лекарства ядом. Но этого не произошло. Всему свое время и место. Местом предсмертных конвульсий с непрекращающейся рвотой и ужасающей одышкой для носатого Дика стала «Принцесса». Временем же стал момент, когда по восьмой палубе бежал от своих преследователей резидент кубинской разведки Карлос…

Оказавшись на корабельном юте, Карлос заметил едва уловимое, но до боли знакомое шевеление на одной из флагманских надстроек. Позицию для стрельбы занимал снайпер. Благо Карлос застал его в момент приготовлений. Точка правильная, с хорошим углом обзора. Значит, через ют не уйти. Он снова нырнул в отсек с твердым намерением любым способом уйти от погони…

Палуба номер восемь. Он бежал по ней, мимоходом дергая за ручки каждой из дверей. «Скрыться в какой-нибудь каюте. Объясниться с постояльцами, мол, ревнивый муж застукал в самый щекотливый момент. Пришлось спасаться бегством. Они – его единственная надежда на спасение от разъяренного рогоносца. Только бы не нарваться на заскорузлых пуритан или активистов движения против абортов. Хотя что им делать на борту плавучего казино?»

Как назло, все двери были закрыты. Впереди виднелись свисающие бамбуковые бусы в арочном пролете – за ними ресторан с подходящим в развернувшемся действе названием «Ла вида лока». У входа кактусом замер мексиканец-аниматор в широкополом сомбреро. Похоже, он научился спать стоя. Карлос не верил в зловещие предзнаменования, но сейчас вдруг подумал, что его суматошная жизнь, по всей логике, должна прерваться именно здесь, в ресторане с названием «Сумасшедшая жизнь»… Не может быть! Справа красный крест на двери. Его цвет. Круглосуточный медицинский пункт. Он повернул ручку и толкнул дверь. Она распахнулась. Карлос юркнул в двухкомнатную каюту с приемной и процедурным кабинетом, чуть не сбив вешалку с голубыми врачебными халатами. Его здесь никто не ждал, в буквальном смысле слова. В приемной не было ни души, что несказанно обрадовало кубинца… Он приоткрыл вторую дверь и заглянул в процедурную. Медицинская сестра перевязывала больного. Молодой японец, помощник суши-повара, отрезал острым кухонным ножом кусочек собственного пальца вместо ломтика лакедры.

– Закройте дверь! – грубо гаркнула санитарка. – Сейчас закончу с этим «якудза», а потом займусь вашим отравленным боссом!

Карлосу не надо было повторять. Входная дверь! Надо проверить, закрыл ли он ее. Нет… Не успел!

В комнату вихрем ворвался покрытый двухнедельной щетиной бешеный гоблин в белом костюме. Карлос машинально попятился назад, выбирая нужную позу для отпора неприятелю-исполину. Однако гамадрил засопел, изучая, вопреки методам дедукции и индукции, субъекта в красной бабочке. Наконец «Голиаф» по-обезьяньи фыркнул, словно сообразил что-то или вспомнил, а может быть, сопоставил какие-то знакомые детали представшего образа. Примитивное бессистемное мышление, функционирующее в обход экстраполяции и проецированию, выдало свое резюме. Оно было субъективным до абсолютизма, а потому твердым и бескомпромиссным.

– Доктор, сколько можно ждать?! Мой босс подыхает! – Телохранитель Дика-Цезаря принял Карлоса за врача, и переубедить его в обратном не смогла бы теперь и целая армия людей Канозы.

– Успокойтесь, – вымолвил Карлос. Он был достаточно умен, чтобы включить дурака. Ведь надо было разговаривать на равных.

– Что значит успокойтесь?! Через пять минут прилетит реанимационный вертолет, а вы все телитесь! Вколите ему что-нибудь обезболивающее, а то он коньки откинет! – выпалил «Голиаф» свою тираду.

– Выбирайте выражения. Номер каюты? – без тени сострадания спросил новоиспеченный эскулап, обнаружив на столе журнал записи больных и вооружившись авторучкой.

– Восемьсот двенадцать. – Гоблин, смекнув, что доктор не из пугливых, изменил тон. К тому же он всегда был рад поотвечать на вопросы, когда это не воспрещалось. Ведь на допросах и в повседневной жизни он был нем как рыба.

– Куда сядет вертолет?

– На юте есть посадочная площадка.

– Употреблял ли больной барбитураты, транквилизаторы или антидепрессанты? – Вошедший в роль кубинец не спеша водил по тетради ручкой.

– «Колеса», что ли? – не понял гоблин.

– Выйдите отсюда немедленно, – изобразил обиженного Карлос. – Ждите меня и медсестру в коридоре. У нас пациент, мы выйдем через минуту. Черт знает что такое!

«Голиаф» вышел за дверь. Он всегда испытывал некий пиетет к образованным интеллигентам. Они словно с другой планеты…

Возникший в приемной кратковременный вакуум позволил Карлосу сунуть в карман бабочку, облачиться в медицинский халат и настойчиво постучаться в процедурную комнату. На этот раз санитарка, закончившая с японцем, выглядела куда более приветливо.

– Я врач с реанимационного вертолета, – сходу выпалил он. – У вас найдутся носилки для транспортировки больного с тяжелым отравлением?

– Да, вон они, – женщина показала в сторону каталки. – Я сейчас ее выкачу.

– Я вам помогу, – вызвался Карлос. – Там за дверью сотрудник пострадавшего. Мы повезем каталку, погрузим на нее больного, а вы покажете наиболее короткий путь от 812-го номера к вертолетной площадке на юте.

– О'к, – согласилась медсестра. – Мне брать с собой что-нибудь?

Кто знал, что сегодня так неожиданно пригодится не востребованный доселе багаж знаний в области медицины. Героем Карлоса был Че, доктор по специальности. Может быть, поэтому в разведшколе он с таким рвением изучал азы медицины, хотя, вполне возможно, интерес к самой гуманной профессии вызвала тогда молодая преподавательница – недавняя выпускница Гаванского университета. Но это было в прошлом, в настоящем прозвучал ответ:

– Прихватите пару ампул с кардероном и адреналином и на всякий случай морфий – думаю, боли сильные, не исключено, что это агония. Симптомы весьма тревожные.

– Да, – понимающе пролепетала сестра, тут же спросив из любопытства: – А в вертолете есть электрошок?

– Там найдется все необходимое, – уклончиво поведал он. – Но вы же понимаете, что это не полноценная клиника.

Она целиком доверилась «специалисту» и принялась паковать чемоданчик лекарствами. Карлос вывез каталку в коридор, предварительно выпустив туда «отремонтированного» японца. «Голиаф» с ненавистью проводил азиата взглядом, считая японца с поврежденным пальцем главной причиной столь продолжительной задержки. Он с удовольствием сломал бы «узкоглазому» всю руку, если бы так не торопился. Спешил и Карлос.

– Поехали! – приказал он громиле, и каталка тронулась в путь к каюте номер 812. Санитарка с кейсом едва за ней поспевала.

Стоящего обеими ногами в преисподней Дика в миг погрузили на незамысловатое транспортное средство. Инъекции не помогли. Глаза Цезаря закатились, нервные рецепторы онемели под воздействием яда, рот наполнила горькая слизь. Его бы рвало, но желудочные резервуары опустели до основания. Отрава удалила из организма все, что поддерживало жизнь. Смерть вступала в свои права медленно, смакуя свой победоносный блицкриг, безжалостно поражая клетки, атрофируя сосуды и оставляя сознанию только секунды для прощания с меркнущим светом. Дик ничего не чувствовал, но слабый пульс еще бился, взяв на себя роль хронометра его последнего спринтерского маршрута, пролегающего между каютой номер 812 и прилетевшим из города реанимационным вертолетом. Теперь санитарка бежала впереди, указывая кратчайший путь к корабельному юту.

Люди Канозы под предводительством очухавшегося от удара по голове Освальдо следовали по пятам. Увидев издали ретирующихся итальянцев, среди которых находился тип, лишивший жизни Сикейроса и устроивший побоище в казино, Освальдо заорал во все горло:

– Стоять!!!

Но телохранители Дика даже не обернулись на оклик. Оглянулся лишь Карлос. Он сделал это непроизвольно, перед тем как отправить медсестру обратно в медпункт, от греха подальше, и нырнуть в вертолет, чтобы окончательно спрятать свои черные словно смоль усики от глаз плохого человека, об чью голову он давеча разбил хорошую гитару. Однако переодевание и смена мизансцены не сбила с толку оскорбленного Освальдо, а покидающие судно итальянцы заставили его мозг, где подозрительность убитого наставника нашла уютную обитель, работать с удвоенной энергией. Видимо, череп этого парня был настолько крепким, насколько его лобная кость была тверже разлетевшейся на обломки гитарной деки. Большинство телохранителей мафии, невзирая на этническую принадлежность, неотличимы друг от друга ни по виду, ни по характеру. Чем тверже череп, тем миниатюрнее мозги, для которых он служит охранной оболочкой.

Поразительно одинаковые мысли посетили в эти мгновения охранников Дика-долгоносика и сеньора Канозы. Первые подумали, что отравление босса – дело рук Канозы, а вторые не сомневались, что жизни Сикейроса и цэрэушника оборвал итальянский киллер. Стрелять друг в друга они начали одновременно.

Итальянцы отстреливались недолго, по очереди запрыгнув на борт винтокрылой машины. Запрыгнули без потерь. Все были благодарны пилоту. Совершив посадку, он предусмотрительно не заглушил двигатель. Вертолет легко оторвался от палубы, быстро набирая высоту и креном уходя от пуль. От страха пилот тянул штурвал на себя гораздо сильнее, чем требовала инструкция, что никоим образом не отражалось на показаниях датчика высоты полета, но придавало уверенности в управляемости ситуацией.

Вода внизу расходилась от воздушных потоков работающих винтов все менее заметными кругами. Вертолет плавно вырулил из зоны обстрела, взяв курс на Майами. В пятистах ярдах от «Принцессы» его пассажиры вздохнули спокойнее, почувствовав себя в безопасности. Все, кроме одного. Носатый Дик по прозвищу Цезарь уже не дышал. Его безопасность окончательно перешла в ведение небесной канцелярии.

– Чего ты ждешь?! Сними его! – как бешеный заорал дон Каноза на неудачника Освальдо, упустившего коварных итальянцев. Они проникли в одно из его логов под предлогом сепаратной сделки, а в итоге просто подослали киллера. И теперь уходят безнаказанно!

Испуганный Освальдо приказал всем бежать на левый борт, так как с этой стороны вертолета уже не было видно. На бегу он чесал рацией пострадавший лоб в попытке инициировать хотя бы подобие какого-нибудь плана по задержанию беглецов. Ничего не выходило. Не видать ему места Рикардо, принадлежащего ему по праву. Не видать бы, если б не Леонсио.

…Снайпер выпустил свою пулю с удобной позиции на верхней надстройке, той, что слева от капитанского мостика. По винтам стреляют дилетанты, надо было бить наверняка – по топливному баку. Поэтому он выждал, когда «вертушка» повернется в нужном ракурсе. Он сделал это для мистера Канозы, для друга Освальдо, с которым весело провел время в Калифорнии, и для себя, подтвердив свою репутацию профессионала. Вертолет взорвался в воздухе, и его обломки рухнули в океан…

* * *

На «ковре» у мистера Канозы Освальдо всегда ощущал себя потерпевшим. Он чувствовал себя подобно пойманным за руку мошенникам, попавшим в «пресс-кабину» казино «Принцесса», самое зловещее место в узких корабельных лабиринтах. В задраенном трюмном отсеке их прессовали физически, выдавливая признания. А вот мистер Каноза мог задавить одними словами. У него был на это дар. Слушая дона, Освальдо превращался в неоперившегося цыпленка, только что вылупившегося из инкубаторского яйца. Его могли зажарить и съесть, могли и приласкать, предоставив теплое гнездышко и обильный корм. Друг Леонсио спас от опалы, сбив «вертушку» с макаронниками.

– Итальяшки вечно нарываются на войну, считают себя крутыми, – размышлял вслух дон Каноза, собрав приближенных на основной палубе у закрепленных на цепях спасательных шлюпок. – Лекарство в таких случаях одно… Их следует топить в океане. Необязательно с помпой и фейерверком, как это сделал сегодня Леонсио. Он неожиданно оказался эстетом и проявил склонность к зрелищности. В другой раз не старайтесь убивать врагов красиво. Красота привлекает внимание, а нам оно ни к чему. И все-таки я хочу выразить свое восхищение нашим Леонсио, который сегодня продемонстрировал все свое искусство.

Присутствующие бы захлопали в ладоши, если бы момент «разбора полетов» не был омрачен двумя трупами, уложенными для наглядности прямо на палубе.

– Леонсио, – обратился Каноза к отличившемуся снайперу, переступая через тело Сикейроса, – что бы ты хотел получить в знак моей признательности? В качестве поощрения.

Вопрос был провокационным. И дебил бы понял, что ситуация не располагает к выклянчиванию льгот и выпрашиванию премиальных.

– Ну что вы, дон Орландо, я делаю то, что должен. Я вам всем обязан! – Это был единственно правильный ответ, хотя язык так и норовил ляпнуть слово «Калифорния». Разум одолел эмоциональный порыв, грозящий полной обструкцией. Когда дон Каноза хотел кого-нибудь поощрить, он никогда об этом не спрашивал. Наказывал он тоже по собственному усмотрению. Правда, обвиняя Леонсио в излишней зрелищности, недопустимой в его работе, Каноза лукавил. Его наказания почти всегда были изощренными, методы расправ с многочисленными врагами, предателями и неугодными, к которым он прибегал, редко были хрестоматийными. В этом плане дон Каноза был креативен, он никогда не повторялся. У идеальных убийц нет почерка.

– Наверное, ты прав, друг Леонсио, – тут же согласился мистер Каноза. – Сейчас не время. Вам с Освальдо и Фелипе предстоит отправиться вместо Калифорнии в Вашингтон и поговорить там по душам с одним парнем. С кубинцем Хуаном Мигелем, отцом маленького Элиана Гонсалеса. Надо объяснить ему, что верность к Кастро не есть патриотизм, а совсем даже наоборот, является преступлением по отношению к своему народу.

– Как скажете, дон Орландо, – отчеканил Леонсио, всем своим видом выражая полную готовность отправиться хоть на край света по приказу босса.

– После Вашингтона поедете, куда захотите. Можете рвануть даже на Гавайи.

Это означало, что им будет разрешено провести отпуск только на Гавайях и нигде больше. Что ж, тоже неплохо. Спустя минуту головорезы из «Альфы 666» воочию убедились, что дон Каноза вообще большой знаток туристических маршрутов.

– Шлюпку на воду! – скомандовал Каноза боцману в спасательном жилете. От боцманского костюма кое у кого засвербело в глазах. Уж слишком он напоминал тюремный оранжевый комбинезон.

Перед тем как плюхнуться в воду, шлюпка поравнялась с палубой, и все увидели, что в ней лежал связанный человек. По белому хохолку и серьгам в обеих мочках в нем нетрудно было узнать шоу-менеджера казино гея Чучо.

– Погоди спускать! – остановил боцмана дон Каноза. – Я дам этому недочеловеку напутствие перед незабываемым морским путешествием.

Скрип цепей затих. Шлюпка повисла на них, качаясь, словно маятник.

– Ты посчитал, что можешь распоряжаться на моем корабле? – начал свой спич с риторических вопросов дон Каноза. – Можешь проводить сюда, кого тебе заблагорассудится, без досмотра? Селить кого попало на моей палубе, предоставлять люкс киллеру рядом с моими апартаментами? Захотел быть крутым?! Так получай собственное судно и управляй им по своему усмотрению. Весло тебе вместо штурвала и семь футов под килем! Только ты сможешь воспользоваться этим веслом, если сумеешь развязаться. Парни из спасательной команды на славу поработали над узлами. Боцман, брось недоноску компас! Чтоб он не перепутал, куда грести. Майами на севере, до города миль двадцать. К западу – Мексиканский залив. Туда не советую, заблудишься. К востоку – Багамы. Там можно нарваться на тайфун. На юге – «Исла Гранде», самый большой остров Антильской гряды. Вот где настоящий ад. Туда тебе самая дорога за твои проделки. Кастро не жалует пидарасов, они на Кубе вне закона. Нет, «мориконов», подобных тебе, там не трогают, даже полиция их сторонится. Их неофициально объявили изгоями общества, антисоциальными элементами, «голубых» считают сумасшедшими, их лишили права голоса, и все. Может, поэтому они там шастают где хотят. В Гаване, в Варадеро, в Карденасе. Но что значит право голоса там, где его нет ни у кого, кроме Кастро? А может, все эти байки про Кабальо полная чушь и он устроил пидарастический рай для самого себя. Тогда тебе, Чучо, повезет, если тебя занесет именно туда. Обслужишь все их Политбюро, а потом организуешь демократические выборы. Счастливого пути, педрило!

Компас, брошенный боцманом в лодку, угодил Чучо прямо в глаз. Бывший шоу-менеджер застонал от боли и отчаяния, со слезами моля о пощаде:

– Сеньор Каноза, я не виноват! Я не хочу на Кубу! Я не умею плавать!

– Адьос, чико, – сочувствующе попрощался с ним сердобольный боцман, подумав, что у парня нет никаких шансов добраться до берега. Хлипенькая для океана шлюпка, опустившись ниже ватерлинии, закачалась на волнах…

* * *

Почетный квартал Центрального муниципального кладбища Майами выглядел капитолийским Некрополем в сравнении с окружающими его тысячами скромных захоронений, что были увенчаны одинаковыми плитами с разными эпитафиями.

Лики, проступающие из мраморных глыб, венценосные барельефы и крылатые херувимы выигрышно контрастировали со вкопанными в землю штамповками каменотесов. Родственники умерших простолюдинов-кубинцев последней волны иммиграции, конечно, иногда изощрялись до водружений на памятники божков пантеона йоруба, но двуполый Обатала, по преданию изваявший из глины первых людей, и богиня любви Ошун, замаскированная во времена колонизации нигерийскими рабами под Деву Марию дель Кобре, бедно смотрелись на фоне высеченных искусными мастерами античных статуй и библейских скульптур.

Летисия приехала в эту пустыню скорби не с тем, чтобы посетить склеп с якобы замурованной в нем урной с прахом ее Альфонсито. Кому, как не ей, было знать, что ее малыш жив-здоров и резвится сейчас под присмотром бабушки в прекрасной и недосягаемой пока Гаване. Она появилась здесь, чтобы поплакать у могилы любимого. Члены его группы поставили небольшой памятник погибшему Карлосу в знак безграничного уважения к своему лидеру и с полной уверенностью, что на родине кубинскому герою воздадут почести по заслугам, соорудив величественную стелу где-нибудь в центре Гаваны или увековечив его имя золотом на стене мемориала коменданте Че в Санта-Кларе.

«Рай там, где ты…» – на мраморной плите была высечена та же надпись, что и в склепе его ребенка. Это ребята сделали для Летисии, зная, как он ее любил, как ею гордился и как обожал Альфонсито, своего единственного сына.

Она стояла на коленях, рыдая без всякой предосторожности. Ей казалось, что она слышит его божественный низкий бас, он гладит ее и шепчет на ухо ласковые слова. Они никуда не спешили и наслаждались друг другом. «Райтам, где ты, моя милая» – эти слова он повторял снова и снова, и они нежно обволакивали Летисию своим умиротворяющим содержанием. Она не хотела верить в то, что это всего лишь иллюзия, что его уста отныне навечно закрыты и никогда не вымолвят: «Рай там, где ты…»

– Он был атеистом и не верил в рай, – послышалось сзади. – Для него истинным блаженством было находиться рядом с тобой. Рай для него действительно находился там, где была ты, Летисия. Он погиб, спасая тебя от разоблачения.

Кто это?! Кто стоял за спиной?! Кто эта женщина, что осмелилась прервать это чудное видение, наполненное внеземной романтикой и высшим смыслом?!

Перед тем как обернуться, Летисия вытерла слезы. Ее слабость мог видеть только он. Тот, которого больше нет. О да, это та самая блондинка-соперница, что стала очередным мимолетным увлечением ее Карлоса. И она снова выпячивает наружу свой голый живот с выколотым на нем деформированным солнцем. Для мужчин такие, как она, точно вкусная еда. Съел и забыл. Гурману всегда нужно новое блюдо. Стоп. Из дрянного рта вылетела фраза о каком-то разоблачении. Она что-то знает о гибели ее Карлоса. Да кто она такая?!

– Я не знаю, кто ты, – фамильярно прошипела Летисия. – Но думаю, что тебе здесь не место. Пошла вон отсюда!

– Я и сама знаю, что мне здесь не место. Мой контакт с тобой не санкционирован моим руководством, – не отреагировала на грубость Линда. – Я поступаю так в память о Карлосе и уважая его чувство к тебе. Настоящее чувство, о котором мечтают все женщины. Он погиб, выполняя задание. Это была совместная операция дружественных разведок. В момент ее проведения Карлос узнал, что ты на грани раскрытия. Орландо Канозе могла попасть на руки запись телефонного разговора. Твоего с Карлосом. Но этого не случилось, раз ты здесь и за тобой нет «хвоста». Я проверила. Он заплатил за твою безопасность жизнью и оставил информацию. Его люди на время легли на дно, делегировав меня в качестве связной. Теперь ты возглавляешь группу. Приоритетная задача одна – вам надо вернуть мальчика.

– Что за вздор ты несешь?! – вскипела Летисия, вставая с колен. – Связная, телефонный разговор, мальчик… Бред какой-то! Видно, не зря о глупости блондинок слагают байки!

– Возможно, не зря, – не стала обижаться Линда. – Но у тебя тоже хватило глупости прийти сюда и проливать реки слез на могиле кубинского резидента.

– Здесь захоронен прах моего сына, – продолжала юлить Летисия, все еще не доверяя незнакомке.

– Выходит, ты оплакиваешь все соседние со склепом сына захоронения, – с иронией заметила блондинка. – Я сейчас рискую не меньше тебя. И все же я оставлю номер контактного телефона. Через меня ты сможешь установить связь с остальными членами группы Карлоса. Вы и впредь можете рассчитывать на нашу помощь.

– На чью помощь? – полюбопытствовала на всякий случай кубинка.

– Я русская, – призналась Линда Алонсо.

– Нет уж, справимся как-нибудь сами, – гордо отрезала мулатка и, не попрощавшись, зашагала по кладбищенской аллее к выходу, где стоял ее сверкающий желтый «Феррари». Похоже, блондинка не солгала. Но лучше перестраховаться и самой разыскать ребят. Маленького Элиана Гонсалеса придется вызволять без Карлоса. Отец мальчика, Хуан Мигель, может оказаться предателем. Так считают в Гаване. Черт побери, почему мишенью может стать этот несчастный отец, а не гнусный Каноза, тысячу раз заслуживший смерть?

Линда раздраженно выматерилась по-русски. Она сделала, что могла. Теперь пусть кубинцы разбираются со своим дерьмом сами.

– Я тебе завидую, он безумно тебя любил! – крикнула она вдогонку удаляющейся Летисии.

«Вовсе не обязательно, чтобы об этом мне сообщали посторонние…» – со злостью подумала про себя мулатка и была такова…

Последний понедельник мая, 2000 года

День поминовения

Вашингтон, федеральный округ Колумбия, США

– Сегодня главный день этой затянувшейся судебной эпопеи. Тебе не надо ничего придумывать, Хуан Мигель, – напутствовал адвокат Крэйг своего подопечного перед решающими слушаниями в Верховном суде. – Просто говори правду, и все. И расслабься. Даже общественное мнение склонилось в нашу пользу. А это наш главный аргумент. Это Америка. Колыбель демократии. И мы в ее столице. Я просмотрел «Вашингтон пост» с данными последних социологических опросов. Политизированные жильцы престижных кварталов все еще против возвращения Элиана на родину. Но большинство простых граждан, средний класс, те, кто еще не забыл, что такое «метро», они полностью на твоей стороне. Людей не проведешь. Все считают, что обычному гражданскому делу не следует придавать характер политического процесса…

– Метро… Я никогда не видел метро, – отрешенно произнес Хуан Мигель. Он так волновался, что почти не слушал мистера Крэйга, до него доносились лишь отдельные слова из монотонного бурчания юриста.

– Ну, это поправимо. Выедем пораньше. На часок, – решил подбодрить растерянного папу знаменитого Элиана мистер Крэйг. – Поднимем твое настроение! Проедемся до станции метро «Юнион-Стейшен» или до «Капитол-Саут». Неважно. От Верховного суда они на одинаковом удалении. Потом сядем на 96-й автобус, а лучше пройдемся пешочком до Дворца правосудия и прибудем туда аккурат к двум часам дня. Так будет даже быстрее. И без риска застрять в пробке в час пик.

– Не думаю, что это хорошая идея, – ворвался в беседу федеральный агент Хорхе Риас де Сильва, приставленный к Хуану Мигелю и его адвокату властями. Все это время он стоял за дверью и делал вид, что ничего не слышит. Но тут дело коснулось его с напарником лично, а значит, такт можно было на время отставить. – Вы бы еще предложили добраться до суда через Ботанический сад или Восточный рынок. Слава богу, что он закрыт по понедельникам! Как мы с Томасом сможем обеспечивать вашу безопасность вдвоем при таком столпотворении, какое неминуемо будет в метро? Или прикажете вызывать подкрепление и ехать без остановок? А может быть, нам сразу забронировать лафеты и места для урн с прахом в Колумбарии на кладбище Оук-хилл?

– Пожалуй, Хорхе прав, – согласился Крэйг. – Это была не совсем удачная мысль.

– Значит, мне никогда в жизни не придется прокатиться на метро. – Из уст Хуана Мигеля невольно вырвалось разочарование. – Не судьба. Это я так… Просто Элиансито поделился своими впечатлениями о подземных поездах в телефонном разговоре с бабушками. Им вчера все-таки удалось поговорить с внуком. У Элиансито там внизу дух захватывало…

– Да, у ребенка, впервые оказавшегося в метрополитене, ощущения, должно быть, были непередаваемые… – представил вслух мистер Крэйг.

– Но вы же взрослые люди, – помотал головой Хорхе и, немного поразмыслив… сдался: – Ладно, уговорили. Будь по-вашему, поедем до Юнион-Стейшен, оттуда на спецтранспорте до суда. Может, и вправду проскочим таким образом сквозь пробки. Сегодня они точно будут. Улицы перекроют без предварительного уведомления. День поминовения. Все устремятся от Арлингтонского кладбища к Западной лужайке Капитолия. Люди поедут слушать симфонический оркестр и речь президента. Придется взять еще пару парней из Конторы, без возражений. Я скажу Томасу, чтобы он принес вам парики и шляпы. Это тоже не обсуждается. Без вариантов, и никаких пешеходных экскурсий. Часовая готовность!

…Фургон с оборудованием для прослушки, припаркованный у кубинской дипмиссии в Мэриленде, плавно слез с бордюра и двинулся в путь.

– Он будет в парике, – доложил Фелипе по сотовому. – Они выдвинутся из Бетесда через час и поедут на метро до Юнион-Стейшен. На гарнир четверо федералов. Конец связи.

Как же не вовремя дон Орландо попросил об опеке своей истеричной пассии, известной нимфоманки Летисии Родригес! Склонить папашу Элиана, чтобы тот обратился к нации с просьбой предоставить ему политическое убежище в США, будет не так просто, несмотря на идеально продуманный план и неограниченный бюджет. А тут еще прицеп из взбалмошной и неконтролируемой Летисии, задумавшей поставить мюзикл на «Черном Бродвее» в Театре Линкольна на углу 13-й улицы и U-стрит.

Шлюха напросилась лететь в столицу на переговоры по приглашению какого-то именитого импресарио, и дон Каноза, как всегда, уступил натиску ее всесокрушающего обаяния. Надо же было этому случиться в самое неудобное время. Она даже кричала на босса. Типа «Тебя никогда не интересовало, чего мне по-настоящему хочется» и «На этой сцене блистали Дюк Эллингтон и Элла Фицджеральд». Сравнила, сучка.

Так думал Освальдо, прибывший в Вашингтон с группой боевиков, которые теперь, после убийства Сикейроса, почтительно величали правопреемника начальника личной охраны дона «мистером Того». С одной стороны, Освальдо де Того, конечно же, был доволен урвать жирный куш, ополовинив выделенный на операцию бюджет, но с другой… Он понимал, что дон Орландо не «лузер», ведь только простофили выкладывают «лавандос» даром.

Накануне отлета в столицу Освальдо плохо спал. Его терзала бессонница, сдобренная нехорошими предчувствиями. Параллельная задача, которую навесил на него Каноза, казалась не менее сложной, чем основная цель поездки. В подобных ситуациях у некреативных исполнителей вроде мистера Того не получалось расставлять акценты и выделять приоритеты. Сеньор Каноза нагрузил двойной работой. Стало быть, и на счетчике должен быть двойной тариф. Шутка! Уж он-то знал, что дон Орландо на все случаи жизни имел собственный прейскурант, вносить изменения в который мог либо сам Каноза, либо потенциальный труп, влезающий «в святая святых» черной бухгалтерии короля Маленькой Гаваны.

По прибытии в столицу Освальдо действовал в строгом соответствии с замыслом босса и его советников-адвокатов. Надо отдать должное этим бессердечным пройдохам с почасовым гонораром в пятьсот баксов. То, что они придумали, заставило бы отказаться от собственных убеждений даже Льва Троцкого, чей череп раскололи ледорубом в вечно бурлящей Мексике, будь у сталинского оппонента малолетний сынишка.

Первым делом Освальдо поручил своей «правой руке» Фелипе приобрести две тачки. Фургон для прослушки и бронированную инкассаторскую машину «Форд» Ф-серии с шестью бойницами и синей линией по периметру с логотипом банка «Риггс», владеющего особняком в центре вашингтонского Джорджтауна. На этой сделке с гватемальцами, размалеванными нашейными татуировками под пресловутую Malo Noche,[62]удалось неслабо поживиться. Вместо денег Фелипе расплатился с ними пулями своего 8-миллиметрового «смитэнд вессона», похоронив обдолбанных «коксом» юнцов в подворотне вашингтонского Чайнатауна. Лишних денег не бывает, в отличие от лишних свидетелей.

Ментальность кубинского мигранта давала о себе знать. Освальдо рассчитывал погреть руки и на расселении, устроив свое подразделение в каком-нибудь дешевом мотеле пригородной Виргинии, на другом берегу Потомака. Он поступил бы именно так, сэкономив и на суточных, если б не капризная Летисия. По ее прихоти пришлось «бросить кости» в окрестностях Белого дома. Она заставила его поселить бойцов в Свис-сотеле «Уотергейт», где в далеком 1972 году был вбит главный гвоздь в крышку гроба Демократической партии и где по этой причине любил останавливаться «ярый республиканец» Каноза. Летисия мотивировала свой выбор партийными предпочтениями своего «милого», что исключало даже мысль о сколько-нибудь результативной дискуссии. Пришлось выкладывать 250 баксов в сутки за каждый номер вместо предполагаемого полтинника и распрощаться с этой сладкой опцией нетрудовых доходов на все время «командировки».

Но хуже всего было то, что нимфетка в первую же ночь исчезла, переполошив всех парней и вызвав нервный тику их авторитетного командира. Явившись под утро, богемная штучка как ни в чем не бывало сообщила, что слонялась все это время по клубам в поисках подходящего места для after-party, которое запланировано сразу по окончании премьеры еще не поставленного мюзикла с рабочим названием «Domestica».[63]A еще она сказала, что окончательное решение примет только после посещения модных клубов «9.30» и «Чи-Ча Лонж» в районе Кардозо и не менее знаменитых заведений «Богемиан-Кавернс» на 11-й улице и «Утопии» на U-стрит. Это означало лишь то, что в ночь перед последним понедельником мая «чику-гулену» без толку будет искать. Она прошатается бог весть где. А они в самый ответственный день будут ходить как зомби из-за недосыпа.

