Фридрих Евсеевич Незнанский

Восемь трупов под килем

В основе книги — подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Состояние было хуже инфарктного. Его трясло, голова разваливалась на куски, болело практически везде. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом — все вокруг качалось. Он лежал на узкой скрипящей кровати, из тумана выступала серая стена, такая же слева, над головой потолок — можно дотянуться, но рука не поднималась. А может, не потолок — антресоль или кровать второго яруса. Спальное пространство едва просторнее вагонного купе. Весьма стесненные обстоятельства. В завершении стены — проем, но там не видно ни зги. Дрожащая муть съедала пространство.

Он попробовал пошевелиться, рискнул привстать и рухнул обратно, едва не лишившись чувств от залпа картечи под лобной костью. Несколько минут лежал неподвижно, тщась связать обрывки воспоминаний. Связной картины не выходило. Что он знает о собственной личности? Некий Турецкий, Александр Борисович, бывший следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре, ныне вольный частный «стрелок», живущий и работающий в Москве, а сейчас, в середине июля 2009 года…

Чем он занимается в середине июля 2009 года? Где он, черт возьми, занимается? На того ли человека он поставил? А как насчет деталей биографии?

К мерзким ощущениям прибавился страх. Только амнезии не хватало для полного благополучия. Нет, не нужно спешить — можно насмешить кого-нибудь. Раз уж приключилась неприятность, нужно поменьше паниковать, сохранять достоинство. Память и хорошее самочувствие — дело наживное, а вот все прочее…

Он лежал, превозмогая боль, дышал размеренно, прислушивался. Еще одна причина пасть духом — вместе со зрением, похоже, садился и слух. Такое впечатление, что он лежал в глухом склепе, надежно защищенном от внешнего мира. Вдобавок склеп качался…

Но раз он что-то видел, значит, неподалеку располагался источник света. Этот источник не был электрическим. За проемом находилось окно. С этой мыслью он и распался на невидимые сущности…

Второе пробуждение было не лучше первого. Но мысль о том, что он Турецкий Александр Борисович (и далее по тексту), стала доминировать. И зрение понемногу возвращалось. Стена перед глазами оставалась серой, но на стене уже различались настенный светильник в форме растопырившего лепестки тюльпана, крохотная картинка в непропорционально массивной рамке. Быт, пейзаж, или что-то в этом духе. Справа тумбочка, миниатюрный столик, стилизованный под ломберный, но явно имеющий неисправимый дефект — выдвижной ящик был разломлен пополам. Все просто, никаких высоких технологий. Самое время пробуждаться и начинать что-то делать. Для начала — подумать.

Он сел на кровати, схватился за голову обеими руками, чтобы не кружилась и лучше думала, выждал пару минут. Поднялся, держась за тумбочку. Страдания продолжались — тело бурно протестовало. Он мог бы тронуться в путь, но решил не рисковать (неизвестно, как в этой местности с врачами), сел на койку, стал ощупывать себя. Никаких гематом, ссадин, переломов. Значит, его не били, он не ранен, не убит. Напился, как сапожник, и не помнит ни черта. Но вроде не похоже, состояние, конечно, ассоциировалось с похмельем, но остатки разума подсказывали, что тема неправильная. Алкоголь, возможно, присутствовал, но в несоразмерных с состоянием количествах. Судя по всему, он крепко отравился. Съел несвежий морепродукт?

Засевшие в бункере фрагменты памяти потихоньку выходили с поднятыми руками. Еще вчера он наслаждался отпуском в городе Сочи…

Поздравляем, Александр Борисович, вас щедро накормили клофелином. Откуда в вас его столько? Доктор прописал? Еще немного, и вы бы, наконец, узнали, есть ли жизнь после смерти…

Головная боль становилась тупой и стабильной. А как насчет собственного экстерьера? Модные брюки со свежими пятнами на коленях — полз куда-то (интересно, куда?), грязные туфли, невесомая курточка — не средство защиты от холода, а прибежище документов, денег и прочих необходимых вещей. Он вывернул карманы. Отыскались паспорт, лицензия на ведение частной детективной деятельности. Он вздохнул с облегчением. Документы на месте, он действительно Турецкий Александр Борисович (кто бы сомневался), прописан в Москве, женат на некой Ирине Генриховне… Мать честная, ведь Ирина вчера вечером была с ним! Где она?

Он выбросил из карманов зажигалку, пачку сигарет. Часы на месте — и показывают десять тридцать утра. Ни денег, ни телефона — дьявол! Он заставил себя успокоиться. Все в порядке, он должен угомонить все свои семьдесят две тысячи нервов, освежить память. Но информация выдавливалась мизерными порциями, ей что-то мешало, словно камень положили поперек дороги. Его обчистили, бывает. Кто? Бесхитростные ночные воришки, поскольку на документы не покусились. Но как он оказался в этой комнате? Она по-прежнему продолжала качаться…

Он доковылял, держась за стенку, до проема. Муть рассасывалась, он обнаружил, что помещение просторнее, чем он думал, — спальное место в нише отгораживала перегородка. Уже не купе, а два купе, что, в общем-то, тоже не хоромы. Диванчик, шкаф, привинченный почему-то к потолку, настенное зеркало в бронзовой рамке, дверь, окошко — маленькое и круглое…

Он прилип к окошку, оказавшимся (вот же чудо) иллюминатором. Шершавый ком зашевелился в горле. Он находился на судне, судно плыло по открытому морю. Погода не баловала, небо затянули серые облака, море волновалось — впрочем, не штормило: пенились белые барашки, темно-серая масса воды мерно колыхалась — практически рядом, за стальным поручнем и прилепленным к нему спасательным кругом без указания названия судна. Только вода, ничего другого, ни берега, ни других судов — одно лишь бесконечное соленое море…

Вопрос с «качалкой» благополучно разрешился. Но душа не успокаивалась, вопросов меньше не становилось. За облаками проглядывало солнце, отсюда он сделал отнюдь не бесспорный вывод, что судно направляется на запад, то есть отдаляется от Сочи, погружаясь в пучину Черного моря. Он оторвался от иллюминатора, побрел к двери, но обнаружил боковым зрением еще одну дверь — видимо, санузел. Желудок забурлил, рвотная масса устремилась по пищеводу. Он ринулся в гальюн, свалился на колени перед маленьким, каким-то детским унитазом, отбросил крышку, исторг из себя содержимое желудка. Но спазмы не унимались, его долго выворачивало, он задыхался, захлебывался. Слабой рукой потянулся к крану. Вода полилась небольшой струйкой, он пил ее — тепловатую, невкусную, явно нефторированную, и все не мог напиться. Ноги подгибались, он выволокся из крохотного гальюна, в котором еще умудрилась разместиться душевая кабина, добрался до зеркала. С ужасом разглядывал опухшее безжизненное лицо. Кожа землистая, под глазами черные круги — словно краской нарисовали, зрачков почти не видно. Замечательно, Александр Борисович. Ручная работа, единственный экземпляр, бесценный вы наш. Повезло, вы так долго ждали этого отпуска…

Голова, наконец, заработала. Все, что пряталось под мутной пеленой «забывчивости», полезло, как тесто из кастрюли. Голова от избытка воспоминаний заболела еще сильнее. Сбылась заветная мечта — он выбрался с женой в отпуск. Последняя «командировка» в Дубовск подействовала так, что думать не хотелось ни о какой работе. Типичная идиосинкразия — болезненная чувствительность. «Отдыхай, Александр Борисович, — обреченно вымолвил Голованов, когда он поставил шефа перед свершившимся фактом. — Я все понимаю. Постараемся проскрипеть тут без тебя две недели». «Три недели! — возмутился Турецкий и сунул под нос Голованову три растопыренных пальца. — И не дай тебе Господь возразить. Уволюсь, клянусь, ты меня знаешь. Пропадете без меня. И постарайтесь три недели не терзать меня телефонными звонками и не атаковать мой электронный ящик. И Меркулову передай. И всем, всем, всем. Я ставлю защиту от нежелательных входящих звонков, а если все же пробьетесь, то добрых слов не ждите. Турецкого нет, он умер, понятно?»

Долго с Ириной не мудрствовали. Хочется нового? И побольше, побольше? Крит, Турция, Канары, Мальдивы, забуриться в Европу по самые Нидерланды… А когда вы в последний раз бывали на Таити?.. Все не то. Немедленно в море, упасть, забыться. Без проволочек, виз, бюрократических и таможенных формальностей. Самолеты в разгар экономического кризиса летают полупустые — так уверяли те, кто летал. Знакомый посоветовал поселиться в пансионате «Чайка» недалеко от Дагомыса. И народа там поменьше и сервис не такой, что сразу хочется уехать на Чукотку. Они отправились вдвоем с Ириной — минимум вещей, максимум денег, без единой тормозящей мысли в голове. Самолет был забит, граждане, утомленные серостью будней, рвались в южные широты. В Сочи было не протолкнуться — видимо, информация о тотальном кризисе оказалась фальшивкой. В пансионате «Чайка» отдыхающие не жили только на крыше. Походив по городу, они обнаружили в старых кварталах, прилепившихся к горам, небольшую частную гостиницу, сняли номерок на втором этаже — подальше от суеты и городских прелестей. Ирина цвела и лучилась от восторга. Курортная жизнь захватила и закружила. Тупое пляжное существование надоело на второй день. Они шатались по городу, нежданно-негаданно угодили на кинофестиваль, откуда Турецкий с трудом вытащил Ирину, отыскавшую каких-то старых подружек и быстро забывшую, что она на курорте. Уж лучше тупо жариться на солнце…

Четыре дня пролетели пулей. Он точно помнил, что вчера была пятница, 17 июля. Обычный день в обычной курортной местности. Встали поздно, пока Ирина чистила перышки, наводила красоту (которую очень быстро смыла в море), пора уже было обедать. Так и поступили — перекусили в скромном заведении в чащобе старого города, стали неторопливо выдвигаться к морю. Попутно Ирина обежала десяток магазинов, чтобы купить устраивающий ее по каким-то немыслимым характеристикам солнцезащитный крем (свой она забыла в гостинице). «Какая разница? — недоумевал Турецкий. — Бери любой. Ведь твой крем — это, в сущности, антипригарное покрытие». «Уж лучше молчи, — возмущалась Ирина. — Не понимаю, как можно быть таким невежественным. Вот скажи, Шурик, ты обращаешь внимание на октановое число, покупая бензин? Или любое сойдет? Вот и здесь так же. Намажешься кремом со степенью защиты «пять» — превратишься в шашлык. Купишь «двадцать пять» — будешь белее, чем был. Заверяю тебя со всей ответственностью — приобретение антипригар… тьфу, средства от солнечных ожогов — дело крайне важное и обстоятельное. Ты же не хочешь, чтобы с меня кожа слезла? И бледной меня не хочешь на курорте видеть, верно?»

Честно говоря, родная жена устроила бы его в любом виде — и бледная, как моль, и с отвалившейся кожей. Пока добрели до пляжа, пока нашли свободный от голых тел квадратный метр пространства, солнце миновало стадию активного, потеряло яркость, стало готовиться к вечеру. И все равно это был хороший день (а уж в сравнении с сегодняшним утром — наверняка). Он плавал за буйки, Ирина кричала, что лучше этого не делать, и, видимо, правильно, — когда он выбрался из аквамариновой волны, вытрясая воду из ушей, она любезничала с подтянутым представителем носатой кавказской народности. Дуэль не состоялась (или перенесена), с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, Ирина объяснила претенденту, что возникший из моря Ихтиандр — ее законный муж, он работает в правоохранительных органах, так что ей очень жаль и бросить весь мир к ее ногам Эдику придется в другой раз. Но все равно было очень приятно пообщаться. Носатый представитель безропотно удалился и вскоре был замечен флиртующим с полноватой блондинкой в телесного цвета купальнике. «Сам виноват, — кокетливо улыбалась Ирина. — Кого предупреждают: не заплывайте за буйки?» Он пообещал, что никогда больше не оставит ее одну, и несколько часов это обещание удавалось выполнять. После пляжа они бродили по окрестностям, нагуливая аппетит, вернулись к морю, где после заката выступала поп-группа с богатым репертуаром (три аккорда и пятнадцать слов), а после концерта стартовала дискотека. Какие-то личности в бейсболках и «запорожских» шароварах исполняли нижний брейк — им явно в штаны напихали муравьев. Публика бесилась. Турецкий застолбил столик на террасе, откуда открывался вид на вечернее море и расцвеченную огнями танцплощадку. Народ плясал и веселился — молодой, старый, очень молодой, очень старый… Он так старательно изучал предложенное меню, что у официанта, висящего над душой, чуть не образовался тромб конечностей. «Ты невозможный зануда, Турецкий», — укоряла Ирина. «Я не зануда, — возражал он. — Я серьезно и обстоятельно подхожу к решению любого вопроса». «А это не одно и то же? — смеялась Ирина. — Заказывай самое дорогое и вкусное. Возможно, этим ты немного увеличишь эксплуатационные расходы на жену, но в итоге все проявленное тобой добро к тебе и вернется».

Это был прекрасный вечер. Глаза Ирины загадочно блестели в полумраке, играли пузырьки в бокале с шампанским, остро и аппетитно пахли морепродукты, приготовленные по самому сложному рецепту. Ирина щебетала о том, что ей необходимо завтра же пройти SPA-процедуру. Доколе терпеть? То, что предлагается в Москве, — полный отстой. Нужно что-то необычное и волнующее. Неужели в Сочи такого нет? В Японии, например, накладывают маски для лица и тела из настоящего золота — прекрасного омолаживающего средства. Неужели он не хочет, чтобы у его жены была нежная и шелковистая кожа с фарфоровым оттенком, а сама она стала золотой статуей фараона? Гейши, между прочим, сохраняют вечную молодость при помощи «гуано». Ну, это птичий помет… Но маску готовят так, что нет никакого запаха, а потрясающий эффект заметен после первой же процедуры. А в Акапулько предлагают массаж по древнему рецепту ацтеков — в тебя втыкают кусочки кактуса с иголками. Причем втыкают по всему телу. Мгновенно повышаются приток крови и обмен веществ в подкожной зоне. А сверху льется сок агавы, так что кожа регенерирует прямо на глазах. А в Индии всего за 70 долларов тебе на спину положат клубок змей, которые будут делать расслабляющий приятный массаж. А в Египте тебя обложат драгоценными камнями и минералами, вылечат целлюлит. А на Мальдивах SPA-центр вообще прозрачный и находится под водой. Ты наслаждаешься массажем из травяного масла и горячего песка и попутно любуешься на голодных акул, которые шныряют мимо. А в Лондоне тебя окунут в маску-желе из свежей черной икры, и только Богу известно, сколько такая процедура может стоить…

Они смеялись, он любил жену глазами, ей это очень нравилось. Остаток вечера в гостинице обещал быть томным и уютным. Почему они сразу не ушли?

Воспоминания выдавались порциями — для удобства переваривания. Терраса над морем вмещала полтора десятка столиков с посетителями, в глубине террасы, недалеко от лестницы, обосновалась барная стойка. В какой-то миг он почувствовал, что на него пристально и неприязненно смотрят. Обернулся — за соседними столиками сидели люди, поглощали еду, пили алкоголь, смеялись. На Турецкого никто не смотрел. Поклонником теории заговора он, в принципе, не был, отнес событие к малосущественным и быстро про него забыл. В тот момент и следовало уходить. Но Ирина заявила, что процесс похудения придется, по всей видимости, заморозить — иными словами, она съела бы еще что-нибудь. Турецкий подозвал официанта и принялся разбираться, какую еще нечисть может предложить голодной женщине заведение. Выбор блюд производил впечатление. Он заказал рапанов, жареную в кляре барабульку и, в качестве эксперимента, лягушачьи лапки (не поесть, так хоть понюхать и посетовать на тяжелую лягушачью жизнь). Когда принесли заказ, он вновь почувствовал неладное. Обернулся — ага! Человек отвел глаза, начал что-то говорить сидящей напротив него женщине. Мужчине было основательно за сорок, скуластое лицо, словно вытесанное из камня, маленькие глазки, глубоко упрятанные в глазные впадины. Лицо из разряда запоминающихся. Ирина отвлекла его внимание, что-то сказала, он рассеянно отозвался, она спросила, все ли в порядке? О, безусловно, — отозвался он. Разве в этот вечер может быть что-то не в порядке? Человек из прошлой жизни, он знал его. Память, не отягощенная токсинами, работала нормально. Много лет назад, в бытность следователем Генеральной прокуратуры… Он вел дело об убийстве женщины, которую, собственно, и прикончил этот тип с неприятными глазами. То ли жена, то ли любовница — она работала заместителем редактора на одном из телеканалов. Как же его фамилия? Вопрос интересный. Как у Чехова — лошадиная фамилия. Но не Овсов. Помнится, у душегуба был шустрый адвокат, развел кипучую деятельность и едва не добился освобождения задержанного из-под стражи. Основные улики, дескать, имели сомнительное свойство, добыли их с нарушением процессуальных норм. Полный бред, но судья встал на сторону защиты. Еще бы не встал. У него на груди только таблички не хватало — «Продано». Турецкий тоже развил кипучую деятельность, добыл железные доказательства — такие убедительные, что даже у продажного судьи не хватило духу подписать освобождение под залог. Турецкий присутствовал на заседании — вел процесс другой судья, не сказать, что кристально честный, обыкновенный судья, помнил, как смотрел на него осужденный. Сколько же ему дали? Тринадцать, пятнадцать? Освободился раньше срока за примерное поведение — и сразу в Сочи? А куда еще? Заветная мечта любого зэка — оттянуться в Сочи. Сколько песен и сказаний об этом сложено…

Ну, встретились — и ради бога. Когда он снова обернулся, столик, за которым сидел господин со справкой, был пуст. Как корова языком слизала — и господина, и спутницу. К свободному столику уже неслась молодая парочка. Он повертел головой — ну, и ладно. «Ты уверен, что все в порядке?» — забеспокоилась Ирина. «А то, — усмехнулся Турецкий. — Можешь не сомневаться. Если что-то будет не в порядке, ты узнаешь об этом первой».

Он практически забыл об инциденте. Ирина что-то щебетала, отправляя в рот кусочки деликатесов, он понервничал и успокоился. Не верил он в заговор и месть. Как правило, эта публика дорожит свободой, проведя томительные годы за решеткой. Не будет у них другой жизни. Просто узрел человека, упекшего его в кутузку, — добрые чувства, понятно, грудь не всколыхнули, плюнул, ушел. «Хорошо, я буду осторожен, — уговаривал себя Турецкий. — Пешком в гостиницу не пойдем, поймаем такси, проследим, чтобы никто не увязался».

Потом Ирине приспичило «припудрить носик» — благо заведение с буквой «Ж» (да, собственно, и «М») располагалось в коридоре рядом с баром. «Не ешь моих каракатиц, я их пересчитала», — сказала Ирина и грациозно удалилась, помахивая сумочкой. Он проводил ее глазами, осмотрелся для порядка. Все спокойно. За соседним столиком вкрадчиво ворковали двое субъектов условно мужского пола — эти видели только себя, окружающих для них не существовало. Он встал из-за стола, напевая под нос «Красный, желтый, голубой, выбирай себе любой», подошел к бару, чтобы не выпустить Ирину из поля зрения, когда она покинет комнату, где женщины пудрят носы. У входа в мужской туалет любитель пива танцевал лезгинку. Возле бара клубились несколько особей мужского пола. Бармен беседовал с мужчиной. Последний удалился, бармен повернул голову, приветливо улыбнулся: «Вам что-нибудь налить?»

Вот с этого момента и стартовали неприятности. Почему бы не выпить маленькую? — подумал Турецкий. От шампанского, которое трудно назвать мужским напитком, уже тошнило. «А давай, дружище, — согласился он. — Маленькую, да удаленькую. Ведь хорошего настроения много не бывает, верно?» Бармен подобострастно хихикнул, и к Турецкому подъехала маленькая стопка с желтоватым содержимым. Он даже не видел, как бармен ее наливал. Просто стопка откуда-то взялась и подъехала. Он опрокинул ее в себя.

А дальше все и началось. Цельной картины не было, какие-то клочки. На краткий миг стало легко и непринужденно. Напиток не был, конечно, коньяком двадцатилетней выдержки из подвала президента Франции, но пился сносно. Мягко улегся на ранее употребленное шампанское. Голова еще не закружилась. «Повторить?» — учтиво осведомился бармен. «А давай», — кивнул Турецкий. Бармен украдкой покосился по сторонам. Вновь из ниоткуда возникла стопка. Турецкий махнул и ее. «Замечательно, приятель». Это были его последние слова в своем уме. Пол внезапно поплыл, он схватился за воздух, налетел на стойку. «Э-э, приятель, да тебе уже хватит, — заметил кто-то из мужчин, стоящих рядом. — Шел бы ты баиньки». Он хотел возмутиться, мол, не дорос он еще до того возраста, когда раскисают от двух стопок, но завертелась пестрая карусель, сознание в ужасе заметалось. Нашлись страдательные люди — лучик света проник сквозь толщу мрака, когда его спускали по скрипучей лестнице. Его держали за локоть, хихикала женщина. Он пытался вырваться, но «успокоительное» работало — он вновь тонул в трясине. Хлопали дверцы машины. А дальше был форменный ужас. Его облизывала ведьма, ворковала на ухо эротические гнусности. Дело происходило на заднем сиденье машины. Он боялся открыть глаза — чтобы не обнаружить рядом с собой чудовище. Разум перестал долбиться в черепную коробку. Он отмечал происходящее, но давать ему оценку было нечем. И все же он открыл глаза — когда проезжали под фонарем. Черт оказался не таким уж страшным. Даме было меньше сорока, у нее была физиономия вышедшей в тираж топ-модели и очень худое тело, которое обвилось вокруг него, как лиана вокруг дуба. Возможно, на ней и было какое-то платье, но он не заметил. Его подставляли, это ясно, но в ту минуту понимание не вызывало душевных терзаний. Снова был провал, очнулся он в кровати в скудно меблированной комнате, практически не мог шевелиться, с трудом ворочал языком. Подошла женщина — та самая. Одежды на ней было меньше, чем на голой. Она стояла над ним, призывно извиваясь, смеялась, глаза издевательски блестели, и мысль еще пришла, что все модели одинаковы, если смотреть на них снизу вверх. Когда он выбрался из очередного провала, обнаженная женщина сидела на нем верхом, поглаживая пальцами ног лодыжки, расстегивала его рубашку. «Ты кто? — выдавил он из последних сил. — Имя, род занятий…» Она засмеялась, укусила его за подбородок. «Анжела я, — прощебетала. — Сексуальная рабыня», — и чтобы он не отнесся к ее словам серьезно, залилась тоненьким смехом, вцепилась в него цепкими пальчиками. «Отличное занятие, — пробормотал он, — видимо, нервное, беспокойное, чреватое ранней смертностью…» У потаскушки был обширный опыт соблазнения. И самое гадкое, за что он не мог себя простить, — он не вытерпел, не мог лежать спокойно, поднял руки, положил их на потную женскую талию…

В таком положении их и застала Ирина, ворвавшаяся в комнату. Это не было досадной случайностью, все просчитали. Преступления фактически не было, просто жизнь Турецкому пустили под откос. Видно, понял злодей, что сидящая в кафе напротив детектива женщина — не кто-нибудь, а жена. Он помнил звуки борьбы, видел, как рассвирепевшая Ирина била сумочкой обнаженную «модель», причем превосходила ее по всем «боевым» показателям. Та металась по комнате, получая заслуженные оплеухи, что-то пищала, но особенной досады или пристыженности в ее писке не замечалось. Избиение прекратилось — Ирина дала проститутке время убраться. Та схватила свою одежду, шмыгнула из комнаты, справившись на ура с поставленной задачей. И над душой воцарилось гневное лицо супруги. Она была растрепана, красна, словно загорала неделю без своего любимого крема. Он помнил, какой красивой показалась она ему в ту минуту. Странно, но некоторых женщин гнев красит. Впрочем, Ирина не орала. Когда она заговорила, голос был спокоен, напоен язвительностью. «Не моргай, Турецкий, да, это я, твоя женщина с некрасивым лицом. Ты разочарован, понимаю. Хотел и рыбку съесть… и другое. Ну что ж, обычное дело, любой на твоем месте поступил бы так же. Подожди, не вставай. Хочешь что-то сказать?»

Язык не слушался, он постоянно куда-то западал. Он пытался ей что-то объяснить, но плохо преуспел, терял слова, путался в показаниях. Вспоминал теорию заговора. Жаловался на то, что кружится голова. «Вижу, что у тебя кружится голова, — сухо отвечала Ирина. — Очень жаль, Турецкий, но то, что случилось, было исторической неизбежностью. Не знаю, что она раскрывает — твою подсознательную сексуальную неудовлетворенность? Прости, я в этом не виновата. Или ты считаешь, что только так можно гарантировать гармонию в семье?»

Он попытался взяться за нее. Ирина в ужасе отшатнулась. «Нет, я так больше не могу, Турецкий. Я должна тебя убить». Она рассказала, как вышла из туалета, где пудрила носик — да, возможно, она немного задержалась, но на то были объективные физиологические причины, о которых она сейчас не хочет говорить. Но это не повод в ее отсутствие надраться, как свинья, забыть о жене, снять первую попавшуюся телку и уехать с ней в дешевые «номера». Она видела, как проститутка помогала ему спускаться по лестнице. Внизу их ждала машина, которая немедленно тронулась, едва пассажиры сели. Она перепугалась, вроде не должен ее муж так себя вести. Или то, что она видит, — не совсем то, что она видит? Побежала вниз, схватила первую попавшуюся машину, хорошо заплатила водителю. Выскочила на окраине, металась между домиками вшивого мотеля — в последний момент они с водителем потеряли из вида нужную машину, лишь заметили, что та свернула. Она всерьез была обеспокоена судьбой мужа, дала себе слово, что ни за что не поверит собственным глазам, но когда она ворвалась и увидела такое… В общем, она должна его убить. Но не убьет. Она уйдет. А он останется и пусть делает, что хочет.

«Ириша, это подстава… — бормотал он из последних человеческих сил. — Я похож на идиота, который едва дождался, пока жена уйдет в дамскую комнату, и тут же помчался напиваться, снял и потащил в грязь эту страшную девку?..»

«Нет, Шурик, ты не такой, — грустно ответствовала Ириша. — Но мне было очень неприятно, когда ты лапал ее. Она не страшная — если смотреть на вещи объективно. Ты не думал в тот момент о подставе. Прости, но я действительно ухожу. Проспишься — знаешь, где меня найти. Ума не приложу, как ты будешь объясняться».

Она ведь тоже нехорошо поступила — ушла, оставив человека в ужасном состоянии. Возможно, пройдя часть пути, одумалась, вернулась. Но было уже поздно. Турецкий на месте не сидел. В состоянии, как после литра суррогатного спирта, он выбрался из домика, куда-то поволокся. А вот куда он поволокся и как ему это удалось, история деликатно умалчивает. Дважды были проблески. Ни в одном из них он не встречался с ночными грабителями. Он выбирался на какую-то наклонную улочку, мощеную булыжниками, уткнулся в выставку стираного белья, запутался в ней, бежал от собачьего лая. Еще один проблеск — он поднимается с земли, вылезает на открытое пространство, ветер дует в лицо, он чувствует йодистый запах. Возможно, он выбрался к так называемой марине — месту стоянки морских яхт…

Но как он оказался на судне? Он мог поспорить на все свое движимое и недвижимое имущество, что самостоятельно идея проникнуть на чужое судно прийти ему в голову не могла. Его сюда привели, бросили в пустой каюте. Хорошо, что не на пол. Зачем?

Уныние прогрессировало. Он рассматривал себя в зеркало. Призрак обезьяны с электродом в голове никак не рассасывался. Объяснение должно быть элементарным и даже скучным. Но пока ему было страшно и больно. Если он в плену, то дверь, которая двоится в глазах, должна быть заперта. Если нет, то она откроется, и он получит объяснения. Он облизнул рассохшиеся губы, двинулся к двери, зафиксировал (не сразу) руку на дверной ручке, потянул ее на себя. Дверь открылась.

Качка нарастала. Пришлось упереться в переборку, расставить ноги. Он стоял в конце коридора, устланного ковровой дорожкой со сложным рисунком. Судно явно не было рыболовецким. Стены заделаны в декоративный пластик, в него же утоплены матовые светильники. Коридор разделен на два отсека — наподобие того, как это делают в подводных лодках: узкая переборка, а в ней отверстие для прохода. Салон VIP и «эконом-класс». Он находился в последнем. Данный отсек был короче. Здесь было четыре двери, обстановка не такая сложная, стены не такие блестящие. В двух шагах просматривалась лестница с окрашенными металлическими перилами — она убегала куда-то вниз, вероятно, в машинное отделение. Он невольно задумался — лестница или трап? Кажется, на судах любая лестница называется трапом? Он высунул нос — здесь же, за затейливо выполненной дверью, совмещающей в себе металлические и деревянно-резные элементы, был выход наружу. Напротив еще один. С небольшим смещением — лестница наверх. Он не решился выходить на улицу, вернулся, сунулся в каюту напротив — дверь открылась. Он замер от неожиданности. Вошел. Не больно-то роскошно — вроде той каморки, куда его бросили. Две койки, навалены какие-то мужские вещи, нераспакованные сумки.

— Кто-нибудь есть? — на всякий случай прохрипел он.

Каюта не отозвалась. Он вышел, подергал соседнюю дверцу. Заперто. Переместился к двери напротив. Дверь послушно открылась, он вошел внутрь. Обозрел крохотное помещение с иллюминатором, внутренности вмонтированной в переборку откидной кровати, круглый столик, на котором стояла недорогая дамская сумочка, небольшой кожаный чемодан под столиком — его, похоже, еще не разбирали. Коричневое платье на плечиках, висящее на приоткрытой дверце шкафчика, небрежно брошенные в угол туфли на шпильках. Иллюминатор показывал то же самое море, поручень, фрагмент фальшборта, спасательный круг. Взгляд невольно затормозился на откидной кровати. Не такая уж безопасная, говорят, штука. Ирина рассказывала страшную историю, приключившуюся с теткой ее подруги. Тетка путешествовала по Бельгии, остановилась, в целях экономии, в дешевой гостинице. Вытащила из шкафа складную кровать, спокойно уснула. Посреди ночи с механизмом что-то приключилось, кровать захлопнулась. Труп обнаружили через день, когда истек срок оплаты за номер, а клиентка куда-то пропала. Бедненькую всю переломало. Даже не поняла, что случилось. Племянница, конечно, этим делом воспользовалась, вытрясла из Бельгии кругленькую сумму, но тетку это слабо утешило.

Он выбрался из каюты, переместился в коридор, который служил продолжением первого. Не меньше десятка дверей — вместительная, однако, посудина. Он переходил от одной двери к другой. Некоторые были заперты, другие послушно открывались, демонстрируя небольшие, но со вкусом декорированные и обставленные помещения. Несколько раз его посещало неприятное чувство, что на судне, кроме него, никого нет. Но быть такого не могло, он гнал свое чувство подальше. Впрочем, без чертовщины здесь, похоже, не обходилось… От всех этих глупых телодвижений вернулись тошнота и головокружение, он прислонился к стене, перевел дыхание. Пора на свежий воздух. Он толкнул последнюю дверь перед выходом на носовую часть судна, она открылась, Турецкий всунул нос в каюту, собрался поинтересоваться, нет ли тут кого-нибудь (ну так, чисто случайно), но решил помолчать. В помещении кто-то был. Под иллюминатором на спине лежал молодой человек в белоснежной, расстегнутой до пупа рубахе от Валентино, и с наивным изумлением смотрел в потолок. Турецкий замешкался — как прикажете толковать? Дабы подчеркнуть таинственность и необычность происходящего? Осторожно вошел, осмотрелся. Уютненько, стены обиты натуральным деревом, каюта обставлена без претензий, но жить можно. На цыпочках, словно боясь разбудить уснувшего в неположенном месте человека, он подошел к безжизненному телу, пристроился на корточки. Взгляд молодого человека был неподвижен, он разбросал руки, правая нога неловко изогнулась под левой. Он попробовал отыскать пульс — на запястье, под основанием шеи, вгляделся в зрачок. Пустые меры. Молодой человек скончался несколько часов назад, остыл и распространял вокруг себя не очень аппетитный аромат. Ну что ж, еще одна сильная тема…

Он склонился над трупом. Отметил правильные черты лица, юный возраст, в котором как-то неприлично умирать, прозрачно небесные, словно подсвеченные изнутри глаза, от которых сходят с ума неопытные девчонки, небольшую царапину в районе переносицы, припухлость в том же месте. Осторожно приподнял голову, ощупал затылок. Крови не было, черепная коробка не разбилась, но на затылке прощупывалось крупное уплотнение. Он привстал, осмотрел иллюминатор, особенно стальной обод, снабженный заклепками, зафиксировал несколько прилипших черных волосков.

Поднялся, на цыпочках вышел из каюты. В коридоре было тихо, вернулось ощущение, что на судне их всего лишь двое — бывший следователь по особо важным делам и голубоглазый покойник. До конца коридора оставалось несколько шагов. Картина аналогичная той, что на корме: изгибающаяся лестница, убегающая вниз, выходы наружу — влево, вправо. Он испытывал нерешительность. Никогда не замечал за собой страха перед разомкнутым пространством. Он ловил себя на мысли, что боится выходить — словно за дверью его поджидало что-то страшное, фатальное, неисправимое. Голова заныла. Он побрел обратно в кормовую часть, перебрался через стальную балку между отсеками, помялся у своей каюты. Подавил желание плюнуть на все, вытянуть ноги, погрузиться в сон, и будь что будет. Положи его сейчас спать — он неделю проспит. Протащился мимо каюты, добрел до лестницы в машинное отделение, облокотился на ограждение, чтобы передохнуть… и похолодел.

Из машинного отделения кто-то поднимался. Подрагивали перила, скрипели подошвы, соприкасаясь с рифленым металлом. Он обуздал панику. Ну что ж, во всяком случае, он не последний «выживший» на этом судне. Метнулся было к своей каюте, но передумал — человек уже поднялся. Пара шагов, и… здравствуйте. Абсурдность происходящего просто вопила. Турецкий прижался к запертой двери, стиснул кулак. Появился человек, приземистый, кряжистый, остриженный практически наголо, в грязно-зеленой парусиновой куртке. Выступающую челюсть обрамляла окладистая бородка. Он не мог не отметить боковым зрением прижавшееся к стене тело, но почему-то не отметил. Он остановился в шаге от Турецкого. Сыщик приготовился защищаться. Хук справа — и в вечность, сил бы хватило, они всегда появляются, когда возникает суровая в них нужда. Мужик стоял к Турецкому правым боком, глаз неподвижно смотрел перед собой. Он словно задумался. Потом достал из кармана пачку «Дуката», зубами извлек из нее сигарету, щелкнул популярным китайским «федором», глубоко затянулся, закашлялся. Пробурчал что-то матерное, шагнул, взялся за дверную ручку, выполненную в форме рычага и отдаленно напоминающую ручку от древнего холодильника «ЗИЛ», потянул на себя. Дверь красиво отъехала, свежий воздух, шум, запахи ринулись в замкнутое пространство нижней палубы. Мужчина, пригнувшись, выбрался наружу, закрыл за собой дверь.

Оставалось только удивляться, почему его не заметили. Ответ напрашивался сам собой — человек был слеп на правый глаз. Пора заканчивать это непотребство, решил Турецкий, безумие затянулось. Надо выбираться из порочного круга. Он добрался до двери, воспользовался рукояткой именно так, как сделал предшественник, вывалился из духоты интерьера.

Голова закружилась от свежего воздуха, он прислонился к спасательному кругу, рядом с которым в утопленной нише красовался ящик с доходчивой надписью белым по красному — «Средства пожаротушения». Он находился недалеко от кормы, вправо тянулся проход к носовой части, отгороженный фальшбортом и хромированным леером. Он отстал от бородача всего на несколько секунд, но тот уже пропал. Судно продолжало покачиваться. Турецкий схватился за ограждение, вдохнул полной грудью. Яд из организма удалялся неторопливо — состояние с момента пробуждения практически не менялось. Судно следовало левым галсом — ветер дул в левый борт, — разрезая форштевнем взволнованное море. Масса воды простиралась до самого горизонта, клочковатые облака неслись по небу. Облачность не была сплошной, в разрывах проглядывало небо… и вдруг ударило по глазам солнце, заставив зажмуриться. Он почти не ошибся, судно уходило в западном направлении. Он стоял на левом борту. Сомнения растаяли — он находится на борту внушительной частной яхты. Не круизный лайнер, но все же. Он потащился влево, опираясь рукой о гребень фальшборта, изготовленного из благородного дерева, уперся в короткий трап, снисходящий к корме. Глубокими знаниями морской терминологии и корабельной архитектуры он похвастаться не мог. Ют, полуют… Нет, полуют — это что-то приподнятое над кормой. Декоративная кормовая оконечность (в голове образовалось загадочное слово «акростоль»). Квадратная площадка, на которой стояли несколько шезлонгов — видимо, для желающих отдохнуть в студеную летнюю пору. Странно как-то: в Сочи вчера было тридцать жары, а здесь, в открытом море — глубокая осень…

Он развернулся, побрел к носу — мимо таинственно поблескивающих иллюминаторов, спасательных кругов, привязанных к ограждению. Задрал голову, отметил козырек, нависающий над проходом. До бака не добрался, сил уже не было. Остановился передохнуть. С уважением покосился на стреловидный бушприт, продолжающий линию форштевня. К наклонной мачте крепились свернутые паруса — видимо, еще не настало время их расчехлять. Он находится на борту моторно-парусной яхты — традиционного комфортабельного устройства для перевозки богатых. С приличным, кстати, водоизмещением — не менее, должно быть, полутораста тонн. Крутая лестница с перилами убегала с бака на верхнюю палубу. А еще выше, возможно, находились капитанский мостик, рубка управления. Он насторожился — сквозь порывы ветра донесся женский смех. Мужчина бросил несколько слов, засмеялась целая группа. Чертовщина, судя по всему, благополучно разрешалась. На яхте были люди. Внизу он никого не видел, потому что все собрались наверху. А голоса зазвучали только сейчас, поскольку ветер сменил направление. Замечательно. Нужно идти знакомиться. Не хочется, а что прикажете?

Судно тряхнуло — словно на ухабе. Приступ тошноты не замедлил пожаловать в гости. Он свесился за борт, хотя и выливать там уже было нечего. Спазмы следовали один за другим, боль давила, в глазах темнело. Двоился замкнутый люк клюза — отверстия для спуска якорной цепи. Перевернутые буквы на борту — бронзой по металлику — название судна. Он вчитывался в надпись, словно недоученный первоклассник, мысленно переворачивая символы. «АН-ТИ-ГО-НА». «Антигона», все понятно. Греческая мифология. Был предатель в Фивах, звали его Полиником. Привел иноземные войска против собственных граждан. Фиванцы разгромили в пух и прах иноземцев, а труп Полиника бросили на радость птицам и собакам под крепостную стену. Царь распорядился: погребению не подлежит. Каждому, кто осмелится предать тело земле, светила страшная смерть — невзирая на попрание всех моральных и санитарных норм. Антигона нарушила запрет, похоронила брата. Царь Фив, понятно, возмутился, приказал откопать обратно тело и провести расследование, кто осмелился на такое «святотатство». Схватили Антигону, закопали живой в гробнице. А Полиника свихнувшийся царь все равно предал земле — поскольку оскорбленные боги начали роптать и готовить царю страшную кару…

Турецкий поднимался по крутой лестнице. Его мутило, ноги не слушались. Шум голосов становился ближе, различались отдельные реплики. Внезапно оборвался ветер — теперь он слышал практически каждое слово.

— Да уж, Игорек, развеселил. Обязательно разовью эту историю в своей новой книге — с твоего, разумеется, согласия. Развели ваших партнеров, как мост над Невой. Что поделать, афера — это тоже бизнес, а если выражаться точнее, это творческий подход к бизнесу…

— Великая американская мечта, Феликс — заработать побольше денег.

— Спешу заметить, Игорь Максимович, эту великую американскую мечту мечтают практически все народы мира, за исключением, может быть, папуасов и эскимосов, которым и без денег хорошо…

Он брел по верхней палубе — обширной, как Семипалатинский полигон. Из тумана выплывала приземистая стальная мачта. Парус свернут и притянут пеньковыми веревками к поперечной балке рангоута. Сила ветра в переживаемый исторический момент, видимо, не использовалась. Выплывала сверкающая на солнце рубка, капитанский мостик, огражденный литыми перилами, — так называемый квартер-дек, самая высокая горизонтальная плоскость на судне, под ними комфортабельные места для сидения, в которых расположились отдыхающие. Столики с легкими закусками, проволочная ваза с апельсинами и киви. Женщина в безразмерной соломенной шляпе тянула коктейль из соломенной трубочки. Люди плясали перед глазами, двоились, троились, расползались вширь и вдоль. Обрывки разговора буром вгрызались в мозг.

— Ириша, ты что-то посинела. Холодно, родная? Господа, обещаю, сейчас эти облака разлетятся, как шары на бильярдном столе, и настанет восхитительный день. Будем загорать, ловить русалок на спиннинг Феликса, неуемно поглощать прохладительные напитки… Напомни, Робер, как по-французски «прекрасная погода»? А-а, помню — иль фэ трэбо.

— Ожюрдюи иль фэ дю ван… — гортанный женский голос, похожий на голос Патриции Каас.

— Прости, дорогая Николь?

— Сегодня ветер, — хохотнул с акцентом мужчина. — Как это у вас говорят… не претворять желаемое за действительное…

— Ольга, ваш сын долго спит, может, послать за ним Герду? Сколько можно, в конце концов? Уже почти одиннадцать, он проспит все на свете.

— Ничего, Ирина, пусть поспит, он так устал на этой неделе…

— Да уж, Ксюша, ваш жених умеет дать храпака. А у меня такое, к сожалению, не получается. Силы уже не те, знаете ли. Сплю от силы шесть часов, встаю — и сразу за компьютер, высасываю идеи из пальца…

— Какой вы работящий у нас, Феликс. А ваш Данила скоро женится? Сколько ему уже — двадцать пять — двадцать шесть?

— Рассмешили, Ольга Андреевна, — басисто хохотал обладатель имени Феликс. — Мой обалдуй — ходячий анекдот: он не такой дурак, чтобы жениться на той дурре, которая согласится выйти за него замуж. Зачем ему эти заморочки? Папа кормит, недостатка в женском внимании не испытывает, приводит их даже в мое присутствие… Признайтесь, Ксения, когда над вами с Николаем совершат безжалостный акт бракосочетания?

— Скоро, Феликс, не волнуйтесь. В середине августа мы уже будем препираться на одном из островов Мальдивского архипелага — если, конечно, не передумаем проводить там свой медовый отпуск…

Турецкий выплыл из тумана — то ли сам перешел палубу, то ли палуба под ним передвинулась. Люди оборвали беседу, изумленно на него уставились…

— Ептыть… — глубокомысленно произнес полный господин, развалившийся в широком шезлонге.

Короткое слово как нельзя лучше характеризовало ситуацию. Турецкий попытался улыбнуться — попытка с треском провалилась.

— Вы, сударь, словно снег, — неуверенно произнес тот же самый господин, — идете и лежите одновременно.

Турецкий ткнулся коленом в свободный шезлонг, опустился на хрустящее полотно. Очень вовремя он присел — еще мгновение, и стал бы медвежьей шкурой посреди палубы, о которую приятно вытирать ноги. Люди выбирались из ступора, переглядывались, недоуменно пожимали плечами. Многие смотрели на господина в цветастой гавайской рубахе — видимо, этот господин распоряжался на яхте количеством (и качеством) гостей.

— Вы кто? — недоуменно пробормотал «цветастый» господин.

Фраза послужила сигналом. Подлетели двое, нависли над душой. Один сравнительно молодой, чернявый, не из русских. Второй постарше, волосы прямые, пострижены «горшком», физиономия неприятная (хотя у некоторых женщин могло бы развиться и отличное мнение). Оба с решительными намерениями.

— Эй, постойте… — он знал, что свобода личности и права человека в этой стране не то чтобы в моде, но зачем сразу руки ломать? Хрустнули суставы, от резкой боли прояснело в голове.

— Постой-ка, Салим, отпусти его, — командно выплюнул обладатель цветастой рубахи. Чернявый повиновался, но отступить не пожелал. Обладатель неприятной физиономии продолжал выворачивать правую руку.

— Манцевич, и тебя касается.

Боль отпустила, Турецкий перевел дыхание. За какие, спрашивается, заслуги?

— Вы еще расстреляйте меня, — пробормотал он, разминая онемевшие плечи, — я не киллер, господа, успокойтесь, просто по нелепому стечению обстоятельств судьба занесла меня на ваше великолепное судно…

— Пора к психиатру, — поведал полный господин и почесал ершистый затылок. — Впрочем, что касается завязки сюжета к новому роману… Вполне, мне кажется, приличная завязка, не затоптанная, как считаешь, Игорек?

Господин в гавайской рубахе глухо безмолвствовал. Он был сухощавый, жилистый, взгляд отличался цепкостью. Можно было не сомневаться, что этот тип здесь самый главный. Остальные тоже помалкивали, предоставляя господину право первому выносить оценки. Появилась возможность рассмотреть эту публику. Дама в соломенной шляпке и песочного цвета платьишке с умеренным декольте смотрела на Турецкого большими круглыми глазами. Она сидела рядом с вышеупомянутым господином и, можно было предположить, имела к нему непосредственное супружеское отношение. Мужчина простоватой наружности с изрытым морщинами лицом нервно сглатывал, моргал. Женщина рядом с ним, в огромных черных очках, с бледным неулыбчивым лицом. Обоим было далеко за сорок. Упитанный господин, о котором уже говорилось — белые брюки, клетчатая рубаха, смутно знакомое щекастое лицо, к которому прочно прилипло выражение жизнерадостности. Особняком сидела молодая девушка с ухоженным вытянутым лицом, лукавинкой в глазах, грудью второго размера, упрятанной за сложносочиненной кофтой-курткой-туникой, с точеными ножками в колготках и забавных тапочках на платформе.

Была еще одна разнополая парочка. Эти двое расположились по правую руку от хозяина «дома» и смотрели на Турецкого, дружно разинув рты. Иностранцы, догадался Турецкий. Дама выглядела экстравагантно. Определить на глаз ее возраст было невозможно. Сухая, как цветок, который год не поливали, волосы иссиня черные, изувеченные мелированием, прямые, как спицы, нос крючком, брови вразлет, глаза под цвет волосам, одета во что-то клоунское — желто-буро-малиновое. Ее ноги покоились на коленях мужчины, худые, с резко очерченными косточками на ступнях. Мужчина терпел, хотя, возможно, испытывал неудобства. Он носил очки в массивной оправе — в нем практически не было ничего экстравагантного, если не обращать внимания на полосатые брюки. Нормальное телосложение, нос картошкой, волосы с отливом седины, странная ямочка в центре подбородка — словно пальцем вдавили.

— Игорь Максимович, я накрыла на девять персон, прошу к столу, — из пристройки между рубкой и палубой, где находилось, по всей видимости, кают-компания, вышла женщина в переднике. И эта особа носила очки — идеально круглые, делающие ее глаза неприлично огромными. Список странностей могла бы продолжить прическа — а ля Дракула из одноименного фильма: волосы, собранные в два тугих горба на макушке, напоминали обрезанные рога.

Женщина пересчитала гостей, обнаружила инородное тело, открыла рот, и глаза ее сделались шире, чем оправа очков.

— Или десять персон? — пробормотала она, — Я, кажется, что-то упустила…

— Данный господин — самозванец, Герда, — хихикнула одиноко сидящая девушка, — самозванцы, как известно, не едят.

«Не стоит, — подумал Турецкий, — все равно вырвет».

— М-да уж, — любитель гавайских рубах задумчиво потер переносицу.

Приоткрылась дверь на капитанском мостике, появилась любознательная физиономия рулевого. Мужчине было около тридцати, он мог похвастаться хорошо накачанным торсом, да и лицо имел такое, с которым не стыдно появиться в женском обществе. Что-то завозилось в районе мачты — разогнул спину коренастый мужчина, с которым Турецкий был знаком «одним глазом» — этому парню тоже не чужда была любознательность. Стало смешно — то никого, то вдруг такое столпотворение. Он пошевелил затекающей ногой — напрягся субъект, отзывающийся на имя Салим. Оскалился Манцевич, пошевелил крючковатыми пальцами. На ум пришел помолодевший профессор Мориарти из фильма про Шерлока Холмса. При взгляде на таких людей невольно задаешься мыслью: а все ли должно быть в человеке прекрасно?

— Представьтесь, пожалуйста, — сухо попросил хозяин яхты.

— Турецкий Александр Борисович, — отозвался сыщик, — мне очень жаль, что так случилось…

— Вас пока не просят извиняться, — резко оборвал хозяин.

— Он выглядит ужасно, но на бомжа он не похож, — предположила дама в соломенной шляпке.

— Душевно принял вчера на грудь, — догадался толстяк Феликс. — Традиционный русский бич. Водку пьют во всем мире, но в России ее едят. Будем снисходительны, господа. У меня тоже в прошлом году был подобный случай. Просыпаюсь утром на ковре — ужас! Ведь ковер на стене висит!

— Снисходительны, Феликс? — процедил хозяин, не спуская глаз с неожиданного гостя. — Хорошо, давайте будем снисходительны.

— Минуточку, — растерянно пробормотал мужчина с морщинистым лицом, — ты хочешь сказать, Игорек, что не знаешь этого человека?

— Ты где-то прав, братишка, — усмехнулся хозяин, — я понятия не имею, кто это такой. Я впервые его вижу.

— О, это так по-русски! — с сильным акцентом сказала дама-иностранка и грубо захохотала. — И почему я с вами, русскими, уже ничему не удивляюсь?

— Ирония судьбы, — сказала одиноко сидящая дама, — или с легким паром.

— Постойте, — нахмурился мужчина, у которого на коленях лежали худые женские ноги. Он знал, в принципе, русский язык, но акцент выдавал его с головой, — ты хочешь сказать, Игорь, что этот человек упал… как это у вас говорят… с неба?

— С дуба рухнул, — пробормотала девушка. — С Луны свалился…

— Вчера его точно не было, — сказала дама бальзаковского возраста в солнцезащитных очках. — Может, он на чем-нибудь приплыл?

«На своих двоих», — подумал Турецкий.

— Но мы уже милях в тридцати от берега… — чирикнула дама в соломенной шляпке.

— Какая прелесть! — засмеялась иностранка.

— Самое время рассказать вашу грустную историю, синьор, — негромко, с паузами Станиславского, произнес хозяин. — Вижу, как вам трудно произносить слова, похоже, вас вчера досыта накормили патефонными иголками, и все же попробуйте. Герда, подождите несколько минут. — Он поднял голову и прохладно улыбнулся женщине со странной прической. — Я думаю, второй завтрак никуда не умчится.

— А жалко, — вздохнул толстяк, — в желудке так урчит.

Турецкий вытягивал из себя слова, словно воду извлекал со дна бездонного колодца. Он поведал, кто он такой, что (и с кем) он делал в Сочи, как ситуация, которой он мастерски владел, внезапно ушла из-под контроля, зашаталась и рухнула под ноги земля… и вот он здесь. Дабы удостоверить свою «знаменитую» личность, он отправил руку во внутренний карман, но бдительный телохранитель не дремал, сжал его запястье. В карман забрался Манцевич, извлек документы, просмотрел, передал хозяину. Пока тот, морща лоб, изучал лицензию и паспорт, Салим обхлопал карманы Турецкого, заставил его встать, проверил сзади, толкнул обратно в шезлонг.

— Чисто, Игорь Максимович.

Парень говорил почти без акцента и профессионалом, судя по отрывочным наблюдениям, являлся подготовленным.

— Да, он частный сыщик, — хмыкнул хозяин, бросая документы на столик. — Можете взять, любезный.

— А вы не могли бы мне их передать? — взмолился Турецкий. — Страсть как не хочется вставать. Вам бы побывать в моем состоянии.

Хозяин, как ни странно, засмеялся, сделал знак Салиму. Телохранитель забрал со стола документы, бросил Турецкому на колени. Хозяин, поджав губы, пристально разглядывал незнакомца. Минотавр сомнений терзал его душу.

— Какая правдивая история, — заметила дама в шляпке. — Ты веришь ему, Игорек? На вид он вроде нормальный человек. Грамотная речь, самоирония, высшее образование на похмельной физиономии…

— Проверим, — пожал плечами хозяин. — По его словам, он проснулся в той каюте, которая как раз не используется. Удачно он попал.

— Вранье, Игорь Максимович, — заявил Манцевич, — вранье от первого до последнего слова. Мог бы выдумать что-нибудь пооригинальнее.

— Нормально выдумал, — возразил Турецкий, — в кои-то веки сказал чистую правду.

Засмеялась одиноко сидящая девушка. Хрюкнула, хотела что-то сказать, но ничего не сказала иностранка с демонической внешностью.

— Да нет, он, кажется, не врет, — махнул рукой смутно знакомый толстяк. — Посмотрите внимательно на этого господина. Не хотел бы я сейчас оказаться в его страдающей шкуре. Такое похмелье может быть только после литра паленой водки. А он не похож на человека, употребляющего паленую водку. Да и на глупца он не похож.

— Больше врешь — умнее станешь, — задумчиво вымолвила особа в черных очках.

— Больше врешь — сильнее хочется, — фыркнула девушка.

— Бр-р, какая гадость — эта ваша паленая водка, — передернул плечами морщинистый мужчина. — Хлебнул — и в ящик. Помнится, в прошлом году случайно взяли суррогат, продававшийся под видом всемирно известного бренда…

Дама в черных очках толкнула его ногой. Мужчина смутился и замолчал.

— Послушайте, господа, — с сильным акцентом произнес мужчина иноземной наружности, — может, у вас, у русских, это и в порядке вещей, но все-таки как-то странно… Хорошо, пусть все, что он говорит, чистая правда. Но как он попал на судно? Мы отшва… отшва…

— Отшвартовались, — подсказал толстяк.

— В одиннадцать часов вечера. Или почти в одиннадцать. Разве можно было незаметно попасть на яхту и спрятаться в пустой каюте? Нужно знать, что она пустая. А в его состоянии… — мужчина сделал круглые глаза, видно, представил себя в его состоянии.

Захохотал толстяк.

— Русский человек, уважаемый Робер, может решить любую проблему в любом состоянии, если не будет задаваться глупыми вопросами, типа «зачем».

— А если без шутка?.. — насупился иноземец.

— А если «без шутка» — это не ко мне, — отрезал толстяк. — Откуда я знаю, как он попал на это судно?

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, господа, в вашу беседу, — пробормотал Турецкий, — но данная часть моих приключений остается загадкой и для меня. Будучи человеком здравомыслящим и всячески неспособным к посягательству на чужую собственность, я никак не мог по доброй воле забраться на судно. Оказавшись на пристани, я бы, скорее всего, просто рухнул замертво и валялся до тех пор, пока меня не подобрала сочинская милиция. Можете поверить на слово, я не из тех людей, которым доставляет удовольствие нарушать чужую приватность.

— Что вы этим хотите сказать? — насупился Игорь Максимович.

— Он хочет этим сказать, Игор, — дама западных кровей произнесла имя на французский манер, проигнорировав мягкий знак, — что только с посторонней помощью он мог пробраться на «Антигону». Даже не пробраться… нет, другое слово… — дама раздраженно щелкнула пальцами, — О, мой бог, когда же вы начнете понимать по-французски?

— Размечталась, Николь, — хрюкнул толстяк. — Для этого нам национальность менять надо. Хирургическим путем. Лично я из вашего великого и могучего французского языка знаком лишь с одной фразой: «комбьен са ва кутэ» — «сколько стоит вот это?» Наша Николь, видимо, хочет сказать, что кто-то из присутствующих помог нашему гостю не потерять вертикаль и затащил на яхту, когда никто другой не видел. Этот человек знал про пустующую каюту и про то, что в нее никто не сунется. Он почти не рисковал. А по виду господина было ясно, что до утра он точно не проснется. А если умрет, то вообще не проснется.

— Спасибо, — кивнул Турецкий, — вы сказали именно то, что я хотел сказать.

— Я сказал лишь то, что хотела сказать Николь, — блеснул белозубой улыбкой Феликс. — И это не значит, что я разделяю ее мнение.

— О, уи, — сказала Николь, — глупость страшная, но это так. Кто это сделал, посмотрел его документы, в которых написано, что он детектив… Я не знаю, зачем ему здесь детектив.

— О, мой бред!.. — схватился за голову Игорь Максимович. — Провели, называется, уикенд в кругу родных и близких…

— Да ерунда это все, — махнула рукой дама в шляпке, исподтишка мазнув взглядом Турецкого. — Никому из нас не пришло бы в голову пойти на такое хулиганство…

— Конечно, ерунда, — процедил Манцевич, — вы можете распорядиться, Игорь Максимович, и мы с удовольствием выбросим этого забулдыгу за борт. Пусть плывет куда хочет. Не возвращаться же нам из-за него в Сочи?

Мысль была интересная. Люди приумолкли, стали анализировать поступившее предложение. Игорь Максимович мучительно обдумывал детали технического свойства, его супруга скромно потупилась, поигрывала трубочкой для питья. Морщинистый мужчина по имени Иван Максимович — судя по отчеству и отдельно брошенным словам, брат хозяина яхты — нерешительно поглядывал то на Турецкого, то на женщину в темных очках, которая вообще непонятно на что смотрела — сидела, сомкнув колени, с брезгливо поджатыми губами. Девушка глазела на нового пассажира, не скрывая любопытства. Мужчина по имени Робер потянулся к бутылке, закованной в плетеную соломенную сетку, плеснул себе в бокал бордовой жидкости. «Мерси», — сказала француженка, отобрала у мужа емкость, выпила. Француз вздохнул, вторично наполнил бокал, осушил, причмокивая.

— Благодарю за «забулдыгу», господин Манцевич, — пробормотал Турецкий. — А к Игорю Максимовичу у меня единственная просьба. Позвольте позвонить? Дело в том, что жена на берегу страшно волнуется. Она оставила меня в недвусмысленном положении и критическом состоянии. Не удивлюсь, если она поставила на ноги всю сочинскую милицию. Всего один звонок, Игорь Максимович. Не откажите. Если вам жалко своего телефона, то, может быть, кто-нибудь из добрых самаритян сжалится? А после разговора можете выбрасывать меня за борт.

Физиономии некоторых присутствующих зацвели улыбками.

— А не хрен спать с проститутками, — простодушно высказалась девушка. — Не случись с вами этого казуса — если не врете, конечно, — и жена бы сейчас радовалась, и мы бы были избавлены от вашего присутствия.

