Всеволод Бернштейн

Эль-Ниньо

1

Ростовы давали бал. Граф Илья Андреевич, удивительно похожий на нашего радиста, велел музыкантам играть «Данилу Купора» и сам первым пустился в пляс. Он топал ногами, размахивал руками, гости смеялись и хлопали в ладоши. «Посмотрите на папа́! Посмотрите на папа́!» — радостно кричала Наташа. Звук плавал и запаздывал. Я сидел в темном углу столовой экипажа, борясь с приступами тошноты. Рядом со мной натужно стрекотал киноаппарат «Украина», прозванный на флоте кинолебедкой.

Угол столовой — единственное место, где меня продолжало укачивать после трех месяцев плавания. Здесь качало по-особенному, с вывертом, не так, как в каюте или рыбном цехе. Вдобавок мелькание кадров на экране плохо действовало на мой вестибулярный аппарат… Но встать и уйти я не мог, потому что я — кинолебедчик. Или, другими словами, киномеханик на общественных началах.

Сам влез в это ярмо. Мог бы спокойно быть библиотекарем. Старпом перед рейсом сказал: «Ты, Левшин, кто по судовой роли? Практикант? Полставки инженера-гидролога? Надо бы нагрузить тебя по общественной линии. Выбирай — кинолебедка или библиотека». Тогда мне казалось, что быть библиотекарем на рыболовецком траулере — слишком интеллигентское занятие. Нас и так всего двое в научной группе — я и мой шеф, помощник капитана по научной части Валерий Николаевич Прибылов — «яйцеголовые», как называют ученых рыбаки. Понятно, что не от большой любви. А тут мало того, что «яйцеголовый», так еще и библиотекарь. То ли дело кино, самое массовое из искусств…

Между мной и экраном три черных силуэта. Зрители. Боцман, рыбмастер Фиш и матрос Василенко.

На экране старый князь Николай Андреевич Болконский давал наставления сыну.

— Плохо дело, а? — спрашивал старый князь.

— Что плохо, батюшка? — не понимал Андрей.

— Жена! — подсказывал рыбмастер.

— Жена! — повторял за ним старый князь. — Они все такие… Не разженишься.

Рыбмастер согласно кивал головой и выдавал с опережением следующую реплику.

Первую серию «Войны и мира» я показывал седьмой раз. Остальные три серии утонули. И еще «Завещание раджи», «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Солярис» — все это сокровище утопил я. Случайно.

Неприятная вышла история. Перед рейсом я под расписку получил в фильмохранилище десять фильмов. На все пять месяцев плавания этого хватить не может, поэтому фильмами принято обмениваться со встречными судами своего пароходства. Передают друг другу почту, продукты, топливо или воду и заодно меняются фильмами. Траулер «Челябинск» вез для нас почту. Так как мы давно уже ни с кем не встречались, было решено обновить кинорепертуар. Битый час я переговаривался по радио с кинолебедчиком «Челябинска», пытаясь сбагрить ему производственную драму «Магистраль» в обмен на «Завещание раджи». Он сдался только после того, как я сказал, что там есть сцена купания голых комсомолок в таежной речке. Сцена, кстати, была так себе, снято очень издалека и сквозь мутную пелену. Пришлось кое-что присочинить. Должно быть, за это меня небеса и покарали.

Из-за сильного волнения траулеры не могли сблизиться. Коробки с фильмами решили передавать по канату. Свои просмотренные фильмы отдали на «Челябинск» благополучно. Новые, на обмен, начали перетягивать и… Ударила волна. Мокрый трос выскользнул у меня из рук. Тяжеленные металлические коробки с пленкой ухнули в воду. Выловить смогли только первую серию «Войны и мира». С тех пор ее одну и кручу.

Главнокомандующий Кутузов симпатий у местной публики не завоевал. Мои зрители отказывались видеть в рыхлом больном старике выдающегося полководца. Когда он сказал князю Андрею перед Аустерлицем, что сражение будет проиграно, матрос Василенко зло процедил:

— Куда ж ты тогда лезешь, фуфел?

В дверь столовой то и дело просовывалась чья-нибудь голова, новые зрители входили в столовую, и, посидев пару минут, выходили.

Во время сражения отряда Багратиона с французами хождения прекратились, все, кто был в зале, затихли, подавленные величием зрелища. Конница атаковала в развернутом строю. Били барабаны, свистели флейты, грохотали пушки. Тяжелой поступью маршировали полки, смыкая ряды над павшими.

— Сейчас в каре выстраиваться будут, — не удержался от пояснений боцман Григоренко, прозванный в экипаже Драконом.

Покуривая смешную трубочку, наводил орудия храбрый артиллерийский капитан Тушин. Его пушки мерно раскачивались вместе с экраном.

Скакали в пыли табуны обезумевших лошадей без седоков.

После сеанса я сложил бобины с пленкой в коробки и накрыл аппарат брезентовым чехлом. Времени было около одиннадцати, спать не хотелось, и я поднялся на капитанский мостик. Я часто так делал. В это время нес вахту третий помощник капитана Юра Масальский, которого все называли Трояком. Сам Юра на это прозвище обижался. Парень он был здоровый, больше центнера живого веса, вечерами технично колотил на палубе боксерскую грушу, поэтому его обиды принимались во внимание. Трояком его называли за глаза. Он и его прозвище удивительно подходили друг другу. Трояк, три рубля, — символ мелких земных удовольствий. Это бутылка вина и легкая закуска, или поездка на такси, или поход с девушкой в кафе-мороженое, или взятка швейцару для проникновения в ресторан. Короче, все то, что так любил Юра в жизни на берегу и по чему душераздирающе тосковал в море. Несмотря на внушительные габариты и привычку к боксерским упражнениям, он имел внешность избалованного барчука. Пухлые румяные щеки, на которых не принималась щетина, купидонские кудри, маленькие мягкие ладони. Человек с такой наружностью просто обречен быть лентяем, и Трояк был им — жизнерадостным, неисправимым лентяем.

Промысловые работы заканчивались с заходом солнца. «Эклиптика» ложилась на ночь в дрейф, и Юра к концу своей вахты томился от безделья и одиночества.

— А, студент! — обрадовался он, заметив меня у входа в рубку. — Проходи. Кофе хочешь?

Я еще не оправился от дурноты и нетвердой походкой прошел внутрь. Налил себе кофе, нашел самое устойчивое к качке положение тела, утвердился, отхлебнул, обжигаясь, и приготовился слушать. Я знал, что говорить самому почти не придется, Трояк намолчался за долгие часы вахты.

— Из всех искусств, етить, для нас важнейшим является кино, — прохрипел он, изображая капитана. — Хотя кино у нас, етить, одно.

Я посмотрел на море сквозь окно рубки. Ветер поутих. Пологие длинные волны катились по инерции. На небе, повторяя движения судна, широко раскачивалась молодая луна с выводком мелких звезд.

Кофе бодрил. Я подошел к выходу на крыло мостика, вдохнул свежий соленый воздух. Глаза быстро привыкли к прозрачной темноте. По неизжитой сухопутной привычке взгляд заскользил вдоль горизонта в поисках чего-нибудь кроме воды и неба. Бесполезно. До ближайшего берега миль двести. И берег этот — перуанский. Занесло вас, Константин Владимирович.

Трояк глотнул кофе и громко прочистил горло. «Сейчас про женщин говорить начнет,» — догадался я.

— Как там дела у Наташи Ростовой? — последовал вопрос. — Все скачет?

— Угу, — кивнул я.

— Была у меня раз история с такой вот, — начал Трояк. — Света звали. Давно. Еще курсантом был, — он достал пачку «Космоса», ловко вышиб сигарету. — Попал, короче, в одну компанию. День рождения чей-то, или еще что. Как там оказался, уже не помню. Помню, слишком умные кругом все были. И разговоры соответствующие. Типа кто у них там гений, а кто говно. Я сижу скучный, сам себе наливаю. Вижу, студенточка рядом сидит, молодая совсем, лет семнадцать. Я ее еще с самого начала заметил, салату положить предложил, — очечки, нос курносенький, бюстик так себе, — Трояк чиркнул спичкой и закурил. — Короче, я и забыл про нее. Сижу, наливаю. Переживаю, что увольнение — коту под хвост. Яйцеголовые совсем распоясались, я уже ни слова не понимаю, чего они травят. Смотрю по сторонам, вижу опять — очечки, носик, бюстик — вроде ничего. Не Ким Бесинджер, конечно, но изюминка есть, как-то уж больно все одно к другому подходит. Она тоже на меня смотрит. «Скучно, — говорит, — правда? Вульгарный, говорит, экзистенциализм». Я говорю: «Еще бы!», киваю с пониманием, мол, чего с них взять. А она: «Вы читали Ричарда Баха?». Я: «Конечно, милая, это ж мой любимый писатель!», и сам — раз, ей руку на коленку…

«Руку на коленку! — мысленно поразился я. — Так просто!»

Вспомнил, как провожал Лену за день до моего отъезда в Калининград. Мы шли под руку через парк. Разговаривали о всякой чепухе, о собаках, об учебе, о книгах. Только что прошел дождь, пахло цветами и бензином, кругом были лужи. Лена боялась замочить туфли. Когда у нас на пути возникала большая лужа, она легко вскакивала на бордюр и, балансируя, шла по нему. Я шлепал рядом по воде, поддерживал ее за руку и иногда за талию. Скользящая упругость тела под тканью платья путала мысли. В голове вертелось: «Остановиться и поцеловать, остановиться и поцеловать…».

Лена была красивой девушкой, одной из самых красивых на нашем курсе. Красота ее была строгой и правильной, такой же, как ее характер, одежда, прическа, манера говорить. Для меня эта безупречность была тяжким крестом. Хотя бы один недостаток! Например, нос какой-нибудь чуть более курносый, или глаза более раскосые, или хотя бы выбившаяся прядь волос. Нет. Все правильно и строго. Рядом с ней я чувствовал себя младшим братом или подшефным пионером. Мне было неловко за мои потертые джинсы, случайные рубахи, стоптанные башмаки. За мое неумение шутить и рассказывать истории. То есть с другими девушками, не такими красивыми, как Лена, шутить у меня иногда получалось, но с ней я терялся. Говорил о собаках, которых терпеть не могу. О художественной литературе. Зачем-то соврал, что у меня есть дядя — капитан дальнего плавания.

Так мы встречались почти два месяца. Ходили в кино, на выставки, гуляли в парках. Любые мои мысли о чем-то большем мигом развеивались, стоило мне представить строгий взгляд карих Лениных глаз.

Нужно было уезжать на практику, а я так и не решил для себя, считается ли Лена «моей девушкой», то есть подругой, которая ждет моряка на берегу. Ведь мы с ней только гуляли и разговаривали. Поцелуй, даже самый мимолетный, развеял бы сомнения. Однако ж, парк заканчивался, за деревьями уже показались верхние этажи дома, где жила Лена. Там у подъезда вечно сидят бабки, во дворе полно народу. Я остановился, набрал воздуху, но Лена меня опередила:

— Неужели и вправду нужно уезжать так срочно и на целых пять месяцев?

Я выдохнул. В десятый раз начал рассказывать про запрос из Калининграда, про то, как декан Цагин меня вызвал.

— А почему именно тебя, почему не другого?

— Ну, я занимался этой темой. Кого же еще посылать? — я потянулся к Лене, взял ее за руку, но она отстранилась и строго взглянула мне в глаза.

— Гюзель, секретарша Цагина, моя хорошая подруга.

— Ну и что? — не понял я.

— Я вчера ее спросила, был запрос или нет?

— Ну и что? — мне стало тоскливо.

— А то! — припечатала Лена. — Гюзель сказала, что никаких запросов ни из какого Калининграда не приходило.

— Цагин сам мог получить, лично.

— Мне почему-то кажется, что никакого запроса и не было, — Лена поджала губы и от этого стала еще красивей. Я понял, что с поцелуем ничего не выйдет.

— Это все твои фантазии, Левшин, — сказала Лена. — Как тогда, с ботиком.

Ботик! Не вовремя он всплыл! Еще одна нелепая история.