Как следствие, в воскресенье по совету находчивого друга Леонсио Освальдо выдал Летисии дорогостоящий пеленгатор с тревожной кнопкой, с помощью которого можно было отслеживать ее непредсказуемые перемещения в столице, а парням приказал получше выспаться перед непростой работенкой. Поступить так было опрометчивым шагом, но Леонсио успокоил, убедив, что это единственный выход. Иначе им не выполнить задание. На том и порешили.

Утро понедельника выдалось прохладным и не по-майски хмурым. Звонок Фелипе не застал бойцов «Альфы 666» врасплох. Они уже позавтракали и выдвинулись по команде.

…Хуан Мигель чувствовал себя в подземке маленькой букашкой, рискующей быть пришлепнутой огромной гудящей гусеницей, сотканной из вереницы вагонов. Он старался не смотреть на тормозящий состав электропоезда и в бессознательном страхе пятился назад, подальше от рельсов. Войдя же вовнутрь, он на протяжении всего маршрута с силой сжимал ладонью металлический поручень, будто от этого напрямую зависела его безопасность. Мистер Крэйг улыбался на такую реакцию кубинца. По всему было видно, что метро для него сродни завораживающему и опасному аттракциону парка Диснея.

Федеральные агенты Хорхе и Томас, напротив, не обращали на нешуточные эмоции Хуана Мигеля ровным счетом никакого внимания. Им не было до этого дела. Они находились на работе. Поставив двух других парней из ФБР у раздвижных дверей, Хорхе не сомневался, что ребята при необходимости блокируют выходы, а если потребуется, применят штатное оружие. Они имели в Конторе на углу 9-й улицы и Е-стрит репутацию профессионалов, такую же, как он, агент Хорхе Риас де Сильва, в послужном списке которого числилось глубокое внедрение в банду наркоторговцев и раскрытие громкого дела братьев Суарес.

В метро обошлось без инцидентов. Если не считать явления в вагон крикливой ватаги бесноватых бомжей в пестрых вязаных шапочках и пальто не по сезону. Чернокожие маргиналы беспардонно сдернули с мистера Крэйга нелепую, на их взгляд, шляпу, сдвинув на его морщинистый лоб маскирующий парик. К счастью, они быстро заприметили неодобрительные взгляды грозных сопровождающих человека с чужими волосами, покрутили трофей, поправили парик на голове адвоката и водрузили шляпу на место.

Благо также, что обитатели трущоб и картонных коробок из-под холодильников не покусились на головной убор кубинца. Его фейс был на сегодняшний день раскрученным не меньше слащавых мордашек телезвезд и мог быть узнанным пассажирами, хотя вряд ли у заполнивших вагон грязнуль имелись телевизоры. Они высыпали из поезда на Юнион-Стейшен такой же шумной гурьбой, как вошли. В здании вокзала располагалось как минимум 130 магазинов и ресторанов, но социальных изгоев интересовала лишь возможность относительно безнаказанного попрошайничества в окрестностях станции. Хуан Мигель, его адвокат Грэг Крэйг и опекающие их четверо федералов покинули вагон вслед за бомжами и направились к турникетам. Часы на стене показывали час после полудня…

Серый динозавр на колесах с логотипом банка «Риггс» еле-еле нащупал место для парковки у лужайки перед вокзалом. Ничего особенного, инкассаторы приехали за дневной выручкой. Трое крепких парней в униформе с рюкзаками за спинами и «винчестерами» наперевес топали тяжелыми полуботинками прямо на вышедших из метро Хуана Мигеля и его сопровождение. Даже опытный Хорхе не уловил в их взглядах исподлобья и сканирующем озирании по сторонам никакого подвоха. Ведь эти перевозчики крупного кэша тоже были на работе.

Как только инкассаторы сравнялись со следующими на суд, плавная траектория их поступательного движения резко прервалась. Время остановилось словно в замедленном кино, и лишь затворы «винчестеров» сигнализировали об абсолютной реальности атаки. Внезапной и молниеносной.

– Даже не думай, приятель! – остановил инстинктивные рывки к кобурам Хорхе и его людей главный латинос, акцент выдавал в нем кубинца. – Ты же не хочешь, чтобы я продырявил кастровскому холую голову?! Если рыпнетесь, схлопочете очередь из бойниц! Лучше не нарывайтесь! Тогда он останется жив!

Агент Де Сильва и рад бы был нарваться, но стремительные действия бандитов и дуло, приставленное к его подопечному, не давали сосредоточиться. Гангстеры взяли Хуана Мигеля в круг и организованно, а главное, спокойно попятились к броневику. Секунда, и они задвинули за собой дверь. Господи, он упустил кубинца! Мозги Хорхе отказывались в это верить, но онемевшие от стресса руки так и не дотянулись до оружия.

Мистер Крэйг растерянно хлопал глазами, мямля себе под нос весь арсенал языковых междометий. Бронированный монстр со скрипом тронулся, удаляясь от пешеходного перехода на северо-запад. Затем, резко накренившись, не сбавляя скорости, повернул направо к 1-й улице и скрылся из виду, так и не дав федералам опомниться. В этот момент в районе станции метро с разных сторон появилось еще с десяток инкассаторских машин, идентичных той, что использовали похитители. Злоумышленники заблаговременно арендовали целый парк спецтранспорта для дезориентации своих предполагаемых преследователей из Бюро. Получилось.

Бандиты сработали грамотно. Клетка за Хуаном Мигелем захлопнулась на Капитолийских холмах. Этого никто не предвидел, поэтому это случилось. До слушаний оставалось пятьдесят пять минут.

* * *

Запыхавшийся Крэйг столкнулся с судьей в Нижнем Большом зале у алюминиевой статуи Эрла Уоррена – бичевателя школьной сегрегации. Адвокат кубинца потребовал перенести заседание.

– Я не могу отложить слушания из-за неявки одного свидетеля, – сухо отрезал судья.

– Но, ваша честь, это податель иска и основной свидетель, и его только что похитили, мы уже были на Капитолийском холме, и тут этот бронированный монстр… – сбивчиво тараторил адвокат.

– И вы хотите, чтобы я в это поверил, – улыбнулся судья. – Вы его полноправный представитель. Адвокаты ответчика предупредили меня о возможности подобных инсинуаций с вашей стороны, мистер Крэйг. У них на сей счет свои аргументы. Адвокат Педроза утверждает, что имеется запись видеообращения Хуана Мигеля Гонсалеса к американскому народу с просьбой о предоставлении ему политического убежища. Как вам такой поворот событий?

– Это сказки, ваша честь, этого не может быть! – закричал Крэйг.

– Мы легко сможем в этом убедиться, как только откроем слушания, – спрятав саркастическую улыбку, изрек судья ледяным тоном. – Ежегодно сюда поступает семь тысяч апелляций. Верховный суд рассматривает лишь сто из них. Вам повезло – ваше дело будет рассмотрено сегодня…

Мантия чиркнула по воздуху, унося судью к залу заседаний.

За сорок пять минут до открытия слушаний на Ист-Капитол-стрит, когда агент Хорхе рвал на себе волосы, а Грэг Крэйг приговаривал «Все пропало», «Форд» Ф-серии сбавил скорость. Перед узником раскрыли ноутбук, чтобы продемонстрировать видеозапись в режиме «онлайн». Картина на дисплее, представшая перед глазами Хуана Мигеля, была призвана доказать, что люди, пленившие его, не остановятся ни перед чем. Они спешили.

…На крыльце дома в Маленькой Гаване, силуэт которого благодаря экстренным выпускам новостей угадывался теперь любым мало-мальски политизированным американцем, стоял приземистый тип с прищуренным взором и фигурой тролля. Бейсболка на его голове казалась безразмерной каской. Обе его руки были заняты. В одной он держал перевязанный розовой лентой торт, в другой – пушистую дымчатую кошку с плоской мордой, как у расплющенного поездом пенни.

На самом деле в картонной коробке для кондитерских яств вместо торта уместилось шесть аппетитных шарлоток с ягодками на кремовых верхушках, а вот самка кошки действительно являлась персом с безупречным экстерьером. Она совсем не мяукала. Да и ластиться к волочащему ее троллю она не собиралась, ведь он просрочил время ее обеда. У старой хозяйки, что была слегка «с приветом», но чтила ее родословную и имела в доме высокооплачиваемого дворецкого, это считалось плохим тоном, если не безобразием. Хотя стоило самке разродиться котятами, как внимание к ее «аристократической» персоне на время ослабло. Этот период не стал бы продолжительным. Но отсутствие терпения, свойственное породистым кошкам в той же степени, что и большинству людей, толкнуло ее на лужайку, затем за огороженную территорию и в завершение прогулки – в лапы алчных подростков, задумавших выручить от продажи мохнатого чуда стоимостью в восемь сотен хотя бы тридцатку, на худой конец, двадцатку.

Так персидская самка оказалась сперва в ящике из-под телевизора, продырявленном заботливыми мальчишками для вентиляции, а потом в руках неуклюжего тролля, которому было до лампочки все, что касалось графика кормления домашних животных. В этом кошка могла убедиться за тот единственный день, что провела у этой деревенщины. Она бы возмутилась, узнав, что приобрели ее за какую-то паршивую десятку. Еще и мятую. Больше стоил набор шарлоток, что держал ее новый владелец в другой руке.

Наконец этот упырь опомнился и решил ее покормить. Что это? Он совсем спятил! Она не ест сладкого. Не будь она так голодна, она бы не притронулась к этой спиралевидной горке из нежного крема, облитой карамелью и увенчанной красной вишенкой. Ну, разве что так, попробовать на вкус. Лизнуть для приличия…

Роль, которую отвел животине низкорослый тип в бейсболке, была эпизодической и очень краткосрочной. На пропитку пирожных ушла целая унция курарина. Яд подействовал мгновенно. Парализованная мускульная система самки превратила ее в скорченное существо, ощетинившееся от ужаса и боли. Через секунду она замертво упала со свешенным языком, так и не выпрямившись. Сгорбленную тушку «разносчик лакомств» теперь держал за вздыбленный хвост, с ухмылкой раскачивая перед видеокамерой. Убедившись, что оператор запечатлел кошачью смерть в полном объеме, живодер бросил тушку в кусты и постучался в дверь.

– Я Гуидо Присто из Службы семьи, – представился визитер с коробкой в руках. – Вы должны меня помнить, мы уже приходили к вам с инспекцией для осмотра условий содержания ребенка.

– Да, конечно, – узнал Делфин и открыл дверь. – Вы не выявили никаких небрежностей, дав отличное заключение. Оно очень помогло нам в окружном суде. Адвокат сообщил, что вы будете сегодня. Только не сказал, зачем.

– Трудный денек, – тяжело вздохнул Гуидо и, не удосужившись снять ни обувь, ни бейсболку, прошел в комнату. – О, что я вижу! Элиансито ждет репортаж из Верховного суда в прямом эфире.

– Сейчас покажут моего папу! – гордо ответил Элиан.

– Папа наверняка тоже тебя увидит, – сострил Гуидо. – Я специально для этого привел оператора с камерой. Помаши папе ручкой.

– Привет, папа! – подмигнул в камеру мальчик и тут же отвернулся, продолжая глазеть на экран телевизора.

– Здесь сладости для Элиана, – Гуидо поставил коробку на стол. – С ними будет намного приятнее воспринимать информацию. Адвокаты предупредили вас, репортажи каких каналов следует смотреть?

– Да, мистер Педроза и мистер Эйг оставили список, – доложил Делфин. – Не стоило им беспокоиться, мы бы и сами сориентировались. Ласаро силен в политике. Он с Марисльезис сейчас в Вашингтоне. Ну, вы знаете. Ничего, я справляюсь. Вокруг дома дежурят добровольные патрульные из активистов общины. У Кастро ничего не выйдет, если он попытается наслать на нас своих коммандос.

– Замечательно, – потер руки Гуидо. – Цель нашего сегодняшнего визита также согласована с вашими защитниками и доброжелателями. Мы преследуем лишь одну цель – показать всему миру, что мальчик и в этот знаменательный день пребывает в полной безопасности и условия его жизни все так же отвечают самым притязательным требованиям.

– Понятно, – утвердительно кивнул Делфин и, бросив взгляд на экран, произнес: – До начала ровно полчаса. Устроим чаепитие?

– Если вас не затруднит, – согласился Гуидо. – Уж больно аппетитно выглядят эти кондитерские изыски.

– Чай с корицей или с бергамотом? Или предпочитаете кофе?

– Кофе слишком банально для выходца из Латинской Америки, чай с бергамотом, пор фавор.

– Ноу проблем, амиго, – отправился на кухню Делфин.

Элиансито заинтересованно посмотрел на свежие шарлотки и, облизнувшись, задал дяде в надвинутой на лоб бейсболке вопрос:

– Это мне?

– Тебе, но только если папа разрешит, – ответил дядя.

– Как же мне его спросить, ведь он сейчас далеко?

– Расстояние прекратило быть преградой с изобретением интернет-модемов. Хотя для кубинца это в диковинку. Спроси его в камеру.

– Папа! Можно мне съесть это пирожное? – играючи включился в воображаемый диалог с отцом маленький Элиан.

Хуан Мигель, с ужасом наблюдающий за разворачивающимся в Майами действом, захрипел от негодования:

– Нет!!! Что вы хотите от меня?

– Это правильный вопрос, – самодовольно произнес командир боевиков. – Ты должен прочитать вот это.

Освальдо Того протянул несчастному листик с убористым печатным текстом.

– Камера встроенная, она над дисплеем. Читай с выражением, – посоветовал Того. – Если почувствуем фальшь, твоего сынишку угостят шарлоткой. Ты сам понимаешь, чем ему это грозит…

Он читал, глотая слова и почти не осознавая смысл, вложенный в документ спичрайтером мистера Канозы:

– Я, Хуан Мигель Гонсалес, уроженец города Карденас Республики Куба, произношу данное заявление в твердой памяти и полном рассудке, без какого бы то ни было давления, включая медикаментозное воздействие.

Учитывая невозможность выражения собственной позиции по вопросу опекунства моего сына Элиана Гонсалеса в силу постоянных угроз со стороны представителей кубинского режима, мной была предпринята попытка побега из дипломатической миссии временного поверенного по делам Кубы в Бетесде, штат Мэриленд. Она увенчалась успехом и позволила мне сделать данное заявление.

Политическая обстановка на Кубе сегодня зиждется на подавлении инакомыслия и преследовании диссидентов. Подконтрольное диктатуре образование оболванивает наших детей, превращая их в послушных зомби на страже сомнительных коммунистических завоеваний. Их родители, утратив всякую надежду на активное сопротивление, либо влачат жалкое существование, либо пытаются нелегально преодолеть «железный занавес» и покинуть остров. Они устремляются в Соединенные Штаты Америки в поисках лучшей жизни и возможности говорить открыто.

Маме Элиана, моей бедной Элисабет Бротонс, не удалось воплотить свою мечту в жизнь и увидеть нашего сына по-настоящему свободным человеком. Ее святое желание всегда являлось для нас обоюдным. Поэтому мной было принято единственно правильное, на мой взгляд, решение – во что бы то ни стало добиваться политического убежища в США, стране, которая никогда не закрывала свои двери для отчаявшихся переселенцев, не имеющих на родине даже элементарных условий для достойной человека жизни.

Знаю, многие на Кубе посчитают мое заявление проамериканским демаршем, сочтут мои действия предательством. Это делает мой собственный выбор еще более осознанным. Это выбор между управляемой толпой и истинной свободой личности. Возможно, и мой сын, когда вырастет, осудит меня и свою мать за то, что мы сделали. Но это будет осуждение свободного индивида, а не блеяние беззащитной овечки из полуголодного стада, которым управляет безжалостный бородатый пастух.

Я, Хуан Мигель Гонсалес, прошу народ Соединенных Штатов о предоставлении мне и моему сыну политического убежища в США…

– Вот и славно, – переглянулся со своими подручными Освальдо, – отправляй видеофайл на Ист-Капитол-стрит. Там эту бомбу ждут с нетерпением.

Приказ был мгновенно исполнен. Адвокат Педроза получил письмо на свой электронный адрес за двадцать минут до начала заседания. После просмотра видео с незначительными шероховатостями в виде мелкой ряби и едва заметной дрожи в кадре, обусловленной съемкой в движении, он сделал однозначный вывод – сенсационное видеообращение кубинца к народу США на фоне звездно-полосатого флага произведет эффект разорвавшейся бомбы.

Перевод в первый эшелон, в высшую лигу, в элиту лицензированной адвокатуры тоже обеспечен. Жаль, что чиканос не додумались установить камеру на штатив, выставить свет и остановить машину. Тогда картинка получилась бы идеальной. Но придираться в данном случае было верхом неблагодарности. Ведь боевики Канозы не сдавали экзамен по операторскому искусству. Они выполнили задачу, всеми правдами и неправдами раздобыли то, что перевернет этот бесконечный процесс с ног на голову, еще больше затянет его и заведет суд последней инстанции в тупик. Дрожащая картинка отвечала требованиям момента.

Новые обстоятельства и новые свидетельские показания, доразбирательство, ранее неизвестные факты расследования, продление временного опекунства, надвигающиеся выборы с неминуемой победой республиканца Буша-младшего и, как производное: имена адвокатов все время на слуху, гонорары растут, а шансы Кастро тают, как и надежды фанатичных кубинцев вернуть своего гражданина. Теперь уже граждан. Отца и сына.

Спрут ангажированного правосудия уже давно снял свободными от улик щупальцами повязку со своих глаз. Чаши весов с мерой вины невинных и грузом без вины виноватых сподручнее держать зрячей, а не слепой богине.

Для мистера Педрозы и набранного им штата помощников надпись под фронтоном на архитраве Верховного суда «Правосудие по закону» была пустым звуком, дутым слоганом, а не отголоском знаменитого высказывания судьи Джона Маршала Харлана, не осколком фундаментальной фразы, пророненной им в деле «Плесси против Фергюсон»: «Ни по Конституции, ни по закону в этой стране не может быть ни одного привилегированного, угнетающего, правящего общественного класса. Ни одной касты… Все граждане равны перед законом». Как бы не так! Земля не имеет ничего общего с миром «фэнтези». Приблизить реальность к вымыслу могут адвокаты. Их схоластика и экспериментирование в закрытой сфере генеалогии морали могут запутать и завести в процессуальные дебри самого праведного судью.

– Вижу, ты жаждешь досмотреть «кино»? – обнажив всю свою надменность, прошептал Освальдо на ухо пленнику.

Хуан Мигель не ответил.

– Позвони в Майами, скажи, что можно сворачиваться. Мы закончили, – с улыбкой бросил Освальдо одному из своих людей. Исполнительный боец тут же принялся звонить по сотовому. Остальные гоготали как умалишенные, глядя на экран дисплея, где псевдоинспектор Службы семьи, маленький Элиансито и его двоюродный дядя Делфин давились кондитерскими лакомствами и запивали вкуснятину чаем.

«С Элиансито все в порядке, – с облегчением вздохнул Хуан Мигель. – Слава богу!»

– Только одна шарлотка была отравлена! – ржал как лошадь Леонсио, обдавая брызгами своей слюны связанного отца мальчика. – Неужели ты думаешь, что мы бессердечные истуканы?! Твой парень в полной безопасности! И ты тоже! Теперь ты свободен от своих обязательств команданте!

– Фидель ни к чему меня не обязывал, – тихо произнес Хуан Мигель, внутренне казнив себя за измену. – Он просто мне поверил. А я его подвел.

– Он так ничего и не понял! Олух! – заорал Освальдо. – Ты теперь на Кубе такой же гусано, как и мы!

Гусанос, червяки, скользкие ползучие насекомые, которых скармливают рыбам истинные кукловоды, напоминающие жирных гусениц. Мохнатость, незамысловатые узоры и примитивный орнамент на кожице возвышают гусеницу над червяком, одновременно делая ее непригодной в качестве наживки на рыбу. Жирные существа толкают в мутную воду на верную смерть своих собратьев по виду. Жизнь червяка ничего не стоит. И ему не следует догадываться о своей незавидной участи. Но ирония судьбы, по сути, в том, что гусеница точно так же рождена ползать, как и презираемый ею червяк.

Хуан Мигель вдруг снова ощутил себя малюсенькой букашкой, как в метро. Вспомнил, как надвигался на него гудящий поезд. Тогда поезд показался ему огромной гусеницей из вагонов. Теперь он представлялся ужасным железным червяком, увеличивающимся в размерах с каждой поглощенной букашкой. И его только что пришлепнули, проглотили, превратили в частичку этого грязного существа, обреченного на вечное трение о собственное брюхо.

– Ты теперь враг народа, того народа, что лижет обе жопы братьев Кастро! – звенел в ушах противный голос бандита. – Ты даже не представляешь, какой это кайф – быть вне закона там и получать за это деньги здесь. Большие деньги. Не жалкие сантимо и сраные песо, которые не принимает никто, кроме Кастро. А настоящие доллары. Их ценят во всем мире. Знаешь, как выглядит пропуск в рай? Сейчас я тебе покажу. Парни, остановите тачку и выйдите покурить!

Водитель выполнил распоряжение командира, как только свернул вправо с оживленной Нью-Хэмпшир-авеню. Недолго попетляв в глухих переулках в районе Фогги Боттома, он нажал на педаль тормоза, припарковав инкассаторский броневик на обочине затерянного тупика. До Джорджтауна, где располагался бывший сельскохозяйственный филиал банка «Риггс», было рукой подать. Понятно, что чертов банк никого не интересовал изначально. Чуточку южнее, на Виргиния-авеню, находился отель злоумышленников. А значит, эта обочина являлась последней точкой их рискованного маршрута.

В салоне лежал большой пакет с пятью цивильными костюмами, приобретенными на распродаже в Тайсоновском Корнер Центре. В них троица боевиков и водитель планировали облачиться сразу по завершении дела. Они вернутся в «Свис-сотель» поодиночке. Так четверка не вызовет никаких подозрений даже у консьержа. При этом тачка, начиненная пластидом, взлетит на воздух, распылив следы, улики и реквизит преступления в виде униформы, оружия… и, если понадобится, мужчины средних лет, урожденного на Кубе.

Поступить так для Освальдо и его «бригады» было куда проще и быстрее, чем выполнить еще одно «деликатное» поручение сеньора Канозы. У мистера Орландо на сей счет имелись только ему одному понятные идеи, но босс погорячился, понадеявшись, что у его головорезов хватит мозгов убедить кубинского отца добровольно отказаться от убеждений.

Вот почему костюмов в пакете было пять. По этой же причине Каноза вручил своим псам кейс с двумя миллионами. Ничего не поделаешь. Ослушаться Канозу все равно что играть в шахматы с Касабланкой.

– Я сказал, всем выйти, и захлопни дверцу! – рявкнул он на копошащихся боевиков и водителя. Бойцы недовольно высыпали на улочку, зато с удовольствием задымили сигарами.

Перед глазами Хуана Мигеля открылся взявшийся из ниоткуда серебристый кейс с бесчисленными пачками стодолларовых купюр.

– Вот они – билеты в рай, – проникновенно начал Освальдо, и его зрачки забегали, помогая отвлекать своего носителя от искушения хозяйскими банкнотами. – Два миллиона долларов. Они могут стать твоими, и ты превратишься в реального богача. Сможешь позволить себе все, чего только пожелаешь. Устроишь сына в самую лучшую школу…

– Элиан учится в очень хорошей школе в Карденасе, – прервал своего похитителя Хуан Мигель.

– Ты что, тупой?! – завелся Освальдо Того. – Ладно, у меня есть еще пара минут. Но не испытывай мое терпение. По мне, ты уже отработанное сырье. Но вот мой босс так не считает. Он уверен, что ты еще пригодишься, и хочет с тобой дружить. И он предлагает тебе за дружбу целое состояние. За эти деньги можно получить кучу удовольствий и растянуть их на всю оставшуюся жизнь. Взамен придется пару раздать интервью и пару раз сфотографироваться в обнимку с твоим благодетелем. Босс опасается, что одного твоего заявления недостаточно. Интервью и фото! Всего и делов-то!

– А как насчет главного удовольствия? – вдруг спросил кубинец.

– Да получишь ты своего сына обратно, – заверил похититель.

– Сейчас я подумал о родине, об удовольствии вернуться домой, – признался Хуан Мигель. – Счастье – это когда тебе есть куда вернуться… Мне это уже не грозит. Я предатель.

– О'к, твердолобый ублюдок, – с яростью зарычал Освальдо. – Ты прав. На Кубе ты теперь предатель. Значит, у тебя нет выхода. Ты должен принять наше предложение, дерьмо. Иначе ты сгинешь, не выходя из этой машины. В ней больше килограмма пластида, детонатор и приемник, который сработает вот от этого пейджера. Взрыв разнесет тебя в клочья, и ты никогда не увидишь сына! Выбирай – миллионер или труп? У тебя десять секунд.

– Я заслуживаю стать трупом, – не дожидаясь окончания отведенного времени, произнес Хуан Мигель. – Для изменника смерть – заслуженная кара. Но моя смерть будет полезна вдвойне. Когда я стану трупом, мой сын прекратит быть заложником.

Кейс с долларами захлопнулся. Освальдо высунул голову наружу, скомандовав:

– В машину, чиканос, переодеваемся и делаем ноги!

– А что с этим? – кивнул в сторону Хуана Мигеля Леонсио.

– Используем пейджер по назначению, – прошипел Освальдо.

Не успел он снять пейджер с ремня, как устройство сработало… Пришел тревожный сигнал с пеленгатора, которым снабдили неуправляемую любовницу дона Орландо.

– Чертова сучка! – выругался главарь похитителей. – Как всегда, не вовремя! Утвари какие-то проблемы. Открывай ноутбук, посмотрим, где она.

Компьютер резво завелся, выдав на дисплей городскую карту с пульсирующей на ней красной точкой.

– Она на северо-западе. Виргиния-авеню. Да она в отеле! – разглядел Леонсио. – Каковы наши действия, мистер Того? Возможно, нам понадобится оружие.

– Придется сперва съездить туда, – не на шутку расстроился главарь. – Иначе не сносить мне головы. Сам знаешь, как босс носится со своей соской. Сколько до отеля?

– Мы в пяти минутах езды, шеф, – отрапортовал водила.

– Тогда вперед! – рявкнул Освальдо и, бросив взгляд на узника, добавил: – Поживешь еще чуток. Может, образумишься.

Броневик дал задний ход и выехал на проезжую часть. До начала слушаний в Верховном суде оставалось десять минут…

Видавшая виды леди с домиком высохших от краски волос неопределенного цвета несмело постучалась в дверь соседнего номера.

Летисия не ждала никого, кроме боевиков Канозы. Ее сердце билось в ритме реггетона. Стук в дверь заставил ее еще раз повторить в уме наспех скроенную легенду. Люди Освальдо прибыли так быстро. Итак, зачем она нажала на тревожную кнопку пеленгатора? Да просто так! Из любопытства! Эти головорезы из «Альфы 666» вначале могут ничего не заподозрить. Для них она пустышка, обыкновенная шлюха, а следовательно, полная дура. Но потом… Когда они вернутся к своей машине… Что будет потом? Ребята из ее группы с самого начала следили не за Хуаном Мигелем, а за Освальдо. Решение было принято верное. Теперь Сильвио и Пачанго знают местонахождение обоих. Когда люди Канозы спустятся вниз, то не обнаружат в своей машине кубинца. Вот тогда начнутся настоящие вопросы. Зачем она нажала на кнопку и сорвала операцию? А может, бежать? Или продолжать лицедейство на лезвии бритвы?…

У двери стояла пожилая леди в розовой кофточке с рябым, как у англичанки королевских кровей, лицом. Странная особа пробубнила следующее:

– Милочка, извините за беспокойство. Я миссис Кимберли Франкенталер из Майами. Приехала в Вашингтон на День поминовения. На Арлингтонском кладбище захоронен мой усопший муж – офицер морской пехоты, кавалер «Пурпурного сердца». Его ранили эти безжалостные вьетнамские дикари. Выйдя в отставку, мы перебрались во Флориду. Сами знаете, на пенсии хочется только одного – греть свои косточки на солнышке…

Всю эту тираду старушка выпалила залпом, как только ей открыли дверь. Летисия не поняла ровным счетом ничего, кроме того, что дама умирала от скуки и испытывала дефицит общения.

– Очень приятно, чем могу быть полезна? – проявила участие Летисия и пригласила незваную гостью в свои апартаменты.

– Здешние горничные, думаю, они филиппинки, – произнесла миссис Франкенталер, сморщившись. Была бы ее воля, она определила бы всех выходцев из Юго-Восточной Азии во вьетнамцев и депортировала из Штатов в 24 часа. – Все расхваливают их за умение быть невидимыми при выполнении работы по дому. И в чем, скажите мне на милость, здесь прелесть? Они просто не хотят с нами разговаривать, вот и все.

С этими словами бабуля, довольная своими умозаключениями, опустила уставшее тело на диван. В любое другое время Летисия постаралась бы выпроводить безобидную пустомелю, но сейчас в кубинке взыграла кровь. Ее импровизационный талант, подогреваемый интуицией, придумывал новую оправдательную легенду для Освальдо и его команды.

Ворвавшись в номер, они непременно спросят: «Зачем ты нажала на тревожную кнопку?» Она как нив чем не бывало скажет, что хвасталась своим пеленгатором перед очаровательной соседкой, которая оказалась землячкой, а та по неосторожности нажала на кнопку. Где же он? Где пеленгатор? Ну, нет… Этого не хватало. Он только что лежал на столике рядом с пепельницей. Мистика какая-то. Спокойно, ничего страшного. Сейчас она отыщет пропажу…

– Не хотят разговаривать, потому что затаили обиду, – в упоении от обнаружения свободных ушей продолжала миссис Франкенталер. Она излагала свои мысли почти шепотом, словно ее уста исторгали текст под грифом «секретно». – От них можно ожидать чего угодно. Под маской услужливости они скрывают ненависть к янки. Представьте себе, сегодня возвращаюсь с шопинга, и что я вижу?… Дверь нараспашку. Ваша, кстати, тоже. И тишина… Она делает уборку без единого звука. И как, позвольте спросить, я должна понять, что в моем номере не вор? Это первое. И, как вы понимаете, не самое главное…

Нагнетание и интрига, как методы подачи сюжета, стержнем которого являлась бытовая ксенофобия, никак не подействовали на внимание Летисии к рассказчице. Кубинка думала лишь о том, куда запропастился пеленгатор. Тем не менее миссис Франкенталер приступила к своему, на ее взгляд, главному повествованию:

– Итак, моя дверь открыта. Ваша дверь нараспашку. Я уже говорила. И им недосуг уточнить на ресепшене, с кем заселились вы или миссис Кимберли Франкенталер. А ведь я прилетела на День поминовения не одна. А в сопровождении… котенка. Да, вы правы, не человека. Обыкновенного несмышленого котенка, который может убежать из номера, при открытой-то двери. И что мне думать, когда я точно знаю, что корейцы употребляют в пищу кошачье мясо? Как, впрочем, и собачье. Чем филиппинцы отличаются от корейцев? Вот и я не знаю. Что бы со мной стало, не будь я истинной американкой? Мы вынуждены быть сильными. Должны стоически воспринимать всеобщее неодобрение этих азиатов, поглощающих тоннами наших питомцев. Представьте себе, в Майами я уже потеряла свою любимицу Лэйлу с превосходной персидской родословной. Три дня назад она просто исчезла. Благо Лэйла оставила потомство. Красивых пушистых котят. Одного из них, самого славного, я прихватила с собой. С соответствующим разрешением ветеринарной службы. И где он? Где, я вас спрашиваю?…

Этот же вопрос «Где он?», правда, касающийся исчезнувшего со стола пеленгатора, волновал и Летисию. Похоже, она не успеет провернуть задуманное и привлечь бабулю в качестве статиста в родившейся только что легенде. А вот и Освальдо. Легок на помине…

Люди Освальдо вошли без стука. Чего и следовало ожидать. Они были в инкассаторской униформе, держали наготове оружие, которое им удалось пронести мимо службы безопасности отеля в своих огромных рюкзаках.