— Мадемуазель, — Турецкий поморщился, — вы невнимательно слушали мой рассказ. Ситуация случилась форс-мажорная, и вешаться на проститутку никто не собирался. Классическая подстава — и не говорите, что не знаете такого слова. Человек, отправленный мною однажды в тюрьму на длительный срок, не устоял перед соблазном растоптать мое человеческое достоинство. Дайте же кто-нибудь телефон, в конце концов…

— Ну, хватит, довольно! — Игорь Максимович выпрыгнул легким движением из кресла. Брови сомкнулись на переносице. — Я решу, что с вами делать. Позднее. Возможно, вы получите право на один телефонный звонок. Или нет. Для начала мы должны позавтракать, а вас, уж не обессудьте, изолируют от нашего добропорядочного общества. Надеюсь, вы не претендуете на то, чтобы усесться за стол вместе с нами?

— О, боже упаси, конечно, нет, — успокоил его Турецкий. — Зачем вам смотреть, как меня рвет на ваши чистые скатерти?

Засмеялись двое — толстяк Феликс и француженка Николь. Еще девица загадочно улыбнулась. Остальные сделали такие лица, словно сами собрались проблеваться.

— Салим, убери отсюда этот инертный материал, — выплюнул «распорядитель бала». — Я начинаю уставать от него. Посади в каюту и не спускай с него глаз.

— Добрый вы, Игорь Максимович, — процедил Манцевич. — А может, все-таки, лучше?..

— Не спорь с начальником — денег не будет, — отрезал хозяин. — Сказал же, позднее решу. Мы еще разберемся, что у него на уме.

Железная длань Салима сжала предплечье, поволокла из кресла. Говорить какие-то слова, видимо, было бессмысленно.

— Прошу за стол, господа, — объявил хозяин, — в кают-компании давно накрыто, и наша добрейшая Герда уже грызет от злости свою поварешку.

— Господи, а Николашу-то не разбудили, — спохватился морщинистый мужчина.

— Он такой у нас засоня, — покачала головой дама в черных очках.

— Да оставьте вы в покое своего отпрыска, Иван Максимович и Ольга Андреевна! — пафосно воскликнул Феликс. — Проснется — придет, похватает какие-нибудь объедки.

— Нет, я, пожалуй, разбужу его, — девица начала выбираться из кресла. — Такое поведение уже становится неприличным.

— Хотелось бы промолчать, господа, — сказал Турецкий. — Эй, парень, не тяни ты меня, я же тебе не баржа… Но врожденная порядочность не позволяет этого сделать. Дело в том, что после пробуждения я немного походил по нижней палубе. Жаль такое сообщать, но в одной из кают я обнаружил молодого человека без признаков жизни. Возможно, и даже наверняка — это ваш Николай.

Вздрогнула дама в черных очках. Помедлила и приподняла на лоб свои очки, открыв обеспокоенный взор. Когда-то у нее были красивые глаза, а сейчас их окружала паутина морщин, портя всю красоту.

— Что вы этим хотите сказать? Ваша фраза — «без признаков жизни»…

— Спит мертвым сном, — отрубила девушка. — Сейчас мы его воскресим. Вы позволите жесткий захват, Ольга Андреевна?

Но материнский инстинкт обмануть было трудно. Сказанное Турецким уже невозможно было вырубить никаким топором. Она смотрела на него, и взгляд ее проникал в глубины мозга. Женщина медленно поднялась.

— Мне очень жаль, — сказал Турецкий (ох уж эта ненавистная фраза, почерпнутая из иностранных фильмов), — но молодой человек, судя по всему, мертв.

А далее была форменная катавасия. Люди дружно загалдели, стали возмущаться — почему самозванцу сходят в рук такие слова! Да кто он такой, что он себе позволяет! Пышущий злобой Манцевич тряс кулаком у его физиономии. Возмущалась прислуга с интересной прической, высунувшаяся из кают-компании — что-то гневно вещала, грозила кулачком. Ругался последними культурными словами морщинистый мужчина. Только девушка, собравшаяся будить своего жениха, вдруг резко остановилась, повернулась и воззрилась на Турецкого долгим немигающим взглядом. А еще женщина с водруженными на лоб черными очками вдруг стала смертельно бледнеть, взялась за сердце, сделала глотающее движение, робко, неуверенно улыбнулась — дескать, что за чушь. Покачнулась. Морщинистый мужчина подхватил ее, усадил в кресло. Хозяин поманил Манцевича, прошептал ему что-то на ухо. Манцевич умчался на запредельной скорости. Пошевелиться Турецкому не давали: красноречивый взгляд босса — и Салим швырнул его в шезлонг, сжал за воротник.

Манцевич оказался не их тех, кого следует посылать за смертью, примчался пулей, начал шепотом докладывать шефу. За лицом последнего занятно было наблюдать. Гневный румянец сходил на нет, причем — частями, а освободившиеся места стали приобретать бледно-зеленый колорит. Он закрыл глаза, переваривая услышанное, скрипнул зубами, что-то пробормотал. Манцевич резко повернулся, пригвоздив Турецкого взглядом к шезлонгу.

— Минуточку, господа, — запротестовал Турецкий, — уж не собираетесь ли вы предъявить мне обвинение? Должен вас огорчить, это не я убил вашего…

Он мог бы многое сказать, но подлетел Манцевич, хлестнул по щеке. Вдвоем с охранником они подхватили его за локти, куда-то поволокли. Внезапно громко взвыла женщина. Он точно помнил, что с внешнего трапа на нижнюю палубу его не сбрасывали — видимо, тащили через кают-компанию, где имелась короткая дорога вниз. Его швырнули в каюту, где он провел ночь, и чтобы не сломать о пол свой единственный нос, пришлось изворачиваться в процессе падения. Хлопнула дверь, провернулся ключ в замке. Он очнулся, посмотрел зачем-то на часы — всего лишь половина первого, поднялся, доковылял до койки, рухнул плашмя… и то ли уснул, то ли чувств лишился. Вернулся к жизни минут через сорок, доскрипел до санузла, напился до отвала. Постоял у зеркала, свыкаясь с мыслью, что отражение негативно сказывается на его устоявшемся имидже, стащил с себя одежду, втиснулся в душевую кабинку, отыскал под ногами жалкий обмылок, помылся под тоненькой струйкой. В шкафчике отыскал худенькое вафельное полотенце, на соседней полке — расческу, которой, видимо, пользовались несколько поколений пассажиров «Антигоны», привел себя худо-бедно в порядок. Вернулся в каюту, почистил брюки, протер ботинки. Оценил себя в зеркале — до устоявшегося образа отражение немного не дотягивало, но сериал «Возвращение Турецкого» уже можно продолжать. К испытаниям готов. Он сел, задумался. Вероятность того, что все закончится быстро и благополучно, была исчезающе мала. Умникам вроде Манцевича не сложно убедить босса, что именно Турецкий повинен в смерти Николая. Подтвердить эту версию нечем. Но нечем и опровергнуть. Пиши пропало, Александр Борисович. Очень кстати ты помылся…

Сидеть без дела было скучно. Он размял кости, сделал несколько упражнений — видимо, рано: голова радостно среагировала. Он плюхнулся на койку, сжал виски, ждал, пока отпустит. Придвинул стульчик к иллюминатору, стал смотреть на море. Но тупое созерцание айвазовской массы без конца и без края тоже удовольствие на любителя. Он сделал два открытия. Первое — облака на небе разбежались, сбылись пророчества насчет ясного дня. Второе — «Антигона» никуда уже не плывет. Двигатели не работали. Либо стоит на якоре, либо потихоньку дрейфует в открытое море по воле стихии. Он подошел к двери, приложил к ней ухо. Из коридора доносился истеричный женский визг. Соло сменилось дуэтом — подключилась мужская партия. Потом настала тишина. Продолжения концерта не последовало. Турецкий добрел до кровати, принялся восстанавливать в памяти все увиденное. Реакцию людей на известие о смерти парня, обстановку в каюте, где тот лежал. Профессия напоминала о себе даже в интересные жизненные моменты.

За ним пришли в начале третьего. Кто-то вставил ключ в замочную скважину, провернулась собачка, распахнулась дверь. Турецкий лежал на кровати и не видел, кого там принесло. Скрипнул пол, образовался Манцевич. Встал, скрестив руки на груди, надменно обозрел арестанта. Сыщик лежал, забросив руки за голову, демонстрируя здоровый пофигизм.

— Вставай, проходимец, — процедил Манцевич.

— А священник будет? — Турецкий вздохнул, почесался, начал неторопливо выбираться из кровати. — Кстати, если уж у нас такие доверительные отношения, может, я тоже буду обращаться к вам на «ты»? Не против? Итак, дружище, какого хрена тебе надо?

— Пошли, — раздраженно повторил Манцевич, — люди собрались в кают-компании, ждут.

— Оригинально, — пробормотал Турецкий, запуская пальцы в шевелюру. — «Антигона» уже вернулась в Сочи? Вызвана милиция, составлены протоколы, проведены положенные процедуры, допрошены свидетели? Сомнительно, Манцевич. Яхта стоит, никто не собирается обращаться в милицию. Сколько отсюда, говорите, до Сочи? Тридцать морских миль? Ага, умножаем тридцать на один и восемь…

— Ты пойдешь или нет, умник? — вскипел Манцевич. — Или повторим упражнение?

Он встал, выходя из каюты, мельком глянул на себя в зеркало — кардинальная смена имиджа еще не произошла, но если ему повторно не начистят физиономию, он вернется в привычное тело.

— Направо, — проворчал в спину Манцевич. Турецкий послушно повернул. Лестница из машинного отделения завершалась площадкой на нижней палубе, но не обрывалась, а переходила в другую. Поднявшись, он оказался в узком коридоре с дверями — наверное, камбуз, материальный и продуктовый склад, еще какие-то помещения сугубо специфического свойства, а уж из коридора, минуя резную дверь, был проход в кают-компанию. «Титаник» какой-то», — думал Турецкий, отгибая бархатную штору.

В кают-компании царило гробовое молчание, невзирая на то, что здесь собралось практически все население «Антигоны». Помещение было небольшим, но уютным. Стены обиты мореным дубом, мягкие кресла из крашеной кожи «под леопарда» стояли полукругом. Поблескивал глянцевый паркет. Шкафчики с орнаментом, бар, стеклянные столики, плазменная панель, снабженная DVD-проигрывателем и коллекцией компакт-дисков. Боковые окна были задернуты шторами, зато из фронтальных открывался «живописный» вид на стальную мачту, верхнюю палубу, где уже навели порядок и шезлонги были расставлены в ряд, и кусочек пронзительно синего моря. По каюте плавал вишневый аромат сгоревшего табака — владелец яхты Игорь Максимович, погруженный в кресло с деревянными подлокотниками, курил сигару. Остальные терпели.

В затылок дышал Манцевич, создавая дополнительный дискомфорт. Всхлипнула женщина с глазами, окруженными сеточкой морщин. Но не расплакалась, закрыла глаза ладонью, а когда убрала руку, глаза были сухи, бесцветны и лишены всяческих намеков на то, что они являются частью живой материи. Морщинистый мужчина сидел рядом с ней. Он окончательно сморщился, потупил голову, судорожно поглаживал по плечу жену. Турецкий поискал глазами невесту покойника. Девушка и на этот раз сидела особняком — с высоко поднятой головой, сжатыми губами. Она смотрела на Турецкого, не мигая, теребила поясок платья. Ноготок большого пальца вгрызался в указательный. Ей, наверное, было больно. Еще немного, и могла пролиться кровь.

— Присаживайтесь, Александр Борисович, — нейтральным голосом проговорил Игорь Максимович, кладя сигару на плоскую бронзовую пепельницу. — Это кресло для вас.

Он сел. Из кресла он видел всех, а все прекрасно видели его. Теперь чесался не только затылок, чесалось все тело — от макушки до мизинца на левой ноге.

— Рад, что вы похожи на человека, — поведал хозяин. — Вы не голодны, Александр Борисович?

— Признаться, нет, — пробормотал Турецкий. — Но, думаю, через пару часов остатки токсинов покинут организм, и самое время будет подумать о хлебе насущном.

— Отлично, — кивнул хозяин, — через пару часов Герда принесет вам в каюту обед.

— Я еще подозреваемый? — на всякий случай уточнил Турецкий. — Мне нужен адвокат? Или священник?

Хозяин раздраженно поморщился. Дыхание Манцевича сделалось прерывистым, участилось, он чувствовал его затылком. Обычно такое происходит, когда хотят что-то сказать. Или сделать. Но вроде обошлось, Манцевич покинул пост за спиной, лисьим шагом добрался до свободного сиденья, сел, сложив руки на колени.

— Небольшая вводная лекция, Александр Борисович, если позволите, — вкрадчиво начал Игорь Максимович. — Итак, вы находитесь на борту круизной яхты «Антигона», принадлежащей Голицыну Игорю Максимовичу, то есть вашему покорному слуге. Нетрудно догадаться, что я предприниматель, занимаюсь крупным бизнесом в портовых городах России. О характере своих занятий сообщать не буду, скажу лишь, что проживаю на постоянной основе в Москве, хотя имею чуток недвижимости в других частях страны и света.

От внимания не укрылось, как при последних словах неясная тень пробежала по челу бизнесмена. Причин тому могла быть масса — например, тяжелый финансовый кризис, коснувшийся буквально всех, а кое-кого и скрутивший в бараний рог.

— Я не олигарх, — усмехнулся Голицын, — все гораздо проще. Или сложнее. Впрочем, вас это не касается.

«А я и не претендую», — подумал Турецкий.

— Итак, вчера вечером в двадцать три часа сорок минут по местному времени яхта «Антигона» отошла от пирса в районе Медянки. Столь позднее время отплытия обусловлено тем, что кое-кому из моих гостей не хватает собранности и дисциплинированности. В десять вечера с яхты на причал был переброшен трап, а через полтора часа убран. В данный промежуток времени вы, очевидно, и попали на яхту. Матросам Глотову и Шорохову вменялось в обязанность следить за трапом, но они не уследили. В текущий момент эти парни здесь не присутствуют, выполняют свои обязанности, но с ними уже поговорили. Они уверяют, что ничего такого не видели. Показания нуждаются в проверке, но, думаю, с этим не горит. Куда важнее другое. Намечался банальный уикенд, отдых, два дня бездумного ничегонеделания в компании друга, родственников и семьи делового партнера, с которым нас много лет связывают приятельские отношения… Оленька, ты уверена, что с тобой все в порядке и ты хочешь здесь сидеть?

Женщина не сразу поняла, что к ней обращаются. Супругу пришлось наклониться, что-то шепнуть на ухо. Она вздрогнула, подняла на Голицына пустые глаза. Голицын повторил вопрос. Женщина равнодушно пожала плечами.

— Какая мне разница, где сидеть… — Словно ветерок прошелестел по стенам и вылетел в открытую дверь.

— Хорошо, — сочувственно кивнул Голицын, — займемся представлением присутствующих. Моя жена Ирина.

Женщина уже избавилась от своей соломенной шляпки. Без головного убора ей было гораздо лучше. Она заметно волновалась — подвижное лицо отражало то беспокойство, то страх, то какую-то нелепую обреченность. У нее не все в порядке было с нервами, хотя она старалась выглядеть спокойной. Женщина была достаточно привлекательной. Овальное лицо, пепельные волосы, красиво обрамляющие голову, трогательная ямочка на щеке. Она быстро взглянула на Турецкого и кивнула.

— Ириша нервничает, — прокомментировал Голицын, — но это именно то, что сейчас делаем все мы. Лаврушин Иван Максимович, мой родной брат. Он старше меня на восемь лет.

Морщинистый мужчина отрывисто кивнул и спрятал от Турецкого глаза.

— Ольга Андреевна Лаврушина — его супруга.

До женщины снова не дошло. Мужчина прошептал ей что-то ухо, она устремила сквозь Турецкого водянистый взор. Он невольно подумал, что лучше бы она вернула на глаза свои черные очки — в помещении сразу бы стало уютнее. Такое ощущение, что вместе с живыми в кают-компании присутствует покойник.

— Николай, о безвременной кончине которого мы все скорбим, был ее сыном.

«Видимо, не все скорбят, — подумал Турецкий. — В противном случае, его не настигла бы безвременная кончина».

— Мой брат Иван — отчим Николая. Когда он женился на Ольге Андреевне, Николаю было шесть лет.

— Я давно уже забыл, что он мне не родной, — пробормотал Лаврушин. — Он был мне настоящим сыном…

— Иван Максимович занимается мелким бизнесом в Дагомысе, — продолжал Голицын, — Ольга Андреевна помогает ему — у нее высшее экономическое образование, она ведет в фирме бухгалтерию. Николай окончил юридический институт, работал по специальности в одном из моих отделений в Красной Поляне. Работал хорошо, я подумывал о том, не назначить ли парня начальником юридического отдела… — Голицын виновато покосился на Лаврушину. — Прости, Оленька. Понимаю, как тебе это больно. Мне тоже больно, я потерял племянника…

— Но, строго говоря, Николай не был вашим племянником? — заметил Турецкий.

— Не будем говорить строго, — возразил Голицын. — Мы все — большая дружная семья. Ксюша — невеста Николая, очень хорошая девушка. Когда Николай сказал, что хочет взять ее с собой на уикенд, я охотно согласился.

Ксения устремила на говорящего странный взгляд — словно испугалась, что Голицын ляпнет что-то лишнее. Но бизнесмен держался в рамках этикета. Ему нравилось находиться в центре внимания.

— Ксения живет в Краснодаре, работает в инвестиционной компании. Финансами не занимается, она психолог в коллективе. Специализация… напомни, пожалуйста, Ксюша.

— Конфликтология, — вздохнула девушка, — поддерживаю парниковую температуру в дендрарии…

— Ты хотела сказать, в серпентарии, — поправил Голицын. — Держись, Ксюша…

— Спасибо, Игорь Максимович, я держусь, — прошептала девушка.

— Пэрмэтэ муа де ме прэзэнтэ… — блеснул отрывочными познаниями французского бизнесмен, — а проще говоря, позвольте представить вам — Робер Буи и его дражайшая половина Николь. Мои давнишние друзья и деловые партнеры. Вернее, партнер — Робер, — Голицын сдержанно улыбнулся. — Мой друг — мон ами. Даже правильнее сказать: мон майер ами — мой лучший друг. А Николь хозяйничает в лавке по продаже финтифлюшек на Елисейских Полях. Очень продвинутая личность. Актриса, музыкант, художница, домохозяйка…

— О, да-да, — картаво забормотала француженка. — Актрис, мюзисьен, пэнтр, мэнажэр… Финти… Как ты сказал, Игор? — женщина вскинула стреловидные ресницы. — Флюшки? Это что такое?

— Это то, что ты продаешь, Николь. Очень полезные и незаменимые в хозяйстве предметы. Цепочки, искусственные кактусы, резиновые крокодилы, пуговицы с мундиров наполеоновских солдат, каменные фаллосы, сработанные ремесленниками времен династии Цин… — он виновато покосился на закрывшую глаза Ольгу Андреевну. — С Робером нас связывает долгое и плодотворное сотрудничество в сфере бизнеса.

— О, это есть действительно так, — важно выпятив губы, сообщил француз. — Игорь помог с инвестициями мне, я помог Игорю.

— И мы весьма довольны друг другом, — резюмировал Голицын. — И просто невозможно обойти стороной нашего любимого друга господина Феликса Печорина. — Голицын оборотил свой взор к толстяку, который развалился на кушетке и перебирал пухлыми пальцами пуговицы на едва сходящейся на животе жилетке. — Человек, которого невозможно не любить.

«Мне не нравится в нем лишь три вещи, — подумал Турецкий, — подбородок».

— Мне кажется, я вас где-то видел, — пробормотал Турецкий, — вы не выступали на последней ассамблее ООН?

— Не зовут, — развел руками толстяк.

— Феликс Печорин — известный в столице и за ее пределами писатель-беллетрист, — продолжал подбрасывать информацию Голицын, — автор модных детективов о похождениях гениального сыщика Михаила Вагнера и его шустрого помощника журналиста Пичугина. Тонкий психологический сюжет, непременно несколько перестрелок, пара драк — и в качестве обязательного условия совершенно непредсказуемая развязка. В прошлом году суммарный тираж книг моего старинного школьного приятеля превысил тиражи знаменитых Пушкова и Донец-Поляковской. Вы могли его видеть, например, на встречах, которые Феликс регулярно проводит со своими восторженными читателями, или на канале «Культура», куда его не так давно приглашали на творческий диспут и который закончился, к сожалению, скандалом. Но это нормально — критики по отношению к Феликсу занимают однозначно… неоднозначную позицию.

— И это совершенно естественно, — украдкой подмигнул толстяк. — Джонатан Свифт еще подметил: критика — налог, который великий человек платит публике.

— Вспомнил, где вас видел, — сообразил Турецкий, — на рекламном плакате в газетном киоске, где я ежедневно покупаю свежую прессу. Внешность киоскерши интереса не представляет, вот и приходится глазеть по сторонам, пока она считает мелочь.

— Пусть так, чем никак, — добродушно прогудел Феликс. Он не собирался обижаться — вероятно, человек, и в самом деле, коммуникабельный.

— Феликс Печорин — творческий псевдоним, — подала голос Ксения. — Настоящая фамилия нашего литератора — Ряхин. Алексей Ряхин. Разумеется, невероятно сложно добиться с такой фамилией популярности…

— Фу, ну, зачем, милочка? — поморщился писатель. — Право слово, такие подробности никого из присутствующих не интересуют.

— Интересует то, что наш писатель в процессе творчества не всегда высасывает сюжеты из пальца. Он часто контактирует с представителями правоохранительных органов, частных сыскных структур и, чего уж греха таить, представителями, хм, неформальных организаций. А так как занимается своим ремеслом он уже много лет, то, покопавшись в памяти, вспомнил некогда популярного в Москве следователя прокуратуры Турецкого, на счету которого было не меньше сотни успешно раскрытых дел.

— Популярность — явление временное, — пробормотал Турецкий.

— Ах, как вы правы, — патетично возвестил литератор. — Иллюзий не питаю, пройдет еще год, другой, третий — и, увы, вся эта, с позволения сказать, литература станет никому не нужна. Такая же фигня приключилась и с вами. Хм, сферы приложения наших усилий, конечно, несколько разные…

— Я, кажется, догадался, — усмехнулся Турецкий. — Вы пришли к досадному мнению, что, будучи специалистом по раскрытию преступлений, Турецкий не мог пойти на ничем не обоснованное убийство незнакомого человека. Тем более в состоянии, весьма приближенном к коме. Поздравляю, господа, вы на верном пути.

— Господин Манцевич, немного знакомый с криминалистическими процедурами, уверяет, что смерть наступила в промежутке от часа до двух ночи, — сказал Голицын. — Разумеется, никто не собирается вас обвинять. Опустим пока вопрос, как вы попали на яхту. Будем считать, что дело житейское. Оказались в каюте и сразу уснули.

«Интересно, как Манцевич определил время смерти? — недоуменно подумал Турецкий. — Приложил руку ко лбу покойника?»

— Представляю вам господина Манцевича Альберта Яковлевича, — объявил Голицын, — мой секретарь, помощник, консультант по особого рода вопросам.

«И заплечных дел мастер», — мысленно закончил Турецкий.

Не нуждающийся в представлении Манцевич воздержался от учтивого кивка, но от язвительной ухмылки воздержаться не смог.

— Кстати, у меня имеется пара слов к господину Манцевичу, — встрепенулся Турецкий. — Я прощаю вам, Альберт Яковлевич, ранее случившееся рукоприкладство, но если вы попробуете еще разок распустить руки, мне придется ответить, и вам, ей-богу, не понравится. Так что держите свои позывы при себе, договорились? И мне абсолютно безразлично, что подумаете об этом вы и ваш шеф.

Физиономия Манцевича местами порозовела. Голицын сделал предупреждающий жест.

— Не ссорьтесь, дети. Александр Борисович, возможно, прав — нужно уважительно относиться друг к другу. Представляю вам Герду — м-м… работницу нашего дома. Она любезно согласилась прокатиться с нами из Москвы до Сочи.

Дама с тугими «наростами» на макушке с достоинством кивнула и задрала нос.

— А также двух матросов — Глотова и Шорохова, которые в данный момент работают и подойти не могут. Ну, и Салим — наш семейный ангел-хранитель. Не следует обращать внимание на его мусульманское имя, человек родом из Татарстана и до сегодняшнего дня неплохо справлялся со своей работой.

В распахнутых дверях на палубу возникла подтянутая фигура телохранителя в спортивном пиджаке.

— К чему эти утомительные представления, Игорь Максимович?

— Вы еще не догадались, Александр Борисович? — бизнесмен удивленно взметнул брови. — Хотите честно заработать?

— Не хочу, — помотал головой Турецкий, — я в отпуске.

— Не хотите заработать?

— Честно — не хочу. Это шутка, Игорь Максимович. Но в каждой шутке, как известно…

— Признаюсь по секрету, Александр Борисович, — вкрадчиво сказал Голицын. Глаза его сделались стальными, челюсть отвердела — и сразу же втянула голову в плечи Ирина Сергеевна, — хотя для остальных присутствующих это не является секретом. Я вполне миролюбивый и компанейский человек, если дело касается досуга и прочих семейных ценностей. Но в отношении работы и дел, которые я считаю важными и основополагающими, со мной лучше не спорить. Вы находитесь на борту моей яхты, поэтому будьте добры играть по правилам, которые здесь устанавливаю я. Не хотелось бы вам угрожать, а также применять меры воздействия…

— Между прочим, сермяжная правда, — вставил писатель. — В делах наш Игорь Максимович крут, и под горячую руку ему лучше не попадаться. Смиритесь, Александр Борисович, — вы в чужом монастыре.

Турецкий благоразумно промолчал.

— Итак, в одиннадцать сорок пять «Антигона» отшвартовалась от пирса и вышла в открытое море. Как уже было сказано, обычная развлекательная прогулка. Приятно провести время, искупаться в открытом море, половить рыбку… в общем, насладиться морской жизнью. В воскресенье вечером яхта должна была вернуться в Сочи. Думаю, не стоит сейчас восстанавливать хронологию событий — в какое время и в какой последовательности пассажиры восходили на борт. Вы сами это сделаете позднее. В кают-компании Герда накрыла поздний ужин, но время было позднее, многие сразу легли спать, чтобы пораньше проснуться.

— Я поел, — хмыкнул писатель.

— Еще бы ты не поел, — ухмыльнулся Голицын. — На нижней палубе вы уже были. Представляете там обстановку. Передний отсек — для гостей и хозяев, задний — для обслуживающего персонала. Каюту Николая вы уже знаете. Первая по правому борту. В следующей поселили Ксению, за ней — Иван Максимович с Ольгой Андреевной. Затем пустая, далее Манцевич, и последнюю каюту на этой стороне выбрал Феликс.

— Мне понравилось, — с достоинством кивнул беллетрист. — Кровать мягкая, могу на животе лежать. А чуть пожестче, уже не могу — качаюсь неваляшкой.

— Первые каюты слева, — повысил голос Голицын — он не любил, когда его перебивали, — я, Ирина и Салим. Далее — вновь пустая, далее — Робер с Николь и, наконец… снова пустая.

— Мерси, Игор, — улыбнулась француженка, — у тебя немного уютно, нам понравилось. Правда, Робер?

Француз с важностью кивнул.

— Только в клозете немножко мусор, — призналась Николь. — Плохо льется вода, понимаешь? И иллю… илли… как это… окно нельзя открыть.

— Что же ты сразу не сказала? — поморщился Голицын. — Работнички, итить их!.. Я пришлю матроса, он все сделает. Что касается второго отсека — две каюты там пустые (в одной из них весьма «своевременно» оказались вы), в третьей поселилась Герда, в четвертой — оба матроса. Можете назвать последнюю кубриком. Парни проверенные, оба местные, не впервые выходят с нами в море. Такая вот диспозиция на текущий час. Николай Лаврушин, к нашему великому прискорбию, мертв. Был ли это несчастный случай? Складывается впечатление, он с кем-то разговаривал. Разумеется, это были не вы. Зная, что на борту такого субъекта быть не должно, Николай поднял бы шум. Альберт с Салимом осмотрели тело. Николая ударили по лицу — в районе переносицы имеется припухлость и небольшая ранка, порвалась кожа. Он упал, ударился затылком о выступающую часть обрамления иллюминатора. Пролежал всю ночь. Утром люди поднялись на верхнюю палубу — вы сами были свидетелями, мы сидели, мирно общались, ждали, пока Герда накроет на стол. Так уж вышло, что к Николаю этим утром никто не заглянул.

— Почему? — Турецкий повернулся к Лаврушиным, перевел глаза на Ксению. Девушка побледнела еще больше, сжала пальцами подлокотник. Моргал, волновался и собирал с одежды несуществующие ворсинки Иван Максимович. Смотрела в точку и не шевелилась Ольга Андреевна.

— Не будем сейчас разбираться, — поморщился Голицын. — Вы сами это выясните. Надеюсь, вы улавливаете мою мысль? Вам предстоит провести расследование обстоятельств смерти моего племянника Николая Лаврушина. Вы должны найти виновного, который находится на этом борту. В вашем распоряжении остаток сегодняшнего дня, весь завтрашний день и, если понадобится, понедельник. Человек, который это сделал, признаваться не намерен. Поэтому я вынужден принять меры. С этого момента под подозрением находятся все.

«И даже вы», — подумал Турецкий.

— Ходите, разбирайтесь, беседуйте со всеми, с кем посчитаете нужным, суйте нос не в свои дела, никто не будет чинить вам препятствий. Вам же нужно поддерживать себя в профессиональной форме, нет?

— Особенно в отпуске, — пробормотал Турецкий.

— Не будем начинать все заново, — Голицын нахмурился. — Вопрос об оплате мы обсудим позднее.

— Подождите… — очнулась Ольга Андреевна, подняла голову, обвела безжизненным взглядом присутствующих. Люди смущались, прятали глаза. — А как же… Николаша?

— Мне очень жаль, Оленька, но ты должна понять, — мягко произнес Голицын. — Тело должно быть предано земле, и оно будет предано. Но позднее. Пусть наш сыщик внимательно его осмотрит, а потом мы отнесем Николая в холодильник. Уикенд превращается в дни скорби, что поделать. Я отдал распоряжение Глотову и Шорохову — судно не вернется в Сочи. Мы будем дрейфовать вдоль береговой полосы. Если понадобится, встанем на якорь. «Антигону» никто не покинет. Средства связи всем придется сдать, я запру их в сейф… хотя, я не думаю, что здесь имеется сотовая связь.

— Главное, не забраться в территориальные воды Грузии, — усмехнулся Феликс, — а то будет нам всем вторая осетинская война.

— Ты считаешь, это самое главное? — устремил на него Голицын неприязненный взгляд.

— Прости, Игорек, — Феликс скорчил театрально-рабскую мину.

— Мне кажется, вы поступаете неправильно, Игорь Максимович, — сказал Турецкий. — О смерти на борту следует известить правоохранительные органы. А уж органы, вкупе с медициной, пусть решают — было это убийство или несчастный случай. Царапина на лице, говорите? Тем более — человек, ударивший Николая, мог занести ему под кожу свой эпителий, частички своего ДНК. Возьмут пробы у присутствующих на борту, сравнят — и через день, от силы два, виновный в гибели молодого человека будет известен правоохранительным органам.

— Может, правда, Игорь? — подняла голову Ольга Андреевна. — Зачем тебе нас мучить? Этот человек все равно ничего не сможет выяснить…

— Повторяю в десятый раз, мне очень жаль, Оленька, — с ноткой раздражения сказал Голицын, — но вопрос уже решеный. Сыщик, свалившийся нам на голову, проведет расследование и доложит о результатах. Не буду объяснять, какими причинами я руководствуюсь, поступая именно так. «Их есть у меня», можете не сомневаться. Незачем милиции раньше времени совать свой нос в чужие дела. В положенное время органам сообщат. И попробуйте убедить меня в том, что я должен быть другим, — нотки раздражения в голосе миллионера окрепли.

Народ безмолвствовал. Уикенд накрылся ржавым тазиком, — красноречиво говорила обиженная физиономия писателя-беллетриста. Лучший друг подозревает нас — своих лучших друзей? — гласила изумленная мина коммерсанта Робера. Его супруга с растущим любопытством разглядывала Турецкого. Уткнулся в пол Лаврушин. Молчали, никого не замечая, две скорбящие женщины.

— Прошу прощения за глупый вопрос, Игорь Максимович, — подала голос Герда, — но обед по расписанию?

— Компот свари, — проворчал Голицын, — печальный день, как-никак. Помянем душу раба божьего… Господа, можете расходиться. Не возражаю, если каждый займется своим делом.

— Минутка есть, Игорь Максимович? — поинтересовался Турецкий.

Они остались одни в кают-компании. Пассажиры разбрелись — кто по палубам, кто по каютам. Последней удалилась Ирина Сергеевна — вопросительно глянув на мужа. Голицын снисходительно кивнул — иди, мол, так и быть. В проеме образовался бдительный глаз телохранителя — скептически смерил «неблагонадежного» пассажира. Еще один жест со стороны босса — Салим неохотно отклеился от косяка, прикрыл дверь на палубу.

— Хотите начать с меня? — усмехнулся Голицын. — Ну, что ж, имеете право.

Он поднялся, добрался до холодильника, утопленного в стену, извлек оттуда банку чешского пива, раскрыл, слизал пену, сделал глоток. Миллионер, разминающийся пивом, — это занятная картина, но Турецкого в данный момент больше интересовало лицо Голицына.

— Пива хотите?

— Нет, спасибо. Не такой уж я и специалист по уничтожению алкоголя путем приема внутрь.

— Да ну?! — изумился миллионер.

— Ну да, — кивнул Турецкий. — Забудьте все, что видели сегодня утром. Вы точно не хотите обращаться в милицию?

— Послушайте, Александр Борисович, — начал раздражаться Голицын, — я похож на человека, меняющего свои решения? — Он пересек кают-компанию, опустился в кресло. Видимо, это было его любимое кресло.

— Так я же не спорю, — Турецкий пожал плечами. — Вам решать. И ошибки — тоже ваши. Скажите, вы много лет женаты?

— Четыре года, — усмехнулся миллионер. — Я встретил Ирину на балу в Санкт-Петербурге. Звучит глупо, но так оно и было. Один авторитетный господин, директор крупного благотворительного фонда, имеющий устойчивые связи с генерал-губернатором… пардон, губернаторшей, — Голицын язвительно усмехнулся, — устроил званый вечер в одном из питерских дворцов. Я вырвал эту женщину буквально из пищевода у какого-то алчного гангстера. Впрочем, гангстер в накладе не остался… Это так важно для вас?

— Вы сами начали рассказывать, — пожал плечами Турецкий. — Дети есть?

— Нет, — ответ прозвучал достаточно резко.

— Простите. Вы были близки с Николаем? Я имею в виду… нормальные человеческие отношения. Что он был за человек?

— Ну… — Голицын почесал затылок, сделал продолжительный глоток — настолько продолжительный, что после него осталось только потрясти банку, — как бы выразить в трех словах?.. Резкий, но добрый, умный, но наивный, близорукий, но дальнозоркий… Я говорил, что взял его на работу в свои структуры, — кстати, вовсе не за тем, чтобы сделать одолжение братцу. Николай хорошо учился в институте, имеет диплом с отличием, у него феноменальная память, из парня уже формировался неплохой юрист с цепкой хваткой. В принципе, если бы все пошло нормально, через год-другой я переместил бы его поближе к себе…

— Как насчет недостатков?

— Обычные человеческие недостатки, — пожал плечами Голицын. — Временами вспыльчив, недоверчив, хитер. Но пацан без подлости — уж я бы раскусил, будь в нем что неладно…

— Отношения с Ксенией у него были серьезные?

— А почему вы спрашиваете? — удивился Голицын. — Их свадьба, как говорится, была на мази. Никто не возражал, Ольга Андреевна, насколько я знаю, к невестке относится вполне благосклонно…

— У Ксения и Николая были отдельные каюты, — лаконично объяснил Турецкий.

— Ах, вот оно что… Пусть вас это не обманывает. Жест приличия перед матерью и отчимом. Можете не сомневаться, после того как все улеглись, либо Николай пришел к Ксении, либо Ксения пришла к…

Голицын осекся, озадаченно потер лоб донышком пустой банки, уставился с интересом на сыщика.

— Вы хотите сказать, что?..

— Ничего я не хочу сказать, — фыркнул Турецкий. — И подозревать несчастную девушку раньше времени — тоже не хочу. И вам не советую. Уговорили, Игорь Максимович, буду разбираться. Скажите, какие отношения были у вашей супруги с Николаем?

Серая тень пробежала по челу миллионера.

— Ну, что вы, какие отношения… Они от силы несколько раз виделись. Точнее сказать, два раза. Когда Лаврушины в полном составе приезжали к нам в гости в Дагомыс, и в прошлом году — на День весны и труда я устраивал аналогичную прогулку на яхте… Кстати, публика, за малым исключением, была та же самая. Ах, простите, на ваш вопрос я не ответил. Про отношение Ирины… Спокойное, Александр Борисович, отношение. Николай — мальчик, Ирина — взрослая женщина.

— Почему у вас с братом разные фамилии?

— А что в этом странного? — миллионер пожал плечами. — Двадцать лет ношу, не жалуюсь. Голицына — девичья фамилия моей матери. Сменил, когда открыл свой первый кооператив по изготовлению садовых леек и тяпок. Хорошо звучит, согласитесь, — тяпки от Голицына? — миллионер тихо засмеялся. — Еще вопросы есть, Александр Борисович? У вас появилось хоть одно твердое мнение?

— Появилось, — согласился Турецкий. — Могу с уверенностью сказать, что человек, затащивший меня на «Антигону», и человек, убивший Николая — совершенно разные люди, но оба они находятся здесь. Вам не кажется происходящее каким-то странным, Игорь Максимович?

— Это не ваша забота, Александр Борисович, — в голосе миллионера заскрипела жесть. Возникала уверенность, что «богатенький буратино» что-то знает. Но природное упрямство (или другие неведомые науке причины) не позволяет обратиться за помощью к правоохранительным органам. — Расследуйте преступление, уважаемый сыщик. Судя по всему, оно имело место. Осмотрите хорошенько тело, оно продолжает лежать в каюте.

— Вы кого-то подозреваете?

— Нет.

— Понимаю, ведь на яхте только близкие и проверенные люди… Последний вопрос, Игорь Максимович. Вернее, просьба. Я должен позвонить жене. Не делайте протестующих жестов — это естественное желание нормального человека. Потеряв меня из вида, она обратится в милицию. Милиция не разгонится, допускаю. Пресловутые сорок восемь часов еще не истекли. Но она будет действовать через Москву. Не сомневайтесь, Игорь Максимович, после нескольких звонков сочинская милиция построится и дружными колоннами отправится меня искать. Будут работать со всеми бродягами, нештатными сотрудниками и осведомителями. Найдется тот, кто видел меня поздним вечером. Не исключаю, что в разработке появится слово «Антигона». При изящном повороте дела инцидент могут рассмотреть, как насильственное удерживание человека. Всячески не хочу угрожать, но… вам оно надо? — Турецкий подумал и добавил: — В добавление к уже имеющимся у вас неприятностям?

Губы Голицына побелели. «А ведь определенно что-то не так, — сообразил Турецкий. — Этот тип чего-то боится. Он считает, что смерть Николая — первая ласточка. Ему плевать на Николая, он боится за себя. И у него есть причины держаться подальше от официальных структур».

— Александр Борисович, не надо на меня давить. В этом море все равно нет никакой связи.

— Перестаньте, Игорь Максимович. Нас же не вчера в капусте нашли.

Он добился, чего хотел. Голицын сделал раздраженное лицо, вышел из каюты. Вернулся через пару минут — Турецкий не успел даже толком задремать. Сунул в руку громоздкий спутниковый телефон.

— Пользуйтесь. Надеюсь, хватит ума не упоминать в разговоре слово «Антигона»? Звоните, Александр Борисович, не смотрите на меня так выразительно — я не выйду.

— Я слушаю, — прозвучал в трубке сухой, но немного дрожащий от волнения голос Ирины. Сердце защемило.

— Это я, Ириша. Со мной все в порядке, не волнуйся.

— С чего ты взял, что я волнуюсь?

— Прекрати, Ириша… Я виновен только в том, что собрался в баре пропустить стопку. В ней что-то было. А я сглупил — выпил и вторую. Этот тип… он сидел через столик. Я посадил его за убийство двенадцать лет назад. Ты считаешь, было бы лучше, если бы он меня убил из позыва благородной мести? Он подговорил бармена. Не подойди я за этой клятой стопкой, нам обоим бы подсунули отраву в еду или в шампанское.

— Бедненький, — посочувствовала Ирина, — ты принял удар на себя?

— Давай без иронии.

— Давай без иронии, — согласилась жена. — Не возражаешь, если мы перейдем к менее существенному вопросу? Сущий пустяк: куда на сей раз тебя занесло коварное либидо?

— В море, Ириша.

— Какая прелесть, — восхитилась она. — А можно спросить, что ты там делаешь? Надеюсь, ты не на плоту? У тебя нет под боком сладострастно дышащей русалки?

— Нет, здесь много мужчин, которых не устраивает, что я собрался три недели прожить без работы. Мне подкинули халтурку, так что сегодня я вряд ли вернусь. Кстати, если не вернусь завтра или послезавтра, то тоже не надо бить тревогу — здесь много работы. Это не шутка, Ириша. Я не вру. В общем, загадочная история… Ты зря меня вчера бросила.

— Между прочим, я вчера вернулась, — возмутилась Ирина, — но ты обрадовался, что я ушла, и уже куда-то слинял. Почему я должна верить, что какие-то злые дядьки взяли тебя в заложники и требуют поработать по специальности?

— Потому что это правда! — закипел Турецкий.

— Ну, все, довольно! — Голицын вырвал у него из рук телефон. — Позвонили? Все в порядке? Жена довольна, отлично проводит время? Поздравляю, наши жены тезки. Сами виноваты, Александр Борисович, нужно быть бдительнее. Даже на отдыхе. Идите, сделайте что-нибудь полезное. Можете заглянуть на кухню, намекнуть Герде, что проголодались…

Он не возражал бы обстоятельно перекусить, но решил это сделать после осмотра трупа. Однако трудно что-то рассмотреть, когда в затылок алчно дышат двое мужчин.

— Господа, — пробормотал Турецкий, — отдаю должное вашей любознательности, но не могли бы вы дать мне спокойно поработать?

— О, простите за чрезмерное любопытство, это, видимо, профессиональное, — добродушно улыбнулся толстяк, творящий под псевдонимом Феликс Печорин. — Вы не волнуйтесь, я не помешаю.

— А уж как я не помешаю! — ехидно добавил Манцевич. Присутствие последнего раздражало больше всего. От этого типа исходила дурная энергетика — раздражение и тоску навеивало не только его присутствие, но даже и мысль о нем. — Работайте, Турецкий, работайте. Может, и мы что-нибудь с вами наработаем.

Можно представить, с каким удовольствием Манцевич приложился бы к его затылку. Он бы тоже в долгу не остался. Обоим приходилось терпеть. Турецкий осмотрелся. Здесь не за что было зацепиться взглядом. Умеренной кубатуры, но комфортная каюта, пол отделан «под мрамор», мягкие ковровые покрытия на полу. Кровать частично заправлена, простыня на месте, а вот вставить подушку в свежую наволочку Николай не успел. Она висела в свернутом виде на спинке стула. Видимо, этим паренек и занимался, когда в каюту проник посторонний. Обходился без слуг. Похвально. В каюте царил удушливый запах. Утром он едва ощущался, а сейчас назойливо проникал в нос, усиливая тошноту.

— Да тут сущая кондитерская фабрика, — Феликс вытащил из кармана скомканный носовой платок, расправил, прижал к носу. — Скажите, детектив, вы видите хоть одну причину, почему мы не должны открыть окно?

Манцевич не дождался ответа, перешагнул через тело, провернул «ушастую» гайку. Иллюминатор, жалобно скрипнув, открылся. Свежий воздух потек в помещение.

Турецкий напрасно терял время. Он был уже здесь, он уже нагибался, он все видел. Больше двенадцати часов прошло с момента смерти. Плоть несчастного Николая начинала разлагаться, выделяя специфический запах. Голубые глаза смотрели в потолок.

— Жуткая картина, — передернул глазами Феликс. — Час назад несчастная Ольга Андреевна снова сюда рвалась. Хотела посидеть с сыном. Альберт ее не пустил. Ей-богу, женщина готова умом тронуться…

В позе мертвого Николая не было ничего интересного для следствия. Ударился затылком, кровоизлияние в мозг, смерть не замедлила нарисоваться. В принципе, это мог быть несчастный случай, но на размышления наводили припухлость у переносицы и рваная царапина, до краев наполненная засохшей кровью. Причуды Голицына не могли не раздражать. Медэксперту не составит труда выделить частицы чужеродного вещества из раны, взять анализы у пассажиров яхты…

Стиснув зубы, он продолжал осмотр. Даже с синяком смерть Николая могла быть трагической случайностью. Он с кем-то разговаривал, градус беседы накалился. Возможно, он сам полез с кулаками, оппонент ударил его по лицу, защищаясь, Николай не устоял. Но если несчастный случай, почему нельзя признаться? Здесь все свои, дело можно вывернуть так, что ни о каком уголовном преследовании речь не пойдет. Понятно, что виновник «торжества» испугался, но ведь должны у него рано или поздно извилины заработать? Заработают в обозримом будущем? Ну что ж, имеет смысл подождать…

— Что вы делаете, Манцевич?

Подручный Голицына не собирался спрашивать разрешения у Турецкого — он расстегнул рубашку на мертвеце, осмотрел торс. Дополнительных повреждений на теле не было.

— Довольны? — ядовито осведомился Турецкий.

— Идите к черту, — огрызнулся Манцевич. — Вы мне не указ, Турецкий.

— Понимаю. Будем проводить параллельные расследования. И какого же мнения вы о случившемся? Помимо того, что Игорь Максимович поторопился доверить чужаку следственные мероприятия, поскольку подозрения в убийстве с чужака никто не снимал. Во всяком случае, вы не снимали.

— Не снимал, — согласился Манцевич. Он сверлил Турецкого взглядом. — Ваше счастье, что я не могу навязывать Игорю Максимовичу свою волю. Я могу лишь консультировать, давать советы, а уж его дело — прислушиваться к ним или нет.

— Вы просто невзлюбили меня, — отмахнулся Турецкий. — Но, будучи человеком неглупым, понимаете, что к смерти на борту я вряд ли причастен. Вам просто трудно уложить в голове, что два инцидента на яхте, произошедшие примерно в одно и то же время, — смерть и появление незнакомца в полубессознательном состоянии — никоим образом между собой не связаны. Итак, ваше мнение?

— Не думаю, что оно сильно отличается от вашего, — криво усмехнулся Манцевич. — Имеется мертвое тело и несколько ночных часов, о которых мы ничего не знаем. Игорь Максимович с супругой, я, Салим и Герда прибыли на пирс около десяти часов вечера. Машина тут же уехала. Матросы Глотов и Шорохов уже находились на борту, один обслуживал такелаж, другой работал в машинном отделении. Люди из охранной фирмы проверили судно, отчитались передо мной и убыли. Голицын с Ириной Сергеевной отправились отдыхать, Герда занималась продуктами — ей даже некогда было распаковать свои вещи. Трап на причал находился в ведении Салима и матросов. Без нескольких минут одиннадцать на борт взобрался Феликс.

— Святая правда, — подтвердил писатель, — прикатил на такси, прямо из аэропорта. Думал, не успею.

— Несколько минут спустя подъехало семейство Лаврушиных.

— И примкнувшая к ним Ксюша, — добавил Феликс. — Я как раз находился на левом борту, курил, попивая кофе, спустился к ним, чтобы выразить свое почтение.

— Выразили?

— А как же. Любезно раскланялись, даже обнялись. Предвосхищаю ваш следующий вопрос, господин сыщик. Вели они себя вполне естественно, выглядели нормально, волнения и прочих странностей в их поведении я не заметил. Ольга Андреевна — хорошая женщина, хотя, на мой взгляд, ей так не повезло с последним мужем…

— А что случилось с предыдущим?

— Не стоит удивляться, он жив. Бросил семью много лет назад, уехал куда-то на восток, то ли в Корякию, то ли на Сахалин. Ольге гордость не позволяла требовать с него алименты. Хорошо, что встретила Ивана…

— Не пойму я вас, Феликс. То не повезло, то хорошо, что встретила.

— Да скучный он, — простодушно объяснил писатель. — Ни куража, ни шарма. Ничего общего с Игорем, хоть и изготовлены, хм, одним производителем. У Игорька еще в детстве обозначилась деловая хватка, а Иван по жизни был тюфяком. Двадцать лет проработал инженером, по настоянию брата, которому больно было смотреть, как тот влачит существование, занялся мелким бизнесом. Игорь помог на первых этапах, а когда Иван встретил Ольгу, собрался завести семью, даже дом ему построил. Подросшего пасынка на хорошую работу определил…

— Усвоено, — кивнул Турецкий. — Мы, кажется, про кого-то забыли. Ах, да, иностранцы. Держу пари, вы хорошо их знаете.

— А я вообще их не знаю, — хохотнул Феликс. — В прошлом году на майской «марине» таковых персоналий не было. Впервые вчера увидел, когда они примчались позже всех. Втроем — они да шофер — никак не могли вытащить из багажника чемодан — здоровенный такой. Всунуть смогли, а вытаскивали так, что хоть на камеру снимай. Игорь с Ириной услышали шум, спустились, Игорь похихикал над ними. Эти чудики — особенно баба — немного экстравагантные, не без этого, но, по-моему, нормальные люди.

— Только не убеждайте меня, что Николь не принимает наркотики, — пробормотал Турецкий.

— А вот это увольте, — писатель протестующее закрылся пухлыми ладошками. — Обвинять, инкриминировать — давайте сами. Впрочем, отдаю должное вашей наблюдательности. Давайте считать, что Николь, долбанувшись по прибытии, отправилась в прогулку по ночному кораблю, вторглась в каюту к незнакомому молодому человеку и лишила его жизни.

— Их нельзя назвать незнакомыми, — усмехнулся Манцевич. — В марте, на дне рождения Игоря Максимовича, Лаврушины и чета Буи сидели за одним столом и тесно общались. Они знакомы. Робер и Николай, выпив виски, обсуждали дела гостиничного бизнеса в Геленджике, в котором крутятся деньги Буи и Голицына, а Николай работает в фирме, занимающейся юридическим обеспечением этой сферы бизнеса.

— А меня не пригласили.

— Вас приглашали, Феликс, — возразил Манцевич, — но вам приспичило на той неделе убраться в Лондон, на встречу с туманами, и вы впоследствии долго извинялись перед Игорем Максимовичем, что не смогли подкорректировать свой график.

— Ну, я же не виноват, что мои произведения хотели издать в «Саймон и Ко», — развел руками Феликс. — Написали приглашение, пришлось бросить все свои дела…

— Раз уж вы здесь, господа, — кашлянул Турецкий, покосившись на тело, про которое, кажется, забыли, — давайте сразу уясним, где вы находились вчера вечером, и не стали ли свидетелем чего-то необычного.

— Вы собираетесь нас допрашивать? — насторожился Манцевич.

— И очень кровожадно, — кивнул Турецкий. — А с жалобой обратитесь к Голицыну, хотя весьма сомневаюсь, что он предоставит вам иммунитет. Думаете, мне доставляет огромное удовольствие вас допрашивать?

— Смешно, — хрюкнул Феликс. — Всю жизнь выдумывал детективные истории, и вот, наконец-то, стал подозреваемым. Замечательно! Эту историю я обязательно где-нибудь отражу — изменю, конечно, имена, кое-какие обстоятельства. Эта идея не кажется такой уж затертой?

— Вот видите, как удачно для вас складывается, Феликс. Не нужно напрягаться, выдумывать сюжет, не спать ночами, ломая голову. Кстати, вы хорошо спали вчера ночью?

— М-м… средненько. Не так хорошо, как хотелось бы, но и не так плохо, как могло бы быть. Ладно, детектив, давайте вспомним. Без четверти двенадцать яхта отдала концы… я имею, в виду, пустилась в свое драматическое плавание. Мы посидели минут пятнадцать в кают-компании… кто же был при этом? Ах, да, Игорь Максимович, Робер с Николь, ваш покорный слуга, заглянули Николай с Ксенией — и быстро убежали. Пришла Ольга Андреевна — у нее, кстати, было прекрасное настроение, поблагодарила за приглашение, извинилась за Ивана Максимовича, который лег спать, потому что у него голова болела… Ничего необычного. Посидели, отправились спать, договорившись встретиться утром на верхней палубе. Я спустился к каютам через подсобки и камбуз, на минутку выглянул на улицу… О! — Феликс поднял указательный палец. — На левом борту я заметил Николая и Ксению, они о чем-то беседовали. Мне показалось, что беседа носит напряженный характер. Слов не слышал, но Ксения энергично что-то выговаривала Николаю. Я человек скромный, в чужие дела не лезу, быстренько удалился. Когда входил в свою каюту, видел, как с другого конца палубы в коридор вошли Робер и Николь. Николь смеялась, Робер брюзжал. В языке Дюма и Мопассана я, увы, не силен. Видимо, они спустились по наружной лестнице у бака. Охота же им ноги ломать… Вот и все, детектив. Уснул, проснулся, несколько раз вставал хлебнуть водички — из каюты не выходил, — проворочался минут пятнадцать, что довольно неплохой результат в сравнении с еженощной пыткой, отлетел в объятия Морфея, до утра не просыпался. В начале десятого поднялся на камбуз, обсудили с Гердой меню на день грядущий, развалился на палубе, где уже сидел Манцевич. Вскоре потянулись остальные. Предвосхищаю второй вопрос: нет, в их поведении я не заметил ничего странного. Хотя все они на что-то жаловались. Робер сокрушался, как можно делать деньги без рекламы? Голицын пошутил, что без рекламы делать деньги можно, но способен на это только монетный двор. Николь не понравилась погода, а утро действительно выдалось ветреным. Ирине — прогноз на последующие дни: она услышала где-то по радио, что нас ожидают бури, грозы, шторма, цунами и гигантские блуждающие волны. Голицын уверил, что она слушает не то радио. По его агентурным сведениям, все будет нормально. Ксения жаловалась на легкую простуду. Ольга Андреевна — на слезящиеся глаза, из-за чего она даже в отсутствие солнца вынуждена носить черные очки. Лаврушин-старший — на склонность к перепадам внутричерепного давления. Герда принесла напитки, жаловаться перестали, начали хихикать, обсуждать Николая, который спит, как хорек, и может проспать весь круиз…

— Вы? — Турецкий повернулся к Манцевичу.

— Не буду таким многословным, как Феликс, — пожал плечами помощник миллионера. — Когда вечером уходил из кают-компании, там оставались Игорь Максимович с женой. На яхте было тихо, никого не видел. Заперся в каюте, лег спать. Проснулся в восемь, прошелся по нижней палубе, поднялся на верхнюю. Герда уже не спала, готовила завтрак. Поздоровался, перекинулся парой слов, расположился на палубе. Люблю, знаете, утренний бриз.

— Не густо, — пробормотал Турецкий. — И последнее, господа. Ваше мнение о случившемся. Не поверю, что мысленно вы не очертили круг подозреваемых. Вы, Манцевич, обязаны это делать по долгу службы, а вы, Феликс — из профессионального писательского интереса. Все свои, понимаю, но ведь кто-то это сделал? Вы готовы исключить из списка чету Лаврушиных и невесту убиенного?

Манцевич смотрел на Турецкого с возрастающей неприязнью. Феликс смял платок и высморкался.

— Глупо подозревать родителей и невесту, не находите? — вкрадчиво произнес Манцевич.

— Иван Максимович — не родной отец, — возразил Турецкий.

— Иван Максимович — рохля, — фыркнул Феликс. — Да и не было у него в отношениях с пасынком неразрешимых противоречий. А Ольга Андреевна души не чаяла в своем единственном сыне.

— А Ксения — девушка разумная, — тихо заметил Манцевич. — Можно поссориться с женихом, можно его толкнуть в припадке злости, но молчать после этого, как рыба… Она не убивала. Она была потрясена, когда узнала о смерти жениха.

«Она могла его толкнуть и уйти, — подумал Турецкий. — А утром узнала, что он скончался».

— Была потрясена и Ольга Андреевна, — продолжал Манцевич, — Реакция, знаете ли, будь здоров… Сильно расстроился Иван Максимович…

— Могу вам, впрочем, подыграть, детектив, — внезапно заулыбался Феликс. — В Северо-Западном округе столицы на улице Балканской в апреле-месяце пропал молодой паренек семнадцати лет. Родители убивались, милиция и добровольные помощники сбились с ног. Искали по пустырям, лесным массивам, гаражным кооперативам. Когда надежда на благополучное возвращение испарилась, один из оперов обратил внимание на странное поведение родителей. Была устроена засада. В багажнике машины нашли расчлененное тело паренька. То есть расчлененное полностью — голова, конечности, торс рассечен надвое. Стали выяснять шокирующие подробности. Волосы дыбом — даже у видавших виды оперов. Жили-поживали — обычная российская семья. Мама, папа, сын. В один прекрасный день паренек нарисовался пьяным, наехал на предков, требовал денег — в циничной и оскорбительной форме. Слово за слово, хреном по столу… Мать взъярилась, схватила нож со стола, всадила сынуле под ребро. Покойник, шок, слезы! Порыдали с мужем, а что делать? Одну жизнь угробили, гробить еще две? Нужно от тела избавляться. Вынести трудно — под домом оживленная магистраль, даже ночью хватает людей и машин. Расчленили в ванной, кровь слили в канализацию, освободили старый холодильник, что стоял в «клоповнике», сунули туда части тела. Так и покоился в холоде бедолага, пока велись поиски. Милиция несколько раз бывала в доме, но кому придет в голову открывать старый холодильник? Резинка плотная, запах не просачивается. А потом видения стали мучить, призраки блуждали по квартире — решили избавиться от тела. Снесли частями в машину, поехали на Волоколамку, а тут и опера…

— Миленько, — пробормотал Манцевич.

— А был еще случай, — воодушевлялся писатель, — я даже использовал эту историю в одной из своих работ. Невеста с женихом накануне свадьбы крепко полаялись. Девушка была эмоциональная, вспыльчивая, выхватила из серванта пивную кружку, треснула любимого по макушке и убежала на кухню. Макушка оказалась слабой, череп треснул, жених скончался, не приходя в сознание. Полночи она его трясла, умоляла проснуться, кричала, что все простит, потом сообразила, что женихов на свете много, а жизнь одна, позвонила маме, рассказала свою печальную историю, поинтересовалась, есть ли у мамы дельные мысли? Как она относится к такой теме — избавиться совместными усилиями от тела и состряпать дочери алиби? Мама пришла, посмотрела на это безобразие… и сдала дочь правоохранительным органам. Правильно, охота была связываться с этой тупой истеричкой. Себе дороже. У мамы была полноценная жизнь, новый муж с большими деньгами…

— То есть вы допускаете мысль, что в убийстве могут быть замешаны Лаврушины и Ксения? — перебил Турецкий.