Сидели мы как-то после лекции в институтском дворе, я, Лена, еще несколько ребят с нашего курса. От нечего делать разгадывали газетный кроссворд, там был вопрос — «Колыбель Российского флота». Начали называть — Питер, Кронштадт, даже Воронеж вспомнили. Подошел «Воронеж», а я сказал, что это неправильно, на самом деле колыбель Российского флота — Переславль-Залесский. На тамошнем озере Петр еще юнцом «потешную флотилию» построил и свой первый ботик. Ботик до сих пор там хранится, стоит на берегу озера, на красивом постаменте, а сверху для сохранности накрыт стеклянным колпаком. Один из ребят, Игорь Лебедев, сказал, что это чушь, ботик там и вправду есть, только не на постаменте и не под стеклянным колпаком, а в полуразваленном особняке, и может он уж сгнил давно. Начали спорить. Я в Переславле был со школьной экскурсией в пятом классе, ездили по Золотому кольцу, и я отчетливо запомнил: Плещеево озеро, огромное, как море, с плоскими берегами, постамент и ботик. Ботик из красновато-коричневого дерева, сверкает лаком, медные части надраены, все снасти в идеальном порядке — садись и плыви. Но нельзя, потому что над ним, для сохранности, стеклянный колпак. Игорь свое: он там тоже был, даже не раз, их класс по истории специализировался, они это Золотое Кольцо вдоль и поперек изъездили. Не было никаких стеклянных колпаков. Комары были, звери, а не комары, церкви красивые, дома старинные, все полуразваленное. Другие ребята его поддержали, стеклянный колпак — это уж слишком. Меня это только подстегнуло, этот колпак у меня словно перед глазами стоял. Сверкал на солнце, синее небо в нем отражалось и облака, и ботик под ним. Спорим, говорю, на что угодно. Игорь — парень азартный, к тому же с фантазией. Спорим, говорит, а кто проиграет, тот должен целый день проходить в колпаке, не в стеклянном, конечно, а в бумажном. Везде, и на улице, и в институте, и в общежитии, не снимая. Чтобы выяснить, кто из нас прав, договорились найти троих общих знакомых, которые тоже были в Переславле, видели ботик, и расспросить их о колпаке. Ударили по рукам. Трое знакомых нашлись в тот же вечер, даже не трое, а больше. Оказывается, куча народу перебывала в этом Переславле — в школе все ездили на одни и те же экскурсии, причем двое были в то же лето, что и я, и никто, ни один человек, не помнил колпака. Все твердили слово в слово — комары, храмы, ботик в полуразрушенном особняке, похожем больше на склад или конюшню. На следующий день с утра я надел на голову колпак, который Игорь собственноручно смастерил из ватманского листа. Спереди нарисовал якорь, хотел еще написать «ботик Петра Великого», но я сказал, что о надписях не договаривались. Пришел в институт, все вокруг, понятное дело, смеются. Первая лекция была по высшей математике, вела ее Изольда Яковлевна Клаузевиц, женщина добрая, но немножко нервная и, кажется, совсем без чувства юмора. Не располагает высшая математика к шуткам. Увидела она меня в колпаке и говорит: сними немедленно. Я говорю, извините, Изольда Яковлевна, не могу, проспорил. Она в крик, выгнала меня, потом еще двойку на семинаре поставила. Разозлилась старушка.

Честно говоря, я до сих пор не понимаю — почему так вышло. Как оказалось, что только я видел тот несчастный стеклянный колпак. Я его очень отчетливо запомнил. И экскурсовода, чудаковатого дядьку, в очках с толстыми линзами, который к нам, шалопаям, обращался «судари мои". Он говорил: ботик — это символ мечты, мечты сухопутного человека о море. Петр в детстве моря не видел. Просил, чтобы ему нашли место, похожее на море, где много воды. Ему нашли Плещеево озеро, здесь он построил флот, сто кораблей почти, с парусами, артиллерией — все, как положено. И этот ботик. Это ведь исторический факт.

И Лене я много раз объяснял — был колпак, и постамент, и все остальное. А она: «фантазии!».

Я спустился в свою каюту. Камбузник Миткеев, мой сосед, уже спал. Я разделся, не включая свет. Каюта была таких размеров, что почти до любой ее точки можно было дотянуться рукой, не сходя с места. Очень удобно во время приборки, площадь пола — полтора квадратных метра, его можно драить лежа в койке. Я повернулся к умывальнику и открыл кран. Раздался протяжный выдох, и не упало ни капли. Режим экономии воды. Уже неделю ее подавали по десять минут только перед приемами пищи. Чертыхнувшись, я полез в койку. Мне показалось, что качать стало меньше. Но на всякий случай положил подушку повыше, чтобы во сне не биться головой о переборку. Тошнота прошла окончательно. «Прикачался, почти прикачался» — подумал я.

Удивительная вещь — морская болезнь.

В детстве меня укачивало на дворовых качелях, в междугородных автобусах и даже в обыкновенных электричках, если сидеть спиной к движению.

Один раз отец повел меня в парк культуры и решил прокатить на аттракционе «Самолет». Я постеснялся отказаться. Мы залезли в тесную кабину, отец посадил меня к себе на колени. Самолет начал раскручиваться. Мне стало дурно сразу же после второго оборота. Я закричал, чтобы остановили машину, но крик потонул в реве моторов. Самолет продолжал раскручиваться. Он набрал такую скорость, что встречным потоком воздуха вывернуло и прижало к подбородку мою нижнюю губу, и у меня не было сил вернуть ее на место. Окружающий мир стал похож на фруктовую смесь, разбросанную по стенкам соковыжималки. Потом произошла и вовсе странная вещь — я увидел все происходящее как бы со стороны. Как все съеденное мною в то злополучное воскресенье фонтаном выплескивается на новую импортную рубашку отца, которой он очень гордился, на людей, ожидающих внизу своей очереди покрутиться, и на истошно вопящего аттракционного механика.

Спустя некоторое время я решил стать моряком.

На выходе из Ла-Манша мы попали в многодневный шторм. Неделю я лежал пластом. Тошнота караулила меня, как снайпер из вражеского окопа, стоило чуть приподнять голову — сражен наповал! Каждый поход в гальюн тщательно планировался: стремительный прыжок с койки, шаг до двери, дверь рывком на себя, перебежка по коридору — двенадцать шагов до стенда со стенгазетой. Это половина пути. Здесь отдых, потому что сил больше нет. На лбу проступает липкий холодный пот, в трясущихся руках — бумажный пакет, на всякий случай. Один раз этот случай застал меня прямо у стенгазеты, и как назло мимо проходил электромеханик Войткевич. Он увидел, как меня рвет в пакет под стенгазетой, и произнес: «Вот и я тоже не могу это читать». И спокойно пошел дальше, играючи балансируя меж раскачивающихся, словно в кошмарном сне, коридорных стен. А мне до гальюна оставалось еще целых двенадцать шагов, огромных, как двенадцать световых лет…

Камбузник Миткеев таскал мне соленые огурцы, он говорил, что от них станет легче, а я лишь мотал головой и, словно помешанный, повторял пункт за пунктом развернутое описание шкалы Бофорта. «Сила ветра в баллах — 8. Характеристика ветра — очень крепкий. Скорость ветра — 15–18 метров в секунду. Признаки — сильный свист в снастях. Волнение в баллах — 7. Характеристики волнения — сильное. Признаки волнения — гребни волн срываются. Пена ложится полосами по ветру. Волны издают характерный грохот». Это отвлекало от мыслей о самоубийстве.

Спустя неделю полегчало. Когда я видел, как палуба стремится стать переборкой, а переборка палубой, как дверцы шкафа открываются и закрываются сами по себе, а стул переползает из угла в угол, я сохранял спокойствие. Я уже изверг нужное количество завтраков, обедов и ужинов, переколотил сколько нужно незакрепленных стаканов и банок, набил сколько-то там шишек и синяков — и расплатился с господином Бофортом сполна. Остались только киносеансы.

Погода улучшалась, потом снова ухудшалась. Небо то взбивалось тучами, то резало глаз пронзительной синевой. А мы знай себе утюжили отмели-банки: выставили донные ловушки — собрали, выставили — собрали.

Дело простое. Ловушка — это короб из сетки размером с приличный телевизор. С двух сторон в ней устроены отверстия-лазы, вроде обрывающихся тоннелей. В центре в качестве приманки крепится кусок тухлой рыбы. Десяток таких ловушек привязывают к толстому тросу, образуя порядок, который опускается на дно отмели. Лангусты, бледно-оранжевые членистоногие твари, похожие на омаров, только без клешней, лезут на запах тухлятины и сваливаются на дно ловушки. Спустя десять-двенадцать часов рыбаки разыскивают выставленный порядок по ярким буйкам, лебедкой поднимают на борт, развязывают ловушки, и оранжевый шевелящийся поток устремляется в приготовленные корзины.

Но в нашем случае чаще всего это был не поток, а тонкий ручеек, а то и просто несколько мокрых шлепков. Случалось, что целые порядки поднимали совершенно пустыми.

Улов, какой бы он ни был, тут же тащили в рыбцех, где его поджидал рыбмастер Фиш с бригадой подвахтенных, одетых в клеенчатые фартуки и резиновые перчатки по локоть. Подвахтенные — это те, кто отстоял свою основную восьмичасовую вахту в машине, в холодильной установке или на мостике, и заступил на дополнительную вахту в рыбцех, чтобы еще четыре часа аккуратно укладывать лангустов в поддоны, заливать их водой, плотно закрывать крышкой и отправлять в морозильник.

Изо дня в день, без выходных и праздников, «Эклиптика» упрямо бороздила банки. У матросов палубной команды, принимавших порядки, лица задубели от ветра и брызг и приобрели цвет мореного дерева. Штурмана наловчились выводить «Эклиптику» на буи порядка так лихо, словно это был не океанский траулер, а «жигуленок». Рыбцеховские работяги, засыпая после трудового дня, видели перед глазами ряды уложенных поддонов. Даже камбузник Миткеев знал, где кончается банка Мелькиадес и начинается банка Сан-Мартин, и где у них какой склон, и где какая донная расщелина. И что же? Практически ничего. Корабельный трюм по-прежнему поражал каждого заглянувшего туда зияющей промерзшей пустотой. «Ну, может быть, сегодня?» — шептали про себя люди, выискивая глазами прыгающие среди волн красные буйки первого утреннего порядка.

— Подходим, подходим, по местам! — командовал маленький плотный рыбмастер Фиш, похожий, вот ей-богу, на Наполеона. — Студент! Хватай корзину, дуй за товаром!

Вместе со мной подвахту стояли боцман Дракон, рефмашинисты Валера и Саша, и электромеханик Войткевич. Бригада дружно принялась надевать фартуки и перчатки. Я схватил корзину и выбежал на палубу.

Буй уже подцепили. Заработала большая лебедка, наматывая на барабан мокрый трос. Трос, натянувшись, как струна, дрожал от напряжения, расшвыривая брызги, скрипел и перекручивался в метре от моей головы. Я сделал над собой усилие, чтобы не смотреть на него. Все ждали, когда появится над водой первая ловушка. Застыли в молчании матросы палубной команды, подвахтенные сгрудились у входа в рыбцех, вытягивали шеи, наблюдая за тянущимся из глубины тросом, и шепотом спрашивали друг друга: «Ну, что там? Скоро?». Наверху белело сквозь стекло рубки неподвижное лицо вахтенного штурмана, на крыле мостика стоял, поджав губы, капитан.

На мгновенье выглянуло солнце. Облако брызг вспыхнуло в его лучах и раскрылось в воздухе, как первомайский салют. Над бортом показалась ловушка. Тралмастер взмахнул рукой, лебедка остановилась, и все ясно увидели, что внутри раскачивающейся на тросе ловушки сидит бледно-розовый крабик, хищно сжимающий в своих клешнях единственного (единственного!) лангуста, к тому же уже перекушенного пополам.

— Вуаля юн бель морр! — продекламировал рыбмастер. — Вот прекрасная смерть!

Матросы вышли из оцепенения и приступили к своим привычным действиям, подвахтенные в молчании скрылись в недрах рыбцеха, капитан ушел в рубку. День начался.

С целого порядка набралось всего три корзины лангустов. Когда я вывалил это на разделочный стол, в рыбцеху воцарилось уныние.

— И это все? — поинтересовался реф Саша.

— Все.

— Вчера была невезуха, а сегодня непруха, — мрачно произнес Валера.

— Ладно, ладно! — вмешался Фиш. — Давайте-ка за работу. Плакать потом будем.

Скудный этот улов раскидали по поддонам за считанные минуты. Дело нехитрое. Голова к хвосту, хвост к голове, ряд за рядом, раз — и готово.

— Перекур! — объявил рыбмастер, снимая перчатки. В ожидании следующего порядка бригада расселась на перевернутых ящиках.

Реф Валера закурил и повернулся ко мне:

— Ну что, студент? Давай, трави третью серию.

— А чем вторая закончилась? — спросил реф Саша. — Князя-то нашего, Болконского, убили, говоришь?

— Ранили, — уточнил я. Сюжет «Войны и мира» я помнил нетвердо, иногда приходилось что-нибудь присочинять. — Но он все равно не оправится, умрет.

— Медицина тогда на нулях была, — сказал боцман. — Стакан водки вместо наркоза.

— А я вот, все-таки, не понял, — сказал Саша. — Ну, выпил тот офицерик бутылку шампанского на подоконнике. Ну и что? А кто б не выпил? В чем фокус-то?

Воцарилась тишина. Все посмотрели на боцмана.

— Шампанское тогда другое делали, — уверенно ответил он. — Чуть послабее теперешней водки.

— Вообще-то, кажется, он ром пил, — сказал я.

— Ха! Ром! — воскликнул боцман, не теряя вида знатока. — Ром — это совсем другое дело. Забористая штука, особенно, если настоящий. Не тот, что Фидель нам присылает, а тот, что сам пьет.

— Бедовый он был, князь этот, — Фиш сплюнул сквозь зубы. — Чего было соваться? Раз пронесло, так он опять… Вот шурин мой, из Николаева, такая же история. Горел на «Кочуринске» в Баренцевом море. Множественные ожоги получил, списали по здоровью. Так он в Хабаровский край подался, на прииски, а там что-то неправильно рванули. Его породой завалило.

— Погиб?

— Нет. Вернулся в Николаев и спился.

— А с Наташей у них потом наладилось? — спросил Саша.

— Как сказать, — я помедлил с ответом. — В общем, простил он ей. Война их помирила.

— Вот это он зря! Мало ли что — война! Тут князь слабину дал.

— Не скажи! — возразил боцман. — Война — это событие другого масштаба, исторический катаклизм. Тут все может предстать в другом свете.

— Это точно! Это сплошь и рядом! — вступил опять Фиш. — Случай был в семьдесят третьем. В этих самых краях, между прочим. Рыбачки наши у самого чилийского берега промышляли. Тогда у них за главного был этот…

Фиш щёлкнул пальцами в направлении Дракона.