– Мисс Летисия, вы в порядке? – шаря глазами вокруг, спросил Освальдо. Жестами он направил двух своих людей в соседние комнаты.

– Чисто, – доложили оба, проверив смежные помещения.

– Если чисто, тогда непонятно. – Главарь с подозрением посмотрел на Летисию, заодно оценив потенциальную опасность бабушки цифрой «ноль».

Летисия неожиданно для себя растерялась, не найдя сразу нужных слов и впав в некий, скорее всего, кратковременный ступор. Но тут в разговор вступила миссис Франкенталер:

– Чего тут непонятного? Чисто – не всегда означает, что все в полном порядке. Эти горничные наводят внешний марафет и совсем не касаются пыли. Она скапливается в невероятных количествах. Целые фунты пыли на мебели и на предметах интерьера. В ней стронций…

С последней фразой она понизила голос, чтобы заговорщически прошептать:

– Они не моют окна и не лезут под диван.

Дабы наглядно продемонстрировать свою правоту, она извлекла ажурный платочек из крошечного нагрудного кармашка на кофточке с намерением использовать его в качестве пылесборника. Она запустила руку под диван, чтобы провести платочком по полу. Вдруг завизжала и застонала, словно ее кто-то укусил. В довесок к визгу и стонам на лице нарисовалась загадочная улыбка, подтвердившая на сто процентов абсолютную неординарность миссис Франкенталер.

Авторский комментарий своего эмоционального подъема в виде единственного изданного слова «пушистик» мог бы навести на мысль о полной неадекватности тревожной бабули. Но все встало на свои места, когда дама выволокла из-под дивана упирающегося мягкими коготками тупоносого котенка. Пушистый зверек неуклюже тянул за собой задней лапкой тот самый пеленгатор, мысль о котором не давала покоя никому в этих роскошных апартаментах. Никому, кроме миссис Франкенталер. В данный момент она не сдерживала слез умиления. На ближайшие несколько часов она была обеспечена благодарным слушателем, с которым они засыпали почти одновременно.

Летисия всем своим видом показывала недоумение, радуясь про себя, что не стала раньше времени оправдываться. Оправдываются виноватые, а она здесь ни при чем. С заблудившегося котенка спрос невелик. Поэтому на любой вопрос Освальдо она пошлет ко всем чертям и его, и этих уголовников в униформе.

По иронии судьбы, отравленная человеком Канозы кошка по прозвищу Лэйла отомстила людям Канозы через свое потомство. Такое чаще происходит у людей, но бывает и у животных. Только в отличие от разумных существ действия животных в таких случаях направляет не человеческая рука. Провидение имеет логику, главным критерием которой является справедливость.

Миссис Франкенталер вовсе не приревновала свое мохнатое чадо, когда оно запрыгнуло на колени приятной молодой особы, впустившей ее в свой номер и ни разу не перебившей ее, не говоря уже о спорах и дискуссиях, которые пожилая леди терпеть не могла. Пока девушка будет поглаживать ее котенка и ласково почесывать его за загривок, она расскажет поучительную историю о том, как следует себя вести с мужчинами. Ведь они мало чем отличаются от котов. По всему было видно, что эти грубоватые мужланы с оружием вот-вот удалятся, и тогда можно будет пошушукаться на сей счет, пооткровенничать и посплетничать на самые щепетильные темы. Ей есть чем поделиться. Офицеры… Уж они-то воистину породистые коты.

Дожидаться грубостей от раздражительной Летисии Освальдо не планировал, как и возобновления бесконечных речей сумасшедшей старушенции. Они и так отклонились от намеченного маршрута. Когда боевики снова окажутся на улице, им нетрудно будет догадаться, что форс-мажор изменил их план кардинально.

– Сеньора Летисия, держите пеленгатор при себе и нажимайте на тревожную кнопку только в случае явной угрозы вашей безопасности. В случае крайней необходимости. Мы съезжаем с этого отеля, – бросил Освальдо на прощание и скомандовал: – На выход!

Ударная волна от взрыва броневика отбросила троицу псевдоинкассаторов на несколько метров. Мощность взрыва показалась слабоватой в сравнении с предполагаемой сокрушительностью загодя вложенного в машину заряда. Это означало, что броневик подорвали другие парни. Наверняка не федералы. Они бы уже оцепили близлежащие кварталы. Но кто? Выяснить это сейчас не представлялось возможным. Урон в одного убитого и потеря заложника – так выглядел провал. Полное фиаско усугублялось потерей двух миллионов долларов сеньора Канозы. Это могло стать приговором. Все трое были целы и невредимы. Освальдо отдал свою последнюю команду в качестве командира группы:

– Уходим поодиночке!

Приказ прозвучал почти как «Спасайся, кто может!». Трактовать его можно было однозначно – паника…

– Где встречаемся?! – прокричал во все горло неуместный вопрос контуженный взрывом Леонсио.

– Думаю, для всех нас теперь лучше не встречаться и не показываться на глаза мистеру Канозе. Мы облажались! – выдавил Освальдо и побежал куда глаза глядят. Только пятки сверкали.

Оставшиеся боевики переглянулись. Ни у них, ни у Освальдо не было никаких шансов. Сменная одежда сгорела в машине, на руках было оружие, и сейчас в этой смехотворной униформе они выглядели как печальные клоуны, приготовившие эксклюзивный номер для искушенной публики из ФБР. Причем для самих клоунов номер был смертельным. Веселье предназначалось для интерактивных зрителей с жетонами.

В ушах уже стучала барабанная дробь и выли сирены. Из троицы неудачников лишь Леонсио вследствие своей контузии не услышал, что звук сирен являлся объективной реальностью. Хотя временная глухота впоследствии обернулась для него везением.

Первым двумя выстрелами в грудь уложили Освальдо, который успел добежать до ручья Рок-Крику его слияния с Потомаком. Он сдуру начал отстреливаться, когда понял, что его настигают полицейские.

Леонсио с подельником убегали в противоположную сторону. У епископальной церкви Святой Марии их дорожки разошлись. Еще один боевик из «Альфы 666» встретил свою кончину после того, как поблизости раздалось требование полицейского опустить винтовку. В ответ он выстрелил на звук, в сторону вещающего мегафона. Реакция последовала незамедлительно. Она очень напоминала расстрел. Изрешеченное пулями тело рухнуло в траву, и его тут же окропил водой искусственный ороситель.

В надежде на чудесное спасение Леонсио устремился прямо в церковь. У него хватило такта оставить «винчестер» перед входом, хотя в нагрудной кобуре остался пистолет. Попытка затеряться среди прихожан не увенчалась успехом. Во-первых, их здесь скопилось не так много, во-вторых, все они были чернокожими, что не выглядело необычным, учитывая изображение на алтарном триптихе двух святых африканского происхождения. А вот человек с рюкзаком за спиной выглядел в Доме Господнем инородным телом.

Полицейские вбежали в молельный дом следом. Присутствующие на службе верующие могли без труда разглядеть застывшее в паническом ужасе лицо пытающегося скрыться от преследования человека. В мерцающем свете газовых светильников эти крупные черты с острым носом, учащенно пышущим продолговатыми ноздрями, могли показаться демоническими. Огромная черная тень от демона в человеческом обличье падала на витражное окно от Тиффани, гордость церковного дизайна, чуть ли не накрывая его целиком. Ни пастырь-настоятель, ни прихожане не простили бы, если б стрельба повредила эти благословенные стены, воздвигнутые знаменитым архитектором Джеймсом Реником, автором проекта Смитсоновского замка. Полицейские интуитивно чувствовали это, но были согласны на мирный исход только в одном случае – если преследуемый не окажет сопротивления. В этих головах, покрытых фуражками, четко прослеживалась железная мотивация: лучше пусть с тобой потом работает куча психологов и ребят из службы внутренних расследований, чем один-единственный гробовщик.

– Покажите нам свои руки! – орали латиносу приближающиеся со всех сторон полицейские. – Мы должны видеть ваши руки!

Леонсио ничего не слышал. Оно и лучше. Иначе бы он начал палить от страха. Когда он увидел полицейских, они стояли настолько близко, что калибры их пистолетов можно было измерить на глаз. Сопротивление бесполезно. Контуженый Леонсио лег на пол без команды, расставил ноги и скрестил руки над головой…

В машине, подержанном «Додже», вовсю грохотала музыка. Водила и сидящий на переднем сиденье парень с сигарой во рту активно пританцовывали под ритм «латино». На пассажира, находящегося сзади, бесшабашность этих меломанов в гавайских рубахах, вносящих вопиющую дисгармонию в происходящее, почему-то не наводила ужас. Сегодня он понял, чего в этой жизни стоит по-настоящему бояться. Не смерти, это уж точно. Предательства? Да. Но не когда тебя предают. А когда предатель ты сам.

Непредставившиеся новые знакомые не были его попутчиками. Он понятия не имел, куда они направляются. И почему они вытащили его из огромного броневика с бойницами, а потом подорвали эту тюрьму на колесах. Кто они – его спасители или очередные похитители?

Все произошло так стремительно… В тот момент, когда троица псевдоинкассаторов покинула автомобиль, Хуан Мигель остался под присмотром их водителя. Не прошло и секунды, как в стекло кабины постучался парковщик отеля. Как выяснилось, тоже ненастоящий. Водитель, на свою беду, отреагировал на активную жестикуляцию служащего отеля и опустил окно кабины для разговора, который кончился для него, не начавшись, пулей в голову из пистолета с глушителем. «Парковщик» тут же очутился внутри и, не проявив ни малейшего интереса к связанному пленнику, схватил серебристый кейс «Самсонит» с деньгами. Уходя, он не попрощался, что не могло ни ошеломить, ни расстроить снедаемого чувством вины кубинца.

Спустя мгновение многострадального узника посетили другие ребята, те, что теперь везли его в неизвестном направлении. Этих, напротив, заботила лишь персона Хуана Мигеля. Обнаружив в броневике труп водителя с продырявленной головой, один из них недоумевающе почесал затылок, и только. Второй разрезал веревку, связывающую руки и ноги пленника, и вывел Хуана Мигеля наружу. Как только его посадили на заднее сиденье потрепанного «Доджа», машина тронулась на всех парах. Потом прогремел взрыв, явно развеселивший сорвиголов и участивший их подергивания в такт «латино».

Не бьющая по ушам музыка, а самобичевание и апатия не позволили Хуану Мигелю расслышать разговор по сотовому. А ведь он напрямую касался его дальнейшей судьбы – продлится ли ее летопись далее или прервется в День поминовения с перспективой стать проклятым жрецами сантерии на родине и быть посмертно обласканным диссидентами на чужбине.

– Что с ним делать? – спросил тот, что дымил сигарой, Летисию. – У него был несанкционированный контакт с людьми Канозы. Карлос инструктировал иначе. Он в наших руках. Я понимаю, что ты теперь главный, Рамон. Значит, и ответственность за это решение полностью ложится на тебя… Как скажешь… Хочешь рискнуть, пожалуйста. Только потом пеняй на себя. Это может плохо кончиться для всех нас.

Разговор со старшим группы прояснил ситуацию. Летисия приказала везти Хуана Мигеля в суд и передать его там в руки федеральных властей, которые один раз уже проморгали главного свидетеля по «нашумевшему делу Элиана». Сильвио и Почанге такое решение показалось глупым, но субординация заставила подчиниться. Группа погибшего Карлоса находилась теперь в полном распоряжении Рамона.

Суд шел без перерывов уже больше часа. Перекрестные допросы свидетелей адвокатами истца и ответчика не проливали свет на истину, зарождая сомнение даже в сердцах судебных приставов. В показаниях свидетели с кубинской и майамской сторон опровергали друг друга. В спину и тем, и другим дышали влиятельные политики, что лишний раз наводило на размышления о прибытии к берегам Потомака галеона отборной лжи.

Бил ли Хуан Мигель свою жену? Деспот он или жертва? Хороший ли он отец или обычный самец со стабильной функцией воспроизводства себе подобных? Обе бабушки Элиансито расхваливали его отца, недавние перебежчики с Кубы лили на него грязь в угоду диаспоре.

Все это уже было, спираль закручивалась новым витком. И поэтому все хотели выслушать главного свидетеля – отца ребенка. Однако адвокат Крэйг медлил, нервно ерзая на стуле и не решаясь делать никаких заявлений. При этом адвокат Педроза потирал руки в предвкушении собственного триумфа. Фурор гарантирован. Инициатива целиком перешла в его руки. Он чувствовал это вполне материально, поглаживая крышку своего ноутбука. Еще немного, и он продемонстрирует его чести и достопочтенной публике сногсшибательный видеофайл.

На площади перед зданием суда собрались толпы пикетчиков из активистов противоборствующих лагерей и просто зевак. У статуи сидящего слева гиганта «Созерцание правосудия» митинговали сторонники немедленного возвращения маленького Гонсалеса на родину. Справа, у мраморного «Стража закона», выкрикивали антикастровские речевки и махали транспарантами иммигранты, прибывшие в большом количестве из Майами. Полицейские и люди в штатском не сводили глаз с крикливых заводил, управляющих двумя потенциально опасными толпами. Периодически из обоих скопищ откалывались отдельные индивиды. Они направлялись к фонтанчикам и любовались прозрачной водой, заодно остужая свой пыл и на мгновение забывая о целях своего появления здесь. Эти были наименее опасны, поэтому на них блюстители закона не обращали особого внимания.

Неподалеку от Верховного суда, на Ферст-стрит, Хуана Мигеля вывели из «Доджа» и повели к людскому морю. Пробраться сквозь такое скопление народа оказалось не так просто, но крепкие парни в гавайках приложили для этого максимум усилий, включая не слишком корректные действия локтями. Хуану Мигелю в какой-то момент показалось, что он течет по течению, которое неизвестно куда его занесет. Но вдруг он понял, что это не совсем так. Ведь сейчас он абсолютно точно знал конечную точку своего затянувшегося маршрута. Именно сюда он стремился попасть, чтобы вернуть своего сына. Для этого он приехал в эту враждебную страну. Но есть ли у него шансы?…

Его узнали. Все происходило как в тумане. Парни в гавайках исчезли. Кто-то из толпы начал орать: «Вот он, это Хуан Мигель! Отец ребенка!» Кто-то из когорты неадекватных начал умолять об автографе. Справа полетели яйца, провоцируя ответные действия полицейских. Те едва не пустили дубинки в ход, но все обошлось без применения силы. Хуана Мигеля подхватили под руки двое агентов в штатском. Еще секунда, и перед кубинцем распахнулись огромные бронзовые двери американского правосудия.

Телефон Грэга Крэйга разрывался. Агент Хорхе хотел сообщить радостную весть первым. Директор Бюро уже успел прополоскать ему все мозги, пригрозив увольнением из рядов за халатность. Но все так дивно обернулось. Шансы, что дело с похищением закончится для заслуженного Хорхе де Сильва не столь плачевно, теперь были. Какая разница, каким образом вызволен кубинец. Главное – он доставлен к месту назначения. Кем? Что за доброжелатели возложили на себя функции федеральных агентов? Это второй вопрос. Похитители нейтрализованы. Факт неопровержимый.

Агент Хорхе, конечно же, подозревал, что никому, кроме кубинской стороны, не был так выгоден этот все же состоявшийся визит на суд отца ребенка. Выходит, в данной партии они играли с коммунистами в одной команде… А может, он все-таки ошибался насчет Хуана Мигеля, и этот парень не так прост, как кажется? Может, он ведет собственную игру, проплаченную сеньором Канозой? Может, он не случайно был так настойчив в своем предпочтении метро наземным видам транспорта? Тогда уважаемый суд действительно ожидает сюрприз. А кубинский народ получит очередную порцию глубокого разочарования. Посмотрим.

– Он в помещении для свидетелей, – дозвонился до адвоката Хорхе.

– Слава богу, – взмолился мистер Крэйг, подняв глаза к небу. Он поверил в свое адвокатское счастье до конца, когда получил анонимную записку следующего содержания: «Мы не показываем заявление – вы не рассказываете о похищении». Сделка устраивала обе стороны, и Крэйг кивнул в знак согласия Педрозе. Тот шелковым платочком вытер со лба капельки пота и принялся удалять файл, добытый путем угроз и шантажа. Меньше всего преуспевающий адвокат, нанятый доном Орландо отстаивать интересы майамских родственников мальчика, хотел стать соучастником преступления. Информаторы доложили, что Хуан Мигель в здании, что трое похитителей убиты, а один арестован. Даже сеньор Каноза не мог дать стопроцентную гарантию, что его человек не заговорит.

– Где же ваш податель иска и главный свидетель? – спросил судья подошедшего к трибуне адвоката Крэйга, тут же обратившись к его оппоненту, подбежавшему следом: – И когда мы услышим сенсационное заявление мистера Гонсалеса?

– Ваша честь, мы стали жертвами компьютерных хулиганов, которые прислали на наш адрес фальшивку, которая только что самоликвидировалась, – сохраняя хорошую мину при плохой игре, поведал мистер Педроза.

– Что у вас? – нахмурившись, посмотрел он на Крэйга. – Ваш подопечный нашелся?

– Хуан Мигель Гонсалес готов занять место у кафедры и дать показания, – включив надменность, произнес мистер Крэйг.

– В качестве свидетеля со стороны истца в зал суда приглашается гражданин Республики Куба Хуан Мигель Гонсалес, – объявил судья, вызвав шушуканье на зрительских скамьях и взбодрив слегка уставших операторов с видеокамерами.

Хуан Мигель робко вошел в зал судебных заседаний, внял предупреждениям об ответственности перед Богом и перед законом за дачу ложных показаний и сел у кафедры.

Ему задавали вопросы. Они казались ему пустыми. Но он отвечал на них прямо, не скрывая ничего. Да, один раз он все-таки отшлепал Элиансито за то, что тот укатил с друзьями по двору на большое расстояние от дома на своем кустарном самокате. Да, он любил Элисабет всем сердцем, но изменил ей физически. Он не в силах был соврать. Его ложь стала бы очевидной для всех. В последнее время их отношения были далеки от идиллии. У него появилась новая семья. Но он ни на секунду не забывал о своем первенце. Да, он идейный коммунист и не получал никаких угроз от лидеров Кубы. Да, он считает, что лучше, чем на Кубе с родным отцом и обеими бабушками, ребенку нигде не будет. Да, он слышал по телевизору, что Элиансито призывает его остаться с ним в США и что родственники в Майами будут рады приютить отца мальчика.

– Есть ли у вас что добавить к вышесказанному? – поинтересовался у кубинца судья. Хуан Мигель испугался, ужаснувшись мыслью – может, он что-то упустил или показался недостаточно убедительным. Он ведь не видел, что бабушки Ракель и Мариэла и школьная учительница Элиансито одобрительно кивали и плакали. Он боялся все испортить недостатком красноречия. Что еще сказать, чтобы они отпустили его сына, чтобы они не сделали с ним ничего плохого? Чтобы они оставили в покое его маленького мальчика. Не пугали его родной страной и родным отцом, не трогали его, не обижали. Чтобы они освободили Элиана!

– Если вдруг выйдет так, что Элиансито не сможет вернуться домой, – дрожащим голосом заговорил отец, – пусть мой мальчик знает, что у него есть дом, куда он всегда сможет вернуться. Есть папа, который его любит больше всего на свете и который ослаб от этой любви настолько, что готов предать весь белый свет ради своего сыночка. А ведь раньше я думал, что любовь может сделать сильным даже немощного. Любовь к родине сделала из малочисленного кубинского народа героическую нацию. Ты ее частичка, Элиансито!

Не забывай, у тебя есть бабушки, которые души в тебе не чают. Есть учителя, которые помогут наверстать школьную программу, если ты по какой-то причине отстанешь. К примеру, по истории своей маленькой, но великой страны. Твоей Кубы, которая будет ждать своего гражданина и не откажется от тебя никогда. Там нет столько игрушек и других развлечений, но это дело наживное.

Элиансито, когда ты повзрослеешь, то сможешь самостоятельно решить, где тебе лучше – дома или в гостях. Я не могу остаться здесь с тобой не потому, что в Америке плохо. Просто это может отсрочить твое возвращение домой. А я не враг своему сыну. Я не собираюсь лишать тебя отчизны и народа, который как один встал за тебя горой. Который из простых людей, таких, как твой отец, научился превращаться в одного огромного исполина, героя, способного защитить свою родину. Кубинцы могли бы отдать свои жизни за тебя прямо сейчас, но они умеют и ждать. Мы обязательно тебя дождемся, сынок.

В одиночку еще можно струсить, смалодушничать. Особенно когда враги не оставляют тебе выбора. Надеюсь, тебе не придется повторять ошибки твоего отца. Я не смог до конца остаться патриотом. Запомни, нет ничего хуже предательства, нельзя обманывать надежды доверившихся тебе людей. Но я также знаю, что героям свойственно великодушие. Они способны прощать оступившихся, и они с радостью примут искренне раскаявшегося.

Если я вернусь на Кубу без тебя, мой мальчик, то я вернусь к своему народу с надеждой на твое скорое возвращение. Я буду ждать, мой любимый.

– Хорошая речь, но ты никого не предал, – шепнул словно по секрету довольный Крэйг и пояснил: – Не было никакого твоего телезаявления. А следовательно, не было похищения. Бюро никогда не признается в том, что проворонило своего подопечного в пяти минутах ходьбы от Капитолия.

Судья удалился, чтобы спустя десять минут озвучить решение. Оно было прогнозируемым:

– Временное опекунство над гражданином Кубы Элианом Гонсалесом прекратить. Службе иммиграции и натурализации под контролем министерства юстиции Соединенных Штатов предписывается депортировать Элиана на родину в сопровождении и под опекой ближайшего родственника – отца Хуана Мигеля Гонсалеса в десятидневный срок. Решение суда обжалованию не подлежит.

9 дней спустя

Вашингтон – Майами – Вашингтон – Гавана

Билл Клинтон, переживший попытку импичмента после конфуза с минетом от Моники Левински, не хотел верить, что без его санкции на вторжение в дом Ласаро Гонсалеса в Маленькой Гаване дело маленького кубинца Элиана не завершится никогда. Как человека Клинтона можно было понять. Он устал оправдываться и лгать, вернее устал быть уличенным во лжи. Президента США бесила безысходность в этом на первый взгляд простецком вопросе, из которого раздули международный скандал. А когда его что-нибудь нервировало, то лучшим способом расслабиться был… Нет, с этим назрела необходимость потерпеть какое-то время. По крайней мере, до передачи президентских полномочий. Когда его перестанут величать «подкаблучником Хилари», а его личную жизнь прекратят рассматривать под микроскопом. В теперешней ситуации самоустраниться, забыться хотя бы на короткое время можно было, взяв в рот мундштук саксофона. Джаз – синоним релаксации…

Невозможность дозвониться до людей, принимающих ключевые решения, утомляла почище камня неутомимого Сизифа. Бюрократия поглотила Америку. Звуки джаза, доносящиеся из телефонной трубки взамен рингтона ожидания, стали раздражать главу министерства юстиции Джанет Рино больше хронического недосыпай галлонов выпитого кофе. Она добивалась от Администрации ясности. И не случайно. Представители федеральной исполнительной власти могли ворваться в дом несговорчивого Ласаро, опираясь лишь на четко озвученную позицию главы государства.

Исполнительного листа оказалось мало. Ласаро Гонсалес, вопреки решению суда, продолжал незаконно удерживать своего двоюродного внучатого племянника и не собирался выдавать Элиана под всеобщее одобрение и с активной поддержкой непримиримой диаспоры. Дон Каноза постарался, чтобы пикетчики ни в чем не нуждались, обеспечив их едой, питьем и теплыми вещами.

Сторонники невозвращения малыша плотно окружили дом, превратив подступы к жилищу в некое подобие оборонительной линии Маннергейма. Отщепенцы и люмпены нашли себе достойное занятие, освоив профессию строителей баррикад, сооружение которых на улицах Маленькой Гаваны тайно и при этом очень щедро финансировалось людьми из Cuban American National Foundation. Анонимные телефонные звонки с угрозами взорвать дом семейства Гонсалес, здание Федерального суда Майами, куда флоридским родственникам предписывалось доставить мальчика, и аэропорт, откуда Элиан должен был вылететь к отцу в Вашингтон, чтобы потом отправиться на родину, исчислялись десятками.

Отправленный Рино факс с требованием немедленно и без всяких условий передать Элиана представителям иммиграционных властей Делфин сжег на глазах у десятков телевизионщиков под аплодисменты и свист толпы. В полицейских летели камни и дымовые шашки. Такова была обстановка в Майами.

Наконец, под утро последнего отведенного на исполнение решения суда дня очнулся обеспечивающий связь с президентом руководитель аппарата Белого дома Джон Подеста. Главу государства все же убедили, что кроме прямого вторжения вооруженного спецназа в дом иного способа решения проблемы не существует. Господин президент удосужился оторвать губы от саксофона и санкционировал освободившимися устами применение силы.

Джанет Рино, закапав уставшие от ночного бдения глаза визином, отдала соответствующее распоряжение своему майамскому офису:

– Приступить к конфискации и конвоированию мальчика.

Командир спецназа отвел своему подразделению на захват ребенка три минуты…

Почуяв нутром приближение кульминации, бабульки с нестабильной психикой, коих здесь пребывало с добрую сотню, принялись истошно орать на зашевелившихся бойцов спецотряда. Один из разгоряченных антикастровцев попытался устроить акт самосожжения. Сгореть в знак протеста не получилось, бедолагу потушила и сбила с ног толстая струя холодной воды из брандспойта. Спрей красного перца, прекрасно зарекомендовавший себя при разгоне демонстрантов в Вашингтоне и Сиэтле, не подвел полицейских и на этот раз. Аэрозоль рассеивался вместе с толпой.

Группа захвата в количестве 130 человек, в состав которой входили и судебные исполнители, имеющие при себе ордер на обыск дома, ринулась к эпицентру событий. Парни в касках, бронежилетах и пуленепробиваемых очках, преодолев в считанные секунды многоэшелонную оборону пикетчиков, взяли дом в кольцо по всему периметру. Автоматическое оружие в их руках не выглядело безобидно даже для самой крикливой старухи с жидкими, крашенными дешевой басмой волосами. Она едва не захлебнулась от собственного вопля, когда дуло автомата развернулось на нее. Ее охватил настоящий ужас, когда спецназовец грубо оттолкнул ее плечом и рявкнул: «В сторону!» Бабуся отлетела как пробка от бутылки, а ведь могла получить и прикладом.

– Они избивают старух! – заорал очередной провокатор, но основная группа штурмующих уже стояла наготове у двери в дом. Руководствуясь буквой закона, судебный исполнитель трижды стукнул в дверь, громко представился и озвучил, зачем явился. Ответа не последовало. Командир подразделения выбросил вверх руку в перчатке, показывая пальцами обратный отсчет. По сигналу спецназовцы выбили дверь и ворвались в дом.

– Ищем мальчика! – сузил задачу старший, и люди в касках рассредоточились по помещениям и закуткам, не обращая внимания на угрожающие и полные ненависти реплики обитателей дома.

– Где мальчик?! Где Элиан?! – метались бойцы от одного его родственника к другому, получая вместо ответа очередной ушат грязи. – Мы пришли за мальчиком! – вновь и вновь повторяли они, как будто без комментария никто из присутствующих и в жизнь не догадался бы об их благородной миссии.

– Он в шкафу! – доложил об обнаружении объекта один из членов отряда. Все рванули на звук.

Из шкафа вытащили молодого мужчину с Элианом на руках. Мальчик рыдал от страха, вцепившись в спасшего его рыбака. Все вокруг кричали. Эти люди в масках пришли за ним! Они хотят отнять его! Забрать его от тети Марисльезис, от дедушки Ласаро, от дяди Делфина. Он уже выучил, как их всех зовут. Только иногда ошибается. Мамочка! Мама… Где ты, мамочка?!

Слова никак не действовали на Делфина. Чтобы вырвать Элиана из рук его взбешенного дяди, потребовались невероятные физические усилия сразу нескольких бойцов. Итогом стала пара ссадин на дядином теле. Обошлось без увечий.

Из дома выходили осторожно, с оглядкой. Передвижение было очень медленным. Мальчика держал на руках старший группы. Остальные выстроились черепашьим панцирем, оттесняя бесчинствующих молодчиков и «контрреволюционных» бабуль.

Вынужденная остановка. К подъехавшему бронированному фургону, предназначенному для транспортировки мальчика в аэропорт, кто-то из неугомонившейся толпы подбросил чемодан. Что в нем? Взрывное устройство? Какова его мощь? Броневик спешно отъехал. Чемодан остался на проезжей части. Командир группы приказал всем лечь – пространство было открытым, ни одного естественного укрытия.

Группа поддержки выслала к чемодану робота-подрывника. Электронный сапер на колесиках бесшумно подъехал к чемодану, потрогал его, подложил собственный кусочек тротила и также спокойно отъехал на почтительное расстояние. Прогремел маленький взрыв, равный по силе оставленному «мини-луноходом» заряду. Значит, чемодан оказался ложной тревогой.

Броневик снова очутился на том же месте. Бойцы спецотряда с мальчиком на руках устремились к спецфургону. На них обрушился град из камней и палок.

– Ладно мы, но здесь же малыш! – не мог понять действий погромщиков командир отряда.

– Да им этот мальчик по барабану! – заключил усатый боец, впихивая своего шефа с маленьким кубинцем в салон и прикрывая их собственным телом.

Увесистый булыжник приземлился на голове усача, оставив вмятину на его каске. Будет память о горячем деньке! Конвойная машина, обычным предназначением которой являлось этапирование преступников, дала газу и двинула со всей скоростью к аэропорту.

Испаноговорящая женщина-психолог, встретившая Элиана внутри автомобиля, доверительно сообщила мальчику, что теперь все позади, он в полной безопасности и подобные безобразия никогда не повторятся, через несколько часов он увидит своего папу, своих бабушек, школьную учительницу и одноклассников и вместе с ними отправится домой, на Кубу.

Слезы ручьями текли из глаз мальчугана. И все же он тихо вымолвил:

– Ух ты…

В аэропорту Майами на специально выделенной взлетной полосе стоял готовый к вылету чартерный самолет с федеральными агентами на борту. Рейс финансировался из федерального бюджета. Сводка метеорологов, поступившая в центр управления полетов, констатировала летную погоду. Самолет должен был доставить мальчика в Вашингтон, где произойдет воссоединение семьи и отправка многострадальных граждан Кубы на родину.

Журналистов в терминале скопилось ничуть не меньше, чем набралось за ограждением аэропорта самых активных сторонников невозвращения мальчика. Среди них было немало лиц, потерпевших обидное фиаско в противостоянии спецназу у дома в Маленькой Гаване и подоспевших сюда на такой же бесперспективный второй раунд. Большинство из пикетчиков прибыло из палаточного лагеря, разбитого у дороги в аэропорт десять дней назад с целью во что бы то ни стало помешать передвижению полиции и федералов, если властям все же удастся захватить ребенка.

В импровизированном городке был установлен круглосуточный пост у самой обочины оживленной трассы. Там, в дежурной палатке, нес постоянную вахту зоркий наблюдатель из диаспоры, задачей которого было оповестить остальных о приближении подозрительных машин. Поселившиеся в соседних времянках ретивые бабульки и их сыновья – жены, сестры и братья давно усопших диверсантов Залива Свиней – добровольно вызвались лечь костьми на дороге, лишь бы не допустить передачи мальчика кровопийце Кастро. По команде они должны были выстроиться живой цепью, перегородив путь прокастровским федералам, обрекающим бедного Элиансито на социалистические лишения.

Не вышло. Фургон с мальчиком проскочил беспрепятственно. Несмотря на то что дежурному заблаговременно сообщили по рации, что около часа назад мальчика под угрозой применения силы пришлось выдать властям.