— Да боже упаси, — испугался Феликс. — Аномалии случаются, но это не тот случай. Ксюша — девушка с головой, а не только с прической. С родителями Николай никогда не ссорился — он любил мать, а мать безумно любила его. Как не любить такого одаренного, практически без изъянов паренька? Она гордилась им…

— А Иван Максимович — рохля, — усмехнулся Турецкий.

— Вы не понимаете, — поморщился Феликс. — Они вчера приехали на моих глазах. Николай шутил с Ольгой Андреевной и приемным отцом. Я видел, как они разговаривали. Случись натянутость, я бы ее почувствовал. А то, что они повздорили о чем-то с Ксюшей — то дело молодое. Полагаю, на данный момент у вас с женой также не полная идиллия, нет? — Феликс по-приятельски подмигнул.

Турецкий проглотил уже слетающую с языка реплику.

— Хорошо, — сменил он тему. — Мы с вами хорошо продвинулись, господа. Итак, что мы имеем? Лаврушины и Ксения к злодеянию не причастны. Так?

— Так, — подумав, признал Феликс.

— Присутствующие в этой каюте — тоже. Верно?

— Уж я-то точно, — засмеялся писатель. — Зачем мне убивать паренька, к которому хорошо относился? Или, если начать издалека, почему я оказался ночью в его каюте? Это нонсенс. Имей я жгучее желание с ним поговорить, я бы сделал это до отхода ко сну.

— Логично, — пробормотал Турецкий. — Какого черта вам к нему переться, не зная, находится ли у него в каюте Ксения?..

— Вот именно, — оживился писатель, — разве что свечку подержать.

— И вы не виноваты, — повернулся Турецкий к Манцевичу. Увы, за четверть часа общения этот тип не сделался ближе и роднее. Находиться рядом с ним было по-прежнему неприятно и дискомфортно.

— Я спал, Турецкий, — поморщился Манцевич, — неужели не ясно?

— Трибуналу все ясно. Итак, пятерых мы уже исключили. Добавляем к этому списку супругов Голицыных — уж им-то этот кошмар нужен меньше всего. Сюда же плюсуем до кучи Робера с Николь — парочка, конечно, любопытная для психологов и, я думаю, психиатров, но зачем им совершать убийство в чужой стране человека, которого они практически не знают? К списку непричастных с удовольствием добавляем телохранителя Салима — этот парень выполняет свои обязанности, а в них не входит мочить пассажиров яхты. А также обоих матросов — парни трудятся по найму, и сомнительно, чтобы они водили знакомство с молодым Лаврушиным. И довели это знакомство до такого абсурда, что пришлось его убить. Поздравляю, господа. Кто у нас остается в списке подозреваемых?

— Герда, — составив мысленно «видеоряд», сказал Манцевич.

— Ух, злодейка, — пробормотал Феликс.

— Пойдемте брать, — вздохнул Турецкий. — Мы выведем ее на чистую воду. Она у нас во всем признается. Что же вы, господа? Мы раскрыли преступление, осталось выяснить мотив и некоторые технические детали.

Никто не сдвинулся с места. Феликс с интересом разглядывал дверь, снабженную круглым окошком из ребристого непрозрачного стекла. Манцевич разлепил плотно сжатые губы.

— Турецкий, на вашем месте лучше лишний раз не проявлять сарказм…

Все это было полной бессмысленностью. Здравый смысл подсказывал, что на яхте произошло убийство по неосторожности. Виновник молчит, это дело виновника. Но интуиция боролась со здравым смыслом, настаивая, что в этом деле есть что-то еще. Оно или уже проявилось (никем не замеченное), или в скором будущем проявится, и кому-то тут не поздоровится. На определенные размышления наводило и поведение Голицына. Тот чего-то боялся. А если боялся, какого черта отправился в плавание? Сидел бы дома за своими каменными (или какие там у него?) стенами…

Прибыли вызванные Манцевичем матросы. Глотов — рослый, мускулистый, с короткими волнистыми волосами и живым взглядом. Шорохов — угрюмый, коренастый, с массивной челюстью и короткой стрижкой. У последнего действительно было что-то не в порядке с правым глазом — его движения вроде бы повторяли движение левого, но отличались цветом и производили впечатление мутного стекла. Они в задумчивости постояли над телом. Шорохов стащил с кровати простыню, расстелил на полу. Николая перевернули, закутали в «саван». Один взял за ноги, другой под мышки. Феликс украдкой перекрестился и сгинул. «Траурная процессия», возглавляемая Манцевичем, двинулась по коридору. Добралась до кормовой части, повернула на лестницу, ведущую в машинное отделение. Трюм оказался гораздо вместительнее, чем можно было представить. Пролетом ниже расположилась низкая дверь. Холодильная установка, — значилась надпись на английском. Хотелось бы верить, что все продукты, если они там были, заблаговременно унесли. Глотову пришлось согнуться в три погибели, чтобы втиснуться в проем. В небольшом помещении, где вспыхнул свет, находились два вертикальных холодильных шкафа и горизонтальный стальной ящик, отдаленно напоминающий комод. Дверцы раскрылись, как половинки разводного моста. Из вместилища пахнуло стужей. Дружно крякнув, матросы взвалили тело на край ящика, перевели дыхание, опустили вниз. Дружно перекрестились, при этом как-то недоверчиво посмотрели друг на друга, закрыли установку. Манцевич провернул рукоятку, похожую на древний переключатель телевизионных каналов…

Он провалился в оцепенение, из которого его вывел недовольный голос Манцевича:

— Идете, Турецкий? А то смотрите, могу закрыть по забывчивости. Через час встретитесь с Николаем.

Он выбрался из задумчивости. Матросы уже удалились. Турецкий вышел, пригнув голову. Манцевич хлопнул дверью, покосился на него без всякого почтения.

— Работайте, Турецкий, солнце еще высоко…

Он терялся в догадках — что тут можно сделать? Часть пассажиров относится к тебе с недоверием, часть с иронией, другим он откровенно не нравится (и правильно, между прочим, делает). Он стоял в полутемном закутке между двумя трапами, чувствовал, как возвращается мерзкое состояние. Видимо, вторая волна… Он подавил в себе желание мгновенно выбежать на улицу, вылить в море все, что съел, прислушался к гулу, исходящему из машинного отделения, начал осторожно туда спускаться.

Работал генератор, исторгая утробный гул и специфическую вонь мазута. В килевой части судна царил полумрак. Перемещались тяжелые поршни, из чего можно было заключить, что судно не стоит на месте, а куда-то, все же, плывет. Работал кривошип, нервно подрагивали дисковые манометры с нервными стрелками. Из-за ящика с электрическим оборудованием высунулся матрос Глотов — он уже приступил к своим обязанностям, что-то подкручивал в невообразимой груде металла. Вопросительно глянул на Турецкого. Тот предупредил жестом: все в порядке, просто любопытная Варвара заглянула на минутку. Присутствие постороннего Глотову не понравилось, он что-то проворчал под нос, вытер руки о масляную ветошь, отвернулся, открыл пластмассовый саквояж для слесарного инструмента.

Разговаривать в этом грохоте не хотелось совершенно. Он удалился из машинного отделения, отложив это удовольствие на неопределенное будущее.

Глотнув свежего воздуха, он вернулся в закрытую часть нижней палубы.

На вкрадчивый стук никто не отозвался. Стучать громче было неприлично. Он толкнул дверь.

— Прошу прощения, вы позволите?

Вошел, осуществляя беглый «мониторинг» помещения. Просторная каюта, большая кровать, тумбочка рядом с кроватью, на тумбочке сферический стеклянный светильник с нанесенными бледными красками очертаниями материков и океанов. Светильник-глобус, и чего только не выдумают… В каюте остро пахло лекарством — сердечными каплями на спирту. Запах горя (хорошо, что не смерти). На кровати под махровым полотенцем размером с простыню кто-то лежал. Турецкий в нерешительности помялся. Женщина — судя по скрюченности. Их излюбленная поза — на боку, поджав колени к подбородку — когда им холодно, страшно, одиноко, больно на душе…

— Ольга Андреевна?

Тело под полотенцем не шевелилось. Он еще раз осмотрелся. «Мужского духа» в помещении не было. Окопайся «мужской дух» в санузле — уж вышел бы, наверное.

— Ольга Андреевна, мне крайне неудобно, но хотелось бы с вами поговорить…

Он обогнул кровать, застыл, не зная, с чего начать. Не с молитвы же, ей-богу… Осторожно отогнул кончик полотенца. Женщина лежала, отвернувшись. Она не шевелилась. Неприятно засосало под ложечкой. Он коснулся ее плеча. Она не реагировала. Комок образовался в горле — толстый, шерстистый. Он потряс ее — и снова никакого эффекта. Кровь ударила в голову. Он взял ее за плечо и тряхнул изо всех сил.

Она подлетела — растрепанная, испуганная! Завертела головой, забегали глаза, под которыми набухли черные мешки. Турецкий отшатнулся. Вот же поворотец, мать его…

Она вскричала от страха, увидев мужчину рядом с собой.

— Ольга Андреевна, не волнуйтесь…

— Вы кто? — вскричала она, прижимая руку к сердцу.

Приехали, — ужаснулся Турецкий. Кратковременная потеря памяти на почве нервного срыва.

— Ольга Андреевна, вы забыли меня, мы уже виделись. Я детектив, расследую…

Он не успел договорить, она натянула на себя полотенце, стала карабкаться от него со страхом в глазах. «Сейчас она пошлет меня, — расстроено подумал Турецкий, — куда положено посылать на Руси».

Она отдышалась, проглотила слюну. Она не притворялась — уж в этих штучках он поднаторел.

— О, господи, да, я вас знаю. А где… Николай?

— Простите, Ольга Андреевна?

— О чем я говорю, боже… — она обхватила виски ладонями, сжала что есть силы. Минуту сидела неподвижно, подняла голову. Умоляющие глаза устремились на сыщика.

— Я уснула, мне казалось, что все нормально… Николаша вернулся из института, говорит, что он такой голодный, может съесть слона, а я как раз настряпала пирожков — его любимых, с луком и яйцом… А потом сообразила — он ведь давно окончил институт…

Турецкий терпеливо ждал.

— Я помню, он умер, — она глубоко вздохнула. — Простите, если произвожу впечатление сумасшедшей…

— Все в порядке, Ольга Андреевна, — заверил Турецкий, — примите мои соболезнования.

— А где Иван? — она завертела головой. — Он был рядом, пока я не уснула…

— Здесь никого не было, Ольга Андреевна. Он вышел подышать свежим воздухом. Скоро придет, не волнуйтесь.

«Куда мы денемся с этой подводной лодки?» — подумал он.

— Понятно, — она тяжело вздохнула, поднялась. Закуталась в полотенце, как в шаль, села на край кровати.

— Я хотел у вас спросить, Ольга Андреевна… Понимаю, что не самое подходящее время для разговоров, но мне нужно как можно быстрее прояснить обстоятельства случившегося. Это в ваших интересах, поверьте.

— Да, в моих интересах… — она помолчала — Если вы действительно хотите что-то выяснить, а не делаете вид… Я помню, вы появились очень странно… будто вестник… потом узнали, что вы сыщик, а потом… про Николашу… — она сморщилась, сделалась похожей на сухой помидор, но сумела справиться с собой. — Вы появились так кстати… Игорь сразу же взвалил на вас обязанности по, как вы выразились, «прояснению обстоятельств»… Нет, я не сошла с ума от горя, я все помню.

— Вспомните вчерашний вечер, Ольга Андреевна. «Антигона» отошла от пирса незадолго до полуночи?..

— Да, детектив, ретроградной амнезией пока не страдаю… — она сделала судорожную попытку усмехнуться, но вышла судорожная гримаса. — Вы хотите знать, что мы вчера делали, и не заметила ли я чего-нибудь необычного…

— Если не сложно, Ольга Андреевна.

— Ох, господи… — она устремила немигающий взгляд в иллюминатор. — Манцевич показал нам каюту, предложил отдыхать. Он сказал, что если хотим, можем подняться в кают-компанию, пропустить чего-нибудь перед сном, пообщаться с людьми. Он не очень приятный человек, но у нас, насколько я знаю, нет причин относиться к нему плохо… Иван жаловался на давление, попросил извиниться за него перед Игорем, остался в каюте. Я поднялась наверх. Кто же там был?.. Был Игорь, эти французы, кто-то еще… ах, да, этот «знаменитый» писатель Феликс… Пару раз мелькнул Манцевич. Абсолютно не помню, о чем мы говорили. Ничего не значащая болтовня, уж поверьте. Я выпила немного коктейля, извинилась, сказала, что пойду. Когда выходила, в кают-компанию пришли Николай и Ксения…

— Николай вел себя, как обычно?

— Да, в том-то и дело… — глаза женщины вновь наполнились слезами. — Он обнимал Ксению, она улыбалась. Пожелали мне спокойной ночи — у них это вышло так дружно, почти хором, я еще рассмеялась…

— И больше Николая вы не видели?

— Нет…

— Он живет вместе с вами? Простите… жил.

— Нет, он снимает квартиру, но часто бывает у нас в доме… Так было и вчера. Они приехали к нам на такси уже с вещами, мы спустились — и все вчетвером поехали на причал.

— Молодые не ссорились?

— Я не заметила… — она вытерла рукой слезы и удивленно на него посмотрела. — А почему вы спрашиваете?

— Возможно, это важно. Вспомните, Ольга Андреевна.

— Какая глупость… Ксюша показалась мне сначала какой-то мрачноватой. Но с ней бывает — она такая переменчивая и чувствительная девочка… Но потом, когда мы подъехали к морю, она уже была веселой, щебетала, говорила, что обязательно должна искупаться в открытом море, а Коляша, если хочет сделать ей подарок, должен выловить какую-нибудь экзотическую рыбу… Иван еще смеялся, говорил, что в Черном море практически не осталось экзотических рыб…

— Вы вернулись в каюту и легли спать. А ваш муж?

— Мне кажется, он никуда не выходил. Выпил таблетку, отвернулся к стене… Но я не уверена, уточните у него…

— Вы не заметили ничего необычного, возвращаясь в каюту?… Ну, хорошо, Ольга Андреевна, спрошу иначе. Что вы заметили, возвращаясь в каюту?

Она молчала очень долго, повернула к нему голову — глаза ее были пустые, как стакан алкоголика.

— Я спускалась через кухню. Столкнулась с Гердой, она показалась мне какой-то возбужденной. Мы перекинулись парой слов. Она спросила, все ли в порядке на работе у Николая, пожаловалась на отсутствие свободного времени, она не успела даже разобрать сумку — просто бросила ее в каюте и сразу же побежала разбирать доставленные на яхту продукты. Что поспать ей удастся этой ночью от силы несколько часов, а с утра пораньше — вновь обслуживать богатых и успешных…

— Так и сказала — «богатых и успешных»?

— Ну, что-то в этом роде… Мы недолго говорили — она была такая занятая, да и мне хотелось спать. Я спустилась вниз, у подножия трапа столкнулась с одним из этих ребят… ну, которые работают у Игоря на яхте.

— С матросом.

— Наверное… Не тот, который высокий, а тот, что пониже. Я поздоровалась с ним, он кивнул, что-то буркнул. Он поднимался из трюма. Пропустил меня в коридор, тоже вошел. У них каюта там — в маленьком отсеке. Когда я обернулась, его уже не было. Это все, детектив. Иван лежал в кровати, читал книгу. Еще пошутил, что время как комар — его лучше всего убивать книгой. Я спросила, как дела с его давлением, он ответил, что бывало и похуже, к утру все будет в порядке… Нет, он точно никуда не выходил. Иван уснул раньше меня. Помню, как он храпел. А утром, когда я проснулась, он был уже бодр, чистил зубы, говорил, что пора вставать, иначе я просплю все море… О, боже! — губы ее снова задрожали. — А в это время Коленька мой уже…

Он не нашелся, что сказать, дабы отвлечь женщину. Ее лицо неудержимо превращалось в серую маску. Внезапно что-то осмысленное появилось во взоре. Она повернула к нему голову, уставилась широко открытыми глазами.

— А вы уверены, что он мертв?

— Простите, Ольга Андреевна? — он все сильнее чувствовал дискомфорт. Вот уж воистину — без иллюзий можно существовать, но жить нельзя.

— Ну, я не знаю… — она замялась. — Ведь бывают такие случаи… ну, когда человек кажется мертвым, а потом оказывается, что он не мертв… Кома или что-то в этом роде… Ведь бывают же?

— Бывают, Ольга Андреевна, — пробормотал он, — но, боюсь, это не тот случай.

— Где он? — она вцепилась ему в локоть, сделала больно. — Я могу к нему прийти?

— Не надо, Ольга Андреевна, вы же здравомыслящая женщина, — он деликатно высвободил руку. — Николая больше нет, вам придется жить с этим. Брат вашего мужа распорядился отнести тело в холодильную камеру, вам лучше туда не заходить… — он замолчал, чувствуя, что любые последующие слова будут циничными и мало относящимися к хорошим манерам.

— Как же так, ведь человека нужно похоронить… — она стала заламывать руки. — Нельзя его держать в холодильнике… Тело нуждается в погребении, при этом должен присутствовать священник, все должно быть так, как положено…

Он невольно поежился. Если Николая не похоронить, душа его неприкаянно будет болтаться по кораблю, пугать пассажиров, притягивать несчастья. И кого волнует, что ты в это не веришь? Ты просто сам себя уговариваешь, что не веришь.

— Мне очень жаль, Ольга Андреевна, но все вопросы на судне решает Игорь Максимович. Я тоже считаю, что он совершает ошибку, но хозяин, как говорится, барин.

— Почему он нас мучает?.. Я должна поговорить с ним.

— Прежде всего, вы должны не волноваться.

— Правда? — она изумленно на него посмотрела. Встала. Полотенце скользнуло на пол. Он молчал. Она сникла, заплакала, уткнулась носом ему в плечо. У него не хватило духу отстранить женщину от себя. Он положил ей руку на спину, погладил. В этот момент, разумеется, отворилась дверь, и в каюту вошел Иван Максимович Лаврушин с жалобно-молитвенной физиономией Пьеро. Обнаружив, что жена его прильнула к постороннему мужчине, его физиономия сделалась запредельно несчастной. Зачем я сюда вошел? — открытым текстом читалось на несчастной физиономии. Я мог бы это сделать через минуту, а еще лучше через две.

— Все в порядке, Иван Максимович, — кашлянув, сказал Турецкий. — Вашей супруге требуется психологическая помощь. Надеюсь, вы сумеете ее оказать.

По каюте плавал запах свежевыпитого алкоголя. Можно не спрашивать, куда носило Ивана Максимовича. Ольга Андреевна тяжело вздохнула, опустилась на кровать. Турецкий, от греха подальше, выбрался из «зоны поражения». Лаврушин тоскливо наблюдал за его перемещениями.

— Конечно, я посижу с Оленькой…

— И, пожалуйста, Иван Максимович, может быть, не стоит налегать на спиртное? Оно не лечит, от него вам будет только хуже.

Лаврушин смутился. Этот человечек действительно не представлял никакого интереса. Писатель был прав, недоумевая, кто бы еще мог вызвать такую скуку.

— Что вы, я почти не пью, я выпил самую малость… — он добрался до кровати, пристроился рядом с супругой, задумался, уместно ли будет ее обнять, положил ладошку ей на плечо. Экий доблестный поступок.

— Вы хотите еще что-то спросить, детектив? — прошептала Ольга Андреевна.

— Да, пожалуйста, — в тон ей проговорил Лаврушин. — Мы ответим на любые вопросы. Только не надо нас мучить, хорошо?

— Воля ваша, — кивнул Турецкий. — Спасибо, Ольга Андреевна, не буду вам больше докучать. Примите мои искренние соболезнования.

Они сидели неподвижно — один расстроенный, другая потрясенная. Смотрели в иллюминатор. Помявшись, он отправился к выходу. У двери остановился.

— На вашем месте, господа, я проявлял бы осторожность в поступках и высказываниях.

Оба медленно повернулись. Возможно, они действительно были подходящей парой, невзирая на внешнюю (и внутреннюю) непохожесть. И спросили практически в унисон:

— Что вы имеете в виду?

— Если вы не поняли, уважаемые Иван Максимович и Ольга Андреевна, то ваш сын не скончался естественной смертью. Грустно сообщать, но его убили. И сделал это кто-то, находящийся на яхте. Если вас это немного успокоит, это сделал не я.

Достучаться до Ксении было труднее, чем до российского премьер-министра. Ксения упорно не отзывалась. За спиной раздалось ехидное покашливание.

— Стучите, Турецкий, она у себя, — пробормотал проходящий мимо Манцевич. — Хныкала там несколько минут назад.

Он покосился в спину уходящего «референта». Дождался, пока он скроется в полумраке носовой части. Постучал громче.

— Ксения, откройте, это Турецкий, мне все равно придется с вами поговорить. Обещаю, что мой визит не затянется.

Провернулась защелка. Он выждал для приличия несколько секунд, нажал на дверную ручку, вошел.

Еще одна юдоль печали и отчаяния. Иллюминатор задернут шторой, в каюте полумгла, тоскливо, душно. Ксению знобило. Поверх халата она набросила джинсовую куртку. Обнимая себя за плечи, она добралась до скомканной кровати, приняла сидячее положение, уперлась затылком в фигурное изголовье. На кровати стоял работающий от батареек компактный DVD-плеер. До прихода сыщика Ксения смотрела кино. Не говоря ни слова, она протянула руку к аппарату, сняла фильм с паузы, натянула на подбородок одеяло.

Турецкий примостился на пуфике неподалеку от кровати. Ксения покосилась на него, но воздержалась от комментария. Она смотрела очень печальное кино. Запись сделали на домашнюю видеокамеру — судя по цифрам в углу экрана, полмесяца назад. Женская улыбка на фоне ослепительного неба. Камера отъезжает, образуется символический купальник — желтый с белым. Девушка сидит на покрывале, красиво изогнув ноги, щурится от солнца, закрывает лицо ладошкой. Пляж из мелкого галечника, глинистый обрыв, загорающие тела, на дальнем плане молодежь играет в волейбол. Девушка отмахивается от назойливого оператора, закрывает ладошкой объектив — и в следующий съемочный момент уже мелькают ее длинные ножки — она уносится в море, которое накатывает на берег шипящую пенистую волну. Щелчок, чернота, и вот уже камера переходит в другие руки — она снимает паренька, лежащего на том же покрывале. У парня сносная мускулатура, он в меру загорелый. Смешливое подвижное лицо (быть живым ему идет больше, чем мертвым). Он потешно гримасничает, приоткрывает один глаз, говорит: «Не балуйся, Ксюха. Положи камеру, у тебя руки мокрые». Девушка, ведущая съемку, смеется, картинка ползет вниз, фиксируется на плавках, включается «зум», плавки подъезжают, заслоняют весь экран.

Турецкий покосился на девушку. Она была неподвижна, смотрела, не моргая, на экран — с таким выражением, словно там вот-вот случится кульминация. Но плавки не треснули, изображение пропало, вновь появилось. Корчилась и гримасничала физиономия Николая, снимающего самого себя, объектив развернулся, обрисовав лицо Ксении. Она сдержанно улыбалась, на ней был легкий сарафан с белыми завязками, а солнце в кадре уже клонилось к закату. Камера неторопливо фиксировала ее лицо. «Моя будущая жена, — утробным голосом вещал оператор. — Скоро свадьба». Девушка заливисто засмеялась: «Уважаемый абонент, на вашем счету недостаточно средств для выполнения данной операции…»

— Вы симпатичная девушка, Ксения, — прокомментировал Турецкий, — и вам, конечно же, много раз уже об этом говорили.

— Спасибо, — прошептала девушка. — Он так любил меня снимать. Говорил, что у меня такие интересные брови… Он где-то вычитал, что брови, поднятые к середине лба, означают развитое воображение и склонность к риску. А еще смеялся, что это — успех в политике и долгая жизнь. И что, вообще, такие длинные брови — принадлежность интеллектуалов… Господи, как же я хочу нажать на кнопку «Back»… Не на эту, чертову, а в жизни…

— Вы любите рисковать?

— Смотря в чем, — она пожала плечами, потянулась к аппарату, отключила питание. «И правильно, — подумал Турецкий, — вторгаться в частную жизнь граждан лучше в тот момент, когда они об этом не знают».

— Несколько вопросов, Ксения. Вы не заметили, не был ли ваш жених в последнее время чем-то расстроен?

— Был, — прошептала девушка. — В компании, где он работал, намечалась крупная финансовая проверка. Поступила жалоба в контрольно-ревизионное управление от анонимного «доброжелательного» лица, что в компании сплошь и рядом нарушения и злоупотребления.

— Но это не так?

— А я знаю? — девушка удивленно приподняла брови.

— Действительно… Неприятности могли коснуться Николая?

— Он считал, что могли. Они могли коснуться всех — и виновных, и непричастных. Непричастным, я думаю, досталось бы больше. Им всегда достается больше. Но Николай сохранял выдержку. О том, что в фирме проблемы, не знали ни родители, ни Игорь Максимович.

— Это все, что его расстраивало в последнее время?

— Не знаю… — Ксения задумалась. — Хотя постойте… Вчера, когда я приехала к нему на съемную квартиру, он явно был не в духе… Нервно курил на балконе, когда я спросила, что случилось, он сказал, что ничего страшного, просто проблемы на работе. Я предложила ему наплевать на приглашение Голицына совершить «прогулку выходного дня». Можно выдумать причину, почему мы не можем это сделать, и известить через секретаря. Проведем выходные вдвоем, съездим в горы. Он как-то испугался, сказал, что речь об этом не идет, нам обязательно нужно поехать, что от этой поездки может решиться очень многое в его карьере…

— Так и сказал?

— Да. Он что-то недоговаривал. Не назвал ни одного имени, ничего такого… Мы выпили с ним кофе, поболтали, к полудню от его плохого настроения не осталось и следа, он много смеялся, говорил, что мы люди сильные, потерпим всех этих снобов, которые будут окружать нас на яхте…

— Он знал про список приглашенных?

— Да, ему мама сообщила, он перечислял их всех…

— После посадки на яхту не чувствовали в нем напряжения?

— Нет, он вел себя непринужденно, общался со всеми, острил. Такое ощущение, словно пружина в нем разжалась…

— Вы вчера с ним поссорились…

Она бросила быстрый испуганный взгляд.

— Кто вам это сказал?

— Феликс. Он вышел на палубу поздно вечером, вы не очень-то ласково разговаривали с Николаем.

— А кто ему разрешил подслушивать? — она возмутилась и не сдержалась. — Этому толстому беспардонному увальню…

— Он не слышал ни одного слова.

— Вы уверены?

— Мне он так сказал.

Девушка заметно расслабилась.

— Какая ерунда, право… Мы ссоримся с Николаем по десять раз на дню и тут же миримся. В этом нет ничего странного, и если вы собираетесь меня заподозрить… Да это просто глупо — подозревать из-за такого… — девушка запнулась, густо покраснела, спрятала лицо в ладошки.

«Да ты не иначе беременна, дорогая», — прозрел Турецкий. Такие характерные симптомы поведения. Возможно, Николай об этом не знал. Девушку дернуло за язык поведать ему об этом «радостном событии» вечером на яхте. Реакция парня, видимо, была неоднозначной. А какая еще должна быть реакция? Любовь любовью, но вот так, с бухты-барахты… Возможно, улыбнулся не так широко, как хотелось бы Ксении, или восторг выразил не столь бурно, как она рассчитывала.

Она украдкой смотрела на него сквозь щелочку между пальцами, а когда заметила, что он перехватил ее взгляд, смутилась, как гимназистка.

— Не надо от меня ничего скрывать, Ксения, — мягко сказал Турецкий. — Не буду я выносить ваши проблемы на всеобщее обсуждение. Просто скажите — это то, о чем я думаю?

— Откуда я знаю, о чем вы думаете? — проворчала девушка.

— Ладно, не смущайтесь. Все понятно. Вы не знали, как преподнести Николаю эту сногсшибательную новость, сами не могли принять решение — делать аборт или оставить ребенка, решили посоветоваться с ним. Вы больше никому об этом не говорили?

— Я и вам ничего не говорила, — огрызнулась Ксения.

— Новость Николая чем-то не устроила, вы хорошенько повздорили, именно поэтому каждый ночевал у себя каюте, а утром обида еще давала о себе знать, и вы не заглянули к Николаю, хотя дверь его была не заперта…

— Какой смысл сейчас об этом говорить… — прошептала девушка, начиная бледнеть. — Жизнь сама распорядилась моими дальнейшими поступками…

— Не советовал бы вам принимать скоропалительное решение. Посоветуйтесь с Ольгой Андреевной, думаю, ее обрадует тот факт, что по земле будет бегать человек, похожий на ее сына… А вы не знаете, почему Ольга Андреевна не заглянула утром к Николаю?

— Неужели не понимаете? — бледно усмехнулась девушка. — Она же не знала, что мы провели ночь поврозь. Не хотела вгонять себя и нас в смущение. А потом, когда все собрались на палубе, я отговорила ее будить сына — пусть выспится, успеет еще насмотреться на эти лица…

Она заплакала, Турецкий помялся, начал, не создавая шума, пробираться к выходу…

Он обратил внимание, что постоянно натыкается на Манцевича. А если вдруг того не видно, то начинает чесаться затылок. Как-то не комфортно. Хотя, с другой стороны, как бы он сам поступил на месте Голицына?

Вновь усиливался ветер. Согнал облака, точно пастух, сгоняющий стадо, не давал им разбрестись и позволить выглянуть солнышку. Несколько минут Турецкий стоял под навесом, прижавшись к лееру. На верхней палубе разорялся Голицын. Ветер доносил отдельные слова. Что-то о просроченных кальмарах, о беспорядке на палубе, о том, что брашпиль не смазан, стеньга болтается на честном слове, и если ее через час не починят, то рядом со стеньгой на мачте будет болтаться виновник этого безобразия. Похоже, он выстроил там всю команду, включая Герду, и учил их, как надо выполнять свою работу. Со стороны бака показалась французская парочка. Они встали под навес на носовой части — Николь что-то яростно шипела Роберу в лицо, Робер хмурился и отрывисто кивал, выводя губами «уи, уи». Турецкого они пока не замечали. Он отвернулся, побрел на корму.

В задней части судна присутствовал лишь один пассажир. Беллетрист Феликс рыбачил спиннингом. По этому случаю он вырядился — в плотную панаму, схваченную тесемками под вторым из трех подбородков, ярко оранжевую ветровку, смешные резиновые сапоги со вздернутыми, как у клоуна, носками. Под ногами стоял компактный кофр с мелкими рыболовными аксессуарами. Он забрасывал в море блестящую полосатую блесну, неторопливо сматывал леску, вытаскивал наживку, убеждался, что улова нет, снасть цела, невозмутимо бросал заново. Кажется, клюнуло. Занятно было наблюдать за переменами в человеке. Он обхватил спиннинг, словно теннисную ракетку перед отражением удара, подсек, принял стойку на полусогнутых, сделал лицо, как у хищника перед броском на добычу, начал лихорадочно мотать. Что-то там действительно сидело — леска выходила с трудом. Детективщик буквально искрил. Рывок — и рыба средних размеров, блеснув чешуей, стукнулась о борт судна, сорвалась с крючка, провалилась в пучины моря! Писатель взвыл от отчаяния, схватился за пустой конец лески, бросил спиннинг, зарылся в кофр, выискивая подходящую наживку.

Турецкий подождал, чтобы не смущать расстроенного человека, спрыгнул с трапа. Писатель уже забросил спиннинг и как-то вкрадчиво, с заметным напряжением вертел рукоятку. При этом он пристально смотрел на воду, словно высматривал в неведомых глубинах ту самую рыбу. «Скумбрия какая-нибудь», — небрежно предположил Турецкий.

— А, это вы? — вздрогнул и покосился на него писатель. — Неслышно вы как-то подошли.

— Нормально подошел, — возразил Турецкий, — Ну, и как дела рыбачьи, Феликс? Клюет?

— Будете удивляться, но клюет просто зверски, — оживился Феликс. — Буквально за минуту до вас сорвалась рыбина… Клянусь, меня чуть в море не унесло вместе с ней… Вот такая, — он отвел левую руку от рукоятки спиннинга сантиметров на семьдесят. «Врет, — отметил Турецкий. — Раза в два приукрасил».

— Здорово, — восхитился он. — Это хобби у вас такое?

— Ага, оно, — согласился Феликс, вытаскивая пустую блесну. — Вот черт, ушла добыча…

— Голодный год, — согласился Турецкий. — А я вот почему-то считал, что у писателей нет времени на разные там хобби. Они постоянно, даже во время отдыха, должны упорно думать, погружаться в себя, вынашивать грядущие замыслы, выискивать в голове и жизни подходящие сюжеты, мечтать о чем-то свеженьком, чего еще ни у кого не было.

— Ох, Александр Борисович, — театрально вздохнул литератор, — как показывает сегодняшний день, сюжеты лучше черпать не из жизни, а из головы. Черт знает что творится. Такое несчастье… Ну, и как ваши успехи? — он осторожно смерил взглядом собеседника. — Откушали от плода познания?

— Даже понюхать не дали, — признался Турецкий. — Но я еще не успел со всеми побеседовать. Пока отсутствует цельная картина событий на яхте, Феликс.

— А вы и не сможете ее собрать, — фыркнул толстяк. — Кто-то скажет правду, кто-то промолчит, для кого-то мелкое изысканное вранье является важнейшим из искусств…

— Но вы не из таких?

— Я? — озадачился писатель. Посмотрел как-то недоуменно на болтающуюся перед носом блесну, замахнулся — Турецкий невольно втянул голову в плечи, но блесна промчалась мимо. — А меня можете считать посторонним наблюдателем. Эдаким упитанным астральным телом. Разумеется, Николая я не убивал, потому что по ночам предпочитаю спать. Делить мне с ним нечего, невеста мне его не нужна. Но всегда готов помочь — словом и делом, как говорится. Впрочем, зачем вам моя помощь, — у вас и у самого восемь пядей во лбу. Вы же любите свою работу — тонкую, интересную, желательно с риском для жизни, верно?

— Пусто, — прокомментировал Турецкий очередное извлечение полосатой блесны. — Подразнила вас ваша рыбина.

— Да и хрен с ней, — простодушно признал писатель. — Если что, посвящу остаток дня второму хобби. Картинки, знаете ли, люблю рисовать. Чуть свободная минутка — достаю раскладной мольберт, краски, кисточки — и начинаю реализовывать свои художественные позывы. Как вам такое увлечение? Кто-то марки коллекционирует, кто-то уши убитых им людей, кто-то строит корабли из палочек от мороженого… Серьезно, ничего не узнали? — в вопросе прозвучал плохо завуалированный интерес.

Затылок продолжал чесаться. Турецкий обернулся, но наблюдатель успел убраться с открытого пространства. Феликс проследил за его взглядом.

— Что-то не так?

— Обширное поле для развития паранойи, — усмехнулся Турецкий. — Мне кажется, Манцевичу небезразлична моя работа. Не знаю, сам ли он инициировал наблюдение за мной, или исполняет приказание Голицына…

— Манцевич — это серьезно, — Феликс понизил голос, повертел головой. — Знаете, будучи хорошим другом Игоря Голицына, как-то неприлично критиковать его доверенных людей, но… Не конфликтуйте с Манцевичем — мой добрый совет. Человеку, не представляющему для него интереса — мне, например, — Альберт не сделает ничего дурного. Но если он кого-то невзлюбил, то берегитесь. Верный сторожевой пес — из той свиты, что играет короля, и тот хвост, что вертит собакой. Улавливаете мысль? Хитрый, изощренный, предвзятый. Для Игорька незаменимый работник. Не гнушается любыми средствами для получения нужной хозяину информации.

— Имеются конкретные примеры?

— Ну, знаете?.. — Феликс посмотрел на собеседника расширенными глазами. — Вам примерчик приведешь, так вы сразу уголовное дело заведете. А меня потом найдут в мусорном баке. Шучу, — Феликс рассмеялся, — убийствами, насколько знаю, Манцевич не занимается. Голицын позиционирует себя как порядочный бизнесмен и предпочитает действовать в бизнесе более гуманными методами. Но по выкачиванию сведений Манцевичу нет равных. Могу поспорить, он уже предлагал Игорьку кардинальное решение текущей проблемы: допросить с пристрастием всех присутствующих на яхте. Но Игорек на такое пойти не может — на «Антигоне» собрались близкие ему люди. Вот и психует Манцевич. И, судя по всему, в произошедшем находит некую химерическую угрозу самому себе…

Приходилось признать, что за горой мяса и сала прячется проницательная натура.

— Откуда он взялся — этот Манцевич? Родом из криминала?

— Фу, как пошло, — поморщился Феликс. — С криминалом, я уже говорил, наш «ротшильд» в открытую не дружит. Он порядочный предприниматель, занимается благотворительностью, водит дружбу с недавно избранным мэром Сочи и не хочет, чтобы о нем шептались, как о человеке из определенных кругов… ну, вы понимаете? Манцевич начинал карьеру в КГБ, затем ФСК, ФСБ. Так даже в тамошних кругах его методы ведения профессиональной деятельности устраивали далеко не всех. Хм, еще парочка таких ветеранов КГБ, и Игорьку можно смело устраивать переворот в ближайшей банановой республике.

— Он способен на убийство?

— Снова пошло, — поморщился Феликс. — Вы просто не врубаетесь в ситуацию, Александр Борисович. Манцевич способен на все, но у него есть голова на плечах. Допустим, появился у него мотив для ликвидации паренька, но зачем это делать на судне, на котором ты плывешь? Альберт провел бы акцию так, что комар носа не подточит. Грубость — не его стиль. Не желаете пропустить по стаканчику, Александр Борисович? Сдается мне, что сейчас в кают-компании не очень многолюдно.

— Вы не представляете, как желаю, — простодушно признался Турецкий. — Может, через полчасика?

Атмосфера на яхте, застрявшей в тридцати милях от берега, начинала сгущаться. Не происходило ровным счетом ничего, но уверенность, что события уже выстраиваются в очередь, не покидала. Он постучался, как приличный человек, ему не ответили, он толкнул дверь, вошел, не без опаски покосился на кружевной черный лифчик, непринужденно наброшенный на стул, на недоеденные орешки, чипсы, алюминиевые банки в широком ассортименте, естественно вписанную в интерьер пепельницу, доверху набитую окурками. Но духа притона здесь как-то не чувствовалось — воздух насыщали индийские благовония — не так давно здесь жгли ароматические палочки. Наброшенная на кровать накидка вызывающе пестрой раскраски наводила на мысль о тантрическом сексе.

Впечатление усилилось, когда отворилась дверь в санузел, и под шум сливного бачка вышла худощавая женщина с сигаретой во рту. Из одежды на ней были только узенькие плавки и амулет на шее, изображающий круг в круге.

— О, — сказала женщина с сильным акцентом, удивленно приподнимая ресницы. — Суайе ле бьенвеню? Добро пожаловать, месье. Какая приятная неожиданность!

— Ради бога, простите, Николь, — ахнул Турецкий, поворачиваясь на сто восемьдесят через левое плечо. — Я стучался, но никто не ответил, мне так неудобно…

Он простоял, отвернувшись, порядка минуты — то есть время вполне достаточное для того, чтобы женщина что-нибудь на себя накинула. Осторожно повернулся, посмотрел одним глазом. Картина не менялась. Женщина стояла напротив него и с любопытством смотрела. Как будто это он был голый.

— Салю, — сказала Николь.

— Бонсуар, — согласился он.

Турецкий снова отвернулся. Стоял, ждал.

— Вы такой странный, — вынесла закономерный вердикт француженка.

Он повернулся и стал смотреть в ее глаза. В них светились искренний вопрос и непонимание.

— Я странный? — уточнил Турецкий.

— Конечно, вы, — уверила женщина. — Вы пришли сюда, наверное, не для того, чтобы отвернуться и молчать?

— Вы… не хотите одеться?

— Зачем? — она пожала плечами. — Это моя комната. Почему я не могу здесь делать то, что я хочу?

— Хорошо, — он тоже пожал плечами. Непросто было фиксировать взгляд на светящихся черных глазах. Взгляд срывался. А женщина хищно улыбалась, подошла, всячески подчеркивая свою принадлежность к семейству кошачьих, поигрывая длинными, тщательно заточенными ногтями. Ее глаза смеялись. Она наверняка принимала наркотики средней тяжести, причем принимала их сравнительно недавно, не заморачиваясь с умеренностью. Возрастные изъяны бросались в глаза. Кожа у нее была суховатой, имела серый оттенок, груди не обвисали, поскольку были маленькими и не создавали должной массы, но смотрелись как-то бедненько и уныло. Но женщину это не смущало. Видя замешательство посетителя, она решила поиграть, манерно потянулась к нему губами, втянула воздух носом, засмеялась. Турецкий попятился. Как-то не вписывалось в программу такое поведение объекта. Она отправилась за ним, подняла руки, демонстрируя тщательно выбритые подмышки, сделала вид, что собирается положить их ему на плечи.

— Эй, госпожа фигурантка по делу, — запротестовал Турецкий, — все это, конечно, льстит, но не могли бы вы держать себя в руках?

Трудновато становилось контролировать стабильность в данной части судна (во французской стороне). Она положила руку ему на плечо, напряглись цепкие пальчики. Женщина плотоядно задышала. Возникло паническое чувство, что сейчас она швырнет его в койку, начнет срывать одежды. А попробует сбежать, догонит, задушит в объятиях. И даже снайпер не отвадит ее от такого плана действий. А чего, действительно, тянуть? Это у кошек долгая прелюдия, у нимфоманок из стран «демократии» все гораздо проще и демократичнее…

Он уже собрался рявкнуть, чтобы она вела себя прилично, но отворилась дверь, и вошел супруг Николь Робер в полосатых штанах и с бутылкой «Шато Брио» под мышкой. «Чудненько, — подумал Турецкий. — Лаврушин застал меня в объятиях Ольги Андреевны, Робер — в объятиях Николь. Осталось Голицыну зафиксировать мой телесный контакт с Ириной Сергеевной — и можно смело отправляться на дно».

Робер приподнял брови, но данный жест отразил, скорее, удивление, чем возмущение. Николь не отпрянула, не залилась краской смущения. Она непринужденно прощебетала что-то мужу, тот отозвался в том же духе, поставил бутылку на тумбочку. «Сейчас у нас будет секс втроем, — догадался Турецкий. — Ну уж хренушки, только через мой труп».

— Николь, довольно меня лапать, — возмутился он, вырвался. Он ожидал чего угодно, но только не того, что супруги в унисон засмеются. Ох уж эти бесстыжие западные нравы!..

— Робер, полагаю, это не то, что вы подумали…

— Не надо волноваться, детектив, — отмахнулся Робер, снимая золотистую наклейку с горлышка, — Николь шутит. Она всегда так шутит. Не обращайте внимания. Ее просто надо хорошенько стукнуть по заднице.

Николь кокетливо прыснула, повернулась, выставив напоказ худосочные ягодицы. Робер что-то бросил по-французски. Она спохватилась, подбежала к шкафчику, извлекла сверкающий блеском стали сложный кухонный прибор, в котором имелся штопор, передала мужу. Пока он вытаскивал пробку из бутылки, царила мертвая тишина. С характерным звуком вновь стартовало веселье.

«Прояснение обстоятельств» проходило в сложной взрывоопасной обстановке. Робер приносит свои извинения за неподобающее поведение Николь. Да, он в курсе, что из некоторых граждан Российской Федерации еще не выветрились пещерные понятия о морали и этических нормах, поэтому ему очень жаль. Он не может заставить Николь одеться, она так хочет, ей так удобно, по квартире в Париже она вообще разгуливает голяком, к чему давно привыкли гости, водопроводчики, разносчики молока и люди из дома напротив. Что угодно уважаемому детективу? Не желает ли он выпить? Нет? Странно. Разве алкоголь не является необходимым условием для создания трудового настроя? Впрочем, дело хозяйское, а вот Николь и Робер с удовольствием выпьют. Ваше здоровье, детектив! Как вы себя чувствуете? У вас уже прошел похмельно-абстинентный синдром? Еще раз ваше здоровье, прозит, все такое… О, они понимают, что на судне произошла достаточно серьезная неприятность. Умер талантливый и многообещающий молодой человек. Какая жалость. Да, они общались с этим мальчиком несколько месяцев назад на дне рождения Игоря. Он показал себя с положительной стороны. Правда, плохо отзывался на заигрывания Николь, смущался, как замшелый папуас, когда она ножкой под столом пыталась нащупать его мужское достояние. Было несколько неприятных минут, когда Ксения — тогда еще не невеста, но девушка, твердо знающая, чего она хочет от Николая — почуяла неладное и встала на защиту своего суженого. В общем, страшная трагедия. Вот только непонятно, почему Игорь Голицын и примкнувший к нему сыщик считают, что это убийство? Парень оступился на ровном месте, упал, ударился затылком. А синяк на переносице может не иметь отношения к происшедшему, — скажем, неловко вытаскивал пробку из бутылки (а это, между прочим, искусство), или ударился о дверцу шкафа, когда пытался ее открыть. Робер и Николь страшно раздосадованы, они оказались заложниками ситуации. Робер — давнишний друг и партнер Игоря, просто глупо и оскорбительно его в чем-то подозревать! И что мы имеем? Атмосфера на судне гнетущая, отдых и обсуждение деловых вопросов накрылись медным тазиком, телефоны отнял этот злой и кровожадный человек по фамилии Манцевич. Игорь ходит, словно в воду опущенный, люди шарахаются друг от друга. Это в России в порядке вещей? Вот и остается развлекаться тем, что есть под рукой, выдумывать себе занятия, ждать у моря погоды…

Их повествование о вчерашнем вечере было скучным, как бюст Николь. Ну, опоздали, с кем не бывает? Это немцы отличаются педантичностью, а у французов все гораздо проще. Познакомились с милым толстяком (странно, почему они во Франции ни разу не слышали об этом выдающемся российском писателе?), выразили почтение Игорю, его милейшей супруге. Посидели в кают-компании, выпили по паре бокалов вина. Да, конечно, они помнят, как заходила мать будущего покойника, тепло общалась с присутствующими, Робер даже поцеловал ей руку. Прибежали двое голубков — будущий покойник и Ксения, — тоже не засиделись. Вскоре все разбрелись, и Николь с Робером отправились к себе в «номера». У них вполне пристойный «юн шамбр пур юн персон» — двухместный номер. О, сыщику любопытно, чем они тут занимались всю ночь? Ну, во-первых, не всю ночь, во-вторых, ничем уж таким выдающимся, на чем бы следовало подробно остановиться. Николь обожает быть сверху, а больше всего ее заводит, если в этот момент ее снимают на камеру. Она становится просто бешеной фурией. Подобные приятные нюансы сыщика не интересуют? Ну что ж, очень жаль, больше им сообщить нечего. Утомленный сексом Робер быстренько заснул, а Николь, чтобы очутиться за пазухой у Морфея, пришлось хлебнуть еще немного вина, закусить фисташками — благо этим добром они запаслись. Который был час? — Вы, видимо, издеваетесь. Не слышали ли чего-нибудь подозрительного? — Ни в коем случае. В каюте сломался кондиционер (их уже не удивляет этот навязчивый русский сервис), пришлось открыть иллюминатор, а море издавало такие оглушительные звуки…

Они утомили его чрезвычайно. Видно, секс втроем все же имел место — пусть и в несколько извращенной форме, связанной с энергией и вампирами. Он пожелал им «бон апрэ миди» — приятно провести послеобеденный отдых, вывалился в коридор с мыслью, что его в циничной форме поимели. Повернулся… и уперся в монолитный локоть, взявшийся непонятно откуда. Еще одна удачная возможность попасть в заботливые руки кардиолога… Телохранителю Салиму не понравилась прыть, с которой сыщик выскочил из каюты.

— Все в порядке, Салим, — насмешливо бросил Голицын, собиравшийся войти к себе в каюту, — Просто общение с нашими французскими друзьями пришлось уважаемому сыщику не по душе. Напрасно, Александр Борисович, милейшие люди. Салим, подвинься, все в порядке.

Телохранитель неохотно отодвинулся.

— Вы чем-то недовольны, Александр Борисович? — от Голицына тоже несло спиртным, но пьяным он не был, глаза ощупывали сыщика холодно и пристрастно. Словно дотронулась еще одна ледяная когтистая лапа…

Вера в себя неумолимо растворялась в лазоревой дали.

— Все в порядке, Игорь Максимович, — проворчал Турецкий. — Общаться с вашими друзьями труднее, чем карабкаться в гору.

Голицын прохладно хохотнул.

— Они своеобразны, согласен. Но вас не остановят такие незначительные препятствия. Вы должны форсировать работу. Напрягитесь. Вы же не хотите, чтобы вас… отчислили за некомпетентность?

Он рассмеялся над своей зловещей шуткой, придирчиво мазнул сыщика своими холодными глазами и вошел в каюту. Салим остался снаружи, заложив руки за спину, принялся рассматривать Турецкого.

— Ты разговаривать умеешь? — спросил сыщик.

— Мне не о чем с вами разговаривать, — подумав, сообщил Салим.

— Отлично, — кивнул Турецкий. — То есть я обязан раскрыть преступление, но с группой избранных мне запрещено общаться. Тебе не кажется это странным?

Парень равнодушно пожал плечами.

— Да ну тебя, — отмахнулся Турецкий и побрел в кормовой отсек.

Над дилеммой — спуститься в машинное отделение или подняться в кают-компанию — он долго не раздумывал. Как там выразился Робер? — нужно выпить для создания трудового настроя? Он ступил на трап и через минуту выбрался в коридор, нацеленный на кают-компанию. Дверь на камбуз была приоткрыта. Там что-то загремело, покатилось. Он сунулся в отделанное кафелем стерильное, напоминающее хирургическую палату помещение. Две внушительные плиты, просторная разделочная тумба, уйма шкафчиков, пеналов, холодильник от пола до потолка (хорошо, что не в этот холодильник упрятали Николая). Стеллажи занимали всю стену. К стеллажам была приставлена стремянка, на которую пыталась взгромоздиться Герда. Первая попытка, видимо, завершилась неудачей — она спустилась, подняла упавшую со стеллажа кастрюлю, пристроила ее на разделочном столе. Поправила очки, сползшие на нос, вновь взялась за покорение вершины. Зрелище невольно завораживало. На женщине была умеренной миниатюрности юбка, кухонный фартук балаганной расцветки (чтобы ночью, видимо, светиться), крепкие ноги обтягивали колготки телесного цвета. Она забралась на несколько ступеней, задумчиво уставилась на картонную коробку, стоящую на самой верхотуре. Покорила еще одну ступень. Стремянка дрогнула.

— Мужчина, — рассердилась женщина, и Турецкий невольно вздрогнул, потому что на него она не смотрела, — долго вы еще будете меня рассматривать? Может, лучше поможете?

Он подошел.

— Спускайтесь, Герда, достану вашу коробку.

— Нет уж, не просите, — возразила работница. — Знаю я, как мужчины достают хрупкие вещи. Недавно Игорь Максимович точно так же чуть сервиз о жену не разбил. Лучше подержите стремянку, а то она все время куда-то убегает. Здесь такой скользкий пол…

В каком-то порнофильме он уже видел подобную сцену. «А разве я смотрю порнофильмы?» — устыдился Турецкий. Он крепко обхватил стремянку. Герда добралась до последней ступени, изящно извлекла искомое, спустилась, держа перед собой. Он перехватил ее за талию, благоразумно отодвинулся. Ему совсем не интересно. Да и что увлекательного можно узреть через колготки?

— Спасибо, мужчина, — женщина пристроила коробку, в которой что-то позвякивало, рядом с побывавшей на полу кастрюлей, кокетливо посмотрела на него. Покосилась на плиту у него за спиной — там было достаточно места, чтобы неплохо провести время. А если еще ее включить — впечатления многократно возрастут…

— Все меня разглядывают, словно я сбежал из зоопарка, — признался Турецкий. — Им невдомек, что я такой же человек.

— Более того, мы фактически проживаем с вами в одном столичном городе, — улыбнулась женщина, поправляя очки, сбившиеся к уху. В глазах обосновалась ирония.

— Да, я, наверное, смешон, — смиренно признал Турецкий. — Простите мне мое простое человеческое несовершенство.

— Отнюдь, — возразила Герда. — Вы теперь другой. Умыт, ухожен, уложен. Когда вы утром возникли на палубе, на вас было жалко смотреть. Вы являли собой такую душещипательную картину… Скажите, а это правда, что вы рассказывали?

— А что я рассказывал?

— Ну, как вы очутились у нас.

— А в чем, по-вашему, правда, Герда? — улыбнулся Турецкий. — Какие варианты? Что меня заблаговременно подложили в пустую каюту правоохранительные органы? Сбросили утром на парашюте с пролетающего мимо облака, высадили с подводной лодки или с маленького плотика, свитого из песен и слов?

Герда засмеялась.

— Даже не знаю, что сказать. Вы интересный мужчина. Но вам ведь неуютно здесь, правильно? — она прищурилась и сделалась как-то ближе (но не роднее). Он давно перестал чему-либо удивляться, если дело касалось «женского вопроса». Не так уж был неправ Киплинг, утверждая, что женская интуиция намного точнее, чем мужская уверенность.

— Очень неуютно, — признался Турецкий. — Впору бросаться вплавь до ближайшего берега.

— Да бросьте, — усмехнулась Герда, — вам не понравился обед?

— Очень понравился. Особенно устрицы в майонезе и индейка в грибном соусе. Это было сногсшибательно.

— В каком это смысле? — она насторожилась.

— В смысле, обалдеть, — объяснил Турецкий. — Нет, правда, очень вкусно. А скажите, Герда, вот смотрю я на вас и не могу избавиться от мысли — вас ведь не очень расстроило известие о смерти Николая Лаврушина?

— Ну что вы… — дрогнули губы, которые и без помады смотрелись вполне прилично. — Зачем вы так говорите, детектив? Любая смерть — это ужасно…

— Смерть — ужасна, тут вы правы, но вас ведь не очень потрясло, что погиб именно Николай?

Она размышляла над витиеватым вопросом, поигрывая завязками фартука.

— Не понимаю, что вы имеете в виду… Когда умирает, скажем, сосед по лестничной площадке, вы расстраиваетесь, у вас портится настроение, вы спешите выразить соболезнование, предлагаете свою помощь… Но ведь по крупному счету эта смерть вас не касается, поскольку умер не близкий вам человек, разве не так?

— Вы плохо знали Николая?

Она пожала плечами.

— У Игоря Максимовича бесчисленное множество знакомых и родственников, Николай — один из них. Мы здоровались, иногда перекидывались словами, которые ничего не значили. В койку не ложились, — она передернула плечами. — Даже подумать об этом странно.

Она задумалась. И, вправду, странно. Хотя достаточно интересно. Можно и подумать…

— Меня тревожит, главным образом, то, что молодой человек погиб не где-нибудь, а на одной с нами яхте. А правда, говорят, что это убийство? — она понизила голос.

— Не уверен, — успокоил ее Турецкий, — но специалист, я думаю, разберется. Вот на этом давайте и остановимся. У вас есть свободная минутка?

Она как чувствовала вчера, что случится что-то неприятное! Состояние было наисквернейшее, и селезенка не единожды екала. Так не хотелось ей пускаться в это плавание. Но, как на грех, заболела гриппом (слава богу, что не свиным) вторая домработница тетя Груша, а у третьей — Зойки — панический ужас перед большим количеством воды, так что пришлось отправляться ей. Игорь Максимович ходил перед поездкой с физиономией мрачного гота, и у Ирины Сергеевны настроение было не очень. Причины ей не докладывали, а гадать самой времени не было. Столько обязанностей на этой безразмерной яхте! В принципе, перед каждым плаванием люди из специальной службы наводят на «Антигоне» порядок, заправляют ее водой, горючим, чистят каюты, а если есть особые пожелания хозяина или его гостей, прилежно выполняют их: например, в части убранства помещений. Но все равно, такая возня с продуктами, постоянно возникающие мелкие проблемы и неприятности, капризы гостей. Тот же сломанный унитаз в каюте французов! Это возмутительно, придется фирме, обслуживающей яхту, выкатить последнее китайское предупреждение…

— Расскажите о вчерашнем вечере.

Вот тут-то и обрушился на сыщика поток информации, полностью окупающий все предыдущие неудачи. Если Герда пропадает все «свободное» время на камбузе и складах, это не значит, что она ничего не видит, не замечает, и в голове у нее только кастрюли и прочая кухонная дребедень.

— Вы не будете никому говорить, что это я вам рассказала? — она покосилась на дверь, понизила голос и подошла к Турецкому близко-близко. Данный вариант выглядел не столь неприемлемо, как предыдущий (с Николь), но в голове уже возникла грозящая пальцем жена и почему-то грузовик с грузчиками, подъехавший к дому, чтобы забрать ее вещи. Зачесались пятки.

— Могила, — поклялся Турецкий, отступая к плите.

Едва ли стоило серьезно относиться ко всему, что вывалила Герда, но подумать над ее словами не мешало бы. Все эти люди, собравшиеся на яхте, — такие подозрительные. Она не хочет никого голословно обвинять, но сами посудите. В тихом омуте водится столько непредсказуемой живности — поди разберись, кто тут против кого дружит. Игорь Максимович накануне отъезда был мрачнее грозовой тучи. Ирина Сергеевна вообще не хотела ехать. Сказалась больной — мол, ее тонкая трепетная натура нуждается в заботе и уходе. Но не прокатило, Игорь Максимович настаивал на ее участии в уикенде, и они даже немного повздорили. Прибывший семейный врач не выявил отклонений в здоровье — ни мигрени, ни астмы, ни ветрянки с испанкой. Полдня она просидела, запершись в своей спальне… да-да, она не оговорилась, супруги Голицыны ночуют в разных спальнях, как в викторианскую эпоху. В общем, чувствовалось, что ей эта поездка — как шестой палец на ноге. А вчера… Герда принялась загибать натруженные пальцы: этот хорошо витаминизированный субъект — ну, писатель, полтора центнера живого мяса — ей сразу показался подозрительным. Он так долго и с фальшивым радушием тряс руку Николаю… А потом — еще до отплытия — Герда видела, как он на задней лестнице кому-то звонил по сотовому. «Да-да, — говорил писатель, — разумеется, он здесь, но, знаете, мне не нравится эта затея». Когда он услышал шаги, то смутился, быстро сунул мобильник в карман, как будто в болтовне по телефону есть что-то криминальное. Впрочем, быстро расцвел и без лишних политесов ущипнул ее за задницу. А вот это делать было вовсе не обязательно. Возмутительно. А знаете, что он сказал при этом? Мол, это не то, что можно отложить. И гаденько захихикал. А потом в кают-компании ворковал как ни в чем не бывало, вводя в заблуждение общественность своей напускной беззаботностью. Ей хорошо было видно из-за шторы, что творится в кают-компании. Игорь Максимович всячески скрывал дурное расположение духа, Ирина Сергеевна посматривала на него с затаенным страхом. Она и раньше-то побаивалась своего мужа, а вчера и подавно. Ольга Андреевна Лаврушина… Грешно, конечно, наговаривать на убитую горем женщину, но и она вела себя странно. Когда сидела в кают-компании, с трудом вытягивала из себя слова, чесала руки. Ввалились Николай с Ксюшей, она заметно смутилась. А когда они вышли, она проводила их таким пристальным недобрым взглядом… Но это еще не все. Гости разошлись по каютам. Герда мыла на кухне посуду, размышляя над завтрашним меню. Заглянул толстяк Феликс и повел себя необычно. Мог бы зайти и ущипнуть за другую ягодицу. Но он посмотрел на нее отсутствующим взором, поморщился (словно тут старуха какая-то первобытная), в раздумьях прошел мимо. Она закончила свои дела, решила заглянуть в кают-компанию — посмотреть, все ли там прибрано. Когда входила, ей показалось, что хлопнула дверь на палубу. Вошла — никого. А дверь действительно неприкаянно болталась, словно кто-то в спешке выбежал на улицу, забыв воспользоваться пружинным механизмом. Странно ей стало. Бегло оценив порядок, поспешила убраться через камбуз. В коридоре ее до коликов напугал охранник Салим, появившийся непонятно откуда. Работа у парня такая — пугать людей, окружающих Игоря Максимовича. Даже не извинился, поганец. Как она относится к Салиму? — Нормально относится. Как к новой тумбочке. То есть, до поры, до времени не раздражает. Странный он какой-то. На женщин не смотрит…

Но и на этом ее ночные похождения не закончились. Где-то после часа ночи Герда пришла к себе в каюту, с тоской посмотрела на разбросанные вещи. Она терпеть не может беспорядок, но сил разгребать эту конюшню уже не было. Отыскала в сумке зубную щетку, пасту, почистила зубы, приняла душ, уснула. Но проснулась оттого, что совсем неподалеку кто-то стонал…

— В смысле? — заморгал Турецкий.