— Сальвадор Альенде.

— Он самый! Мировой мужик, кстати. По дружбе пускал нас в экономическую зону. И вот как-то раз на нашем советском креветколове случилась мелкая поломка. Заходят они в ближайший порт, встают у дальнего причала, начинают ремонт своими силами. Силы-то, прямо скажем, невеликие, всего экипажа — семь человек. Ремонтируются себе, никого не трогают. Приплывает лодка с аборигенами. Ченч? Ченч. Что нужно, спрашивают? Нашим, понятное дело, шило нужно. Спирт то есть. Без него какой ремонт? Лодка стала приплывать каждое утро. Сначала пропили все, что можно было списать на аварию и на борьбу со стихией. Потом пропили разные мелкие вещи. Потом все, что вообще можно было пропить, даже картину из кубрика, «Ленин на броневике». Оглянулись, мать честная! Начальство радиограммами забросало, комиссию прислать грозится. Что делать? И начали с горя пропивать личные вещи. И вдруг, в одно прекрасное утро, лодка с аборигенами не пришла. И на следующее не пришла, а еще через день к ним бортом швартуется военный катер. В Чили переворот. Всех арестовывают, везут в столицу и сажают на ихний стадион, в отдельный сектор для иностранцев, а там как раз девицы из ансамбля «Березка» сидели, их нелегкая в это время в Чили на гастроли занесла. Наши думают, если уж пропадать от рук хунты, так с музыкой и с девками! И неплохо так провели время. Пропасть им, конечно, не дали. Забрали их оттуда наши дипломатические представители и с почетом доставили в Москву. Встречали как героев. Я сам слышал, как они потом на собрании выступали, рассказывали про ужасы хунты. Так что правильно ты, Дракон, про катаклизмы рассудил, — закончил Фиш. — Были бы ребята пьяницами и растратчиками, и светило им по пятирику на нос, а случился исторический катаклизм и, пожалуйста, вот тебе готовые герои-антифашисты.

На обед давали ежики с рисом и с рисовым гарниром впридачу. Пошлое блюдо. Всю гастрономическую жизнь на «Эклиптике» можно было описать простой формулой. Ежики на обед — значит, макароны по-флотски на ужин. Ежики на ужин — значит, макароны по-флотски на обед. Кок Ваня Шутов, как человек, в свое время отчисленный из университета, не выносил формул и иногда норовил всучить ежики и на обед и на ужин.

Я сидел за столом вместе с матросами палубной команды.

Рафик Попян, маленький рыжий бородатый матрос, поставил перед собой тарелку, несколько раз повернул ее, потом отнял руки и любовно посмотрел на ежики. Я про себя называл Попяна Конопатчиком, читал, что у ганзейских моряков это было что-то вроде корабельного домового. Попян-Конопатчик взял в руки кусок хлеба, медленно размял его пальцами, как разминают сигарету, посыпал солью и внимательно осмотрел. «Пищу надо кушать сперва глазами, — говорил он. — Чтобы желудок хорошенько приготовился».

— Слушай, Рафик, — сказал матрос Василенко, который за это время уже успел съесть свою порцию. — А почему летучие голландцы бывают, а летучих армян нету?

— А я кто? — быстро ответил Попян. — Сначала подумай, потом спрашивай.

— Так ты, значит, нечистая сила?

— Зачем нечистая? — сказал Попян, отделив вилкой маленький кусок ежика и отправив его в рот. — Так, кое-что умею. Хочешь, фокус покажу?

Попян посмотрел на часы.

— Я сейчас скажу «раз, два, три», и в столовую войдет старший помощник. Подойдет к раздаче и скажет: «Шутов, а Шутов, почему опять ежики?», а Шутов ему скажет: «Потому что, ара, у меня на складе только мясо, рис и макароны остались». А старпом ему скажет: «Почему рыбу не готовишь, слушай? У нас в прилове каждый день что-то есть, окунь-мокунь, крабы-мабы.» А Шутов ему ответит: «Какой окунь-мокунь, ара? Что в накладных есть, то и готовлю.» Не веришь? Смотри.

Попян снова посмотрел на часы, съел еще кусок ежика и медленно отсчитал.

— Раз, два, три! В столовую вошел старший помощник капитана Кислин, полный белокожий человек в очках. Близоруко щурясь, Кислин осмотрел обедающих, пожелал всем приятного аппетита и подошел к раздаче.

— Шутов! — сказал он, беря тарелку. — Почему опять ежики?

— А вы что хотели, бланманже? — огрызнулся кок из глубины камбуза. — У меня на складе только мясо, рис и макароны.

— У нас в прилове рыба попадается. Морской окунь — отличный питательный продукт. Можно пожарить, можно запечь.

— Я обязан готовить только то, что есть в накладных, — отпарировал кок.

— Грамотные все, — раздраженно буркнул Кислин. — А почему у вас колпак несвежий? Стирать надо спецодежду, Шутов.

— Я стираю. В морской воде не отстирывается, пресной вы не даете.

— Черт-те что! — старпом брезгливо взглянул на свою тарелку. — Положи-ка еще парочку, что ли.

2

Волны прибоя зарождались у самого горизонта. Они катились медленно, ровными белыми рядами, набирая силу, будто задумали перемахнуть приближающийся берег и катиться так дальше, еще тысячу миль. В кипучей схватке с прибрежными камнями волны теряли всю свою мощь, становились маленькими, ручными, как щенки; лизнув пенным языком песок Пляжа, они игриво отбегали назад.

Пляжем мы называли каменистую косу с островками серого песка, которая протянулась вдоль берега на два километра. Во время прилива коса становилась совсем узкой, не больше полутора сотен метров, и тогда на Пляже, зажатом между кромкой прибоя и заросшим кустарником обрывом, становилось тревожно и неуютно, особенно в ветреную погоду. В отлив океан отступал, оставляя влажные россыпи камней, похожих на разрушенные города.

Наверху к обрыву почти вплотную подступал лес, а дальше были горы. Кордильеры. Мы видели только их вершины, почти всегда скрытые облаками. С севера и с юга коса упиралась в две высокие скалы, которые мы прозвали Колокольнями. На севере — Большая Колокольня, на юге — Малая. Под Большой Колокольней рыбаки из Деревни хранили свои лодки. Рыбаки уходили в море затемно и возвращались с уловом часов в восемь утра. Наши соседи по Пляжу, чайки, в это время поднимали суетливый гвалт, так что мы просыпались без всяких будильников. Рыбаки разгружали корзины с рыбой, вытаскивали лодки на берег и уходили в Деревню. После этого Пляж весь день оставался безлюдным. Если, конечно, не считать нас — старшего механика Драпеко, которого мы звали Дедом, Ваню Шутова и меня, аварийную команду «Эклиптики». Сама «Эклиптика» громоздилась тут же, на мелководье, неловко завалившись на бок и обнажив свое истерзанное брюхо.

В море, сидя в своей тесной каюте, я привык думать о нашем траулере как о жалкой скорлупке, болтающейся по волнам. Теперь эта «скорлупка» занимала собой почти всю южную оконечность Пляжа. Сломанная мачта упиралась в Малую Колокольню, напоминая, как нам всем повезло. Если бы траулер выбросило на десяток метров правее, на скалу, караулить было бы нечего. И некому.

Полицейский чиновник, сеньор Камачо, который прибыл на катере наутро после крушения, сказал, что такого ему видеть еще не приходилось. На этом берегу кораблекрушения не редкость, раз в два-три года на прибрежных камнях оказывается какое-нибудь несчастное судно, но так, чтобы океан, словно на руках, бережно перенес траулер через груды камней и уложил под скалой на песочке — такого никогда не бывало. «Повезло вам, сеньоры», — без конца повторял чиновник. — «Благодарите Господа, что был прилив». Конечно, повезло. Хотя удар был не таким уж и мягким. В экипаже перекалечило много народу. Трояк сломал ногу, старпом руку и несколько ребер, второй помощник повредил спину. Механики Олег Титов и Костя, мой тезка, обожглись паром. Но в целом ничего особенно серьезного, могло быть гораздо хуже.

Я в момент удара находился в машинном отделении, рядом с Дедом. Вручную, по очереди орудуя вымбовками, нам удалось раскрутить заклинивший гребной вал. Винты заработали, но было уже поздно. Помню, как сверху по трапу скатился Дракон, совершенно ополоумевший, с вытаращенными глазами, он схватил Титова за грудки, начал трясти и орать: «Наверх! Наверх!». Титов принялся его успокаивать, мол, не волнуйся, машина заработала. И тут удар, оглушительный скрежет. Дед обхватил меня за плечи, и мы вместе повалились на мягкий ворох теплоизоляции. Сразу же вырубилось электричество, наступила кромешная темень, я даже подумал, что ослеп, или даже умер. Как с того света услышал голос Деда: «Жив?». Ответил: «Вроде да». Он сказал: «Лежи, не рыпайся», а сам пополз вытаскивать Титова и Костю. Они оказались под лопнувшей паромагистралью, и обоих серьезно ошпарило. Титов держался, а Костя сильно кричал. В дальнем конце отделения что-то с треском загорелось. Всполохи огня, отраженные от воды на полу, заиграли по стенам и сплетеньям труб, разгоняя темноту. Неровный свет пожара помог нам быстро разыскать Дракона. И очень вовремя. Он с пробитой головой, без сознания лежал лицом вниз в луже солярки и крови. Его перевернули, Дед с силой несколько раз надавил ему на грудь, изо рта боцмана хлынул фонтан черной маслянистой жидкости. Он начал хрипеть и кашлять.

— Хватай его! Наверх! — скомандовал Дед.

Трап, который вел наверх на палубу, оказался в горизонтальном положении. «Эклиптика» лежала на боку, на твердой земле, качка прекратилась, но судно с глухим утробным скрежетом продолжало смещаться при каждом ударе волны.

— Быстро, быстро! — поторапливал Дед.

Мы вытащили сначала Дракона, потом Костю, Олег Титов пришел в себя и выбрался сам. На палубе было темнее, чем в машинном отделении. Выл ветер, вокруг кипели волны, носилась ошметками морская пена, справа совсем близко зловеще чернела скала, казавшаяся огромной, в полнеба. Матрос Пахуля и тралмастер налаживали шторм-трап.

— Где капитан? — выкрикнул Дед, стараясь переорать грохот волн.

— Пес его знает! — заорал в ответ Пахуля.

— У нас раненые! — крикнул Дед.

— Надо майнаться на берег! — заорал тралмастер. — Сейчас или об скалу долбанет, или обратно в море утянет.

Расстояние до воды казалось небольшим, многие уже попрыгали прямо с борта. Снизу сквозь грохот волн и вой ветра доносились крики. Первые, кто прыгнул, переломали себе ноги и руки. Они кричали, что прыгать нельзя, внизу камни.

Наконец-то спустили шторм-трап. «Раненых! Сначала раненых вниз!» — ревел Дед. — «Давай ты тоже!» — он подтолкнул меня к шторм-трапу.

Я заупирался, сказал, что могу остаться вытаскивать раненых.

«Вниз! — рявкнул Дед. — Помоги Войткевичу!».

У электромеханика была сломана рука. Прижимая ее к груди, он пытался удержаться, стоя на коленях на наклонной палубе, но соскальзывал и падал. От боли он не соображал, что делает, никак не мог утвердиться, раз за разом скользил и падал, причиняя себе еще большую боль. Я схватил его за пояс и рывком поднял на ноги.

Электромеханик охнул от боли и стал оседать, нога тоже оказалась повреждена. По шторм-трапу самому ему было не спуститься. На помощь подоспел Пахуля, вместе мы обвязали Войткевича веревкой, перевалили через борт, я полез, чтобы принять его внизу. Незакрепленную веревочную лестницу мотало из стороны в сторону и перекручивало ветром, ноги при каждом движении закидывало выше головы. Я смог осилить только несколько ступенек и прыгнул, точнее сорвался. То есть прыгнул сам, когда уже понял, что не удержаться. Глубина оказалась чуть выше колена. Повезло, что не попал на камень. Даже не ушибся. Зато, как только поднялся, тут же накрыло волной, сбило с ног и потащило по камням. Ощущение, будто попал под несущийся грузовик. Я заорал, в легкие хлынула обжигающая соленая вода, лихорадочно заработал руками и ногами, раздирая ладони, пытался зацепиться за камни.

В глазах оранжевые круги и что-то большое и страшное, темное, надвинулось и застило все собой. «Теперь точно все!» — мелькнула паническая мысль, и тут же откуда-то всплыло, выпрыгнуло, как теннисный мячик из воды: «Снег!». «Снег!» — заорал я отчаянно свое магическое заклинание. Волна опала, потеряла свою силу и отпустила меня. Почувствовав опору под ногами, я выпрямился рывком и огляделся. Протащило меня всего какой-то десяток метров вдоль корпуса судна, от носа до кормы, хотя под волной казалось, что унесло далеко в океан. Я бросился обратно. Войткевича опустили уже почти до самой воды. Пахуля свесился через борт, разглядывая, куда я подевался.

— Я здесь! — заорал я, махая руками.

— Я здесь, — повторил Войткевичу, хватая его здоровую руку и занося себе за шею.

Волны ударяли одна за другой, но они уже не могли застать нас врасплох. В обнимку мы добрались до берега.

Я еще несколько раз возвращался к судну. Сверху спустили боцмана и Костю-механика, второго штурмана, еще раненых.