Вместо усиления бдительности горе-постовой… уснул. Дело происходило в пять утра. А всю ночь у его палатки шнырял пронырливый енот-воришка, не только умудрившийся уволочь заготовленные женой сандвичи, но и перевернуть открытый термос с кофе. Лишь благодаря крепкому напитку часовой спасался от подступающей дремы. Совладать с сонливостью в первые часы без кофе помогал сменивший достающего енота скунс, которого угораздило «испугаться» возле дежурной палатки, и висящий на деревце у дороги опоссум с проницательными глазками-бусинками, что реагировали на каждый звук. Впоследствии любопытный опоссум оказался зорче часового, который вырубился сразу по ослаблении вони скунса и проморгал полицейскую кавалькаду, перевозящую мальчика. А вот опоссум, заприметив приближающийся конвойный фургон, не дал застать себя врасплох. Мало ли. Он бросился наутек, задев лапкой колышек палатки. Но шевеление было незначительным, а сон постового глубоким.

Растревоженные телефонными звонками с Маленькой Гаваны бабульки и сибариты набросились на соню с обвинениями, будто именно он и есть первопричина всех несчастий диаспоры. Смерив его уничтожающим презрительным взглядом поочередно, часть жителей палаточного лагеря тут же решила сворачиваться, другая рванула к частным автомобилям, чтобы срочно ехать к аэропорту вызволять мальчика. Проштрафившийся постовой, молча выслушав заслуженные проклятия, вернулся в дежурную палатку и уснул повторно.

…У металлической сетки, сквозь которую великолепно просматривалась взлетно-посадочная полоса и был хорошо виден небольшой самолет, приготовленный, как предполагали, к полету с Элианом, скопилось несколько сот человек. Толпа прибывала. Журналисты, оставив безуспешные попытки проникнуть на полосу поближе к самолету, принялись интервьюировать недовольных исходом судебного разбирательства пикетчиков. К камерам выдвинули жидковолосую донью, получившую неожиданное признание в толпе после проигранной стычки с грубияном в маске. Она громко и с выражением проскандировала «Долой Кастро!» и заплакала, демонстрируя синяк на плече.

Запечатленные на камеру незначительные побои бабушки не тянули на сенсацию в сравнении с моральным ущербом, о котором твердили кубинцы. Поэтому корреспонденты решили использовать толпу в качестве живого фона.

Репортаж в прямом эфире вела перспективная тележурналистка принадлежащего дону Канозе испаноязычного канала Аманда Флорес, мать-одиночка, чья пятнадцатилетняя дочь по устоявшейся традиции недавно впервые вышла в свет в подвенечном платье и тут же была замечена королем Маленькой Гаваны. Дон Орландо оценил привлекательную внешность Аманды, но больше был поражен чистой ангельской красотой юной прелестницы. Поражен настолько, что ее маму сразу повысили в должности, переведя из заштатного отдела писем умирающего ток-шоу в новостную программу – одну из самых рейтинговых на канале. Теперь она трудилась на переднем рубеже журналистики с соответствующей зарплатой и вовсю старалась оправдать доверие своего благодетеля, даже не догадываясь о предельной пошлости его истинных намерений.

– В это хмурое утро мы вынужденно прощаемся с маленьким Элиансито, – по-актерски надрывно и, как полагалось перед выборами, абсолютно предвзято комментировала ситуацию мисс Флорес. – Демократы наконец сняли маски и предали надежды своих потенциальных избирателей. После того как Элиан Гонсалес Бротонс покинет Майами, у мистера Гора во Флориде не останется ни единого приверженца. Клинтон взял и подставил кандидата от собственной партии, ведь поступки действующего президента многими ассоциируются с позицией всей его партии. Мало того, что мистер Клинтон пошел на поводу у безнаказанно оскорбляющего Соединенные Штаты и устои американской демократии диктатора Кастро, он еще и подарил коммунистам один миллион восемьсот двадцать шесть тысяч долларов. Именно такая сумма, по подсчетам экспертов, была израсходована на судебные издержки по этому затянувшемуся делу. Судебная эпопея завершилась окончательной победой одиозного друга Муамара Каддафи, Уго Чавеса и Саддама Хусейна. Победой врага Америки номер один – Фиделя Кастро. Лучше бы мистер Клинтон сразу подарил Кастро деньги американских налогоплательщиков, выплатив 1 826 000 долларов в качестве гонорара Кастро за театрализованное глумление над родиной Линкольна, Вашингтона и Рузвельта, над нашей с вами родиной…

Над аэродромом появились вертолеты с самыми наглыми представителями прессы. В ответ в воздух поднялись «вертушки» с опознавательными знаками департамента полиции Майами и разогнали охотников за сенсациями угрожающими репликами по громкоговорителям, даже не интересуясь их аккредитацией.

В накопителе терминала своих отложенных рейсов дожидалось около двух тысяч пассажиров. Дело Элиана взбудоражило страну и всколыхнуло весь мир. Туристы, вылетавшие из Майами, не были исключением. Они с интересом наблюдали за развитием событий. Кто уткнувшись в плазменные экраны в барах и в залах ожидания аэропорта, кто глядя на силуэты самолетов сквозь огромное витражное стекло лобби-бара напротив многочисленных бутиков «Дьюти Фри» в ВИП-терминале. Но только один из глазеющих зевак знал наверняка, какая именно из многочисленных крылатых машин примет на борт знаменитого кубинского мальчика.

Этот человек появился в Майами не так давно, после того как дон Орландо Каноза решил усилить свои охранные структуры выходцами из Колумбии. По просьбе дона партнеры по наркотрафику прислали настоящих профессионалов без каких бы то ни было моральных барьеров в части, касающейся исполнения приказов босса, и с безоговорочным подчинением хозяину, взращенным на почти религиозном почитании силы и могущества. У них имелся опыт «работы» и школа слепого подчинения баронам Медельина и Кали. Лучшим киллером и взрывником из колумбийского подкрепления считался коварный Херардо, прославившийся в Кали своей безжалостностью к врагам. Однажды он поднялся вместе с семьей предавшего картель стукача на высоту пять тысяч шестьсот метров, сбросил восьмилетнюю дочурку предателя на глазах отца и матери в кратер вулкана Уила, а потом пристрелил обоих ее родителей.

Херардо смотрел на злополучный самолет из лобби-бара и не мог понять, почему ему не позволили убить мальчика во время его визита к нему домой в облике инспектора службы семьи Гуидо Присто. Хотя, конечно, дону виднее, на то он и босс. Сейчас так сейчас. Нет проблем. Самолет разлетится в щепки, как только взлетит, только бы Гомесу, его подручному, тоже колумбийцу, которого люди Канозы из центра управления полетами устроили месяц назад техником трапов, удалось прикрепить к корпусу магнит со взрывчаткой.

Двусторонний магнит, начиненный взрывчатым веществом и снабженный высокочувствительным приемником радиосигналов, умельцы-оружейники изготовили специально для Элиана, зная, что кубинского мальчика будет охранять целая рать федеральных агентов и что к нему невозможно будет подступиться, попади он в руки властей.

Изделие в виде таблетки обладало неодинаковой силой притяжения к металлическим предметам и поверхностям с разных сторон. Сторону с меньшим магнитом Гомес должен был прикрепить к стыковочной части трапа. И все. Затем неважно, он или кто-то другой из техников будет подавать трап к самолету. Гомесу оставалось проконтролировать, чтобы подали тот самый трап.

Дальше дело зависело не от человека, а от магнита с большей силой притяжения. При соприкосновении трапа с фюзеляжем таблетка самопроизвольно прилепится к корпусу самолета. Умельцы гарантировали, что для успешной стыковки достаточно будет приблизиться на расстояние в метр. Трап подгонялся почти вплотную, так что зазор прослеживался колоссальный. На сей счет Херардо не переживал, а с пультом дистанционного управления он научился управляться еще в боях с колумбийскими партизанами, этими фанатами бессребреника Че, аскета Кастро и импотента Ленина.

Херардо держал передатчик радиосигнала наготове, накрыв его свежим номером газеты «Майами геральд» с первополосной статьей о возвращении маленького беженца на родину. Он нервно пощелкивал пальцами по чашечке кофе, купленной за десятку. Цены у этих янки! Кошмар! Скоро этими своими пальчиками он отодвинет газету и нажмет на кнопку пульта. И тогда «адьос», Элиансито!

Местная газета являлась полуангажированным изданием. Материал о деле Элиана преподносился несколько однобоко. Херардо читал нехотя, закурив сигарету от собственной зажигалки. Пока трап не подали, делать все равно было нечего. «Американское правосудие сдалось, и маленького Элиана выдали отцу, родному лишь по крови, решившему заняться воспитанием ребенка по поручению вождя, а не по свойственной человеку природе, – говорилось в статье. – Надо признать, что такого удара по самолюбию кубинская диаспора доселе не испытывала. Она получила под дых от действующей администрации и никогда ей этого не простит. Разве можно забыть унижение? Никогда. Оно породило ненависть. Ненависть вызовет месть. К мести, как водится, примешается известная толика лжи, без которой не бывает предвыборной кампании. Выборы на носу, сеньоры и сеньориты. Во Флориде демократы уже проиграли!»

Сидящая за соседним столиком сногсшибательная мулатка с газовым платком на шее не сразу была замечена низкорослым типом с несуразной фигурой тролля. Херардо никогда не видел Летисию и даже не слышал о ней. Он являлся новым человеком в организации Канозы. Увидев раз, он бы запомнил красавицу навсегда. Красотка произвела впечатление на обычно сдержанного в амурных вопросах колумбийца настолько, что он сдвинул свою бейсболку на затылок и закурил вторую сигарету.

– Я тоже читала эту статью, – улыбнулась девушка, также собравшись закурить. Она попыталась воспользоваться фирменной зажигалкой с логотипом бара. Ничего не выходило. Возможно, кремень сырой или газ закончился. На выручку подоспел тип в бейсболке. Пламя от его зажигалки сверкнуло перед лицом красавицы, она втянула в себя дым и выпустила его со словами: – У вас хорошая зажигалка. Не слабый огонек, а настоящее огниво. Не боитесь, что она взорвется?

– Напротив, я мечтаю о взрыве, – со скрытым двойным смыслом скаламбурил Херардо.

– А что вы думаете об этой статье в «Геральд»? – не отпускала его Летисия.

– Даже не знаю, думаю ли я о ней. Вряд ли, – опомнился колумбиец. Он увидел боковым зрением, что к самолету, который его интересуют, подают трап. – Извините, я сейчас немножко занят. Жду важного звонка.

– Нет проблем, – не обиделась Летисия. – Только я убеждена, что эта газетенка предназначена лишь для того, чтобы девушки записывали на ней номера своих телефонов для понравившихся мужчин. – Летисия неспешно вывела ручкой стройный ряд цифр на газетном поле, аккуратно оторвала кусочек и всучила листок чудовищу, которое при таком внимании красавицы могло преобразиться в принца, если бы сказка стала явью.

Замешательство вывело Херардо из строя. Но лишь на пару секунд, до того момента, как пикнуло устройство, накрытое газетой. Стыковка произошла. Гомес справился с задачей, осталось выполнить свою работу.

– Я дико извиняюсь, – не веря в двойную удачу, лепетал Херардо, – я обязательно позвоню. Как-нибудь в другой раз, в более подходящее время.

– Я буду ждать, – встала из-за стола Летисия и, поцеловав героя не ее романа в щечку… трижды, добавила: – Надеюсь, вас не затруднит оплатить мой счет за кофе.

– Конечно, – изобразил нежную улыбку тролль и попрощался с феей.

Она уходила налегке, нырнув в водоворот хаотичных ирландских туристов со спортивными сумками, оглядываясь и отпуская воздушные поцелуи. Десять баксов! Смешные деньги. Конечно же, он оплатит счет богини. После выполнения контракта сеньор Каноза отвесит ему двадцать тысяч. Целое состояние. Две тысячи чашек кофе по десять баксов! Они могут пить его вдвоем ежедневно на протяжении трех лет! Или три раза в день в течение целого года! Чудо скрылось в море из людей и багажа. Херардо снова присел за свой столик и посмотрел в витражное окно.

Посадка завершена. Трап убрали. Самолет плавно тронулся. До взлета остались считанные минуты. Взрыв должен состояться в воздухе. Чтобы наверняка.

Настроение было хорошее. Даже приподнятое. Все шло как по маслу. Его жизнь в Штатах стала наполняться приятными неожиданностями. В захолустном Кали жилось скучновато. Вот она… Америка. Девушки здесь любознательны, общительны и весьма образованны. Читают газеты. Надо же, их познакомила газетная статья!

«Не будет упущено ничего существенного, не будет преувеличен ни один факт, ни одно слово не будет написано с ненавистью или из мести, – читал он, невольно проговаривая слова вслух и приглядывая за маневрами самолета. – В малейшую оставшуюся свободной лазейку незамедлительно проникнут самые отвратительные интриги и выдумки отчаявшихся людей, не имеющих понятия об этике. Нет ничего более могущественного, чем правда.

Мы победили в этой битве. Мы сумели поднять на борьбу национальную и международную общественность. Эту святую борьбу нельзя было вести без самых прочных оснований – не только юридических, но и моральных.

Вышло так, что в этом случае речь шла не просто о хорошем отце, а об отце исключительно хорошем и привязанном к своему сыну, которого у него жесточайшим образом отняли. Главным оружием единственного живого родителя Элиана была горячая любовь к сыну. Отец и сын выстояли вместе. Элиан возвращается домой! Вива Куба! Мы добились справедливости, потому что сражались вместе. Когда мы едины, мы непобедимы!»

Херардо немного запутался в тексте. Смысл прочитанного показался прямо противоположным тому, что он успел бегло осмыслить до знакомства с красоткой. Самолет набрал необходимую скорость и оторвался от земли, подмяв под себя шасси.

– Хоть бы он взорвался! – злобно прошипела жидковолосая мадам, обреченно провожая взглядом самолет с Элианом и ускользающую вместе с ним иллюзию собственной значимости. Им больше не будут платить за бессрочные митинги и пикеты. Все закончилось. Позади молодость, впереди отчаяние. А настоящего вовсе нет. Разве что эта крупная сетка ограждения, за которую им никогда не попасть. Потому что они за бортом. Они за 90 миль до своего рая. И это расстояние для них растянулось в непреодолимую бесконечность.

…Самое время. Херардо нащупал пульт под газетой и вдавил кнопку. Она словно провалилась, но ничего не произошло, хотя таймер был выставлен на секундной отметке… «Гранма интернасиональ» – официальный печатный орган Коммунистической партии Кубы. Он точно помнил, что накрывал пульт местной «Майами геральд». Чертовщина… Под газетой вместо пульта он обнаружил квадратный кусок пластилина с утопленным болтом по центру. Болт… Читая кубинскую газету, он нажал на «шапку» болта. Откуда здесь эта фигня? И на чем это он сидит? Зажигалка. Неработающая. Не та ли это испорченная зажигалка, что вынудила его отвлечься от работы? Номер телефона на клочке бумаги… Он набрал его, услышав в ответ шокирующее:

– Вы набрали номер временного поверенного по делам Кубы в Соединенных Штатах. Оставьте свое сообщение и номер контактного телефона, и мы обязательно вам перезвоним…

Самолет с Элианом взлетел благополучно, а значит, Херардо попал. Ему уже звонили… Никаких телефонных разговоров. Такая лажа не сойдет с рук… Спокойно. Он в аэропорту. Объявили посадку на Мехико. Там его навыки могут сгодиться. Красоток там тоже хватает.

«Адьос» Элиану Херардо заменил другим «адьос». Он помахал ручкой дону Канозе… Люди Канозы найдут исчезнувшего колумбийца на юге от Рио-Гранде спустя год, изобьют до полусмерти, поднимут на самолете над вулканом Орисабо, что возвышается на высоте пять тысяч шестьсот метров к востоку от Мехико-Сити, и сбросят точно в кратер. Так посоветовали расправиться с предателем калийские партнеры сеньора Канозы.

В 9.20 утра самолет приземлился в Вашингтоне на авиабазе Эндрюс. За час до посадки Хуану Мигелю позвонили из министерства юстиции и сказали, что он может встретить сына, предупредив о большом количестве телевизионщиков возле дома. Хуан Мигель, его жена, бабушки и маленький братик Элиана спустились в гараж и дождались сопровождения за закрытыми воротами.

…Элиан споткнулся, когда бежал к папе. Он чуть не упал, и сердце екнуло в груди Хуана Мигеля. Сын удержался на ногах, как заядлый футболист, и достиг своей цели, запрыгнув к отцу на руки. Мальчишка не плакал. За него плакал отец и рыдали обе бабушки…

До аэропорта Дьюлз в штате Виргиния Элиана и его родных довез полицейский эскорт, за которым едва поспевали многочисленные транспортные средства, набитые представителями прессы. Богатые СМИ могли себе позволить разрешенную видеосъемку с неба, которая беспрерывно велась со следующих за эскортом вертолетов с логотипами самых влиятельных телеканалов.

Власти оплатили два чартерных рейса. На первом самолете домой отправили Элиана, его отца, мачеху, сводного брата, школьную учительницу и любимого кузена. Второй воздушный лайнер принял на борт одноклассников и друзей мальчика, включая Лоренсито, который на протяжении всего полета неустанно твердил, что именно он научил Элиана играть в футбол. И что теперь, когда полноценный член его непобедимой команды наконец вернется, их соперникам точно несдобровать.

Власти Кубы заранее призвали жителей острова к «дисциплине» и «спокойствию», ожидая спонтанные массовые празднества по случаю возвращения всенародных любимцев на родину.

– Папочка, мы летим на Кубу? Сколько до нее осталось? – еще раз спросил Элиан.

– Мы возвращаемся домой, сынок. Я думаю, мы уже пролетаем над Флоридским заливом. До дома 90 миль. Уже недалеко, любимый…

13 сентября 2002 года

Нью-Йорк-Сити, США

«Неужели все закончится сегодня?» – размышлял Маорицио перед встречей с главой семьи Лукези. Аудиенция в офисе дона Франческо на Нижнем Ист-Сайде была запланирована на семь вечера. А значит, Маорицио располагал достаточным количеством времени, чтобы просто погулять. Не простоять в бесконечной пробке в такси канареечно-желтого цвета с трепачом-водилой из испаноязычных переселенцев последней волны. Такой не даст побыть наедине со своими мыслями. А если узнает, что он, этнический итальянец, женат на пуэрториканке, тут же набьется в друзья и предложит «выгодное дельце», намекнув, что знает пару ребят в районе «непристойной мили».

Это Нью-Йорк, где латиносов и черных теперь в два раза больше, чем белых. Где белые вынуждены обживать пригороды, расчищая жизненное пространство для китайцев, где 125 тысяч бездомных не могут согреться в смрадных ночлежках и железнодорожных туннелях и где с высоты стеклянно-железобетонных небоскребов на мир надменно взирает самое большое количество миллиардеров.

Все это Большое Яблоко, его город. Здесь Италия находится от Китая водном квартале ходьбы, а «капо» влиятельной семьи Лукези, половина бойцов которой говорят сегодня по-итальянски с американским акцентом, устраивает себе офис вблизи синагоги.

Маорицио хотел прогуляться по городу своей юности, придя на встречу с доном пешком по Бруклинскому мосту, глядя сверху на широченную водную гладь Ист-Ривера.

Уже больше часа Мао плавал на трехпалубном белом пароме по акватории Нью-йоркского порта, бесплатно наслаждаясь видом на когда-то подаренную французами, правда без пьедестала, статую Свободы и фешенебельный Манхэттен.

46-метровая «Леди Либерти», освещающая пламенем своего факела все семь континентов, со временем превратилась в главный маяк нью-йоркской бухты, на огонь которого слетались безродные, униженные и страждущие иммигранты. Такие, как его дед с бабкой, приплывшие в Нью-Йорк из Неаполя в корабельном трюме в 1946 году, пропущенные, как все, через унизительное сито Эллис-Айленда и получившие после допросов и обысков вожделенное разрешение на въезд. Его законопослушный отец был рожден в Литтл-Итали и погиб здесь ровно двадцать лет назад, 13 сентября 1983 года, на День Святого Януария, от пуэрто-риканской пули. Двенадцатилетний мальчик возненавидел этот праздник с шествием по Mulberry Street, а заодно и всех латиносов. Его семьей стала коза ностра, а крестным отцом дон Франческо.

Он расквитался с убийцами отца, но умудрился влюбиться в пуэрто-риканскую девушку по имени Каталина. Это была его «вест-сайдская история» со счастливым концом. Семья Каталины приняла его как сына, и ненависть Мао к латиносам быстро остыла. Он понял, что среди представителей плохих народов встречаются хорошие люди и верные жены.

Всегда наступает время, когда дети покидают своих отцов, чтобы обрести свободу и создать собственную семью. Дон Франческо никогда не ущемлял Маорицио, он сделал его самостоятельной единицей в организации, специалистом по особым поручениям, своим «топором». Он ни словом не обмолвился, когда Мао решил жениться не на итальянке, хотя по убеждениям являлся ярым противником ассимиляции. Мао был благодарен крестному отцу и отработал его доверие. Теперь он хотел на покой.

Дон уважает его и не станет силком держать при себе. Он знал, что Мао умеет хранить тайну, его язык всегда будет на замке, закон «омерта»-молчания в коза ностре никто не отменял. У Маорицио были сбережения. Все об этом догадывались. Правда, не знали точно, сколько. Предполагали, что не меньше трехсот тысяч. Наивные. Мао умел хранить не только чужие, но и свои секреты. Он скопил больше двух миллионов. Не зря же он столько лет прохлаждался в обществе тупого Банатти в гнусном Майами.

Тот самый кейс, утрамбованный долларовыми пачками, что предназначался для вербовки Хуана Мигеля, достался Мао по праву. Он заслужил эти деньги. В тот день, кажется, это был День поминовения, он выследил ребят Канозы в Вашингтоне и оказался вовремя в нужном месте. Отдавать деньги он не собирался никому, ни Вито Банатти, ни дону Франческо. Такой задачи перед ним не стояло. А Мао никогда не делал лишней работы. Ему заказали Орландо Канозу, и он выполнил контракт. И баста!

«Неужели все позади, и я больше не вернусь в жаркий Майами, праздный город со скудным пейзажем?» – Итальянец с неаполитанскими корнями никогда не предпочтет Майами «столице мира», раскинувшейся в устье реки Гудзон на широте Неаполя. Как он соскучился по дому, по жене и дочери. И как он понимал тогда, в 2000 году, этого парня с Кубы, который приехал в Америку за сыном не для того, чтобы остаться в «стране волшебных возможностей», а для того, чтобы забрать сынадомой.

Много воды утекло с тех пор. 11 сентября 2001 года мир изменился. Арабы доказали, что не обязательно иметь ядерное оружие, чтобы напугать Америку. Итальянцы догадались об этом намного раньше и создали бессмертную коза ностру, которую до сих пор все боятся. А кто не боится, тот дурак. По возможности надо бояться всех, ведь ожидать подвоха можно даже от самых безобидных персонажей. Страх помогает быть адекватным. Маорицио все же не мог до конца знать, как отреагирует дон Франческо на его просьбу об отставке. Он боялся, что дон может не так все понять. В последние годы дон Лукези стал параноидально недоверчивым. Насколько? Мао только предстояло это выяснить. Но он и здесь подстраховался.

Без десяти семь. Дон Франческо оценит пунктуальность. «Раз те двое, что следовали по пятам, не сбросили меня с Бруклинского моста во время моей пешей прогулки, можно надеяться, что не придется лететь вниз головой и с этого небоскреба», – позволил себе черный юмор Мао. Через тонированную дверь на фотоэлементах он вошел в здание на Нижнем Ист-Сайде. Высотка принадлежала семье Лукези.

В офисе дона его холодно встретил консеглиери. Сам по себе такой недружелюбный прием советника ничего не значил. Но окно было открыто, и из него повеяло прохладой. Вот это Мао, человек по натуре суеверный, посчитал тревожным симптомом. Плохие предчувствия никак не отразились на мимике его бесстрастного лица. Не могут же они знать про два миллиона! А Канозуонубил!

…Не так-то просто было выполнить сию работенку. В 2000 году, после пересчета в Верховном суде голосов от штата Флорида во время президентской гонки, Буш-младший стал новым американским президентом, а мистер Каноза превратился в еще более могущественную и практически неуязвимую фигуру. От него отцепились даже недоброжелатели из ФБР. Добраться до объекта для Мао тем паче не представлялось возможным. По крайней мере в ближайшие полтора года. Якорь, брошенный в Майами, глубоко увяз в непроходимом иле. Киллер мафии выжидал.

Но Мао не тратил времени даром, не надеялся на удачу, изучал маршруты передвижений объекта, выискивал прорехи в его многоэшелонной охране, укомплектованной профессионалами ЦРУ и колумбийскими парам ил итарес. Он даже попытался вникнуть в душевный мир влиятельного дона, влезть в его шкуру, выявить его слабости. И однажды итальянец понял, что самой большой слабостью Орландо Канозы бесспорно была оставившая его Летисия.

Любовница бросила его, невзирая на его богатство и на возможную месть с его стороны. Она не боялась Канозу. Именно Летисия заставила страдать самого могущественного человека в кубинской диаспоре. Он не мог найти ей достойную замену, хотя часто проводил время в окружении проституток из топ-моделей, хостесс и певичек.

В 2001 году сеньор Каноза сблизился с некой мисс Флорес с испаноязычного телеканала. Внешне она во многом напоминала покинувшую дона Летисию. Правда, новая пассия смотрела на короля Маленькой Гаваны с явным подобострастием. Данное обстоятельство давало основание полагать, что у мистера Канозы не сорвет голову. Он не западал на раболепие. Этого добра у него хватало с избытком. И все же Маорицио почувствовал потребность находиться поближе к теледиве.

Мисс Флорес растила шестнадцатилетнюю дочь, учащуюся элитного колледжа, и той вдруг понадобился телохранитель. Скорее для престижа, нежели из-за существующей угрозы для безопасности юной красотки. Мао имел поразительный талант оказываться в нужное время в нужном месте. Частный детектив, обслуживающий телеканал, отрекомендовал популярной телеведущей своего старого знакомого Умберто Сабатини как лучшего специалиста в области обеспечения личной безопасности подростков. До этого Мао пытался через этого своего собутыльника напроситься в охранники к самой мисс Флорес, но дочь любовницы дона Орландо тоже могла пригодиться в его пока еще нереализованном желании подступиться к «мишени» поближе. Как выяснилось позднее, сексапильная акселератка, не признающая авторитета взрослых, привлекала дона Канозу намного больше, чем ее мать. А значит, Мао попал в самую точку. Девочка могла оказать невольное содействие исполнителю семьи Лукези. В этом итальянский киллер не ошибся. И вот неделю назад Маорицио выполнил свой самый трудный контракт…

…В один из солнечных майских дней дон Каноза позволил себе выпить лишнего и расслабился на всю катушку. Он надумал дать интервью восходящей звезде тележурналистики Аманде Флорес, заодно поздравив ее немногочисленное семейство из двух персон с новосельем. Главной же затеей разгоряченного алкоголем увядающего мачо была реализация давно вынашиваемого им плана окончательного замещения беглой Летисии.

Дело в том, что распаленная похоть и больное воображение сеньора Орландо задолго до этого злосчастного дня подсказали ему спасительную для его ущемленной гордыни идею. Одна Аманда, несмотря на внешнее сходство, не могла заменить Летисию. В ней не было ее строптивости, она не умела «включать надменность», когда надо, и отстаивать свою независимость всегда. Зато данными качествами в полной мере обладала ее почти совершеннолетняя малышка. А значит, гармония нуждалась в слиянии. Лишь вместе они целиком соответствовали бы требованиям жесткого кастинга отверженного кавалера.

Дон Каноза не постеснялся сначала намекнуть Аманде о своих поползновениях на ее дочь, а скоро прямо озвучил похотливые устремления и рекомендовал своей протеже хорошенько подумать о дальнейших перспективах ее стремительного взлета и возможности болезненного падения вследствие глупого упрямства. Он быстро убедил карьеристку в том, что здесь нет ничего предосудительного и противоестественного. История знает примеры. Речь не идет об инцесте. Ведь он не настаивает на сексе втроем. Пока только по очереди. К тому же на телеканале неожиданно освободилось кресло руководителя дирекции новостных программ, а домик семьи Флорес в Маленькой Гаване безнадежно обветшал, требует капитального ремонта, да и вообще никак не вяжется с имиджем теледивы.

Покупка и оформление на имя Аманды Флорес нового дома в живописном районе Coconut Grove площадью в триста квадратных ярдов и подземным гаражом на две машины, для мамы и для дочки, окончательно убедили любовницу дона в неотвратимости происходящего. И она принялась неистово уговаривать свою дочь, чем вызвала ее ненависть, добившись при этом ее согласия. Свое жилище в Маленькой Гаване девушка ненавидела ничуть не меньше матери. А еще мальчик, в которого она была влюблена… Его родители-богачи такие снобы. У них вилла в квартале Арт-деко. Пусть не думают, что их сыночек встречается с бесприданницей. Они одного уровня! Не очень-то и хотелось!

Дом в Кокосовой роще Аманда и дочь меблировали на свой вкус. Лишь кровать из ливанского кедра с люминесцентной подсветкой под низким татами и позади зеркальной спинки завезли по настоянию мистера Орландо, установив ее в просторной спальне. Все счета были оплачены. Кроме одного. Теперь настал черед заплатить им, и они дождались «гостей» на новоселье. Вернее, единственного гостя, ставшего полноправным хозяином новоиспеченных владелиц роскошного особняка, декорированного в неоклассическом стиле…

Не использовать такой шанс явилось бы для Маорицио непростительной ошибкой. Первым же делом он изучил план дома и очертания окрестностей. Лучшее место для убийства худшего человека трудно было сыскать. Потому-то, привезя дочь мисс Флорес домой, Мао не отправился, как обычно, парковать хозяйскую машину, а нырнул в спальню и, аккуратно отсоединив бортик татами, поместил свое грузное тело под кровать. Для этой нехитрой процедуры потребовались невероятные усилия. В итоге бортик татами был задвинут, а Мао спрятан в самом недоступном для обыска месте.

Мать и дочь не вспоминали больше о молчаливом телохранителе Умберто, их внимание поглотили приготовления к визиту более значимой для них персоны.

Дон Каноза ввалился в дом один. Основная группа охраны осталась в джипах перед домом, на крыльце у парадного входа выставили пост из двух человек. Скоро эти двое уселись на скамейку в тени густолиственной сейбы, одного из немногих деревьев, которое в отличие от пальм, сосен и эвкалиптов, не раздражало антитропически настроенного Мао. Тыльная часть здания, упирающаяся террасой непосредственно в рощу, осталась бесконтрольной. Для щепетильного в вопросах лишних жертв итальянца это создавало режим наибольшего благоприятствования, хотя доставший за столько лет зноя и недоверия Майами не мог не внести коррективов в ментальность доселе разборчивого исполнителя. На всякий случай Маорицио заминировал дом по периметру, хотя и надеялся сохранить крышу над головой своей заказчицы и ее немного нервной, но по-своему очаровательной дочурки. К ним Мао не испытывал никакого негатива.

Мао пришлось дышать в полдиафрагмы и терпеть неудобства не так долго, но этот короткий промежуток времени показался ему целой вечностью. Подобное чувство испытывают стайеры на последних метрах финишной прямой. Под кроватью он без конца гладил глушитель своего старого и надежного «браунинга» и поцарапывал крохотную репродукцию с портрета Великого Кормчего, захваченную в качестве реквизита предстоящей «вечеринки».

Визуально искушенный зритель не мог впоследствии не оценить его творческого подхода в том, что касалось последних штрихов истинного шедевра киллера-маэстро. Для итальянца же изображение Мао Цзэдуна, выполненное китайцем-беженцем из нью-йоркского Чайнатауна в бездушном фигуративном стиле на отполированной деревянной дощечке, являлось лишь наглядной демонстрацией причастности к делу именно его – «топора» семьи Лукези по прозвищу Мао. Портрет, уместившийся в нагрудном кармане сорочки, годился на роль незамысловатого и угадываемого автографа Маорицио. Желание «расписаться» под своим псевдопроизведением появилось интуитивно, но шестое чувство и выделяло Мао из категории обыкновенных убийц. Знал бы он, что венесуэльские и колумбийские враги дона Канозы испытывают куда больший пиетет к фигуре Великого Кормчего. Может, тогда не стал бы использовать образ вдохновителя китайских хунвейбинов для демонстрации могущества итальянской мафии.