— Ну, вот так, — она стала усиленно изображать, как это было, но триллер не удался: получалось что-то порнографическое. — Я так испугалась…

— Проехали, — вздохнул Турецкий. — Вы забыли, что у вас за стенкой как раз находился я. А состояние у меня было, сами понимаете, критическое. Смерть в пяти шагах.

— Ах, ну, конечно, — она смутилась, — как я сразу не догадалась…

Но это еще не все. Стон был долгим, нечеловеческим. Продолжался недолго, но достаточно, чтобы волосы у Герды встали дыбом. Насилу она забылась, но очнулась от ужасной бортовой качки — видимо, ветер усилился. Вспомнила про стон и решила, что он ей приснился. Надо меньше работать, — решила Герда. Тут ей послышалось, что мимо каюты кто-то прошел. С любопытством не поспоришь, Герда подбежала на цыпочках к двери, приложила к ней ухо. Тихо открыла дверь, высунула любопытный нос в коридор. Кто-то приглушенно разговаривал. Мужчина и женщина, и говорили они где-то в районе лестницы в машинное отделение, то есть совсем рядом. Заинтригованная, она сделала два шага, выглянула из отсека. В проходе работало ночное освещение, но разговор проистекал еще ниже, на лестнице. Она подкралась совсем близко, различила несколько слов. Что-то вроде «нет, не сейчас», «это очень опасно», «если он узнает…» Говорила женщина. Слова мужчины понять было невозможно. Потом скрипнули лестничные перила, послышались легкие шаги. Мысленно ахнув, Герда юркнула к себе в каюту, прикрыла дверь, сказав себе, что все, довольно на сегодня приключений. Не такая уж она авантюристка, и детективам на канале ДТВ предпочитает актеров канала «Романтика» с хорошо развитыми слезными железами. Но любопытство было тут как тут, она досчитала мысленно до тринадцати и приоткрыла дверь. Она увидела привидение…

Хотя какое, к черту, привидение? Это была женщина в длинной накидке. Она переступила грань, разделяющую отсеки, и вошла в коридор для VIP-персон. Но в темноте она здорово была похожа на привидение. Свет поступал только из кормы, а в носовой части света не было, поэтому привидение быстро растворилось во мраке — где-то там, на носу.

— Это была Ирина Сергеевна, точно вам говорю… — она возбужденно дышала, тянулась к Турецкому, — больше некому, я ее узнала. Не Ксения, не Николь, не Ольга Андреевна. У нее связь с кем-то на яхте. Они вполне могли обменяться SMS-сообщениями, после чего встретились. Ведь тогда еще не отобрали телефоны, и связь была — мы совсем недалеко ушли от Сочи…

— Но как она выбралась из каюты? — недоумевал Турецкий. — Ведь там муж, Салим?

— Проще некуда, — настаивала Герда. — В носовой части судна, где каюты хозяев, не просто коридорная система. У Ирины Сергеевны отдельный выход на палубу. То есть из каюты она может попасть либо в коридор, либо к Игорю Максимовичу — минуя Салима, каморка которого расположена между ними и имеет, кстати говоря, такой же отдельный выход.

— Ага, — сообразил Турецкий. — То есть, Салим не обязан постоянно торчать в коридоре?

— Да, он не пугало, он живой человек, — подтвердила Герда. — И хочет время от времени есть, спать и ходить в туалет. Не знаю, может, он еще что-то хочет и именно с ним встречалась Ирина Сергеевна. Хотя непонятно, зачем встречаться так далеко?

Но и это еще не все. Сделав очередную попытку уснуть, Герда обнаружила, что в каюте душно, а иллюминатор имеет интересное свойство не открываться. Она снова высунулась в коридор… и с изумлением узрела еще одно человеческое тело! Мужчина вышел из каюты, расположенной примерно посередине правого борта и побрел в носовую часть.

— Он зашел в каюту к Николаю? — напрягся Турецкий.

— Увы, — вздохнула Герда, — он прошел мимо. Это был Лаврушин Иван Максимович, можете не сомневаться. У него такая шаркающая походка. Он прошел мимо носовых кают и пропал. А куда он мог деться? Только на улицу.

— И вы, конечно же?.. — догадался Турецкий.

— Мне было очень душно, — объяснила Герда, — и я решила подышать свежим воздухом. Набросила на плечи куртку и тоже вышла наружу, но через дверь, которая рядом с нашим отсеком.

Да, она не ошиблась. Лаврушин стоял недалеко от нее, облокотившись на поручень фальшборта, несколько раз кашлянул. Потом он что-то вынул из кармана и выбросил за борт. Очень подозрительно, да? Еще немного постоял, закурил, но сделал только несколько затяжек, выкинул и сигарету. Странно, ведь курение и кашель так хорошо сочетаются. Оторвался от перил, побрел внутрь.

— Ну, вы и наговорили, — Турецкий недоверчиво помотал головой. — И как же прикажете все это разгребать, Герда?

— Вы же сыщик, — она кокетливо улыбнулась, — разгребайте, — и тут же изменилась в лице. — Но только не ссылайтесь на меня, когда будете вести расследование, хорошо? Я могу на вас положиться?

Ложитесь, — чуть не брякнул Турецкий, но прикусил язык. Предложение работница могла бы расценить буквально, а с отсутствием комплексов на сексуальной почве у нее, похоже, все нормально.

— Определенно, Герда, — уверил Турецкий. — И последнее, раз уж вы такая наблюдательная. Не припомните реакцию людей сегодня утром на смерть Николая? Не заметили ничего интересного?

Воспоминания продолжались. Как не заметить? Первым на палубу взгромоздился Манцевич, за ним Феликс, развалился в шезлонге, делал вид, что аккумулирует космическую энергию, а самого что-то тревожило — пыхтел, хмурился. Голицын выставлял себя радушным хозяином, но и его что-то беспокоило. Ирина Сергеевна выглядела так, словно ее вот-вот должны были в чем-то обвинить. А Ольга Андреевна пришла в черных очках — разве не подозрительно? (подумаешь, глаза слезятся на ветру). Лаврушин был какой-то нервный, жаловался на давление…

— А когда вы сказали про труп, — доверительно зашептала Герда, — я заметила, как переглянулись французы. Мне показалось, что они не удивились. А потом Николь запоздало отвесила челюсть, стала возмущаться — мол, что за чушь вы тут порете. Робер молчал, но потянулся к бокалу с вином, залпом его осушил, потом они опять переглянулись с Николь…

— А Ксения?

— Ах, несчастная девочка, — поцокала языком Герда, — летала на крыльях любви и долеталась. Парашют-то дома забыла… Знаете, в первые секунды она даже в лице не изменилась. Усмехнулась как-то недоверчиво. Потом задумалась, потом нахмурилась. Посмотрела украдкой, как реагируют люди, и тоже стала реагировать. А когда подтвердили наличие трупа, она уж развернулась во всей красе, затмила своей реакцией даже реакцию матери…

— А матросы?

— Шпана переодетая, — фыркнула Герда. — В прошлое плавание эти двое тоже хозяйничали на яхте. Мне они еще тогда не понравились. Глотов корчит из себя этакого мускулистого мачо, посмотрите на него — весь из себя красавец, сердцеед, а голова пустая, как индейский барабан. Двух слов связать не может. А Шорохов наоборот — себе на уме типчик. Ходит, в рот воды набрав, все высматривает, все вынюхивает. Не матрос, а агент ФСБ под прикрытием. Но с обязанностями вроде бы справляются, крупных нареканий от Игоря Максимовича не имеют. Знаете, когда произошла эта… неприятность, в их поведении ничего не изменилось. Словно так и должно быть. Глотов глупо ухмыляется, Шорохов угрюм. Работают, как ни в чем не бывало. То в рубке, то в машинном отделении, то со снастями для паруса возятся, хотя Игорь Максимович дал им строгое указание — паруса не расправлять. Вы слышите? — она подняла палец. — Двигатели в последние часы запускаются крайне редко. И правильно — спалим, к чертовой матери, все горючее. Немного пройдем, постоим, еще немного пройдем, дрейфуем…

«Додрейфуемся», — подумал Турецкий.

— Вы очень откровенны со мной, Герда.

— Не одобряете? — она сдержанно улыбнулась. — Честно говоря, имею намерение уволиться из семейства Голицыных.

— А «волчьего билета» не боитесь?

— Но вы же сказали, что не сдадите меня?

«Это будет трудно», — подумал Турецкий.

— Я постараюсь. Скажите… вы живете одна?

— Да, иногда, — она решительно кивнула. Турецкий засмеялся. Герда тоже. Хрюкнул и Феликс, возникший в проеме очень некстати. Герда замерла с открытым ртом, зарделась.

— Секретничаете, господа? — вкрадчиво осведомился Феликс, и на губах его заиграла не очень-то привлекательная улыбка.

— Вы подслушивали? — строго спросил Турецкий.

— Я пытался, — чистосердечно признался толстяк, — поскольку любопытством от природы награжден неимоверным. Но понял мало. М-м… собственно, Герда, дорогая, я хотел бы получить от вас обнадеживающую информацию о предстоящем хлебе насущном на вечер грядущий. Но если вы так мило воркуете…

— Ваша очередь, мы уже обсудили свои секреты, — вздохнул Турецкий, успев заметить, как перекосилось лицо Герды, и жалобный взгляд взмолился: «Не оставляйте меня с этим чудовищем…»

В кают-компании было тихо, пахло пихтовым маслом. Турецкий посмотрел по сторонам, заглянул за кожаный диванчик — не спрятался ли там какой-нибудь Манцевич? Подошел к стеклянным дверям. На верхней палубе ветер трепал незакрепленные покрытия шезлонгов и столов. В одном из шезлонгов развалилась, подставив солнцу подбородок, Николь. Голова ее была запрокинута, ноги неприлично раздвинуты, худые руки покоились на подлокотниках. На этот раз она не шокировала общественность своими истощенными телесами, облачилась в купальник. Микроскопичность купальника заслуживала отдельного разбора, но, по крайней мере, это была одежда. Под мачтой, раскрашенной в желто-черные цвета известного сотового оператора, копошился матрос Глотов. Он пропускал веревку через нижнюю поперечную балку и привязывал к ней свернутый парус. Временами косился на распростертую в шезлонге пассажирку, которая не подавала признаков жизни, и как-то неопределенно вздыхал. Могло показаться, что в этот момент он думал о ком-то другом.

Проверять, жива ли пассажирка, не было никакого желания. День клонился к вечеру, Турецкий дико устал. Практически каждый человек на яхте вызывал у него раздражение и чувство глубокой тошноты. Он опустился в кожаное кресло, дотянулся до створок бара, оказавшегося в зоне досягаемости руки, распахнул их поочередно. В баре было на что посмотреть. Отдельно — соки, отдельно алкоголь. Кьянти, ром, виски, портвейн, российская водка известного московского завода (куда уж без нее?). Целая выставка коньяков «Хеннесси» в бутылках в форме скрипки: Privilege, Paradis, Richard Hennessy. Комплексов относительно «несанкционированного» проникновения в чужой бар у Турецкого уже не осталось — он взял водку, прихватив попутно мизинцем подвернувшуюся стопку. Выудил томатный сок — запить.

— Сделайте «Кровавую Мэри», я тоже с вами выпью, — посоветовала женщина, неслышно входя в помещение со стороны камбуза.

Турецкий вздрогнул. Никогда не думал, что переизбыток женщин способен посеять такую сумятицу в душе.

— Простите, Ирина Сергеевна?

— «Кровавая Мэри», — женщина сдержанно улыбнулась. — Вы не знаете, что такое «Кровавая Мэри»? Берете водку, смешиваете с томатным соком…

— Я знаю, что такое «Кровавая Мэри», — учтиво отозвался Турецкий. — Помимо указанных ингредиентов, в коктейль добавляются жгучий перец, табаско, лимонный сок и вустерский соус. Если из цепочки выпадает хоть один ингредиент, получается банальная «отвертка». Могу также сообщить, что напиток назван в честь британской королевы Марии Тюдор, самозабвенно пускавшей кровь протестантам. А водку в коктейль можно и не добавлять, эстетика терпит. Тогда напиток будет называться «Дева Мария». Или «Кровавый стыд».

— Вот уж точно стыд, — женщина встала напротив него. Она искала взглядом, куда бы присесть. «Можно мне на колени, — подумал Турецкий. — Уже не боюсь».

— Сделайте в таком случае «отвертку», — попросила женщина и села напротив. Пришлось вставать, копаться в баре, отыскивать пару долговязых бокалов. Наконец, он рассмотрел эту, без сомнения, интересную женщину. Она была моложе своего мужа года на три, следила за собой, хорошо выглядела, но, увы, непредвзятый взгляд подтверждал удручающее правило, что время — ресурс, работающий не в женскую пользу. Женщины хрупки, слабы и быстро подвергаются старению. У нее были роскошные пепельные волосы, которые она постригала, не давая им распуститься во всю красоту, большие серые глаза, исполненные печалью (фальшива ли печаль, Турецкий пока не разобрался), худощавое лицо, хорошая фигура со всеми положенными выпуклостями и вогнутостями. Изящные музыкальные пальчики нервно постукивали по подлокотнику. «Еще бы, — как-то не в тему подумал Турецкий, — окажись на моих пальцах такое роскошное колечко с бриллиантом, они бы тоже нервничали».

Он смешал водку с соком («героический» рецепт — смешать, но не взбалтывать), себе налил поменьше, даме побольше, передал ей бокал с учтивым поклоном.

— Спасибо, — она кивнула, не спуская с него оценивающего взгляда. Помялась, отпила.

— Не хочу показаться тряпкой, Ирина Сергеевна, но это не очень опасно, что мы тут с вами сидим, выпиваем, болтаем?

— Мы еще не болтаем, — возразила дама.

— Но, надеюсь, будем.

Она приятно улыбнулась, давая понять, что чувство юмора — это не то, чего она напрочь лишена.

— Думаю, это не очень опасно. Мой муж хорошо выпил, он спит в каюте.

— Он у вас пьющий?

— Не особо. Но он же не верблюд, чтобы неделю не пить, верно? А именно это он и делал целую неделю. В рот не брал, — в ее тоне прозвучало неприкрытое пренебрежение к законному супругу — большому тузу и хозяину жизни. Она его не любит, — сделал вывод Турецкий, — и боится больше всего на свете.

С последним соображением он, кажется, не ошибся. При упоминании Голицына на женское лицо улеглась пасмурная тень. Впрочем, она пропала после того, как женщина сделала второй глоток.

— Бояться нечего, детектив… напомните ваше имя.

— Александр Борисович.

— Бояться нечего, Александр Борисович. Вы обязаны говорить с любым, кто, по вашему мнению, представляет интерес в вашем расследовании. Если не ошибаюсь, вы обязаны провести его в кратчайший срок и доложить по форме?

— Вы представляете интерес в моем расследовании?

Женщина не ответила. Ее терзал демон противоречий. Она не делала попыток соблазнить Турецкого, произвести на него впечатление своим обаянием, перетащить на свою сторону (хотя последний пункт, он был уверен, дама обязана проработать). В ней боролись противоположно направленные силы. Она не могла принять решение — и это ее злило. Она сделала третий глоток, и хорошенькая мордашка стала розоветь.

— А вы уверены, что алкоголь — это благо? — мягко поинтересовался Турецкий.

— Уверена, — отозвалась дама, — от малой дозы спиртного повышается активность мозга.

— Скажите, вы имеете отношение к факту моего появления на этой яхте? — он решился задать вопрос в лоб.

Тщательно выщипанные брови взметнулись на середину лба.

— О, боже, конечно, нет, зачем мне это надо? — удивление получилось вполне сносным. Она даже засмеялась: — Никогда не забуду, как вы впервые появились из ниоткуда. Призрак, жуткое творение из мрака кошмарных снов… простите. Откуда такой взялся? — еще подумала я. — Из магазина необычных подарков? Можете говорить все, что угодно, но вчера вы перебрали.

— И даже слишком, — не стал он возвращаться к избитой теме. — Тогда давайте не ходить вокруг да около, Ирина Сергеевна. Что вы думаете о случившемся на яхте?

Она пристроила бокал на журнальном столике, сцепила пальцы в замок.

— Я думаю, что со своим расследованием вы никуда не придете. Вы только зря потратите время. Мы все потратим время. Николая очень жаль, мы скорбим вместе с Ольгой Андреевной и Иваном Максимовичем, это тяжелый удар для нас всех… но зачем мучить всех остальных? Нужно возвращаться, известить милицию: пусть они проводят свое расследование, ведь для этого они и созданы, верно? Я не понимаю Игоря, зачем он затеял эту игру с привлечением незнакомого человека, который почему-то оказался частным сыщиком? Уж простите меня за откровенность, против вас не имею абсолютно ничего, тем более сейчас, когда ваш облик кардинально изменился по сравнению с утренним…

Она устремила на него глаза, в которых что-то зажглось и не погасло. С принятием спиртного повышается не только активность мозга. Она показывала всем своим видом, насколько интересен ей сидящий напротив человек. «Не имеете возможности удовлетворить мое тело, — говорили ее глаза, — так удовлетворите хотя бы мое любопытство».

— Речь не обо мне, Ирина Сергеевна, — Турецкий смутился. — Понимаю, оптимизм в наше время не в моде, но откуда такое неверие в возможности частного сыщика? Вы считаете, что милиция справится лучше? Вам нужны огласка, пересуды, несомненные неприятности у мужа, вытекающие из инцидента?

Эмоции, изменившие лицо, доходчиво сообщали, что именно этого Ирина Сергеевна и хочет. Но он гнул свою линию:

— Не хотелось бы быть уличенным в бахвальстве, но за годы карьеры в Генеральной прокуратуре ваш покорный слуга справился со множеством дел, которые считались нераскрываемыми в принципе. Не верите, спросите у Феликса. А с той благословенной поры, как я ушел из прокуратуры и посвятил остаток жизни частному сыску, квалификацию не утерял, о чем говорит внушительный список раскрытых преступлений…

Он не хвастался, он просто проверял реакцию. Ирина Сергеевна сделала нетерпеливый жест.

— Вы делаете все возможное для популяризации своей персоны? Это не вы, случайно, создали небо, землю и все сущее?

— Нет, — засмеялся Турецкий, — когда создавалось все сущее, я был страшно занят по основной специальности. Кстати, должен вам сказать, что расследование продвигается успешно и скоро настанет время делать первые выводы.

Она беспокойно повела плечами.

— Давайте к делу, — предложил Турецкий. — Ведь вы не просто так ко мне подошли? Вам хочется поговорить. Вас что-то беспокоит. Станете возражать — не поверю.

Она усердно кусала губы. Решительности этой дамочке явно не хватало.

— Боюсь, то, что меня беспокоит, не имеет отношения к смерти Николая…

— Вам решать, — пожал плечами Турецкий, — Захотите поговорить, всегда к вашим услугам.

Пришлось задавать привычные до омерзения вопросы. Ирина Сергеевна отвечала, делая огромные паузы и обдумывая каждое слово. Да, возможно, отношения с супругом на данном этапе жизни дали трещину. Но она не взывает к небесам и надеется, что все образуется (врет, заключил Турецкий). К смерти Николая она имеет такое же отношение, как к строительству Олимпийской деревни, всегда очень тепло относилась к этому мальчику и завидовала Ольге Андреевне, что у нее растет такой достойный во всех отношениях сын. Она уточнила — это не дань покойному, Николай, как ни крути, был положительный герой. Сам всего добился — он не из тех, кто родился с золотой ложечкой во рту. И Игорь Максимович хорошо к нему относился, даром, что ли, предложил работу в одной из своих структур? Да еще такую работу, с которой легко забраться на вторую ступень карьеры… Она не заметила вчера ничего подозрительного. Все как обычно: яхта, гости, треп ни о чем. Она не всматривалась в их лица, не вслушивалась в интонацию голосов, она плохо себя чувствовала. Больная голова, общая слабость. Да еще эта качка, которая не всегда благотворно сказывается на организме… Они с Голицыным сидели в кают-компании, пока не разошлись гости. Игорь Максимович хлопнул рюмашку, сладко потянулся, пошутил, что, наконец-то, он оказался в таком месте, где нет злобных банкиров и представителей алчного государства, и отправился спать. Предложил Ирине Сергеевне поступить так же, причем предоставил великодушный выбор: либо в своей каюте, либо в его каюте. Она сказала, что болит голова, и поэтому в его каюте она сегодня не появится. Голицын пожал плечами и удалился. Ирина Сергеевна тоже хлопнула рюмашку, пошла к себе. Никого не встретила, кроме Герды, гремящей на кухне. В коридоре был Салим — он видел, как она отправилась спать. Не вставала ли она ночью? О, боже, зачем? Даже если и вставала, то зачем выходить из каюты? Ей и там хорошо — замки заперты, не дует, имеется все необходимое для автономного плавания, включая систему DVD и маленькую бутылочку мартини. Настаивает ли она на том, что ночью никуда не выходила из каюты? Разумеется, настаивает и очень даже решительно. Зачем ей вставать и куда-то переться в такую тьму? Лунатизмом не страдает, в кают-компании ничего не забыла…

Турецкий не стал настаивать, чтобы не подставлять Герду. Но она, кажется, что-то почуяла, насторожилась, стала тщательнее подбирать слова. И на следующее утро она не сталкивалась ни с чем аномальным. Проснулась, узрела облака на небе, расстроилась. Невероятность осадков будет небольшой, — кажется, так говорят в подобных случаях? Нужно рассказывать, как она принимала душ? Хорошо, она не будет рассказывать. Абсолютно нечего подозрительного, если не считать появления незнакомца из страны ночных кошмаров. Часто ли ее преследуют ночные кошмары? — О, нет, это просто расхожая фраза. У нее все отлично — любимый муж, любимое безделье. И в поведении гостей сегодня утром не было ничего анормального. Может, просто не обратила внимания? Зато когда пришелец из кошмаров заикнулся о трупе в каюте, она почему-то сразу поверила, она помнит, как ее пронзил махровый ужас, как она прилипла к месту, несколько мгновений не могла продохнуть. Мысли вертелись в голове, запинались друг о друга. Едва схлынул ужас, первой мыслью было — бедная Ольга Андреевна! А та чуть в обморок не хлопнулась. Стала серой, перестала дышать, черные очки сползли на нос, глаза закатились… Ирина Сергеевна бросилась к ней, а потом подбежали остальные, стали хлопотать, что-то говорить, кричать о возможной ошибке. Потом ей было очень плохо. Она сидела в каюте в обнимку с унитазом, пила много жидкости, не содержащей алкоголя. Позднее Игорь Максимович сыграл общий сбор, на котором было объявлено о принятии единоличного решения ввести на яхте «карантин». Дескать, мы посовещались, и я решил. И ему плевать, что об этом подумают остальные. Фридрих Великий, блин, — не сдержалась Ирина Сергеевна, невольно впечатав еще одно клеймо в образ Голицына: мы с моим народом, мол, пришли к соглашению — они будут говорить, что пожелают, а я буду делать, что пожелаю. Собственно, из каюты с тех пор она почти не выходила. За стенкой завозился Игорь Максимович, что-то бросил Салиму, звякнуло стекло, он сыто срыгнул после принятой дозы. Настала тишина, раздался храп, и она рискнула покинуть свое убежище.

— Не все ладно в вашем королевстве, — сделал правильное заключение Турецкий и допил свою «отвертку». — Хотите еще, Ирина Сергеевна?

— Нет, спасибо, — она мотнула головой, — не такая уж я алкоголичка, как может показаться. А вы пейте, не стесняйтесь, мой муж не обеднеет.

— Не стоит, для начала достаточно, — самочувствие улучшилось, но не стоило это дело усугублять. Он пружинисто поднялся. — Вам нечего добавить к сказанному?

— Ну, не знаю… — она растерялась. — Вы уже уходите?

— Спешу, — он театрально развел руками. — Ваш муж подбросил работенку, не терпящую проволочек. Не хотелось бы оказаться на рее. Он ведь крут у вас, не так ли?

— Подождите, — она остановила его, когда он собирался шагнуть на палубу. Он встал, он давно ждал этого момента.

— В чем дело, Ирина Сергеевна? Забыли о чем-то важном? Простите, но мне действительно пора…

— Подождите, — повторила она и подняла на него глаза. В ее лице не было ни кровиночки. — Вы можете мне помочь, Александр Борисович? — она понизила голос до шепота. — Я не останусь в долгу, я хорошо заплачу вам. Я вас очень прошу, помогите мне…

Гром не грянул, мужик не перекрестился, но раздалось многозначительное покашливание, отогнулась штора, и в проеме обозначился Манцевич. Он вышел вкрадчивым лисьим шагом, одарил Турецкого неласковым взглядом и очень придирчиво уставился на Ирину Сергеевну. Она побледнела еще больше, непроизвольно прижала руки к груди.

— Не помешал? — тихо осведомился Манцевич.

— Вы что-то хотели, Альберт? — пробормотала Ирина Сергеевна.

— Несколько слов по поручению вашего мужа, — Манцевич склонился в иезуитском поклоне. — Мне кажется, вы уже закончили беседу с нашим уважаемым детективом.

Ирина Сергеевна сникла. Разочарование, конечно, было чувствительным, но Турецкий не подал вида. Можно было возмутиться, попросить оставить их, дать спокойно договорить, но неясное чувство подсказывало, что после явления этого демона Ирина Сергеевна уже ничего не скажет. Нужно дать ей время.

Он надменно кивнул и вышел на палубу. Чувствительная спина напряглась под двумя взглядами — один был сверлящий, другой умоляющий…

Южный ветерок встряхнул застой в голове. Он дошел до ближайшего шезлонга, машинально поправил сползшую накидку. С верхней палубы открывался восхитительный вид на безбрежное море. Почему он раньше не замечал? С наветренной стороны море выглядело серым, лишенным привлекательности, с подветренной — искрилось на солнце, переливалось лазурью, казалось мягким, гостеприимным, не опасным. Граница между двумя стихиями была размыта и проходила примерно по линии «Антигоны». Судно покачивалось на щадящей волне, и в данный момент, надо полагать, никуда не плыло. Беспардонной француженки в шезлонге уже не было, что являлось, несомненно, положительным моментом. От фигурантки осталось черное парео, загнанное ветром под стол. А еще оставался матрос Глотов. Он продолжал ковыряться под мачтой.

Турецкий обернулся. Дверь в кают-компанию была стеклянной, сквозь нее просвечивала не очень-то жизнеутверждающая сцена. Ирина Сергеевна продолжала сидеть, смиренно сложив руки на коленях, вокруг нее медленно прохаживался Манцевич и, судя по движению губ, что-то говорил. Сообщал он, видимо, не очень радостные вещи — голова Ирины Сергеевны опускалась все ниже. Отсюда вытекало, что, если Манцевич являлся выразителем воли супруга (а иначе быть не могло), со свободой передвижения и прочими свободами, включая самовыражение и привычку сорить глупостями, у Ирины Сергеевны были серьезные проблемы. Она поднялась и растаяла — вышла из кают-компании через заднюю дверь. Манцевич подошел к стеклянной двери, равнодушно посмотрел на Турецкого и, отнюдь не смутившись, что их взгляды встретились, повернулся и тоже растаял.

— Добрый день, — поздоровался Турецкий с матросом.

— Вечер уже, — проворчал тот, пристраивая под мачтой пустую катушку, с которой смотал весь трос.

— А вы с коллегой многостаночники, — похвалил Турецкий. — Можете и с парусом работать, и с мотором. Может, и еще чего можете?

— Чего это? — неодобрительно покосился на него Глотов. Он снял рубашку, остался в одной тельняшке. Он был примерно одного роста с Турецким, но последний явно проигрывал по телесным показателям. Физиономия матроса издали казалась мужественной, а вблизи выяснилось, что у него беспокойно бегают глаза. Подозрительный тип. Явно не из тех, с которыми безопасно ходить в разведку.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Турецкий. — Нападение пиратов, например, отразить. Я слышал, эти парни вконец распоясались. Вдруг проберутся через Дарданеллы?

— Ерунду говорите, — проворчал Глотов. — Че спросить-то хотели?

— А то же, что у всех. Как провели вчерашний вечер? Не видели ли чего-нибудь ошарашивающего? Как относились к покойному? А главное, как он к вам относился?

— Не знал я этого паренька, — проворчал Глотов, пряча глаза. — И Шорохов не знал. Мы тут люди маленькие. Делаем свое дело — нам за это деньги платят.

— Хорошо платят?

— Хорошо, — подумав, допустил матрос, — только мало. Но другие и этого не получают. За два дня — по восемь тысяч рябчиков на брата. Мог бы и добавить хозяин.

— Кризис на планете, — напомнил Турецкий, — куда вам больше?

— Уж не отказались бы, — огрызнулся Глотов. — Здесь нет рабочего дня, вкалываем круглые сутки. Спим по три часа — и то по очереди. А если вдруг какая техническая неприятность? Эта посудина, между прочим, далеко не новая, просто ее покрасили недавно. Ходовая изношена, корпус ржавчиной цветет, половину механики давно пора на слом, а остальную — хотя бы перебрать. Хозяину устали твердить: яхту надо ставить на капиталку, так он из года в год тянет, все откладывает, скряжится. Считает, что раз не тонет, стало быть, все в норме.

— Все равно посудина знатная, — вздохнул Турецкий, — бешеных бабок, наверное, стоит.

— Каждому свое, — презрительно бросил матрос.

«Одним все, другим ничего», — подумал Турецкий.

— Как она у вас по-научному — круизная крейсерская яхта?

— Наверное, — пожал плечами Глотов. — Для нас это просто килевая яхта. Не понимаете? Днище у нее переходит в балластный киль — или фальшкиль. Эта штука повышает устойчивость. И препятствует сносу при ходе под парусом.

— Я так и думал, — кивнул Турецкий. — Так что насчет вчерашнего?

Расплывчатые вопросы подразумевали расплывчатые ответы. Матрос выполнял свою работу, а на остальное ему глубоко и с прибором. Какая ему разница, что там творится у богатеньких? Миры-то параллельные — по определению не пересекаются. Для пассажиров персонал не существует, для персонала — пассажиров. И те и другие тихонько презирают друг друга.

— Но глаза-то вам не завязали, нет? — на всякий случай поинтересовался Турецкий. — Может, припомните что-нибудь полезное? Помогите, мы же с вами коллеги. И вы, и я занимаемся, хм, обслуживанием…

Как так вышло, что матросы, которым вверили присмотр за яхтой во время стоянки, проморгали постороннего? Глотов недоуменно пожал плечами и ответил, что они с Шороховым уже обсуждали это тему. Видно, оба куда-то отлучились, ведь у них, кроме присмотра за яхтой, уйма других дел. Если сам гражданин не помнит, как он сюда попал, то какой спрос с загруженных работой матросов? Ну, виноваты, что теперь? Премиальных и так нет, лишать нечего. Если откровенно, то кое-что Глотов, конечно, помнит. Когда Лаврушины ступили на борт и те, что постарше, скрылись в помещениях нижней палубы, двое молодых слегка повздорили. Девушка бросила резкую фразу, задрав нос, ушла внутрь, юноша всплеснул руками и, гримасничая, побежал за ней. Герда сильно испугалась, когда Глотов заглянул на камбуз. Ему показалось, что она что-то спрятала за спиной, и глаза у нее были шире обычного. А потом к ней толстяк приставал. А еще француз украдкой жевал какие-то таблетки, а его жена необычным тоном (то есть серьезным), что-то говорила по-французски в телефон. А еще Голицын, когда все разошлись, прямой наводкой обматерил жену, — на верхней палубе при открытых дверях было слышно (да и видно), что творится в кают-компании. Он быстро остыл, похлопал ее по плечу, ускакал, а она таким взглядом смотрела ему вслед… «Каким взглядом?» — уточнил Турецкий. Глотов объяснил, как мог. Дескать, женщины — тот еще народец. С мужчинами проще. Мужчина прощает и забывает. А женщина прощает — и только. Видимо, матрос был большим специалистом по части женщин.

— Больше не знаю ничего, — проворчал матрос. — Мне работать надо.

Напевая «у матросов нет вопросов», он вскарабкался на капитанский мостик, заглянул в рубку, обозрел напичканное приборами пространство, уважительно потрогал штурвал, приятельски подмигнул матросу, который смотрел на него, как бездомный на обладателя пятикомнатных апартаментов.

— Приветствую, уважаемый. Трудимся? Порулить дадите?

— Рулите, — Шорохов пожал плечами. — Все равно никуда не плывем.

— Приказ начальства, понимаю. Приказы нужно исполнять. И где нас угораздило застрять, не просветите?

— Вам это очень надо? — проворчал матрос.

— Любопытство съедает.

— Да ради бога. — Матрос метко сплюнул в продолговатую пепельницу. — Сорок семь градусов северной широты, тридцать восемь с половиной градусов к востоку от Гринвича. Легче стало?

— Потрясающая точность, — оценил Турецкий. — Давно работаете с Голицыным?

— Мобилизует иногда, — пожал плечами матрос, — сами-то мы местные. Я четырнадцать лет служил мотористом на теплоходе «Колхида», потом работал на парусном фрегате «Корсар», приписанном к морскому училищу. Глотов после мореходки четыре года оттрубил на Баренцевом море, переселился на юг, купил картонный домик под Новороссийском, несколько лет шатался без работы, пробавлялся случайными заработками, потом устроился вторым механиком на баржу, ходящую в Турцию, сколотил деньжат, перебрался поближе к Сочи, — вместе трудились на «Корсаре». Потом училище расформировали, парусник купило какое-то АО, команду вполовину сократили, ну, а нам с Глотовым просто повезло — попали на заметку Игорю Максимовичу. Можно сказать, случайно.

— Глаз работе не мешает? — спросил Турецкий. — Простите, конечно, за вопрос.

Шорохов не обиделся и даже ухитрился сверкнуть незрячим оком.

— Нормально, не волнуйтесь. Настоящий матрос должен быть слегка калекой. Это мне еще на «Колхиде» стальной болванкой по тыкве прилетело. Шла разгрузка, стропы не выдержали, рухнуло крутое авто, отвалилось шасси, от шасси — ступица, а я как раз курил неподалеку… Нормально, — повторил матрос. — Вижу все, что считаю нужным.

— Но меня вы вчера проглядели.

— Да и черт с вами, — матрос грубо гоготнул. — Не знаю, как это произошло. Вам надо меньше пить.

— А вы не пьете?

— Практически нет, — матрос вновь помрачнел и нетерпеливо глянул на часы, словно намекая, что ему надо куда-то бежать.

— Позвольте несколько вопросов? — спохватился Турецкий.

С кем он знаком из присутствующих на яхте? С Глотовым, с кем же еще? Не сказать, что лучшие друзья, но давние приятели, давно сработались, разборок меж собой не допускают, каждый знает свое место и готов прийти на помощь товарищу, если у товарища неприятность. С остальными не знаком — во всяком случае, близко. О смерти пацана сожалеет, но, по крупному счету, не скорбит. Люди умирают сплошь и рядом, замаешься скорбеть по каждому. Ему ли не знать о приказе Голицына не приближаться к берегу? Дело, как говорится, хозяйское, против барской воли не попрешь. Руль заблокирован, яхта неторопливо дрейфует на северо-запад, ситуация под контролем. Ну и что, что Голицын пьян? У него есть верный пес Манцевич — исполнительный, непьющий, с головой на плечах. Этот тип отдает приказы в отсутствие Голицына. Все очень просто. А за то, что пьяный сыщик каким-то непостижимым образом оказался на борту, Манцевич им уже намылил шею…

У матросов кубрик из двух отсеков, напротив каюты Турецкого. Прибыли на «Антигону» в шесть вечера, взялись за подготовительные работы. В их присутствии служба безопасности проверила яхту. После прибытия гостей Щорохов почти постоянно находился на капитанском мостике, Глотов — в машинном отделении. Периодически курили, делали передышки. Шорохов вел яхту по очерченному Голицыным курсу. Предполагалось отойти от Сочи миль на тридцать, идти вдоль берега, к утру встать на рейде у Геленджика. Желающие могли бы съездить на берег — для этого есть комфортабельная шлюпка, закрепленная в киль-блоках на правом борту. Потом опять уйти в море, а дальше по особому распоряжению начальства. Но что случилось, известно всем… В час ночи Глотов бросил возню со своей машинерией, принял душ в каюте, поднялся на капитанский мостик. Поболтали минут пять. Глотов отправился спать, Шорохов остался в рубке. В пять утра разбудил Глотова, поменялись местами. Спал до девяти с минутами. Проснулся без посторонней помощи, спустился в машинное отделение, повозился там с окаянной системой охлаждения, поднялся наверх (в этом момент он, видимо, и прошел мимо Турецкого, не заметив его ввиду отсутствия глаза). На верхней палубе было сборище, он не стал маячить перед людьми, где-то спрятался — уже и не помнит, где. Ночью ничего не слышал, спал как убитый, у него со сном проблем нет, и с пробуждением, кстати, тоже…

— Рад, что хоть у кого-то все в порядке, — пробормотал Турецкий.

День промчался незаметно. Разнылась голова, Турецкий лежал в каюте, наблюдая, как качается потолок перед глазами. Предчувствие чего-то страшного подкрадывалось исподволь, со всеми остановками. Он вертелся, пытаясь избавиться от прилипчивых мыслей, но они назойливо лезли. Перед закатом он прогулялся на камбуз, попросил кофе.

— Можем и чего-нибудь посущественнее, — щедро предложила Герда, поднимая на лоб очки и делая крупный вдох. Предлагала она, по всей видимости, себя. Он уверил, что кофе будет достаточно.

— Вам какого? Если быстро, есть эспрессо…

— Лучше депрессо, — улыбнулся Турецкий, — готический вариант эспрессо. Без молока.

Выпив кофе, он блуждал по яхте. У каюты Голицына дорогу заступил охранник — вылупился из-за выступа, как черт из табакерки, уставился с подозрением.

— Да чтоб тебя, — всплеснул руками Турецкий. — Забыли, кто я такой? Не хочу я брать в заложники ваше начальство и вести судно в Турцию. Видеть даже его не хочу. Просто мимо иду. Я пройду, не возражаете?

Щелкнул замок, высунулась растрепанная голова Голицына. От головы нещадно разило спиртным.

— Сочувствую, Игорь Максимович, — сказал, Турецкий. — Вы что там, с крокодилами обнимались?

Салим непроизвольно дернулся, вопросительно глянул на хозяина — не наказать ли за наглость?

— А вы осмелели в мое отсутствие, — хмыкнул Голицын. — Надеюсь, власть на корабле еще не переменилась? Видеть меня, говорите, не хотите? Причина напрашивается: вы ни черта не выяснили?

— Работаем, Игорь Максимович, — уверил Турецкий. — Не возражаете, если я не буду отчитываться перед вами о каждом проделанном шаге? Работа движется, возможно, к утру вам будет доложено о первых результатах.

«Интересно, — подумал он, — спасательная шлюпка — моторная? Спустить на воду, да драпануть отсюда к чертовой матери. Можно Ирину Сергеевну с собой захватить, а то уж больно ей тут неуютно».

— Не заставляйте меня переоценивать ваши способности, Александр Борисович, — как-то витиевато выразился Голицын и хлопнул дверью.

Он многое подмечал — впрочем, резонно сомневался, что его наблюдения имеют отношение к делу. Шарик солнца практически улегся на горизонт. Раздался залихватский свист. С тыльной стороны рубки, обращенной к корме, сорвалось мускулистое тело! Оно едва не сокрушило нижнее ограждение, в полете сгруппировалось, сманеврировало и красиво, практически не поднимая брызг, вошло в воду. Вскоре вынырнула смеющаяся голова матроса Глотова. Он поплыл от яхты, широко загребая. Из рубки высунулся хмурый Шорохов, покрутил пальцем у виска. Зааплодировала француженка, не расстающаяся с бокалом. Вздохнула, поежилась, обняла себя за плечи и пропала в интерьере яхты бледная, как привидение, Ольга Андреевна. Глотов лег на спину, демонстрируя узкие плавки стриптизера. Шорохов что-то крикнул — в том духе, чтобы не маялся дурью, а возвращался на корабль. Глотов вытянул большой палец — дескать, все на мази, водичка исключительная. Шевельнулось что-то на противоположном борту. Возникла Ирина Сергеевна в наброшенной на плечи джинсовой куртке. Она встала в нишу за пожарным щитом, смотрела, как резвится в воде матрос. Что же было у нее в глазах?.. Любопытно. Мелькнуло что-то на верхней палубе, Турецкий вскинул голову. Человек уже скрылся. Он стал искать глазами Ирину Сергеевну — но и ее под гидрантом уже не было. Какие тут все стремительные. Глотов уверенным брассом подплыл к яхте, схватился за канат, свисающий с борта, вскарабкался по нему практически без помощи ног. Подтянулся, перелез через ограждение, спрыгнул на палубу. Цирковой номер, можно считать, удался и нашел своих благодарных зрителей…

Писатель Феликс, выпятив живот, расхаживал по кают-компании и выражал неудовольствие воцарившимися на яхте «порядочками». Подвергал ядовитой критике Голицына, учудившего карантин вдали от берега. На диване сидел Робер Буи и согласно кивал, отпивая из граненого бокала. Особо пьяными эти двое не казались, но аромат спиртного в помещении царил отменный.

— А вы как считаете, господин детектив, не пора ли прекращать это бл…ство? Сколько можно нас мучить? Вечеринка не удалась, ясно как божий день, давно пора взять курс на Сочи. Вам ведь все равно не удалось ничего выяснить, признайтесь? Николай мертв, лежит в холодильнике, а это вряд ли пойдет ему на пользу даже при низких температурах, публика издергана, думаете, очень приятно находиться на одном борту с покойником?

— Да бросьте, Феликс, — пробормотал Турецкий. — Наслаждайтесь яркими впечатлениями, неужели не перенесете их в компьютер для благодарных читателей?

— А я уже набрался впечатлений, — резко отозвался Феликс. — Больше чем достаточно. Да и нет у меня проблем с воображением, знаете ли. Могу и сам выдумать. Или вы уже не спешите к жене?

— Я просто реалист, — пробормотал Турецкий. — Удачи вам, господа, обдумать план учинения бунта на корабле.

Он поспешил убраться из кают-компании. «А тоже идея, между прочим, — размышлял он мимоходом. — Свергнуть Манцевича, скрутить Салима, запереть Голицына в каюте, предложить матросам не по восемь тысяч, а по двадцать, развернуть яхту к берегу, а для полного удовольствия поднять на стеньгу черные плавки Глотова…»

— Ужин сегодня получается какой-то грустный, — сокрушенно вздохнула Герда, предлагая взглядом принять участие в ее печали. — Люди не хотят, чтобы я накрыла стол в кают-компании. Будут жевать по своим углам. Все злые, как барракуды, особенно, на Игоря Максимовича. Вам принести в каюту, или сами заберете?

— А что у нас на ужин? — полюбопытствовал Турецкий. — Макароны по-флотски?

— Ах, если бы! — вздохнула Герда. — Кальмары, омары, гигантский спрут на любителя. А для тех, кого достали морепродукты, могу предложить индейку с картошкой, запеченную в грибном соусе, отбивные из телятины в шпинате, гусиную печенку — по-простому говоря, фуа-гра… Или фуа-гру?

— Давайте все, на месте разберемся, слава богу, проснулся аппетит.

Герда одобрительно кивнула, принялась сгружать деликатесы в картонный судок, похожий на те, в которых предлагают еду на вынос в фаст-фудах.

После плотного ужина Турецкий вновь шатался по яхте, заглядывая во все уголки. Он видел, как вылетел из каюты Голицына Робер Буи, пылающий от злости, — похоже, разговор с деловым партнером и «старинным другом» завершился не так мирно, как хотелось. Миллионер был упрям, как ишак, на уговоры не поддавался. А спиртное только укрепляло упрямство. Бормоча под нос французские ругательства, Робер промчался мимо, толкнул в плечо и не заметил.

Ксения, закутанная в простыню, стояла на носу яхты, безжизненно смотрела вдаль. Она не слышала, как он подходит. Губы девушки беззвучно шевелились, из глаз вытекали слезинки, расползались по щекам.

— С вами все в порядке? — спросил Турецкий.

Она повернулась к нему — медленно, словно зомби. Шмыгнула носом.

— Вы не представляете, как я хотела за него замуж… Видимо, верна примета: когда мечты сбываются, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит тебе счет… Но почему так рано?

Он не знал, что ответить. Коснулся ее плеча, как бы уверяя, что поддерживает в трудные времена, помялся, растворился в сумерках.

Перед наступлением темноты он стал свидетелем еще одной занятной сценки. Иван Максимович Лаврушин разговаривал на повышенных тонах с самим Манцевичем! Видно, похрабрел от спиртного. Кроме этой парочки, на борту никого не было. Манцевич стоял, держась на ограждение, прямой, как шпала, губы брезгливо поджаты, а бывший инженер высказывал ему неприятные вещи. Он говорил и говорил, жестикулировал, гнул в волнении пальцы, доставая ими почти до носа оппонента. Тот не выдержал, не сильно, но достаточно грубо оттолкнул Лаврушина от себя. С первого раза не дошло — Лаврушин снова замахал конечностями. Определенной выдержкой Манцевич обладал — мог бы врезать. Но все же родственник шефа. Отвернулся, выражая презрение. А тот продолжал наседать. Суть конфликта не улавливалась за порывами ветра, Турецкий рискнул приблизиться. Лаврушин резко замолчал, уставился на сыщика — на зрение этот тип пока не жаловался. Манцевич тоже повернул голову, смерил сыщика раздраженным взглядом. Перейти роковую черту Турецкий не решился. Да и какой смысл — в его присутствии ни слова не скажут.

Он вернулся в каюту, ждал рождения дельных мыслей. Но мысль была одна: до полной задницы еще время есть. Так казалось. Куда спешить? Работать надо обстоятельно, вдумчиво. Леонардо да Винчи, например, двенадцать лет рисовал губы Джоконды. Возможно, он что-то упустил на начальном этапе. Значит, надо пройти все заново. С чего он начал? Вошел в каюту Николая, где его вниманию был предложен хладный труп. В первый раз он толком не рассмотрел место преступления. Вторично — над душой висели Манцевич с Феликсом, отвлекали, как могли, и он опять мог что-то упустить. Нужно осмотреть каюту в третий раз…

Покидая свое убежище, он глянул на часы. Скоро девять вечера. Ужин уже состоялся: он видел, как мобилизованные Гердой матросы растаскивают по каютам еду. Все питались в своих апартаментах, смерть на судне и «волевые» решения Голицына принесли свои плоды — люди не хотели видеть себе подобных.

Он провалялся в каюте не меньше часа. Самое время размять кости. Он вышел в коридор и крайне удивился, обнаружив, что освещение в нем почти отсутствовало. Лампы светили в треть своих возможностей. Верный признак, что в мире глубокий кризис, и экономят буквально на всем. Он ждал, пока глаза привыкнут к полумраку. Справа послышался скрип, с улицы вошел Шорохов — с левым глазом у него все было в порядке, покосился на замершую фигуру «гениального» сыщика, тяжелой поступью направился к трапу в машинное отделение. Затряслись перила, стоптанные бутсы загремели по ступеням…

Турецкий сделал пару шагов, встал у разделительного барьера между отсеками — вновь донесся шум, на этот раз из носовой части. В глубине коридора объявилось смутное пятно — кто-то вошел с улицы. Турецкий прижался к стене — благодаря выступу, его могли и не заметить. Пятно приближалось, делалось резче, обретало контуры женской фигуры, и вскоре превратилось в понурую Ольгу Андреевну. Она остановилась у своей каюты, хотела войти, но дверь оказалась запертой. Она вздохнула, постучалась. Дверь открылась не сразу — ей пришлось стучать несколько раз.

— Ах, Оленька, прости, я машинально заперся… — заплетающимся голосом пробормотал Лаврушин.

— Господи, ты напился, Ваня!.. Зачем ты это делаешь? Не пей больше, я очень тебя прошу.

— Ладно, Оленька, я постараюсь… Слушай, я тут собрался пройтись, ты не возражаешь, если я ненадолго отлучусь?

«Козел этот Лаврушин», — подумал Турецкий. Женщина, видимо, возражала, захлопнулась дверь, настала тишина. Он выждал несколько секунд, Лаврушин не выходил — видимо, Ольге Андреевне удалось его отговорить от «продолжения банкета». Он на цыпочках двигался по коридору. Охранника Салима в проходе не было, из чего напрашивались три варианта: первый — Салим забил на службу, второй — Голицын где-то шатается, третий — телохранитель вовсе не обязан торчать у закрытых дверей, раздражая и без того раздраженных пассажиров. Он ускорил шаг, добежал до первой каюты на правой стороне, посмотрел по сторонам, нажал на ручку. Что-то не так. Вроде полоска света пробивалась из-под двери, и вдруг пропала. Померещилось? Дверь открылась. В каюте было темно, вырисовывался контур иллюминатора — серая муть в круге. Он вошел, прикрыл за собой дверь, стал нащупывать выключатель.

Он ощутил движение воздуха, раздался треск, кто-то метнулся — тень на миг закрыла круг иллюминатора. Он машинально зажмурился, прикрыл лицо руками. Но удар пришелся сверху, по макушке! Словно крышкой от кастрюли отоварили! В голове зазвенело, искры посыпались, будто из-под сварочного электрода, мыслям и чувствам стало тесно в черепной коробке, голова взорвалась, и он просто упал…

Самое странное, что после взрыва он не потерял сознания, просто тело перешло в «спящий» режим — вроде бы готово к работе, но работать не хотелось. Мысли циркулировали в голове, он полностью понимал, кто он, где, и даже отдавал себе отчет, что случившееся — еще не полная задница, о неизбежности которой твердило подсознание. Секунды тикали в голове, каждое тиканье отзывалось болью. Единственное, чего он не понимал — это сколько времени он тут валяется. «Вставать пора, — подумал он. — Жизнь даром проходит». Он собрал всю свою волю, желание, стремление к работе, взгромоздился на колени, отыскал рукой стену, нашел выключатель, активировал освещение.

В каюте покойного Николая теперь он точно был один. Глянул на часы — бесполезно, циферблат расплывался перед глазами, он не видел стрелок. Он потащился в санузел, уставился на себя в зеркало. Совсем плохо. Зеркало отражало все что угодно, только не попавшего впросак сыщика. Пора в унитазе смываться. Пришлось открыть кран, подставить пылающую голову под освежающую струю. Несколько минут — и отражение в зеркале стало относительно знакомым. Прорисовались стрелки на часах — двадцать минут десятого. Он провалялся немногим менее получаса. Бесполезно бегать по судну и спрашивать, где находились люди в нужный промежуток времени. Не в состоянии он сейчас бегать. Позже. Это не Лаврушины, не Шорохов. Уже лучше… Он вытащил из подвесного шкафа чистое вафельное полотенце, вытер голову. Побрел в каюту, постоял у двери, приложив к ней ухо. В коридоре никого не было. Он принялся обшаривать каюту. Первым делом поднял с пола предмет, которым его отоварили по макушке. Квадратная полка из прессованных опилок — такие полки крепятся в шкафах на четырех кронштейнах (а если кронштейны ломаются — на огрызках карандаша). Их несложно установить и еще проще выдернуть, если надо кого-то треснуть по голове…

Бельевой шкаф был распахнут. Валялись джинсы, пара носков, вязаная кофта — то немногое, что Николай перед смертью успел разложить по полкам. Пустота в пенале свидетельствовала красноречиво. Помимо распахнутого шкафа, спортивная сумка посреди кровати, в ней кто-то грубо порылся, ящик, выдвинутый из тумбочки. Ситуация простая, как банальный гоп-стоп. Некто проник в каюту покойного, дабы найти в ней важную вещь (или просто посмотреть, что плохо лежит). Некто был уверен, что в каюту никто не войдет. Страх перед покойниками сидит у людей в подкорке, подчас он сильнее любопытства. Следственные действия в каюте уже проводили, и то, что здесь появится сыщик, считалось маловероятным. Незнакомец покопался в вещах Николая, проверил тумбочку, забрался в шкаф. Почувствовав человека за дверью, метнулся, чтобы выключить свет. Потом обратно. Когда возник Турецкий, он выхватывал полку из шкафа. Фигура «посетителя» в проеме обрисовалась недвусмысленно, даже после того, как он закрыл дверь, трудно было промахнуться…

Спасибо, что не убил. Турецкий поворошил содержимое сумки — мало удовольствия рыться в чужих вещах, если в них нет ничего интересного. Глянул в тумбочку, в шкаф, опустился на колени, обследовал узкое пространство под кроватью. Повторно прогулялся в гальюн, совместил неприятное с бесполезным…

Чем больше он смотрел на полку, валяющуюся под дверью, тем сильнее его разбирала злость. Упрямство Голицына граничило с патологической тупостью. Он почти не сомневался, что незнакомец явился сюда без перчаток. Какие, к дьяволу, перчатки? Где бы он их взял? На этой клятой полке из древесно-стружечной плиты имеются его отпечатки пальцев. Причем только его — во всяком случае, на нижней стороне полки. Прокатать пальчики всех присутствующих, помахать кисточкой по полке — способен даже начинающий криминалист. Полчаса работы, и можно брать злодея за воротник — а зачем вы, уважаемый, ударили по голове Александра Борисовича Турецкого? Что вы искали в каюте Николая Лаврушина? А не вы ли, часом, лишили его жизни?

Злость душила. Он осмотрел иллюминатор, на корточках исследовал участок пола, где лежал мертвый Николай, обнюхал стены, двери. Вышел в коридор, направился к себе. Прежде чем войти, на всякий случай приготовился к неожиданностям…

В каюте было пусто. Он заперся, развалился на кровати. Злость не унималась. Самое время начинать действовать жестко…

— Вы испугали меня. — Феликс вздрогнул, когда он материализовался у того за спиной. Писатель с изогнутой трубкой в зубах стоял под фонарем и пристально смотрел на воду. Его терзали непростые думы.

— Я старался, — признался Турецкий. — Имею вопрос, Феликс.

— С вами что-то не так, — заметил писатель, отступая на шаг и пристально всматриваясь в сыщика. — Одно из двух: либо вас ударили по голове, либо вас накрыло второй волной «вчерашнего». Лично я бы сделал ставку…

— На яхте завелось привидение, — поведал Турецкий. — Бегает по судну и бьет по голове всех, кто попался под горячую руку.

В глазах писателя блеснуло беспокойство. К сожалению, рассеянный желтый свет не позволял в должной мере оценить цветовые перемены в лице.

— Позвольте, если это шутка?..

— То несколько мрачноватая, допускаю. Это не шутка, Феликс. Советую почаще озираться. Вопрос такой. Перед отплытием яхты вы стояли на задней лестнице и разговаривали по телефону. В частности, вами были произнесены следующие слова: «Да, конечно, он здесь. Но, знаете, мне не очень нравится данная затея». Хотелось бы, чтобы вы прокомментировали — о чем, собственно, шла речь.

То, что Феликс забеспокоился, значило не сказать ничего. Он попятился, оглянулся, схватился за леер, как будто Турецкий уже выбрасывал его за борт.

— Что за чушь, Александр Борисович?

— Желательно только правду, Феликс, — настаивал Турецкий. — И ничего, кроме правды. Знаете, после встречи с местным привидением у меня напрочь пропало желание вести себя деликатно. Вы можете пожаловаться Голицыну, но и я могу сделать то же самое. Если он узнает, что вы что-то утаиваете…

— Да тише вы… — Феликс схватил его за руку, бросив взгляд через плечо. Турецкий обернулся. Человек облокотился на поручень метрах в пятнадцати от них. Они не видели, куда он смотрит — на воду или на то, как детектив общается с писателем. По сутулой фигуре можно было допустить, что это Иван Максимович Лаврушин.

— Хорошо, я скажу, черт с вами, — зашипел Феликс. — Это не имеет отношения к Николаю, можете не сомневаться… И вообще, данные вашей агентурной сети неточны. Я, кажется, догадываюсь, кто подбросил вам эту информацию. Я не говорил: «Да, он здесь». Вернее, говорил, но добавил: «Да, он здесь, я на его яхте». Речь шла, как не сложно догадаться, об Игоре Голицыне, владельце посудины… — писатель замялся. — М-м, не уверен, что вам это следует знать…

— Не смешите, — отрезал Турецкий. — Уже начали. И если эпизод не имеет отношения к моему делу, Игорь Максимович останется в счастливом неведении.

— Очень надеюсь, что вы меня не подведете, — голос писателя задрожал — в целом, натурально. — Я попал в некрасивую историю, она не афишируется, о ней пока еще мало кто знает. Я вложил свои сбережения в один дорогостоящий проект, это — сеть заведений греческой кухни… Увы, следует признать, писатель из меня оказался лучше, чем коммерсант, деньги сгорели за две недели, проект развалился, а человек, на которого я возлагал большие надежды, который, собственно, и занимался финансами, а это финансы не только мои, но и… моих друзей, просто растворился, его не могут найти…

— И ваши так называемые друзья теперь стоят с ножом у горла? — догадался Турецкий.

— Стоят, — уныло признал Феликс. — Требуют свою долю. Мне срочно нужен кредит — на очень крупную сумму.

— И желательно без процентов и поручителей, — усмехнулся Турецкий.

— Не знаю, чем буду возвращать, — скис писатель, — но если не появятся деньги в ближайшие пару недель, мои неприятности могут стать сущей катастрофой.