Спасенные сидели и лежали на берегу, сбившись в плотную кучу. Прижимались друг к другу, чтобы защититься от ветра. Кто-то кричал от боли, кто-то без умолку болтал. Старший помощник Кислин с перевязанной головой скакал вокруг и без конца считал и пересчитывал всех по головам.

— Василенко нет! Василенко! — выкрикивал он. — Где Василенко?

— Да здесь я, — недовольно приподнялся матрос Василенко и снова зарылся в кучу ватников. Пытался спать.

Последними со стороны судна прибрели Дед и капитан.

— Двадцать три, двадцать четыре, — посчитал их Кислин. — Кажись все, слава Богу! — он истово перекрестился, хотя и был партийным.

В море среди волн запрыгали огни судна. Это подошел траулер «Братск», он спешил нам на помощь, но не успел. Не хватило каких-то двух часов. Спустить шлюпки они смогли только под утро, когда немного стихло волнение.

На востоке посветлело. Прорисовались вершины далеких гор. Взошло солнце, скрытое за пеленой облаков. Перед глазами отрылась картина крушения, и все мы с невольным облегчением перевели дух. То, что ночью казалось концом света, в непогожем утреннем сумраке приобрело очертания конкретных разрушений, серьезных, но не более того. Пострадало судно, а не мироздание. И никто не погиб — это было самое главное.

«Эклиптика» лежала на боку, упершись остатками мачты в скалу. В надстройке повыбивало все стекла, по борту кое-где зияли дыры вместо иллюминаторов, снесло шлюпки и спасательные плоты. Днище сильно покорежило. Хотя больших пробоин заметно не было, видно, что траулер вдоволь потаскало по камням.

Море немного успокоилось, зато берег пришел в движение. Десятки людей суетились, бегали, кричали, размахивали руками. Раненых грузили на носилки и перетаскивали на шлюпки, присланные с «Братска». Доктор с «Братска», большой лысый человек с мешками под глазами и сильной одышкой, устроил медпункт прямо на Пляже, на куске брезента, расстеленном на песке. С папиросой во рту, щурясь от дыма и сипло покашливая, он осматривал пострадавших, определяя, кто нуждается в немедленной помощи, кто может подождать. Кого отправлять на «Братск», кого на перуанский сторожевик, который с рассвета маячил в полумиле от берега. Военные вызвались забрать себе самых тяжелых раненых и тоже прислали шлюпку с врачом, маленьким, чистеньким, аккуратненьким, как медицинский инструмент. Скорее всего, это был просто фельдшер, он сразу безоговорочно признал авторитет большого советского доктора, поэтому тихонько стоял в сторонке с двумя матросами и носилками, ожидая его указаний. Тяжелораненые грузиться к перуанцам ни в какую не хотели.

— Николаич! — умолял доктора едва пришедший в себя Дракон, у которого на забинтованной голове остались лишь глаза и усы. — Возьми меня к себе, как земляка прошу. Как брата!

— Даже не надейся, — невозмутимо пыхал папиросой доктор. — У тебя черепно-мозговая, тебе на рентген срочно нужно. Я чем твою дурную башку просвечивать буду? Промысловым эхолотом?

— Николаич! — канючил боцман. — Я в порядке! — он приподнимался на носилках. — Вы же все равно сейчас к плавбазе пойдете! До плавбазы-то дотерплю! Николаич!

— Эй, сеньор! — доктор помахал руками перуанскому коллеге. — Вот этого!

Перуанцы, как грифы, которым лев оставил часть своей добычи, встрепенулись и мигом подлетели с носилками.

— Сволочь ты, Николаич! — в сердцах прохрипел боцман. Доктор, прикрыв глаз от папиросного дыма, черкнул что-то в блокноте. Вырвал листок и вложил в грудной карман боцману.

— Выздоравливай, земляк!

Доброхоты с «Братска» в термосах доставили кашу и кофе. На «Эклиптике» последние двое суток ничего не ели. А уж кофе! Мы его и запах забыли, да и на «Братске» он наверняка был в дефиците, последнее отдавали.

Все, кто мог передвигаться, хотя бы ползком, собрались у термосов. Пили кофе, ели кашу в основном молча. Обмениваясь короткими, мало что значащими фразами. Когда стало ясно, что опасность отступила, навалились усталость и апатия. Каждый понимал, что теперь все решат и сделают за него. «Братск», перуанцы, начальство — слава Богу, есть кому. Самое лучшее было бы заснуть, но заснуть ни у кого не получалось.

Я тоже сидел на песке вместе со всеми. Спиной уперся в спину кока Шутова. Так мы сидели и ждали, пока кто-нибудь придет и скажет нам, что делать дальше. Я пил кофе, самый вкусный кофе в своей жизни, и смотрел на группку странных людей, в основном женщин и детей, закутанных в пончо, которые стояли в десятке шагов и глазели на нас. Это были жители Деревни.

Около полудня на полицейском катере прибыло местное начальство. Тот самый сеньор Франсиско Камачо. Господин с изъеденным оспой лицом и тонкими усиками, которые в старом кино носили роковые красавцы, а в современном — в основном злодеи. Одет он был в мятый мундир песочного цвета, фуражку с круто задранной вверх тульей и до блеска начищенные щегольские сапоги. Держался очень важно.

— Вот и хунта пожаловала, — сострил кто-то из моряков.

Камачо отозвал в сторонку капитана, старшего помощника и старшего механика. Они долго беседовали о чем-то, потом принялись заполнять какие-то бумаги.

На палубе «Эклиптики» показались моряки с «Братска». Странно было видеть на родной палубе незнакомых людей. Из трюма начали доставать подмоченные короба с уловом и грузить на шлюпки. Нужно было срочно освободить трюмы, пока наш улов не начал вонять. Что с ним будут делать на «Братске», даже думать не хотелось. Переморозят, спишут — какая разница. Кто-то побывавший на траулере сказал, что нашли и неиспорченные короба. Штук двадцать. Двадцать коробов, четыреста килограмм — вот и весь результат нашего трехмесячного промысла: сто дней работы двадцати четырех человек без выходных и праздников, по двенадцать часов в сутки.

Совещание у начальников закончилось. Капитан Горобец и старший механик подошли к нам. К этому моменту на берегу осталось всего семь человек с «Эклиптики», это были те, кто не пострадал, и легкораненые. Капитан выглядел неважно, левой рукой он то и дело мял себе рубашку у сердца и болезненно морщился. Дед хмурился.

Семь пар глаз обратились на него.

— Значит, так, — сказал Дед. — Сейчас грузитесь на «Братск». Здесь останется три человека, на несколько дней, охранять судно, пока из Кальяо не прибудет ремонтная бригада. Остаюсь я, мне нужны еще два добровольца.

Он замолчал. Я поднял руку, не раздумывая. Спиной почувствовал, что Шутов тоже поднял руку.

«Братск» ушел, не дожидаясь рассвета. Им нужно было торопиться, наверстывать упущенное, из-за нас они и так выбились из своего промыслового графика. Вслед за «Братском» ушли перуанский сторожевик и полицейский катер. Сеньор Камачо на прощание пожал Деду руку, а нас с Шутовым удостоил снисходительным кивком.

— Мои люди будут там, — сказал он на ломаном английском и показал на край обрыва. — Они будут смотреть за вами. Охрана. Люди из деревни — осторожно. Это бастардос!

Катер бойко застучал дизельком, окутался клубами сизого дыма и скрылся за скалой, которая на следующий день будет названа Большой Колокольней.

Мы остались на Пляже втроем, рядом с кучей всякого добра — ящиков с консервами, канистрами с пресной водой, кипой одеял и телогреек. Припасов нам оставили на месяц сидения, хотя предполагалось, что сторожить «Эклиптику» нам придется от силы неделю, это в самом худшем случае. А скорее всего — три-четыре дня: пока соберут ремонтную команду и доставят ее сюда.

Хоть и на четыре дня, но все равно нужно было обживать Пляж. Под руководством Деда мы устроили лагерь по всем правилам военного искусства: из брезентового тента соорудили что-то вроде палатки, натаскали камней и выложили по краям, чтобы тент не унесло ветром. Чуть в стороне устроили «кухню» и «склад», укрепили камнями еще один брезентовый навес, поменьше, поставили газовый баллон и горелку, чтобы кипятить воду и разогревать консервы.

Дед сразу дал понять, что анархии не потерпит. Сутки разбили на три вахты по восемь часов. Основные обязанности каждого вахтенного — не спать, бдительно следить за происходящим вокруг и в случае изменения обстановки немедленно будить остальных. Имелось у нас и оружие: пневматическая винтовка, из которой на «Эклиптике» палили по чайкам, ракетница и выкрашенный красной краской пожарный топор.

Дед сам выбрал себе самую трудную ночную вахту, с двенадцати до восьми. Днем спал всего пару часов, а все остальное время пропадал на «Эклиптике», копошился на мостике, лазил в машинное отделение и трюм, осматривал повреждения, что-то там закручивал, стучал, разгребал. Один раз я отправился вместе с ним. Дело было под вечер, уже в сумерках. Едва мы ступили на вздыбленную палубу, мне стало не по себе. Темный обесточенный траулер был полон звуков — скрипов, плеска, скрежета, среди которых мерещилось что-то непонятное и зловещее, похожее на стоны и вздохи. Стоило остановить взгляд на каком-нибудь предмете, в памяти всплывало все, что происходило здесь во время шторма и крушения — то Трояк с окровавленными руками, то электромеханик, пытающийся встать на ноги и падающий. Собравшись с духом, я спустился во внутренние помещения — нужно было забрать из своей каюты оставшиеся вещи. Каюта пострадала мало. Иллюминатор был цел, но под ногами плескалась вода. Плавали листы бумаги с набросками моей курсовой. Стул лежал вверх ножками, вывернуло рундуки. Разбилось зеркальце над умывальником. Все было мертво, как в разбомбленном доме. Видя свои разбросанные вещи, мне на мгновенье показалось, что и я тоже умер, и эти листы и мокрый хлам — все, что от меня осталось.

Быстро похватав первое, что попалось под руку, я выскочил из каюты и захлопнул дверь. Переведя дух, направился в каюту своего шефа Валерия Николаевича. Она располагалась на верхней палубе, рядом с каютами капитана и старпома. По пути не удержался и заглянул в столовую. Здесь разрушения были серьезнее, высадило два иллюминатора, перевернуло столы, внизу колыхалось в воде крошево из обломков. Но чудо! Моя кинолебедка осталась на своем постаменте, под брезентовым чехлом, как ни в чем не бывало. Это немного подняло мне настроение. В каюте Валерия Николаевича царила такая же разруха, как в столовой. Иллюминатор разбит. Ячеистые ящики, в которые мы складывали пластиковые бутыли с пробами морской воды, опрокинулись, бутыли раскатились по углам. Я открыл стеллаж, где хранились папки с результатами измерений, и с удивлением обнаружил, что папки остались на месте. Шеф не забрал их с собой. Странно! Эти папки не занимали много места, Валерий Николаевич не был сильно ранен. Что-то ушиб, но несерьезно. Он подходил ко мне перед отправкой на «Братск». Известие о том, что я остаюсь, выслушал довольно равнодушно. «Остаешься? Ну-ну…» Странно, что он не сказал мне про папки, чтобы я забрал их. Я ведь мог и не заглянуть в его каюту. Стоя перед раскрытым стеллажом, я немного поразмышлял, что делать с папками — оставить их здесь до прибытия ремонтников или забрать с собой на берег, в лагерь. Решил все-таки забрать, так спокойнее. С трудом разыскал среди хлама приборы — термометр, барометр, измеритель скорости и направления ветра. Хотел еще забрать и бутыли с пробами, но получалась очень большая поклажа. Поэтому бутыли я рассовал обратно по ящикам, ящики составил в угол каюты, освободив его от хлама. Папки связал подвернувшейся бечевкой и закинул за плечо. Когда выбрался на палубу, уже совсем стемнело. Дед продолжал возиться со своими механизмами. Зачем он это делал, я не мог понять. Каждую деталь ощупывал, как врач больного, вздыхал, что-то бормотал себе под нос. Лазил по темным закоулкам, ощупывал, крутил, вздыхал, бормотал. Он почти ничего не ел в эти дни. Похудел, осунулся весь, будто постарел сразу лет на двадцать.

В рейсе Драпеко запомнился мне тем, что в редкие моменты, когда его удавалось видеть, он что-нибудь ломал или случайно разбивал. В столовой ни один обед не обходился без того, чтобы Дед нечаянно не разбил стакан или тарелку, в каюте рефмашинистов он раздавил единственную на борту гитару — сел на стул, не заметив, что она там лежала. Как только Дед появлялся, огромный и неуклюжий, как медведь, окружающие старались быстро убрать подальше все хрупкие предметы. Если не успевали — винить оставалось только себя.

Однако во всем, что касалось машины, Дед был безупречен. Наша несравненная «Эклиптика» была старой галошей, которая давно уже выработала свой ресурс. За три месяца плавания у нас ломалось все, что могло поломаться — лебедки чинили чуть ли не каждый день, пару раз отказывал холодильник, регулярно вырубалось электричество. Единственное, что работало безотказно — машина. И все благодаря Деду. Казалось, что он пропадал там сутками, во всяком случае, видел я его реже, чем всех остальных членов экипажа. «Войну и мир» он посмотрел один-единственный раз.