К 2002 году дон Каноза успел так насолить венесуэльскому президенту Уго Чавесу, что никто бы не усомнился в причастности приверженцев последнего к организации покушения на короля Маленькой Гаваны – казначея венесуэльских генералов-заговорщиков и посредника между ними и ЦРУ. Хронологически момент, выбранный Маорицио для ликвидации объекта, совпал с возвращением Чавеса к власти. Сего факта было достаточно, чтобы не в меру подозрительный дон Франческо из Нью-Йорка, разочарованный последними «работами» своего высокооплачиваемого киллера, в которых никак не прослеживался его «фирменный стиль» и «узнаваемый почерк», усомнился в причастности кисти Мао к рукояти того оружия, что лишило жизни главного врага итальянцев в Майами.

Репутация Маорицио в глазах дона Франческоуже не казалась незапятнанной. Она была подмоченной до основания. И не только постоянными жалобами старого друга Вито Банатти из Майами. Дон Франческо и сам видел, что Мао утратил хватку. Тянет резину и ропщет на судьбу. Будто ждет, что за него его работу выполнит кто-то другой.

Так и вышло в истории с теми дебилами, что облажались на вилле Вертуса. Их «кокнули» люди Канозы. А ведь это должен был сделать он, человек Лукези. А что произошло с Диком-долгоносиком по прозвищу Цезарь, племянником Вито? Кто знает. Мао уверяет, что именно он отравил предателя Дика его же пилюлями. Но все видели лишь взрыв вертолета над плавучим казино Орландо Канозы. И что бы там ни плел фантазер Мао, все запомнят только обломки разорвавшейся в небе «вертушки». Его или опередили снова, либо он дурак, который не понимает, где нужна тихая и безымянная ликвидация, а где демонстративное лишение жизни с итальянским акцентом. Определенно Мао не просто устал, он потерял нюх.

От такого мнения веяло несправедливостью по отношению к верному Маорицио. Но подстраховаться с достоверными для дона Франческо доказательствами, уничтожающими обидное недоверие крестного отца, все же было необходимо. Только прямое свидетельство участия Мао, а значит коза ностры, в этом деле устроило бы семью Лукези. Дон Франческо больше не желал терпеть никакой двусмысленности. Сила, если она не видна, не вызывает ни страха, ни уважения…

Раболепская покладистость, с которой мисс Флорес вызвалась обслужить мистера Канозу, могла поразить лишь романтика, далекого от прагматизма старлетки. Убегающие годы почти всегда заставляют стареющую красавицу ускорять шаг и, задыхаясь, переходить на невыносимый спринт. Но дистанция сокращается вместе с жизнью, а хвост чудесной жар-птицы, за который так хочется ухватиться, может либо обжечь, либо оказаться полной иллюзией. Стоило бежать трусцой. Это куда полезнее для здоровья. А зачастую трусцой на марафоне обгоняют даже жар-птиц.

– Первая я или дочка? – спросила Аманда раздевшегося догола сеньора Канозу.

– Ты, потом приведешь ее, – озвучил свое властное решение хозяин.

Аманда послушно разделась и быстро привела Канозу, предвкушающего интригующее и сладострастное продолжение, к первому «салюту». Затем она вышла за пепельницей, дочкой и мохито, а довольный дон Орландо перевернулся на живот, вытянув в наслаждении руки и ноги. Так бы и валялся на этом шелковом белье. Его атараксия, его душевное равноденствие покоилось здесь, на этой широкой кровати. Сегодня ему было почти так же хорошо, как с Летисией. Его животная страсть получила соответствующее удовлетворение. Когда-нибудь наслаждение будет абсолютным. Они окажутся на этом ложе втроем. Он, Аманда и ее дочь. А может, не откладывать в долгий ящик и устроить «вечеринку» прямо сейчас?!

Лежащий под кроватью Мао посчитал, что с «вечеринкой» настала пора закругляться. На это решение не повлиял даже ортопедический матрас, который в силу своей полезной жесткости обеспечил относительно комфортное пребывание киллера внизу, под натиском кроличьих фрикций пыхтящего над мамой сеньора Канозы. Просто Мао вдруг вспомнил, что имеет еще ряд обязательств, в частности по защите юной особы, телохранителем которой он нанят.

Он сохранит ее тело в буквальном смысле, не позволив осквернить девушку старому пердуну. Ладно, будем откровенными, стремительность в данной ситуации была обусловлена именно физиологической несдержанностью объекта. Так бы напоследок Каноза, может, и получил бы желаемую релаксацию. Если б не газовая атака, предпринятая с его стороны, он протянул бы еще какое-то время, упиваясь перед смертью кайфом и утопая в неге. Но нельзя же забывать об элементарных приличиях подчистую. Настолько расслабляться вовсе не обязательно. Явный перебор и полное неуважение к обслуживающему персоналу. Запах вынудил Мао нажать на курок трижды и незамедлительно.

Каноза получил три неожиданные пули в живот, так и не встав с кровати. Одно из последних желаний мишени было выполнено – дон Орландо хотел валяться здесь вечно. Укутывать в шелк как в погребальный саван покойника не стали, оставив в полном неглиже. Контрольный выстрел в затылок и аккуратно помещенный на спину антигероя портрет Мао Цзэдуна завершил начатое. После этого Мао вышел. Но вдруг остановился. Его что-то осенило. Он захотел вернуться. Плохая примета. Не страшно. Там есть зеркало. Да, кровать украшена зеркальным изголовьем. Уходя во второй раз, надо будет посмотреть в него, и все сойдет с рук…

– А ты что здесь делаешь? – удивилась Аманда, заметив направляющегося к террасе с видом на рощу телохранителя дочки.

– Я делал свою работу, – честно признался Мао.

– Мне кажется, ты здесь задержался, – не церемонясь с обслугой, нагрубила мисс Флорес.

– Мне тоже так кажется, – согласился итальянец.

– Можешь в понедельник прийти за расчетом, – не сдержалась теледива. Дон Каноза уже давно поговаривал о необходимости замены этого частного дилетанта-охранника, приставленного к дочери, на настоящих профессионалов.

– Не стоит, мэм, со мной уже рассчитались, – бросил Мао на прощание и, перепрыгнув через перила, скрылся в кокосовых зарослях…

Аманда недовольно фыркнула и понесла в спальню приготовленный мохито, пепельницу, прихватив для полного комплекта родное дитя. Ни один из предметов и живых существ, ставших предметами, не потребовался. Лишь одна вещь оказалась востребованной. Окровавленный дон Каноза лежал животом вниз на единственном предмете в этом доме, который оказался здесь исключительно по его настоянию. Кровать из ливанского кедра была ему вместо лафета, а шелковое покрывало, которое вернувшийся Мао все же решил использовать, заменило национальный флаг…

– Говорят, по телевизору болтают, что вчера в Майами венесуэльцы расправились с Орландо Канозой, – со старта набросился на Мао дон Франческо.

– Венесуэльцы? С какой стати? – поддался на провокацию Маорицио.

– А кто б еще додумался водрузить на труп портрет Мао Цзэдуна?!

– Кажется, вы любили меня так называть, дон Франческо, – напомнил Маорицио.

– Возможно. Но контракт был показательным. Нас не устраивала тихая семейная радость. С таким же успехом ты мог присобачить на его бренное тело портрет Троцкого. Тогда бы смерть Канозы записали на свой счет мексиканцы.

– Дон Франческо, при всем моем уважении… Я же не мог оставить там свое водительское удостоверение и номер страховки. Надеюсь, вы не хотели моей явки с повинной к федералам? – взъерошился обиженный Мао.

– Не язви… Все каналы твердят об апрельском провале заговора генералов в Венесуэле. О связи Канозы с путчистами. Его называют казначеем переворота. Эти дегенераты продержались целых два дня! За это время они успели распустить парламент и Верховный суд, увеличить квоту на добычу нефти и снизить ее цену для США. Через два дня Уго Чавес на штыках национальной гвардии вернулся во дворец Мирафлорес и все отменил. Олигарх Кармона сбежал в форт Туриамо, а Каноза стал трупом. И кто поверит, что это не дело рук мстительного Чавеса? Кто? Даже Вито Банатти не верит, что это ты завалил Канозу, – завел сам себя и не на шутку разнервничался дон Франческо.

– Но вы же знаете правду, – с истлевающей надеждой посмотрел на него Мао.

– Почем мне знать? – разбил последние иллюзии крестный отец. – Я только подозреваю, что ты хочешь премию за якобы выполненную работу.

– Я на самом деле выполнил контракт, дон Франческо, – стоически произнес Мао. – Думаю, теперь мне самое время лечь на дно. Конечно, я бы предпочел остаться в Нью-Йорке. Здесь можно затеряться под новым именем. Я выжат, как лимон. Отпустите меня, крестный отец.

– Я не стал бы тебя держать при себе, убей ты Канозу правильно…

Пока дон Франческо отчитывал исполнителя, консеглиери поднес газету из только что распакованной почты.

Заголовок первополосной статьи «Нью-Йорктайме» заставил дона замолчать. «Убийство известного деятеля республиканской партии связывают с коза ностра». Крестный отец так и сел на кресло, проглотив первые абзацы залпом:

«В минувшее воскресенье полицией города Майами, штат Флорида, был обнаружен обнаженный труп влиятельного члена республиканской партии Орландо Канозы, убитого в доме местной тележурналистки Аманды Флорес, прямо в ее постели. Следствие не сомневается, что убийство носит заказной характер.

На теле Канозы установлено четыре пулевых ранения, в том числе от контрольного выстрела в голову. На месте преступления киллер оставил символическое послание, написанное кровью жертвы на зеркальном изголовье кровати. В фамилии Canosa перечеркнуты вторая и третья буквы, ниже добавлено слово Nostra, под которым изображен логотип «Вертус».

Что это? Снова заявляет о себе итальянская мафия, или киллер пытается запутать следствие, первоначально рассматривавшего версию причастности к убийству Канозы, известного своей дружбой с венесуэльской оппозицией, агентов Уго Чавеса. На эту мысль детективов натолкнул портрет Мао Цзэдуна на теле жертвы.

Однако более правдоподобной все-таки выглядит «итальянская версия». Экспертиза показала, что портрет китайского вождя был написан в Нью-Йорке 15 июля 1997 года, в день убийства Джованни Вертуса. Наши источники утверждают сей факт с полной достоверностью. На доске имеется подпись неизвестного автора, дата и место исполнения работы.

Закодированное послание, поддающееся столь легкой расшифровке, может навести на след реального убийцы. Выяснилось, что в последнее время личную безопасность дочери Аманды Флорес обеспечивал телохранитель итальянского происхождения, скрывшийся сразу после убийства Канозы. Имя главного подозреваемого Умберто Сабатини. Наверняка оно вымышленное.

Редакции также доподлинно известно, что базирующаяся в Майами криминальная семья Банатти с давних пор не ладила с Орландо Канозой, зато имеет могущественных союзников в Нью-Йорке в лице клана Лукези. Неужели нити запутанного клубка с версиями ведут в Нью-Йорк?»

– Ведут, ведут! – радовался, как дитя, дон Франческо. – Молодчина! Сегодня же сделай Мао новый паспорт, – поручил он советнику. – И отправь куда-нибудь подальше. В долгосрочный отпуск. – Он похлопал Маорицио по плечу и расцеловал, как родного.

– Я все же предпочел бы обосноваться в Нью-Йорке и отойти от дел навсегда, – еще раз изложил свою просьбу Мао.

– А на что ты будешь жить и кормить жену с ребенком? – посерьезнел крестный отец.

– У меня есть сбережения.

– Ладно, ладно… Я тебя отпускаю. Ты это заслужил. – На радостях дон Франческо дал себя уговорить. – Но оставаться в Нью-Йорке после такого «пиара» непредусмотрительно. Выбирай любой город, кроме Биг Эппла. Хочешь рвануть в Пуэрто-Рико, к исторической родине супруги?

– Только не в тропики, – делано испугался Мао. – Лучше уж на Крайний Север.

– Так куда? – вонзился в него своими хитрыми глазками дон.

– Позвольте определиться самостоятельно.

– Ну хорошо, – отстал дон Франческо. – Тебя будет не хватать. Наш общий дом без тебя опустеет. Семья будет скучать… Ступай.

– Мне очень жаль, – Мао поцеловал дону руку и направился к выходу.

– А как насчет двух миллионов? – остановил его внезапный вопрос главы семьи Лукези.

– Двух миллионов? – обернулся Мао и внутренне съежился, словно от тупого удара по почкам.

– Да, тех, что профукал Вито стараниями Канозы, – уточнил дон.

– Я подписал контракт на Канозу и не получал никаких инструкций насчет денег Вито, – выдавил из себя Мао, не проявив и намека на какую бы то ни было растерянность. – Если бы вы меня предупредили, я бы оставил Канозу в живых, с тем чтобы попросить у него вернуть деньги Вито. Может, живой он бы и согласился…

– Ладно, иди, – махнул рукой дон Франческо.

У Маорицио отлегло от сердца. Неужели он действительно получил «вольную»? Теперь он свободен и богат. Ночью он улетит с родными в Неаполь, а потом растворится в Европе. И больше никаких контрактов…

– Он твой, – буркнул дон Франческо в телефонную трубку. На том конце провода щелкнул зубами в предвкушении долгожданного отмщения прибывший из Майами и остановившийся в знаменитом отеле «Waldorf-Astoria» Вито Банатти.

Люди Банатти ждали Маорицио сразу в двух местах. Киллеры устроили засады на своего авторитетного коллегу в международном аэропорту Джона Кеннеди в Куинсе и в дешевой забегаловке на Mulberry Street в Маленькой Италии, куда Мао планировал заехать за новым паспортом и липовым водительским удостоверением.

Маорицио без конца звонил консеглиери семьи Лукези, уточняя место встречи с курьером, нанятым для передачи документов, но ни в одной из предполагаемых точек он так и не появился.

Когда советник позвонил ему сам, чтобы узнать о его местонахождении, Мао заявил, что зарегистрировался на рейс до Вашингтона и находится в аэропорту «LaGuardia». Консеглиери говорил по-доброму. Мао тоже не дерзил. Обычный диалог двух итальянских мафиози.

Банатти не верил, что его люди проморгали Мао. Проверить список пассажиров за пять минут до вылета лайнера было практически неосуществимо. Но благодаря взяткам, ухищрениям и своим людям в полицейском управлении все же удалось влезть в компьютер соседнего аэропорта… чтобы потерять время и не найти ничего полезного.

За те деньги, которыми ныне обладал Мао, он мог обеспечить фальшивыми ксивами всех своих преследователей и их донов разом. В последнюю очередь он стал бы дожидаться содействия в вопросе своей легализации от бывших соратников.

А искать его стоило на железнодорожном вокзале. Первой там оказалась Каталина с дочкой. Ее не смогли бы выследить, даже если бы попытались. Мао за день до убийства Канозы позвонил Каталине из Майами и предупредил, что она должна исчезнуть из их квартиры вместе с дочкой, чтобы потом появиться на железнодорожном вокзале при первой необходимости. Эти три дня осторожная и находчивая Каталина и девочка провели в приюте для бездомных. Так было надо. По звонку мужа она явилась на вокзал в неприглядном облике нищенки, вскрыла ячейку автоматической камеры хранения и забрала из нее дорожную кожаную сумку с двумя миллионами кэшем. Мао подъехал позднее, прямо к отправлению поезда на Филадельфию, привезя новую одежду из бутика «Вертус». В Неаполь можно улететь откуда угодно.

У Вито снова ничего не вышло. Отомстить убийце своего племянника он так и не смог. Дон Франческо рвал и метал даже больше, ведь он, человек старой закалки, был убежден, что нельзя так просто взять и уйти из семьи. Такой поступок равносилен предательству. К тому же устранение засветившегося ликвидатора изначально входило в планы семьи Лукези. Дона Франческо уже не волновало, что засветка произошла по его настоянию.

… Что касается Мао, то он не считал, что ушел из семьи. Фактически он в нее вернулся. Его истинной семьей были Каталина с малышкой. С этого дня Мао перестал ненавидеть цифру «13», как когда-то прекратил считать всех пуэрториканцев личными врагами. С 13 сентября он возненавидел своих сородичей-итальянцев, но подсознательно верил, что в Неаполе он снова их полюбит…

Новый год и День освобождения,

1 января 2006 года

Гавана, республика Куба

Сколько лет прошло. Как постарела мама. Как вырос Альфонсито. Он похож на отца. На него наверняка заглядываются юные девчонки-одноклассницы.

Как похорошела Гавана. И одновременно осталась нетронутой.

Набережная Малекон, обдуваемая соленым ветром океана… Что может быть прекраснее этих колониальных домов, выкрашенных в пастельные тона и вместивших в себя все архитектурное наследие мира от узорчатых неомавританских балконов до барочных фасадов с изогнутыми линиями, колоннами и мозаичными витражами. От Плаза-де-Армас, ее района, окруженного старинными зданиями в стиле барокко, рукой подать до небоскребов «запретного» Ведадо. Как она соскучилась по Гаване!

Летисия Родригес любила свой город безумно. В нем столичная суета присутствовала по соседству с размеренной кубинской ментальностью, пропитанной ромом и сигарами, смешением рас, эклектикой жанров, времен и стилей. Здесь она снова превращалась в восторженную девчушку, улыбающуюся и удивляющуюся каждому незнакомцу, неважно, кубинцу или туристу. Правда, теперь не поймешь, кого больше на калье Меркадерес. Ее родная улица просто кишела иностранцами, как, впрочем, любой бульвар-пасео Гаваны и окрестностей, любая авенида и каждая калье.

Законсервированную в конце 50-х Гавану с ее изящными американскими «Кадиллаками» и «Шевроле» откупорили в конце 90-х. Фидель сделал туризм одной из самых доходных отраслей экономики. Бюджетный сосуд стал стремительно наполняться, при этом вытесняя сидящего на самом его донышке джинна стяжательства. Зеленое газообразное чудище вырвалось из кувшина и заполнило все городские щели.

Куба зарабатывала евро. Много евро. Люди просто помешались на этой валюте. И подшучивали над своим неконвертируемым песо. Глумились над национальными купюрами на вечеринках «стенд-ап-комеди», устраиваемых в клубах, завидовали шмоткам, в которых щеголяли «продвинутые» туристы из Канады, Европы и России. Угробит ли побочный эффект здоровье нации?…

…Нет, ее Гавана не потеряет самобытность. Не испустит дух под натиском глобального мира. Ей не даст этого сделать остальная Куба. Куба, которая почти полвека вдыхает упоительный воздух свободы.

Его аромат кому-то кажется тонким запахом марипозы в букете с нежными орхидеями.

Житель западной провинции Пинар-дель-Рио осязает в нем едва уловимый аромат табачных полей, разбросанных среди холмистых хребтов Сьерры-дель-Органос. Королевские пальмы здесь соседствуют с соснами. И это совместное произрастание дает еще один повод сказать: «Я знаю, как пахнет моя Куба!»

Обитатель восточной части острова острее всех чувствует, как отличается чистейший запах бунта, веющий с гор Сьерра Маэстры, от сухой горечи в воздухе утыканного кактусами засушливого побережья Гуантанамо. Чтоб там век на своей базе куковали янки! Пусть они там спекутся на солнце!

На крохотных островках Куба больше всего пахнет морем, в долинах и тропических лесах буйным – концентратом зелени, на плантациях – бананами и кофе, а в «касах партикуляр» – частных жилищах – пахнет страстью.

Но все уроженцы острова сойдутся в одном – запах Кубы есть запах Свободы. Свободы и Революции, совершенной гордым духом, несокрушимой честью, уважением к человеку и верой в Бога.

Она вернулась домой. Здесь она чувствовала себя, как в раю. Ее мечта свесить ноги на гамаке и закурить сигару сбылась. Старуха-мать, опытный торседор,[64]тоже поддалась веяниям времени по добыче евро. Мама принесла на террасу потертый хьюмидор с контрафактными сигарами фабрики «Партагас», отрезала кончик украденной стальной гильотинкой и подожгла сигару, собственноручно скрученную из листьев табака гуахиро Робайны, спичкой из коробка, прихваченного в баре «Богедита-дель-Медио».

Летисия затянулась, выдержала паузу и выпустила дым. Пока он плавно растекался по террасе, она сделала глоток выдержанного рома, не сразу заметив в дымчатой пелене загадочную улыбку матери.

– Как-то странно ты улыбаешься, мама.

– Не хочешь вернуться в комнату? Там пришел Альфонсито, он не один, – лукаво прошептала мать.

– Небось с какой-нибудь красоткой-одноклассницей… – не удивилась Летисия. – Он весь в отца.

– Даты зайди, сама все увидишь.

Ни капельки не заинтригованная Летисия послушалась маму только из уважения к ее возрасту. Вечно она что-то придумывает, делает из мухи слона, преувеличивает незначительное и приуменьшает важное. Охает и суетится почем зря. Ей так уютно сиделось в гамаке-качалке с сигарой во рту и стаканом рома в руке. Летисия вошла обратно в комнату и… упала в обморок.

Такой реакции даже на столь изысканный сюрприз от многоопытной кубинской разведчицы, способной совладать с любыми эмоциями, не ожидал никто из присутствующих. Ни мать, ни сын Альфонсито, ни… Карлос.

– А я-то думал, что ты обрадуешься, – ласково произнес Карлос, когда Летисия очнулась.

– Негодяй, ты жив, – заплакала она.

– Точно. И этот факт, судя по всему, тебя расстраивает, – демонстративно обиделся он и прыснул остатками воды из стакана ей в лицо. – Ну, тогда мне здесь нечего делать!

– Почему ты не сказал мне? Почему молчал шесть лет? – зарыдала она на руках у любимого, и деликатная мама вывела Альфонсито из комнаты, оставив голубков ворковать наедине.

– Ну, шесть лет еще не прошло, – поправил Карлос. – А руководство посчитало, что Рамона нельзя отвлекать мелочами. Он слишком хорош в качестве резидента и руководителя оперативной группы.

– Что это у тебя на щеке и над бровью? – Летисия наконец обратила внимание на следы от ожогов и глубокие шрамы.

– Это явилось еще одной причиной моего долгого отсутствия. Следовало хорошенько подлечиться у самых лучших в Латинской Америке медиков. Семьдесят процентов кожного покрова в ожогах – это не шутка. Но согласись, они постарались. Сделали, что смогли. Левая сторона в первозданном виде. Только правая слегка кривовато залатана. Квазимодо получился. Не переживай, к тебе я всегда буду стоять левым боком, чтоб не напугать. Ведь ты же в обморок упала из-за этого? Увидела урода и шмяк на пол! А еще боец невидимого фронта.

– Что за чушь ты несешь! Так мне даже больше нравится, – пожалела она Карлоса.

– Ты еще не видела мой героический торс. Он как фреска Рауля Мартинеса «Че навсегда». Тебе понравится. Огонь даже выплавил остроконечную звезду в области сердца. Вот, полюбуйся. Она почти идеальной формы. Говорят, сейчас шрамирование даже в моде.

Летисия прислонилась щекой к здоровенному шраму на груди и нежно поцеловала его.

– Теперь ты только мой, – вымолвила женщина.

– Значит, ты все-таки признаешь, что кроме тебя я никому теперь не нужен, – выдал очередную провокацию мужчина.

– А тебе меня недостаточно, кабальо?! – ощетинилась, словно дикая кошка на коня, свирепая собственница.

– Ты имела дело с этим грязным мальчишкой, – обнажил дежурную брутальность Карлос. – Раньше все так и было. Только не теперь. Огонь не пощадил то, что делало меня животным. Взрыв изменил меня. Ныне меня не назовешь гомофобом. Я стал гораздо терпимее относиться к людям с нетрадиционными взглядами на любовь.

Ужас заискрился в глазах. Благо панику подавило сострадание. В раскрывшемся веере чувств самым слабым и незаметным было любопытство. Но именно оно явилось единственным рычажком, подтолкнувшим руку Летисии к месту прежней гордости, а ныне печали и перерождения Карлоса.

– Грязный подонок! – отдернула она свою шаловливую руку. – Твой инструмент цел!

– И затвор передернут! – подтвердил Карлос. – И мы одни в этой комнате.

В полумраке ослепительно блестели ее глаза и совсем не было видно его шрамов…

…Искупавшись в водопаде желания, они отправились в город пешком. По дороге в гаванскую Мекку для туристов «Каса де ля мусыка», где новогодний концерт, приуроченный ко Дню освобождения, давала кубинская «Тропикана», Карлос рассказал историю своего чудесного спасения. Его неприятие «мориконов»[65]исчезло с появлением шлюпки в бесконечной морской глади океана в ту самую ночь, когда снайпер Канозы подбил реанимационный вертолет. Карлос не выжил бы, не окажись рядом спасательной лодки со связанным геем Чучо с подбитым глазом и застывшим страхом в глазах.

Страх Чучо был настолько велик, что усилить его не смогла даже окровавленная рука с полопавшейся от ожогов кожей. Она вынырнула из воды и уцепилась за бортик. За ней в шлюпке оказался мокрый демон, который распутал бывшего шоу-менеджера, перевязал высвободившейся веревкой и взявшейся неизвестно откуда красной бабочкой кровоточащие раны на обеих руках, и приказал грести веслами.

Компас, метко запущенный в Чучо после спуска шлюпки на воду, теперь держало в руках морское чудище, так что онемевшему Чучо оставалось лишь следовать его указаниям. Возможно, Чучо прозрел бы, узнай он, что лодка направляется на юг, в сторону архипелага под названием Куба, и что место штурмана занял не морской владыка Посейдон, а тот самый парень, из-за которого его не только уволили без выходного пособия, но и бросили на произвол судьбы прямо в открытый океан.

В итоге он проявил почти спортивную прыть гребца, доставив себя и Карлоса в территориальные воды Республики Куба. Шлюпку обнаружил пограничный катер, и ее пассажиров сперва подняли на борт, а затем препроводили в Гаванский порт. В присутствии сотрудников службы госбезопасности Карлос представился, коллеги доложили куда следует, и кубинского резидента скоро опознали. Обоими «перебежчиками» занялись врачи.

Первого прямиком отправили в реанимацию вытаскивать с того света из-за многочисленных ожогов и колоссальной потери крови. Второго, замычавшего подобно скоту, которого ведут на убой, от известия о своем пребывании в социалистической Кубе, отвезли в центр по лечению стрессов в Топес-де-Кольянтесе, расположенный на высоте восемьсот метров над уровнем моря в горах на окраине Тринидада.

Восхитительные пейзажи нетронутой природы с водопадом Кабурни и знаменитыми термальными источниками должны были благотворно сказаться на сломленной психике Чучо. Что и произошло. Надо признаться, не сразу, а лишь спустя год. Когда из Гаваны его приехал навестить вставший на ноги Карлос, в администрации санатория визитеру сообщили, что Чучо едва не задержали при попытки продать билеты иностранным туристам у входа в пещеру Батата. Из этого следовало, что дела Чучо действительно пошли на поправку и настала пора его забирать. Иначе он начал бы торговать здешним бамбуком в промышленных объемах.

Но чтобы предприимчивый организатор вечеринок окончательно оправился и свыкся с новой аурой, Карлосу пришлось употребить все свое влияние для подходящего трудоустройства Чучо, который разглядел в Гаване непаханое поле для жаждущего деятельности и уважения маэстро индустрии развлечений. Развлечений в Гаване было хоть отбавляй, у клубов промышляли зазывалы и кустари-одиночки, отбивающие друг у друга клиентов, но это-то в понимании Чучо и не являлось индустрией.

Чучо хотел восполнить данный задел собственным телом. По-другому он неумел. Статус промоутера популярной у туристов «Каса-де-ла-мусыка» удовлетворил взыскательным требованиям амбициозной натуры. О такой должности после реабилитационного периода в антистрессовой лечебнице Чучо и не мечтал. Поэтому он простил Карлосу все свои обиды и с головой окунулся в шоу-бизнес. Как он его понимал.

Провозглашенная властями толерантность в отношении геев и трансвеститов позволила Чучо действовать со своим нехитрым планом открыто, а мелкая коррупция развязала ему руки целиком. Его костюмированный перформанс с фриками и мориконами начался.

Взяв на вооружение тот факт, что выручка от продажи билетов и напитков всех клубов и дискотек поступает не в частный карман, а в госбюджет, Чучо убедил свое новое руководство, что ломать голову над развлекательной программой Дома музыки не следует. Все и так на мази. Туристы нескончаемым потоком будут идти сюда и без рекламы благодаря гостиничным гидам и путеводителям.

Раскручивать надо сферу негласных услуг. Туристам надо предложить не стандартный набор, а предоставить им то, чего они действительно хотят, – настоящую ночную Гавану, самое ее дно. Иностранцев надо перехватывать на подходах в «Каса-де-ла-мусыка», «Каса-де-ла-трова» и подобные им заведения с фольклорным уклоном и провожать до кишащих элитными проститутками клоак типа «Кафе Кантанте» и «Макумбы», любителей нетрадиционного секса надо гнать на набережную Малекон к «голубой лагуне».

Тех же, кто уже вошел и купил бутылку рома, чтобы занять столик, надо обрабатывать буками и портфолио с прелестями не скупящихся на агентские жрицлюбви. И конечно же, комнаты, много комнат. Здесь Чучо развернулся на славу, стараясь и для себя. Скоро в колониальных зданиях Малекона Чучо узнавали в каждом подъезде. На благодатной почве спонтанной торговли живым товаром он обрастал субподрядчиками. Бизнес пошел в гору… И тогда Чучо в первый раз арестовали.

Выпустили под поручительство Карлоса и честное слово бросить глупую затею стать самым известным в Гаване сутенером.

В полицейском участке Карлос обрушил на Чучо праведный гнев, пытаясь объяснить, что в мире существуют люди, которые действительно любят этническую музыку и мечтают научиться танцевать сальсу, румбу и меренге. Что таких людей великое множество, и совсем не обязательно окунать их в дерьмо, которого в их странах ничуть не меньше, а скорее во сто крат больше, чем на Кубе. Что своими действиями Чучо лишает людей романтики и способствует превращению их в животных.

Политинформация подействовала, а удар в зубы от конкурента-хинетеро, устроившего в момент отсутствия задержанного промоутера передел сфер влияния в китайском квартале, охладил пыл освобожденного Чучо. Интерес к громкой славе акулы шоу-бизнеса и лаврам первого сутенера остыл. Чучо на какое-то время взялся за голову, но очень быстро заскучал.

В состоянии депрессии он пребывал недолго, так как вскоре влюбился в заезжего итальянца и вновь прославился, начав кампанию по регистрации на Острове свободы первого в его истории однополого брака. Второй арест последовал незамедлительно. И на выручку снова пришел Карлос.

– В последний раз я спасаю твою задницу. Запомни, отныне мы квиты, – процедил сквозь зубы Карлос, когда дверь камеры предварительного заключения распахнулась и из нее выпорхнул на волю взлохмаченный птенец в облике человека. С объятиями и лобызаниями, от которых Карлоса чуть не стошнило. – Больше я не буду за тебя просить и ручаться. Никогда.

– Меня посадили ни за что. Здесь свободная страна! Я имею право на открытое выражение своих чувств, – оправдывался Чучо.

– Так ты диссидента из себя строишь! А та страна, которую ты до этого называл свободной? Разве там законны однополые браки? А твой итальянец, почему он так осмелел здесь, на чужбине, а не в своей стране? – насел на него Карлос.

– Ты сам знаешь, Штаты – пуританское государство, где правят ханжи и лицемеры, а в Италии до сих пор у власти иезуиты. Но Куба! Я так надеялся на революцию! Она должна дать полную свободу и окончательное раскрепощение полов! – в двух словах изложил свой политический манифест гей Чучо.