— И вы не знаете, как с этой просьбой подкатить к Голицыну. А после известных событий, когда Голицын совершенно не в духе…

— Вот видите, вы все понимаете, — зачастил Феликс. — Лично я кровно заинтересован в том, чтобы на яхте царили мир и порядок. Мне звонил… один из моих друзей… — он горько засмеялся. — Сами понимаете, с такими друзьями полностью отпадает надобность во врагах. Требуют добыть нужную сумму… Увы, это даже не криминальный шантаж — основания доставлять мне проблемы у них вполне законные, договора имеют юридическую силу, все такое…

— Боюсь даже спрашивать о сумме, — усмехнулся Турецкий. — И самое противное, Феликс, что на этой чертовой «подводной лодке» я не имею ни малейшей возможности проверить ваши слова. Ума не приложу, почему я должен верить вам на слово?

— Проверить мои слова вы не сможете даже на суше, — отрезал писатель. — Думаете, вас пустят в эту епархию? Да и зачем вам лезть в чужие дела?..

Застать врасплох Лаврушина не удалось. Тот видел, как подходит сыщик, внимательно за ним следил. Когда стало ясно, что встречи не избежать, физиономия Лаврушина стала привычно превращаться в физиономию Пьеро. Надо признаться, что сильно пьяным он не выглядел, хотя и принял на грудь предостаточно.

— Маленькое уточнение, Иван Максимович, к данным ранее показаниям, в которые, видимо, вкралась досадная неточность.

— Что вам угодно? — тот нервно передернул плечами. — Опять собрались нас мучить? Я сегодня потерял сына…

— Я помню, Николай был вам ближе, чем родной сын, — Турецкий постарался не выливать на собеседника весь сарказм, ограничился малой дозой. — И все же вынужден вернуться к вашим словам, согласно которым ночью вы не покидали каюту. Очень жаль, Иван Максимович, но вас видели разгуливающим по яхте. Страдаете сомнамбулизмом?

— Тьфу ты, — Лаврушин чертыхнулся, — какие, право, глупости!..

— То есть вы готовы признать, что соврали?

— Ну, что вы от меня хотите? — взмолился Лаврушин. — Да, после разговора с вами я вспомнил, что выходил из каюты. Но этот «выход в свет» — какое он имеет для вас значение? Я плохо себя чувствовал — поднялось давление, болела голова. Это было, как в тумане…

— Вы что-то выбросили за борт.

— Правда? — Лаврушин широко раскрыл глаза. Потом нахмурился, глаза забегали. — О, господи!.. — он шумно выпустил воздух. — Если вы имеете в виду пустой флакон от дипривина… Это лекарство, я принимаю его уже много лет. Постоянно ношу с собой. Ну, конечно, вчера перед сном я выпил последнюю таблетку, машинально сунул пустой пузырек в пижаму. А вот это — полный, — он забрался в карман, ворча под нос, принялся перебирать содержимое, вынул флакончик, сунул Турецкому под нос. — У вас еще имеются вопросы, сыщик? Может, оставите меня, наконец, в покое?..

С Ириной Сергеевной он пересекся на верхней палубе — она сидела в шезлонге, кутаясь в длинную накидку, наслаждалась одиночеством и полумраком. «На ловца и зверь», — обрадовался Турецкий, меняя ранее намеченный курс.

— Коротаем вечерок, Ирина Сергеевна?

Женщина молчала, блестели глаза в рассеянном свете, поступающем из кают-компании. В корабельной гостиной, насколько можно было судить, никого не было, кроме Герды, занимающейся приборкой. Вот она наклонилась, чтобы извлечь из-под стола завалившийся мусор — руки оказались короткими, она опустилась на колено, отставила вторую ногу, обрисовались упругие формы… Турецкий отвернулся, встретился взглядом с блестящими глазами Ирины Сергеевны. Она по-прежнему молчала.

— Вы хотели днем попросить у меня помощи, Ирина Сергеевна. Но так некстати вторгся Манцевич. Передумали уже?

— Простите, — в ее голосе сквозила легкая печаль, весьма созвучная с вечерним морем и теплым ветерком. — Это была минутная слабость. Блажь. Находит иногда. Все в порядке, Александр Борисович, не берите в голову.

«Уже взял», — мрачно подумал Турецкий.

— Ваше право, Ирина Сергеевна. Проблема, собственно, не в этом. Ваши неприятности — это исключительно ваши неприятности. Вы настаиваете, что никуда не выходили из каюты прошлой ночью?

Женщина беспокойно шевельнулась. Времени обдумать ответ имелось достаточно, ее никуда не гнали, но она предпочла не пользоваться этой возможностью.

— А что, детектив, имеются основания так не считать?

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос, Ирина Сергеевна.

— Я под присягой? — она усмехнулась. — У вас короткая память, мы уже обсуждали эту тему. Вернувшись в каюту после посещения кают-компании, я никуда из нее не отлучалась. Я спала, детектив.

— То есть вы не выходили из каюты в длинной накидке, не находились в районе кормовой лестницы, не разговаривали с неким мужчиной?

Даже в полумраке было видно, как она смертельно побледнела. Свет в глазах потух, женщина съежилась, руки нервно теребили накидку.

— Всего этого не было, не так ли, Ирина Сергеевна?

— Не понимаю, — пробормотала женщина. — Вы с кем сейчас разговариваете, детектив?

«Герда не ошиблась», — мрачно заключил Турецкий.

— Я же не настаиваю, Ирина Сергеевна, — мягко произнес он. — Здесь не суд, не исповедь. Мое расследование неофициальное, вы не обязаны говорить правду. За вранье не привлекут. Но не могу избавиться от ощущения, что сказать правду — в ваших же интересах. Итак?

— Кто вам наговорил про меня?

— Какая разница?

— Да мне никакой, — она нервно засмеялась. — Экая чушь. Александр Борисович, давайте завершим эту глупую дискуссию. Ваш информатор вводит вас в заблуждение. Меня никто не мог видеть, потому что я спала. Какой мужчина, какая накидка? Мой муж находится на этой яхте, неужели вы считаете, что я способна в его присутствии?..

«А также в присутствии Салима и Манцевича, — подумал Турецкий. — Ей не занимать отчаяния — даже если она встречалась с одним из упомянутых. Хотя зачем встречаться с упомянутыми на лестнице в машинное отделение?»

Он молчал, когда она поднялась, запнулась о ножку стула — он поддержал ее за локоток. Она не выразила благодарности, вырвала локоть. Он посмотрел по сторонам — явного наблюдения не отметилось. Задумчиво смотрел, как уходит женщина. Длинная накидка развевалась, почти касалась палубы. Возможно, в этой накидке ее и видела Герда. Она сделала несколько шагов, и тут самообладание ей стало изменять, она остановилась, стала испытывать мучительные сомнения.

— На этой яхте что-то происходит, Ирина Сергеевна, — негромко сказал Турецкий. — И вы не хуже меня это понимаете. Благодаря одному упрямцу — вашему мужу — может произойти что-то непоправимое. Не будьте такой же настырной, не исключено, что я действительно смогу вам помочь. Избавьте нас всех от непоправимых последствий. Вы не боитесь, что следующее происшествие будет… с вами?

Она задрожала. Но своей ремаркой он добился ровно обратного результата: она чуть не бегом пересекла палубу и растворилась в темноте носовой части…

Злость не приносила желаемого результата. Оставшись один, он опустился в шезлонг, еще хранящий женское тепло. Что-то витало в воздухе, он плохо улавливал эти флюиды. Минуты уносились в ночь. Он сидел, застыв в оцепенении, затем вскочил, сунулся в кают-компанию, чтобы поговорить с Гердой, но Герды там уже не было. В помещении царил какой-то нечеловеческий порядок, заходить туда совершенно не хотелось. Он подавил желание раздавить стаканчик чего-нибудь горячительного, вышел на палубу, обогнул по периметру кают-компанию, капитанский мостик, на котором, судя по черным проемам, никого не было. Что его заставило посмотреть на часы? Сорок минут до полуночи, ночь уже стартовала…

Отчаянный женский вопль прорезал ночной воздух! Он схватился за перила, начал всматриваться в темноту. Вопль проистекал с кормы. Но там, как назло, царила тьма. В правом углу, возле металлического рундука, что-то копошилось. Проклятье, не видно ни черта! Один человек или двое? Вопль повторился, перешел в хрип, что-то грузно рухнуло на палубу. Их было двое! Из клубка выпало что-то черное, перенеслось через открытое пространство. Турецкий перегнулся через перила, чтобы рассмотреть человека… и чуть не загремел с высоты, когда верхняя часть туловища перевесила нижнюю. Он отпрянул от перил с колотящимся сердцем. У борта на корме кто-то остался. Он видел, что человек пытается приподняться, слабый женский голос зовет на помощь. Снова крики — кто-то подбежал, нагнулся. Мчался третий, загорелся фонарь. В круге света корчилось женское тело.

«Предупреждали вас, Ирина Сергеевна», — скрипел зубами Турецкий, влетая в кают-компанию, из которой, как ни крути, был самый короткий путь на корму…

Пробегая мимо камбуза, он машинально туда заглянул — хватило же сообразительности. Герды не было. Там вообще никого не было — ни на камбузе, ни на складах, ни на лестнице. Он прогремел по ступеням, оттолкнул кого-то, вылетая на палубу — этот человек рвался в том же направлении, что и он… и снова датчик в голове сработал, схватил его, ошеломленного, за шиворот, выволок в зону света, буркнул:

— Пардон, месье Робер, как дела? — оставил в покое, побежал дальше.

Над женщиной уже склонились двое. Он вклинился между ними, попутно зафиксировав лица: уважаемый писатель (куда уж без него) и что-то бурчащий под нос Шорохов. Он выхватил у последнего фонарь, направил на женщину.

Может, он чего-то не понимал? Вместо ожидаемой супруги Голицына на досках палубы корчилась Ольга Андреевна Лаврушина. Она едва дышала. Глаза ее были наполнены ужасом, они закатывались, моргали, тело извивалось в конвульсиях…

Врача на судне не было. Слава богу, женщина оставалась в сознании, отдышалась. Она была потрясена, напугана, она не притворялась, — изобразить такой шок не смогла бы даже талантливая актриса. При ближайшем рассмотрении на горле пострадавшей обнаружилась красная борозда — ее душили чем-то вроде проволоки.

— Что случилось, кто-нибудь может рассказать? — Турецкий тряс окруживших его людей.

Ольга Андреевна в этот час была бы неважным рассказчиком, она держалась за горло, кашляла, рыдала, пыталась что-то сказать, но не могла выдавить из себя ни слова.

— Да хрен его знает, — Шорохов озадаченно чесал затылок. — Закричала, как дурная, а я возился тут неподалеку, вентиляция барахлит в машинном, засор вычищал. Бросил все, примчался… Напали на нее, похоже, вон туда кто-то юркнул, — он совал пальцем в направлении правого борта.

— Ага, — согласно кивал Феликс, — я тоже ни черта не понял. Стоял — как раз у своей каюты, только снаружи, курил, дышал… свежим дымом. Вроде крикнули — подумалось, что померещилось, потом как юркнуло что-то внутрь, ну я и спохватился… Вы что, не верите? — обиженно бурчал Феликс. — Вы думаете, я со своей комплекцией способен на такие выкрутасы?

— Да уж, этот тип быстро бегает, — подхватил Шорохов. — Ловкач, нечего сказать. То ли мужик, то ли баба, непонятно, закутанный весь, а еще эта темнота окаянная…

— Ольга Андреевна, — Турецкий опустился перед женщиной на колени, подложил ей руку под голову, — вы можете что-нибудь сказать? Успокойтесь, попытайтесь сосредоточиться, ничего страшного с вами не случилось, у вас посттравматический стресс, это скоро пройдет. Мы должны знать, кто на вас напал.

— Я не знаю… — она пыталась приподняться, сфокусировать взгляд. — Я сама не поняла… Я просто стояла, никого не видела…

— Где ваш муж?

— Не знаю… В последний раз я его видела в каюте, он вошел, начал что-то стенать, жаловаться на здоровье, я уже не могла его видеть, ушла, встала здесь… Меня душили, хотели сбросить за борт, я упиралась, ударила его локтем, закричала…

— Вы не видели, кто это был?

— Нет, я не знаю… Это так внезапно… Я не понимаю — за что, почему?.. Я ничего не сделала, никого не трогала… Сначала Николаша, теперь я… — Далее бормотание сделалось неразборчивым, женщина захлебываясь словами, зарыдала. Потом она внезапно замолчала, стала тяжело дышать.

— К врачу ее надо, — сообразил Шорохов.

— С полевой хирургией у нас тут как-то не очень, — неуверенно заметил Феликс. — Разве что у Посейдона спросить…

— Подождите, пусть успокоится, — пробормотал Турецкий. Он снял куртку, скомкал, положил женщине под голову. Она постепенно приходила в себя.

— Мэрд! — выругался возникший за спиной Робер — всклокоченный, с испуганно блуждающими глазами. — Что тут происходит? Это есть несчастный случай? Почему эта женщина лежит?

— Оленька! — взвизгнул Лаврушин, растолкал присутствующих, грохнулся перед супругой на колени. — Что с тобой? Да мать вашу, господи, что же тут творится? За что нам эти наказания? Оленька, вставай, родная, ты как? Можешь приподняться? Вставай, ты просто упала, ничего страшного…

— Оставь ты ее в покое, Иван! — рявкнул Феликс. — Пусть отдышится.

Лаврушин отшатнулся. Он был ошеломлен — явно не верил своим глазам. Помощь Турецкого уже не требовалась, он отступил в тень, с интересом осматривался. Серые тени покачивались в ночном воздухе. С каждым часом становилось все интереснее и интереснее…

Из-за пристройки на корме выпал человек, неуверенно шагнул на открытое пространство, остановился. Судя по комплекции, матрос Глотов. Чуть правее обрисовалось еще одно тело. Плавной кошачьей поступью человек приблизился к кучке людей, опустился на колени над головой потерпевшей, начал пристально всматриваться. В свете фонаря очертился хищный профиль Манцевича, сжатый рот, колючие глаза. Он поднял голову, принялся выискивать кого-то взглядом в кучке людей, не нашел, всмотрелся в темноту. Турецкий отступил еще дальше. Хлопнула дверь за кормой — быстрым шагом приблизился еще один персонаж. Рубашка расстегнута, шаги не очень твердые. Ругаясь под нос, он опустился на корточки, взял Ольгу Андреевну за руку. Женское тело задрожало, Ольга Андреевна что-то простонала. «Явился, — подумал Турецкий, — не запылился. Сам Голицын Игорь Максимович покинул свое убежище».

Был еще и Салим. Охранник держался подальше от людей, было видно, как он вертит головой, пытаясь определиться, как себя вести в сложившейся ситуации.

— Ну, что, не слабо, Игорек? — храбро буркнул писатель. — Хотел, как лучше, а вышло еще хуже? Может, хватит экспериментировать, поплывем домой?

— Да что здесь, черт возьми, произошло? — процедил сквозь зубы Голицын. — Может кто-нибудь вразумительно объяснить?

— На Ольгу Андреевну напали, — охотно объяснил Феликс. — Кто напал — неизвестно. Ее душили, хотели выбросить за борт. Слава богу, обошлось. Шорохов прибежал на крик, потом я.

— Оленька, кто на тебя напал? — захрипел Голицын в сведенное судорогой женское лицо.

— Опять двадцать пять, — вздохнул Феликс. — Она не видела, оставь ее в покое.

Остальные предусмотрительно помалкивали.

— Где этот долбаный сыщик?! — взвился на дыбы Голицын. — Чем он, вообще, занимается на этом судне?

— Долбаный сыщик, как вы искрометно выразились, здесь, — Турецкий выступил из темноты. — На вашем месте, Игорь Максимович, я не стал бы меня оскорблять и поливать грязью. Могу ответить — плевал я на ваших церберов. Закончится тем, что наши отношения вконец разладятся. Если вы еще не поняли, не все на этом судне поддерживают вашу мудрую политику. По вашей убедительной просьбе я расследую обстоятельства гибели Николая Лаврушина. Если бы меня заранее предупредили, что на Ольгу Андреевну состоится покушение, я бы расследовал его, так сказать… досрочно. Но нам не дано предугадать. Поэтому ведите себя по-человечески. Окончательно становится ясно, что на судне обосновался злоумышленник. Мы не ведаем его мотивов, не понимаем тактику… И на вашем месте, Манцевич, я бы не стал так алчно меня рассматривать. Успокойтесь, это сделал не я. Ума не приложу, зачем бы мне сбрасывать «с поезда» Ольгу Андреевну. Часть инцидента я наблюдал оттуда, — он задрал голову, показал пальцем. — Но видел не больше, чем Шорохов и Феликс. Да, имелось неясное тело, подтверждаю. Скрылось в недрах корабля. Выбегая с лестницы, я столкнулся с месье Робером, он может это подтвердить. Или мало доказательств моей непричастности?..

«Чушь, — подумал он, — будь я преступник, мне ничто не мешало убежать с кормы по правому борту, влететь на лестницу, добежать до противоположной двери и столкнуться с Робером».

Схожая мысль посетила, видно, и Манцевича — он хищно оскалился, хотя и промолчал.

— Хрен с вами, — крякнул Голицын, поднимаясь с корточек. — Ругаться с вами не буду, сыщик. Теперь вы понимаете, что ваша задача на порядок осложнилась?..

Двое выразили протест — Феликс и француз. Второй возмущенно заурчал, первый патетично воскликнул:

— Игорь, мало нам невзгод? Хватит уже этой самодеятельности, прикажи матросам разблокировать ходовую и стартовать к Сочи! Есть же в этой стране правоохранительные ор…

— Феликс, заткнись! — прорычал Голицын. — При всем моем уважении к присутствующим — здесь я хозяин! Глотов, Шорохов, помогите Ольге Андреевне добраться до каюты, проследите, чтобы с ней все было хорошо… О, мой бог, есть на этой посудине хоть кто-то, знакомый со словом «медицина»?…

Вялая перепалка продолжалась, но Турецкий потерял к ней интерес. Он ушел в тень, задумчиво смотрел на людей. Какой-то дисбаланс в соотношении сил… Ну, точно! Ни одной женщины на корме, кроме пострадавшей Ольги Андреевны.

Пора разбираться. Он взлетел по трапу на нижнюю палубу — опережая всех остальных. Каюта французов была не заперта. Он постучал — чисто для блезира, распахнул дверь.

— Прошу прощения, мадемуазель…

Первая мысль, что еще одна сошла с трассы. Николь в миниатюрных трусиках и очень непрактичном топике лежала, раскинув ноги, посреди кровати. Голова заброшена, взор неподвижен. Он машинально бросился ее осматривать — не похоти ради. На теле ни синяков, ни крови, и это хорошо, тело человека достаточно нежное, чтобы совать в него всякие металлические предметы. Зато на тумбочке красовалась пустая бутылка из-под джина, на полу валялись осколки разбитого бокала. Удушливый запах стелился по каюте — алкоголя и не только. Такую вонь не вывести индийскими благовониями. Он бы затруднился дать природу потребляемого вещества, с этим вопросом лучше обратиться к опытному офицеру из службы наркоконтроля. Он потряс француженку. Реакция последовала будь здоров. Той не понравилось, что ее вытряхнули из нирваны. Резкий подъем, переворот — и вот уже осоловевшая от пьянки, наркоты и безделья баба сидела на кровати, таращась распахнутыми до упора глазами в пространство. Лицо ее было измазано тушью, потекшей с ресниц.

— Эй, вы в порядке?

Она неуклюже замахала руками, стала что-то лопотать, оттолкнула сыщика и вновь плюхнулась на койку. Он растерянно висел у нее над душой, поднес нос к пузырящимся губам, отпрянул с отвращением: ну, и «компот» она сегодня употребляла! Соображать она точно не могла. И вдруг дико захохотала, схватила его за шею цепкими ручонками, поволокла к себе. Он упирался коленом, вырвался, едва удержался, чтобы не хлестнуть ладонью. Не мужское это дело — отвешивать женщинам пощечины. А Николь мерзко кривлялась, гнула пальцы, исторгала рулады на языке, который даже к французскому имел посредственное отношение. Допрашивать эту шлюху было бессмысленно. И уже не важно, притворяется ли она. Все равно ничего не скажет. Он вышел из каюты, хлопнув дверью, обернулся на шум. Ольга Андреевна передвигалась самостоятельно, только Глотов поддерживал даму под локоток. Сзади наступал ей на пятки Шорохов, жался к стеночке в узком проходе Феликс. Манцевич и Лаврушин отталкивали друг друга.

Он сделал несколько шагов, постучал… и лучше бы этого не делал. Еще одна Менада — из тех, что растерзали Орфея — распахнула дверь, едва не засадив ему кулачком промеж глаз! Непонятно, что ее остановило. Посмотрела на него со всей немыслимой злобой, закуталась в простыню, добрела до кровати и рухнула.

— Послушайте, Ксения, вы такая злая… — миролюбиво начал Турецкий.

— Я не злая, я пассионарная, — отрезала девушка, стреляя из кровати глазами. — Надоело мне выслушивать вас и вам подобных. То толстяк придет со своими фальшивыми сочувствиями и нравоучениями, как я должна выстраивать свою дальнейшую жизнь, то Игорь Максимович… вы бы видели, как у него глаза от похоти сверкали! То этот его секретарь подъезжает — и задает вопросики, которые вам и не снились…

— Но мои же глаза от похоти не сверкают, — резонно возразил Турецкий. — И вопросики вполне из ряда вон не выходящие.

— Вы понимаете, я жениха сегодня потеряла! — ее глаза вонзились в него без жалости. — Что вам надо? Вы на часы когда в последний раз смотрели?

— Воздержусь от советов и сочувствий на сон грядущий, Ксения, — сказал Турецкий, которому все это мракобесие уже порядком надоело. — Несколько минут назад на вашу несостоявшуюся свекровь было совершено дерзкое нападение. Она едва осталась жива.

— Вы того, да? — она выразительно постучала по голове. — Какое, к черту, нападение?

— Дерзкое, — повторил Турецкий. — Сегодня не первое апреля. Ольгу Андреевну пытались выбросить с нашей героической яхты. Когда она вцепилась в ограждение, ее принялись душить. Но, к счастью, не додушили, прибежали люди. Злоумышленник скрылся. Личность нападавшего осталась незамеченной. Даже Ольгой Андреевной.

— А она не приукрашивает? — Ксения насторожилась, выбралась чуток из простыни.

— А зачем ей это надо?

— Я… не знаю.

— Увы, — вздохнул Турецкий, — нападение было реальным. Ольга Андреевна потрясена, и, боюсь, ей требуется помощь психолога, которого на яхте нет. Повторяю, в реальности нападения сомневаться не приходится.

— О, боже… надеюсь, с ней все в порядке? А при чем здесь я?

— Когда вы в последний раз выходили из своей каюты?

Она задумалась.

— Давно… еще не стемнело. Я поднялась на камбуз, стащила пакет сока. Герды там не было… Подождите, — до нее дошло. — Вы что, подозреваете, что это я… напала на Ольгу Андреевну? Какая чушь, что я могу иметь против этой приличной женщины?

— Далек от мысли, — поморщился Турецкий. — Тревожит другое. Возможно, я преувеличиваю, но посудите сами. Беседы с пассажирами яхты донесли до меня несложную мысль, что смерти Николаю никто не желал. То есть, трудновато у людей с мотивами. Тем не менее, трагедия произошла. Подозревать, что кто-то станет покушаться на Ольгу Андреевну, было еще невероятнее. Но случилось. Такое ощущение, что кто-то усиленно принимается за семью вашего жениха. Просто хотелось бы вас предупредить, Ксения, будьте на всякий случай осторожны. Вероятно, я гипертрофирую опасность, но чем, как говорится, черт не шутит?

— Послушайте, но это бред сивой кобылы! — возмутилась Ксения. — Зачем вы меня пугаете? Кому нужна моя жизнь?

— С этого мгновения я глух и нем. Что сказано, то сказано. Вам решать. В няньки наниматься не собираюсь.

— Да постойте вы! — она выпрыгнула из кровати, когда он уже брался за дверную ручку. — Можете радоваться, вы меня напугали. С Ольгой Андреевной все в порядке?

— Ее отвели в каюту.

— Но я могу к ней?..

— Боюсь, не стоит. Женщина в шоке, она не может разговаривать. Надеюсь, у Голицына хватит ума выставить охрану у ее дверей.

— Но почему она не видела, кто на нее напал? Разве такое возможно?

— Возможно, — подумав, допустил Турецкий. — Всякое возможно, Ксения. Ее пытались перебросить через ограждение — не вышло. Думаю, на ее месте у вас бы тоже все чувства отбило от страха. Особенно после того, как ее едва не задушили…

В коридоре было тихо, как в могильном склепе. У каюты Лаврушиных возвышалась глыба телохранителя. Хватило у Голицына ума. Бодаться с этим цербером не хотелось. Это терпимо, нормальные герои всегда идут в обход. Он повернул направо, в носовую часть. Июльская ночь была тиха и прозрачна. Судно покачивалось на легкой волне. Вдохнув побольше воздуха, чтобы унять избыточную злость (а оставить ровно столько, сколько надо), Турецкий вскарабкался на верхнюю палубу.

— Я слышала шум, — женская фигура в длинной, спадающей до пят накидке оторвалась от ограждения. — Что-то случилось, Александр Борисович?

— О, господи… — он чуть не перекрестился. — Вы как призрак заброшенной яхты, Ирина Сергеевна. Какого, простите, лешего вы тут делаете?

— Как-то грубовато вы выражаетесь, — растерялась женщина. — В чем проблемы, детектив? Я заслужила вашу грубость?

— И давно вы тут стоите?

— Ну, я не засекала… Как поговорила с вами, спустилась в каюту, но там было так тоскливо… Поднялась сюда.

— Вас кто-нибудь видел?

— Да нет, не думаю. Такие странные вопросы…

— То есть, это не вы прокрались на корму и, за отсутствием других развлечений, попытались выбросить Ольгу Андреевну за борт? А когда не удалось, стали ее душить?

— Какие страсти, мама дорогая… — она понизила голос и как-то непроизвольно подалась к нему. — Вы шутите? Зачем кому-то выбрасывать Ольгу Андреевну за борт?

— А затем, что на тело, погруженное в воду, уже не действуют никакие законы, — он пристально всматривался в ее глаза.

— Вы шутите?..

— Устал уже, Ирина Сергеевна. Итак, вы, как плохой студент, ни черта не знаете. Вы слышали звон, но не знали, где он. Тем не менее, вы остались на месте, не испугались. Не барское это дело — бегать по каждому крику. Есть отличная новость — по судну разгуливает злоумышленник и выбрасывает за борт одиноких женщин. Пойдемте, пока не грянул гром, я провожу вас до кают-компании, а дальше уж сами. Не забудьте, кстати, объясниться со своим законным мужем, почему вы в столь поздний час где-то разгуливаете.

Он взял ее под локоток, повлек к кают-компании. Она не сопротивлялась, только дышала как-то подозрительно. Он не рискнул выходить с ней в освещенную зону. Вовремя остановился.

— Спокойной ночи, Ирина Сергеевна. Вам точно нечего сказать?

— Ну, что вы тянете из меня жилы?.. — она задрожала.

— Пардон, профессиональная привычка. Счастливо дожить до утра, Ирина Сергеевна.

Она убегала, как воровка, неловко маневрируя между предметами мебели, оглянулась, еще раз оглянулась, чуть не врезалась в косяк, исчезла за шторами. Он глубоко вздохнул, вошел в кают-компанию. Повертел головой, решая, как бы нарушить этот нечеловеческий порядок. Может, яхту поджечь? Тогда вся кодла загрузится в шлюпку, а утром их подберет какое-нибудь сердобольное судно. Останутся живы, разумеется, только те, на кого рассчитана эта шлюпка… Он шагнул к бару, распахнул створки, выхватил первое попавшееся, отвинтил крышку, сделал большой глоток. В принципе, неплохо, не обжигало. Коньяк приятно ласкал небо, оставлял мягкое послевкусие.

— А это что за явление?.. — он чуть не выронил бутылку, резко обернулся.

Герда, облаченная в испачканный фартук, стояла в проеме и строго на него смотрела. В руке она сжимала нож. Обычный кухонный нож. А может, необычный — здоровый, как турецкая сабля, и явно произведенный из качественной стали.

— Обороняться будете? — хмыкнул Турецкий, покосившись на «холодное» изделие. — Или сразу в атаку, без объявления войны?

— Ах, это, — она смутилась, спрятала нож за спину. Турецкий чуть не рассмеялся. — На кухне мыла посуду, а тут вы заскрипели створками бара… Почему вы пьете из горлышка? После вас будут пить другие, это ничего? Неужели трудно взять стакан — их здесь прорва?

— Виноват. — Турецкий завинтил бутылку, сунул обратно, захлопнул створки. — Нервы, стресс, дурное расположение духа. Вас не было на кухне примерно полчаса назад.

— Я была, — она пожала плечами, — вы просто плохо смотрели.

— Вы прикинулись кухонной утварью?

— Здесь несколько помещений, — в ее глазах зажегся интерес. — Если я не была на кухне, значит, я была на складе. Если меня не было на складе, значит, я была в подсобке, где хранится инвентарь для уборки.

«Как удобно», — подумал Турецкий.

— А без загадок нельзя, детектив?

— Очень удивлен, что вы, как Ирина Сергеевна, тоже не в курсе событий.

— Началась очередная война с Грузией? Нам на перехват идет авианосец грузинских ВМФ? — ее губы смеялись, но в глазах появилась настороженность. — Знаете, я всегда подозревала, что из-за этих окаянных вилок-ложек полностью потеряю представление о событиях в мире.

Он скупо обрисовал ситуацию. Какой ужас. Зачем? Почему? Миллион вопросов. Она надеется, ее не подозревают в этом страшном злодеянии? Герда готова поклясться здоровьем своей больной мамы, что никуда из очерченного служебными обязанностями ареала не отлучалась — ведь завтра для нее обычный рабочий день, да и сегодня еще не слишком поздно, всего какие-то минуты после полуночи… Он не понимал, издевается она или говорит серьезно. Она уже подбросила ему столько информации, и он не мог избавиться от ощущения, что вся она ложная. Вернее, не так. Те события, свидетелем которых стала Герда, в действительности имели место, но их проработка вела в тупик. Он просто зря потратил время. Кто она такая? У нее на лбу написано высшее образование и завидный интеллектуальный коэффициент. Какого дьявола она делает среди этих «вилок-ложек»?

— У вас накопилось много вопросов, детектив? — она выжидающе склонила головку.

Он задумчиво покачал головой.

— На данный момент, Герда, меня не устраивает ваша версия, о том, что вы никуда не отлучались с верхней палубы.

— А меня-то она как устраивает… — она попыталась пошутить.

— Вы закончили свои дела?

Она пожала плечами.

— В общем и целом…

— Тогда не задерживайтесь, ступайте в каюту. Не надо искушать судьбу. Хорошенько там запритесь и постарайтесь до утра не выходить.

И вот тут она, похоже, действительно струхнула. Сглотнула, немного побледнела.

— Ну, хорошо, если вы настаиваете… — она попятилась, растворилась в проеме.

Турецкий распахнул бар, извлек початую бутылку — пойло понравилось, отвинтил, хлебнул, дал время организму усвоить продукт. Когда он проходил мимо камбуза, то по привычке сунул туда нос. В святилище гурмана было пусто. Только лампа на светодиодах, встроенная в вытяжной шкаф, посылала на пол рассеянный пучок света. Но ведь и в прошлый раз ему показалось, что на камбузе пусто?

Опасность из разряда химерических становилась вполне конкретной. С каждым разом он проявлял все больше осторожности, входя к себе в каюту. Покосился на вросшего в проход Салима, переступил порог, включил свет. Запер дверь, пристроил под нее табуретку — какой ни есть, а шум поднимет. Осмотрел потайные уголки, ощупал иллюминатор. В принципе, подобные изделия имелись в каждой каюте. Их можно открыть и выбраться на палубу. Данным способом можно уйти, данным способом можно войти — при условии, что иллюминатор не заперт изнутри. Воспользоваться этой «уникальной» возможностью дано, разумеется, не каждому. Человек обязан обладать достаточной гибкостью, отсутствием болей в спине и скромными габаритами. Писатель Феликс, например, в такую дыру не пролезет. И месье Робер не пролезет. И Турецкому лучше не экспериментировать. Но мысль, безусловно, интересная…

Он рухнул на кровать, начал анализировать события прошедшего дня. С самого начала — с безрадостного пробуждения. Нет, лучше сменить позицию: он разорвал паутину сонливости, протер глаза, принялся расхаживать. Поспать в данной ситуации было бы самым приемлемым решением. А уж назавтра, со свежей головой… Он вымыл лицо, приподнял тарелку, под которой были остатки ужина, зачавкал ломтем говяжьего языка. События неторопливо протекали. Люди, разговоры, выражения лиц… Вот он взгромождается на квартер-дек позади капитанского мостика. Ольга Андреевна подвергается атаке неизвестного. Незадолго до этого он смотрел на часы. Было одиннадцать двадцать вечера. Перед этим он разговаривал с Ириной Сергеевной. До нее — с Лаврушиным. До Лаврушина — с Феликсом… Последний уверяет, что видел бегущего человека. И Шорохов уверяет, что видел. И, как ни крути, на Ольгу Андреевну напали. О мотивах лучше не думать, можно голову сломать. А вот расставить недостающие фигуры на шахматной доске — кто где находился за четверть часа до полуночи — это сделать можно. И лучше не затягивать. Плевать, что время сонное. Завтра эту публику охватит приступ забывчивости, или новые события заслонят старые…

Он подпрыгнул, выбрался в коридор. Охранник мерцал, точно вкопанный.

— Салим! — громко бросил он. — Это Турецкий. Передай хозяину, что я хочу видеть всех пассажиров яхты через четверть часа в кают-компании. Базар будет.

Охранник встревоженно шевельнулся. Но Турецкий не собирался отступать — в нем проснулся безумный следователь.

— И не вздумай говорить, что время позднее. В другой раз отоспятся. Просто передай мои слова. Пусть решает. Если решит, что сон важнее, Бог ему судья, спорить не стану. Будем дожидаться новых неприятностей.

Он захлопнул дверь, посмотрел на часы. Начало второго — нормальное время для полуночников. Приложил ухо к двери — любопытство никто не отменял. Пару минут ничего не происходило. Потом кто-то протопал мимо каюты. Крепко выругался человек — чувствовалось, что от души. Хлопнула дверь, забрюзжал мужчина, подхватил другой. Процесс, как говорится, пошел. Он засек время, завалился на кровать, забросил руки за голову, начал мысленно готовить краткие тезисы к пламенному выступлению. Минут через десять в дверь постучали.

— Не заперто! — крикнул он, выбираясь из постели.

На пороге стояла растерянная Герда — посланница «высшего общества».

— Уже собрались? — насторожился Турецкий. — С нетерпением ждут факира?

— Не знаю, какие номера вы собрались им откалывать посреди ночи, — проворчала Герда, — но мы нигде не можем найти Ксению…

Он взлетел по трапу с колотящимся сердцем. Какого дьявола! Он ведь предупреждал ее! Кипя от злости, он влетел в кают-компанию, где собралось практически все население «ковчега». Люди были заспанные, злые, смотрели на него, как на кровного врага. Даже Ольга Андреевна не погнушалась прийти — сидела, вжавшись в спинку дивана, мертвенно бледная, горло перевязано шелковым платком, она не шевелилась. Лаврушин держал жену за руку — такой же бледный, пугливо стрелял глазами, жадно посматривал на закрытые створки бара, но не решался встать и налить. Французы оккупировали диван с обратной стороны. Николь хлопала расползающимися глазами, некультурно зевала во все воронье горло. Робер смущался за свою половину, усиленно делал вид, что не имеет к этому существу никакого отношения. Феликс надувал щеки и был похож на перекормленного филина, которого постоянно будят. Сосредоточенно хмурился Манцевич. Куталась в накидку Ирина Сергеевна. Дышала в затылок Герда — она решила, что обществу достаточно будет ее половинки, выглядывающей из-за шторы. Опустив головы, жались к дверям хмурые матросы. Салим неодобрительно разглядывал непредсказуемого сыщика.

— Явилась ваша светлость! — всплеснул руками Голицын, расхаживающий по свободному пространству, устланному ковром. — А вы порочная личность, Александр Борисович! Не предполагал, что вы способны посреди ночи устроить нам тут пионерский слет.

— Было предложено вам решать, — пожал плечами Турецкий, — вы решили вопрос положительно — к моему горячему одобрению. Будем считать, что наши недостатки являются продолжением наших достоинств. Вы хорошо осмотрели яхту? Куда могла деться Ксения?

— Вот и нам бы хотелось знать, куда, черт возьми, делась Ксения? — Голицын едва сдержался, чтобы не заорать.

— Сразу отметаем вздорные версии, — поморщился Турецкий, перехватив исполненный задумчивости взгляд Манцевича. — Почему решили, что она пропала? Это очень большая яхта.

— А вокруг — очень большое море… — промямлила Николь и тупо заржала. Вздрогнула Ирина Сергеевна, вздрогнул и втянул голову в плечи Лаврушин. Глубоко вздохнула Ольга Андреевна, как-то собралась, обвела пространство осмысленным взором.

— Какие странные мысли у нашей доброй Николь, — пробормотал Феликс.

— О, Иисус, зачем мы поехали в Сочи? — взмолился Робер Буи. — У меня имело место предчувствие, что не надо в этот год это делать… Ведь в Париже столько дел…

— Я уверена, что Ксения сейчас придет, — прошептала Ирина Сергеевна. — Она просто где-то спряталась. Она нас дразнит, паршивка, позлить хочет…

— Салим донес до меня ваше непристойное предложение, — резко начал Голицын. — Поначалу я хотел послать вас к черту, потом передумал. Куй железо, пока горячо, верно? Салим вызвал Герду, Герда подняла матросов, пошла по каютам. Ксения не отвечала, каюта оказалась не запертой, но внутри ее не оказалось. Правильно, Герда?

— Да, Игорь Максимович, не оказалось, — смиренно согласилась работница. — Глотов и Шорохов проверили машинное отделение, рубку, вспомогательные помещения и даже холодильник. Я осмотрела пустые каюты. На палубах ее тоже нет.

— Так давайте искать, — вздохнул Турецкий. — Надеюсь, никто не станет возражать, что это важнее, чем сон?

Жизнь в «закрытом» сумасшедшем доме становилась все увлекательнее. Голицын подтвердил приказ: всем, кто есть живой, включая пьяных, больных и капризных, искать пропавшую Ксению. Особого энтузиазма предложение не вызвало. Возможно, до некоторых начинало доходить, что шутки кончились.

— Вы считаете, Александр Борисович, что она покончила с собой, спрыгнув с яхты? — шептал Феликс, прижав его к переборке между отсеками. — Я тоже об этом подумал. Но, с другой стороны, девушка разумная, должна понимать, что, совершив суицид, жениха не вернет… Но есть еще два варианта.

— Не сомневаюсь, что, как автор детективных романов, вы проработали в голове все версии, — отозвался Турецкий. — Первая версия — мы сейчас ее найдем. Но неясное чувство мне подсказывает, что этого не случится. Вторая версия — она спряталась в укромном помещении. И с этим как-то бледно — на любом судне, где имеются опытный владелец и толковая команда, должны быть потайные уголки, неизвестные широкой общественности. Но откуда про них известно Ксении? Так что, как ни крути, любезный Феликс, третья версия — самая привлека… прошу прощения, предпочтительная.

— Ее убили и выбросили за борт, — глухо пробормотал писатель. — Очаровательно. Или просто выбросили за борт, предварительно оглушив, что равносильно убийству. Труп всплывет, а человек без сознания — вряд ли. Боже, какой ужас!.. Вы правы, в свете инцидента с Ольгой Андреевной — это не кажется таким уж противоестественным. Но зачем?

— Мотивы пока не рассматриваем, — Турецкий отстранил нависшую над ним глыбу. Оставаться с кем-то наедине на этой яхте становилось не самым комфортным занятием.

Обслуживающий персонал обыскивал яхту. Заново осмотрели машинное отделение, вспомогательные помещения. Герда с «добровольными» помощниками обходила каюты. Турецкий лично побывал у пропавшей девушки, но не нашел там признаков борьбы или чего-то подобного. Скомканная кровать — но именно такой она и была в момент последнего посещения. Разбросанные вещи, проигрыватель, на котором она просматривала видео с покойным женихом, тапочки у порога. Такое ощущение, словно Ксения на минутку вышла.

Он спустился в машинное отделение. Стоял, пригнувшись, посреди мертвого царства непостижимых железных устройств, озирался, хмурился. Работал только генератор, издавая нервирующий гул. Остальные механизмы не функционировали. Яхта дрейфовала — интересно, с какой скоростью? Он должен был проверить не очень привлекательную мысль. Бросился наверх… и в проеме столкнулся с идущим навстречу Глотовым. Матрос попятился, побледнел.

— Не бойтесь, я вас тоже боюсь, — проворчал Турецкий, уступая дорогу. — Не нашли девушку?

— Как корова языком слизала, — развел руками матрос. — Нет ее на судне, можете не сомневаться. Все проверили.

Он выбрался на палубу, снял с крючка за пожарным щитом угловатый морской фонарь. Ночь была относительно спокойна, ветерок налетал порывами, небо было безоблачным, пронзительно черным, изобиловало подмигивающими звездами. По левому борту светила ядовитая луна — нереально большая, выпуклая, с отчетливо очерченными горными цепями и кратерами. Фонарь исправно работал, он пристроил его у живота, словно короткий автомат, направил жирный пучок на водную поверхность. Осветилось пространство метров на сорок в глубину и около десятка в ширину. Он медленно смещался вдоль борта, напряженно всматривался в воду. Добрался до носа, обогнул его по периметру, ступил на правый борт. Показалось, что-то мелькнуло на волне — он остановился, сжал фонарь, смотрел, пока глаза не заболели. Пучина разверзалась, обнажая новые слои самого популярного химического соединения. Ничего в ней не было — ни живого тела, не мертвого…

— Вы в самом деле думаете, что ее сбросили за борт? — вкрадчиво спросили за спиной. Он вздрогнул. У этого типа отвратительная привычка — появляться в тех местах, где он и на хрен не нужен.

— Не пугайте меня, — пробормотал Турецкий, — а то могу и фонарем.

— Я учту, — сказал Манцевич. — Итак, что вы думаете?

— Мы думаем об одном и том же, — огрызнулся Турецкий. — Ксения пропала — ее нет на судне. Не уверен, что это несчастный случай. Хотя и счастливым его назвать трудно. Вы считаете, я бездарно провожу время?

— Работайте, кто ж вам запретит, — фыркнул Манцевич. — Но сильно со своим фонарем не усердствуйте. Она пропала не менее часа тому назад. Яхта дрейфует со скоростью примерно половина морской мили в час. Вы, конечно, можете вообразить, что мертвое тело дрейфует с той же скоростью в том же направлении…

Манцевич замолчал. Турецкий сместился на несколько шагов, продолжал сканировать поверхность. А когда повернулся, за спиной уже никого не было. Он поежился — до чего же неприятный тип. И снова в путь. Занятие безнадежное, но для очистки совести он должен был это сделать. Не было в воде поблизости от судна инородного тела. Он обошел его по периметру, поднялся с кормы к двери, ведущей к каютам нижней палубы. Нутро «Антигоны» исторгло Лаврушина. Иван Максимович остолбенел, выставил руки, как бы защищаясь, зажмурился. Турецкий запоздало сообразил, что светит ему в лицо.

— Виноват, Иван Максимович, — он опустил фонарь.

— Не подходите ко мне… — прохрипел Лаврушин, включая заднюю передачу.

— Не бойтесь, это Турецкий, — он и сам растерялся.

— Мне плевать, кто вы такой. Не подходите…

Этот тип определенно чего-то глотнул на ночь грядущую — но явно не для храбрости.

— Да ладно вам, — смутился Турецкий. — Не собираюсь я вас выбрасывать за борт. Будьте мужчиной, Иван Максимович.

Лаврушин смутился, но страх не потерял. Он протиснулся между переборкой и Турецким и припустил по палубе, то и дело озираясь. Похоже, в определенных кругах начинался психоз.

Пригнувшись, Турецкий вошел в коридор. Несколько минут ушло на перебранку с Салимом, который не хотел пускать его к Ольге Андреевне. Этот парень бесхитростно отрабатывал свой хлеб. Турецкий клятвенно пообещал, что уйдет, если женщина спит, а если нет, задаст ей лишь пару вопросов. Ольга Андреевна не спала. Горел ночник над кроватью. Она лежала на боку в комфортной позе зародыша, укутанная в несколько одеял. Глаза ее были открыты, с тоской смотрели на входящего. Она шевельнулась, чтобы принять подходящую для приема посетителя позу.

— Лежите, Ольга Андреевна, не шевелитесь, если вам так удобно, — запротестовал Турецкий. — Вы в порядке?

— Не знаю, — прошептала женщина. — Физически, наверное, да, но на душе какая-то муть. Тянет все, выкручивает, простите…

— Понимаю вас. Я сейчас уйду.

— Не уходите… — она сделала большие глаза, — Спрашивайте, что хотите. Одной мне тут не справиться… с одиночеством… А Иван опять добавит водочки, придет, начнет стонать, как ему плохо, что сердце опять болит, давление поднялось, будет ругать последними словами своего брата… Скажите, Ксения нашлась?

— Нет, Ольга Андреевна. Ксении нет на яхте. Вот об этом я и хотел поговорить с вами.

— Ничего не понимаю…

— Я не верю, Ольга Андреевна, что вы ничего не понимаете. Простите, не собираюсь вас ни в чем обвинять, но выглядит как-то странно, согласитесь. Сами подумайте — смерть Николая, затем покушение на вас — слава богу, обошлось. После этого — пропадает Ксения. Почему на этой яхте кто-то точит зуб на вашу семью? Почему именно здесь? Почему именно на вас? Не подвергается ли опасности Иван Максимович? Он бродит по кораблю, шарахается от людей, налегает на спиртные напитки…

— Я не знаю… — простонала женщина. — Правда, ничего не знаю, поверьте… Я уже думала об этом… Я говорила Ивану — не ходи, посиди в каюте, мало ли что может случиться… Послушайте, — она приподнялась, — если Ксении нет на борту «Антигоны», то… что это значит?

— Боюсь, ничего хорошего, Ольга Андреевна.

— Но ведь это бред! Зачем?

— Не знаю, — он пожал плечами, попытался пошутить. — На фоне всего, что происходит на яхте, мое вчерашнее появление здесь — заурядное неприметное событие. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я ума не приложу, что тут можно думать… Это правда, детектив, поверьте. В бизнес Николая я никогда не лезла, Иван тоже. Да это и не было никаким бизнесом, он просто работал в юридической конторе, связанной с бизнесом Игоря. Интересы у Игоря, конечно, широкие, но я о его делах не осведомлена, мне не интересно. Ах, да, несколько месяцев назад Игорь контактировал с подрядчиками, ведущими строительство Олимпийского комплекса в Сочи. Об этом Николай рассказывал. Но без всяких подробностей. Насколько знаю, у него была рутинная работа, ни о каких проблемах я не слышала. Кто на этом корабле мог желать зла Николаю? Да никто…

— Я не думаю, Ольга Андреевна, что проблемы Николая были связаны с работой. Очень темная история… Скажите, у Ксении есть родственники?

— Да, конечно. Мать, отец — у Ксюши полноценная семья, очень хорошие люди… — она сообразила и стала чернеть. — Боже святый, ведь они ничего не знают…

Бикфордов шнур еще не догорел до пороховой бочки. Голицын расхаживал по кают-компании, нервно гримасничал. Снова вся честная компания в сборе. Не было только Ольги Андреевны, она заперлась у себя в каюте. Натужно пошутив, что пьянство, курение, лишний вес — залог успеха, Феликс вооружился бутылкой текилы, прихлебывал из горлышка. «Любимый тост акул, господа: за тех, кто в море». Он был не одинок в своих устремлениях — по кают-компании стелился плотный запах алкоголя.

— Игорек, может, хватит беспредельничать? — крякнул Феликс. — Твоя политика приведет к тому, что на «Антигоне» не останется никого живого. Ты же не хочешь, чтобы возмущенные массы штурмом брали капитанскую рубку?

— Да! Это уже возмутительно! — взорвался Робер. — Игорь, ты мой лучший друг, но ты ведешь себя глупо и необдуманно.

— Хочу домой, — проворковала Николь, роняя голову.

— Эти люди глаголят истину, Игорь Максимович, — согласился Турецкий. — Нам лучше вернуться в Сочи, пока не пострадал кто-то еще. На яхте присутствует злоумышленник, и неизвестно, что у него на уме. Чья очередь? Почему это все происходит? Прикажите Глотову и Шорохову заводить двигатели, еще не поздно. Обещаю, что не останусь в стороне, окажу правоохранительным органам посильное содействие…

— Злоумышленник на борту, говорите? — Голицын резко встал, смерил Турецкого испепеляющим взглядом, затем стал по очереди рассматривать других. — А ведь злоумышленник не под днищем сидит, верно? Не спрятался в укромном уголочке, чтобы никто его не нашел. Вряд ли у него есть шапка-невидимка. Это один из вас, друзья мои. Один из тех, кто сейчас тут сидит, делает возмущенное лицо, или наоборот… — он повернулся к прислуге, — корчит тут из себя простоту непричастную. Будем же тверды и последовательны…

— Игорь, прекрати! — взвизгнула Ирина Сергеевна, и все с недоумением на нее воззрились. Она не растерялась: — Хватит, Игорь! Мы все хотим домой, нам надоело здесь, это уже нестерпимо!..

— Ша!!! — Голицын шарахнул кулаком по стеклянному столику. Столик не сломался — следует отдать должное производителю. Ирина Сергеевна сникла, втянула голову в плечи. Он смотрел на нее с усмешкой — это был не тот взгляд, которым любящий супруг одаривает свою половину. — Помолчи, любимая, — сказал он язвительно. — Решение принято, и отступать от него я никому не позволю. Прости, Робер, очень жаль, что наши личные отношения после этого славного уикенда, судя по всему, испортятся. Но, сильно надеюсь, не пострадают деловые. Александр Борисович, — он повернулся к Турецкому, — вам так и не удается подтвердить репутацию гениального сыщика. Вы сильно меня расстраиваете. Ваши действия напоминают тренажер для ходьбы на месте.

— Во-первых, не гениального, а отчасти способного, — отрезал Турецкий. — Не обольщайтесь, Игорь Максимович, за несколько часов я вам злодея на блюдечке не доставлю. Очень жаль, что вы не внемлете голосу разума. С большой долей вероятности тело Николая может рассказать, кто на него напал. Но с ним должен поработать хороший специалист. Вы упорно отвергаете такую возможность. Дело ваше.

— Кстати, Игорек, — храбро брякнул Феликс, — я тоже не понимаю, почему ты не хочешь отдать Николая в заботливые руки медиков. Не факт, что из-под раны они что-то извлекут, но вероятность этого отнюдь не гипотетическая…

— Я сказал, хватит! — рассвирепел Голицын. — Если к вечеру завтрашнего дня не появятся реальные зацепки, яхта направится к Сочи. Но я не стал бы на вашем месте, Александр Борисович, радоваться этому факту.

— О, это да, — согласился Феликс. — Игорек — очень мстительная личность.

— Заткнись, Феликс. Работайте, Александр Борисович. И признайтесь, — Голицын ядовито прищурился, — разве вам самому не интересно?

Турецкий пожал плечами.

— Мои интересы никак не связаны с опасностью, которой подвергаются люди. Но воля ваша, Игорь Максимович, с вашей властью на этой яхте трудно спорить. — «Пока — трудно поспорить», — подумал он. — Поэтому я очень благодарен вам, что второй раз за ночь вы собрали людей в этой уютной комнатушке. Хотелось бы прояснить некоторые неясности, пока все не разбрелись. Я должен знать, кто где находился и чем занимался в отрезок времени от одиннадцати вечера до одиннадцати двадцати. А также с двенадцати до часа. Надеюсь, это не сильно утомит уважаемых господ? С вас, Игорь Максимович, и вас, Ирина Сергеевна, мне бы тоже хотелось снять показания. Для закрепления, так сказать, усвоенного…

— О, мой комиссар Мегре… — пробормотала Николь, шатко поднялась и, ни на кого не глядя, вышла из кают-компании. Все недоуменно посмотрели ей вслед. Воцарилась тишина. Николь не возвращалась.

— Что это значит, Игорь Максимович? — Турецкий резко повернулся к Голицыну.

— Спать пошла, — объяснил Голицын, — предлагаете тащить ее сюда за волосы?

— Но это же безобразие! — возмутился Турецкий. — Чего вы насмехаетесь? Я должен бегать по вашему кораблю и собирать людей?

— Да пошли вы все, — практически на чистом русском проскрипел Робер, поднялся и уволокся вслед за супругой. И его проводили глазами.

— М-да, мне тоже кажется, что на сегодня достаточно приключений, — признался Феликс, выбрался из кресла и побрел к выходу, не забыв прихватить початую текилу. На пороге он остановился, обвел присутствующих мутным взором: — Ей-богу, господа, начинает надоедать. Жалею и скорблю, что мы лишились двух прекрасных молодых людей, но ведь надо и честь знать, или как? Приятных сновидений, о ревуар.

Тихо поднялся и вышел Лаврушин. Свысока посмотрела на супруга, вздернула нос и удалилась Ирина Сергеевна. Отступила за штору скромно мнущаяся в проходе Герда. Матросы посмотрели друг на друга, пожали плечами и, не услышав указаний шефа, тоже скрылись за шторой. Голицын рухнул в кресло, закрыл ладонью лицо и затрясся в беззвучном хохоте. Резко взметнулся, вышел, хлопнув стеклянными дверьми. Отвалился от косяка Салим, удалился вслед за хозяином.

— Не везет вам, Александр Борисович, — с саркастическими интонациями в голосе заметил Манцевич. — В качестве утешительного приза можете допросить меня. А потом уж — не обессудьте — придется вам отлавливать каждого поодиночке.

«Черта с два, — подумал Турецкий. — Разве мне больше всех надо?»

Список происшествий в ночь с субботы на воскресенье пополнился через час. Еще одна волнующая драма. Будить народ в три часа ночи он не собирался. Турецкий завалился спать, решив, что, если повезет, утро вечера не станет дряннее.

— Никогда ничего не проси, — бормотал он, засыпая, — сами придут, сами все дадут, все расскажут…

Он очнулся в начале четвертого (практически утро), когда мимо каюты кто-то протопал. Воцарилось возбуждение. Хлопали двери. Истерично горланил Голицын. Снова кто-то пробежал.

Он вздохнул, неторопливо добрел до крана, сполоснул лицо. Подошел к двери, постоял недолго, пытаясь сообразить, имеет ли очередная кутерьма отношение к необъяснимым событиям. Или обычная «мелочевка» — например, пожар в машинном отделении, или яхта пропорола днищем острый риф. Чаще всего в криках людей повторялось имя «Ольга Андреевна» — но явно не в контексте «мертвая».

— Не везет вам, Ольга Андреевна, — пробормотал Турецкий. — Вы, словно та легкомысленная девушка, что вляпалась в весну…

В дверь забарабанили, пришлось открыть, сделав строгое лицо.

— Выходите, — шипел Манцевич, — не хрен спать!

— Снова все пропало? — пошутил Турецкий.

Из каюты напротив высунулся заспанный Шорохов. Из другой — Герда, она растерянно хлопала глазами, водружая на нос неуклюжие очки. Соседний отсек тоже наполнялся любопытствующими людьми. По лестнице взбирался Салим. Он поддерживал под руку Глотова — парень с трудом перебирал ноги, двигался, точно слепой, он был бледен, как заштукатуренная стена, с разбитого виска сочилась кровь. Он зажимал висок рукой, но кровь сочилась по пальцам, стекала на камуфлированную майку.

— Помогите Ольге Андреевне, — бросил Салим, — она внизу, сознание потеряла…

«Это стремление Ольги Андреевны быть в центре внимания становится просто раздражающим», — думал Турецкий, отравляясь в путь. Через несколько минут в узком пространстве между кормовой частью нижней палубы и машинным отделением собрались все — даже те, кто считал, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Ругался и скрипел зубами Голицын, хваталась за сердце Ирина Сергеевна. Плакала Ольга Андреевна. Опрос выявил следующее. Примерно без четверти три Ольге Андреевне Лаврушиной приспичило выйти из каюты. Салим стоял на посту — между каютами хозяина и Лаврушиных. Парень неприхотливый, не нуждается ни во сне, ни в еде, ни в питье, и естественные физиологические позывы умеет переносить стойко. В предыдущие полчаса он никуда из коридора не отлучался — встал на пост, как только люди разошлись по каютам. Отчет Салима был предельно доходчивым — русским языком парень владел. Вышла Ольга Андреевна — вылитая смерть, а не женщина. Дрогнуло даже его черствое сердце. Он заступил дорогу — вы куда, дескать? «Пустите меня, Салим, я хочу увидеть своего сына», — попросила женщина. «Ольга Андреевна, — растерялся телохранитель, — он мертв, его тело в холодильной камере». «Я знаю, — сказала женщина, — вы же не считаете, что я сошла с ума? Все в порядке, Салим, я просто хочу побыть рядом с сыном, пока его не закопали в землю. Ведь в этом нет ничего криминального, правда?» Мыслить нестандартно Салима тоже обучали. «Хорошо, Ольга Андреевна, вы можете пройти к своему сыну, но я пойду с вами. Разорваться охранник не мог, решил, что важнее быть с женщиной, нежели торчать под каютой Голицына. Женщина равнодушно пожала плечами — как хотите, мне все равно. Они прошли по коридору. Салим спускался первым… и вдруг насторожился — обычно перед дверью в холодильную камеру горит плафон. В этот час он не горел. Он шепотом приказал Ольге Андреевне притормозить, извлек фонарик из нагрудного кармана. И покатилось! Под дверью в камеру лежал Глотов, из головы сочилась кровь. Он не был мертв — уже прогресс! Шевелился, стонал, пытался привстать. Салим помог ему подняться, прислонил к стене. Заволновалась Ольга Андреевна, подбежала, стала платком вытирать с него кровь, спрашивала, что случилось. Глотов уже оклемался, голова у него болела, но работала. Из сбивчивых объяснений матроса явствовало, что примерно без пятнадцати три он вышел из каюты, чтобы совершить обход нижней палубы и трюма (таково распоряжение Голицына — подвергать «Антигону» периодическому обходу). Когда он уходил, Шорохова не было в кубрике — тот дежурил в рубке и на верхней палубе. Он даже не видел своего коллегу. Первым делом спустился в машинное отделение, поколдовал у пары аппаратов, повозился с генератором. Минут через десять отправился наверх, тоже удивился, почему не горит свет (вроде горел), скрипнула дверь — буквально под носом, он почувствовал толчок, потерял равновесие, ударился виском о вмонтированный в переборку уголок. Сознание шатнулось. Провалялся он в беспамятстве, видимо, недолго, очнулся от сильной боли. В этот момент и подоспели Салим с Ольгой Андреевной.