Машинная команда на него молилась. А люди там были очень непростые. «Машинисты» считались на траулере особой кастой. Конечно, глупо изображать из себя аристократа, когда ты с головы до ног перепачкан мазутом и несешь вахты в гремящей преисподней, где температура часто зашкаливает за пятьдесят градусов. Однако это не мешало им свысока смотреть на палубных работяг и всех прочих «дармоедов», которые копошились за пределами машинного отделения. Поди-ка намекни механику, что он не самый важный персонаж в судовой роли, или хотя бы что он такой же, как все. Это Олег-то Титов, который с моей слабой помощью, а на самом деле практически в одиночку раскрутил гребной вал, такой же, как все? Или его приятель, третий механик Мустафин, молчаливый татарин свирепой наружности, которого пугались даже чайки, когда он ненадолго выбирался на палубу глотнуть воздуха? Или самый молодой из них — Константин, мой тезка и ровесник. Длинный и тощий, в широком не по размеру комбинезоне, с лихорадочно блестящими на чумазом лице глазами, похожий на безумного поэта-футуриста. Для Деда они были лучшими моряками во всех четырех океанах, а он для них был великим вождем, слово которого — закон, и нет другого закона.

3

О том, что в юго-восточную часть Тихого океана отправляется траулер рыбразведки с научной группой на борту, я случайно узнал от приятеля, вернувшегося из Калининграда. На следующее утро я сидел в кабинете декана Цагина и рассказывал ему, какой замечательный диплом я напишу, если он отпустит меня на пару месяцев в рейс (на самом деле рейс был на пять месяцев, но на такой срок кто бы меня отпустил?).

— Что за рейс? — поинтересовался Цагин.

— Из Калининграда, — ответил я. И это была единственная правда.

— Куда?

— В Северную Атлантику.

— И что, они берут практикантов?

— Берут. Я договорился. Только направление нужно из института.

— А какая программа?

— Исландский барический минимум. — Я знал, что о барических минимумах Цагин написал докторскую диссертацию и до сих пор неравнодушен к этой теме.

— А руководитель диплома у тебя кто?

— Вы.

Цагин чуть приподнял бровь и почесал за ухом. Он был добрым деканом. К тому же на дворе стоял август, сквозь распахнутое окно кабинета светило солнце, с непривычно пустынного институтского двора доносилась трескотня воробьев. Мыслями Цагин был уже на даче в Репино.

— Ну поезжай, — сказал он. — Только материалов побольше привези!

Конец этой фразы я не услышал, потому что несся на Балтийский вокзал за билетами. «Вернусь, совру, что рейс в Северную Атлантику отменили или заменили в последний момент на рейс в Тихий океан, — успокаивал я себя. — А, впрочем, какая разница! Будь что будет!»

Через сутки я сидел в кабинете замначальника по научной части Калининградской рыбразведки. Сам замначальника, крупный, стриженный бобриком мужчина, поливал из электрического чайника кактус, который стоял одиноко под огромной настенной картой океанов. Кактус был микроскопическим, с короткими густыми иголками, будто тоже подстриженный бобриком.

— Пей, зараза, — ласково приговаривал замначальника. — Пей, глупое растение. Не хочет расти! — пожаловался он на кактус мне.

Я понимающе улыбнулся и кивнул головой, словно всю свою жизнь испытывал точно такие же проблемы с кактусами.

— Что там у тебя? — спросил замначальника тем же ласковым тоном. Я даже не сразу понял, что он обращается ко мне, собрался было снова улыбаться и кивать головой, но вовремя спохватился и протянул ему бумагу, с которой вошел в его кабинет.

Замначальника поставил чайник на поднос, вытер руки чистым пушистым полотенцем.

— Что это?

— Направление на практику. К вам.

— К нам? — он сел за стол, надел очки и начал читать бумагу.

— Мы разве посылали запрос?

— Выходит, посылали, — сказал я, — раз меня к вам направили.

— Это какая-то ошибка, — голос замначальника стал сухим, и вообще, за столом, в очках и без чайника в руках он выглядел совершенно другим человеком. — Мы своих-то штатных сотрудников годами на берегу маринуем. Нету у нас сейчас свободных ставок.

— Да мне ставка и не нужна, — сказал я. — Мне бы только практику пройти.

— Без ставки не положено. А свободных ставок нету, так что езжайте обратно в Ленинград и разбирайтесь там, кто вам посылал запрос и куда.

Он протянул мне бумаги.

Я их, естественно, не взял.

— Как это — поезжайте обратно!? А где я практику буду проходить? Меня же из института отчислят!

— Ничего не знаю. Ставок нет. Разговор окончен. — Он швырнул бумаги на стол.

— Ну, Степан Михайлович, — взмолился я, — не могу я обратно. Куда же я без практики…

— Разговор окончен! — Замначальника кряхтя поднялся из-за стола и распахнул дверь, указывая мне на выход.

Ночевать я отправился в КМДМ — Калининградский Межрейсовый Дом Моряка, скучную панельную девятиэтажку на окраине. Старшекурсники меня научили — если будут проблемы с жильем, нужно ехать в КМДМ и разыскать там Семенова Николая, он все устроит.

Изнутри Дом Моряка напоминал наше студенческое общежитие на Малой Охте. Такие же длинные сумеречные коридоры, щербатый паркет и запах жареной картошки. В конце коридора располагалась общая кухня, в первую очередь я заглянул туда. На кухне у плиты стоял человек в синем форменном кителе на голое тело. Он помешивал шкворчащую в сковороде картошку и напевал «Траву у дома». Когда в него попадали брызги кипящего масла, он, не нарушая рифмы и мелодии, вставлял слова, которых в песне не было и быть не могло.

— Семенов? — переспросил он, когда я сказал, кого ищу. — Николай? Кажется, был такой.

— А где он теперь?

— Бог его знает, может, в рейсе, может, еще где.

Заметив мой расстроенный вид, он спросил:

— Кореш твой, что ли?

— Вроде того, — ответил я. — Пожить у него собирался, пока на пароход оформляюсь.

— Что за пароход?

— «Эклиптика», СРТМ. С документами заминка вышла, — начал объяснять я.

— Картошку будешь? — прервал он меня.

— Буду, — мгновенно ответил за меня желудок, я с утра ничего не ел, прямо с поезда помчался в управление, целый день просидел под дверями кабинета замначальника, боясь отойти на минуту.

В прокуренной комнате с металлическими кроватями вдоль стен, за застеленным газетами столом сидело четыре человека.

— О, Рустам! Картошка! Наконец-то! — раздались возгласы.

— Подвиньтесь-ка! — скомандовал человек в кителе, оказавшийся Рустамом. — Посадите парня.

Стульев не хватало. Двое сидели просто на кровати, они пододвинулись и освободили мне место.

— Тебя как зовут-то? — спросил Рустам. — Константин? Отлично, Константин! Давай, не тушуйся, все свои. — Он представил товарищей. — Анатолий Степанович, Валера, Сергей, Григорий. Ну а я — Рустам.

Люди за столом смотрели на меня изучающе. Вроде приветливо, но слишком пристально. Может, решили, что я собираюсь тут поселиться?

На всякий случай решил объяснить ситуацию:

— Приехал из Питера на практику, в рейс. А бумаги в управлении застряли. Только завтра оформят.

— А что за рейс? — спросил Анатолий Степанович, он был самый старший в этой компании, лет под шестьдесят, седой, но еще крепкий.

— СРТМ «Эклиптика». Знаете?

— Нет, — покачал головой Анатолий Степанович. — Но теперь будем знать, — сказал он и вручил мне в одну руку вилку, в другую стакан с водкой.

— За знакомство!

Чокнулись, выпили и принялись за картошку. Анатолий Степанович сидел напротив, я поймал на себе его взгляд.

— «Эклиптика», — произнес Анатолий Степанович, будто про себя. — Хорошее название. Ты ешь, парень, не отвлекайся. Рустик, — он повернулся к Рустаму, — пока тебя не было, Григорий начал рассказывать, как домой съездил.

— Мм! — протянул Рустам. — Давай, Грицько, выкладывай!

Григорий сидел спиной к окну, подперев голову рукой, и курил. До меня дошло, что картошку уплетал практически я один, в одиночку мгновенно прикончил полсковородки. Остальные съели совсем чуть-чуть. «Неудобно получилось», — подумал я, отложил вилку и начал слушать Григория.

— Та шо рассказывать, — меланхолично вздохнул он. Судя по говору, он был с Украины или с юга России, из мест, где с такого вздоха принято начинать любую историю — и грустную и веселую. — Приехал домой. Там все нормально. Дочка в седьмой класс пошла, учится хорошо. Хлопцы к ней уже ходить начали. В дверь такой звонит: «Настю можно?». Шея цыплячья, уши торчат — Настю ему давай. — Григорий шумно почесал щетину. — Жена на заводе в смену — сутки через трое. У тещи давление. В общем, говорю же, нормально. Только маета какая-то, — он снова вздохнул. — Раньше как было — три недели между рейсами, как один день, даже подумать не успеешь. Налил-выпил, в море. Тут даже выпить по-человечески не мог. Не принимает душа, хоть ты что. Маета. Жена какая-то задумчивая стала, сидит, смотрит в одну точку и молчит. Я подойду, сяду рядом. Сидим так и молчим.

— А моя вот не усидела! — воскликнул Валера, длинный парень в очках. — В прошлом году замуж выскочила за товароведа. Маленький такой, плюгавый, слюной брызжет. Смотреть противно. Зато, говорит, всегда под боком. Хватит, говорит, с меня мореманов.

— Дура! — отозвался Рустам. — Товароведа посадить могут. Будет ей под боком — в Магадане или Воркуте. Замучается передачи слать.

— Видать, для них лучше уж в Магадане!

— Тема пошла заупокойная! — недовольно сказал Анатолий Степанович. — Давайте-ка выпьем и о чем-нибудь другом поговорим!

Все послушно выпили.

— Сегодня продавщицу видел в магазине, — Сергей занюхал водку куском хлеба. — Тут рядом совсем, в продуктовом. Глазищи — во! — он растопырил две пятерни. — Огромные, голубые, хоть с головой ныряй! Я подумал, вот на такой жениться надо было. Увидел — и женись сразу, не раздумывая. Пусть она потом дурой окажется, или стервой — плевать! — Валера скептически фыркнул, собирался что-то сказать, но Сергей поднял палец. — Обосную. Даже если она дура или стерва — это можно поправить, а если нельзя, все равно: такие глазищи у тебя в роду останутся. Дети, внуки и правнуки тебе, кобелю, за них спасибо скажут. У всех девчонок с такими глазами от женихов отбоя не будет, выбирай любого! А то, что прабабка дурой была — кому какое дело. Мало ли дур! Я вон и сам дурак. Восемьдесят кило змеиного яда — это моя Танюха. Много пользы от этого внукам и правнукам? Зато умная, дальше некуда.

— Я один раз тоже видел глазастую, — вступил в разговор Рустам, — в Лас-Пальмасе. Правда, она мулатка была. Там еще хлеще, глаза у нее были не просто огромные — разноцветные. И зеленые, и голубые, и даже желтые, и еще черт-те какие — вот ей-богу! Переливаются, как цветомузыка на дискотеке. Нечеловеческие глаза! Что характерно, тоже продавщицей работает! Правда, в шмоточном магазине, я зашел туда, майки мне племянники заказали с рисунками, стою, копаюсь в этом барахле, она подходит, мол, чего ищете, ресницами полуметровыми хлоп-хлоп. И улыбается. На зубах у нее золотые фиксы — и на каждой что-то нарисовано. Ну, это мода такая у тамошних мулатов. Я как стоял, так и застыл. Ноги отнялись, язык отнялся. Бери все, думаю! Все деньги забери, меня самого забери. Рабом твоим буду, собакой твоей. Такая женщина! — Рустам закатил глаза.

— Майки-то купил? — спросил Валера.

— Чего? — не понял Рустам.

— Ну ты же майки искал для племянников.

— А! Нет, майки там дорогие были.

Я почувствовал, что засыпаю. Дали о себе знать выпитая на голодный желудок водка, наспех съеденная картошка, волнения и усталость сумасшедшего дня. Голова стала чугунной, пару раз я клюнул носом.

— Эй, на «Эклиптике»! — пробасил Анатолий Степанович. — Умаялся, корешок. Ты ложись, койка свободная.

— Валяй, не стесняйся, — соседи подвинулись, освобождая мне место.

Поколебавшись секунду, я скинул ботинки и залез на кровать. Совсем укладываться не собирался, только вытянуть гудевшие от усталости ноги, хотелось еще послушать разговор.

— Спать не буду! — объявил я.

— Пароход-то твой когда отходит? — спросил Валера.

— Через три дня.

— Не дрейфь, не проспишь!

— Родом откуда, питерский? — поинтересовался Григорий.

— Нет, в Питере учусь, а сам из Илимска, Иркутская область.

— О, почти земляки! — воскликнул Григорий.

— А вы откуда?

— Из Краснодара! — он улыбнулся.

— Спи, моряк! Все будет нормально. «Эклиптика» твоя без тебя не уйдет, — сказал Анатолий Степанович.

— И без тебя не придет, — добавил Григорий. «Без меня не уйдет — это хорошо», — подумал я. На душе стало спокойно — такой человек, как Анатолий Степанович, зря говорить не станет. Как он сказал, так тому и быть. Без меня не придет — тоже хорошо, наверное, это такое морское пожелание. Надо запомнить.

«Главное — не заснуть» — подумал я и мгновенно уснул.

Когда замначальника управления рыбразведки увидел меня в своем кабинете на следующий день, то скривился, как от зубной боли.