– Тогда тебе придется собрать всех мориконов с набережной и свергнуть законное правительство. А потом делай, что хочешь. Пожени, к примеру, фламинго на крокодиле! А потом раздуй пожар мировой гей-, нет, зоореволюции. Скрестишь в Австралии кенгуру и коалу. Рожденный от этой парочки зверек уснет на лету, и его сонная тушка упадет на твою пустую голову… – резюмировал Карлос и ушел по-английски, не попрощавшись.

Это была их последняя встреча. Слухи о похождениях Чучо больше не достигали ушей Карлоса. Теперь заскучал бывший резидент кубинской разведки. Неужто Чучо пал духом и иссох из-за невозможности законно зарегистрировать свой противоестественный союз на приглянувшейся ему Кубе?

Карлос поведал эту почти юмористическую историю о своем случайном спасителе Летисии еще до того, как они дошли до «Каса-де-ля-мусыка». До концерта «Тропиканы» оставалось пять минут. Билеты в кассе были. Отлично. Они успели.

Не сказать, что столик, который им с Летисией удалось занять, находился рядом со сценой. Честно говоря, и оттанцпола он был на приличном расстоянии. Да и от барной стойки тоже. Надо приходить вовремя… Неожиданно до боли знакомый голос окликнул Карлоса:

– Для вас я могу организовать места из личного резерва. Бронь для членов Политбюро. Местная царская ложа…

– Чучо?! Не может быть! Ты опять здесь работаешь? Ходили слухи, что ты ушел на покой. Летисия, это Чучо. Тот самый. Чучо, это Летисия.

– Я? На покой?! – обиделся Чучо. – С какой стати? Я подал заявление в партию. У меня есть рекомендации. Я уважаемый предприниматель. Звезда! Владелец первого на Кубе частного туалета! Думаю, впоследствии это будет сеть. Придет время. Оно настанет, как только партия разрешит коммерческим ресторанам расширяться. Три столика – разве это бизнес! Разрешат ресторанам – позволят и туалетам! Пока у меня только три унитаза. Итальянских. Сливные бачки – что надо! Не как в ваших убогих жилищах, а как в отеле «Мелия Кохиба». Белоснежная керамика и мраморная плитка. Кстати, мое заведение находится неподалеку. Оплата при выходе. Первое посещение бесплатно. Нецелевое использование – по двойному тарифу…

– Чучо, ты неисправим, – прервал старого приятеля Карлос, несмотря на то что тот до коликов насмешил Летисию. Началось представление «Тропиканы». Неутомимый Чучо проводил знакомых к своему столику, где сидел его бойфренд-итальянец, и предложил выпить рому. Все чокнулись и стали наслаждаться дивным концертом. Бывшая прима майамской «Тропиканы» призналась после выступления кубинских танцовщиц, что родина шоу – Куба. Чучо давно это понял, поэтому и не собирался обратно в Штаты. Здесь даже ему было беззаботнее, комфортнее, а главное, спокойнее…

Через три месяца Карлос и Летисия поженились. Свадьба была скромной. Присутствовали коллеги из разведуправления, которым экзотичный Чучо не преминул прямо за столом раздать визитки со схемой прохода к его заведению. Он налегал на еду больше всех и вполне серьезно рекомендовал своим новым друзьям терпеть как можно дольше, чтобы потом насладиться истинным удовольствием, превращая физиологическую потребность организма в настоящее искусство. В одной из кабинок он уже установил биде, правила пользования которым объяснял посетителям мужского пола лично. Ничего такого, просто не доверял никому из наемных рабочих руководство по эксплуатации дорогостоящей техники.

Однако фурор на гостей произвел не эпатажный хозяин первого в стране платного туалета, а слух о беременности новоиспеченной супруги, который был выпущен из уст ее не в меру болтливой матери.

Просто мама уже успела сходить на кладбище Колумба с целью навестить «чудотворную» могилу Амелии Гойри де ла Ос – покровительницы беременных женщин и ушла от нее, как принято, не поворачиваясь спиной. А потом растрезвонила подругам – скрутчицам табака с «Партагаса», что получила в Некрополе Колон нечто большее, нежели просто благословение. Не тронутое тлением тело Амелии издало из-под земли трубный звук, отчетливо назвавший имя будущего ребенка. Родится девочка. В процедуре «узи» теперь не было необходимости. Точно девочка. Ее надо будет назвать Алисия. В честь родной бабушки, матери Летисии. Так пожелала Ла Милагроса – «Чудотворная»…

Руководство Карлоса и Летисии нисколько не сомневалось в правдивости данной информации, но не могло взять в толк, как беременность агента Летисии Родригес отразится на выполнении Рамоном очередного задания…

13 августа 2006 года

Каракас, столица Республики Венесуэла

Люди стекались маленькими ручейками со столичных окраин и городских улочек к бульварам, авенидам и капье не утратившего колониального шарма Parque Central и богемного Bellas Artes. Бурлящие человеческие потоки неосознанно копировали разветвленную дельту реки Ориноко. Они проносились мимо пятизвездочных отелей, международных офисных центров, магазинов и бутиков Boulevard de Sabana Grande, ресторанов, баров и дискотек района Las Mersedes, сливаясь в El Centro, чтобы двинуть дальше стремительным напором, ничуть не меньшим, чем производит всесокрушающая струя самого высокого в мире венесуэльского водопада Salto Angel. И чудесным образом замереть у Plaza Bolivar перед конной статуей героя-освободителя.

Величественный и завораживающий Симон Боливар, оседлавший своего боевого коня, стоял здесь непроходимой стеной. И хотя постамент не отличался монументальными размерами, в душе простолюдина он все равно был подобен коричнево-рыжей каменной глыбе Тепуи, что возвышается в венесуэльской Канайме среди нетронутых джунглей…

Гора эта, известная каждому жителю страны, возникла словно из фильма-фэнтези. Но логово абсолютного зла для венесуэльца вовсе не там, где облака покоятся на вершинах и вместе с парящими орлами витает дух латиноамериканской свободы. Для коренного жителя гетто цитадель Империи зла там, на севере, где загородили солнце мегабилдинги Нового Вавилона. Для истомившихся по уважению, справедливости и равенству жителей трущоб обитель не знающего жалости и сострадания Императора находится в ненасытных Штатах, рассмотревших в их родине бездонную кормушку…

Каков он, образ врага-кровопийцы № 1, для простого венесуэльца, кубинца, боливийца, сальвадорского сандиниста и колумбийского повстанца? Карикатурный Дядя Сэм всего лишь рисунок. А бороться даже в мыслях хочется с реальным монстром. Персонаж Сервантеса, сражающийся с ветряными мельницами, слишком жалок, несмотря на всю благость своих целей.

Но в том-то и проблема – у злодея нет постоянного лица. Его образ многолик. Ведь президенты США, по сути, временщики, они лишь топ-менеджеры безликого Императора. Их не получается ненавидеть по-настоящему. Потому что они напоминают обычных людей с их человеческими слабостями, которых пинают почем зря даже дома, невзирая на кажущуюся безграничной власть главы самого могущественного в мире государства.

Вчера злодеем казался Билл, но его сделали посмешищем за то, чему стоило порадоваться. Сегодня сей ускользающий образ вместил в себя бесполый и надрасовый микс комичного кривляки Джорджа и пикинесоподобной гавкалки Кандолизы. А как он будет щурить глаз, гладить козлиную бородку и поправлять цилиндр завтра? А может, это будет вавилонская блудница? Или младенец с ангельским лицом, этакий мировой далай-лама, априори почитаемый как воплощение Живого Бога и подобно Ему одному непогрешимый?

Может, Император, их хозяин, специально наделил марионеток легковесностью, чтобы их решения всегда проходили гладко в Конгрессе и не вызывали неприятия в народе? Все должно быть как в пестром водевиле, как в бродвейском мюзикле. Легко и непринужденно. Провести референдум в чужой стране, объявить ей санкции, осуществить точечную атаку, разбомбить и ввести войска… Это ничуточки не страшно, когда действо идет по телевизору. И никому особо не интересно, что сюжет с увечьями детей и страданиями их родителей срежиссирован глобальной политикой небольшой, но очень могучей кучки кукловодов.

Имена у них, конечно, есть, но они предпочитают не светиться перед презираемыми простолюдинами, довольствуясь славой в кругу себе подобных. Элита. Она-то и есть тот самый Император без лица или змей о семи головах…

Но в недрах простолюдинов раз в век рождается герой. И он отважно бросает вызов превосходящей силе змея…

Люди останавливались перед монументом, пережившим более 130 лет назад шторм у острова Лос-Рокос. Неодушевленный памятник не способен был вместить уверенности и спокойствия героя, но, достигнув берегов родины, он стал символом города, страны и континента.

В отличие от многоголовой гидры у героя всегда есть имя. Его имя – олицетворение свободы, хотя бы мечты о ней. Для венесуэльца это имя Симона Боливара. Он не боялся толпы. Он считал ее своим народом. 13 августа венесуэльцы стекались не к памятнику, они устремлялись к своей надежде и мечте, к своему Боливару. И неважно, что Боливара давно нет. Нельзя убить имя. Нельзя убить дух свободы.

Сегодня они говорили не о нем. Они произносили другие имена. И они готовы были пойти за обладателями этих имен также, как много лет назад венесуэльцы шли за Боливаром.

– Ты веришь, что Фидель умер? – доносилось с разных сторон.

– Буш говорит, ты веришь этим янки? – морщились отвечавшие, но опускали глаза, потому что никто из этих двухсот тысяч людей не знал точно, что произошло в Гаване. Люди пришли сюда услышать правду, какой бы горькой она ни была. Ее им скажет их Чавес. Еще одно имя, за которое бедняки из гетто, все как один, готовы были отдать свои жизни. Потому что никто из них не сомневался, что и он не задумываясь отдаст свою жизнь за Венесуэлу, а значит, за них.

Он должен был возвестить правду с того самого балкона, откуда он не раз обращался к своим сторонникам. Чавес никогда и ничего от них не скрывал. Именно поэтому простолюдины были его опорой.

Президент США заявил со своей трибуны в Белом доме, что на Кубе вот-вот от плохо перенесенной операции на кишечнике умрет Фидель Кастро. Человек-легенда, которую янки пытались опорочить. Человек-знамя, над которым они хотели надругаться. Человек-эпоха, которую все время пытались сократить…

Неужели их Чавес останется один? Его единомышленники в других странах пока разобщены, а ведь Империя сильна как никогда. Только единый фронт против гидры спровоцирует ее разложение. И тогда колосс на глиняных ногах рухнет, и на его обломках напишут имя Фиделя, того, кто был первым, но еще не передал свою историческую эстафету. Он мог это сделать собственноручно, лишь будучи живым. Но в Вашингтоне сказали, что его дни сочтены. Буш призвал «демократические силы» на Кубе взять власть под свой контроль без промедления, предостерегая народ Кубы от возможного появления двойника Кастро. В день рождения Фиделя в Майами впервые состоялся карнавал… по случаю его смерти…

– Чавес… Чавес… – прокатилось волной по головам. На балконе появился тот, который не солжет и скажет, что делать, если произошло самое страшное и Вседержитель забрал латиноамериканского старца-пророка в его восемьдесят, позабыв о подарке имениннику, вернее сделав из самого виновника торжества подарок для злорадствующих гусанос.

Чавеса хорошо было видно. Толпа не издавала ни звука. И Чавес молчал. Долго. Они смотрели друг на друга. Лидер и его народ. Народ и его лидер.

– Я не обладаю тем ораторским красноречием, что свойственно Фиделю, – наконец произнес он. – Могу показаться грубым и неотесанным, но по всему видно, что ковбои опять решили похоронить его раньше времени. Им доставляет удовольствие заживо хоронить людей. У них полно таких захоронений в пустыне рядом с Лас-Вегасом.

Сколько раз они пытались убить его. И до сих пор не поняли, что это невозможно. Как невозможно убить Спартака, поднявшего восстание рабов в Риме. Как нельзя убить Боливара! Для этого им потребовалось бы лишить жизни каждого, кто носит в себе идею, кто способен мечтать и верить в лучший мир. Кто, как Фидель, убежден, что лучший мир возможен.

Они кричат: «Покажите Кастро», словно он обязан, как комедиант, появляться на сцене по первому зову искушенной публики. Фидель, конечно, большой шутник, но он не шут. Он сказал мне сегодня, что знает дату своей смерти почти наверняка. Сказал, что умрет 26 октября…

На площади раздался смех, сначала робкий, но затем переросший в задорный гул.

– Да, 26 октября 2013 года… Снова хочет ввести нас в заблуждение, скромничает, будто мы не знаем, что он будет рекордсменом по долгожительству на этой планете. Но его скромность выразилась еще и в том, что он не хочет отмечать свой День рождения, ссылаясь на послеоперационную слабость. Народ Кубы не обиделся на него за это, но при этом люди все равно собрались широко отпраздновать юбилей своего Фиделя. Я позвонил Раулю, спросил, почему меня на праздник не пригласили? Он говорит: приезжай. Придется сегодня вылететь. Надо проведать выздоравливающего. Чтобы он не чувствовал себя одиноко.

Народ на площади хлопал, кто-то плакал от радости, кто-то уже пританцовывал.

– Может, уговорю его показаться перед телекамерами, – завершал свою речь венесуэлец. – Прежде всего для того, чтобы кубинский народ увидел – их Фидель выкарабкался в очередной раз. Ковбои, те, что скачут на червяках, не дождутся!

Да и им нелишне будет посмотреть на живого Фиделя. Кстати, мы можем устроить им это прямо сейчас. Хотите посмотреть? Смотрите! Вот он, Фидель! Он перед вами! Сегодня он стоит на площади Боливара в Каракасе! Я Фидель! Пусть убивают меня и каждого, кто скажет «Я Фидель!».

– Я Фидель! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Я Фидель! – Людское многоголосье разлилось эхом по улицам Каракаса.

– Я Фидель!!! – скандировали все – от президента до простого гражданина…

– Увидимся после моего возвращения с Кубы, мне пора лететь на День рождения к другу, – помахал рукой на прощание Чавес.

«Все в порядке», – вздохнули с облегчением люди. «Фидель проживет до ста лет», – сделали вывод неисправимые оптимисты. «Чавес летит на Кубу за эстафетной палочкой…» – подумали дальновидные прагматики.

* * *

Два с половиной года, до осени 2002-го, бывший морпех и бывший снайпер незаконного подразделения «Альфа 666» Леонсио Хименес просидел в окружной тюрьме в вашингтонском пригороде. Он пребывал там под постоянной опекой ЦРУ. Допросы, конечно, были. Но они проходили в лояльном режиме. Его даже угощали бразильским кофе и кубинскими сигарами, завезенными из мексиканского Канкуна. Никто особо не тянул из него информацию. Ни о доне Орландо Канозе, ни о поручениях, которые Лео для него выполнял, ни о соратниках, ни о связных. Дело даже не довели до суда. Видимо, в этом в Лэнгли не испытывали нужды.

Условия содержания были сверхтепличными. Отдельная камера с телевизором и маленьким холодильником. Собственная раковина и унитаз, чистое сменное белье и никаких соседей. Его словно берегли для чего-то очень важного. После убийства дона он понял – нюх его не подвел. Ему выдали индульгенцию от всех прежних грехов с тем, чтобы он сотворил кое-что действительно ужасающее и масштабное по последствиям. Но что?

Его перевезли на секретную военную базу в Оризоне и стали готовить к заданию. В какой-то момент, где-то через год, Леонсио вдруг подумал, что готов. Но так как он не знал, к чему, то спросил об этом в лоб своих инструкторов. Они тоже не знали. Но плюс от этой любознательности все же проявился – ему разрешили увольнительные в близлежащий городок с выплатой неплохих суточных.

Там была пара приличных стрип-клубов с достойными продажными девками. А это означало, что Леонсио мог еще какое-то время потерпеть. Все равно ему скажут, к чему его так тщательно готовят, зачем эти бесконечные стрельбы из всех видов оружия на полигоне, вождение, прыжки с парашютом, тренировки по рукопашному бою и спортивному ориентированию на местности. Он и так являлся в этом докой. Но, вероятно, им не нужен был специалист. Они хотели получить волшебника.

Во второй раз ему стало скучно в провинциальном захолустье через полтора года. Он вновь начал донимать своих опекунов и требовать встречи с их начальством. Ему не ответили и даже слегка пригрозили. Но итогом стало открытие именного банковского счета на 25 тысяч долларов с лимитированной суммой ежедневной растраты в триста баксов. Этого было вполне достаточно, чтобы Леонсио оставался в неведении по поводу предстоящих перипетий собственной судьбы еще года полтора.

Еще через год ему разрешили обзавестись семьей. Он давно об этом мечтал и женился по взаимной симпатии на бывшей стриптизерше. У них родился мальчик, названный родителями в честь действующего второй срок американского президента Джорджем. В 2006 году Джорджику исполнился год. И тогда в ЦРУ посчитали, что Лео готов. Страховка показалась в Лэнгли надежной. Теперь Леонсио было что терять…

В августе 2006 года Леонсио Хименес оказался в Каракасе и поселился под именем чилийского винодела в отеле «Мелия Каракас Тауэр энд Сюите», расположенном в 15 минутах ходьбы от центра. Теперь он четко знал, что ему предстояло делать, чтобы выполнить задание. Да, не контракт, а именно задание. Ведь теперь он работал на правительство.

Безусловно, неглупый Лео осознавал, что его новые боссы не зря выбрали на роль киллера человека без родины. От такого легче всего откреститься. Обиженный кубинец. К тому же бывший кубинец. Фанат-антикастровец. Мститель, действующий сам по себе или по инициативе своей полумифической боевой организации. Которой уже нет точно так же, как не существовало бы и его без финансирования Лэнгли. Хотя его и так нет или не будет сразу же после ликвидации объекта. От него избавятся, ведь он никто… Так будет даже лучше для Джорджика.

А может, не стоит раньше времени рисовать мрачные портреты, окаймляя их траурной лентой? Ведь на него потратили кучу денег. Янки не бросают средства на ветер. Он им еще пригодится. Может быть, даже на Кубе!

Сейчас, заняв позицию на крыше отеля, он вдруг подумал, что самым счастливым периодом в его жизни был период подготовки к этому заданию. Четыре года он был по-настоящему счастлив. И он отблагодарит Штаты своим точным выстрелом из этого новейшего супергранатомета с интегрированной системой самонаведения.

Он почти не волновался. Дыхание было спокойным и глубоким. Тридцатиградусная жара угомонила всякое поползновение карибского ветра хоть как-то проявиться.

Лео располагал всей необходимой экипировкой, приборами наблюдения, оружием, надежной связью, явочными адресами, координаторами и неограниченным финансовым ресурсом. Подумать только – он не сразу заметил камуфляж, что ждал его на позиции. Оттенки материала сливались с цветом крыши. Снайпера не засечь и с вертолета. Но главное – в личной охране объекта имелся информатор.

Целая армия специалистов, включая предателя в стане мишени, работала на этот момент, на один-единственный миг плавного нажатия на курок. Все эти люди: те, что добывали информацию, обеспечивали его боевым арсеналом, транспортными средствами и путями отхода, являлись профессионалами. Но все они считали кудесником только его. Его одного. Ведь в итоге именно он снимет Чавеса, такого же завороженного и одиозного, как бессмертный команданте. Лихо бы было, если б они сдохли в один день! Или в разные дни, но по его милости…

– Он в головном «Мерседесе». – Подтверждение поступило в ухо на закрытой частоте.

Показался эскорт. Инфракрасный лазерный дальномер, встроенный в прицел, высчитал дистанцию до объекта. Семьсот ярдов. Расстояние стремительно сокращалось. Встроенный в оптику измеритель выдавал мелькающие циферки незначительной погрешности. Кисть, утопленная в мешочек с белым песком майамского пляжа, призывно дернулась, словно подталкивая указательный палец к действию. Нет, последнюю команду отдаст мозг. Цель в перекрестье. Она захвачена системой самонаведения. Еще мгновение…

Выстрел! Еще один… Всего их прозвучало четыре. По два с разных сторон от выступающей надстройки гостиничной вытяжки. Все пули угодили точно в цель, коей являлся мнимый чилийский винодел. Леонсио так и не произвел свой коронный выстрел, который бы утвердил его в глазах обслуживающих коллег в должности волшебника навеки. Он, что называется, погиб на производстве…

Стрелков было двое. Они выскочили из укрытий, чтобы ликвидировать друг друга. Но, увидевшись, опустили оружие. Они были знакомы. Кубинка Летисия не ожидала еще когда-нибудь пересечься с русской блондинкой, все так же похабно демонстрирующей свой пупок в солнечном круге.

– Какая встреча! – улыбнулась Оксана Мельник, поправляя солнечные очки от «Прада».

– Какая мишень на животе! – Летисия подошла почти вплотную и разглядела шокирующие буквы, помещенные внутрь круга. Там было имя ее мужа, отца ее ребенка. Блондинка выколола имя «Карлос». – Теперь я вижу, что зря не продырявила твой животик. Хотя это поправимо.

Она ткнула дулом «магнума» в живот Оксаны, на что та хладнокровно ответила:

– Это временная татуировка.

– Неужели среди русских мужчин не сыщется достойный твоего пупка претендент? – язвительно прошипела кубинка, убрав оружие в кобуру на бедре.

Оксана пожала плечами.

– А Жириновский? – проглумилась Летисия, вызвав непроизвольную улыбку блондинки. – Понимаю, слишком длинно. Ну, тогда Путин.

– После закрытия станции радиоперехвата в Лурдесе вы и его ненавидите, – сделала вывод русская. – А ведь мы здесь делаем одно дело.

– Это наше дело, – осекла ее Летисия, с удовольствием сделав про себя однозначный вывод – русская не знает, что Карлос жив. И ей вовсе не обязательно это узнать. Для нее Карлос всего лишь временная татуировка на пикантной части шикарного тела. А для нее он – истинная любовь.

Они подошли к трупу Лео одновременно. Сделали по выстрелу в голову и все же сказали друг другу «До свидания».

Внизу, на паркинге отеля, они сели в одинаковые джипы одного цвета, взятые в аренду почти одновременно. Правда, отчалили в разные стороны, чтобы оказаться потом в аэропорту у одной стойки для регистрации, но, слава богу, улететь разными рейсами. Линда Алонсо с отчетом о проделанной работе упорхнула в Москву с надеждой навсегда остаться там Ксюшей. Летисия на маленьком «Майкле Дугласе» авиакомпании «Кубана» отправилась домой, в Гавану, с желанием вернуться в семью. На борту она перевела стрелки на циферблате на час назад и уснула, как младенец, на все три часа полета.

Вздремнул на борту президентского самолета и Уго Чавес. В Гаване его встретил Рауль. Он был «по гражданке», ведь Фидель на время болезни объявил брата исполняющим обязанности главы государства, а военная форма, как известно, отдает чрезвычайщиной. Все правильно, цивильный костюм отвечал требованиям момента.

Чавес обнял Рауля и попросил обойтись в такой день без протокольного официоза. Он хотел как можно быстрее попасть в клинику, чтобы увидеть все своими глазами. Чавес был не из тех, кто не способен добиваться своего.

Фидель был слаб, но он встретил соратника и друга, стоя на своих ногах. Он по-старчески хорохорился и сверкал глазами. Все так же остро и злободневно шутил, больше перед Навесом, чем на телекамеру:

– Знаешь, как тебя окрестили эти акулы с Уолл-стрит?

– ?

– Взбесившаяся бензоколонка!

Фидель хотел выглядеть сильным. Он думал, что ему непозволительно казаться немощным. НоУго не за этим приехал.

Для него Фидель был силен как никто, невзирая на его нынешнее физическое состояние. Кастро навсегда останется латиноамериканским исполином, каким бы хилым ни сделала его старость. Фидель был сильнее всех, ведь его устами говорила история. Уго прилетел, чтобы… покормить друга молочным йогуртом из ложечки и пожалеть о том, что не может остаться в этой скромной палате и выходить Фиделя лично…

Когда Уго выходил из палаты, друг окликнул его, проронив как бы в шутку:

– Я состарился. Наверное, скоро умру. Рауль на целых пять лет младше меня, совсем мальчик…

Чавес все понял. Фидель решил уйти. Он остановился, посмотрел на друга и… ничего не сказал… Команданте… Не просто так тебе уйти. Янки и те догадались, что для этого тебя мало убить. Для этого надо опорочить твое имя, растоптать память о тебе. А это невозможно. А значит, ты останешься, даже если уйдешь… Не исключено, что мы проиграем. На это свое веское резюме сделал Че: «Мое поражение не будет означать, что нельзя было победить…»

Чавес улыбнулся, подмигнул наставнику, а в коридоре попросил медиков не позволять проносить к пациенту прессу и не разрешать заниматься делами. Доктора сказали, что это невозможно. Чавес ответил:

– Я знаю, это невозможно…

Киев, Украина – Гавана, Куба

Наши дни

Два друга, Зиновий Костецкий и Николай Руденко, несколько лет назад дали себе зарок собрать средства на открытие в Киеве памятника Фиделю Кастро. Если бы они были коммунистами – их заклеймили бы позором на Майдане, но они таковыми не были. Более того, еще совсем недавно они придерживались различных, ориентированных на демократию и рынок, политических взглядов. Сейчас же они явно не испытывали пиетета ни к одному из действующих персонажей украинского истеблишмента. Ну, может быть, только к Юлии. Больше просто не к кому. Гарна баба!

Коля и Зиня бродили по Крещатику после матча на стадионе «Динамо», где их любимая команда наказала в товарищеском матче надменных москалей. Они пребывали в некой эйфории, ибо раздобыли адрес приемной блока Юлии Тимошенко. Она не откажет – выбьет у этих депутатов с Верховной Рады место под памятник Кастро. Воздвигнуть большой монумент Фиделю депутаты, конечно, не позволят, а вот бюст какой-нибудь, не в центре, конечно, а где-нибудь у большой-пребольшой больницы, напротив медицинского учреждения, чтоб Кастро им глаза мозолил и постоянно напоминал своим несокрушимым видом, что дело врачей – лечить, а не искать причины не лечить.

Свою петицию с просьбой и кучей подписей они сдали не очень-то приветливой секретарше. Та пообещала, что их письмо будет рассмотрено, и попрощалась с ходоками. Билеты на поезд были на руках у обоих. Друзья сказали друг другу «Адьос!» на испанском и отправились по домам к своим женам и детям.

Письмо распечатали через месяц, но Юлии так и не поднесли. Сотрудники ее аппарата даже возмутились. Еще чего! Требовать памятник диктатору! Они бы еще Гитлера увековечили! Хотя с Гитлером, возможно, горячиться не стоит. Предстоит поездка во Львов. Там с этими бывшими ветеранами УНА-УНСО надо быть поаккуратнее – влиятельная на Западной Украине силища…

В купе Зиновию не спалось. Он старался припомнить, когда его мировоззрение кардинально изменилось – до Оранжевой революции или после. Память первым делом выдала тот день, когда он увидел по телевизору самоинаугурацию Ющенко. Потом перед глазами замелькали герои «Поля чудес» – любимой передачи Зини. Затем нарисовался олигарх Ринат Ахметов – хозяин донецкого «Шахтера». Он шлепнул Зиню по уху, чтобы потом оглушить своим криком «Шахтер – чемпион!». И это ему, фанату киевского «Динамо». Садист, а ведь Зиня, несмотря на свои футбольные пристрастия, голосовал за его кандидата в президенты. За Якубовича… Тьфу ты, за Януковича. А вскоре, как повторяющийся страшный сон, сознание в деталях восстановило его самые тошнотворные впечатления многолетней давности…

Уроженец Черниговщины, Зиновий Костецкий всегда считал себя толстокожим. Его вряд ли могла выбить из колеи какая-нибудь телевизионная новость. Но только не эта. Вечером после возвращения с работы Зиновий, уставший и разбитый, свалился на диван и машинально нажал на пульт. И тут же приклеился к своему телевизору.

Он не мог поверить в реальность происходящего. Воцарившийся благодаря сомнительной победе Оранжевой революции новоиспеченный президент суверенной Украины Виктор Ющенко, поспешивший на поклон к Дяде Сэму сразу после скандальной инаугурации, услужливо заявил в Белом доме прямо перед телекамерами:

– Мы будем бороться вместе с мировым сообществом за демократию на Кубе.

Зиновий смачно плюнул в экран и достал из пачки сигарету. Он проклинал себя за слабоволие, в третий раз за последний год проигрывая сражение пагубной привычке, а нового президента Украины за то, что он поступал не как человек, а как… Фантомас.

За сухим комментарием диктора скрывалась вопиющая несправедливость. Зиновий должен был кому-нибудь позвонить, и он знал кому. Он нервно набрал номер, начинающийся с кода Белой Церкви, где жил его товарищ по несчастью, такой же многострадальный отец, Коля Руденко.

– Алло, Коля, здорово! Ты в курсе, что сказал Ющенко?!

– Да уж…

– Своего сыночка небось в Швейцарии бы лечил. А таким, как мы, что делать? Сколько детей с врожденной патологией в районе загрязнения рождается! Только Куба их и принимает…

– Сам виноват.

– Это чем же я виноват?

– Сам за него голосовал.

– Я за Якубовича голосовал, то есть за Януковича…

Зиновий, Николай и еще тысячи украинских отцов и матерей, чьи безнадежно больные по диагнозам местных эскулапов дети были чудесным образом исцелены на Кубе, не без оснований считали спасителями своих чад кубинцев и увязывали это чудо с образом лидера Кубинской революции…

В тринадцати часах лету от Украины, в Западном полушарии, на острове Куба, ту новость, что взбудоражила сознание Зиновия, тоже тогда обсуждали. В присутствии самых именитых кубинских врачей министр здравоохранения убеждал Фиделя:

– Мировая общественность не осудит нас, если мы свернем программу «Дети Чернобыля», особенно после такого заявления украинского лидера.

Министр поглядывал на подчиненных коллег, пытаясь выведать в их взглядах поддержку своей позиции. Однако профессора-медики смотрели как-то отрешенно, не выдавая никаких эмоций.

– По предварительным расчетам, реализация этой программы уже обошлась нам в триста миллионов долларов, – засыпал он сомневающихся докторов, а главное, Фиделя, неопровержимыми фактами и аргументами в пользу сворачивания беспрецедентной безвозмездной акции. – Нам не в чем себя упрекнуть, мы оказали помощь четырнадцати тысячам украинских детей. Семи онкологическим пациентам произведена пересадка костного мозга. Двенадцати детишкам сделаны операции на сердце. Кроме того – восемнадцать ортопедических, тридцать восемь офтальмологических, четыре пластические послеожоговые операции и две пересадки почки. Затраты украинской стороны состоят только из расходов на предварительное обследование и транспортировку детей на Кубу и обратно. Напомню, что затраты на лечение одного онкологически больного ребенка эквивалентны расходам на перевозку ста шестидесяти детей в Гавану и назад. И еще… Мы могли бы использовать эти одиннадцать квадратных километров, включающих восемьсот метров песчаного пляжа в Тарара, для оздоровления кубинских детишек.

Последний довод чиновнику произносить не стоило. Фидель нервно дернулся и перевел свой взгляд на главврача оздоровительного центра в Тарара доктора Переса.

– Политический аспект этого дела простирается в более широком диапазоне, нежели может показаться на первый взгляд, – изрек Кастро. – Помогая другим странам, Куба никогда не требовала ничего взамен. И это всегда ставило в тупик наших пропитанных алчностью врагов. Они до сих пор ищут в наших действиях подобную им корысть и хотят объяснить поведение кубинцев своими убогими категориями. Как они могут что-то понять или разглядеть, если их глаза закрыты монетами, каку погребенных греков и троянцев. Их цивилизацию ожидает та же участь, что досталась Трое. В данной проблеме с больными детьми нас должна интересовать общечеловеческая составляющая вопроса. Доктор Перес, что вы думаете по этому поводу?