Тупоголовым охранник не был — мыслил правильно. Кому и зачем понадобилось ночью холодильное отделение? Он бросился внутрь, распахнул шкаф, в котором лежало тело…

Мертвец испарился. Ошеломленный охранник проверил на всякий случай остальные шкафы — тела не было. В отсек вошла Ольга Андреевна, почувствовавшая неладное, подошла к раскрытому шкафу… побелела, подкосились ноги…

Когда пришел Турецкий, ее уже подняли. Сыграть такое потрясение невозможно — последнее обстоятельство наложило на Ольгу Андреевну неизгладимый отпечаток. Ее поддерживала Герда, та безжизненно висела у нее на руках, смотрела в пространство остановившимся взором, шепотом умоляла Всевышнего вернуть ей сына. Слезы катились по щекам. Казалось, что у нее окончательно повредилась психика. Когда всклокоченный и перепуганный Лаврушин попытался отобрать у Герды свою жену, она посмотрела на него, не узнав. Люди толпились в узком пространстве, озадаченно помалкивали.

— Бедная женщина, — вздохнула Герда, провожая глазами уходящих Лаврушиных. Супруга все же признала свою половинку, не стала возражать, когда он обнял ее за талию. — Лично я бы после такого точно свихнулась. Какие потрясения, господи…

— Ситуация, в принципе, ясна, — неуверенно заявил Феликс, покосившись на Турецкого, — надеюсь, наш уважаемый сыщик спорить не будет. Кого-то тронуло за живое его предположение об идентификации личности убийцы посредством несложных криминалистических действий. Он испугался, что оставил в теле частички своего эпителия. О том, что Николай в холодильнике, знали все. Выключил свет, прокрался в холодильник, отрубил Глотова, когда тот проходил мимо, и пока бедняжка не пришел в сознание, выволок тело и выбросил, от греха подальше, за борт.

— Он должен обладать достаточной силой, — проворчал Турецкий.

— Ну да, — согласился Феликс. — Если он был один, — и украдкой покосился на супругов Буи, которые стояли в проходе и ошеломленно таращились на новую сцену в театре абсурда.

— А вы уверены, что они выбросили мертвеца за борт? — с каким-то зловещим присвистом вопросила Герда. — А вдруг Николай все еще на корабле? Может, его куда-нибудь перепрятали?

— О, господи, что вы такое говорите, Герда?.. — Феликс театрально перекрестился. — Зачем кому-то перепрятывать тело?

«А чтобы смешнее было», — подумал Турецкий.

— Итак, Александр Борисович, жизнь поставила перед вами новую неразрешимую задачку? — насмешливо вопросил Голицын. — Как насчет поработать?

— Вы еще не поменяли свое решение? — дерзко бросил Турецкий. Голицын не ответил. Он ушел, смерив долгим и проницательным взором супругу, которая после каждого происшествия становилась бледнее и незаметнее.

— Салим, постойте, — он схватил за руку охранника, который вознамерился следовать за господином. — Я вынужден задать вам несколько вопросов. — Уж снизойдите, если не сложно.

— В чем дело? — нахмурился Салим.

— Вы постоянно находились с Ольгой Андреевной, не так ли?

— Да.

— В промежуток времени между тем, как разошлись люди по каютам, и выходом на сцену Ольги Андреевны, вы никого не видели?

— Нет.

— Я не просто от нечего делать спрашиваю, Салим. Из коридора не видно лестницу к холодильникам и машинному отделению, она немного левее, но если бы человек вышел из одной из кают, чтобы туда спуститься, вы должны были его заметить…

— Должен, — подумав, согласился Салим, — но никого не было.

— Вы должны были видеть Глотова, который вышел из каюты и направился вниз.

— Глотова видел, — кивнул охранник. — Он вышел из каюты и пошел вниз.

— И это… все?

— Да, — Салим решительно кивнул.

— А вам не кажется, что это форменное безумие? Кого прикажете подозревать — вас?

Охранник равнодушно пожал плечами. В принципе, он мог сбегать в трюм, хрястнуть Глотова виском об «острый металлический предмет», забрать тело, сбросить за борт и вернуться, прежде чем вышла из каюты Ольга Андреевна. Но зачем, для того чтобы это сделать, ждать, пока проснется Глотов? Не логичнее ли было подождать, пока Глотов сделает свои дела и уберется с этого участка яхты?

— Хорошо, — не стал накалять ситуацию Турецкий, — не буду делать из вас злодея. Никакой вы не злодей, не для того вас сюда поставили. Стало быть, вы настаиваете, что в ваше присутствие никто незамеченным выйти из кают не мог, а значит, люди в каютах нижней палубы — вне подозрений?

— Это так, — с достоинством кивнул Салим.

— Исходя из вышесказанного, исключаем Игоря Максимовича с женой, Ольгу Андреевну с супругом, уважаемого писателя, чету Буи, господина Манцевича и трудолюбивую Герду.

— Исключайте, — безучастно пожал плечами охранник.

— Отлично, — улыбнулся Турецкий. — Шорохов, вы слышите? — повернулся он к матросу, который присутствовал при разборе полетов и озадаченно почесывал родинку на шее. — Остаетесь только вы. Лишь у вас была возможность стибрить тело и настучать по черепу приятелю.

— Чего? — недоверчиво протянул матрос, меняясь в лице. — С какого это перепугу?

— Свою причастность вы отвергаете, не так ли?

— Эй, минутку! — заволновался матрос. — Чего бы это я Пашке по черепу стал стучать? На хрена мне это надо?

— Вы единственный из списка фигурантов, кто во время предполагаемого похищения тела находился на верхней палубе, а стало быть, со стороны правого борта могли проникнуть на лестницу незамеченным.

— Да бросьте, — фыркнул матрос, — чушь собачья! Откуда вы знаете, когда стибрили тело? Я вообще сидел в рубке, журнал листал, мониторинг проводил…

— Мониторинг обнаженных девиц, — хрюкнул Феликс. — И то правда, труд нас когда-нибудь погубит. А наш наемный работник, между прочим, прав. Выкрасть тело могли задолго до того, как наш красавчик получил по кумполу. А почему он получил — история темная, и без бутылки в ней не разобраться.

— Но ваша фраза «задолго до того», — усмехнулся Турецкий, — предполагает отрезок времени, когда Салим находился в коридоре и, по идее, должен был кого-то заметить. Но имеются еще три варианта.

— Ух, ты, — удивилась Герда, — целых три!

— Судите сами. Салим мог отвернуться. Некто выскользнул, на цыпочках пробежал не слишком-то протяженное пространство. Мягкая дорожка скрадывает звук шагов. Тем же образом вернулся, поскольку дверь оставил не запертой. Для этого варианта идеально подходите вы, Герда. От вашей каюты до лестницы — раз шагнуть.

— Протестую! — возмутилась Герда. — Я не так уж часто сплю, поэтому любую возможность использую на сто процентов. Вы что? — ее лицо стало наливать злостью. — Это совершенно точно не я. Я же знаю…

— В том и состоит наша нелегкая сыщицкая доля, — вздохнул Турецкий. — Вы это знаете совершенно точно, но я ведь этого не знаю? То, что для вас смешно, для меня вовсе не факт. Второй вариант — наш Салим куда-то отлучился, но не хочет этого признавать, чтобы не уродовать свой послужной список. Например, в туалет или попить водички. Пока он отлучался, произошли события.

Салим пожал плечами. Прочесть что-то объективное на его физиономии было в принципе невозможно.

— И третий вариант. Пробраться на лестницу мог любой из присутствующих на судне. Даже вы, господин Манцевич, — он смело повернулся к молчащему секретарю, который удивленно повел бровями и кивнул, давая понять, что оценил выражение почтения. — В моей каюте, например, несложно открыть иллюминатор и выбраться на палубу к ограждению. Всего-то требуется — чуток гибкости. А затем войти с правого борта и незамеченным забраться в холодильную установку. Выволочить тело на ту же сторону, перевалить через фальшборт и проторенной дорожкой вернуться в каюту. Согласны, Манцевич?

— Согласен, — кивнул секретарь, не стирая с лица очень тонкую ухмылку.

— Кроме меня, — фыркнул Феликс. — Помните, как Винни-Пух застрял в норе у кролика? Я, конечно, не Винни-Пух, но… Не пролезу я в эту дырку. Хоть тресни, не пролезу.

— Мы обязательно проведем эксперимент, — улыбнулся Турецкий. — И посмотрим, на что способен человек, когда его обуревает идея фикс.

— Небольшое уточнение, — вкрадчиво произнес Манцевич. — Идея насчет иллюминаторов достойна всяческих похвал. Но в двух каютах конструкция иллюминаторов имеет серьезный дефект. Или, скажем так, особенность. Их устанавливали не так давно, поскольку старые вышли из строя. Внешне новые иллюминаторы похожи на старые. Но у прежних петли располагались с одной стороны, как у обычных окон, и имелась возможность распахнуть иллюминаторы настежь. У двух последних конструкция другая. Имеются две оси — вверху и внизу. При повороте рукоятки сжимается уплотнение, и иллюминатор просто поворачивается. Часть его оказывается снаружи, часть внутри. Конструкция не съемная. Пролезть в такое недоразумение сможет только кошка. Но для проветривания вполне достаточно.

— И один из таких иллюминаторов, следует полагать, в вашей каюте?

— Точно, — ухмыльнулся Манцевич, — а второй у Лаврушиных.

— Забыли про четвертый вариант, — пробормотала Герда. — Ведь где-то по яхте разгуливает призрак Ксении… Хотя вопрос достаточно интересный: зачем призраку Ксении мертвая оболочка Николая?

Она сказала это тихо, но все услышали. Повернули головы, замолчали. Турецкий почувствовал, как спина покрывается мурашками…

Выспаться в эту ночь замороченным пассажирам так и не удалось. Отвергнув все правила деликатности и человеческого общежития, Турецкий расхаживал по каютам и тряс заспанных людей. Меньше всего его волновало, что о нем думают и что говорят. Убийство, пропажа человека, нанесение телесных повреждений (про случай с самим собой он тактично умалчивал), похищение мертвого тела с целью сокрытия улик — события серьезные, он должен выслушать мнения людей, а также их версии собственных перемещений. Он не побоялся вторгнуться к Голицыну, не смутился навестить Лаврушиных. Ольга Андреевна не спала, она в горячке металась по кровати, звала своего сына, а когда над ней склонился Турецкий, она его не узнала, схватила за грудки, тяжело задышала, забормотала неразборчивые слова.

— Не трогайте Оленьку, — умолял Лаврушин, пристраивая на лоб жене мокрый платок. — Ей очень плохо, разве вы не видите?

Женщина была в критическом состоянии. Психологической помощью тут уже не отделаться. Неизвестно, что будет с ней к утру. Лаврушин выглядел подавленным, сломленным, растерянным. Он не имеет ни малейшего понятия, что за темные силы тут витают. За что им такое? Они не провинились ни перед кем, за что Господь насылает на них одну кару за другой? Нет, он не заметил ничего подозрительного. В преддверии ночи он, усовестившись, перестал пить. Три часа во рту ни капли не было! Да, он напуган, голова не варит, строить версии не способен. Он сильно переживает за состояние Оленьки, ей нужен врач, а где его найти в открытом море? Голицын слушать ничего не хочет, ублюдок несчастный! Иван Максимович был недавно у брата, пытался его урезонить. Но тот только ухмыляется, упрямый осел…

Голицын, в самом деле, не хотел ничего слушать.

— Открою вам страшную тайну, Александр Борисович, — сказал он, запинаясь на каждом слове. — Лично я к тому, что происходит на яхте, не имею причастия ни одним боком. Какого бы тогда дьявола я требовал с вас это чертово расследование? Так что, смело оставляйте меня в покое. А над остальными, включая мою жену, измывайтесь, как подскажет вам фантазия.

— Вы не очень ладите со своей женой?

— А вот это тоже не ваше дело, — Голицын пьяно засмеялся. — Вы же у нас проницательный, сами делайте выводы. А меня оставьте в покое.

С наблюдательностью у миллионера в этот день было не очень, а вот с потреблением горячительных напитков — вполне даже ничего. Так что на допрос особенно рассчитывать не приходилось. Большую часть времени Голицын провел у себя в каюте, что может подтвердить Салим. Из каюты он и выходил «на происшествия». Ирина Сергеевна смотрела на него взором умирающей Богородицы и тоже отнекивалась. Поболтав с Турецким на верхней палубе, а было, она точно помнит, двадцать три часа и пятнадцать минут, она пришла в каюту. Но там было скучно, тошно, она надела кофточку и вернулась — на верхней палубе как раз никого не было. Там и привязался к ней повторно Турецкий, когда случилось это странное происшествие (первое по счету) с Ольгой Андреевной. О втором же происшествии она узнала из шума, воцарившегося в коридоре. Вышла вместе со всеми, чтобы посмотреть.

— И ни слова, так сказать, вне протокола? — уныло вопросил Турецкий.

Женщина задумалась, энергично затрясла головой. Может, достаточно на сегодня? С удовольствием пообщалась бы с детективом (такой приятный мужчина), но дико раскалывается голова и тянет в летаргический сон.

От разговоров с этими людьми уже трясло. Буи сидели в каюте, знать ничего не знают, видеть ничего не видели. Но мы же столкнулись с вами, Робер? — Правда?! Да, действительно, паршиво как-то, но вспоминается. Когда же это было? Простите, детектив, происходит столько событий, они просто не вмещаются в голове и не раскладываются по полочкам. Почему бы вам еще раз не поговорить с Голицыным — неужели нельзя на него повлиять? Хотя какой из вас, прошу прощения, переговорщик… Ничего, если Николь завтра будет в состоянии, она выскажет этому глупцу все, что думает о нем и о его стране…

Его визиты не оставляли людей равнодушными. В лучшем случае, они корчили такие мины, словно им на завтрак подсунули протухшую овсянку. Герда завершила свои таинства на камбузе, доползла до каюты, уснула, не чуя ног — и это все, что она делала в то время, когда похищали многострадального Коляшу. Нет, полезных соображений она не припасла. Преступник заметает следы, она согласна с Феликсом. Он рискует, но, видимо, знает, что делает. Не страшно ли ей находиться на одной яхте с убийцей? Очень страшно, но она уже знает: если не будет совать свой нос в чужие дела, то с ней ничего не случится. А в принципе даже увлекательно, адреналин, все такое, будет, что вспомнить тоскливыми зимними вечерами…

Феликс подтвердил историю с анонимной тенью, причем новейшие его показания практически не отличались от предыдущих. Половую принадлежность анонимной личности он, к сожалению, не рассмотрел, даже не понял, человек ли это был. Знал бы он заранее, что нужно погнаться за тенью, он бы, конечно, погнался, бросил бы все и кинулся бы в погоню. Но он не знал. О происшествии с Ольгой Андреевной стало известно позднее. Исчезновение Ксении его потрясло. «Выемка» трупа из холодильника, если честно, восхитила своей виртуозностью. Нет, он не принимает участия в криминальных игрищах — он про них пишет. Это две большие разницы. Так что лучше сыщику поискать в другом месте. В каком? Откуда он знает? Он все уже проанализировал, активно поработал клеточками серого вещества, но ничего не придумал. В книгах проще. Там действие подчиняется твоей воле, и пусть не все удается распланировать, порой приходится импровизировать, сочинять по ходу, все же это твое. А здесь… Если честно, он боится, что однажды своими предположениями может угодить в точку и разделит участь Николая и Ксении. В лучшем случае, Глотова, который отделался незначительной черепной травмой.

Упомянутый матрос отлеживался в каюте и трагически вздыхал. Ничего себе, дела. Да нет, все нормально, душа и тело не пострадали, только голова немного побаливает. Ну, ничего, походит пару дней с обвязанной головой, целее будет. Одно плохо — теперь он будет в ужасе шарахаться от темноты. Скотофобия, сэр? — О чем вы, детектив? Мы коров не боимся! — Пришлось объяснять необразованному человеку, что скотофобия — это вовсе не боязнь крупного рогатого скота, а неконтролируемый ужас перед темнотой.

— Да знаю я, что темнота не страшна, — кряхтел Глотов, ощупывая непривычные бинты на голове, — страшен тот, кто в ней прячется. Но опыт, как говорится, уже в копилке.

— Предъявите счет Голицыну, — посоветовал Турецкий, — пусть оплачивает ваши моральные издержки.

— Предъявишь ему, — усмехнулся матрос. — От таких «предъяв» можно не только с дыркой в башке проснуться, но и вообще без башки.

— Вы точно не видели, кто на вас напал?

— Да истинный крест, — проворчал матрос, — разглядел бы — таких бы дюлячек этому кренделю навешал… мало бы не показалось. И — плевать, кто он такой и что будет дальше. Вообще ничего не видел, темно там было. Скрипнула дверь, толкнули, искры в голове — и доброй ночи, мальчики и девочки…

Шорохов, несущий вахту на капитанском мостике, не отступал ни на шаг от своих показаний. С вахты не отлучался, тянул лямку, какой с него спрос? На хмуром лице не дрожал ни один мускул, глаза смотрели угрюмо из-под кустистых бровей. Очень жаль, что с коллегой случилось такое, делать нечего, придется временно отдуваться за двоих, но, в принципе, работой он не перегружен — справится.

— Как вы относитесь к тому, что случилось? — поинтересовался в заключение Турецкий.

— Плохо, — проворчал матрос, — считаю, что Игорь Максимович совершает ошибку, оставляя яхту в море. Неправильно это.

— Но вы подчиняетесь?

— Я обязан.

— За восемь тысяч рублей вы готовы рисковать своей жизнью и жизнью других людей?

— А что прикажете? Взбунтоваться, нарушить приказ? Да меня его псы в момент порвут!

— Вы имеете в виду Манцевича и Салима?

— А кого еще…

— Вы понимаете, что по яхте разгуливает жестокий преступник с неясными намерениями?

— Это не мое дело, — отрубил матрос. Помолчал, смягчился, что-то дрогнуло в суровом мужском лице. — Все понимаю, не дурак. Самому страшно. Если ночь пройдет без происшествий, завтра на этой посудине все равно воцарится сумасшедший дом…

— В каком это смысле? — насторожился Турецкий.

— В буквальном. Сумасшедший дом и вертеп. Начать с того, что к полудню здесь не останется ни одного трезвого…

Угрюмому матросу бы в пророки идти. Настало утро, открылся сумасшедший дом. Самое печальное, что в этой психиатрической лечебнице не было ни одного врача…

Турецкий спал, как младенец, а очнулся от звуков истерии. Недоуменно посмотрел на часы — хорошо поспал, половина одиннадцатого. В коридоре пронзительно орала женщина. В принципе, Ирина Сергеевна, но какая-то не такая. Ни разу он не слышал, чтобы она так орала. Женщина была в бешенстве, проглатывала слова, ругалась.

— Молчать, сука! — вопил в ответ Голицын. — Будет так, как я сказал!

Она не растерялась, выплеснула на него ведро помоев. Обычно сдержанная — видимо, порвались нити, распахнулась душа, хлынуло все, что копилось не год и не два…

Завершения семейного скандала он не слышал. Прочистил уши, пошел умываться. Когда вернулся, Ирины Сергеевны в коридоре не было, зато по нижней палубе разносился зычный вопль Голицына:

— Где этот хренов сыщик?! Почему я его не вижу?! Он все еще дрыхнет, мать его?!

Судя по голосу, Игорь Максимович с утра пораньше хорошенько принял. «Пьяный — это ладно, — трезво рассудил Турецкий, — Лишь бы не мертвый».

Голицын поперхнулся, закашлялся и куда-то сгинул. Посторонние в дверь не лезли. Если не считать последнего вопля, до сыщика никому не было дела. Он привел себя в порядок, выпил остатки холодного «горячего» шоколада, оставшегося с вечера, сел «на дорожку», чтобы восстановить в голове последние события. В одиннадцать утра, когда на верхней палубе внезапно грянула ритмичная музыка, отправился в путь.

«Антигона» неудержимо превращалась в «Летучего Голландца», который населяли (но никак не контролировали) одни лишь призраки. С одним из призраков он повстречался, выходя на палубу. Холодок пробежал по спине. На Ольгу Андреевну страшно было смотреть. Сильно постаревшая, с нечесаными волосами, бесцветным взором, она вошла внутрь — сильно сутулилась, шаркала ногами. Она прошла мимо него. Он хотел ее окликнуть, но передумал — мало приятного в общении с призраками. Смотрел, как она, держась за стеночку, добирается до своей каюты, прошла мимо, остановилась, сделала тяжелый вздох, вернулась. Движения женщины были бессмысленными. Любые действия становятся бессмысленными, если в жизни не остается смысла…

Пьяный в стельку Голицын, в расстегнутой цветастой рубахе, развевающейся, словно парус, поднимался на верхнюю палубу по трапу в носовой части. Ноги разъезжались, срывались, но он не падал, каким-то чудом держался, при этом хохотал и грязно ругался. Под трапом прохлаждался Салим. Он мог бы оказать господину посильную поддержку, но почему-то не оказывал. Неподвижно стоял, скрестив руки на груди, мрачно смотрел, как хозяин покоряет вершину за вершиной. В глазах охранника застыла брезгливость — она была настолько явной и недвусмысленной, что Турецкий в недоумении остановился. Он мог поклясться, что телохранитель ждал, когда же хозяин, наконец, оступится и свернет себе шею. Но чуда не случилось. Голицын добрался до места назначения, свесился вниз и что-то проорал Салиму. Его слова заглушала музыка. Салим с невозмутимым лицом начал карабкаться вслед за Голицыным…

Возникало ощущение какой-то невесомости, словно судно вместе с населяющими его призраками медленно погружалось в морскую пучину. «Приступ морской болезни?» — вроде этой гадостью, не имеющей научного обоснования, он переболел еще в детстве, а в сознательном возрасте всегда достойно переносил плавания. Тошнота подкатила к горлу. Сам превращается в астральное тело?

Когда он поднялся на верхнюю палубу, ни Голицына, ни Салима там уже не было. Из переносного бумбокса гремела раздражающая музыка. В свободном от шезлонгов и столов пространстве в гордом одиночестве танцевала обнаженная по пояс Николь. Зрелище достаточно сюрреалистическое, чтобы не обратить внимание. Вроде не пил, не курил. В этом танце — пусть неровном, исполняемом на нетрезвую голову — было что-то грациозное, проникновенное, зловещее. Ее движения не подчинялись ритму, музыка шла отдельно от танца, и в этом тоже была своя гармония. Пьяная в дубинушку, с осоловевшим взором, с немытыми, прямыми, как спицы, волосами, Николь извивалась, совершенно не стесняясь своей наготы, она не замечала вокруг себя ничего, и стоит ли удивляться, что она не заметила Турецкого? Вот она изогнулась, руки волнистым броском пошли вверх, запрокинулась голова, потянула ее назад. Но она не упала, легла на крыло, ушла вбок. Загремел и покатился шезлонг, который она отбросила худосочной ножкой. Николь засмеялась — распахнулся рот, изобилующий острыми зубами. Теперь она устремилась в обратную сторону, упала на колени, продолжая извиваться, выгнула спину дугой, сделала мостик, отчего чуть не треснули туго натянутые стринги, а бусы из черного дерева, троекратно намотанные вокруг шеи, забренчали по палубе. Еще мгновение — и вот она уже на ногах, стала убыстряться, затрясла головой, замелькали ноги, руки, тряслись маленькие груди, она металась по палубе, исполняя что-то дикое, непотребное, жутко похожее на танец хорошо покушавшего грибков шамана…

Он наблюдал за этими «былинными сказаниями», чувствовал, как голова идет кругом. Уж больно заразительно. Он поймал себя на мысли, что не прочь сбросить с себя одежды и примкнуть к этой эксцентричной бабе. Уж больно заразительно у нее выходило… Он шел по палубе, словно через строй гренадеров с поднятыми шпицрутенами. Она не видела его, но почувствовала его тело, случайно толкнув плечом. Засмеялась, схватила за плечи, крутанула — словно рукоятку заглохшей «полуторки». Он выбрался из пике, побежал, не контролируя занос, а в спину несся дикий хохот…

Он захлопнул за собой стеклянные двери кают-компании, подавляя шальную мысль подпереть их диваном, чтобы не ворвалась эта фурия. Но Николь осталась снаружи, продолжая исполнять свое жутковатое соло. К процессу пляски присоединился процесс песни — она завыла что-то низким бархатным голосом. Замкнутое пространство ощутимо глушило звуки. Кают-компанию насыщали стойкие пары алкоголя. Здесь не было никого, если дать себе зарок не замечать свернувшегося на диване и громко храпящего Голицына. Удивительно, что у того еще оставались силы на восхождение и преодоление естественной преграды в виде Николь. Он недоуменно осмотрелся. Салима в помещении не было, только пьяный Голицын. Разметался во сне, забросил ногу за спинку дивана, другая сползла на пол, голова уперлась в валик, рот открылся, изрыгал пузыри и сложный храп, богатый интонациями и оттенками.

«Вроде не вечер», — Турецкий пожал плечами, отправился дальше. Отогнул штору, высунулся в коридор, заглянул на камбуз. Никого. Напротив еще одна дверь. Что там — подсобка? Она была приоткрыта. За дверью кто-то был — это чувствовалось. Он толкнул ее двумя пальцами — она беззвучно приоткрылась. Он проник в полутемную каморку, забитую коробками. Единственный иллюминатор был закрыт непрозрачной тканью. Слева еще одна дверь — уже приоткрытая. Из-за двери доносилось сдавленное сопение.

Он точно знал — от любопытства умирают. Но то, что для простого смертного любопытство, для сыщика — любознательность. Он сунул нос в полутьму, посреди которой стоял тяжелый стол, на столе лежала женщина в разобранном виде, над женщиной склонился мужчина со спущенными штанами. Оба тяжело дышали, мужчина напряженно трудился…

— Феликс, поторопись… — сдавленно шептала Герда, закрывая глаза и отбрасывая руки за голову. — Если кто-нибудь войдет, если я кому-нибудь понадоблюсь… — по телу прокатилась конвульсия, загулял волной фартук, который она не удосужилась снять. Герда сладострастно застонала, схватила Феликса за руки, потащила к себе. Он свалился на нее всей своей нехилой массой, но женщина выдержала. Ходуном заходил стол, из-под ножек взметнулась пыль.

— Умница, Феликс, умница…

— И ты умница, милочка… — Феликс пыхтел, словно катил в гору тяжелый камень. Зарычал диким зверем, Герда засмеялась, зажала ему рот ладошкой…

Заниматься подглядыванием было как-то не в его привычках. Первое изумление прошло (ведь Шорохов честно предупредил…), он отступил за косяк, стал слушать. Стол скрипел, двое пыхтели, ничего, в сущности, интересного для дела. Не сказать, что после увиденного толстяк Феликс сильно вырос в его глазах, но кроха уважения появилась. А вы, оказывается, батенька, авантюрист, ловелас и рисковый парень…

Феликс снова зарычал — теперь уж тишину не сохранить, даже если Герда засунула бы голову писателю в пасть. Но ей и самой уже было не до конспирации. Она стонала — ритмично, убыстряясь. Возможно, симулировала оргазм, возможно, нет. Махом все закончилось — стоны и возня. Турецкий ждал — может, скажут что-нибудь доброе.

— Экий вы у нас любвеобильный, господин Ряхин. Слезайте, хватит, сеанс окончен, вы мне все ребра отдавили, — деловито заявила Герда. Феликс закряхтел — он бы с удовольствием еще какое-то время полежал на этой живой подушке.

— Надеюсь, мы еще встретимся сегодня, милочка. Ближе к вечеру — у нас ведь вагон времени, не так ли?…

— Посмотрим, мой Сименон, посмотрим. Только сильно не напивайся, договорились? От тебя несет, как от пивной бочки…

Он слышал, как она спрыгнула со стола. Рисковать дальше не имело смысла. Беседы после секса, видимо, не будет. Турецкий поспешно ретировался, на цыпочках выбрался из подсобки, припустил к лестнице, пока не застукали за постыдным занятием. Мать честная! Это точно какой-то вертеп! Когда он пробегал мимо холодильного отсека, сердце предупреждающе екнуло. Не спеши, мол, сыщик. Он встал, повинуясь внутреннему голосу, постоял несколько секунд, ожидая дальнейших «инструкций». Подкрался к двери, из-под которой пробивалась полоска света, приложил к ней ухо.

Интересное местечко для свиданий. Хотя, если вдуматься, почему бы нет? В помещении температура на несколько градусов ниже комнатной, герметичность оставляет желать лучшего, «опасность» представляют лишь холодильные шкафы, в которых царит арктическая стужа. Парочку не смущало, что в одном из рефрижераторов совсем недавно лежало мертвое тело, которое впоследствии загадочно пропало…

— О, какая ты сладкая, у меня голова кружится, ты с ума меня сводишь… Черт возьми, у меня точно от тебя крышу сносит…

— Не вздумай показать, что между нами что-то было…

— Не волнуйся, я же не окончательный идиот… Послушай, давай еще разочек, а? У меня торчит на тебя, как после тонны виагры. Ну, разочек, мы быстро…

— Это приапизм, милый. Эрекция без основательных на то эротических причин… Ладно, шучу, не обижайся. Давай еще разочек, хорошо. Но только быстро, я страшно боюсь, ты должен войти в мое положение… Глупенький, да не в это положение…

Ах, сколько откровений дивных… До этой минуты ему и в голову бы не пришло заподозрить эту женщину в пристрастии к риску и случайным связям. Значит, он ошибся. Или у нее имеются «основательные на то эротические причины». Он оторвался от двери, побежал вверх по трапу. Встал за поворотом, стал ждать. Затягивать это удовольствие едва ли стоило, лестница — как-никак предмет общего пользования. Он подпрыгивал от нетерпения, косил через плечо. Из подсобных помещений над головой не доносилось ни звука — видимо, Герда осталась на камбузе, а Феликс вышел в кают-компанию. Ожидание, к счастью, не затянулось. Приоткрылась дверь, ведущая к холодильным агрегатам, и несколько секунд ничего не происходило. Турецкий отступил во мрак. Отворилась дверь пошире, выскользнула Ирина Сергеевна — в наспех надетой футболке, старых «бабушкиных» джинсах. Прическа на голове отсутствовала в принципе — она пыталась пригладить волосы руками, но это было смешно. Не каждому дано причесаться пятерней, как расческой. Ее лицо искажал страх быть пойманной. Она бегло огляделась (а вот вверх не посмотрела), побежала вверх по лестнице. Турецкий рисковал, но решил выдержать этот удар. Он не прогадал — женщина взлетела на короткий пролет и повернула буквально у него под носом — в коридор. Он слышал, как она испустила мучительный вздох облегчения. Турецкий терпеливо ждал. Вновь приоткрылась дверь, высунулась забинтованная голова матроса Глотова. Он поводил глазами, прислушался, вышел из отсека. Он не собирался спасаться бегством. Приосанился, подбоченился, широко улыбнулся сам себе. В этой улыбке были гордость, счастье, самодовольство — еще бы, такую бабу отхватил. Сунул руки в карманы и, негромко насвистывая, стал спускаться в машинное отделение.

— Ну, что ж, посмотрим, какие еще открытия принесет нам это утро, — пробормотал Турецкий.

На корме его поджидала еще одна занятная сценка. Он остановился, сдал назад. Манцевич не был пьяным, но он был зол и не прочь подраться. Он стоял вплотную к ограждению, а хорошенько поддавший Лаврушин — всклокоченный, рубашка выбилась из брюк — подвергал его неуступчивость жаркому разносу. Подобную картину Турецкий мог наблюдать вчера, но вчерашнее хоть как-то держалось в рамках приличия, сейчас же ситуация явно выходила из-под контроля. Манцевич сжимал зубы, сдерживался из последних сил, а Лаврушин распалялся, брызгал слюной, хватал его за локоть. Ветер дул на корму, слов почти не было слышно. Видимо, Лаврушин требовал от Манцевича воздействовать на шефа. Лейтмотивом звучало слово «Оленька». Пожелания выражались в грубой форме, что не могло позитивно сказаться на результатах «переговоров». Манцевич огрызался рублеными фразами, а Иван Максимович наседал, орал ему в лицо. Видимо, слюна попала в цель, Манцевич вздрогнул, вырвал локоть, ругнулся. Лаврушин вспыхнул, хотел ударить. Манцевич перехватил кисть, отпустил Лаврушину звонкую пощечину. Бедолага отлетел, гаркнул что-то боевитое, бросился в атаку. Манцевич без усилий вывернул руку, оттолкнул его. Брезгливо вытер ладони о штаны, повернулся, чтобы уйти, но Лаврушин жаждал реванша, подбежал, нанес неумелый удар по затылку. Окончательно рассвирепевший секретарь схватил одной рукой Лаврушина за шиворот, сжал, да так, что последний начал задыхаться, а другой отвесил оплеуху. Иван Максимович картинно повалился, ударился головой о палубу. Желание поквитаться с обидчиком выветрилось из нее полностью. Он схватился за вертикальную стойку леера, с ненавистью смотрел на Манцевича. А тот сплюнул, развернулся, зашагал к правому борту. Лаврушин с трагической миной на лице поднялся, мстительно погрозил кулаком, потрогал скулу, поморщился от боли. Он был в растерянности и даже немного отрезвел. Порылся в карманах, посмотрел по сторонам — Турецкий спрятал голову. Вытряс сигарету из мятой пачки, закурил, плюхнулся на металлический рундук.

— Судно показалось, — произнес за спиной насмешливый голос.

Он резко обернулся, мазнув взглядом неслышно подкравшегося Феликса, уставился на бескрайнюю водную гладь.

— Говорю же, показалось, — засмеялся Феликс. — Далеко мы зависли от берега. И пути судоходные, увы, в стороне. Странно, да? Мне тоже всегда казалось, что в Черном море плавсредств больше, чем рыбы. Следует признать, что это не так.

Он вытянул шею, посмотрел на Лаврушина, оседлавшего в тоске дремучей рундук.

— Бедный Иван Максимович. Не вышел из него задиристый петух.

— Вы тоже все видели? — догадался Турецкий.

— Почему бы нет? — пожал плечами Феликс, самодовольно улыбаясь. — Я уже давненько мерцаю у вас за спиной. Идея выбросить вас за борт меня не посещала, но уверяю вас, если бы посетила, воплотить ее в жизнь, а вернее говоря, в смерть, не составило бы труда.

Турецкий ощутил предательский холодок в позвоночнике.

— Почему не вмешались, позволили Манцевичу опустить достоинство Лаврушина ниже ватерлинии?

— Вы тоже не вмешались, — резонно возразил Феликс. — Да и будет урок этому недотепе. Держу пари, если он пожалуется Игорю, тот не примет никаких мер. Он дорожит преданностью Манцевича. Народ, как говорится, безмолвствует, — Феликс картинно развел руками.

— Молчание народа — золотой запас державы, — пробормотал Турецкий.

— Пусть так, — хохотнул Феликс. — Протрезветь этому парню не помешает. Не умеет пить. Вот посмотрите на меня, — он с какой-то самоиронией постучал себя кулаком в грудь. — Славно выпил, но ведь держу себя в руках? И дальше буду держать. Потому что грамотно опохмелился, — писатель натянуто засмеялся. — В России пьяный лирик больше, чем трезвый поэт, но меньше, чем опохмелившийся прозаик. А вы, как погляжу, ни в одном глазу?

— Упущение, самому не нравится, — проворчал Турецкий. — Обязательно нагружусь к вечеру.

— Кстати, Александр Борисович, — Феликс воровато посмотрел по сторонам, — вы не искатель приключений, и вас не слишком увлекает то, что происходит здесь, верно?

— Вы ужасно прозорливы, Феликс. Предлагаете принять участие в бунте?

— Шутливое предложение, Александр Борисович, — Феликс вроде бы усмехался, но глаза смотрели серьезно. — Салим, Манцевич и оба матроса никогда не пойдут вопреки воле босса, а, стало быть, мы не сможем повлиять на перемещения «Антигоны». Их не больше, но они сильнее. Склонить кого-то из этих людей на свою сторону вряд ли удастся.

— Вы про шлюпку? — содрогнулся Турецкий.

— Боже упаси! — ужаснулся Феликс. — На маленькой шлюпке, такой толпой, да в открытом море? К тому же, я не умею плавать. Вы умеете?

— Я умею, — усмехнулся Турецкий, — а значит, проживу на несколько минут дольше вас.

— У нас отняли средства связи, то есть сотовые телефоны, — развивал тему Феликс. — Все это добро лежит у Голицына в сейфе. Сейф в его каюте, ключи он носит с собой, но нам эти телефоны на хрен не нужны — сомневаюсь, что в открытом море поддерживается связь.

— Тогда о чем вы?

— О спутниковом телефоне. Это так, информация к размышлению. Не знаю, где хранит он свою штуковину, возможно, тоже в сейфе. Как насчет выкрасть, дозвониться до какой-нибудь официальной структуры, скажем, до береговой пограничной службы или банальной милиции, рассказать о событиях на яхте, дать свои координаты? Уверен, что официальные власти не разгонятся, но ведь прибудут когда-нибудь? Это лучше, чем ждать, когда нас всех тут перешлепают. У Игоря едет крыша, разве вы не видите?

— Это шутливое предложение? — недоверчиво хмыкнул Турецкий.

— Пища для размышлений, — пояснил Феликс. — Можно напрямую спросить у Ирины Сергеевны, где ее муж держит спутниковый телефон.

— Полагаете, он такой идиот, что оставляет его на виду?

— Мы справимся, — Феликс заговорщицки подмигнул. — Вы же не выдадите меня в случае провала?

— А вы бы не выдали меня?

Феликс смутился под прямым насмешливым взглядом.

— Вы правы, о благородстве лучше писать в книжках, чем трясти им в жизни. Если хотите, можете заняться, Александр Борисович. Параллельно, так сказать, вашему основному занятию.

Феликс растворился в недрах корабля. Мимо Турецкого протащился поникший Лаврушин. Он окликнул Ивана, но тот открестился раздраженным жестом — никаких, мол, комментариев и интервью. Скрипнула и хлопнула дверь. Оборвалась музыка на верхней палубе. Что-то загремело в интерьере. Турецкий кинулся на шум, но встал в проеме. Справятся и без него. Голицын уже проснулся, впрочем, трезвее не стал, блуждал по яхте, оступился на лестнице, растянулся и, поминая всех чертей и матерей, пытался встать. Неторопливо спустился Салим, подхватил хозяина подмышки, покосился на Турецкого и потащил Голицына в каюту. Турецкий проводил их глазами. Площадная ругань в исполнении миллионера разносилась по всей палубе. Видать, хорошенько его тряхнуло, и снова потянуло в сон. Он перестал ругаться, повис на Салиме, словно пустой пиджак. Охранник отпер дверь ключом, втащил бизнесмена внутрь, при этом ноги последнего волочились по полу, застряли в приступке. Салим дернул с силой, тапок слетел с ноги господина. Несколько секунд в коридоре никого не было, потом возникла рука, забрала тапок. Приоткрылась дверь напротив, человек, которого не было видно, что-то произнес — видимо, Салиму. Какое-то время двери были приоткрыты, потом одновременно захлопнулись. Можно было уходить, но Турецкого что-то остановило. Он ждал. Дождался — Салим выбрался из каюты, посмотрел по сторонам, запер дверь. Сделал несколько шагов, снова осмотрелся, вошел в каюту справа. «Вот тебе раз, — озадачился Турецкий. — Каюта Николая?» Мгновением позже отворилась дверь на левой стороне, выбрался Робер Буи. Стрельнул глазами и торопливо засеменил в носовую часть судна. Отворил каюту покойника, пропал в интерьере.

Турецкий почувствовал легкую тошноту. Это, правда, то, о чем он подумал? Или лучше не думать? Он помялся, переборол нерешительность, двинулся по коридору. Остановился возле «Николаевой» каюты, посмотрел по сторонам, приложил ухо к двери (скоро профессионалом станет в области подслушивания). За дверью что-то бурчало — словно кот мурлыкал. Он нагнулся, отыскал замочную скважину и, рискуя получить дверью по лбу, пристроил к ней глаз. Мелькнуло мужское тело, за ним еще одно. Трудно понять, чем они там занимались — уж больно узкая щель. Просматривался фрагмент иллюминатора — под ним вчера лежало тело. Фигуранты обосновались где-то дальше. И вдруг послышался странный смех. Откровенно жеманный, высокий, не русский, не мужской — хотя и воспроизводил его субъект мужского пола. Турецкий озадаченно почесал затылок. Такая вот «горбатая гора», блин… Почему бы не войти? Он имеет право, он расследует серию преступлений, одно из которых свершилось в этой комнате. А эти двое очень подозрительные элементы… Он медленно и осторожно провернул ручку, потянул дверь, но фокус не удался — Буи предусмотрительно заперся за собой.

Поразмыслив, он пришел к выводу, что ничего страшного — сам останется целее и конфликтов будет поменьше. Не стоит ждать, пока в коридоре кто-нибудь объявится. Он направился в носовую часть, выглянул наружу. Ничего там не было особенного, кроме Николь, которой надоели песни и пляски, и теперь она валялась на шезлонге в носовой части нижней палубы, подставляя жаркому солнцу костлявый бок. Почувствовала, что за ней следят, подняла голову, устремила в пространство затуманенный взор. «Можно позвать, — мелькнула забавная мысль, — и вместе постучаться в каюту, где засели эти гаврики. Вот потеха-то будет».

Впрочем, неизвестно. Что для русского развод и девичья фамилия, для француза — обычное семейное дело. Члены всякой семьи имеют право на частную жизнь… Он отступил, пока его не «отсканировали», вернулся в коридор, прислонился к стеночке, погрузился в ожидание. В сумасшедшем доме наступило временное затишье. Никто не бегал, не ругался, не дрался, не орала музыка. Неподвижное состояние быстро наскучило. Но очень кстати скрипнула дверь. Турецкий напрягся. До каюты четыре шага — если человек отправится в носовую часть, встреча станет неизбежностью. Он сунул руки в карманы, сделал вид, что только вошел с палубы. Но столкновения не произошло. Он глянул за угол, проводил взглядом удаляющуюся спину Салима. Спина была невыразительна и не могла ничего рассказать. Он спрятался, дождался, пока вновь откроется дверь, отступил и снова шагнул. Как уже надоели эти глупые танцы!

И все же лобовое столкновение произошло. У француза было прекрасное настроение. Такое лицо, словно ему, наконец-то, дали облегчиться после выпитой канистры пива. Тень беспокойства пробежала по лицу, но быстро сменилась благодушием — он просто столкнулся с человеком, который не видел, откуда он вышел. «Ах, вы, шалунишки», — подумал Турецкий.

— Доброго денечка, месье Буи, — раскланялся Турецкий. — Как дела?… — чуть не вырвалось «сердечные». — Как успехи, супруга, настроение?

— О, спасибо, все о\'кей, — заулыбался Робер. — Вот, решил подышать свежим воздухом. А у вас как дела, детектив? Вы уже… сделали свое открытие?

— Полагаю, что да, — простодушно отозвался Турецкий. — Думаю, к утру следующего дня это прекрасное судно войдет в акваторию города Сочи, и все невиновные отправятся по домам.

— Правда? — насторожился француз.

— Истинная, — подтвердил сыщик.

— А виновный?

— А виновный домой не отправится.

— Вы уже нашли… что хотели?

— Имею серьезные основания полагать, что ночью я покажу гостям «Антигоны» человека, виновного в злодеяниях.

«Что ты несешь?» — подумал он.

— А почему… — француз замялся, — не сейчас?

— Нужно кое-что уточнить.

Утверждение было взято с потолка, но того стоило. С физиономии француза слезло любовное томление и прочно обосновалась крайняя степень задумчивости.

— Это очень интересно… — настороженно пробормотал он. — А что дает вам… м-м, основания… — он мучительно подбирал русские слова.

— Я понял вас, — отмахнулся Турецкий, — не продолжайте. Преступник допустил досадную небрежность и выдал себя — пусть не с потрохами, но вполне определенно. Если сработает моя ловушка, то ночью или рано утром он будет в руках правосудия.

— Ловушка… — окончательно растерялся француз. — Это, простите?..

— Это что-то из охоты, — объяснил Турецкий. — Западня, капкан…

Говоря по-русски, «взял на понт». На языке военных это еще называется «вызвать огонь на себя». Можно не сомневаться, что интересную новость Буи растреплет жене (как бы они ни относились друг к другу), кое-кому еще, да и Николь не будет держать язык за зубами, так что к вечеру вся честная компания, сведенная волею судьбы в плавучем доме, будет в курсе, что сыщик что-то замышляет. И даже невиновные насторожатся.

Робер понятливо закивал, бочком протиснулся мимо сыщика, вывалился на палубу. Он досчитал до тридцати и тоже вышел. Француз, нисколько не смущенный тем, чем занимался минуту назад с Салимом, подкатился к жене, разлегшейся в шезлонге, опустился перед ней на колени, начал что-то говорить, поглаживая ее по ноге. Француженка не сразу включилась. Удивленно смотрела на его руку, удивляясь, чем это он тут занимается. Потом нахмурилась. Потом расхохоталась. Потом опять нахмурилась, оба повернулись и уставились на Турецкого, который выискивал облачка в безоблачном небе. Николь уже не казалась смертельно пьяной. Невзирая на все свои недостатки, тупой она не была. Турецкий приветливо помахал ей рукой и поспешил убраться.

Турецкий допустил преступную небрежность, которая в итоге чуть не стоила ему жизни. Он понимал, что, примеряя роль живца, должен позаботиться о собственной безопасности. Но дальше понимания дело не шло. Он поступал, если вдуматься, верно. Профессиональное самолюбие уязвили, он отдавал себе отчет, что расспросами людей и построением версий с места не сдвинется. Следов нет, улики отсутствуют. Ни мотивов, ни основных подозреваемых. А делать что-то надо. И не страх перед «крутизной» Голицына и его клевретов заставлял его работать. Достойный противник бросил вызов, он его принял, он должен разыграть эту партейку, и нечего пенять на тормозной путь…

До обеда он провалялся в каюте, принципиально ничего не делая. Он гнал из головы ненавистные лица, старался не слушать, что происходит снаружи, думал о жене, томящейся во «всесоюзной здравнице». А может, уже и не томится, увлекательно проводит время с каким-нибудь Гошей, Эдиком или Казбеком — не оттого, что так хочется, а дабы досадить единственному и неповторимому муженьку…

В четвертом часу Герда принесла запоздалый обед. Она была подозрительно молчалива, не горела желанием общаться. Смотрела на него с затаенной робостью. Поставила поднос, сделала кокетливый книксен, выждала несколько мгновений — не начнет ли сыщик беседу первым, вздохнула.

— Все в порядке? — спросил Турецкий.

— Ну, примерно, — неопределенно пожала плечами Герда, отдирая глаза от подноса. «Не отравлено ли?» — подумал Турецкий. — Во всяком случае, все живы. Игорь Максимович спьяну полез на мачту, Салим его стащил. Француженка сиганула за борт — хотела погнаться за катранчиком. Глотов скинул ей круг, прыгнул сам, вытащил, жутко ругаясь, сейчас она лечится у себя в каюте «божоле» урожая пятидесятого года. А в остальном, прекрасная маркиза… Тент натянули на верхней палубе.

— Очень нужен? — не понял Турецкий.

— Не очень-то там безоблачно, — Герда выразительно кивнула на иллюминатор. Турецкий тоже повернул голову. Откуда что берется? Небо затянули клочковатые седые облака, моросил дождь — капли воды ползли по стеклу.

— Как Ольга Андреевна?

— Никак, — вздохнула Герда. — Ее уже нет с нами. Этой женщине необходима срочная психиатрическая помощь.

Не дождавшись доброго слова, женщина удалилась. В шесть часов вечера он вышел из каюты. В окружающей его атмосфере что-то сильно изменилось. Сновали зыбкие тени, люди друг с другом почти не разговаривали. Небо потемнело, хотя до сумерек оставалась еще пара часов. Море угрожающе и утробно рокотало, яхта плавно покачивалась на монотонной волне, было слышно, как наверху дождь молотит по тенту. Турецкий бродил по судну, остерегаясь темных углов. Сердце сжималось, чесалось под лопаткой. Ну что ж, если у вас нет паранойи, это еще не значит, что за вами не следят…

Предчувствия висели над душой. Он чувствовал, что злодей затаился, готовится нанести удар. Кому? Турецкому? Кому-то другому? Что у него на уме? Почему психует и безбожно пьянствует Голицын? Какие страхи терзают Ирину Сергеевну? Если все плохо, зачем они отправились в путешествие? В машинном отделении матрос Глотов нервно протирал ветошью замасленную деталь, похожую на ручную гранату. Пугливо покосился на сыщика, облизнул пересохшие губы.

— Лимонка? — пошутил Турецкий, кивнув на болванку.

— Мандаринка, — буркнул матрос, давая понять, что общаться не намерен. Он выглядел взволнованным, каким-то напряженным, но причины тому могли быть самые разные.

Яхта казалась вымершей. Люди попрятались по каютам, выжидали. Он обошел нижнюю палубу по наружному периметру, постоял, прижавшись к борту, подставляя голову каплям воды и холодному ветру. Погода резко изменилась. Ветер дул порывами, гоня на восток махровые тучи. Пасмурность простиралась до горизонта, только на востоке — в районе черноморского побережья России — между небом и морем оставалась узкая полоска неба. Он поднялся наверх, понаблюдал, как ветер треплет натянутый над шезлонгами тент. В кают-компании царила пустота, тут кто-то был несколько минут назад — сигарета, раздавленная в хрустальной пепельнице, еще дымилась. На камбузе было тихо. Он дошел до шторы, поднял руку, чтобы ее отогнуть. Тянущее чувство возникло в позвоночнике. Он резко обернулся. За спиной никого не было. Но кто-то пару мгновений назад очень недобро на него смотрел. Стеклянные двери были закрыты — он сам их закрыл, чтобы не трепало ветром. Он быстро пересек кают-компанию, распахнул двери.

На палубе хозяйничал ветер, трепал брезентовый навес, отыскал в ней, видимо, дырку и залихватски по этому поводу посвистывал. «Параноиком становлюсь», — невесело подумал Турецкий, озирая дощатый настил, жмущиеся друг к дружке шезлонги, спасательный круг, прицепленный к лееру. Закрыл двери, вышел из кают-компании, отогнув штору. О недавнем присутствии Герды на камбузе говорила чугунная посудина с внушительными ручками, пыхтящая на плите. Он сошел вниз. Единственный человек, которого он встретил, был Салим, застывший на перепутье — в точке, где сходились дороги из трюма, с верхней палубы и всех коридоров. Тот услышал, как за спиной скрипнула лестница, стремительно повернулся на левом носке. Рука машинально отправилась за отворот пиджака. Мелькнула кобура, фрагмент «упряжи». Турецкий соорудил миролюбивый жест.

— Что-то нервным вы стали, Салим. Не бойтесь. Что там у вас, покажите?

Салим поколебался, опустил руку. Пола пиджака вернулась на место. Демонстрировать свою «игрушку» он не собирался.

— Пистолет — это хорошо, — улыбнулся Турецкий. — Он успокаивает. Пистолет — это продолжение мужского достоинства. У вас же все в порядке с мужским достоинством?

Телохранитель беспокойно двинулся, всмотрелся в лицо говорящего. На что он, интересно, намекает? Растерянность блеснула в глубине глаз, дрогнула жилка на виске. Неужели прокололся? Не позавидуешь человеку. Суровый восточный парень, представитель нелегкой профессии — и вдруг такое… Чудно. Как это у них происходит? Как удается скрывать свои маленькие увлечения, что они чувствуют, как находят друг друга? Ну и ну!..

С наблюдательностью у Салима проблем не было. Кончики ушей заметно покраснели. Он прикладывал максимум усилий, чтобы не выдать растерянности.

— Все в порядке, Салим, — бросил Турецкий. — Полагаю, и у вас тоже? Как дела у Игоря Максимовича и его дражайшей половины?

— Неплохо, — пробормотал Салим. — Игорь Максимович и Ирина Сергеевна отдыхают у себя в каютах. Чем вы занимаетесь, Турецкий?

— Как чем? — изумился сыщик. — Расследую преступления, неужели не видно? В данный момент направляюсь к себе в каюту. Выпью пару бокалов вина, приму душ похолоднее…

— Ходят слухи, что вы что-то нашли, — Салим не решился поставить вопрос, он прозвучал в форме утверждения. — Вы не хотите предоставить отчет Игорю Максимовичу?

— А может, вам? — засмеялся Турецкий. — Признайтесь, Салим, вы бы не стали возражать, если бы вначале я поставил в известность вас?

Он уходил, провожаемый тяжелым взглядом, забрался в каюту, хлопнул дверью, перевел дыхание. Ну и гадюшник. «Береги себя, сыщик», — прошептал он, ставя таймер наручных часов на половину девятого.

Состояние после сна было отвратительным. Судороги в теле, нечем дышать, тошнота подкатила к горлу. Еще один рецидив? Вроде не должно, двое суток прошло с момента приема «лекарства». Шатаясь, Турецкий добрел до гальюна, излил рвотную массу, умылся. Стало легче, но не настолько, чтобы пуститься в пляс. Вторая волна не задержалась, нанесла предательский удар. Что такое с ним происходило? Он двигался, словно ежик в густом тумане. Должно быть, подумал о свежем воздухе. Вывалился в коридор, доковылял до кормовой двери, выбрался наружу, встал, вцепившись в ограждение, подставляя лицо порывистому ветру. Ноги сделались ватными, поехали в разные стороны. Он прижался к борту, чтобы не упасть. Вспомнил, что на корме имеется рундук, куда можно присесть, туда и поволокся. Слез с трапа, доковылял, держась за поручень, до нужного места. Хотел свалиться на металлический ящик, но новый приступ тошноты уже поджидал. Были ли рядом с ним люди? Он не помнил. Горел фонарь где-то наверху, но на корму свет не падал. Он знал, что в желудке пусто, палубу изгадить не сумеет при всем желании, но с рефлексом не поспоришь: он высунулся за ограждение, охваченный спазмом. И вроде кто-то подбежал, да он поздно опомнился. Его схватили за ногу, оторвали от пола, вторая рука схватила за шиворот. Он и рад бы сопротивляться, но куда там? Мир перевернулся, рука оторвалась от леера под весом тела. Дыхание перехватило. Полет был коротким, но впечатляющим. Он плашмя ударился о воду, что не помешало мгновенно погрузиться в бездну. Боль была яростной, он не успел перед падением набрать воздуха. Голову расперло от страшного давления, глаза чуть не вылезли из орбит. Он заработал руками, ногами, всплыл, задыхаясь, отплевываясь, поднимая тучу брызг.

Он всплыл не там, где упал. «Антигона» покачивалась метрах в десяти от него. Ужас пронзил — неужели судно удаляется? Не может быть. Он откашлялся, набрал побольше воздуха в легкие, поплыл вразмашку, да очень некстати хлебнул воды, закашлялся, руки перестали слушаться, ноги потянули на дно. Да где же тут дно?.. Он оставался на плаву, но силы таяли. В глазах рябило, корма «Антигоны» сливалась с темнотой. «Судно не может плыть», — мелькнула угасающая мысль. Если бы работал винт, его бы засосало под румпель. А его не засасывает, просто судно дрейфует, а он пока нет…

Он поплыл из последних сил. Судно медленно приближалось, очертился крайний бортовой иллюминатор, гребень борта. На борту отсутствовали живые существа. Убежал злодей? Затаился? Он сделал отчаянный рывок, ударился грудью об обшивку, ушел под воду, в воде перевернулся, снова всплыл, жадно хватая воздух. Куда дальше? Он ощупывал борт, тщась найти какой-нибудь выступ, скрипел зубами. Смещался вдоль борта — ничего. Поплыл в другую сторону, чувствуя, как покидают силы, вот их остается совсем с гулькин нос…

Есть! Он ухватился за канат, свисающий с борта. Точно! Глотов нырял с кормы на его глазах, а выбирался, карабкаясь именно по этой «бакштовине» — одному из непонятных (но, видимо, нужных) элементов рангоута. Но Глотову силы было некуда девать, а у Турецкого кончались последние… Он обнял канат, сделал попытку подтянуться. Вроде удалось, но ноги соскользнули с гладкой поверхности бортовой обшивки, он погрузился в воду вместе с канатом. Трос был жестко закреплен где-то наверху, падение не стало роковым. Он вновь полез, сдирая кожу с пальцев. Нога нашла какой-то выступ, стало легче. Еще одна попытка вскарабкаться — она не удалась, и сил уже не осталось.

— Эй, помогите! — заорал он. — Человек за бортом!

Неимоверным усилием он обмотал канат вокруг руки. Теперь его будет держать — по крайней мере, какое-то время.

— Помогите! — вопил он. — Есть там кто-нибудь живой?!

Силы окончательно оставили организм. Если бы закрученный канат не держал его руку, он остался бы один на один с морем… Но орать он пока мог. И продолжал это делать, пока не услышал топот, над бортом не возникло смазанное пятно.

— Помогите! — хрипел он.

— Кто здесь? — испуганно вопрошал мужской голос. — Что вы там делаете?

— Нептун, блин, кто еще… — зарычал Турецкий. — Бросайте скорее круг… Лаврушин, это вы? Не спите же, потону сейчас…

Кто-то топал уже по палубе. Иван Максимович начал запоздало соображать, заохал. Спасательный круг, привязанный к канату, свалился с судна — чуть не на голову. Наверху уже кричали, сбежались люди. Он схватился за круг, всунул в него одну руку, размотал канат на другой руке, влез с головой в спасательное «плавсредство», тот перевернулся, Турецкий вновь оказался в воде, но сильные руки уже вытаскивали его вместе со спасательной штуковиной…

Он не помнил, как его перебрасывали через борт. Очнулся после того, как рухнул на палубу и несколько человек склонились над душой.

— Мужики, вы так добры, большое вам спасибо… — бормотал он, норовя приподняться.

Подбежал кто-то еще, склонился над ним. Люди расплывались в глазах. Но он запомнил, что последним был Феликс, а остальные трое — Лаврушин, Глотов, Робер Буи…

— Лежите, Александр Борисович, не вставайте, — проворчал Феликс. — Вижу, чувство юмора вам с успехом заменяет чувство самосохранения. Какого черта вы там делали за бортом?

— Сбросили меня туда, — стуча зубами, объяснил Турецкий. — Не сам же я туда отправился…

— Продолжается грустная летопись жертв, — невесело хмыкнул Феликс.

— Типун вам на язык, — огрызнулся Турецкий. — Не дождетесь…

— Да лично мне ваша смерть и не нужна, — неуверенно заметил Феликс. — Не знаю, как другим…

Турецкий лежал на палубе, закрыв глаза. Отдалялся ужас пережитого, оставался только холод, который начинал понемногу беспокоить.

— Спускаюсь, слышу крик… — объяснял собравшимся испуганный не меньше Турецкого Лаврушин. — А откуда он, непонятно. Туда — сюда, никого нет. Хорошо, что за борт догадался глянуть…

— Толку, что вы глянули, — ворчал Глотов. — Даже круг отвязать не можете.

— Так руки трясутся, — объяснял Лаврушин. — Откуда я знаю, как его снимать…

— Подождите, я опять ничего не понимаю, — бормотал, путаясь в словах, Робер Буи. — Нашего детектива кто-то пытался выбросить, или он?..