— Опять ты?

— Степан Михайлович, — начал я осторожно. — СРТМ «Эклиптика»…

— Что «Эклиптика»?

— Я слышал, собирается в рейс. Можно мне туда практикантом?

— Ставок нет.

— Я в рыбцеху работать буду. Стенгазету делать. Я рисовать умею, у меня почерк хороший… Пером плакатным могу.

— Послушайте, молодой человек, — на лбу замначальника выступили крупные капли пота. — Вы русский язык понимаете?

— Понимаю, — быстро сказал я. — Могу заметки писать в газету пароходства.

— Кто вас сюда прислал?

— Ленинградский гидрометеорологический институт. Вот направление, — я снова извлек свою бумагу. — Подпись, печать, все как положено. Пожалуйста, можете сами убедиться.

— Про «Эклиптику» откуда знаешь? — замначальника взглянул на меня с подозрением.

— В управлении случайно услышал. Сказали, идет в Тихий океан с научной группой. А у меня тема диплома как раз восточно-тихоокеанская популяция лангуста. Я этого лангуста вдоль и поперек знаю! Я вам такой материал соберу! Степан Михайлович!

Степан Михайлович покачал головой.

— Про «Эклиптику» вообще забудь. Ставок нет. И вообще, иди-ка ты, братец, отсюда с Богом.

— Не уйду! — я вцепился в стул. — Мне нужно практику пройти. Никуда не уйду!

Замначальника достал из кармана платок, вытер пот со лба и шеи. Потом снял телефонную трубку:

— Зиночка, позови сюда Бориса. Тут одного посетителя припадочного надо к выходу проводить.

Вечером в МДМ я отдал все свои деньги новому знакомому Василию. Специально, чтобы не на что было возвращаться в Ленинград. Оставил себе десятку, на всякий случай. На десятку все равно билет не купишь, даже по студенческому. Василию деньги позарез нужны были, он к невесте своей ехал в Могилев, расчет после рейса только через неделю, а ему срочно надо было. Мириться. С Василием мы познакомились случайно. Когда я вечером пришел в Дом Моряка, обнаружилось, что комната, в которой я ночевал, заперта. Постучал в соседнюю комнату, чтобы узнать, где ребята. Оттуда голос: войдите! Сидит там парень молодой, невеселый какой-то. Комната пустая, будто нежилая, даже стола нет, только кровати без белья и чемодан посередине. Спрашиваю: не знаете, где соседи — Рустам, Анатолий Степанович. Он: понятия не имею, в рейсе, наверное. Про Семенова Николая он тоже ничего не знал. Я набрался смелости: можно у вас переночевать? Валяй! — равнодушно махнул рукой парень. Это и был Василий. Жил он по-спартански, даже белье не удосужился у кастелянши получить, спал на голых пружинах. Какое там белье, говорит, когда в Могилев срочно надо ехать. А что ж не едешь, спрашиваю. Денег нет, расчет не дают. Он и не ел ничего эти три дня, кажется. Поужинали с ним батоном и кефиром, которые я по дороге купил. Говорить Василий мог только про Могилев, да про свою Оксану. Твердил, какая она распрекрасная, а он какой дурак и скотина. Тут меня и осенило: отдам ему деньги. Пусть едет к своей Оксане, а то, пока расчета дождется, свихнется здесь окончательно.

На следующий день я опять сидел в кабинете замначальника. Путей к отступлению у меня больше не было, поэтому чувствовал я себя уверенно. Прекрасно чувствовал. Замначальника не мог этого не заметить.

— Пришел? — усмехнулся он.

— Пришел, — кивнул я.

— Тебе же сказано, ставок нет.

— Ставка не нужна.

— Без ставки не положено.

Начало нашего разговора походило на быстрый обмен ходами в блиц-шахматах.

— А я согласен и на полставки.

Это был сильный ход. Замначальника посмотрел на меня пристально, но без злобы и раздражения.

— Откуда ты такой взялся?

— Из Ленинграда. Вот направление.

— Направление, — Степан Михайлович снова усмехнулся. — Паспорт моряка есть?

— Вот, — я достал из кармана новенький паспорт в бордовой обложке.

— Санитарная книжка?

— Нету, — сказал я. — Но я сделаю. Быстро сделаю.

— Кто бы сомневался… — замначальника задумчиво провел ладонью по стриженому бобрику на голове. — Значит, так, — наконец произнес он. — Пойдешь на «Эклиптике». В рыбцеху будешь стоять две подвахты по четыре часа. Изучай там своих лангустов сколько влезет. И вдобавок, — замначальника сделал угрожающую паузу, — общественная нагрузка по полной программе.

Я не поверил своему счастью.

— Что сидишь? — строго сказал Степан Михайлович. — Медкомиссия до четырех!

Вечером я вселился в МДМ уже на законных основаниях. В гости ко мне забежал Василий — счастливый, запыхавшийся, через час у него был поезд на Могилев.

— Билет еле купил! — радостно сообщил он. — Кассирша сжалилась, сказал к невесте еду, из ветеранской брони дала. Спасибо тебе, корешок — он пожал мне руку. — Век не забуду! Расчет получу, сразу отдам.

— Брось! — отмахнулся я.

— Побежал я, корешок! Спасибо тебе! Счастливо в рейс сходить! Увидимся! — он хлопнул меня по плечу и умчался.

4

Ваня Шутов чувствовал себя на Пляже великолепно. «Курорт! — восторгался он нашей новой жизнью. — В море сутками пахал на этом камбузе, как раб галерный, света белого не видел. А здесь — просто курорт!».

Ночью он спал, днем купался. Дед запретил купаться во время вахты, поэтому в свою вахту, с восьми до четырех, Ваня валялся на песке и философствовал.

Так как Дед постоянно пропадал на «Эклиптике», я был единственным слушателем его теорий.

— Большая ошибка человечества, — говорил Ваня, закинув руки за голову и щурясь от солнца, — в том, что мы вздумали измерять время часами, минутами и секундами. Вот сам подумай, мы с тобой лежим на берегу…

(Лежал он один, а я в этот момент вносил в тетрадь результаты утренних метеорологических измерений.)

— … лежим пять минут, десять, пятнадцать… Что произойдет за это время? Да ничего! Вон то облако переползет с одного края неба на другой. И больше ничего.

— Ну почему же, — возразил я. — Я закончу станцию, и мы будем с тобой делать снасть. Дед сказал, чтобы сегодня снасть была готова. Лучше бы тебе уже начать привязывать крючки.

— Подожди ты со своими крючками! — отмахнулся Ваня. — Я говорю, все равно ничего важного не произойдет. А представь пятнадцать минут на поле боя во время войны. Все горит, кругом смерть. Это ж целая эпоха! Разве можно сравнивать эти пятнадцать минут и наши пятнадцать минут!? Разве можно думать, что это один и тот же отрезок времени?

— А в чем, по-твоему, нужно измерять время?

— Прежде чем измерять, нужно сначала понять, что такое время.

— И что же это такое?

— Время похоже на пузыри, — поймав мой удивленный взгляд, Ваня пояснил. — На мыльные пузыри, которые пускают дети. Рамка та же, вода та же, пузырь каждый раз получается разным. Один огромный, переливается разными красками, колышется. Все говорят: «Вот это знатный пузырь, красавец. Просто Иосиф Кобзон!». Потом он отрывается от палочки, летит, может долго летать, пока не лопнет. А другой получается маленьким, скучным, и сразу лопается. Его даже заметить не успевают, был, и нет его. Понимаешь разницу?

— Угу, у нас с тобой сейчас большой пузырь или маленький?

— У нас, конечно, маленький. Что в него поместится — только облака да крючки твои дурацкие, на которые все равно ничего не поймать, хоть неделю лови. Пшик — маленький мыльный пузырек. И вообще, я рыбу терпеть не могу.

— Оно и видно. В рейсе ты нас рыбой не баловал, — усмехнулся я.

Ваня поморщился. Рейс он вспоминать не любил. Несколько секунд он лежал молча, слышалось только его сопение. Потом снова раздался голос.

— Я считаю, значение образования люди сильно переоценивают.

Я молчал, решил не ввязываться в дискуссию.

— Вот, например, я, — продолжил Ваня. — Проучился в университете три года, больше тысячи дней. Дало это мне что-нибудь как личности? Ничего. Снова мыльный пузырь. Хорошо, что сумел вовремя остановиться.

Я молчал. Думал, если не поддерживать разговор, дело скорее дойдет до привязывания крючков.

— А ты, студент, наверное, отличник, — не унимался Ваня. — Ленинский стипендиат, или еще какой?

— С чего это ты взял?

— Ну как же! Сидишь вот, все пишешь что-то, измеряешь. Никто тебя не заставляет. У нас в университете тоже такие были. Рогачев Андрей, Лейбман Аркадий. Я у них деньги занимал. Им совесть не позволяла отказать — у них повышенная стипендия, у меня вообще никакой.

— Я не отличник, — сказал я, — и стипендию не получаю. У меня тройки в сессии.

— Вот так номер! — удивился Ваня. — А чего ради ты тогда тут горбатишься?

— Долго объяснять, — сказал я.

Временами на меня самого находили сомнения, есть ли смысл в этих измерениях. Я сомневался не в том, стоит их делать или нет, а в том, правильно ли я их делаю, не окажется ли так, что вся работа пойдет насмарку. Лекции по метеорологии, которые нам читали два года, прошли мимо меня, сам удивляюсь, как я умудрился почти ничего не запомнить из такого большого курса. С гидрологией та же история. Помню только, как отчаянно боролся со сном на лекции доцента Христофорова по методике гидрометеорологических измерений. Христофоров бубнил себе под нос «методы — методика — методология», чертил на доске непонятные схемы, медленно и аккуратно выводил каждую буковку, противно скрипя мелом по доске. Он специально выделывал эти штуки с мелом, чтобы не давать людям спокойно спать. Много бы я дал сейчас, чтобы вновь оказаться на этой лекции, но, как сказал бы Ваня, пузырь времени уже лопнул и обратно его не вернешь. Приходилось действовать интуитивно.

Я организовал временный метеопост — мне очень нравится это слово — метеопост, в нем есть что-то военное. Три раза в сутки, каждые восемь часов я измерял температуру воздуха, давление, скорость ветра, температуру поверхности воды, высоту прилива.

Температура поверхности воды была для меня самым важным показателем, и самым проблемным. Даже человеку, ничего не смыслящему в методах измерений, ясно, что мерять температуру поверхности лучше не в зоне прибоя, черпая воду ведром с борта траулера, а в открытом море. Но открытое море было для меня недоступным. Приходилось орудовать ведром.

Для того, чтобы измерить скорость и направление ветра, я уходил с Пляжа и поднимался на обрыв. Наверху сидели люди Камачо, которых он оставил нас охранять — два юнца лет по пятнадцать в военной форме не по размеру. На полицейских они были не похожи, скорее всего, парни из деревни, «дружинники». Правда, автоматы у них были настоящими, очень похожие на немецкие «шмайсеры» времен Второй мировой войны. Они устроили навес из веток на краю леса, в ста метрах от обрыва. Один постоянно торчал на обрыве, наблюдая за нами, второй отдыхал под навесом. С ними была огромная собака, доберман, которую днем они привязывали к дереву рядом с навесом, а ночью отпускали. Несколько раз я пытался с ними заговорить. На мои корявые фразы из трех слов, которые я знал на испанском, отвечал только проклятый доберман. Он рычал и скалил желтые зубы, а стоило мне приблизиться — бросался. Пареньки едва удерживали его на привязи и жестами показывали мне, чтобы бы я держался подальше.

«Нечего с ними разговаривать», — сказал Дед, когда я рассказал ему про свои попытки наладить контакт. — «У них своя работа, у нас своя».

К моим измерениям он относился серьезно и с пониманием. Каждый раз, когда старший механик собирался на «Эклиптику», он спрашивал меня, не зачерпнуть ли ведро воды на обратном пути, помог починить и настроить анемометр. Время от времени справлялся, как ведут себя давление и температура. Мне очень нравилось говорить ему, что давление падает или увеличивается. Если падало — Дед хмурился, погода могла испортиться, что нам было совершенно не нужно. С погодой пока везло. Глупо, конечно, но в глубине души мне казалось, что отчасти в этом есть и моя заслуга. Я на посту, держу ситуацию под контролем.

Пока я отвлекся на свои мысли, Ваня развил теорию временных пузырей до невероятных масштабов.

— Пока один пузырь летит, можно надуть второй, и даже третий! — оживленно рассказывал он. — Понимаешь, о чем я? Ты как бы живешь сразу на нескольких временных отрезках, и можешь заглянуть в будущее, ненадолго, конечно, на один пузырь вперед.

— Я и так вижу будущее, — сказал я. — Сейчас вернется Дед, увидит, что за снасть еще не принимались, и надает нам по шее.

— Эх, Константин! — вздохнул Ваня. — Скучный ты человек! — он сел и взялся за леску. — Тебе глаза открываешь, а ты все со своей снастью! — он посмотрел на часы. — О! Скоро вахте конец! Хоть искупаюсь…

— Вахту почему-то не в пузырях меряем, а по часам, — заметил я.

— Как ни меряй, неделя прошла, а за нами так никто и не приплыл, — сказал Ваня.

Он был прав. «Самый крайний срок», как выразился капитан Горобец, закончился, а мы по-прежнему были на Пляже одни, и горизонт был пуст.