– Украинские дети все еще нуждаются в нашей помощи, – с опаской всматриваясь в застывшую фигуру прямого начальника, молвил он слегка отчужденно. – Девяносто процентов находящихся на излечении детей находятся в стадии устойчивой ремиссии. Многих мы разместили вместе с сопровождающими их родителями, хотя процентов сорок детей – сироты. Так что если мы перестанем их лечить, то их родители нас точно не осудят – у них их просто нет. Много детей из неполных, малообеспеченных, многодетных семей. Курс лечения проходят и десятки детей-инвалидов, поступивших из зон повышенного радиоактивного заражения. Родитель одного успешно прооперированного ребенка признался, что его сын воспринимает медперсонал лагеря как ангелов-спасителей. Он уверен, что за белыми халатами врачей и медсестер сложены такие же белые крылья и что Куба – это просто второе название рая.

– Сколько трогательной риторики… – перебил доктора Переса министр и, вновь обращаясь к Кастро, добавил: – Те двадцать автобусов, которые ежедневно курсируют между Гаваной и Тарара, привозят и увозят врачей, медсестер, переводчиков, рабочих и другой обслуживающий персонал, пригодились бы нам в решении транспортной проблемы «Скорой помощи» в столице. А сколько бы медиков высвободилось для внутреннего потребления. Да и дети, заполучив обратно свой лагерь, прыгали бы от счастья. Не судите меня строго, но я не усматриваю здесь политики. Нашу жертвенность никто не оценит. Для нас это стало бы чисто деловой мерой, полностью оправданной. А для сохранения лица мы просто могли бы увязать ее с неуместным политическим выпадом украинской стороны. Мир нас поймет, зная, что Ющенко сам напросился. А что касается косвенной рекламы результативности нашего здравоохранения, то в ней мы уже давно не нуждаемся.

– Порицание мира меньше всего должно нас волновать, – ответил Кастро. – Особенно если мы будем уверены в своей моральной правоте. А вот насчет кубинских мальчишек и девчонок я вовсе не уверен. Ведь в 90-м пионеры сами приняли это непростое решение – отдать свой любимый лагерь больным детям из далекой страны. Уж кто-кто, а они в отличие от нас свою бескорыстную помощь с политикой не увязывали. Они чище и простодушнее нас, взрослых. И что же? Прошло столько лет, и мы им скажем, что, возможно, они зря тогда так поступили, в ущерб себе сделали доброе дело, так? Ведь их никто теперь не благодарит, а их страну записывают в изгои те, кому они от всего сердца столько лет помогали…

– Думаю, кубинские дети не стали бы считать потраченные деньги. Не зря на Кубе популярна поговорка: «Делай добро и не смотри, для кого», – произнес доктор Перес в унисон мыслям команданте, и в знак согласия одобрительно закивали присутствующие здесь главный онколог Кубы Марта Лонг-чонг, директор Института гематологии и иммунологии профессор Хосе Мануэль Бальестер, директор Института эндокринологии профессор Рикардо Гюэль и еще десяток видных эскулапов. Глава Минздрава посерел – он потерпел совсем неожиданное фиаско в момент расцвета своей карьеры, когда сам Фидель неоднократно тешил его самолюбие, называя то ли в шутку, то ли всерьез именно его своим возможным преемником. Но Кастро и сейчас не перестал ценить своего чиновника, каждый вправе иметь собственную точку зрения, когда речь идет о государственных делах. По-своему министр тоже был прав. Фидель не стал развивать спор, а лишь сказал:

– В таком случае министр пусть займется другими, не менее насущными проблемами кубинского здравоохранения, а по поводу пролонгирования государственной программы «Дети Чернобыля» и дальнейшего использования лагеря в Тарара мы спросим тех, кому он, собственно, по праву принадлежит, – кубинских ребятишек.

Никто ни на йоту не сомневался, что именно так и поступит Фидель – распорядится созвать делегации пионеров со всех, даже самых отдаленных, уголков Острова и задаст детям прямые вопросы, разговаривая с ними на равных, как со взрослыми. Ни для кого не было секретом, что Фидель испытывал к референдумам и живому общению со своим народом, разными его категориями: профессиональными, возрастными, разделенными по половому признаку – какое-то магическое влечение.

Люди тоже с благоговением, без страха, общались со своим вождем. Пожимая его руку, трогая за лацканы мундира, дергая за рукава, прикасаясь к краям его одежды в надежде на приобщение к его беспримерному подвигу. Словно не ведая, что они и так уже его совершают. Каждодневно. И как любые рыцари отваги, не считают себя героями. Как не считали себя героями десятки кубинцев, бесплатно сдающих литры своей крови для украинских детей, совсем не задумываясь над тем, что их собственные дети лишились великолепной базы отдыха в пятидесяти километрах от Гаваны.

Ответ на прямые вопросы Фиделя последовал незамедлительно в виде заявления в прессе кубинских пионеров:

«Мы понимаем, что Куба испытывает сегодня экономические проблемы – с транспортом, горючим, продовольствием. Нашей стране из-за жестокой блокады не хватает и медицинского оборудования. Поэтому мы не можем требовать невозможного от нашего правительства. Но, наверное, украинским детям еще труднее, раз их правительство и медицина не могут вылечить их в своей стране.

Из уроков истории мы знаем, что кубинцы всегда приходили на помощь к тем, кто в ней нуждался. Таков характер нашего народа, и это – предмет нашей гордости. Мы, кубинские пионеры, воспитаны в духе этого исторического призвания жителей Острова свободы. Так, на своем собственном примере, нас учили наши родители. Мы просим наше правительство не отказывать в помощи украинским детям и жалеем только о том, что, кроме лагеря в Тарара, не можем предоставить пока ни своего опыта, ни своих знаний, чтобы хоть как-то облегчить страдания больных детей, внести хоть маленькую лепту в сложный процесс их лечения.

Но мы торжественно обещаем, что те из нас, кто мечтает овладеть благородной профессией врача, приложат максимум усилий, будут учиться только на «отлично» и вшколе, и в институте, чтобы как можно быстрее стать истинными специалистами и пополнить ряды высококвалифицированных кубинских докторов. Тогда мы вылечим еще больше украинских детей».

После опубликования открытого письма в Театре армии устроили выставку детского творчества и концерт художественной самодеятельности для выздоравливающих детей и их родителей. Все полагали, что гвоздем программы станет прибытие на концерт лидера кубинской революции Фиделя Кастро. Однако сенсацией дня явилась премьера мини-спектакля, автором и режиссером которого был папа прооперированного в госпитале «Frank Pais» украинского мальчика, того самого, который считал, что за белыми халатами кубинских врачей сложены ангельские крылья.

Сюжет был основан на реальных событиях, а главную роль сыграл сам бывший пациент. Взрослые роли кубинских врачей исполняли родные других украинских детишек. На сцене разворачивалось действо, не требующее больших усилий от стоящего за трибуной переводчика…

… Беда не приходит одна. Страдающий хроническим лейкозом девятилетний Андрюша получает травму. Разрушен тазобедренный сустав. Он передвигается теперь только на коляске. Киевские врачи пытаются убедить отца мальчика, что диагноз его сына сродни смертному приговору – дни его сочтены, а операция не имеет никакого смысла. Отец всеми правдами и неправдами добивается лечения на Кубе.

Операцию Андрюши поручают провести самой знаменитой бригаде госпиталя «Frank Pais» в составе профессоров Родриго Альвареса, Антонио Геррера и Матильды Ирены Родригес. Мальчик, столько раз слышавший от взрослых о безнадежности своего состояния и бессмысленности операции, со слезами на глазах просит женщину в белом халате оставить его в покое и позволить папе отвезти его к океану, которого он никогда в своей жизни не видел.

– Тебе предстоит в нем еще не раз плавать, – уверила доктор Матильда. – Но пока океан тебе не видать. Я не выпущу тебя из госпиталя, покаты не выйдешь отсюда своими ногами.

– Своими ногами? – пробуравил ее черными пуговками своих зрачков недоверчивый мальчуган.

– Конечно, своими, – повторила Матильда. – Ноги тебе понадобятся не только для ходьбы. Поверь, для плавания они необходимы ничуть не меньше.

Операция… Швы… Физиотерапия… Первый неуверенный подъем на ноги с опорой. Мальчик слышит слова благодарного отца в кабинете доктора:

– Вы ангел!

Наступает кульминация – день, когда Андрюше предстоит встать с коляски и сделать первый шаг без поддержки.

– А если я не смогу? – с почти панической тревогой спрашивает он у отца.

– Тогда доктор Матильда одолжит тебе свои крылья, и ты полетишь, – отвечает папа, и мальчик больше не задает вопросов, ведь он слышал, как отец называл доктора ангелом, а у всех ангелов имеются крылья.

– Ты должен встать и пойти, – повелительно произносит доктор Матильда, стараясь сделать свой тон холодным, соответствующим моменту.

Андрей силится встать, но неуверенность сковывает его, и он неосознанно посматривает на спину женщины в попытке разглядеть там бугорки, выдающие сложенные крылья. Наконец, тревога отступает и, о чудо, он встает и делает первый робкий шаг, затем второй, третий… Он слышит аплодисменты и видит плачущего отца, который сперва прижимает его к груди, а затем берет на руки доктора Матильду.

Она снимает халат…

– Папа! У нее за халатом нет крыльев… – не в силах скрыть разочарование, несмотря на радость, сообщает Андрей. – Значит, она не ангел?

– Иногда простой человек – больше, чем ангел, – отвечает отец. – Подняться высоко в небо можно и не имея крыльев, но не все, имеющие крылья, могут взлететь до небес.

Сын, по задумке, понял метафору не сразу, а лишь в момент, когда по сцене, будто в подтверждение слов отца, пробежала бодрая черная курица, аза ней прошагал, словно скопированный с бронзовой статуи в кубинском городке Мороне, виляющий гребнем общипанный петух. Таким образом самодеятельные актеры поставили веселую точку в счастливом конце представления.

Нескончаемая овация стала заслуженной оценкой грандиозного зрелища, обернувшегося песней украинской благодарности кубинскому народу. Фидель сидел в первом ряду и, как ребенок, хлопал в ладоши, дивясь тому, как смогли непрофессиональные артисты сыграть столь сложные чувства. И сам же мысленно разоблачал сей бесхитростный трюк – они не играли, а просто рассказывали выстраданное. Единственными неискренними, неправдоподобными и даже инородными персонажами ему показались суетливая курица-кокетка и напыщенный петух-задира, чем-то неуловимым напомнившие Фиделю Кондолизу Райс и Джорджа Буша. Правда, Фидель осек себя на мысли, что слишком суров к этой парочке.

Днем раньше команданте доложили о смерти украинского посла на Кубе Виктора Ващука. Накануне бедолага был вызван в кубинский МИД, где получил ноту протеста в ответ на заявление своего президента. А потом взял и умер от сердечного приступа. Все знали Ващука как хорошего сердобольного дядьку, вовсю старавшегося для больных детишек своей страны. Судя по всему, резкая, но справедливая отповедь кубинских дипломатов оказала на него роковое воздействие. Однако украинские власти поспешили заявить, что не стоит усматривать связь между визитом Ващука во внешнеполитическое ведомство Республики Куба и его смертью. Тогда что же свело его в могилу?

…Концерт продолжался. На сцене появился симпатичный долговязый мальчуган с заметно оттопыренными ушами. Он декларировал на русском языке стихотворение – украинские детишки и их родители в основном говорили на русском, поэтому выбор языка был не случаен. Кубинский ребенок преуспел в выразительности, владея искусством жанра на все «сто». Это было известное произведение Хосе Марти «Ярмо и звезда», которое многие на Кубе знали наизусть. Пионерам было небезынтересно, какое впечатление стих окажет на иностранцев…

Родился я во тьме, и мать сказала:

«Цветок моих глубин, Властитель добрый,

Итог и отблеск – мой и Мирозданья,

Ребенок – рыба в облике орла,

Коня и Человека. С болью в сердце

Я подношу тебе два знака жизни,

Свой знак ты должен выбрать. Вот ярмо

– Кто изберет его, тот насладится:

Покорный вол на службе у сеньоров

Спит на соломе теплой и вкушает

Обильные корма. А это, видишь,

О, тайна, мной рожденная, как пик,

Горой рожденный, это знак второй,

Он озаряет, но и убивает —

Звезда, источник света. Грешник в страхе

Бежит от звездоносца, и, однако.

Сам звездоносец в жизни одинок,

Как будто он чудовищно преступен…

Фидель узнал мальчика. Маленький Элиан так быстро вырос. Его писклявый голосок так стремительно мутировал, преобразовавшись в отголосок юношеского баритона. Он читал его любимое стихотворение, которое на всех языках звучало одинаково, а в устах этого мальчугана, окрепшего и повзрослевшего, било набатом и подписывало приговор всем равнодушным и сомневающимся в независимом будущем их Острова…

Но человек, удел вола избравший,

Становится скотом – в нем разум гаснет,

И должен мир торить свой путь сначала.

А тот, кто в руки взял звезду бесстрашно, —

Творит, растет! Когда из чаши тела

Он выплеснется, как вино живое,

И собственное тело, словно яство,

С улыбкой скорбной на пиру кровавом

Подарит людям и отдаст священный

Свой голос ветрам Севера и Юга, —

Звезда в сиянье облачит его,

И воздух над землею просветлеет,

И он, не знавший страха перед жизнью,

Во мгле взойдет на новую ступень.

Элиан набрал в легкие воздуха и выпалил последние строчки:

И я воскликнул: «Дай же мне ярмо, —

Встав на него, я выше подниму

Звезду, что озаряет, убивая»…

Его взгляд, очерченный в покрасневших от волнения белках, казался сейчас по-настоящему взрослым. Он закончил в полной тишине зала, который не смел даже вздохнуть, не то что хлопать, ибо чувства, переполнявшие зрителей, были сильнее общепринятого проявления эмоций. Безмолвие продлилось недолго. Исполнителя вознаградили аплодисментами и криками «Браво!» А Фидель… Он просто наслаждался счастливыми минутами.

Будущее. Оно в их руках. В руках этих детей. Они надежда и авангард революции. Ребята в синих и красных пионерских галстуках внимали каждому слову мальчика по имени Элиан, которого никто, слава богу, не воспринимал как маленького идола. Он такой же, как все, кубинский ребенок, волею судьбы переживший нелегкие испытания и выстоявший благодаря поддержке миллионов кубинцев, а значит, и каждого из этих детишек – частичек своего героического народа.

А он, Фидель Кастро… Не превратился ли он для них в нечто, напоминающее бездушный фетиш для поклонения? Он старался, как мог, чтобы не допустить этого – запретил воздвигать памятники и бюсты со своим ликом и развешивать свои портреты в чиновничьих кабинетах. Но подобных мер, пожалуй, недостаточно. Он разговаривал с ними, часами отвечал даже на самые нелепые вопросы, иногда ловчил, вставляя в свои ответы нечто значительное, что помогало им понять, оценить и осознанно поддержать революцию.

Хосе Марти не увидел, как дотянулись до звезды кубинские дети. Благодаря своим отцам, сбросившим ярмо Империи. Хотя янки не унимаются до сих пор. Они пудрят мозги его народу, убеждая, что ярмо-то осталось, только ныне это ярмо одного человека – его, Фиделя Кастро, который все решает за них, подавляя их творчество и глуша их энергию. Дескать, он запретил бизнес, став единственным бизнесменом-монополистом. Заложники ущербной терминологии! Также, обличают они, действовали русские, вся политика которых основывалась на переливании двух жидкостей – нефти наружу, а водки вовнутрь.

Все это чушь. Янки спят и видят отношения неравного обмена. Хотят менять нефть и золото на зубные щетки и перламутровые пуговицы. До свидания! Этим хищникам, пожирающим слаборазвитые страны, больше не обмануть его народ. Кубинцы свободны, потому что образованны. А он вовсе не бизнесмен-миллиардер. Ему не нужны деньги, ведь единственное их разумное применение – это получение образования. Оно у него уже есть.

В главном он не ошибался. Куба смеется, когда смешно. Плачет, когда горько. Она живет полнокровной жизнью, сопереживая и откликаясь на боль других, соучаствуя в радости неприсоединившихся собратьев. Этот «третий независимый путь», буревестником которого был Че, окрыляет теперь многие бедные страны в их надежде обрести свое место под общим солнцем.

И никто не запрещает творить, но творить во благо своего народа, а не пополнять исключительно собственную мошну и надменно взирать на неудачников. Ты можешь выделиться, стать обеспеченным, наконец, знаменитым, но ты должен оставаться патриотом и твой талант должен служить людям. И если Куба затратила деньги на твое образование, ты просто обязан, работая за рубежом, отчислять налоги в бюджет сделавшей тебя специалистом страны. Это справедливо.

Его народ уже разобрался, что есть ярмо, а что – звезда. Иногда ярмо, начищенное до блеска, враг может выдать за звезду, а истинная звезда тускнеет в мрачной пелене пасмурного небосклона. Но тучи всегда рассеиваются под натиском палящего Солнца.

Нынешнее поколение не видело реалий капитализма. Им любопытно, что было бы при нем. Русские тоже не знали оборотной стороны псевдодемократии. Возможно, поэтому дали себя запутать. А ведь кич всегда марширует рядом с нищетой. На одного олигарха приходится сто тысяч бездомных и голодных, а еще злых. На самих себя, а значит, агрессивных по отношению ко всем.

А может быть, и лучше, что это поколение кубинцев не видело «прелестей» западного мира, где без особой конкуренции выступает в качестве эмитента международной валюты не подкрепленный ничем, кроме пафоса, доллар. На жизнь, где рулит доллар, лучше взирать со стороны. Особенно юным. Иначе такая жизнь засосет, поглотит, совратит неокрепшие сердца и убьет надежду, перед этим разочаровав и сломив дух.

Они называют Кубу тюрьмой инакомыслия, а Соединенные Штаты свободной страной. Здесь они правы. Гарлем и Бронкс свободны от Манхэттена и наоборот.

Этот мальчуган Элиан здесь единственный, кто побывал там, в их раю. Его искушали, задаривали, пичкали сладостями и уводили от реальности медикаментами. Он выстоял. Фидель встречал их в аэропорту. Небольшой самолет приземлился, и по трапу спустился геройский отец, несущий на руках шестилетнего сынишку. Их приветствовали тысячи восторженных людей, превратив эту встречу в народное празднество, органично перешедшее в карнавал.

Отец и сын, перед тем как отправиться в родной Карденас, провели в Гаване три дня. Прибыв в отель, Элиан ахнул, когда увидел целую гору подарков – от родных, от соседей, от незнакомых сочувствующих людей, которые изо дня вдень следили за американской эпопеей своего маленького гражданина и его неподкупного отца. Знали они также о главных аргументах врагов, твердящих, что у детей на Кубе нет не то что будущего, а даже элементарных игрушек. Люди подарили Элиану все, что могли.

Здесь вместе со старыми игрушками Элиансито, доставленными из Карденаса, были новые – самокат, велосипед, домино из акульих костей. Переводилки с Микки-Маусом и Человеком-пауком, шахматы из розового дерева, игрушечные мачете в колчанах, настоящие бейсбольные биты с автографами кубинских чемпионов, целая армия заводных черепах и самодельных кукол, изображающих героя кубинских сказок Элпидио Вальдеса, с десяток альбомов детских рисунков, где Элиана и его папу почему-то все старались вооружить автоматами Калашникова. Наверное, чтобы отстреливаться от мафии. Иногда вместо оружия они держали в руках кубинские флаги, которые, к слову, в случае чего тоже можно было использовать как копья. Война есть война.

Еще в бесчисленном скопище игрушек как-то одиноко, даже отстраненно лежал кожаный футбольный мяч. Тот самый, набитый ветошью и аккуратно зашитый цыганской иглой трофей, доставшийся Элиану в наследство от соседского мальчугана.

Элиансито стоял как вкопанный перед грудой подарков, соображая, с чего бы начать свое ознакомление. Он подошел к внезапно свалившемуся на него счастью, к вожделенной горе удивительных вещей и… поднял с пола старый кожаный мяч. Этот предмет был первым из всего спектра дожидающихся его игрушек, первым, который он захотел взять. И в этом был знак…

Отец увидел это. И заплакал. Все мытарства были позади.

Фиделю тоже потом рассказали эту трогательную историю с мячом, в который вместе с ветошью отец зашил и частичку своей любви, возбудившей память и заставившей мальчугана устоять перед соблазном немедленно нырнуть в манящее море новых приобретений. Родное дороже всего. Пусть скромнее, но гораздо ценнее. Да, хороший знак.

Когда юный Элиан Гонсалес Бротонс читал стихотворение апостола кубинской революции Хосе Марти, он старался не смотреть на сидящего в первом ряду важного гостя. Перед выходом на сцену ему сказали, что Фидель Кастро в зале. Если бы он посмотрел на команданте, то мог бы и запнуться, ведь он и так сильно волновался. Что бы подумал Фидель, вздумай он забыть текст? Ведь сам команданте никогда ничего не забывает. Для него нет мелочей. Он все помнит, все предвидит, он знает, что ждет их волшебный Остров…

Эпилог

Бейсбол и домино – национальные игры кубинцев. На улочках Гаваны, Сьенфуэгоса, Матансаса и Тринидада, в любом другом городке самого большого острова Антильской гряды детишки повсеместно играют в бейсбол, а пожилые мулаты и креолы убивают время, бряцая костяшками домино. На Острове не равнодушны также к футболу, боксу, волейболу, к спорту в целом, но бейсбол и домино – безусловные фавориты народной любви.

Прогуливаясь по старому городу от Кафедрального собора к парку Сентраль, где возвышается построенный еще при диктаторе Мачадо знаменитый Капитолий, любопытный турист не раз увидит увлеченных настольными играми кубинцев, если, конечно, ему будет до этого дело, и он нырнет в какую-нибудь из арт-галерей или заглянет в открытую настежь дверь частного дома. А то ведь, с таким же успехом, блуждая по лабиринтам колониальной эпохи, он может не заметить фанатов домино и шахмат и бросить якорь неподалеку от заложенного иезуитами и достроенного францисканцами собора Сан-Кристобаль, в баре «Богедита дель Медиа», дословно – центральном заведеньице, где опорожнит пару-тройку коктейлей «Мохито». Потом по вымощенной булыжником улочке отправится в еще одно излюбленное злачное местечко спившегося на Кубе нобелевского лауреата Эрнеста Хемингуэя, в ресторан «Эль Флоридита» – колыбель дайкири и, налакавшись рома, очутится на набережной Малекон.

По дороге к нему приклеится хинетеро… Хинетеро – лицо, одновременно исполняющее функции гида, сутенера, наркодилера и торговца контрафактным товаром. А прицепом – уличного диссидента. Обычно это приветливый чернокожий парень. Сие обстоятельство дает повод распространению на Острове бытового расизма – а где, скажите на милость, почитают жуликов и сутенеров?

Чаще всего хинетеро представляются вымышленными именами типа Элвис, Мустафа, Контроллер, реже настоящими – к примеру, Альфредо, это в случае, когда человек устал скрывать свое истинное нутро, и предлагают не тратить время, а сразу получить «чику» – девочку, «морикона» – гея, кокаин, дешевые сигары и «каса партикуляр» – апартаменты. Большинство хинетеро похожи на комика Эдди Мерфи, потому что разговорный английский часто заменяют голливудской улыбкой от уха до уха.

К русскому языку в начале девяностых практичные кубинцы утратили всякий интерес. Поэтому русским туристам хинетеро улыбаются еще чаще и, следуя сложившимся в годы советской помощи стереотипам, стремятся выпить за их счет рома. Пьянеют быстро, расслабляются, начинают получать удовольствие от незамысловатого совмещения своего незаконного бизнеса с законным отдыхом. Заверяют в вечной дружбе, бормоча неуместные клятвы и ругая почем зря «Барбудо» – Папу Ноэля. Санта-Клаусом они пренебрежительно, но шепотом и озираясь по сторонам, величают Фиделя. При этом неосознанно восторгаются Че. А если вдруг, услышав ваш недоброжелательный комментарий, смекнут, что вы всесторонне поддерживаете политику Кастро, считаете ее воплощением в жизнь идей Хосе Марти и целей Эрнесто Гевары, Мустафу или Элвиса может хватить кондрашка. Особенно если вы по строгому секрету сообщите ему, что прибыли на Кубу по приглашению Рауля… После такого признания хинетеро может впасть в столбняк. Чтобы вывести его из прострации, надо незамедлительно сообщить, что вы пошутили. Иначе ему крышка. Будьте к людям добрее.

Залив стресс еще несколькими глотками рома, гибрид гида-алкоголика и сутенера-неудачника откроет вам все «тайны» ночной Гаваны. Симптоматично, но эти откровения для урбанизированного жителя мегаполиса, подобного Москве, лишь уменьшенная копия маршрута продвинутого московского клабера. Хотя есть своя специфика. Даже в названиях.

Вместо «Сохо» и «Оперы» гаванская тусовка «колбасится» в «Макумбе» и «Кафе Контанте». Хаус и R amp;B беспощадно вытеснен реггетоном Дэдди Янки и дона Омара. Красивых «чик» на квадратный метр у кубинцев неизмеримо больше. Сказывается многовековой межрасовый микс. «Чики» предлагают любовь за деньги, почти как в Москве. Однако на выходе из клуба придется попотеть, а главное, раскошелиться, чтобы миновать полицейские кордоны.

Первая несостыковка. Проституция на Кубе запрещена. Жрицам любви светят поначалу приводы в полицейский участок, а затем и тюремные сроки за порочную связь с туристами. Как следствие – торговля телом процветает.

Варадеро – курортную Мекку – власть превратила в туристическое гетто. Девушкам попасть в курортную резервацию практически невозможно. В ход идут всевозможные ухищрения – привоз «чик» на территорию отеля в багажниках арендованных автомобилей; никудышная актерская имитация девушками иностранного происхождения, которая не разоблачается лишь при одновременном подкупе полицейских и персонала гостиницы; использование автомобилей не по назначению, а также ночные прогулки новоиспеченных натуралистов с целью углубленного изучения произрастающей на Острове флоры. Но самое простое решение для туриста, отправившегося на Кубу за доступной красотой чернокожих и цветных нимф, – не селиться в курортной зоне, а снять частную «касу» и наведаться в небольшой городок типа Карденаса, Санта-Клары или Тринидада, где сотни путан раскинули свои сети, вылавливая в узких коридорах калье и авенид рыскающих в поисках телесных утех на «Пежо», «Сузуки» и «Ауди» с красными номерами туристов.

По количеству путан на душу населения все рекорды на Острове бьет бывший центр работорговли городок Карденас. В этой номинации он способен конкурировать не только со столицей республики, но и с подмосковными Химками. Однако сей непреложный факт вовсе не означает, и это низвергнет информацию досужих всезнаек, что все девушки на Острове свободы готовы на секс за деньги. Вот где кроется сущая ложь.

Достаточно оказаться в также соседствующем с Варадеро на несколько большем удалении городе Матансас, чтобы понять – достоинство и честь кубинских красавиц вызывают гораздо большее уважение, чем промоутерская активность турфирм, голословно утверждающих о повальной проституции на Кубе. Островитянки доброжелательны, общительны и открыты, но лишь взаимная симпатия обеспечит продолжение, к которому так стремятся кабальеро.

На подобные аргументы мне мог бы возразить воцарившийся в Вашингтоне восемь лет назад, не без поддержки флоридской диаспоры кубино-американцев, Джордж Буш. Как-то он обвинил Кастро в потворствовании проституции, на что Кастро не замедлил приклеить Бушу ярлык алкоголика, которого способен отрезвить только религиозный фундаментализм, и то лишь на короткий промежуток времени.

Если честно, мы с другом Сашкой Епифановым побывали на Кубе в начале 2006-го именно с целью оценить местных красоток, но отправились туда повторно, ровно через год, уже в поисках нетронутого миром чистогана «Romantic». Жена-кубинка – это круто и очень романтично!

Да и лучше прослыть неисправимым романтиком, чем не поверить в полный трепетного доверия взгляд прекрасной Лисет из крошечного Круисеса, расположенного в провинции Вилья-Клара. Юная кубинка добиралась до дома из Сьенфуэгоса, где она учится, на перекладных. Путь неблизкий. Поймать попутку не так просто. Благо мы кружили вокруг центральной аллеи. Повезло ей. И нам.

– Скоро Круисес, затем Ранчуэлла, потом автописта, – объясняла Лисет на ломаном английском парням из России, решившим подбросить сногсшибательную «бланка» – белую кубинку с внешностью топ-модели – именно по причине ее сногсшибательности, а вовсе не из-за директивы кубинского правительства, обязывающей водителей бесплатно подвозить попутчиков.

У Круисеса Лисет попросила притормозить. По дороге шла пожилая женщина, оказавшаяся ее родной бабушкой. Лисет вышла поздороваться. Бабушка красивая, с умными глазами. Со свойственным кубинцам радушием она поприветствовала россиян.

У нас же хватило бестактности, но надо отдать нам должное, из самых лучших побуждений, преподнести бабусе «регало» – подарок в виде шоколадки «Коркунов» и сосательных конфет «Эклипс». Ладно, не будем себя выгораживать. Мотивация была эгоистичной – хотели произвести впечатление на внучку бабули, блондинку Лисет. Просто после гаванской тусовки мы приспособились мерить всех под одну гребенку.

Внимательный читатель не преминет задаться вопросом, откуда у нас на Кубе оказался славный русский шоколад? Некорректно глумиться над заблуждениями соотечественников и ставить впросак столь скрупулезных в подготовке к туристическим вояжам граждан России. Вооружившись восторженными отзывами друзей, уже побывавших на Острове свободы, и практическими рекомендациями интернет-сайтов, а быть может, из меркантильности своих экономных душонок, мы и Лисет пытались соблазнить подарками, подразумевая затем предложить ей деньги. Но не увидели в ее бездонных голубых глазах ничего, кроме упрека. А в ее улыбке, не имеющей ничего общего с саркастической усмешкой Моны Лизы, угадывалось лишь разочарование.

Улыбка девушки и ее глаза испепелили нас вместе с осознанной нами подлостью. Однако мы переложили вину за неэтичное поведение на американского президента, распространяющего о Кубе заведомо ложную информацию, и отправились восвояси. Буш! Как он не прав, огульно обвиняя всех кубинок в падении нравов. Теперь-то мы знаем, что это чистый бред. Порядочную девушку на Кубе встретишь быстрее, чем в коридорах Белого дома, где с открытыми ртами бегают амбициозные практикантки.

Признаться, таким кобелям, как мы с Саней, светлых впечатлений для одного дня было более чем достаточно. И мы снова спустились на темное дно Гаваны, продолжив поиски легкодоступных «чик», шныряя, как шакалы, по подозрительным трущобам, отстойникам, караоке-клубам и дискотекам. Словом, по помойкам, отчетливо осознавая, что реальная Куба – совсем другая. Но мы были бессильны, хотя и знали, что слабость перед искушением – удел собак, возвращающихся к своей блевотине; свиней, хрюкающих от радости при виде грязной лужи; и людей, которые вспоминают о вечном лишь в старости и в болезни, сжигая свою молодость в топке скоротечных удовольствий.

А ведь и Гавана в действительности была другой. И, слава богу, хоть и в суете, но мы это все же разглядели.

Вот она… Нежно-розовая, небесно-голубая, светло-желтая, местами серая Гавана. Горделиво-аристократическая итутже обшарпанная, ветхая, заброшенная. Осыпающаяся штукатурка причудливых колониальных зданий воспринимается здесь, словно приговор бренной роскоши. Фасады и арки времен Диего Веласкеса соседствуют здесь с грозным символом Карибского кризиса – ферзеподобной башней, посольством СССР, обнесенным бетонным забором с колючей проволокой. На первый взгляд это здание может показаться инородным, но Гавана приняла и его как родное. На фоне сотен агитационных плакатов и транспарантов посольство выглядит органично.

Крылатые «Бьюики», «Шевроле» и «Кадиллаки» 50-х тарахтят жигулевскими моторами и пыхтят черным дымом дешевого горючего. Опора на собственные силы, провозглашенная шестнадцать лет назад, вслед за крушением Варшавского пакта, подарила городу еще одну экзотическую профессию – велорикши. Паренек, крутящий педалями велосипедной повозки для туристов и дожевывающий на ходу гамбургер с сыром, – обыденность для Гаваны. Волшебный город легко ассоциируется с обнищавшим дворянином, который умудрился сохранить хорошую мину при плохой игре и горделивую осанку, выдающую аристократа, пусть даже облаченного в лохмотья. В этих сравнениях нет идеологии. Они точны. Но идеология в Гаване появляется то тут, то там. Ведь мы на Кубе!