— Ага, сам спрыгнул, — нервно хохотал Феликс. — Жить ему надоело, рядовое дело. Все равно ни хрена не получается…

Из разговоров выходило, что первым крики Турецкого услышал «случайно» проходящий мимо Иван Максимович. Заметался, он действительно не знал, что делать в подобной ситуации. Слава богу, уже топал по палубе Глотов, а с другого конца подбегал Буи, который вместе с женой прогуливался под навесом (вот только неясно, куда жена подевалась). Лаврушин, как мог, объяснил Глотову сложившуюся ситуацию, а тот уже швырнул круг, вытащил с помощью подбежавшего француза незадачливого сыщика…

Весть о новом происшествии быстро облетела судно. За спинами мужчин объявилась Герда, растолкала всех, сунула Турецкому под голову спасательный круг, приказала лежать. Но он не хотел валяться — и без того уже становился посмешищем в глазах пассажиров и экипажа. Стал подниматься, его подхватили под локти, повели в каюту. Он лежал, приходя в себя, обводил пространство мутным взором, а над ним попеременно мелькали человеческие лица. Заботливую Герду сменила Ирина Сергеевна — бледная, с трясущейся нижней губой, она что-то у него спрашивала, он не понимал, чего ей надо. Возникла черная, как мартовский снег, Ольга Андреевна, склонилась над ним, потрогала голову, сунула в рот какие-то таблетки.

— Что это? — вяло протестовал он. — Избавьте меня от ваших медикаментов…

— Не нервничайте, пейте, — бормотала Ольга Андреевна. — Я лучше знаю, как лучше. Это обычное успокоительное. Я принимаю его тоннами. Мы же отныне с вами товарищи по несчастью… вас тоже пытались выбросить с этой чертовой яхты…

Его не пытались — его выбросили. Он выпил таблетку, и вскоре действительно настало умиротворение. Он выпадал из центра событий. Как сказал кто-то из великих: радугу, которая держится четверть часа, перестают замечать. Последним вторгся Салим, посмотрел на него с насмешкой, хотел войти, но выглянул в коридор и что-то его остановило. Передумал, закрыл дверь.

— Вот и вошли вы в скорбный список, Александр Борисович, — пробормотал он, закрывая глаза. — Вызвали огонь на себя, легче вам от этого стало?

Больше всего он боялся уснуть, и все же уснул — выпал из реальности минут на двадцать, подпрыгнул в ужасе — так и собственную кончину можно проспать. Глянул на часы. Половина одиннадцатого. Вытряхнулся из кровати, запер дверь, подпер ее тумбочкой, потащился в душ. Голова болела, как последняя сволочь, словно не родная, но члены шевелились и в мозгах воцарялся порядок. От холодного душа голова стала до неприличия ясной, извилины работали так, словно их хорошо смазали. Он начал вспоминать свои ощущения в драматический момент, все, что он мог видеть и слышать. Получалось негусто. Состояние было сквернейшее, вспоминать особенно нечего. Да, услышал шаги, кто-то подбежал, воспользовавшись тем, что добрая половина Турецкого висела за бортом. Мужские шаги, женские? Хрен их разберет. Смогла бы женщина с такой легкостью швырнуть его за борт? Возможно, да, особых усилий ей бы не потребовалось. Капризная интуиция — способность головы чувствовать задницей — в данный момент не работала. Что же делать? Можно побиться головой о стену — говорят, иногда помогает. Кто это мог быть? И снова ненавистные лица плыли перед глазами. Почему он их всех так ненавидит? Ведь отдельные представители данного сообщества спасли его от верной смерти — Иван Максимович Лаврушин, француз Буи, матрос Глотов. Другие проявили участие к спасенному — Герда, Ольга Андреевна… Не всех их нужно ненавидеть, это перегиб, на яхте собрались нормальные люди со своими пороками и недостатками. Можно подумать, у Турецкого нет ни пороков, ни недостатков… Он пытался вспомнить, кого он не видел в этой веренице склонившихся лиц — сочувствующих, ехидных, равнодушных, тайно злорадствующих… Не было Голицына, не было Манцевича. Почему? С Голицыным понятно, но Манцевич должен был примчаться в первую очередь. Как же без него?…

В дверь постучали. Он открыл, вооружившись табуреткой. Громоздкое оружие мало впечатлило Манцевича. Он был все тот же — неприятный, гладкий, скользкий — как саксофон, с которого соскальзывают игральные карты. Лишь глубоко в глазах засела настороженность. И что-то еще, не поддающееся определению. «Примчался», — подумал Турецкий.

— Только о вас подумал, — признался он. — А ведь права народная молва — не поминай черта…

Манцевич молчал. Он думал, исподлобья разглядывая сыщика. Интересно, что он знает? Он обязан что-то знать. Такие люди располагают полной информацией о событиях в обозримом пространстве. Он должен знать больше, чем шеф. Чем он тут занимается? Про таких людей еще Вольтер сказал: «Короли знают о делах своих министров не больше, чем рогоносцы о делах своих жен». И если эти люди чего-то не знают, они становятся вдвойне опаснее.

— Вы уже ожили? — скупо поинтересовался Манцевич.

— На богатырское здоровье не жалуюсь, — подтвердил Турецкий. — Нахожусь в прекрасном расположении духа. По теории вероятности второй раз за одну ночь на меня не покусятся. Могу спокойно спать.

— Вы здесь не для того, чтобы спать, — проворчал Манцевич. — Собирайтесь. Вас ждут в кают-компании.

— Уже бегу, — ухмыльнулся Турецкий. — Неужели Игорь Максимович вновь устроил общее собрание коллектива?

Манцевич не ответил, отвернулся и ушел.

В кают-компании было тихо, душно, тоскливо. В центральном кресле, словно на троне, восседал Игорь Максимович Голицын, вместо скипетра в правой руке он сжимал бронзовый бокал, украшенный вычурной резьбой, а в качестве державы выступала бутылка шотландского виски. Голова «монарха» была отброшена, глаза закрыты, тело находилось в состоянии расслабленности и покоя. Кроме Голицына, в кают-компании никого не было. Стеклянная дверь была немного приоткрыта, занавеска отогнута, что позволяло предположить присутствие на задворках Салима. Турецкий помялся, негромко кашлянул.

— Да не сплю я, не сплю, — проворчал Голицын, открывая глаза. — Садитесь, наливайте, если хотите.

— Не хочу, — отозвался Турецкий, присаживаясь на диван. — И вам бы не советовал налегать на это дело.

— Ох уж мне эти советчики, — досадливо отмахнулся Голицын. — Как вы себя чувствуете, Александр Борисович? Мне уже доложили о том, что с вами приключилось.

— Сносно, — кивнул Турецкий. — После долгой изнурительной болезни, как говорится, пошел на поправку. А я подумал по наивности, что вы решили снова всех собрать.

Голицын был не слишком пьян и настроен миролюбиво, что, как ни крути, было сигналом к перемирию.

— Решено воздержаться от подобных мероприятий, Александр Борисович. Никогда не поздно поднять и выстроить этих засранцев. Люди получили приказ запереться в каютах и никуда не выходить под страхом немедленных репрессий.

— Провинившиеся будут отправлены в карцер? — пошутил Турецкий.

— О наказании сообщено не было. Но не думаю, что они ослушаются. На вахте только Шорохов. Через час его сменит Глотов. До меня дошли слухи, что вам доподлинно известно имя убийцы?

— Эти слухи дошли до всех, — согласился Турецкий. — Именно поэтому я недавно хорошо искупался.

— Сочувствую, — усмехнулся Голицын. — Об обстоятельствах случившегося мне тоже известно. Итак, я слушаю, Александр Борисович. Назовите имя человека, которого вы изволите подозревать.

— Простите, Игорь Максимович, это только подозрения. Я не могу назвать вам имя человека. Вы собираетесь наказать его своей властью? А вдруг он невиновен? Я должен получить подтверждение…

— Послушайте, не злите меня… — Голицын беспокойно заерзал.

— Даже в мыслях не имею, Игорь Максимович. До вас дошли слухи, но в несколько искаженном виде. Я поставил в известность месье Буи, что собираюсь предъявить высокому обществу убийцу к утру понедельника. Утро еще не наступило. Утро вечера, как говорится, мудренее. А дабы окончательно исключить недвусмысленности, могу вам твердо пообещать, что утром имя убийцы будет вынесено на всеобщее порицание. И не надо меня торопить, это дело непростое…

— Что вы имеете в виду?

— Выбор целей, средств и объектов для нападения. Судите сами. Гибнет Николай Лаврушин — человек, в смерти которого, казалось бы, никто не заинтересован. К его кончине кто-то приложил руку, и все же картина преступления навевает мысль о несчастном случае. Но тот, кто это сделал, не сознается, хотя, признавшись, мог бы избежать уголовного наказания, выдав инцидент за фатальную случайность. Номер два — нападение на вашего покорного слугу в каюте Николая…

— Мне ничего об этом неизвестно… — Голицын отставил на столик «державу», отхлебнул из «скипетра».

— Настоящий секрет — тот, о существовании которого даже не догадываются, — усмехнулся Турецкий. — Шучу. Это относится, скорее, к вам, вашим близким и некоторым пассажирам яхты, которые любят темнить. Мои секреты яйца выеденного не стоят. Номер три — нападение на Ольгу Андреевну. Инсценировки не было, на нее действительно напали. Покусившийся сбежал. Номер четвертый — исчезновение Ксении — читай, убийство. На борту ее нет. Номер пятый — пропажа тела Николая и легкие телесные повреждения, нанесенные Глотову. Номер шестой — нападение на вашего недостойного слугу. Имеем два гарантированных трупа, ряд физических травм и поврежденную психику Ольги Андреевны Лаврушиной.

— Это вы к чему? — взгляд Голицына построжал.

— Шесть инцидентов — и никто не видит, кто это проворачивает. Как так?

— Действительно, странно, — пожал плечами Голицын. — Видят, в лучшем случае, шуструю тень. Ловкий парень. Или… ловкая девчонка.

— Или — ловкий сообщник.

Голицын вздрогнул, прищурился, стал смотреть на Турецкого так, словно тот спрятался за плотным слоем тумана. Несколько минут он безмолвствовал, обдумывая, в общем-то, нехитрую мысль.

— Теперь вы понимаете, почему я не тороплюсь? Мы же не хотим, чтобы все пошло прахом, и список жертв увеличился.

— Ну, хорошо, — скрипнул зубами Голицын. — И что вы собираетесь предпринять?

— Не скажу, — Турецкий дерзко улыбнулся. — На этой яхте нет ни одного человека, которого я избавил бы от подозрений. Простите, Игорь Максимович. Без обид.

— Подозревать меня… — недоуменно пожал плечами Голицын.

— Глупо, согласен. Но давайте не будем толочь воду. Вы ведете себя неадекватно. Это сильно бросается в глаза. У вас напряженные отношения с женой. Вы много пьете, склонны к вспыльчивости. Складывается впечатление, что вы на грани отчаяния. К чему тогда эта поездка? Сидели бы в своем коконе…

— Я считаю, что меня хотят убить, — резко выплюнул Голицын.

Фраза вызывала уважение и заслуживала долгой вдумчивой паузы. Голицын расслабился, вновь закрыл глаза.

— Это связано с работой?

— Полагаю, да… Вот уже несколько месяцев надо мной сгущаются тучи. Не буду вас информировать о характере своих взаимоотношений с конкурентами и деловыми партнерами, скажу лишь, что отношения сложные. Правоохранительные органы в данном случае — не панацея. Это крупный бизнес, Александр Борисович, а я имею основания полагать, что сочинская милиция куплена одним из моих недоброжелателей. Действия, предпринятые моей контрразведкой, косвенно подтверждают эту мысль: от меня собираются избавиться. Я не знаю, как это должно произойти, когда произойти, считал по наивности, что у меня еще есть время…

— Хорошо, не будем углубляться, а то вконец запутаемся. Примите сочувствия, Игорь Максимович. Вынужден повторить вопрос: к чему эта поездка? Сидели бы в своем коконе…

— Да кто же знал? — Голицын вскочил, заметался по кают-компании, запинаясь о ножки кресел. — Во-первых, я считал, что у меня вагон времени. Во-вторых, какое отношение к моему бизнесу имеют близкие мне люди? В-третьих, мое устранение никак не предполагало атаку пиратского катера или что-то подобное. И уж точно не в море. Это обычный уикенд, здесь не надо искать подвоха…

— Мне кажется, у вас паранойя, Игорь Максимович. Вы считаете, что шесть инцидентов на «Антигоне», которые я вам перечислил — не что иное, как прелюдия к покушению на вас? Вам не кажется, что это попахивает идиотизмом?

— Пусть попахивает чем угодно, — огрызнулся Голицын, — войдите в мое положение. Да, у меня сложные отношения с Ириной, хотя и не сказать, что брак трещит по швам. Бизнес рушится, конкуренты не дремлют, готовятся нанести удар. Не будем забывать про предчувствия и прочую мистику. И вдруг вокруг меня начинают происходить события, которые иначе чем странными не назовешь. Начать с вашего возмутительного появления…

— Мне не нужно ваше устранение. До вчерашнего дня я не подозревал о вашем существовании.

— С вами все понятно, — отмахнулся Голицын. — Насчет вас наведены справки. Таким способом киллеров не засылают даже люди с творческим мышлением. Будете удивляться, но вы единственный человек на судне, которому я склонен верить. Я знаю, сейчас вы начнете говорить, что инциденты не имеют ко мне отношения. Смерть Николая, пропажа Ксении, неудачное нападение на Оленьку…

— Но сами посудите — под удар попадает в основном семейство Лаврушиных…

— Я чувствую, — упрямо замотал головой миллионер, — это не просто так, это предвестие, это кольцо, сжимающееся у горла, это, если хотите, знаки…

В глазах у него загорелся какой-то параноидальный огонек. Турецкий предусмотрительно молчал, а Голицын вновь пустился в бессмысленные хождения. Обессилев, рухнул в кресло, глубоко вздохнул. Царило молчание. Настенные часы над баром, стилизованные под штурвал, неумолимо отмеряли минуты. Четыре минуты двенадцатого. Пять минут. Шесть…

— Даже не знаю, что вам посоветовать, Игорь Максимович, — мягко сказал Турецкий. — Направить яхту к Сочи вы считаете неприемлемым. Ваше упрямство, извините, напоминает ослиное. Но воля ваша. Единственное, что могу вам рекомендовать — запритесь в каюте, напоите Салима крепким кофе, и пусть несет службу. Строго прикажите ему никого к себе не подпускать. Никого. Но не удивляйтесь, если вдруг посреди ночи мне приспичит построить всех присутствующих…

Этой ночью Турецкий не спал. Разгуливал по тесной клетушке, прихлебывал нектар, прихваченный из бара, напряженно думал. Сопоставлял имеющиеся сведения, додумывал то, чего не знал. Вспоминал, анализировал. Отыскал в выдвижном ящике тумбочки огрызок карандаша, выдернул из бельевого шкафчика накрахмаленную скатерть, разложил ее на столе изнанкой вверх, принялся вычерчивать схемы. Голова кипела, как ненормальная. Купание в воде, видимо, пошло на пользу организму — он неплохо себя чувствовал. То сидел, обхватив виски ладонями, пристально всматривался в нарисованные стрелки и каракули, то вдруг вскакивал, бегал по каюте. Часть подозреваемых он отсеял, с остальными следовало работать. Но когда работать? Время неслось, как угорелое, каждый раз, когда он смотрел на часы, минутная стрелка убегала минут на двадцать, и часовая тоже не стояла на месте. Он мог себя поздравить, теперь у него имелись конкретные подозреваемые, их число сузилось, их оставалось совсем немного…

Он с головой ушел в свои мысли, для него перестал существовать окружающий мир, он ничего не слышал. Когда на корабле раздался истошный вопль, он не сразу вернулся. Все казалось ненастоящим, далеким, ненужным. Вопль не смолкал, орала женщина — пронзительно, страстно, с надрывом. Дошло, наконец, он выронил карандаш, застыл с открытым ртом. Орали где-то здесь, на нижней палубе. Он спохватился, бросился из каюты. А крик не смолкал…

Коридор освещался — видно, так распорядился Голицын. Или Салим так решил — чтобы увереннее чувствовать себя на посту. Но Салима в проходе не было. Коридор казался пустым, однако кричали где-то здесь. Крик оборвался, его сменило сдавленное всхлипывание. Он захлопнул дверь, припустил по коридору. Распахнулась каюта перед носом — на шум высунулась Герда. Он отбросил от себя дверь, чтобы не мешалась, она испуганно ойкнула, он побежал дальше — не было времени извиняться. Он перепрыгнул в соседний отсек, оттолкнул заспанного Феликса, кого-то еще — кажется, Лаврушина или Робера — испуганные люди потихоньку выбирались на шум. Он пробежал почти в конец коридора, влетел в открытую дверь.

Это была крохотная каюта Салима — имеющая отдельный выход в коридор и еще две двери — к Ирине Сергеевне и Голицыну. Он застыл, растерянный не на шутку. Ирина Сергеевна больше не орала — у нее не было сил орать. Она сидела на полу, сжавшись в комок, диковато смотрела на Турецкого, тяжело дышала. Посреди каюты валялся мертвый Салим. Холеное лицо охранника свела судорога (больно было перед смертью), руки вытянуты по швам. Пиджак пропитан кровью — его ударили ножом в живот. Кровь уже загустела, свернулась. Наметанному глазу хватило несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию. Орудия убийства не видно. От ног мертвеца к дверям тянется полоска высохшей крови. Убили в коридоре, когда он выполнял там свои скучные служебные обязанности. Турецкий метнулся наружу, пока не успели собраться люди, бухнулся на корточки. Так и есть, под дверью бурое пятно, практически сливается с ковровой дорожкой, со стороны незаметно. Пырнули снаружи, затащили в каюту. Он вновь бросился к телу. Покойник конкретный, пульса нет. Убили не сказать, что недавно, тело уже остывало. Полчаса, как минимум, прошло. И, как водится, никаких улик…

— Это вы его, Ирина Сергеевна? — задал он глупый вопрос. — Убили, втащили в каюту?

Она заревела в полный голос. Он ударил ее по лицу — не грубо, чтобы пришла в себя. Голова ее дернулась, словно держалась на эластичной пружинке, в глазах появилось что-то разумное.

— Что случилось, Ирина Сергеевна? Быстро отвечайте.

— Я не знаю… — она проглатывала слова и целые предложения. — Мне не спалось… я думала… хотелось поговорить с Игорем… постучала в ту дверь, — она показала подбородком на узкий проем к себе в каюту, — но Салим не ответил… я решила, что он в коридоре… Вышла туда, но и в коридоре его не было… а дверь к нему была открыта… Я вошла… — она захлебнулась словами, стала кашлять.

У каюты уже толпились люди. Никто не осмеливался войти внутрь. Бледный, как полотно, Лаврушин, Феликс с трясущейся губой, прямой, как штык, Манцевич — с такой физиономией, словно его вели на казнь, и он из последних сил держал фасон. Внезапно екнуло сердце, Турецкий бросился ощупывать покойника. Кобура — пустая. В карманах тоже нет пистолета. Весело, нечего сказать.

— Господи, неужели убили Игоря Максимовича? — пролепетала Герда, проталкиваясь в первые ряды «зрительного зала».

— Сейчас проверим, — проворчал Турецкий, поднимаясь с корточек. Он подергал дверь — заперто. Вышел в коридор, зашел с «парадного» входа. И здесь было заперто. Он выудил из брюк покойного связку ключей, нашел нужный, толкнул дверь в каюту Голицына. Стал осматриваться. Его оттолкнул Манцевич, вбежал в помещение, завертелся, кинулся в санузел, вылетел оттуда быстрее пули, заглянул под кровать, стал распахивать дверцы шкафов, выдергивать ящики, что было, в сущности, смешно — вздумай Игорь Максимович там спрятаться, его бы пришлось свернуть вчетверо. Бросился к сейфу, стыдливо упрятанному за занавеской, подергал ручку — все в порядке, «сокровищница» заперта. Подозрительно уставился на початую бутылку посреди стола, осторожно взял ее, понюхал, неуверенно, как бы не зная, что с ней делать, поставил на место. Вопросительно уставился на Турецкого.

«Унести подальше и судорожно выпить», — подумал Турецкий.

— И что вы думаете по этому поводу? — у Манцевича дрогнул голос.

— Думаю, что вечеринка удалась на славу, — проворчал Турецкий.

— Черт возьми, что вы собираетесь делать?

— Могу копать, могу не копать. — Турецкий пожал плечами. — А что вы хотели, Манцевич? Думаем одно, говорим другое, подразумеваем третье, делаем четвертое и страшно удивляемся, когда выходит пятое. Нечего было темнить изначально. Надеюсь, вы уже усвоили, что преступник забрал личное стрелковое оружие Салима? Иными словами, по яхте разгуливает вооруженный преступник.

Ахнула любопытная Герда, заглядывающая в каюту. Картинно приложила руку к сердцу.

— К черту! — взревел Манцевич. — Я спрашиваю вас, где Игорь Максимович?!

— Вот уж чего не могу знать, — развел руками Турецкий. — Приказа усилить своим телом пост мне, кажется, никто не давал. Салим проворонил убийцу — то есть не справился со своими служебными обязанностями. Давайте не провоцировать конфликт. Наши перспективы и без того далеки от блестящих…

— Черт возьми! — гаркнул из коридора Феликс. — Почему бы нам не подсчитать, через сколько дней эта яхта превратится в «Летучий голландец»?

— Дня два-три, — пожал плечами Турецкий, — или того меньше, если события начнут развиваться по нарастающей.

Он вышел в коридор. Люди жались к стеночкам, смотрели на него со страхом.

— Только не говорите, что Игорь Максимович пропал, — промямлила Герда.

— Вам же лучше, — пожал плечами Турецкий, — меньше готовить на завтрак. Игорь Максимович пока не пропал — его просто нет в каюте.

«А с другой стороны, теперь ничто не помешает повернуть яхту к берегу», — подумал он.

Никто не слышал, как отворилась дверь у пассажиров за спиной — в каюте, на которую не нашлось пассажиров. Вышел бледный, как покойник, Игорь Максимович Голицын. Вполне живой, но весьма непрезентабельный. Складывалось впечатление, что полчаса назад он перенес обширный инфаркт. Плечи опущены, глаза безжизненны. Он шел, с трудом переставляя ноги. Первой его заметила Ольга Андреевна, когда он коснулся ее плеча, проходя мимо. Она съежилась, дыхание перехватило, она вцепилась в рукав Ивану Максимовичу, который, обнаружив занятное «инородное» тело, сначала криво улыбнулся, затем побледнел, затем залился краской, собрался что-то вымолвить, но не стал.

Немая сцена состоялась по высшему разряду. Настала оглушительная тишина. Супруги Буи вытаращили глаза, Феликс театрально всплеснул руками, Герда залилась румянцем поверх глупой улыбки. Мнущиеся в носовой части матросы недоуменно переглянулись и дружно почесали затылки.

— Игорь Максимович! — бросился к боссу Манцевич. Но тот отстранил его слабым движением руки, подошел к каюте с покойником, заглянул туда, безучастно посмотрел на мертвеца, на жену, которая сидела в углу, изображая разрушительное душевное потрясение.

— Игорь, господи, боже мой, с тобой все в порядке?.. — она выдохнула и закрыла глаза.

— Поздравляю, Игорь Максимович, вы по-прежнему с нами, — бодро вымолвил Турецкий. Люди зашевелились, стали выбираться из оцепенения, глубоко вздыхать. Кто-то неуверенно хихикнул.

Голицын мрачно уставился на Турецкого, но подобные взгляды на того уже не действовали.

— Рассказывайте, Игорь Максимович. Склоняю шляпу — все, что вы сказали мне несколько часов назад, похоже на правду. Итак?

— Это вы у меня спрашиваете, что здесь случилось? — процедил Голицын, отрываясь от Турецкого и обводя глазами людей. — Интуицию не обманешь, господа хорошие. На этом судне пустует несколько кают. Вы и сами уже догадались. Я решил сменить место ночевки. Салим закрыл пустую каюту, остался в коридоре, делая вид, что охраняет наши с Ириной апартаменты, а я ушел подальше — разумеется, при этом никто меня не видел. Что здесь непонятного, господа? А теперь ваша версия, господин сыщик?

— Еще проще, Игорь Максимович. Поздравляю вашу интуицию — вас хотели убить. Некто появился в коридоре примерно сорок минут назад. Основная масса пассажиров уже спала. А другие и не собирались выходить, зная о вашем строгом распоряжении не покидать каюты. Так что убийца практически не рисковал быть замеченным. Салим допустил роковую беспечность, позволив человеку к нему приблизиться. Получил удар ножом — что сразу вывело его из строя и лишило возможности кричать. Возможно, убийца сам затащил его в каюту, обладая достаточной силой, или подбежал сообщник, и справились вдвоем. Шума при этом не было. Обе двери, ведущие к вашему телу, Игорь Максимович, были заперты, убийца воспользовался ключами охранника. Его ждало жестокое разочарование. Можно представить, какие эмоции он испытал, не найдя вас, спящего, в каюте. Но панике не поддался, запер дверь, сунул ключи обратно в карман покойника. Возможно, догадался, что вы обосновались в одной из пустующих кают, даже прогулялся по ним, подергав двери. Но все было заперто, а где он возьмет ключи? Он предпочел не рисковать свыше разумного, удалился к себе, решив дождаться более подходящего момента. Ваш охранник погиб совершенно напрасно, Игорь Максимович. А другой момент настанет очень скоро, можете не сомневаться. Убийца вооружен пистолетом, его возможности расширились. Вы и дальше собираетесь упорствовать? Ставите под удар свою жизнь, жизни окружающих, а все ради химерического удовольствия узнать имя убийцы? Прикажите матросам включать двигатели, хватит уже этих мерзостей. Два часа ходу до Сочи, всех людей изолируем в кают-компании, оставим только рулевого, злодей не станет стрелять при всем стечении народа, и больше никто не пострадает…

— Ищите пистолет, Турецкий, — выплюнул Голицын. И снова в голову ударило ослиное упрямство, глаза загорелись нездешним блеском, он напрягся, снова стал похож на хищника. — Вы ошибаетесь насчет Сочи. Здесь не два часа хода. Яхта дрейфует в сорока километрах от Маевки и тридцати от Царского. Это не курортная зона, мы ушли очень далеко. До берега десять миль. Но там нет ни одной пристани — там вообще ничего нет! Даже если бы и было… — он подошел вплотную к сыщику, впился в него звериным взглядом. — Хватит пороть чушь, Турецкий. Вы клялись к утру открыть нам имя убийцы, так что работайте, не отлынивайте. У вас осталось несколько часов, надеюсь, проведете их с пользой. А обо мне не беспокойтесь, уж я позабочусь о своей безопасности…

Кто-то начал глухо роптать. Голицын вскинул голову — настала тишина. Залился краской, опустил голову, не выдержав взгляда старинного приятеля, писатель Феликс. Потупилась Герда. Попятились Буи, бочком добрались до своей каюты, Робер втолкнул супругу, хлопнул дверью. Удалились на цыпочках матросы.

— Господи, Игорек, ты так больше не делай, — пробормотал Иван Максимович, беря супругу под локоток.

— Не делать? — прищурился Голицын. — Не делать что, Ванюша? Я должен был дать себя зарезать?

— Да пошел ты!.. — крякнул Лаврушин. Это было на него не похоже. Залился краской, но храбро вскинул голову. — Мы ведь, и впрямь, подумали, что ты погиб. И знаешь… стыдно признаться, но ты нас всех довел до такого состояния, что я на миг почувствовал… облегчение. Прости, братишка. Ты сам во всем виноват. Мы с Оленькой не сомневаемся, что Николай погиб… из-за тебя.

Он отпустил жену и ушел, не оглядываясь, к себе в каюту. Ольга Андреевна осталась в коридоре, она смотрела пустыми глазами перед собой. Судорожно вздрогнула, устремила безжизненный взгляд на Турецкого, повернулась, тихо ушла. Ворча под нос, уволокся в свою каюту Голицын. Остановился на пороге. В самом деле, как же не вспомнить о правилах санитарии и гигиены?

— Альберт, ну, что ты застыл как вкопанный? Распорядись — пусть матросы отнесут Салима в холодильник. А Герда пусть все тут вымоет. Не жить же нам в этой грязи… А я еще подумаю, где мне провести остаток ночи. А утром ведь все прояснится, верно? — он зловеще подмигнул Турецкому и удалился со сцены, хлопнув дверью.

Турецкий заглянул в каморку убиенного. Ирины Сергеевны там уже не было. Когда успела испариться? Он повернулся, встретился взглядом с Манцевичем. В глазах помощника, секретаря и заплечных дел мастера обосновался всепожирающий страх, который он не мог скрыть…

Страх терзал всех, кто остался в живых. Бесконечно такая нервотрепка продолжаться не могла. Недовольство кипело, точно варево в котле, а потом кто-то снял крышку, и все выплеснулось наружу! В два часа ночи «объединенные силы повстанцев» сделали попытку пробиться на капитанский мостик. На запрет болтаться по яхте откровенно забили. Феликс, Робер Буи, Иван Максимович Лаврушин и примкнувшая к ним Николь взлетели на капитанский мостик и осадили рубку. Пропустить такое зрелище Турецкий не мог, он выступал в роли зрителя и в итоге оказался, наверное, единственным, кому не надавали по морде. Шорохов, видя такую беду, заперся и дал тревожный гудок. Но Феликс и Буи надавили на дверь, выбили ее и с торжествующим ревом ворвались в рубку. Героически выполняющего свои обязанности матроса отшвырнули от панели управления судном, стали хвататься за какие-то рычаги. «Вы не знаете, как это делать! — рычал Шорохов. — Вы сломаете яхту!» Худо-бедно запустили двигатели, но сдвинуть с места яхту не смогли. «Рули!» — ревел Феликс, потрясая «интеллигентным» кулаком под носом у матроса. Тот вдруг начал зловеще смеяться — дескать, рулить-то можно, но куда плыть? Десять миль до берега, но береговая полоса изрезана скалами, таит неведомые опасности, она вообще не предназначена для крупных судов, здесь нет причалов. Может, для начала все-таки с якоря снимемся? «К Сочи плыть, к Сочи плыть!» — распалялся Робер, бросаясь давить все кнопки подряд. Шорохову тоже было не по нраву волеизъявление Голицына, но он привык выполнять приказы и не мог стерпеть такого вандализма: заехал Роберу с правой, тот, не устояв, придавил собой пищащего Лаврушина. Восторженно взвыл Феликс, звезданул Шорохову в ухо — не таким уж мягкотелым оказался этот толстяк. Шорохов выстоял, дал достойный отпор, но живот у Феликса был непробиваем. Началась свалка, которую венчало залихватское улюлюканье Николь. Но уже неслась подмога Шорохову — разъяренный Манцевич, мускулистый Глотов.

— Вы на чьей стороне, Турецкий? — рявкнул Манцевич, отталкивая сыщика.

— На божьей, — пробормотал Турецкий.

Николь стащили с лестницы, бросили на палубу, чтобы не путалась под ногами. Лаврушин, обнаружив, что силы становятся неравны, прижался к стеночке, вздернул лапки, зажмурился. Свалка была отчаянной. Робер заработал под дых, выпучил глаза, стал хватать воздух — его тоже свергли на палубу. Феликс долго не сопротивлялся — да его особенно и не мутузили.

— Все, все, хватит… — оторвал он от себя цепкие руки Глотова. — Подурковали, и будет. Убери свои лапы, матрос, а то сейчас вторую дырку в башке получишь!

— А ну, ша!!! — взревел Голицын, расталкивая людей. — Бунт на корабле? Расходитесь, господа, расходитесь! — он вдруг прижался к перилам и начал истерично хохотать. — Боже мой, Феликс, вы что, действительно хотели захватить управление яхтой? Вот умора-то!.. Хотел бы я посмотреть, как вы собрались с ней управляться… А ну, марш все по каютам! — взревел он, делая страшные глаза. Резко повернулся к Турецкому: — Спектакль окончен, детектив. Вижу, вы получили большое удовольствие от зрелища. Не пора ли за работу? Даю вам полный карт-бланш. Ваши помощники — Манцевич и Глотов. Предлагаю совместить приятное с полезным. Переверните мне эту яхту, но найдите пистолет! И не забывайте, скоро утро. К рассвету жду от вас отчета…

Бунтовщики распались на отдельные протестующие группы. С верхней палубы всех прогнали, остался только Шорохов на капитанском мостике — изрядно потрепанный, но не побежденный. Погода усложняла драматургию — порывистый ветер пригнал черные тучи, дождь хлестал как из ведра. Нижнюю палубу сотрясали истерические вопли Николь, лишь подтверждающие правило, что количество лая собаки обратно пропорционально ее весу. Голицын был прав: ради пущей безопасности пассажиров следовало в первую очередь найти пистолет. Турецкий перевернул вверх дном кают-компанию: срывал чехлы с мягкой мебели, перетряс вместилища посуды и напитков, двигал тяжелые предметы. Доверять кому-то другому эту ответственную работу было безрассудно — любой мог оказаться преступником. В душе он понимал, что это глупо, но оставалась толика надежды, что преступник глупее его. Он рыскал по палубе, взбежал на капитанский мостик и там под присмотром мрачного Шорохова провел доскональный шмон.

— Меня проверять будете? — поинтересовался матрос.

— Непременно, — буркнул Турецкий. — Давайте — лапы в гору, и никаких комментариев.

Он обхлопал матроса, пожелал удачного дежурства, поскорее стать кавалером золотой звезды «За отвагу на шухере», побежал вниз. Осматривал палубу под проливным дождем (ощущая смутную тревогу за свое богатырское здоровье). Спустился на нижнюю, взломал пожарным топориком рундук на корме, вытряхнул оттуда какие-то элементы рангоута, явно не имеющие отношения к преступлению. Дождь и тщетные усилия делали свое дело — он превращался в бурлящий злобой котел, ждущий повода взорваться.

— Стоп, машина, — преградил он дорогу поднимающемуся из машинного отделения Глотову. — Лучше не спорьте, у меня в руке топор.

Глотов испуганно покосился на аккуратный пожарный топорик с красной рукояткой и тщательно наточенным лезвием, с которым Турецкий решил отныне не расставаться.

— Поздравляю, — пробормотал матрос. — Может, лучше бензопилу?

— Марш вниз! — он подтолкнул его к лестнице. — В холодильник, Глотов, в холодильник. И не вздумайте рыпаться — имею полномочия.

Глотов уныло смотрел, как он проверяет на наличие посторонних предметов холодильное оборудование. Посторонних не было, разве что мертвый Салим, потихоньку обрастающий инеем — тот оказался выше (или длиннее?) Николая, поэтому его с трудом впихнули в ящик, уложив на бок и подвернув колени. Зрелище было не очень привлекательное.

— Теперь вниз, — распорядился Турецкий.

Все это было тщетно, глупо, бессмысленно. В машинном отделении наверняка была куча потайных мест, закрытых даже для придирчивого обыска. И что он мог поделать один? Пока он мается тут внизу, убийца может перепрятать пистолет в тот же рундук на корме — ведь не полезет он в него вторично? Но он работал, потому что с детства впитал: если берешься даже за бессмысленную работу, делай ее тщательно. Глотов мрачно наблюдал, как сыщик обнюхивает закоулки, вздыхал, но воздерживался от нелестных замечаний.

— Вот и дальше так веди себя, парень, — заключил Турецкий, в качестве финального аккорда проведя личный обыск матроса. — А теперь будь моей тенью. Одному мне не справиться. Будем душу вытрясать из этих дам и джентльменов…

Они врывались в каюты, оставив в покое нормы приличия и представления о пресловутых правах человека. Если было заперто, трясли двери, обещали выломать — и им открывали. От пустующих кают у Турецкого были ключи — принес Манцевич. У матросов он не задержался — пусто, как после тотального грабежа. К себе не пошел. Над Гердой трудился особенно тщательно, невзирая на попытки к сопротивлению.

— Герда, уймитесь, — он перехватил руку, которой она собралась его оцарапать. — Вы неправы. Я не покушусь на ваши трусики и лифчики — даже если они мне очень понравятся. Вам не избежать обыска, смиритесь, будьте паинькой.

Жизненный закон: женщина неправа до тех пор, пока не заплачет. Он стоял в коридоре, контролируя нежелательные перебежки по нижней палубе, Глотов переворачивал матрас, выдергивал пустые ящики из шкафа, вытряс на кровать содержимое пухленького чемоданчика, а женщина сидела на одиноком трехногом табурете, закрыв лицо руками, и слезы сочились сквозь пальцы…

— Работайте, сыщик, — брезгливо поджав губы, разрешил Феликс, предлагая жестом перевернуть его каюту. — Работайте, работайте, луна еще высоко. Труд сделал из обезьяны человека. А из Дарвина — автора эволюционного учения.

— Так просто, Феликс? Вы не собираетесь биться смертным боем? Не будете качать права?

— И много ли я скачаю? — фыркнул Феликс. — Так, процентов десять, пятнадцать. Давайте, не смущайтесь, не такой уж я идиот, чтобы нарываться там, где это бессмысленно.

Лаврушины молчали хором, выслушивая его уверения в необходимости того, что никому не нужно.

— Делайте что хотите, — пробормотал Иван Максимович, обнимая жену, которая почти не подавала признаков жизни.

— Ага, явились! — взревела Николь, когда они вторглись на приватную территорию французов. — О, топор, как это сексуально! — она хотела броситься в атаку, но передумала, сломала себя через колено.

— Что вы ищите? — нервно вякнул Робер, хлопая красными воспаленными глазами, когда Глотов уже привычным движением перевернул матрас.

— Вчерашний день, — пробормотал Турецкий, направляясь к двери. — Все в порядке, дорогие мадам и месье, зачем задавать вопрос, если знаете на него ответ? Вы прибыли в полицейское государство, у нас такое в порядке вещей…

Плакала Ирина Сергеевна, он не злобствовал особенно в ее каюте, а Глотов вообще побледнел и отказался рыться в женских вещах. Но Турецкий посчитал не лишним перетрясти многочисленные наряды, упакованные в целлофан (странные люди эти богатые — знают, что не наденут, а все равно тащат с собой), распахнуть чемодан, запустив в него хищные пальцы, пересчитать украшения в маленькой инкрустированной коробочке.

— Как это глупо, — повторяла женщина, отрешенно качая красивой головой, — как это глупо, боже правый… Вам надо было во врачи податься, Александр Борисович — уж если возьметесь за больного, то доведете его до конца…

— Полностью разделяю ваши печали, Ирина Сергеевна, — сочувственно кивал Турецкий, — не принимайте близко к сердцу. Впрочем, понимаю ваше расстройство. Теперь, после того как я покопался в ваших украшениях, их остается только выбросить…

Голицын долго хохотал, когда услышал, что его помещение хотят обыскать. Он снова принял на грудь — был не пьяный, но изрядно навеселе. Впрочем, ночь еще не кончилась, а «горючего» в початой бутылке было столько, что хватило бы и троим.

— Исключений ведь мы не делаем, верно, Игорь Максимович? Сами того хотели. Учтите, если будете упорствовать, к рассвету у меня появится дополнительный стимул расширить список кандидатов на почетную роль.

— Да пошел ты, Турецкий, — проворчал Голицын, заходя в туалет. Что, видимо, означало — «делайте что хотите». Он получал какое-то мстительное удовольствие, роясь в вещах миллионера, ухмылялся про себя, бормотал что-то сквозь зубы, ловя недоуменные взгляды Глотова…

В каюте Манцевича на стук никто не отозвался. Стучаться вторично было в лом. Турецкий долбанул по двери — она оказалась незапертой. Вошел с людоедской улыбочкой. Вот и встретились два хищника. Посмотрим, кто кого. И вдруг тревога взяла за ребра — в каюте никого не было. Он распахнул дверь в санузел. И там никого. Гуляем, Альберт как вас там по отчеству? Ну, ничего, мы и без вас посмотрим…

— Работаем, Глотов, — бросил он.

Обыск, к чему уже привыкли, не принес результатов. Если и было что скрывать Манцевичу, то скрывал он это в себе (и на себе). Даже как-то аскетичненько. Из личных вещей — лишь туалетные принадлежности, темные очки, пара соломенных ботинок, трико, бритва, ноутбук. Никаких купальных принадлежностей или чего-то такого, говорящего, что человек отправился на отдых. Тревога взяла за ребра основательно, не отпускала. Турецкий созерцал пустую каюту, по которой они безжалостно прошлись в четыре руки, тяжелые предчувствия забирались в душу.

— Где Манцевич? — задал он запоздалый вопрос.

Матрос недоуменно пожал плечами.

— А хрен его знает. Я же с вами все это время…

— Будем искать, — обреченно вымолвил Турецкий.

Через четверть часа выяснилось, что Манцевича на яхте нет.

Очередная новость облетела «Антигону» со скоростью торнадо. Люди выбирались из кают, недоуменно переглядывались. Вылез Голицын с трясущейся губой.

— Что за чушь? Где Альберт?

— Его нет на яхте, Игорь Максимович, — отчитался бледнеющий Глотов.

— Бред полнейший, куда ему деться? — Голицын нервно хохотнул и замолчал. Неуверенность брала его за горло, перерастала в страх.

— Возможно, мы не все обыскали… — неуверенно начал Турецкий.

— Так ищите! — истерично гаркнул Голицын. — Я за вас буду искать?! — Его глаза лихорадочно забегали, руки затряслись. — Внимание, слушайте все сюда! Всем без исключения подняться в кают-компанию! Я сказал — всем! Исключение — Турецкий и Глотов, они ищут Манцевича. И смотрите мне, не дай бог не найдете…

Вот уж действительно, правило без исключения — исключение из правил. Он не мог избавиться от мысли, что еще пару дней такой нервотрепки, и он будет наизусть знать все закоулки этого странного судна. Но интуиция вгрызалась в мозг: пары дней не будет, осталось чуть-чуть. Причем не до счастливого исхода…

Они методично обшаривали пустую яхту. Трюм с машинным отделением, холодильники, пустые каюты, какие-то закутки, клетушки, вспомогательные помещения. Осмотр с фонарем окружающей водной глади. Это было очень загадочно. Куда мог пропасть изворотливый и хитрый секретарь, без которого Голицын должен чувствовать себя ампутантом без правой руки?

— Не могу поверить, неужели этого типа тоже убили? — прошептал Глотов, когда они оказались на внутренней кормовой лестнице. — Что вы думаете по этому поводу? Ведь это странно, нет?

— Полагаю, Манцевич разделил участь Ксении, — отозвался Турецкий. — Его убили и выбросили за борт. Обыкновенная история. Видимо, этому парню раньше, чем мне, пришла в голову светлая мысль. А вы ведь, Глотов, тоже не простой парень? — он впился в растерявшегося матроса своим коронным проникновенным взглядом.

— Эй-эй, о чем это вы? — матрос попятился, бросив упреждающий взгляд на топорик, с которым Турецкий уже успел сродниться.

— Вы ведь у нас крутой перец, ловелас, герой-любовник, нет? — ухмыльнулся сыщик. — Вам удалось отхватить не кого-нибудь, а саму Ирину Сергеевну Голицыну? Прекрасную женщину, эффектную, сексапильную, обворожительную. Не спорьте, Глотов, я отловил вас на горяченьком, и лишь врожденная скромность не позволила мне вынести увиденное на обсуждение. Я видел, какими вы обменивались взглядами. Рискуете, молодой человек, сильно рискуете. Признайтесь, виной случившемуся ваше сногсшибательное обаяние или что-то другое?

Матрос смертельно побледнел. Избытком ума этот парень не отличался, но сообразил, что запираться бесполезно.

— А при чем здесь это?.. — его челюсть отвалилась почти до пола, возникло назойливое желание поддать по ней снизу ладошкой, чтобы встала на место.

— Нечем прокомментировать? — Турецкий был внимателен — задумай этот крендель на него броситься, он встретил бы атаку во всеоружии.

— Вот черт… — Глотов сильно расстроился. — Я вас прошу, не надо об этом рассказывать Голицыну. Обычная интрижка. Ирине Сергеевне было одиноко… Подумайте, муж ее в грош не ставит, изменяет ей напропалую, она уже не может жить в таких условиях… Ей-богу! Она сама обратила на меня первой внимание, вела себя так, словно не прочь… Ну, вы понимаете? Вы же мужчина, вы сами, наверное, не раз оказывались в подобной ситуации…

Он лопотал что-то еще — вроде бы правильные слова, ведь все элементарно — что еще происходит, когда между мужчиной и женщиной проскакивает искра? Да, рискованно, да, он подставляет эту прекрасную женщину под удар, но ведь и сам оказывается под ударом, верно? Гнев Голицына будет беспощаден. Но ведь у каждого в душе имеется авантюрная жилка? Разве у сыщика такого не бывает?

— Не апеллируйте к моим порокам, о которых ничего не знаете, — сурово посоветовал Турецкий. — Вы что-то недоговариваете, Глотов.

— Истинный крест, здесь нет ничего другого, — жарко отозвался матрос. — Ирина Сергеевна очень мне нравится, я влюблен в нее… — он осекся, сделался жалким, перепуганным. — Послушайте, вы же не думаете, что из-за этого я собрался убить Игоря Максимовича?

Турецкий по-прежнему считал себя хорошим физиономистом. Чувства матроса без премудростей читались на его просоленной физиономии. Больше всего на свете он хотел бы убить Игоря Максимовича Голицына. Но самая великая странность заключалась в том, что это не он убил Салима, пытаясь добраться до Голицына. Или Турецкий окончательно перестал разбираться в людях.

— Заключаем рабочую сделку, Глотов, — предложил он. — Вы темните, но пока про это забудем. Я ни слова не скажу Голицыну о ваших упражнениях с его супругой, а вы обещаете не вставать отныне на его сторону. Я достаточно ясно выразился?

— Да. — Глотов вздохнул и кивнул с таким видом, словно резко сменил религиозные убеждения. — Мне и самому это начинает здорово надоедать. За дырку в голове Голицын все равно не заплатит, и второй дырки мне не хочется, пошел он к черту…

— Он не может вам не заплатить обговоренную в контракте сумму, — кивнул Турецкий. — Забейте на его приказы, Глотов. У Голицына и без вас по прибытии на берег будут огромные проблемы.

— Заметано, — проворчал матрос.

Когда они вошли в кают-компанию, мокрые до нитки, там царило оглушительное молчание. Кто-то сидел, кто-то стоял. Воздух дрожал от напряжения. Голицын замер недалеко от входа — скрестил руки на груди, правую сторону лица корежил нервный тик, он его не замечал, смотрел на Турецкого, как на воплощение мирового зла. Он сразу догадался, что ничем хорошим поиски не закончились.

— Манцевича нет на яхте, — вынес Турецкий безжалостный вердикт.

Все словно ждали такого вердикта — разом заговорили, злоба выплеснулась в пространство. Орал Феликс, орали французы, матерился, потрясая кулачком, Лаврушин, беззвучно плакала, размазывая слезы по щекам, Ольга Андреевна. Махнула полный стакан Ирина Сергеевна, гримаса, отдаленно похожая на улыбку, искорежила ее красивое лицо. Волновалась Герда, обосновавшаяся, как всегда, в районе зашторенного выхода, чтобы удобнее было сбежать, кусала губы, посматривала на Шорохова, как бы предлагая ему принять участие в побеге.

— А ну, молчать! — грохнул кулаком по раме входной двери Голицын. Гомон оборвался, настала хрупкая тишина. — Турецкий, довольно водить нас за нос, объясните в конце концов, что происходит?! Кто убийца?! Вы же не хотите, чтобы вся эта разозлившаяся публика подвергла вас суду Линча?

«Самый гуманный на свете суд», — ухмыльнулся про себя Турецкий.

— Абсолютно не хочу, — мотнул он головой. — До рассвета еще имеется несколько часов, так что наберитесь терпения, Игорь Максимович. А вот вашей участи я не позавидую, если вы и дальше будете стоять на своем…

— Какого черта?! — взвился миллионер. — Что вы несете!?

— Я выложу вам имя человека, ответственного за преступления, но только в присутствии представителей правоохранительных органов. Понимаете мою мысль?

— Долой произвол! — встрепенулся Феликс, и глаза его зажглись блеском озарения. — Игорек, твоих людей больше нет! Салим почил, Манцевич растворился в параллельных мирах. А ну, живо заводи яхту!.. Нет, не ты! — Он принялся вертеть головой, впился взглядом в Шорохова: — Матрос, мы отплываем, ты не понимаешь намеков? Наша команда надерет задницу вашей команде. Вас меньше, а на нашу сторону, если не ошибаюсь, теперь встает наш уважаемый сыщик, верно? — он подмигнул Турецкому.

— Именно это я и хотел сказать, — с достоинством кивнул Турецкий. — Шорохову придется подчиниться силе, а то, что в наших рядах присутствует Игорь Максимович, мы с этой минуты перестаем замечать.

— Минуточку, я пока еще командую на этом судне! — загрохотал Голицын. И замолчал, принялся с ненавистью разглядывать присутствующих. Люди молчали. Ощущалось, как в тяжелой атмосфере чаши весов со скрипом, со скрежетом, начинают менять положение в пространстве.

— Глотов, почему молчишь? — взревел Голицын.

Матрос залился краской.

— Прошу простить, Игорь Максимович, но эти люди… по-своему правы. Мы уже натерпелись, пора это заканчивать. Боюсь, что, если вы и дальше будете настаивать на своем, мне будет трудно выполнять ваши приказания… Дайте приказ поворачивать к Сочи, Игорь Максимович, Христом-богом умоляю…

— Значит, снова бунт?! — заскрипел зубами Голицын. — Шорохов, марш в рубку, и никого не пускать! Ты понял меня?!

Шорохов вздрогнул, оторвался от стены, бочком протиснулся к выходу, неуверенно покосился на коллегу.

— Ваши приказы уже не имеют значения, — пожал плечами Турецкий. — Грядет бунт, Игорь Максимович, безжалостный и беспощадный, вам лучше отойти в сторонку. Не испытывайте на прочность наши стальные нервы.

— Хорошо там, где нас не имеют, как говорится, — хохотнул Феликс.

— И не убивают, — прошептала Герда.

«Эх, запороли такой хороший квест», — подумал Турецкий.

Грянул взрыв. Люди закричали все разом. Заволновалась даже Ольга Андреевна, зараженная всеобщим ажиотажем. Захотелось закричать: «Стоп, лавина!» Неужели перестарался? Он не принимал участия в этом кошмаре, до последнего сохраняя роль стороннего наблюдателя, хотя, если вдуматься, послужил катализатором реакции. Феликс первым бросился из кают-компании. Голицын, резонно подозревая, что тот собрался в рубку, метнулся наперерез. Остановить такую тушу было нереально, он отлетел, ударившись виском о дверной косяк, завизжал от боли. Но ему удалось сбить с курса писателя — тот налетел на другой косяк, взревел баритоном, схватился за разбитый лоб. Голицын мстительно захохотал, но подняться не успел — его опрокинула Николь, рвущаяся на свободу. Но тоже споткнулась. Возникла куча мала. Первому из этого клубка удалось выпутаться Роберу, с торжествующим воплем он бросился к лестнице, ведущей на капитанский мостик. Голицын тоже не спал, схватил его за ноги. Они вцепились друг в дружку, но француз оказался сильнее, отбросил миллионера на дощатый настил. Бунтовщики гурьбой повалили наверх — рычащий Буи с примкнувшей супругой, Феликс и Лаврушин. Герда, демонстрируя лояльность хозяину, бросилась поднимать его с палубы (безопасность — мол, это хорошо, но и работы лишиться нельзя). Но Голицын ее грубо толкнул, взгромоздился на колени. Упала на шезлонг и засмеялась вымученным смехом Ирина Сергеевна. В кают-компании осталась лишь Ольга Андреевна. У нее не было сил принимать участие в этих командных состязаниях. Она откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза. А Голицын, издавая пронзительный индейский вопль, тоже бросился наверх, но споткнулся, растянулся, словно брошенная на полу медвежья шкура, зарычал от отчаяния…

Светлое будущее приближалось со скоростью шестьдесят минут в час. Он посмотрел на часы (зачем? Для составления будущей летописи?). Было два часа ночи без нескольких минут. Видя, что ему противостоят превосходящие силы противника, Шорохов сдался на милость победителей. Заработал двигатель. Распахнулся клюз, пришел в движение брашпиль — машина для подъема якорной цепи. «Антигона» стала медленно разворачиваться.

— Уберите руки от штурвала! — разорялся Шорохов. — Не трогайте тут ничего! Вы сказали, в Сочи, значит, идем в Сочи. Чего еще надо?

— Господа, на хрена нам Сочи? — вдруг прозрел Феликс. — Нам Сочи не надо! До Сочи мы будем кандыбать еще часов восемь! За это время всякое может случиться. А вдруг Игорьку придет в башку вывести из строя двигатели? А вдруг еще кого-нибудь недосчитаемся? Держи курс прямо на берег, матрос! Знаешь такое слово — перпендикуляр?

Шорохов кричал, что к берегу подходить нельзя, что береговая полоса к северо-западу от Маевки таит опасности — скалы, рифы, все такое, а у «Антигоны» внушительная осадка, как бы не случилось чего неподходящего.

— Выкрутимся, матрос! — хохотал Феликс, возомнивший себя капитаном. — Мы же не дураки, верно? Тормознешь недалеко от берега, спустим шлюпку — и айда на сушу. Автомобильная трасса — она по любому тянется вдоль берега, мы и пешком до нее доберемся. Лично я возьму попутку и через час буду в Сочи. А Игорек и его бравые матросы пусть остаются на своей посудине, пусть плавают сколько влезет, а то еще припишут нам угон транспортного средства!..

Мнения разделились. Кто-то кричал, что не нужно этого делать, можно запереть Голицына в каюте, всем собраться в одном месте и терпеливо дожидаться, пока судно прибудет в Сочи. Другие готовы были на все, лишь бы покинуть яхту. Последних было больше.

— Господа! — гремел Феликс. — Здесь десять миль! Собирайте вещи, которые считаете нужными, деньги, документы, соответственно оденьтесь — и добро пожаловать на правый борт! Морскую прогулку будем считать законченной!»

Люди разбегались по яхте, только Феликс, дабы пресечь возможные поползновения разбитого в пух и прах Голицына, оставался в рубке. Радость, тревога, досада, неуверенность в завтрашнем дне — все перемешалось в голове Турецкого. Он тоже спустился в каюту, хотя чего ему было собираться? Вошел, обозрел напоследок пустые стены, рухнул в койку, полежал несколько минут. Возможно, Феликс прав: допустимы любые средства, лишь бы этот кошмар быстрее кончился. Глаза закрылись, он начал засыпать. Подскочил, ошпаренный — этого еще не хватало! Метнулся в коридор, добежал до каюты Голицына, распахнул дверь. Почему, черт возьми, Голицын вбил себе в голову мысль, что его хотят убить? И заразил этой мыслью других, в том числе Турецкого. А если все гораздо проще (или, наоборот, сложнее), и убить хотели… Салима, что, в принципе, и сделали?!

Голицын был живой, здоровый, но заметно подшофе. Он растекся по креслу, тянул из штофа, тупо пялился в пространство. Медленно перевел глаза с потолка на посетителя, напрягся, как пантера перед прыжком.

— Спокойно, Игорь Максимович, — сделал Турецкий миролюбивый жест. — Атака захлебнется, поскольку я сильнее и кое-чему обучался. Ваше могущество меня волнует мало, а всех своих клевретов вы растеряли.

— С-сука ты, Турецкий… — процедил бизнесмен, сдерживая естественный «физиологический» позыв. — К-какого ч-черта ты меня кинул?.. Я верил в тебя…

— Наше сотрудничество строилось на вашем превосходстве, — пожал плечами Турецкий. — Но времена прошли. Как в фильме, Игорь Максимович, — никто не хотел умирать. Во всяком случае, инициатором акции был не я. Ваши планы? Вы уходите вместе со всеми?

— Да пошел ты… Я до тебя доберусь еще, урод…

— Могу поспорить, что нет, — возразил Турецкий. — Да и нужно вам это? Других забот нет? Успокойтесь, данное мною обещание будет выполнено — виновные в вакханалии на «Антигоне» предстанут перед судом. Имя убийцы будет объявлено утром. Повторяю: вы уходите с судна?

— Мать твою, конечно нет… Здесь останутся команда, прислуга, моя жена…

— И вас не беспокоит, что один из них может оказаться убийцей?

— Да пошел ты!!! — взревел Голицын, вскочил с кресла и швырнул в Турецкого бутылку. Турецкий увернулся, но вслед за снарядом уже летел метатель, схватил Турецкого за грудки…

Он все же проворонил нападение. Затылок взорвался пронзительной болью, искры брызнули из глаз густыми снопами, которым позавидовал бы праздничный фейерверк. Сознание качнулось, накренилось. Он выстоял на пределе сил, тряхнул головой, соскальзывая с грани, за которой его поджидала густая тьма, простодушно врезал Голицыну в челюсть. Миллионер запнулся о журнальный столик, сделал эффектный кульбит, едва не разломив его пополам, и, визжа как недорезанный поросенок, треснулся хребтом о пол.

Но пьяным везет. Когда Турецкий, превозмогая жуткую головную боль, вываливался в коридор, Голицын уже поднимался, уже наводил резкость мутными глазами…

Состояние было примерно таким же, как вчера утром, когда он проснулся непонятно где с застрявшей в черепе пилой. Он плохо понимал, что вокруг происходит, коридор, по которому он шел, держась за стенку, превращался в бесконечный разветвляющийся тоннель. Его толкали какие-то люди, выходящие из кают с вещами, схватила за рукав какая-то женщина (не исключено, что Герда).

— Эй, вы что? С вами все в порядке?

— Все просто замечательно, — ответствовал он.

— Вы куда идете? — вопрошала она. — Идите наверх. Мы уже почти подошли к берегу, нужно спускать шлюпку…

Он плохо понимал, куда он идет. Ввалился в каюту (в свою ли?). На ощупь отыскал санузел с душевой, сунул голову под дохленькую струю воды…

Не зря остерегался Шорохов подводить «Антигону» к этой части побережья. Последовал сокрушающий удар — судно напоролось килем на подводную скалу! Видать, до берега было далеко, раз рулевой не сбросил скорость. Яхта затрещала, где-то под ногами послышался металлический грохот, сопровождаемый отвратительным звуком раздираемой обшивки. Пол зашатался, Турецкий едва не сломал зубы о металлический кран. Схватился за рукоятку подачи воды, но она уплыла из рук, его отбросило на стену — благо стена оказалась рядом. Сполз на пол, с изумлением смотрел, как правая стена вдруг пошла вверх, левая вниз, потом наоборот, а дальняя стена одновременно начала подниматься, и его прижало к холодному кафелю. Он в ужасе ждал, что сейчас все перевернется, но этого не случилось, судно оставалось в наклоненном положении. Разом умчалась муть из головы, он сообразил, что происходит. Доковылял, держась за стену, до двери, выбрался в коридор, который тоже сделался наклонным, стремился вниз, к бесконечности. В коридоре кто-то кричал, но остроты зрения не хватало, чтобы понять, кто кричит, зачем кричит… Он бросился направо, преодолел узкий коридор, вывалился на правый борт, побежал, хватаясь за леер, к носовой части, где толпились кричащие люди и горел, болтаясь на ветру, фонарь…

Дождь хлестал порывами, черная хмарь затмевала нижние слои атмосферы, рваные хлопья отрывались от туч, уносились с завихрениями.