Каждый вечер после ужина я вырезал на деревянной крышке ящика из-под тушенки аккуратную зарубку. Это был наш робинзонский календарь. Когда зарубок стало семь, я перечеркнул их общей чертой. Это означало, что прошла неделя. Когда к семи зарубкам добавилось еще две, Дед решил поговорить. Мы только что закончили ужин — консервированную гречневую кашу с мясом, пили чай, и Дед произнес, глядя на пламя костерка:

— Похоже, там возникли проблемы.

Стало сразу понятно, где «там», мы с Ваней переглянулись.

— Горобец оставил деньги, — продолжил Дед, — двести долларов. На случай, если возникнут проблемы. Этого хватит, чтобы добраться до Лимы. В Лиме — наше посольство, в Кальяо — представительство пароходства. Главное, добраться до Ило, оттуда наверняка ходят автобусы в какой-нибудь большой город, а уже оттуда — в Лиму. Если вы завтра выйдете, через два-три дня по-любому будете на месте. А там — на самолет, и в Москву.

Наше географическое положение было известно со слов сеньора Камачо. Он обрисовал его нам, чтобы мы понимали, куда попали и кто здесь главный.

Ближайший полицейский участок, телефон и магазин — в пятидесяти километрах к югу, в поселке Ла-Ярада, оттуда уже рукой подать до чилийской границы. Больница, если понадобится, — на север, и на двадцать километров дальше, в городке Ило. До Лимы почти восемьсот километров по горным дорогам.

— Может, здесь где-нибудь железная дорога имеется, — продолжил Дед. — Тогда вообще все просто. Сядете на поезд, нормально доедете…

— Минуточку! — Ваня поднял руку. — Что значит, «сядете-доедете»? Кто сядет?

— Ты и студент, — пояснил Дед.

— А вы?

— Я останусь здесь, — спокойно ответил Дед.

— Как же так!? — воскликнул Ваня. — Это неправильно. Надо все делать вместе. Вместе пришли — вместе уйдем! Так я говорю? — он посмотрел на меня.

Я сказал: конечно! Да и вообще, нечего волноваться. Подумаешь, ремонтная бригада задержалась на пару дней! Мы спокойно можем просидеть здесь еще хоть неделю. Главное, что там, на Большой земле, в курсе, где мы находимся, они в любом случае нас не бросят.

Дед усмехнулся, погладил рукой бороду.

— Еще неделю! Ишь, какие герои! А если и через неделю — ничего, и через месяц! Что тогда?

— Как это через месяц?! — удивился я.

— Бывают такие чудеса, — мрачно произнес Дед. Мне показалось, что он чего-то не договаривает. Людям с таким открытым лицом, как у Деда, трудно прятать мысли. Не разработаны у них нужные для этого дела мимические мускулы. Любая потайная мысль выдает себя желваками и морщинами. Дед и сам это понимал, оттого хмурился все больше: — Горобец сказал, если через неделю никто не появится, выбираться самим, посуху.

— Выбираться — так всем вместе, — упрямо повторил Ваня. — Горобец это имел в виду.

Дед покачал головой, глядя на огонь:

— Бросать «Эклиптику» нельзя. Жалко траулер. Повреждения пустяковые — на вид страшные, на самом деле ничего серьезного. Главное, снять с камней. Придет бригада, в два счета управимся.

— Не, вдвоем не пойдем! — помотал головой Шутов. — Куда мы пойдем? Какие тут автобусы? Лучше еще подождем, если надо! Все вместе! Лично мне торопиться некуда.

— Тебе, может, и некуда, — сказал Дед. — Вон у нас практикант сидит, — Дед кивнул на меня.

— Ха! — воскликнул я. — Мне и подавно некуда. Рейс должен был закончиться 20 января. Сегодня только… — пришлось напрячь память, — 23 декабря. Из графика пока не выбились! — я уж не стал говорить, что для моих институтских дел это крушение было просто подарком судьбы. Более уважительной причины, почему я вместо двух месяцев практики отсутствовал пять, и придумать невозможно. Терпел бедствие!

Дед усмехнулся, лицо его просветлело.

— Ладно, салаги. Остаемся зимовать!

По ночам прибой шумел не так, как днем. Казалось бы, разницы не должно быть — дневная жизнь Пляжа не отличалась от ночной: обитатели те же, событий никаких. Однако ж днем все звуки сливались в общий гул, перемешивались. Приходила ночь — и все менялось. Темнота накрывала Пляж, как колпаком. Каждый звук под этим колпаком звучал ясно и отчетливо, словно в концертном зале с хорошей акустикой. Слышен был каждый камушек, который переворачивала отбегающая волна, каждый плеск, каждый шорох песка.

Мы сидели на камнях, у самой кромки прибоя, Шутов курил. Я сказал: странно, ночью волны шумят по-другому. Ваня хмыкнул — странно, что кок должен объяснять ученому элементарные вещи: в темноте у человека ухудшается зрение и в качестве компенсации улучшается слух. Поэтому он может слышать звуки, которые не слышит днем. Я сказал, если он такой умный, пусть объяснит, почему Дед не хочет рассказать нам всей правды.

— Ведь он же явно что-то скрывает, — сказал я.

— Конечно, скрывает, — сказал Ваня.

— Что?

Звук этого вопроса прошелестел в темноту и слился с шумом волн.

Высоко над головой, ярко черкнув по небу, упала звезда.

— О! Загадываем желания! — Ваня лениво потянулся, раскинув руки в стороны. — Бутерброд бы сейчас с черным хлебом, салом и лучком. Мммм!

Порыв ветра донес со стороны обрыва глухой, пробирающий до костей, собачий вой.

— Воет, проклятая! — поежился Ваня. — Вот уж правда — бастардос!

С местными у нас не складывалось. Пару раз мы подходили к их лодкам, когда мужчины из Деревни отправлялись за уловом. Лодки были интересные, длинные, с очень низкими бортами. В такой лодке мне и по городскому пруду было бы боязно плавать — одно неловкое движение, и перевернулся. А тут — океанский прибой. Даже в относительно спокойную погоду волны под два метра, кругом торчат камни, и до спокойной воды добрая миля. То, как эти неуклюжие на вид лодки взлетали на волны и лавировали меж камней, казалось волшебством. Сердце замирало: сейчас точно не увернуться! Лодка нависала на гребне волны прямо над торчащим куском скалы. Хотелось заорать: прыгайте! Но люди в лодке оставались невозмутимыми, и она стремительно скользила вниз, как бритва, разрезая воду в каких-то двадцати сантиметрах от камня.

Наблюдая такое каждый день, я проникся к этим рыбакам глубочайшим уважением. Вот настоящие Моряки. С большой буквы. Хотя на суше они выглядели совсем не героически. Смуглые, жилистые, невысокого роста. Одеты в рваные шорты и майки, когда-то яркие, теперь цвета морской соли. Скорее можно было подумать, что это они, а не мы — жертвы кораблекрушения. Открытой враждебности они не проявляли, однако стоило нам приблизиться, их разговоры стихали, смуглые лица становились настороженными, в воздухе повисало напряжение, без всяких слов становилось понятно, что лучше бы нам поскорее отойти подальше. Они грузили снасти, корзины, и, слаженно налегая на борта, стаскивали лодки в воду. Нам оставалось только провожать их взглядом и почесывать затылки.

— Дикий народ! — негодовал Ваня. — Понятно, почему у их деревни даже названия нет.

С кем получилось наладить контакт, так это с детьми. Они приходили на Пляж стайками по пять-шесть человек. Не купаться — они почему-то вообще не купались в море — а специально, чтобы посмотреть на нас. При этом никогда не подходили близко к Лагерю. Будто бы существовала невидимая черта, которая делила Пляж на две части — деревенскую и нашу. На своей половине они могли часами стоять и разглядывать нас. Как мы обедаем, играем в карты, валяемся на песке. Мы махали им руками, приглашали подойти ближе. Дети не трогались с места.

Как-то раз я набрал горсть конфет и пошел к ним. Гостинцы держал в вытянутой руке, чтобы они видели, и улыбался самой доброй улыбкой, на какую только был способен. Когда приблизился шагов на десять, все дети с визгом убежали, остался только мальчик лет семи. Он смотрел на меня, прищурив один глаз и наклонив голову набок. На чумазой физиономии — испуг, интерес и вызов — все одновременно. Я подошел и протянул конфету. Он взял ее, и сразу же спрятал руку за спину. Испуга в глазах стало меньше.

— Амиго! — я ткнул себя в грудь. — Костя! — Я протянул всю горсть конфет и кивнул на убежавших ребят, которые внимательно наблюдали за происходящим с безопасного расстояния. — Пор амигос! — Показал ему, чтобы он сложил ладони лодочкой, высыпал конфеты и сказал, чтобы шел к друзьям.

Понадобилось еще две горсти конфет, чтобы нас перестали бояться. Еще немного печенья и сгущенного молока — и мы знали всех детей по именам и даже могли немножко болтать с ними. Разговоры выходили очень веселыми. Мы говорили слово по-русски, например, «Костя», или «Ваня», или «конфета», а ребятня покатывалась со смеху. Потом они что-нибудь говорили на своем диковинном языке, и приходила наша очередь смеяться.

Наступило 25 декабря, или день одиннадцатой зарубки на крышке ящика. Или какой-то там по счету пузырь времени по Шутовской теории летоисчисления. Ваня был большим мастером по придумыванию теорий. Каждый день, или раз в два дня, он выдавал какую-нибудь новую теорию, что-нибудь объясняющую в мироздании. Он обстоятельно излагал мне новую теорию под шум волн, после чего мы оба про нее забывали. Но были у Вани и любимые теории, например, эта, про пузыри времени. Он возвращался к ней раз за разом, дополнял, исправлял. Без конца спрашивал меня, что я об этом думаю. Один раз пристал даже к Деду. Но Дед его не дослушал, заставил сделать инвентаризацию всего нашего продовольствия.

История с пузырями оказалась прилипчивой, как глупая песенка. Хочешь отделаться от нее, а не можешь, вертится в голове, проклятая. Лопаются пузыри. Поел, поспал, отстоял вахту, искупался, поел. Если разобраться, то и вся моя предыдущая жизнь мало чем отличалась от теперешней. Ну, ходил в институт, читал книжки, проводил время с друзьями, а по сути — все то же. Поел, поспал, поел, поспал. Лопаются пузыри. Пук-пук-пук. Что-то яркое и радужное возникает из мыльной воды, но только с тем, чтобы в нее же превратиться. Пук-пук-пук. Я поймал себя на мысли, что звук лопающихся пузырей, который по идее должен был звучать только в моей голове, доносится почему-то со стороны моря. И не пук-пук-пук, а скорее тук-тук-тук.

Шутов, бродивший по колено в воде, собирая мидии в брезентовое ведро, выпрямился и застыл на месте, вслушиваясь.

— Едут! — вдруг заорал он и, высоко вскидывая ноги, побежал к берегу. — Наши едут! Слышите?

Звук приближался, становился отчетливей. Теперь уже стало ясно, что это работает двигатель. Дед, который возился в трюме «Эклиптики», тоже услышал этот звук, его взлохмаченная голова показалась над фальшбортом.

Из-за Малой Колокольни появился знакомый нам белый катер местной полиции. За штурвалом сидел голый по пояс рулевой, а рядом, развалившись в кресле, человек в песочном мундире. Фуражку с высокой тульей он придерживал рукой, чтобы не унесло ветром. Это был сеньор Камачо. Он помахал нам рукой, мы замахали в ответ.

Катер сбавил ход, описал плавную дугу и мягко ткнулся носом между двух больших камней. Камачо, не теряя выправки, переступил через борт и, ловко перепрыгивая с камня на камень, добрался до сухого берега.

— Добрый день, молодые люди! — он был в хорошем настроении. — Где команданте Михаил?

— Я здесь! — Дед спустился по штормтрапу с траулера. Он не стал скакать по камням, как Камачо, шел прямо по воде. Руки его были по локоть в солярке, на лице тоже виднелись черные разводы, даже борода была запачкана.

— О! Маленький ремонт! — воскликнул Камачо.

— Да, — ответил Дед. — Прошу, — он жестом пригласил чиновника пройти в наш Лагерь.

— Спасибо, — Камачо отвесил церемонный поклон.

Стало понятно, что визит был официальным.

Я пододвинул ему один из стульев, которые мы перетащили с траулера. Дед наскоро вытер руки ветошью.

— Чайку организуй! — бросил он Ване. Ваня, которому не терпелось узнать, в чем дело, с недовольным видом отправился разжигать горелку.

— Очень хорошо! — Камачо обвел взглядом Лагерь и улыбнулся.

Он удобно устроился на стуле, закинул ногу на ногу, достал из кармана мундира золотой портсигар, открыл и протянул Деду.

Дед своими толстыми пальцами с трудом выковырнул из него маленькую изящную сигарку. Камачо протянул портсигар мне, я хотел было отказаться, мол, не курю, но Ваня, который зорко следил с кухни за всем происходящим, пронзительно кашлянул, так что рука сама потянулась и взяла сигарку. Камачо и Дед закурили. Я сказал: потом, и сунул сигарку за ухо. С кухни раздался одобрительный стук кружек.

— У вас есть проблемы? — осведомился чиновник, выпуская дым.

— Нет, — помотал головой Дед.

— Все хорошо?

Дед кивнул. Чиновник засмеялся и погрозил Деду пальцем, словно уличил его в обмане.

— Нет! Нехорошо! Очень плохо! Рождество! Сейчас Рождество! Всем быть дома. Семья, жена, дети. Никто не сидеть здесь!