Престарелый живописец с чапаевскими усами, шевелящимися в такт его речи, преисполненный пафоса, одинаково свойственного как зазнавшимся снобам, так и истинным творцам, и помноженного надвое вследствие кубинского происхождения, не спеша объяснял русским туристам, что каждая из костяшек домино, изображенных на его шедевре, представляет собой одну из стран развалившегося социалистического содружества. Костяшки, являясь одновременно флагами соц-стран, падают, сбивая одна другую. Польша свалила Венгрию, Болгария – треснувшую костяшку Чехословакии, Югославия разбилась, словно керамическая ваза, снося осколками красную костяшку с серпом и молотом, которая тяжело рухнув рядом с Кубой, едва не снесла последнюю. Едва…

Куба выстояла. Она зашаталась, задрожала, но не упала. Ей не позволила бы упасть кубинская мечта, для кого-то утопия, а для миллионов кубинцев и воодушевленных их подвигом иностранцев – реальность. Убогая? Нищая? Завистливая? Не без этого… Но больше гордая, жизнерадостная, богатая духом, красивая телом, танцующая сальсу и звонко смеющаяся. Сегодня Куба такая. А завтра? Маньяна… Это излюбленное испанское словечко. Завтра процветающая Куба удивит весь мир. Это завтрашнее изобилие наступит, именно в такое завтра верит большинство кубинцев.

В это верил и живописец, пытаясь сбагрить русским туристам свое творение за семьсот конвертируемых песо. Граждане России, хотя и не чуждые политики, но не понимающие по-испански ничего, кроме «буэнос диас», «амиго» и «компаньеро», все напряженнее косились в сторону двери. В соседней галерее мы присмотрели другую картину. С обнаженной девушкой-мулаткой, изящно держащей кончиками пальцев тлеющую сигару. К тому же ее автор, седовласый, но при этом моложавый художник с лицом благородного идальго, знал пару-тройку фраз по-английски, именно тех, коими владел и его потенциальный покупатель. В итоге после непродолжительного результативного торга мы остались довольны друг другом. Полотно свернули в рулон и упаковали в цилиндрический кейс за шестьсот «песо конвертибле», на сто меньше первоначально заявленной суммы, да еще и с памятным автографом создателя «For Vladimir. Luis Ulises. Habana 6/03/2006».

Провожая глазами русских, хозяйка салона, учившаяся Советском Союзе, вымолвила сперва шепотом по-испански, а потом, посчитав, что это комплимент, громко перевела на язык Тургенева и Достоевского:

– Русские раньше ракушек на пляже собирали. А сейчас при деньгах…

И правда, экономные и безденежные русские на Кубу теперь не прилетали. Зато обеспеченных россиян с каждым годом становилось все больше. В 2006-м по численности русские туристы сравнялись с итальянцами и латиноамериканцами, уступая лишь канадцам, испанцам и, возможно, французам. На поверхности простиралось лишь очевидное – раз русские разбогатели, значит, капитализм лучше социализма. Контрасты и расслоение общества при новой российской государственности, возникшей на руинах СССР, оставались для местных жителей за кадром, ведь нищие и обездоленные не располагали средствами для покупки билета на Кубу.

Так что подобный креатив прочно утвердился в умах и настроениях верхоглядов. Кое-кого из самых отчаянных пассионариев, уставших ждать обещанного рая дома, он даже способен был толкнуть в небезопасный путь через Флоридский залив к майамским берегам.

Именно там они усмотрели истинный райский уголок! Разве достаточно бесплатных для всех образования и медицины, безопасности на ночных улицах, отсутствия бездомных и голодных, того, что люди одеты и обуты, имеют возможность заниматься спортом, что им доступны основные формы проведения досуга? Нет, этого мало! В Штатах все по-другому. Там нет дефицита и можно получить от жизни все! Там просто надо открыть свой бизнес, и дело пойдет!

…Не так давно Фидель снял запрет на частное предпринимательство. Хочешь реализовать свои коммерческие способности – делай это на Кубе. Но не посягая на приватизацию естественных монополий и жизненно важных отраслей, формирующих основные бюджетные поступления, как то: туризм, производство сахарного тростника, добыча и переработка нефти, деятельность табачных фабрик.

Как не хватало этого высочайшего дозволения заниматься своим бизнесом предприимчивым кубинцам! Они получили его спустя долгие годы стопроцентного табу, продиктованного строительством социализма по советскому образцу. Радовались все – трудолюбивые фермеры-гуахиро, которым представилась возможность торговать плодами своих мозолистых рук на рынках; мелкие рестораторы, открывшие «паладары» – частные заведения прямо под крышами собственных домов; владельцы пригодных для сдачи внаем туристам «каса партикуляр»; ремесленники и художники – с некоторых пор кубинская живопись, включая примитивизм и наивное искусство, стала модной в Европе, как, впрочем, и курение настоящих кубинских сигар.

К слову, сигарный бизнес государство держит под жестким контролем. По всему миру открывается все больше бутиков под зарегистрированным правительственным брендом «La Casa del Habano». Во всех столицах и множестве крупных городов мира стильные кубинские магазинчики по продаже сигар уже функционируют. Во всех, кроме американских.

Хотя проникновение на бездонный американский рынок шустрые кубинцы все же устроили. Правда, полуконтрабандно. Через союзническую и не менее вольнолюбивую Мексику. Куба, принимающая в год пока лишь около двух миллионов туристов, с нескрываемой завистью и в то же время с осторожным оптимизмом, взирает на криминогенную Мексику, где только в одном маленьком городке Канкун отдыхает в год девять миллионов жителей США. Открыв в этом курортном городе сигарный бутик, кубинцы заполучили американцев и без Америки. Простые янки плевать хотят на эмбарго своего правительства, когда дело касается сигар «Монте Кристо», «Коиба» и «Ромео и Джульетта».

При неизменности стратегического курса Фидель лавирует, маневрирует, даже экспериментирует. И не боится размышлять вслух. Вступать в дискуссию с оппонентами и журналистами.

Как социализм может ужиться с частным бизнесом? На Кубе на сей счет никто не ломает голову. Ведь Куба генетически готова к восприятию иррационального, еще со времен испанского владычества. В период насильственного окатоличивания африканские рабы, желающие молиться собственным идолам, нарекали своих кукольных божков именами католических святых. Спустя века афро-кубинский культ «сантерии» переплелся с христианством, обретя адептов даже среди белого населения Острова и превратившись в афро-католический симбиоз, исповедуемый такими же смешанными потомками негров-рабов и свободных креолов. Слияние получилось условное, местами забавное…

Пантеон богов Йоруба возглавляет Олофи – «хозяин неба», создатель, подобный христианскому Богу-Отцу. Есть еще двуполый бог Обатала, создавший из глины первых людей; Ориша – боги-посредники – эти подобны ангелам; облаченная в голубые одежды Йемайя – мать Ориша, которая ассоциируется с Девой Марией; бог огня Чанго соответствует святой Варваре. Мадонны соседствуют на алтарях с пластмассовыми лошадками, а гадание сантеро и бабалав на морских раковинах и кокосовой скорлупе у приверженцев культа почитается не меньше совета духовника. Околесица? Да, а что делать?

Как говаривал один мексиканец: «Уважение чужого мнения есть мир…» Может, поэтому братья Кастро самые опасные годы эмиграции провели именно в Мексике. А возможно, приняли там душой и эту пословицу. Иначе почему Куба до сих пор пестра, как цыганка? Вбирая в себя несоединимые компоненты, она при этом не взрывается, даже не воспламеняется.

– До поры до времени… – уверенно скажет поливающий грязью все и вся неконструктивный критик, у коего никогда не будет альтернативы, но всегда есть обличительная информация. – Кто бы мог подумать, что эпицентр валютной проституции «Кафе Контанте» расположится в здании Национального театра на Плаза де ла Революсьон, прямо напротив мраморной статуи Хосе Марти и огромного рельефного изображения Че на фасаде министерства внутренних дел.

Невероятно, но это факт. Как неправдоподобно, но истинно и то, что именно здесь, на Плаза де ла Революсьон, в 1998 году, несмотря на осуждение агрессивно настроенных клерикалов церкви, отслужил свою мессу Папа Иоанн Павел II. Он приехал на Кубу вопреки проискам беснующихся врагов Кастро, небывалой истерии в западной прессе и предупреждениям о готовящемся покушении. И он скрепил свои руки в искреннем рукопожатии с человеком, прошедшим столь же тернистый путь и отстаивающим столь же возвышенные цели.

– Кто оказал наибольшее влияние на формирование ваших убеждений? – спросил однажды у Кастро бразильский священник Фрэй Бетто.

– Христос, – честно ответил Фидель.

Папа римский не забыл этого. Посетив Кубу, он высказал свое отношение к американскому эмбарго, назвав его бесчеловечным актом, направленным против простых людей…

Неправдоподобно, но является действительностью и то, что вместе с инвестициями Евросоюза в строительство отелей в районе Мирамара и Ведадо на улицах Гаваны появились французские, испанские и канадские дедушки в обнимку с юными мулаточками, для которых прогулки со стариками – предмет особого шика. Который общество не осуждает, а приветствует, ведь таким образом девочки добывают конвертируемую валюту для своих семей. Вернулись и быковатые чехи, рыскающие в поискахточеных креолок, и пьяные русские, очумело глазеющие на негритянок, и итальянские геи, снующие по Малекону среди полчищ мориконов и трансвеститов. Хорошо хоть, что не все чехи – быки, далеко не все русские – пьяницы и только часть итальянцев – пидарасы.

Но почему столько «голубых» на Кубе? И почему полиция, нагнавшая страху на шлюх, не трогает мориконов? Неужто из-за валюты, которая так нужна государству? Странно. Для Фиделя ведь и раньше было небезразлично, и сейчас не все равно, как обеспечивать профицит бюджета. Слухи ходят разные, кто-то записал в геи Рауля, а кто-то утверждает, что это временная мера, до лучших времен туристического бума. Потом вольготно шастающих по набережной педиков прижмут.

Мне же наиболее вероятной кажется версия «Лока». Согласно этой версии, Фидель сознательно упростил ситуацию – объявил нетрадиционно сориентировавшихся в сексе «лока» – сумасшедшими и запретил им принимать участие в выборах. К чему тратить время на слабоумных, которые при наличии на Острове стольких красоток переключились на себе подобных уродов. От них не стоит ждать и политической сознательности, не говоря уже о патриотизме. Их надо просто игнорировать как неполноценных. Гениально…

Да, он может упростить. Умеет и запутать. Но он обязательно выведет из глубокой трясины кризиса. «Самые большие решения принимаются при самых больших кризисах» – это его слова. Можно подумать, он даже стремится к катаклизмам, к конфронтации с великими державами, к неравной войне, отстаивая право маленького народа называться нацией.

А нация раздвоилась. Не поделилась, а именно раздвоилась. Каждый в отдельности и все сразу. «Соу-соу», – отвечают молодые кубинцы на вопрос, нравится ли им Фидель. При этом Че, который всегда был заодно с Фиделем и признавал в нем лидера, – непререкаемый кумир. Не потому ли, что ушел молодым? Эти почитатели Че даже не подозревают, что бы с ними было, будь их лидером аскет Эрнесто Гевара, который гордился тем, что может проходить в одной и той же нестираной униформе несколько недель кряду. Тотальная партизанская война выбила бы у критиков Фиделя почву из-под ног.

Он дал им худой мир, который лучше доброй войны. И он обеспечивает его почти полвека. Однако долголетие Фиделя иные воспринимают не как божий дар, а скорее как нечто затянувшееся. Некоторые горячие головы ругают его при чужаках и критикуют при посторонних. Что же старик Кастро? Он не нуждается в адвокате со времен своего первого судилища, когда защищал себя сам. Он спокоен, ибо выполнил главный завет национального героя – Хосе Марти. «По-настоящему свободными могут быть только свободные люди» – вот что изрек Марти. А по-настоящему свободными могут быть лишь образованные. Усилиями кубинского руководства неграмотность давно положена на лопатки. С тех самых времен, когда всего за один год военные казармы превратились в школы и добровольные бригады учителей отправились в самые отдаленные уголки Кубы, чтобы сделать из рабов мыслящих людей.

Моноэкономическая Куба, кормившаяся в неоколониальные годы исключительно за счет сахарного тростника, табака и проституции во всех ее проявлениях, ныне имеет главный стратегический ресурс – мозги. Именно мозги народа обеспечат будущее единственной на Земле страны, не нуждающейся в Международном валютном фонде и Мировом банке, отменившей свободное хождение доллара по своей суверенной территории…

Команданте никогда не слыл догматиком, и, если требовал момент, он признавал и исправлял ошибки. Некоторые считают, что с опозданием. Другие уверяют, что Фидель просто не хочет делать ничего слишком рано. Поэтому он и выжидал, ждал благоприятного момента. И умрет он тогда, когда это будет необходимо Кубе… Когда фундамент, заложенный им, Че и другими под здание независимости, станет настолько незыблемым и твердым, что его народу больше не нужен будет одиозный и непримиримый Фидель. Тогда он уйдет. Всему свое время.

Списывать его еще рано. Он понимает, что люди всегда хотят перемен. Плохо, что они постоянно с ними торопятся. Но хорошо, что они их не только жаждут, но и боятся. Они пытаются представить, что будет после Фиделя… Будь что будет? Лишь бы что-то другое? А если это другое хуже? Кубинцам не пристало полагаться на русское «авось». Пусть они думают, а он знает, что будет после него…

Он стерпит это унижение, ибо долготерпение – один из столпов добродетели. Он все равно благодарен своему народу. Люди пошли за ним, поддержали его, стояли плечом к плечу все эти годы. Невзирая на постоянную опасность, на продолжающуюся четыре десятилетия необъявленную войну, на экономическую блокаду с ее вечным дефицитом. Он догадывается, что они устали от всего этого напряжения. И от него тоже. Такова их натура. Но он не обижается.

Ведь часто дети бывают жестоки к стареющим родителям. Не осознавая этого. Жалость к ним они считают не предтечей заботы и почитания, а проявлением слабости. Они, к примеру, могут ругать своего отца или свою мать за глаза, осуждать их прилюдно, критиковать за маразм или явную глупость… Но как они будут благодарны тебе, конечно, если это нормальные дети, когда ты выронишь вслух, упомянешь вскользь о том уважении, которое испытываешь к их отцу, только что охаянному собственными чадами. Скажешь, что тебе неприятно слышать подобное об этом авторитетном человеке, заслуги которого не оспаривают даже его враги.

«Какой же я дурак…» К несмышленому дитя не замедлит прийти раскаяние. Ему станет стыдно, и он, увидев в тебе истинного друга, попросит прощения за недостойную реплику и будет рад, что его глупых фраз не слышал человек, в адрес которого они секундой раньше прозвучали. Тот самый человек, кем он на самом деле восхищается и гордится, которого он по-настоящему любит и ценит.

Кубинцы могут сколько угодно охаивать Фиделя Кастро, но они простят ему все его ошибки, ведь это он вырастил и воспитал их свободной нацией, и только одного из всех своих правителей, диктаторов и президентов они нежно называют по имени – Фидель… Фидель не предаст. И он тоже простит их, как отец прощает своих заблудших детей. Ведь они родные – Куба и Фидель.

Одна чернокожая танцовщица из знаменитого кубинского «Тропикана шоу» поделилась со мной своими мыслями на сей счет.

– Не будет Фиделя – не будет Кубы… – отрезала она, и в ее интонации слышалась нескрываемая горечь и фатальная безысходность перед неминуемым финансовым натиском майамской диаспоры.

– Но ведь Фидель – это имя. И идея. Значит, он бессмертен, – не согласился я.

Он велик, этот старец, как сама история, которая, как он и предрекал, оправдала его и оставила у власти на долгие 49 лет. Его долголетие зиждется на вечной молодости человека, чей лик неизменно будоражит умы, его верного соратника и единомышленника Эрнесто Гевары по прозвищу Че. Значит ли это, что Куба тоже вечна? Да, как сама Свобода. Куба либре! Навсегда!

Если бы он был слаб духом, он воспринял бы происходящие с ним метаморфозы как трагедию, которую испытывает дряхлеющий вождь, коего все кому не лень пытаются списать в архив, отправить на покой писать героические мемуары, упрекают, что он не вырастил преемника.

Этими вопросами о преемнике донимал Фиделя и талантливо дотошный Оливер Стоун – американский кинорежиссер, цитирующий выводы находящейся на услужении Вашингтона «Международной амнистии» словно Святое Писание. Этот ветеран Вьетнама, осевший в Голливуде, так и не нашел команданте в своих документальных «Поисках Фиделя».

– Почему это я не вырастил смену? – не согласился с ним Кастро. – Молодые лидеры продолжат после меня единственно приемлемую для Кубы независимую политику без неравного обмена и эксплуатации человека человеком. Ваше правительство, конечно, хотело бы видеть на моем месте другого. Оно признает только такого кубинского лидера, который возвратит национализированную революцией собственность эксплуататорам или выплатит компенсацию за нее в размере, установленном бывшими владельцами. Разве не так? Только тогда оно готово будет идти на уступки, отменить эмбарго и не препятствовать иностранным инвестициям в нашу экономику. Иначе ваша страна будет принимать свои имперские законопроекты типа бесчеловечных законов Торичелли или Хелмса – Бертона, демонстративно бряцать оружием, угрожая интервенцией. Для США это пара пустяков. Ирак, Афганистан, замахнулись уже и на Иран. И Куба ведь частично оккупирована. Соединенные Штаты так и не вернули нам Гуантанамо. Но в Вашингтоне должны понимать – если нам не оставят выбора, мы сделаем его сами. Родина или смерть! Нам не привыкать. Нам все еще пытаются диктовать, так и не осознав, что мы давно уже прошли диктанты и самостоятельно пишем сочинение. В фарватере нашего политического курса уже идут многие страны Латинской Америки и всего мира. Героизм заразителен!

Хотя в целом фильм Стоуна понравился Кастро. Спасибо хотя бы зато, что режиссер не спросил в лоб, когда он собирается на тот свет. Он бы ответил, подражая первому космонавту Гагарину. На вопрос журналиста, интересующегося, когда конкретно Юрию сообщили, что именно он полетит в космос первым, Гагарин выдал: «Своевременно»…

Фидель все старался делать вовремя. Так было с обнародованием прощального письма Че. Так случилось с внесением изменений в Конституцию, когда верующим было разрешено вступать в партию, социализму дали новую трактовку… и закрепили право людей заниматься бизнесом. Все. Пока все…

С Интернетом – этой мировой помойкой, где стихи классиков уживаются рядом с баннерами порносайтов, – уж точно надо было повременить. Поначалу следовало обзавестись надежными фильтрами. Похоже, в этом преуспели китайцы. Ведь наряду с полезной информацией Интернет способен расшатывать моральные устои и может подорвать стабильность государства, как это делает вражеское радио, которое вывело в 1995 году людей на улицу.

Он тогда вышел к обезумевшей толпе и единолично пресек беспорядки бесчинствующих маргиналов, не получивших выездные визы в США. Он неожиданно появился в центре Гаваны без охраны, и шокированные хулиганы разбежались. Но почему они вышли на улицу? Радио янки и незаконный Интернет засорили им мозги. Предпринимательству – да, но мелкому, дабы не стимулировать и без того наметившееся расслоение общества. Иностранным инвестициям – да, но на паях с государством. Канадцы не посчитались с эмбарго и прочно обосновались на Кубе. Пришли испанцы и французы. Лечиться за деньги приехали мексиканцы и аргентинцы. Венесуэла с ее немыслимыми запасами нефти покрыла нужду союзнической Кубы в горючем. Чавес вдохнул в Фиделя новую жизнь.

А ведь венесуэльская нефть появилась не сразу. Сперва в кубинских портах перестали швартоваться нефтяные танкеры из России. Фиделю пришлось сориентироваться мгновенно. И он призвал страну затянуть пояса, попросил крестьян использовать гужевой транспорт, а молодежь – пересесть на китайские велосипеды. Многотысячный велосипедный марш гаванской молодежи был ответом не столько своему лидеру, сколько гусанос, предрекавшим немедленное падение режима после крушения Советов.

Эмбарго и прекращение торговли с соцстранами могли обречь Кубу на голодную смерть. Продуктовый кризис, не успев раздуться до необратимости, был дезавуирован неожиданной помощью такого же крохотного, бедного, но не менее гордого Вьетнама. Ханой не забыл братской помощи Кубы во времена американской оккупации. Сто тысяч тонн вьетнамского риса безвозмездно. Вьетнамцы помогли, чем могли.

Немногочисленные туристы, гостившие в Гаване в тот сложный для Кубы полуголодный карточный период, дивились добродушию, гостеприимству и беспримерной стойкости этого героического народа. Если гость оказывался в частном доме, на столе неизменно появлялась припрятанная к празднику рыба или курица, яичница и, конечно, национальное блюдо – рис с луком и фасолью. Угощали с удовольствием, часто лишая себя, но непременно желая «Буэно проваче», всем видом давая понять, что не голодают, и не ожидая комплиментов от искушенных гурманов о качестве местной стряпни. Но если вдруг турист с восторгом произносил «Буэно» или «Супер», они, окрыленные, искренне влюблялись в тебя, готовые снять с себя последнюю рубашку.

Москва – Гавана – Каракас

54

Консеглиери – советник(ит.).

55

Конфирмация – обряд католического крещения, на сленге показательное заказное убийство с обязательным последующим обнаружением тела жертвы.

56

«Abajo Castro!» – Долой Кастро!(исп.)

57

«Аньехо» – ром семилетней выдержки(куб. назв.).

58

«Карта оро» – ром пятилетней выдержки(куб. назв.).

59

Гуахиро – фермер(куб. выраж.).

60

Камельо – верблюд, средство общественного транспорта, прозванное так местными жителями в силу своей специфической конструкции(исп.).

61

Quien este el espion vestido con esmero? – Кто этот изысканно одетый шпион?(исп.)

62

Malo Noche – «Ночь дьявола»(исп.),латиноамериканский аналог итальянской коза ностры. Организация объединяет гангстеров – выходцев из стран Латинской Америки. Ее боссы неоднократно предпринимали попытки договориться о единстве на сходках в различных городах США. Однако вследствие постоянных разногласий различные этнические группировки «латинос» и по сей день далеки от централизации под единым руководством, действуя обособленно. Их противоречия постоянны, а договоренности всегда носят временный характер. Это не помешало разрозненным уличным бандам придать Malo Noche мифический лоск и самоидентифицироваться посредством ее символики.

63

Domestica – домработница(исп.).

64

Торседор – мастер по скрутке сигар,«торсер»по-испански «скручивать».

65

Морикон – жаргонное название «голубых»(куб.).

Примечания

1

Гусанос – черви. Пренебрежительное прозвище, данное гражданами Кубы своим бывшим соотечественникам, бежавшим с острова в США.

2

Барбудос – бородачи; так называли повстанцев, возглавляемых братьями Кастро, в народе (исп.).

3

Сантерос – потомки рабов, в основном мулаты, последователи языческого культа «сантерия», имеющего африканское происхождение.

4

Фульхенсио Батиста – кубинский диктатор, свергнутый вооруженной оппозицией во главе с Фиделем Кастро в 1959 году и бежавший из страны в Санто-Доминго. В 1973 году он умер своей смертью в испанском городе Марбелья.

5

Древнегерманская легенда гласит о божественном провидении, предопределившем встречу Зигфрида и Кримхильды в месте падения кометы. Скальды-песенники воспели в своих эпосах их героические свершения и одновременный уход в страну духов-нибелунгов.

6

Набор бессвязных словосочетаний: «Пожалуйста, спасибо. Тяжелая жизнь и простите меня… Это тотальная мобилизация!»(англ. – нем.).

7

«Куба свободна! До победы всегда!» – революционные лозунги(исп.)

8

В конце девяностых годов звезда футбола Диего Армандо Марадона действительно прибыл на Кубу по приглашению Фиделя Кастро, чтобы пройти четырехгодичный курс реабилитации от наркотической зависимости

9

Сунсунсито – самая маленькая в мире птица из вида колибри, обитающая в лесах Кубы и характерная только для этой страны. Размер этого пернатого существа немногим превышает параметры шмеля.

10

Голубой марлин – экзотический вид рыбы.

11

ГУР – Главное управление разведки отвечает за внешнюю разведдеятельность, координирует действия повстанцев и партизан в различных странах Латинской Америки, ведет активную агентурную работу среди кубинских эмигрантов и использует поток беженцев для засылки своих агентов.

12

Casa particular – частный дом(исп.).

13

Хинетеро – собирательный термин, обозначающий мелких мошенников, сутенеров и проституток вне зависимости от пола(куб.).

14

Гранде и Пэкэньо – Большой и Малый(исп.).

15

Баньо – ванная комната(исп.)

16

Хеладо, helado – мороженое(исп.).

17

Кантинеро – профессиональный бармен(куб.).

18

Герилья, guerrilla – партизанская воина(исп.).

19

Мачете – сабля для рубки сахарного тростника, которую можно использовать и в качестве холодного оружия(исп.).

20

Атуэй – вождь индейцев. Возглавил восстание 1511–1512 гг. против испанских завоевателей. Был взят в плен и по приказу Диего Веласкеса де Куэльяра сожжен на костре.

21

Дивисас – доллары(куб. сленг).

22

Бабалаво – служитель афрокубинского культа «сантерия».

23

Ме siento mareado. – Меня укачало(исп.).

24

Muy pronto en la vida es demasiado tarde. – Очень быстро в жизни бывает слишком поздно(исп.).

25

Эскория – термин, обозначающий «отбросы» или «грязную пену». Так стали именовать патриотически настроенные кубинцы покидающих страну эмигрантов, считая их предателями родины.

26

Cual es tu nombre? – Как твое имя?(исп.).

27

Cual es tu apellido? – Как твоя фамилия?(исп.).

28

Tengo hambre. – Я проголодался(исп.).

29

«Морос и кристианос» – «мавры и христиане», черная фасоль с белым рисом. Национальное кубинское блюдо.

30

Камароне – тушеные кубинские креветки.

31

Quen no comprende una mirada tampoco comprendera una larga explicacion. – Кто не понимает взгляда, тот не поймет и длинных разъяснений(исп.).

32

Гемблинг – сленговое выражение, обозначающее «игорный бизнес», зачастую термин используется для описания игорного недуга – патологического влечения к азартным играм.

33

Трудоустройство «армии» проституток после революции стало сущей головной болью победителей. По воспоминаниям работников советского посольства, трудившихся на Кубе в первые годы революции, Кастро приказал посадить их за руль государственных такси. Количество дорожно-транспортных происшествий резко возросло, но инициатива была заморожена лишь после аварии, в которую по вине бывшей проститутки, перепрофилировавшейся в шоферы, попал сам команданте.

34

Капо ди тутти капи – босс всех боссов(ит.).

35

Цитата из книги Морейона Родригеса «Фидель Кастро. Биография», изданной в 1959 году в Гаване.

36

Покупательная способность двадцати сентаво в то время была эквивалентна стоимости билета в кино, мороженого и свежего выпуска утренней газеты.

37

Рог favor. – Пожалуйста(исп.).

38

Do you have an invitation? – Имеется ли у вас приглашение?(англ.)/

39

Esto el caudillo los rebeldes! – Это вожак бунтовщиков!(исп.)/

40

Si de esta manera, estoy tan contento conocer el caudillo. – Если это так, я рад познакомиться с вожаком(исп.).

41

Es poco probable que lo diga. – Навряд ли он скажет(исп.).

42

Сам Фидель впоследствии признался, что считает роковой ошибкой решение о разделении повстанцев на два города. Нужно было сконцентрировать все усилия на казармах Монкада в Сантьяго-де-Куба.

43

Через несколько лет, в марте 1957 года, во время атаки студентов из Революционного директората на Президентский дворец, супруга диктатора дала публичный обет, что оплатит воздвижение гигантской статуи Христа, если ее муж останется в живых. Вооруженным студентам удалось достичь третьего этажа, но Батиста скрылся через черный ход. Большинство участников штурма было убито. Марта выполнила обещание. Она заказала скульпторше Хильме Мадера 18-метровую статую Спасителя Христа из белого мрамора, что ныне возвышается напротив города в рыбацкой деревушке Касабланка, по другую сторону Гаванского залива. Статую окончательно воздвигли лишь в декабре 1958 года, за неделю до победы революции.

44

Каудильо – вожак(исп.).

45

Кабальо – жеребец, конь(исп.).

46

В переводе с испанского «ревуэльта» (revuelta) означает «мятеж».

47

«Гранма» – центральная газета Компартии Кубы.

48

Герилья – партизанская война; герильерос – повстанцы(исп.).

49

«Сервеза» – пиво(исп.).

50

«Guerra» – война(исп.).

51

Cool – круто(англ.).

52

Адьос – до свидания(исп.).

53

Лока – придурок(исп.).

54

Консеглиери – советник(ит.).

55

Конфирмация – обряд католического крещения, на сленге показательное заказное убийство с обязательным последующим обнаружением тела жертвы.

56

«Abajo Castro!» – Долой Кастро!(исп.)

57

«Аньехо» – ром семилетней выдержки(куб. назв.).

58

«Карта оро» – ром пятилетней выдержки(куб. назв.).

59

Гуахиро – фермер(куб. выраж.).

60

Камельо – верблюд, средство общественного транспорта, прозванное так местными жителями в силу своей специфической конструкции(исп.).

61

Quien este el espion vestido con esmero? – Кто этот изысканно одетый шпион?(исп.)

62

Malo Noche – «Ночь дьявола»(исп.),латиноамериканский аналог итальянской коза ностры. Организация объединяет гангстеров – выходцев из стран Латинской Америки. Ее боссы неоднократно предпринимали попытки договориться о единстве на сходках в различных городах США. Однако вследствие постоянных разногласий различные этнические группировки «латинос» и по сей день далеки от централизации под единым руководством, действуя обособленно. Их противоречия постоянны, а договоренности всегда носят временный характер. Это не помешало разрозненным уличным бандам придать Malo Noche мифический лоск и самоидентифицироваться посредством ее символики.

63

Domestica – домработница(исп.).

64

Торседор – мастер по скрутке сигар,«торсер»по-испански «скручивать».

65

Морикон – жаргонное название «голубых»(куб.).

Content

Владимир Ераносян
90 миль до рая

2 декабря 1999 года Гавана, Куба. Дворец революции, резиденция Председателя Государственного совета Республики Куба Фиделя Кастро Рус

Муниципия Варадеро, Куба Незадолго до трагедии

Карденас, провинция Матансас, Куба

22 ноября 1999 года Пригород Карденаса

Утро 23 ноября 1999 года Открытое море, 10 миль от порта Ки Вест, южная оконечность Флориды

2 декабря 1999 года Гавана, Куба. Дворец революции, резиденция Председателя Государственного совета Республики Куба Фиделя Кастро Рус

Гавана, Куба Август 1947 года

20 декабря 2000 года Гавана, Куба. Дворец революции

Гавана, Куба 10 лет назад

21 декабря, 1999 года Гавана, Куба

21 декабря 1999 года Гавана, Куба

19 февраля 2000 года Майами, штат Флорида, США

6 апреля 2000 года Вашингтон, федеральный округ Колумбия, США

Тот же день Москва. Россия

Две недели спустя Майами, штат Флорида, США

6 мая 2000 года Майами, штат Флорида, США

Последний понедельник мая, 2000 года День поминовения Вашингтон, федеральный округ Колумбия, США

9 дней спустя Вашингтон – Майами – Вашингтон – Гавана

13 сентября 2002 года Нью-Йорк-Сити, США

Новый год и День освобождения, 1 января 2006 года Гавана, республика Куба

13 августа 2006 года Каракас, столица Республики Венесуэла

Киев, Украина – Гавана, Куба Наши дни

Эпилог

Примечания