— Мы тонем, мать вашу! — истерично визжала Герда. — Сделайте же что-нибудь! Почему вы так медленно опускаете шлюпку?!

Скрипела лебедка, сосредоточенно сопел Шорохов. Вместительная лодка, оснащенная веслами и компактным мотором, оторвалась от киль-блоков — деревянных подставок, вырезанных по форме днища лодки, болталась между яхтой и взволнованным морем, медленно опускалась. И снова скрежет — прогнулась носовая часть «Антигоны», ушла еще ниже, насаживаясь на гребень скалы. В страхе завопили люди, грузный Феликс едва не оторвал перила, рухнул на колени, поплыл, подвывая от страха, по дощатому настилу. Кто-то схватил его за руку, помог подняться. Шлюпка уже практически опустилась. И вдруг фонарь, подхваченный порывом ветра, ударился о фрагмент бушприта, с треском раскололся…

Шорохов стравливал за борт канат, начал наматывать верхний конец на леер.

— Спускаемся, граждане, спускаемся! Порезче, но без паники, без паники, места хватит всем, чай, не «Титаник»!..

Турецкий видел, как от кучки людей, сгрудившихся у борта, отделилась неясная тень, нагнулась, что-то подобрала, растаяла в пространстве. Забыл в каюте важную вещь? Отряд не заметил потери бойца, людей поглотил процесс эвакуации.

Турецкий подобрался поближе. Ничего, он сядет последним, мест в шлюпке достаточно. Особой трагедии, в принципе, не было. Берег просматривался сквозь ночную пелену и стену дождя. И шторм не такой уж страшный. До берега было метров двести, не больше, виднелись неровная полоска скал, отлогий пляж, заваленный каменными глыбами. Если держать лодку перпендикулярно волне, то стихия ей не страшна. Первым спрыгнул в шлюпку кто-то из мужчин — кажется, Буи. Привязал к банке конец каната, чтобы не болтался, принял на руки рыдающую от страха Ольгу Андреевну. Герда съехала, как с ледяной горки, едва не врезав пяткой ему по лбу. Кучка людей у ограждения быстро таяла. Карабкалась за борт Николь, ждала своей очереди причитающая Ирина Сергеевна. Лаврушин оттирал плечом охающего Феликса, рассчитывающего десантироваться в шлюпку быстрее его…

Кого-то не хватало. Причем не одного. Озарение вонзилось в мозг. Он чуть не задохнулся от волнения. Только этого не хватало! Он попятился — его никто не видел, метнулся внутрь, влетел в проход, встал, тяжело дыша. Генератор от удара, похоже, не пострадал — электричество на яхте пока не отключилось. Пол уплывал из-под ног, он карабкался в гору — к счастью, путь не такой уж далекий — до каюты Голицына. Дверь была распахнута, он ввалился в проем, встал, держась за косяки. Напрасно Игорь Максимович пил без удержу после свержения с престола. Впрочем, он же не знал, что произойдет такое…

Он вообще не мог понять, что происходит. Орал от возмущения, брыкался, когда матрос Глотов резким движением вырвал его за воротник из кресла, швырнул на пол. Затих после того, как голова ударилась об пол. Взметнулась цилиндрическая металлическая стяжка с крюками на концах (оторвалась, видимо, от такелажной оснастки в момент крушения), опустилась. Последовал мерзкий звук ломающейся черепной кости.

— Глотов, прекратить! — Турецкий ахнул, влетая в каюту. Он опоздал — на жалкие секунды! Глотов резко повернулся — он не вставал с корточек, поза хищная, готовая к броску, губы сжаты, в глазах безумный блеск. Бейсболка слетела с головы, сбилась бинтовая повязка, виднелась засохшая кровь. Он зашипел, бросился, как голодный зверь, занеся стальную болванку со свежими пятнами крови. Турецкий метнулся вбок, снес обитую бархатом банкетку — Глотов пролетел мимо. Он не учел, что в перекошенном пространстве динамика движений должна быть несколько другой. Метнулся вновь, Турецкий встретил его пяткой, отбросил от себя. Болванка покатилась по полу. Они атаковали одновременно, сшиблись в центре помещения, покатились, награждая друг друга тумаками. Разлетелись, снова кинулись. Турецкий сделал маневр, ушел из-под руки, пробил плохую защиту — брызнула кровь из разбитой губы матроса. Он отбросил голову, пропустил второй удар, заорал от боли и страха, начал лихорадочно отбиваться. Турецкий снова припечатал — откуда силы брались? Матрос покатился, ударился плечом о банкетку, но встал — шатался, с ненавистью смотрел на врага. Губа разбилась основательно, кровь залила всю нижнюю часть лица. Матрос смотрелся весьма колоритно, напоминая зомби из низкосортного ужастика.

— Что, матрос, неизлечимые чувства рождают высокие мысли? — прохрипел Турецкий. Он ошибался, думая, что противник выдохся, не ожидал, что тот проявит изворотливость. Он бросился добить гада, но тот ногой поддел банкетку, и та пересеклась с линией атаки. Турецкий повалился, но схватил матроса за ногу. Тот вывалился в коридор. Поднялись почти одновременно. «Ты сильнее… — твердил себе Турецкий, — ты определенно сильнее, добей эту сволочь». У матроса, видимо, были аналогичные мысли, он бросился прочь по коридору, не искушая далее судьбу. Турецкий с ревом кинулся за ним, но так некстати прогнулся корпус судна, снаружи раздался душераздирающий треск, вздрогнул потолок, передавая дрожь переборкам. Видно, рухнула мачта на верхней палубе. Затрещали половицы под ногами. Турецкий упал, прижался щекой к лощеному паркету.

Удивительно, но яхта пока держалась на плаву. Турецкий поднялся, сделал шаткий шаг к выходу. Обернулся. Голицын лежал на спине, раскинув руки. Рот оскален в отчаянной гримасе, из разбитого черепа вытекала кровь. С миллионером было покончено — раз и навсегда, — не было нужды выискивать пульс и проверять зрачки. Турецкий бросился вон — и, видимо, кстати: «Антигона», теряя фрагменты нижней части обшивки, стала погружаться в пучину…

Когда он выскочил на нижнюю палубу, носовая часть уже ушла под воду, вода захлестывала леер, струилась по ногам. Турецкий не поддавался панике — нормальная «житейская» ситуация. И не с таким справлялись. «Все в порядке… все в порядке…» — стучали зубы… Он отвязал от ограждения громоздкий спасательный круг, натянул на себя, зажав под мышками. Теперь уж точно нет оснований для волнения.

Он всматривался в темноту — благо дождь слегка утих. До берега все те же двести метров, и там, похоже, сплошное каменное уныние и никакой цивилизации. Гребни скал очерчивались в темноте — хаотическое нагромождение мертвого камня. Спасшиеся с «Антигоны», разумеется, не стали ждать «опаздывающих». Возможно, они и не поняли, что в их окружении кого-то недостает. Шлюпка уже одолела две трети пути, покачивалась в прибрежных водах. Он искал глазами Глотова… и нашел! У матроса окончательно снесло крышу от страха. Самым лучшим в его положении было продолжить поединок и попытаться избавиться от свидетеля. Но он поддался панике. Когда он выбрался наружу, шлюпка была уже далеко. Матрос бросился в воду, поплыл вразмашку, и сейчас его голова мелькала между волн градусов на тридцать левее. Он явно не жаждал встречаться с людьми. Матрос доплывет, сомнений не было, на то он и матрос. «А ведь уйдет гад! — прозвучал в голове тревожный сигнал. — Ищи его потом…»

Турецкий плавно опустился на воду, когда ограждение стало пропадать в пучине. Главное, не делать резких движений, и все у него получится. Водичка нормальная, не сказать, что теплая, но вполне можно позволить себе скоротечный заплыв…

Он плыл, неуклюже загребая. Нормально грести мешал круг. Но ноги не сводило, дышалось неплохо. Он отплевывал воду, тянул шею, старался не сбить дыхание с ритма. Он отплыл метров на тридцать, когда что-то надоумило обернуться. Носовая часть «Антигоны» уже ушла под воду, торчала задранная корма. Сломанная мачта держалась на каких-то соплях, практически лежала в воде. Вряд ли он будет скорбеть по этой многомиллионной утрате…

Он плыл, экономя силы, не спуская глаз с объекта преследования. За шлюпкой он больше не следил, интерес являла только голова, мелькающая между волн и смещающаяся все левее. Глотов начинал уставать — расстояние между ними сокращалось. Силы в организме еще оставались, Турецкий яростно заработал ногами, стал сильнее грести. Но Глотов уже находился в прибрежной зоне, вот уже ноги его коснулись дна, он уже шел, подняв руки и вихляя корпусом. Выбрался на сушу, в изнеможении рухнул на колени, уткнувшись головой в песок. И вдруг выпрямил спину, резко повернул голову, уставился на бурлящий пеной прибой! Он обнаружил погоню!

— Глотов, ни с места, все кончено! — заорал Турецкий, надеясь перекричать шум прибоя.

Глотов поднялся на разъезжающихся ногах, валко побежал прочь, запнулся о какую-то корягу, упал, медленно поднялся, побежал дальше — в скалы. Турецкий выскользнул из круга, отбросил его за ненадобностью, поплыл вразмашку — до берега оставалось совсем немного. Песчаное дно под ногами — слава богу! Он выбирался на сухое, преодолевая сопротивление воды. Некогда падать, приветствовать благословенную землю… Он бежал, увязая в мокром песке, и когда покинул за линию прибоя, Глотов уже пропал за остроконечными огрызками…

Вооружившись увесистым окатышем, Турецкий продолжал преследование. Главное, чтобы тот не затерялся в этом каменном бардаке.

Скалы нависали над головой, в глазах двоилось, их казалось слишком много, чересчур много. Он услышал сдавленный крик перед собой — ножку подвернул, мерзавец? Сил прибавилось, он бежал мимо торчащих в небо живописных огрызков, вскарабкался на наклонную плиту, с которой открывался вид. Вероятно, имел место оптический обман — высокая гряда, казавшаяся совсем рядом (а за ней ведь где-то дорога), фактически отступила, перед глазами метров на семьдесят простиралось бестолковое нагромождение скалистых пород. Скалы уступами подступали к гряде, между ними были опасные провалы. Сорвешься в пропасть — можно не только ногу сломать, но и вообще без головы остаться.

Турецкий взгромоздился на край плиты, успокоился, восстановил дыхание, начал сканировать пространство. Здесь все застывшее, мертвое, если что-нибудь шевельнется, он заметит…

Шевельнулось! Прямо по курсу, метрах в тридцати. Человеческая фигура выбралась на корточках из-под громоздкого камня, на четвереньках перебежала открытое пространство, вползла в соседнюю нишу. Отлежаться решил? Турецкий не стал терять времени — перепрыгнул на соседнюю скалу. Сильно рисковал, но вроде обошлось. Спрыгнул на землю, побежал, виляя между неподвижными изваяниями. Глотов слышал шум, понял, что неприятности уже рядом, выбрался из ниши, побежал, подволакивая подвернутую ногу. Турецкий уже слышал его тяжелое дыхание. Вот Глотов взгромоздился на камень, стал переползать на следующий. А что за следующим? — ни черта не видно…

— Глотов, тормози! — выдохнул Турецкий. Но тот упорно карабкался на плиту. Турецкий подбежал, подпрыгнул, чтобы схватить его за ногу — не достал. Дыхание матроса срывалось, от него исходила мощная волна страха. Он подтянулся, вылез на относительно ровную поверхность, сел на корточки, откуда и принялся сверкать глазами. «А ведь нет у него пистолета, — мелькнула мысль. — Давно бы уже шмалять начал…»

— Турецкий, не подходи, я убью тебя, мне нечего терять… — выхаркнул Глотов.

— Да уж, рассчитывать тебе не на что, — сказал Турецкий. — Перед тобой молоток, дружище, который загонит последний гвоздь в крышку твоего гроба. А ведь тебе, действительно, лучше меня убить, чтобы хоть как-то выпутаться…

Он видел, как Глотов шарит рукой по камню. Глыба растрескалась, можно извлечь из нее какой-нибудь обломок…

Турецкий метнул окатыш, прежде чем матрос сделал то же самое. Он попал ему в грудь — ничего фатального, но Глотов поскользнулся, шаркнула подошва, он замахал рукой, чтобы удержать равновесие, но уже заваливался на спину. Опереться было не на что. Пустота. Турецкий видел, как он извернулся в падении…

Он подобрал еще один камень, обогнул глыбу… и чуть не загремел в расщелину на обратной стороне. Схватился за выступ, перевел дыхание. Опустился на колени, подполз к краю.

Расщелина глубиной не впечатляла, но если учесть, что повсюду камень, то приятного мало. На дне лежало тело — затылком вверх. Оно еще шевелилось. Турецкий сполз в расщелину, цепко хватаясь за выступы, подобрался к упавшему, перевернул его за плечо. Похоже, и здесь все было кончено. Матрос, ударившись о камни, разбил грудную клетку и умудрился продырявить себе горло. Он уже практически не дышал, только конвульсивно вздрагивал, пальцы скребли каменистую почву, рваное отверстие в горле издавало булькающие звуки, толчками исторгая кровь. Глаза тоскливо мерцали. Финальная конвульсия, тело резко изогнулось. И расслабилось, стало неподвижным, сродняясь с мертвой природой.

— Зря ты помер, братец, — бормотал Турецкий, выбираясь из расщелины, — теперь уж точно ничего не скажешь. Но мы и без тебя раскусим этот орешек, ступай-ка прямиком в ад…

Странно, но часы оставались целыми и даже что-то показывали. В начале четвертого утра Турецкий выбрался к брошенной в полосе прибоя шлюпке. Ее носило по волнам в прибрежной зоне — то царапало днищем о берег, то отбрасывало, то опять прибивало волной. Далеко от места высадки людей она не сместилась — прошло каких-то минут двадцать.

Он умылся в соленой воде, стал осматриваться. До рассвета оставалось не так уж много, небо над цепочкой скал понемногу серело. Дождь практически прекратился, завывал мокрый ветер, выгоняя с моря волну. Водная гладь была идеально чистой — никакого намека на то, что в паре кабельтовых затонула дорогая посудина.

Он отыскал место, где высадились пассажиры — трудно было не заметить вереницу следов, тянущуюся от моря в глубь скал. Судя по следам, они держались дружной кучкой, отщепенцев не было. Он передохнул пару минут, двинулся за ними.

Пассажиры яхты отыскались довольно быстро. Они не добрались до «большого» гребня, обустроились передохнуть в покатой природной чаше, окруженной камнями, — в двух шагах от внушительного обрыва. Дополнительных потерь, судя по их количеству, не было. Ночная хмарь расползалась, уже кое-что было видно. Ирина Сергеевна сидела в стороне от остальных, обняв колени, кутаясь в дождевик, предусмотрительно захваченный из багажа. Она дрожала, на симпатичном носике зависла капля воды, которую она не замечала и не чувствовала. Сидели, мирно обнявшись, Робер и Николь, молчали, смотрели в одну точку. Супруги Лаврушины: Иван Максимович походил на общипанного петуха, он то и дело кашлял, сотрясаясь всем телом, Ольга Андреевна безмолвствовала — в глазах застыла вселенская скорбь, лицо почернело, осунулось. Феликс — взъерошенный, с трясущейся челюстью — пытался приобнять Герду, но та ускользала из рук, ее больше волновало содержимое сумочки, которое она лихорадочно перебирала. В шаге от этой парочки сидел Шорохов. Он деловито выцарапывал куском коры грязь из мокрого ботинка, временами косил на «попутчиков».

Восемь человек — все, что осталось. Турецкий спустился в чашу, примостился на обломке скалы. Появление девятого персонажа не осталось незамеченным. Кто-то поднял голову, кто-то повернул.

— Господи… — вздрогнула Ирина Сергеевна.

— Бонжур, месье, — в унисон пробормотали французы.

— Ничего себе, — промямлил Феликс, при этом судорога пробежала по его породистой физиономии. Он попытался улыбнуться. — Не знаю, горит ли наш сыщик в огне, но в воде он точно не тонет. А мы тут вот, знаете, — он развел дрожащими руками, — живем, так сказать, по правилам цивилизованного мира.

— Не знаю, как другие, а лично я страшно рада вас видеть, — невесело проворчала Герда, опуская глаза.

— Какое чудо… — равнодушно заметила Ольга Андреевна, но в глазах ее что-то зажглось, промелькнула искорка интереса.

— Вы живы? Странно… — прокомментировал появление детектива Лаврушин.

— А ведь точно, — хлопнул себя по лбу Шорохов. — Вас не было с нами на лодке.

— Неужели? — изумился Турецкий. — Это так трудно было заметить?

— Да нет, вы не обижайтесь, — смутился Шорохов. — Там действительно царила такая суета…

— А еще эти бабы орали: давай быстрее, отплываем, мол, кто не успел, тот опоздал, сейчас, дескать, «Антигона» затонет, и нас всех засосет в воронку, — смущенно объяснил Феликс. — Насмотрелись «титаников», блин.

— Неправда, — даже в темноте было видно, как покраснела Ирина Сергеевна. — Мы долго ждали…

— Ну, хорошо, — допустил Турецкий. — Допустим, Ирина Сергеевна, вам было наплевать на меня, на Глотова… хотя странно, что вы так наплевательски отнеслись к человеку, с которым имели вчера утром такой увлекательный секс…

— Опаньки, — встрепенулся Феликс. — Надо же, какая Бразилия!

Остальные молчали, причем так громко, что хоть уши затыкай.

— Но вы оставили на судне своего мужа, — укоризненно сказал Турецкий.

Покрасневшая мордашка Ирины Сергеевны стала стремительно бледнеть.

— Послушайте, но это не моя вина, я никого не оставляла…

— Перестаньте наезжать на Ирину, — прокашлявшись, сказал Лаврушин. — Насколько я помню, она вообще в тот момент мало что соображала. Французы орали громче всех: нельзя тут задерживаться, нужно срочно отплывать. Разве не так, месье Буи? Уж вы-то точно обратили внимание, что Игоря Максимовича с нами нет. Разве не так?

Робер недоуменно переглянулся с Николь. Они не выглядели чересчур пристыженными.

— Мы орали, дорогой? — недоуменно вопросила Николь.

— Не помню, дорогая, — отозвался Робер. — Я помню только, что мне было очень страшно.

— Страх — он все спишет, — усмехнулся Турецкий.

— А что произошло, Александр Борисович? — спросил Феликс. — Честно говоря, мне тоже немножко не по себе, что мы так быстро драпанули, но, врать не буду, мы действительно ждали, пока спустится кто-нибудь еще. Сколько можно ждать? Мы же не можем подняться из шлюпки на борт и бегать по яхте, собирая опаздывающих? Это спуститься в нее было относительно легко, а вот подняться…

— Придержите свои оправдания, — отмахнулся Турецкий. Глупо было рассчитывать на благородство ближних. — Мне очень жаль, Ирина Сергеевна, но матрос Глотов на моих глазах забил насмерть вашего мужа. Я поздно появился и посвятил дальнейшие сорок минут своей жизни беготне за Глотовым. Этот парень имел скверное намерение убить меня, в итоге поплатился сам. Он мертв, сударыня. С моей стороны это была классическая самооборона, если вас это, конечно, интересует.

Он страстно хотел узреть реакцию людей на свои слова. И он ее получил — в полной мере. Невзирая на тяжелое молчание, царящее на клочке пространства.

— О, черт… — нарушил тишину Шорохов.

— Боже мой… — срывающимся голосом прошептала Ирина Сергеевна. — Вы хотите сказать, что Игорь… мертв?

— Именно это я и хочу сказать, — с достоинством кивнул Турецкий. — Собственно, это я и сказал. Если вы не расслышали — мертв и Глотов, состоявший с вами в интимной связи.

— Откуда мы знаем, — вдруг с надрывом выкрикнул Робер, — что так и есть, как вы говорите?! А вдруг это вы убили Игоря? Почему мы должны вам верить?

— А вдруг его вообще не убили? — ухмыльнулся Турецкий. — А они хихикают с Глотовым за ближайшей скалой — мол, разыграли мы вас, чи-и-из, леди и джентльмены! Да нет, — он стал серьезен. — Единственный выживший — у вас перед глазами. Вы знаете, месье Робер, что я не убийца. А как раз наоборот. Так что не валяйте дурака. Может, хватит, Ирина Сергеевна, — он повернулся к женщине, которая от страха втянула голову в плечи, — разыгрывать тут спектакли и дурачить приличное общество?

На женщине не было лица, она дрожала, с подбородка стекала слюна, глаза затравленно бегали.

— Вы так хотели избавиться от своего мужа, Ирина Сергеевна, — с укором сказал Турецкий. — Вы подговорили Глотова, соблазнив его своим прелестным телом и бог весть какими перспективами на дальнейшую совместную жизнь. Глотов выполнил задуманное. А теперь совсем хорошо — их обоих нет. Все закончилось наилучшим образом.

— Охотно верю, Александр Борисович, что так и было, — вставил Феликс и криво усмехнулся. — Да что-то не верится. Это все равно невозможно доказать. Никак. Увы. Все причастные мертвы, а Ирина Сергеевна — не дура свидетельствовать против себя. Впрочем, если очень сильно ее попросить?..

— Боже правый, — пробормотала Ольга Андреевна, — так это были вы?.. Подождите, — она широко открыла глаза, — причем здесь мой Николаша? Причем здесь Ксения? При чем здесь… я?

— Да глупости, неужели вы сами не понимаете? — вымолвила Ирина Сергеевна с ноткой вымученности. — Хорошо. — На ее чело улеглась печать обреченности — как будто ей минуту назад дали выслушать смертный приговор. — Я давно знала, что Игорь мне изменяет. Не просто так, со шлюхами, а имеет серьезный роман на стороне с тридцатилетней вдовой, сестрой крупного чиновника из краевой администрации. Он мотался в Краснодар практически каждую неделю, почти не таясь, под какими-то вздорными предлогами. Он так себя при этом вел… — она шумно выдохнула. — Словом, не так давно я стала склоняться к мысли, что Игорь собирается от меня избавиться. Не развестись — развод бы подломил его бизнес окончательно. А избавиться физически, вы понимаете? — она умоляюще уставилась на Турецкого. — Этот страх рос, он уже превратился в манию, я была уверена на сто процентов. Я почти не сомневалась, что у них с любовницей имеется план насчет меня. И когда я узнала про эту поездку… А особенно после того, как он жестко настоял на моем участии в уикенде…

— Вы решили, что живой из этой поездки не вернетесь? — хмыкнул Турецкий.

— Да, — она энергично закивала, — я взвинтила себя до предела, я не находила себе места, все мои отговорки не действовали… Люди, окружающие его, были преданы ему, а не мне…

— А вы не подумали, что для убийства есть способы более… м-м, безопасные? Нанять киллера, сделать себе алиби…

— Он хитер, — запротестовала женщина. — Если бы я погибла на яхте в присутствии стольких людей, от какого-нибудь несчастного случая… Его бы никто не заподозрил.

— Мне кажется, это глупости, — усомнился Турецкий. — Как показали события, ничего такого в голове у Игоря Максимовича не было.

— Не согласен, — крякнул Феликс. — Игорь мне, как говорится, друг… точнее сказать, мертвый друг, но истина дороже. Характер у него был тот еще. Мы не знаем, что было у него на уме. Не вмешайся некто со своими планами, мы могли бы иметь сейчас другой расклад событий и их персонажей.

— Поправьте меня, Ирина Сергеевна, если допущу неточность, — сказал Турецкий. — Вы находились на грани нервного срыва, особенно в преддверии плавания. И вот на причале появляется прилично одетый джентльмен располагающей наружности, но смертельно пьяный…

— Вы обняли столбик ограждения, сползли, отключились, — зачастила женщина. — На причале и на палубе в этот момент никого не было. Я подошла к вам, нашла у вас документы на имя частного сыщика. Виновата, простите. Приличный человек, — подумала я, — сегодня пьяный, завтра трезвый. Еще и детектив… Безумная идея, но она была навязчивой. Я была уверена, что все, кто будет на яхте, люди Игоря, никто за меня не вступится, не поймет, не встанет на мою сторону. А утром я вам все объясню, попрошу прощения, предложу вам крупную сумму за мою безопасность — пусть это будет нашим маленьким секретом. Ведь не выбросят вас за борт, не повернут яхту к Сочи только ради того, чтобы высадить вас…

— Но ваше телосложение очень хрупкое, практически невозможно вспомнить, когда вы в последний раз отжимали штангу и волокли на горбу восьмидесятикилограммового мужика, — возразил Турецкий. — Вы побежали на яхту, отыскали Глотова, который к вам неровно дышал, попросили его оказать вам маленькую услугу…

— Да, каждый раз, когда мы выходили в море, этот парень строил мне глазки, красовался передо мной…

— Могу представить, каких золотых гор вы ему наобещали. Уйдете от мужа, но это в далекой перспективе, а в ближней — здоровый спортивный секс.

— Да, я что-то обещала, — смутилась Ирина Сергеевна. — Потом пришлось выполнять обещанное. После секса он окончательно свихнулся, он так возненавидел моего мужа…

— Не сомневаюсь в ваших чарах, Ирина Сергеевна. Вы встали на стрем, а Глотов взвалил на хребет мирно спящего у причала мужика и быстро втащил на яхту. Одна из кают для персонала пустовала, вы знали, что туда никто не зайдет.

— А до утра вы не проснетесь, — кивнула женщина. — Прошу меня простить за эту авантюру, Александр Борисович. Я так и не решилась поговорить с вами на следующий день. Стали происходить невероятные события — гибель Николая, пропажа Ксении, все остальное… Я была в недоумении, ведь это не имело отношения ни ко мне, ни даже к Игорю…

— Запутано, согласен, — хмыкнул Турецкий. — И вот финальный аккорд: яхта натыкается на скалу. Все бегут к шлюпке, и Глотов тоже. И вдруг он замечает, что Голицына нет среди собравшихся к эвакуации людей. А им не до Глотова, не до Голицына, все испуганы, возбуждены. Импульс, страсть — моча и сперма ударяют в голову, он бежит вниз, убивает вашего мужа, дабы не было отныне между вами досадных преград. Он знает, что яхта сейчас затонет, тело если и найдут, то очень нескоро, когда уже невозможно будет что-либо доказать…

— Поверьте, это его собственная инициатива, — взмолилась Ирина Сергеевна. — Я здесь совершенно ни при чем. Я не убийца…

— Вы не убийца, — подумав, согласился Турецкий. — Вы хрупки, пугливы, интеллигентны, нежнейший цветок. Однако авантюрная жилка в вас присутствует, иначе вы не отдались бы Глотову в холодильнике при всем стечении народа. Сожалею, Ирина Сергеевна, но я случайно проходил мимо. Слово «случайно», прошу заметить, я употребляю без кавычек. Расслабьтесь, я никогда не подозревал вас в чинимых на яхте злодеяниях. Живите спокойно. Вас ждут блестящие перспективы и безбедная жизнь. Уж с деньгами покойного мужа, я думаю, вы с вашим умом разберетесь.

Ирина Сергеевна закрыла глаза.

— Потрясающе, — восхищенно прошептал Феликс. — Ирина Сергеевна ни в чем не виновата. А кто тогда?

Наступило гнетущее молчание.

Турецкий рассматривал их, как невиданных зверушек, а они опускали глаза, волновались и многое бы отдали за то, чтобы провалиться сквозь землю. Даже невиновный в щекотливой ситуации почувствует себя не в своей тарелке. Доказывай, что ты не верблюд… Лаврушин судорожно обнял жену, она напряглась, словно ее обнял посторонний мужчина. Турецкий смерил их загадочным взглядом, виновато улыбнулся Ольге Андреевне — мол, не принимайте близко к сердцу. Посмотрел на чету Буи. Николь беспокойно повела худыми плечами, а Робер вдруг яростно зачесался — словно собака, страдающая от блох.

— Эй, Мегрэ, не надо так смотреть… Вы что это думаете?

Николь покосилась через плечо — словно прокладывала дорогу, куда бы шмыгнуть. Турецкий укоризненно покачал головой, перевел взгляд на последнюю парочку — Феликса и Герду. Последняя вдруг резко вспомнила, что она еще не все перебрала в своей сумке, резко чиркнула «молнией», зарылась в нее обеими руками. Феликс облизнул побелевшие губы, судорожно сглотнул. Сделал попытку улыбнуться, но улыбка получилась какой-то однобокой и более похожей на гримасу мертвеца.

— А вы умеете, Александр Борисович, держать аудиторию в напряжении, — пробормотал он. — Вам бы в лекторы идти. Куда-нибудь на кафедру криминальной психологии…

— Не существует такой кафедры, Феликс, — вкрадчиво произнес Турецкий. — Вы уверены, что это все, что вы хотите сказать?

— О, майн гот… Вы с кем сейчас разговариваете?

Проницательная улыбка, как видно, удалась. Феликс в страхе задрожал. Турецкий водрузил тяжелый взор на последнего участника событий — матроса Шорохова. Этот тип предпочитал отмалчиваться. Смотрел угрюмо, не моргая, не отрывая глаз, не выдавая волнения, но волнение было, о нем говорили побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулак.

— Послушайте, сыщик, — проворчал Шорохов осипшим голосом, — да, ваши штучки производят впечатление. Но, может, хватит? Покажите пальцем, кто, по вашему мнению…

— А эти люди уже догадались, что я обо всем знаю, — резко перебил Турецкий. — Они уже созрели, чтобы выдать себя. Они уже поняли, что их затея не прокатила. Вернее, прокатила, но благодаря заслугам других. Но воспользоваться этим везением они уже не смогут, они надолго сядут. Вы готовы, господа? Скоро рассвет — время, к которому я обещал покойному Игорю Максимовичу развенчать убийц. Проявим уважение к покойному? Итак?

Заплакала навзрыд Ольга Андреевна. Все недоуменно на нее уставились.

— Уже лучше, — усмехнулся Турецкий, — вы вникли в ситуацию, Ольга Андреевна.

Вспыхнул, как маков цвет, Лаврушин. Яростная гримаса перекосила сморщенное лицо.

— Послушайте, вы в своем уме? — он отпустил жену, начал приподниматься. — Да какое вы имеете право?…

— Сидеть! — рявкнул Турецкий. Лаврушин рухнул обратно и тяжело задышал.

— Держите руки перед собой, — предупредил Турецкий. — И вас, Ольга Андреевна, это касается. Шорохов, обыщите Ивана Максимовича. Герда — Ольгу Андреевну. Быстро и тщательно. А вам лучше не шевелиться, господа подозреваемые.

Герда подскочила, отбросив свою сумку. Озадаченно почесав затылок, поднялся Шорохов.

— Всю одежду, — подсказал Турецкий, — все труднодоступные места. Не будем смущаться при этом, дело, в принципе, серьезное.

— Нет у него ничего, — проворчал Шорохов, обхлопав карманы остолбеневшего Лаврушина.

— У Ольги Андреевны тоже нет, — спустя минуту вынесла заключение Герда.

— Уже избавились от пистолета? — улыбнулся Турецкий. — А и правильно, зачем таскать его с собой, если дело сделано другими?

— Мы не понимаем, — плаксиво промямлил Лаврушин, — что это значит?

— Да все вы понимаете, — отмахнулся Турецкий, — финал настал, а если не верите, Ольга Андреевна вам все популярно объяснит. Она уже готова облегчить душу.

Женщина подняла на него заплаканные глаза. В них было все: боль, раскаяние, отчаяние — все что угодно. В них не было только ненависти к разоблачившему их сыщику.

— Потрясающе, — прошептал Феликс, — моя несерьезная версия попала в самое яблочко.

— Можете забрать мои лавры, — разрешил Турецкий, — и использовать историю на полную катушку. Вы были правы, история знает подобные случаи. Что случилось, Ольга Андреевна и Иван Максимович? Почему вы решили избавиться от Голицына? Вроде родственник, брат, все такое?..

— Оленька, молчи, — процедил Лаврушин, — он сам не ведает, что говорит. Молчи, умоляю, у него нет доказательств.

— Доказательств нет, ты прав, Ванюша, — голос Ольги Андреевны отвердел — усилия воли не пошли насмарку. — Но это мы, и с этим грузом нам теперь доживать…

— И вновь аналогичная ремарка, — вставил Феликс. — Убедительных улик, свидетельствующих против Лаврушиных, разумеется, нет. Есть интуиция, наблюдательность и косвенная мелочь, над которой даже «необстрелянный» адвокат будет долго смеяться. Так что можете рассказывать смело, Ольга Андреевна, сомневаюсь, что вас с супругом привлекут. Если сами не захотите. Диктофона здесь, разумеется, нет, а если бы и был — не улика для суда.

— Оленька, молчи… — шипел Лаврушин.

— Феликс, вы словно бы вступаетесь за преступников, — упрекнула Герда. — Эти люди убили нескольких человек, а вы так говорите…

— Не думаю, что они собирались убивать такую толпу, — возразил Феликс.

— А я вообще ничего не понимаю, — убежденно заявила Николь.

— Почему… вы их стали обвинять? — коряво сформулировал архиважный вопрос Робер Буи.

— Феликс прав, — пожал плечами Турецкий, — интуиция, наблюдательность, косвенная мелочь. Я удивился еще позавчера утром, почему женщина в пасмурную погоду носит солнцезащитные очки. Вы сидели в них на палубе, Ольга Андреевна — помните, когда я впервые появился? Разумеется, вы уже знали, что ваш сын мертв. Вы сильный человек, но не настолько, чтобы утаить свою душевную трагедию. Вы могли справиться с лицом, но не могли справиться с глазами. Вы хотели, чтобы никто не видел ваших глаз. Вы объяснили это тем, что от сильного ветра у вас слезятся и краснеют глаза. Но в тот же день я видел вас без очков, вы стояли на пронизывающем ветру, и глаза у вас не слезились и не краснели. Пустяковая улика, но она дала пищу для размышлений. Вы и ваш муж вели себя безупречно, в то время как остальные, то и дело, давали повод усомниться в своей искренности. Салим, стоящий в коридоре, имел строгий приказ никого к себе не подпускать. И дело не в приказе — у нормальных телохранителей тоже развит инстинкт самосохранения. Он все прекрасно понимал. А удар ножом он мог получить в единственном случае: если кого-то к себе подпустил. После недолгих размышлений я пришел к неутешительному выводу, Ольга Андреевна, подпустить к себе он мог только вас. Больше никого. Несчастную, тронувшуюся умом женщину, потрясенную смертью сына, нападением, которое она пережила, и загадочным исчезновением тела Николая. Салим позволил вам приблизиться… и даже не успел об этом крупно пожалеть. А ваша реакция, когда я сообщил о гибели Голицына — событие, которое вы долго готовили, но не смогли осуществить, зато погубили уйму народа? О, в ваших напоенных мукой глазах мелькнули торжество и облегчение. Уж здесь не спорьте. Не менее выразительна была реакция Ивана Максимовича. Так в чем причина, Ольга Андреевна?

— Можете смело исповедаться, — буркнул Феликс, — правосудие в вашем случае бессильно. Вы всегда можете заявить, что ничего такого не было. А мы всего лишь сговорились, чтобы вас утопить.

— Оленька, молчи… — шипел Лаврушин.

— Заладил, как попугай! — всплеснула руками Герда.

— Отчего же, я скажу, — прошептала Ольга Андреевна. Турецкий насторожился: в женских глазах зажглось что-то недоброе. Наверное, показалось, в следующее мгновение она опять была воплощением скорби и раскаяния. — Это все проклятые деньги… А вы хотели чего-то более оригинального? Пару лет назад Игорь занял нашей семье… нашей с Ваней фирме, довольно крупную сумму. В то время денег у него было полно, он их не считал, когда мы стали уверять, что обязательно отдадим, махнул рукой — мол, пользуйтесь моей добротой, когда-нибудь отдадите. Деньги без остатка ушли в дело, фирма худо-бедно работала, приносила небольшой доход. Потом грянули эти проклятые глобальные неурядицы. Все полетело к черту — у нас, у Игоря, хотя его бизнес с нашим, конечно, не сравнить. Те деньги, что были для Игоря копейками, стали очень даже кстати. Он намекнул нам, что хотел бы получить обратно свою сумму. Пусть без процентов, но всю… Мы думали, он шутит, но позднее он повторил свою просьбу — в более серьезной форме… Ванюша умолял о рассрочке, ведь в случае возврата долга мы теряем все — обе машины, квартиру, бизнес…

— Позвольте полюбопытствовать — о какой сумме идет речь?

Ольга Андреевна всхлипнула.

— Немногим больше двухсот тысяч долларов… Это стало бы полной катастрофой для нашей семьи. Мы так и сказали Игорю. Он ответил, что весьма сочувствует, но для него эти деньги в настоящее время многое значат и он вынужден настаивать…

— Почему вы решили, что его смерть избавит вас от выплаты долга? Разве не составлялось…

— Никаких документов, — покачала головой женщина. — Если хотите, это было джентльменское соглашение, — она невесело усмехнулась. — Договор, который не удосужились закрепить на бумаге. Игорь просто раскрыл свой сейф, отсчитал нам нужную сумму наличными…

— Как вы собирались его убить?

— Это яд… — женщина смутилась. — Синтетический алкалоид, аналог клещевика. Мы хотели подсыпать ему в еду.

— Понятно, — кивнул Турецкий. — Морское путешествие подошло как нельзя кстати. На борту нет врача. Судно уходит далеко в море, Голицын принимает алкалоид, а пока «Антигона» вернется в Сочи, пока его тело уляжется на стол к патологоанатому, остатки яда уже бесследно удалятся из организма. Останется единственное объяснение: внезапное кровоизлияние в мозг, остановка сердца. А когда все пошло не по плану, когда на борту появился посторонний мужчина, когда погиб Николай, вы передумали. Кстати, Иван Максимович, а что вы в действительности выбрасывали тогда за борт? Пустой «фуфырик» от лекарства или флакончик с сильнодействующим ядом? Вы решили от него избавиться, потому что найти его у вас при тщательном обыске — проще простого.

Лаврушин ничего не ответил.

— Позвольте, я продолжу, — учтиво сказал Турецкий. — Ваш отчаянный план начал давать сбои, когда о ваших замыслах случайно узнал ваш сын. Не будем уточнять, как он это узнал. Возможно, просто подозревал. Не сомневаюсь, что он был весьма проницательным молодым человеком. Поздним вечером все семейство, за исключением Ксении, собралось в каюте сына. Он заявил, что вы этого не сделаете. Вы пробовали его увещевать, потому что не хотели отказываться от своего плана. Говорили, что вам грозит полное разорение, потеря средств к существованию, доведение до самоубийства… Николай был против. Он неплохо устроился в фирме приемного дядюшки и, в сущности, плевать хотел на ваши проблемы. Устранение Голицына поставило бы преграды для его карьерного роста. Была большая ссора, возможно, Иван Максимович допустил рукоприкладство, Николай машинально ответил, дальше — больше. Смерть наступила случайно — никто не хотел. Кто из вас ударил Николая, так, что он упал? Вы, Ольга Андреевна? Вы, Иван Максимович? Лично мне это не особо интересно. Вы скрыли то, что произошло. Видимо, отчим Николая провел с вами «воспитательную» работу. Страшная, мол, трагедия, Оленька, но мы должны это пережить. Николай погиб, зачем губить нас с тобой? Давай представим так, словно мы ничего не знали. Давай доведем дело до конца, пусть смерть Николая будет не напрасна. Он убедил вас. Вы в действительности были потрясены гибелью сына, поэтому играть вам практически не пришлось. Так, самую малость, на следующее утро, скрывшись под черными очками, пока не обнаружат тело. Вы справились, вы почти не говорили в то утро. Вот если бы не эти клятые очки…

— А Ксения? — спросил Феликс.

— Если кто и мог услышать шум ссоры в пятницу вечером, то только Ксения. В коридоре двери и стены герметичны, а вот перегородки между каютами не очень толстые. Всего она, конечно, не слышала, и не придала тогда значения. Но она узнала ваши голоса. Весь день после находки трупа ее уверенность росла и крепла, она мрачнела, исполнялась решимости. Ума не приложу, что она искала в каюте Николая, возможно, наивно верила, что сможет найти на вас какой-то компромат. Она была настолько взвинчена, что огрела меня по голове, не задумываясь, после чего убежала. Она подкараулила вас, Ольга Андреевна, после наступления темноты, когда вы в одиночестве стояли на корме, переживая гибель сына. Возможно, вначале было слово, вы поговорили — свидетелей тому нет. Она поняла, что не ошиблась в своих подозрениях. Глупая девчонка. Вместо того чтобы все рассказать мне, она рассвирепела и чуть не выбросила вас за борт. Когда не удалось, принялась вас душить. Но вы закричали, появились люди. Пришлось убегать. Она была уверена, что вы ее не сдадите, поскольку в таком случае вскрылось бы ваше участие в гибели Николая. Ее трясло от злости, но она чувствовала себя в безопасности. И очень зря. Подозреваю, еще немного, и она бы мне обо всем рассказала. Но господин Лаврушин, который понял, в чем дело, совершил несвойственный ему отчаянный поступок: напал на девушку, когда она была одна, отключил ударом, выбросил за борт…

— Вот этого я точно не делал, — криво усмехнулся Лаврушин.

— Делали, Иван Максимович, делали. Потрясение, пережитое Ольгой Андреевной, было самым натуральным, и это сильно меня насторожило. Вам было трудно, Ольга Андреевна, переживать смерть сына и делать вид, что вы к этому непричастны. Но вас поджидал еще один удар: пропало тело сына. Вы действительно не знали, что Иван Максимович задумал от него избавиться, впечатленный моими словами о возможностях медицинской экспертизы. Вы титан, Иван Максимович. В одиночку выкрасть тело, попутно вырубив Глотова, перевалить его за борт, не испытывая особо тяжких угрызений совести…

— Неужели вы всерьез считаете, что я способен был это сделать? — пробормотал Лаврушин, сооружая ухмылку, которая в иной ситуации не могла бы не насторожить. Но Турецкий был слишком увлечен.

— Ну, что ж, по сбрасыванию тел за борт — живых и мертвых — вы уже набили руку. Поэтому в тот момент, когда я был практически беззащитен, охвачен приступом рвоты, вы не дремали. Подбежали и спровадили меня в свободное плавание. Скажете, это тоже были не вы? Прошел слушок, что сыщик собирается разоблачить преступников, вы испугались. Но вам не повезло, я зацепился за канат и стал кричать. На крик уже бежали месье Робер и Глотов. Вы поняли, что попадете в недвусмысленное положение — вас найдут на месте преступления, а я все равно останусь жив — и перегнулись через борт, вроде как только подбежали. От сыщика избавиться не удалось, но вас никто не заподозрил, даже я. Почему вы решили от меня избавиться? Только ли из страха? Да потому, что вновь вас охватила навязчивая идея прикончить брата. Сначала сыщика, чтобы не мешался, потом Голицына. Возможно, вы уже жалели, что выбросили яд. Вы много говорили в тиши каюты с Ольгой Андреевной, внушили ей, что терять вам нечего, нужно доводить намеченное до конца. Ведь жизнь, в конце концов, продолжается? Страшно представить, что творилось у вас на душе, Ольга Андреевна. После смерти сына человеческая жизнь для вас уже ничего не стоила? От второго нападения на сыщика вы решили воздержаться. Подвернулся подходящий случай. Ночь, строгий приказ Голицына не выходить из кают, который, в принципе, соблюдался. Только вы, Ольга Андреевна, могли подойти к Салиму. Он хорошо к вам относился, под его невозмутимостью и толстой кожей таилась хрупкая, хм, — Турецкий покосился на Робера, — душа. Чем вы воспользовались, Ольга Андреевна — кухонным ножом, стянутым на камбузе?

— О, черт, — пробормотала Герда. — А я все гадала, куда заныкала мясной нож с моей любимой рукояткой…

— Лишняя смерть уже значения не имела. Вы становились роботом, Ольга Андреевна. Подбежал супруг, вы втащили тело в каюту. Но вот ведь незадача, Голицын вас перехитрил — его каюта оказалась пуста. Вы вернулись к себе, исполненные разочарования. Что случилось после этого? Вас заподозрил Манцевич?…

Наступила оглушительная тишина. Турецкий почувствовал дискомфорт — словно в зону патогенную угодил, обладая повышенной чувствительностью. Люди заворожено молчали. Ольга Андреевна и Иван Максимович с любопытством его рассматривали. Они не выглядели людьми, оказавшимися в безвыходном положении. «И почему, интересно, Ольга Андреевна почти не запирается? — подумал Турецкий. — Она уже закаленная, она бы выдержала…»

Он повернул голову, встретился глазами с матросом Шороховым. Глаза как глаза (у Шорохова всегда такие глаза). Все бы ничего, кабы не пистолет — хромированная «Беретта» на двенадцать зарядов, смотрящая Турецкому в лоб.

Все, что плохо укладывалось в голове, все, что вызывало мучительные сомнения, разом встало на свои места. Сообщник из числа персонала! Не так уж плохо подготовились Лаврушины к путешествию, заручились поддержкой со стороны. Проще оплатить услуги сообщника (сколько он потребует — пять тысяч долларов, десять?), чем выкладывать Голицыну всю сумму? Он расстроенно поморщился. Веселые картинки поплыли в голове: вот Шорохов ударом мощного кулака отправляет Ксению в нокаут, и вместе с Лаврушиным они выбрасывают ее за борт; вот Шорохов толкает Глотова, тот бьется виском, взваливает на плечо заледеневшего Николая, вытаскивает на палубу, пока Лаврушин стоит на стреме…

Взвизгнула Николь, оттолкнулась от своего неверного муженька, кинулась прочь. Прогремел выстрел. Пуля чиркнула о камень рядом с ее носом, Николь отпрянула, упала, покатилась обратно. Рухнула в руки мужа, который машинально ее обнял, а фактически получилось, что ей загородился. Застонала Ирина Сергеевна, спрятала лицо в ладошки, ограждая себя от враждебного внешнего мира. Ойкнула Герда. Феликс смертельно побледнел, умоляюще прижал к груди руки.

— Шорохов, перестаньте, вы в своем уме?

— Сидите неподвижно, — угрюмо бросил матрос.

— Хорошо, мы сидим, сидим…

Ситуация выходила из-под контроля. Атаковать матроса было пустой тратой жизни. Он отступил, занял грамотную позицию — на краю чаши, твердо стоял между двумя камнями. Он контролировал все, что происходило под ним. «Можно броситься врассыпную, — мелькнула дикая мысль у Турецкого. — Всех перестрелять не успеет (с одним-то глазом). Но как оповестить народ?»

— Ну, вот, — облегченно вымолвил Лаврушин, и его физиономия приобрела более-менее устойчивое выражение. — Чего и требовалось доказать.

Судорожно вздохнула Ольга Андреевна, виновато посмотрела на Турецкого — дескать, ничего личного. Имеет она право после пережитого на маленькое торжество?

— Вы грамотно спрятали пистолет, Шорохов, — похвалил Турецкий.

— Под лагом, — объяснил Шорохов. — Лаг — это прибор для измерения скорости. Там хорошая емкость, о которой может знать только специалист.

— Послушайте, — дрогнувшим голосом сказал Робер, — мы ничего не видели, не знаем, нас тут не было… как это сказать… мы не в курсе… Мы уйдем и никому не скажем… — он заелозил задницей, отползая вместе с Николь.

— Не двигаться! — процедил Шорохов.

— Мэрд… — выругалась Николь. — И что теперь?

— Да, что теперь? — отчаянно взвизгнула Ирина Сергеевна, отрывая ладони от лица. — Какие же вы сволочи, господа!..

— Нужно говорить «вы звери, господа, вы звери», — пошутил из последних сил Феликс. — Вам бы это очень пошло, Ирина Сергеевна…

— Бред собачий, — выразила справедливое мнение Герда. — Только не говорите, что собираетесь нас всех перестрелять. Может, договоримся, Ольга Андреевна? Почему бы действительно не заключить полюбовное соглашение? Вы нас всех отпускаете, а мы держим рот на замке…

Трагические вздохи удавались Ольге Андреевне лучше всего. Она обвела печальным взором всю компанию.

— Мне кажется, это неизбежно, Оленька, — пробормотал Лаврушин. — Это нужно сделать, это вынужденная мера, иначе все просто теряет смысл…

Смертельно побледнел Шорохов. Действительно, одно дело — участвовать в убийстве одного или двух человек, и совсем другое — хладнокровно перестрелять шестерых. Но у них действительно нет другого выхода, и технически — нет препятствий. В обойме еще одиннадцать патронов…

— Вам придется доплатить, Ольга Андреевна… — пробормотал сведенными судорогой губами Шорохов.

— Доплатим, Сергей Викторович, — проглотил слюну Лаврушин.

— Троекратно…

— Хорошо…

Прогремел выстрел. Шорохов схватился за простреленную руку, выронил пистолет. Но быстро нагнулся, схватил его левой рукой. Второй выстрел встряхнул предрассветное пространство. Матрос рухнул навзничь — пуля угодила в сердце. Умер со сжатыми от боли зубами. Кровь хлынула из раны, залила куртку.

Закричал от страха Иван Максимович, подпрыгнул… и повалился — третья пуля угодила ему в голову. Ольга Андреевна медленно повернулась, зачарованно уставилась на мертвого мужа, под затылком у которого расползалась бурая лужа. Ее лицо сморщилось, изменилось до неузнаваемости, сделалось жалобным, вызывающим бездну сострадания. Не веря своим глазам, она уставилась вопросительно на Турецкого, как бы требуя подтверждения визуально полученной информации. Турецкий сочувственно пожал плечами, дескать, мне очень жаль, Ольга Андреевна, так хотелось, чтобы у вас все получилось…

Стрелок уже выбирался из-за ближайшей скалы. Манцевича сильно знобило, его можно было выжимать, плечо пиджака разорвано, глубокая царапина тянулась от виска до края рта, но пистолет с укороченным стволом в руке не дрожал. Он подошел, не опуская ствола. Люди потрясенно молчали. Ольга Андреевна приподнялась, ожидая выстрела. Но Манцевич не спешил нажимать на спусковой крючок. Ольга Андреевна облизнула пересохшие губы, обняла себя за плечи, попятилась. Она смотрела в дырочку ствола, как кролик на удава. Повернулась, стала выбираться из ямы, озираясь. Она тяжело дышала, шмыгала носом, слезы катились из глаз. Она не видела, что перед ней распахивается бездна — расщелина гораздо глубже, чем та, в которую угодил Глотов. Она отступала, а Манцевич шел за ней, не опуская пистолета. Наступил на руку Роберу — француз завизжал от боли, отдернул руку, стал зачем-то дуть на нее. Прошел мимо Турецкого, даже не покосился. Ольга Андреевна едва не оступилась — обнаружила провал, когда нога скользнула в пустоту. Посыпались камни, она упала на колено, удержалась. Манцевич картинно взвел курок.

— Может, не стоит, Альберт? — Турецкий покосился на «Беретту» у ног Шорохова.

— Хорошо, не буду, — подумав, согласился Манцевич, поиграл пистолетом и отвел ствол. С точки зрения Уголовного кодекса поступок был безупречен.

— Ольга Андреевна, прошу вас, спускайтесь, — предложил Турецкий. — Альберт не будет стрелять.

— Вы получите в районе двадцатки и умрете в тюрьме, — хмыкнул Манцевич.

Этот тип обладал иезуитской проницательностью. Он знал, что сейчас произойдет. Ольга Андреевна медленно распрямила спину, подняла голову, тяжело вздохнула, посмотрела на небо. Глаза ее закрылись, она шагнула назад, не оборачиваясь…

Манцевич опасливо приблизился к обрыву, посмотрел вниз. Турецкий тоже подошел. Изломанное тело лежало на дне расщелины, как тряпичная кукла. Вытекала кровь из разбитого черепа. Она не шевелилась. «Ну что ж, возможно, лучший выход для нее, — подумал Турецкий. — На что она еще могла рассчитывать в этой жизни?»

— Вы тоже склонны к драматическим эффектам, Альберт, — пробормотал Турецкий. — Дождались критического момента и уж тогда появились на сцене. Держу пари, вы давно уже томились за той скалой и получали удовольствие от услышанного.

— Возможно, — кивнул Манцевич. — Надеюсь, вы не в обиде, что заставил вас поволноваться?

— Вы слышали все? И знаете, что погибли ваш шеф и Глотов?

— Я все знаю… — он повернулся к Турецкому, водрузил на него исполненный сомнений взгляд.

— Вам не отказало чувство самосохранения, — усмехнулся Турецкий, — в отличие от всех нас. Не собираюсь упрекать вас в малодушии. После смерти Салима и первого покушения на Голицына вас охватила паника. Вы не смогли разобраться в ситуации. Вы не знали, на кого обрушится следующий удар. Но дар предвидения работал аккуратно — в предчувствии дальнейших событий вы скромно удалились со сцены. Решили отсидеться. На каждом судне должны иметься потайные уголки. О таковых может не знать даже владелец судна, не знают наемные матросы, но знаете вы — человек, ведущий дела своего могущественного шефа. В подобных закутках, недоступных для таможенников, перевозят наркотики, оружие, рабов, другой деликатный груз. Я сразу должен был догадаться, что на «Антигоне» имеется нечто подобное.

— Не припомню, чтобы мы перевозили наркотики, оружие и рабов, но парочка таких мест в наличии имелась, — Манцевич тщательно подбирал слова. — Одно из укрытий — за силовой установкой в машинном отделении. Другое — будете удивлены — соседствует с кают-компанией. Вход в него сразу за баром, рельефный рисунок настенного покрытия вуалирует контур двери. Внутри имеется кушетка, и прекрасно слышно все, что происходит в кают-компании.

— Вы уходили с судна последним — когда оно уже практически затонуло. Вы хороший пловец.

— Научили, — Манцевич усмехнулся. — Я видел, как вы гнались за Глотовым. Все понятно было — я успел после вас посетить апартаменты Игоря Максимовича. Я видел, как вы вышли из скал и брели к шлюпке. Судя по вашей осанке, Глотов не ушел от ответственности. Проследить за вами не составило труда…

— И что теперь?

Манцевич раздраженно поморщился. Поиск ответа на этот вопрос не давал ему покоя.

— Ничего, — натужно выдавил он. — Вернее, то, что и должно быть. Не собираюсь способствовать утаиванию всех этих смертей. Надеюсь… — он замялся, — последний инцидент понят всеми присутствующими верно?

— Без вариантов, — решительно кивнул Турецкий. — Как бы я ни относился к вам лично, потопить вас, Манцевич, не дам. Все видели, как вы предотвратили массовую бойню. Шорохов собрался стрелять. Лаврушин хотел схватить его пистолет, но не успел. Ольга Андреевна покончила с собой, у нас просто не было возможности ей помешать.

— Хорошо… держите, — Манцевич извлек из кармана сложенный вчетверо целлофановый пакет, развернул, покопался в документах, извлек визитную карточку, на которой значился только номер телефона. — Будет нужда, свяжетесь со мной по этому номеру. Если будет… крайняя нужда.

Неудержимо светало. Люди выбирались из оцепенения, начинали шевелиться. Молчаливые, нелюдимые, похожие на призраков. Первой захромала из низины Николь. Остальные потянулись за ней…

В пятом часу утра измученные пассажиры «Антигоны» вышли из каменного лабиринта. За цепочкой кустов в утренней серости поблескивала разделительная полоса федерального шоссе. Проехала одинокая машина, посверкивая фарами. Робер и Николь побрели, обнявшись, по направлению к Сочи. Ни «спасибо», ни «до свидания». Ирина Сергеевна села на росистую траву, закрыла лицо руками, заплакала.

— Спасибо, Альберт, — пробурчал взопревший Феликс. — Поживем еще немного, стало быть. И вам, Турецкий, спасибо, — он пожал Турецкому руку. — Не знаю, за что, но спасибо. Надеюсь, больше не увидимся, — он махнул расстроено рукой и побрел по проторенной французами дорожке, подволакивая подвернутую ногу.

— Феликс, подождите… — Герда засеменила за ним, волоча на лямке сумку.

Манцевич помялся в нерешительности, подошел к Ирине Сергеевне, пристроился рядом с ней, начал что-то тихо ей говорить. Меньше всего волновало Турецкого, что будет дальше с этими людьми. Он побрел в обратную сторону — лишь бы не видеть их больше…

Он брел по обочине, чувствуя, как холод добирается, наконец, до организма. Хлюпало в ботинках — он снял их. Пошел босиком, помахивая обувкой. Проехала машина — он проголосовал ботинками, она не остановилась. Проехала еще одна — с тем же успехом.

Вскоре он выбрался к автозаправке, посидел у колонки, дождался, пока из чрева кукольного домика появится зевающий служитель в комбинезоне.

— Вас заправить? — простодушно спросил он.

— Я похож на человека, которому требуется горючее? — удивился Турецкий, доставая из кармана неведомо каким чудом уцелевшую мокрую пятидесятирублевку. — Держи, приятель. Дай позвонить.

— Ну, на, — парень сунул ему телефон, подозрительно осмотрел «казначейский билет», понюхал его зачем-то, недоуменно пожал плечами. Ирина отозвалась после третьего гудка. Она хотела казаться спокойной, но голос жены подрагивал от волнения.

— Это я, Ириша, — он справился с волнением.

— Ты как?

— Живой.

— Ты всегда живой, — заметила супруга. Помолчала. — А в целом?

— Жутко устал, — признался он. — Я раскрыл преступление, Ириша, но не смог предотвратить гибель восьми человек.

Какие-то нотки в его голосе не позволили ей излиться иронией. Она забеспокоилась.

— Ты где находишься?

— Не знаю, — признался он. — Дорога, АЗС… и я без ботинок. Сомневаюсь, что найдется смельчак, согласный довезти меня до города.

— Надень ботинки.

— Они мокрые. Встретишь меня где-нибудь?

— Например?

— Например… что? — не понял он.

— Например, где, — вздохнула Ирина, — встретить тебя?

— Где хочешь, — он хрипло засмеялся. Лучше бы не делал этого, колючий кашель продрал горло. — Вызови такси по телефону, — прохрипел он, прокашлявшись, — садись в него и езжай по шоссе. Километров сто или двести, точно не знаю. Как увидишь одиноко бредущего по обочине мужчину, знай, что это я.

— Круто мы с тобой отдыхаем, — заметила Ирина. — Ладно, горе луковое, жди.

Он положил телефон на фундамент заправочной колонки. Вздохнул, посмотрел на солнце, встающее за шеренгой молодцеватых кипарисов. Закрыл глаза. Странно как-то выходило. Ведь если хорошенько вдуматься, отпуск только начинается…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Восемь трупов под килем