— Какое еще Рождество? — Дед непонимающе посмотрел на меня.

— У них сейчас Рождество, у католиков.

— Ах это! Не проблема, — он махнул рукой. — Мы не католики! У нас нет Рождества. У нас только Новый Год. Камачо озадачился:

— Нет Рождества? — и тут же радостно воскликнул: — Ах, да! Новый год! Новый год вы будете дома, с женой, с детьми. В России!

— Не знаю, — вздохнул Дед. — Может быть…

— Я помогаю вам! — торжественно объявил Камачо. — Мой катер Ило. Ило автобус Лима, — от избытка чувств он забывал про английские предлоги и глаголы. — Новый год вы дома! Дед удивленно вскинул брови.

— А траулер?

— Это? — Камачо большим пальцем через спину указал на траулер и пренебрежительно фыркнул. — Это не траулер. Это не нужно. Металлолом.

Старшего механика перекосило от возмущения, но он быстро взял себя в руки.

— Спасибо, не надо. Мы будем ждать своих товарищей.

— Товарищи не пришли, — пожал плечами Комачо.

— Не проблема, мы будем ждать, — сказать Дед.

Ваня принес чай. Камачо взял кружку, отведя мизинец в сторону. Понюхал и сделал маленький глоток.

— Ваш капитан сказал, люди придут через неделю. Люди не пришли. Десять дней прошло. Я вас охраняю. У вас нет проблем, потому что я делаю свою работу хорошо. Рождество я хочу отдыхать.

— Нас не надо охранять, — сказал Дед. — Зачем? Камачо надоело изображать доброго дядюшку, все его радушие разом испарилось, лицо стало похожим на крысиную морду.

— Я один полицейский офицер на побережье! — воскликнул он. — Пятьдесят миль на север и пятьдесят на юг. Здесь плохой район. Нет людей. Только преступники. Тупак амару. Знаете, кто это? Это бандиты, убийцы. Бастардос там, — он кивнул головой наверх, в направлении Деревни. — Меня нет, вас тоже нет, — он провел ногтем большого пальца по своей лиловой шее, да так сильно, что осталась белая отметина.

— Не проблема, — невозмутимо сказал Дед. — Не надо охранять. Спасибо.

Камачо сверкнул глазами, пробормотал испанское ругательство. Но уже в следующую секунду на губах его заиграла хитрая улыбочка.

— Вы бизнесмен, я бизнесмен, — сказал он, наклонившись к Деду. — Вы уходите, я плачу вам деньги.

— Деньги? За что?

— Вы уходите, вы оставляете траулер, я вам плачу. Я перевожу вас в Ило и плачу деньги.

— Оставить траулер? — Дед тоже улыбнулся, той же хитрой улыбочкой. Казалось, что она просто отразилась на его большом круглом лице, как в зеркале. Он даже интонацию скопировал у Камачо. — Это не наш траулер. Траулер принадлежит Советскому Союзу. Он не продается.

Чиновник вздохнул, поставил кружку чая на землю и стряхнул с брюк невидимую пыль.

— Хорошо, сеньоры. Я вижу, вы храбрые люди, вы мне нравитесь. Я даю вам время подумать. Подумайте хорошо! — Камачо посмотрел на меня, потом на Ваню. — Вы не должны быть здесь, это не ваша страна, вы должны быть дома. Ваш капитан уже дома, и ваши товарищи тоже дома. Зачем вы здесь? Здесь плохо, нет людей, нет женщин, нет еды. Подумайте! Я вернусь скоро.

Камачо приложил два пальца к козырьку фуражки, развернулся и зашагал к катеру. Резво застучал движок, катер дал задний ход, описал плавную дугу и скрылся за Малой Колокольней.

— Хитрый гусь! — Дед сплюнул.

— Почему он так хочет, чтоб мы ушли? — спросил я. — Деньги даже предлагал.

— Ясно почему, — сказал Дед. — «Эклиптика» ему нужна. Мы уйдем, только ее и видели. Он понял, что траулер целый почти, на нем еще ходить и ходить.

— Не может же он угнать траулер. Это же не автомобиль!

— Еще как может! Уж поди нашел покупателя. Нашим потом скажет, в море приливом унесло, ищите-свищите!

— Вот только где они, эти наши? — вздохнул Ваня.

— Отставить панику! — загремел Дед. — Паникеров — в Лиму, посуху.

— А я что? Я ничего! — оправдывался Ваня. — Раз деньги предлагают, забесплатно в Лиму глупо ехать. Интересно, сколько бы он заплатил? — поймав на себе грозный взгляд Деда, Ваня тут же осекся. — Просто интересуюсь, из чистого любопытства…

Мне пора было собирать приборы и отправляться по склону наверх, делать измерения. Что-то надвигалось, я это чувствовал. Температура, давление, ветер — на первый взгляд никаких изменений, все, как обычно. Но в воздухе накапливалось электричество, в криках чаек звучали новые нотки, истерически-восторженные, в гуле прибоя, в шуме ветра тоже что-то поменялось, даже колонки цифр с результатами измерений казались наэлектризованными, и стоит коснуться их грифелем карандаша, брызнут искры. Просто у меня не было прибора, который мог бы все это измерить. Да и у самого доцента Христофорова не нашлось бы такого прибора.

5

«Больше тысячи лет назад в разных концах света существовали две великие цивилизации: в Центральной Америке — государство майя, а на территории современного Китая — огромная империя, которая управлялась династией Тан. Оба эти государства на протяжении столетий успешно боролись со своими противниками, накапливали мощь и богатство, и вдруг в какой-то момент, а именно в начале 900-х годов нашей эры, они прекратили свое существование. Внезапно, без очевидных причин, и практически одновременно. Последний каменный календарь майя, найденный в Мексике, относится к 903 году, больше об этой культуре нет письменных упоминаний. Из летописей известно, что империя Тан распалась в 907 году. Что же произошло одиннадцать веков назад? Что за таинственная сила обратила в прах могущественные государства?».

Аудитория затаила дыхание. Для лекции по курсу «Общая океанология» — это было необычное начало. Декан Цагин посмотрел на передние ряды поверх очков, наслаждаясь произведенным эффектом. Он был хорошим лектором, а временами, когда его посещало вдохновение, — просто блестящим. И не без актерских амбиций к тому же. На мой вкус, с этими драматическими паузами, долгими многозначительными взглядами и театральными жестами временами выходил перебор. Но слушать было интересно, это факт.

Цагин не спеша подошел к доске и вытянул из рулона карту.

«Несколько лет назад группа ученых из Германии под руководством профессора Геральда Хауга исследовала осадочные породы на дне озера в юго-восточном Китае. Вот здесь, — он ткнул указкой. — Ученых интересовало содержание титана в различных слоях донных отложений. Грунтовый титан — точный показатель количества осадков в регионе, по нему можно проследить динамику изменений метеорологических условий в ретроспективе — на века и тысячелетия назад. Исследователи обнаружили резкий скачок содержания титана в слое породы, который сформировался в конце первого тысячелетия нашей эры. Это означает, что именно в это время, примерно в 900-х годах нашей эры, в регионе имела место аномально сильная и продолжительная засуха. Она могла привести к обезвоживанию гигантских территорий в этой части Китая.

Ученые обратили внимание, что характер отложений титана в китайском озере удивительным образом совпадал с тем, что они ранее наблюдали в устьях рек и у побережья Венесуэлы. — Указка Цагина скользнула на другой край карты. — На основании этих наблюдений был сделан вывод: засуха начала 900-х годов имела планетарный масштаб и вполне могла обернуться катастрофой для существовавших на тот момент развитых цивилизаций.

Почему же именно Китай и Центральная Америка оказались наиболее уязвимыми перед лицом резких климатических изменений?

В Китае, как известно, муссонный климат. Метеорологический режим определяется там чередованием зимнего и летнего муссона. Это чередование из года в год происходит строго в определенное время, как по расписанию. Стоит сбить ритм муссонных «качелей», и это приведет к драматическим изменениям всей погодной картины. На восстановление прежнего ритма могут уйти десятилетия. Правда, для того, чтобы сбить этот ритм, нужен очень сильный толчок. Должно было произойти поистине экстраординарное событие: чудовищное извержение вулкана, вроде извержения Кракатау в девятнадцатом веке, падение метеорита, аналогичного Тунгусскому, или даже еще крупнее. Однако, насколько нам известно, ничего подобного в 900-х годах не происходило. Во всяком случае, ни тогдашние летописцы, ни сегодняшние геологи не называют события, которое могло бы сбить ритм муссонов. К ужасным последствиям привело нечто, что осталось незамеченным или не было принято всерьез. Увы, такое случается. И не только в климатологии». — Цагин вздохнул, снял очки и задумчиво прикусил дужку. Должно быть, в этом месте он вспомнил что-то личное.

«Вот и в империи Тан ничего не предвещало катастрофы. Просто в один прекрасный год южный муссон пришел с опозданием и принес меньше дождей, чем обычно. От этого в северной части Китая случился неурожай и голод. Казалось бы, ничего страшного, неурожаи случались и раньше. Император Чжао-Цзун, которому суждено было стать предпоследним в династии Тан, распорядился послать на север корабли с зерном, правда, для этого ему пришлось немного увеличить налоги. На следующий год южный муссон пришел раньше срока и принес еще меньше дождей. Чжао-Цзун отправил на север еще больше кораблей и еще больше увеличил налоги. Еще через год муссон пришел позже и почти не принес дождей. На севере вспыхнули голодные бунты, люди требовали больше хлеба, на юге зрело недовольство непомерными налогами и поборами, хлеба здесь едва хватало самим. Корабли на север пришлось отправлять уже не с хлебом, а с солдатами, чтобы накормить недовольных кнутами.

Чжао-Цзун собрал у себя во дворце лучших звездочетов и предсказателей империи. Он потребовал, чтобы ему объяснили, что происходит, и как ему быть. У звездочетов и предсказателей ответы были готовы. Каждый из них говорил свое — один, что нужно искупать свои грехи, другой, что нужно приготовить магическое зелье из крови змеи, третий советовал совершить паломничество. В целом же было ясно, что никто толком ничего не понимал. Тут замечу, — Цагин тонко усмехнулся, — если бы дело происходило в двадцатом веке, и Чжао-Цзун собрал бы у себя лучших профессоров и академиков, ему бы тоже мало что объяснили.

Все закончилось плохо. Хлеба не было ни на юге, ни на севере, налоги не собирались, армия роптала. В конце концов, в 904 году самого Чжао-Цзуна убил один из придворных. Трон занял его сын, двенадцатилетний мальчик, а еще через три года некогда блистательная империя сгинула в хаосе междоусобиц.

На другом конце света, в Центральной Америке, катастрофа произошла еще быстрее. Индейцы майя построили высокоразвитую цивилизацию, создали уникальную письменность, придумали свою систему летоисчисления, умели наносить на карты движение планет и звезд. Построили среди джунглей огромные города, с дворцами, храмами и гигантскими пирамидами. В этих городах проживала значительная часть населения империи, и это сыграло роковую роль в ее истории. Большие города наиболее уязвимы перед лицом неурожаев и голода. Великая Засуха 900-х годов была всемирной, но Европа от нее практически не пострадала. Наверняка и здесь был голод, были жертвы, но это все не приняло масштабов катастрофы, процент городского населения в Европе был незначителен, а деревенские жители лучше защищены от голода, у них есть запасы, есть альтернативные источники добывания пищи — охота, рыболовство, собирательство.

У правителей майя было только одно оружие для борьбы с голодом — человеческие жертвоприношения. Реки крови полились по ступеням их великолепных пирамид, но это не спасло цивилизацию. Огромные многолюдные города превратились в смертельную ловушку для их строителей. Майя исчезли, выпали из истории. Те, кто не умер от голода, навсегда покинули города и бесследно растворились в джунглях».

В полной тишине Цагин сделал несколько шагов вдоль карты и повернулся к аудитории.

«А теперь перенесемся на пару тысяч миль южнее границ империи майя. Юго-восточная часть Тихого океана. Побережье Перу. Места, исключительно богатые морскими ресурсами, одна из мировых рыбных житниц. Однако же, примерно один раз в шесть-восемь лет в этом районе происходит удивительная вещь — рыба полностью исчезает. Вместе с нею исчезают обитатели отмелей и даже птицы, которые гнездятся на прибрежных скалах. Океан в этом районе становится совершенно безжизненным. Зловещая картина! Перуанские рыбаки окрестили это явление «Эль-Ниньо», что значит «младенец», в честь младенца Иисуса, так как происходит оно, как правило, под Рождество. Немного странно, конечно, связывать светлый образ младенца с наступлением голодного сезона, но это название закрепилось и из местного фольклора перекочевало в научные отчеты. К сожалению, ученые очень долго не обращали внимания на Эль-Ниньо. Подумаешь, раз в несколько лет температура поверхности океана увеличивается на несколько градусов! Считалось, что это аномалия местного значения, интересная разве что для перуанских промысловиков. Только в восьмидесятых годах кому-то пришло в голову сопоставить по времени увеличение температуры поверхности океана у берегов Перу и погодные отклонения от нормы в других частях света. Ученые проанализировали данные за несколько десятилетий и схватились за голову. Картина вышла необыкновенно интересная. Получалось, что «Эль-Ниньо», аномалия местного значения, служит сигналом, или, если хотите, спусковым крючком для природных катаклизмов по всему миру. Засухи в Африке, снежные ураганы на восточном побережье США, наводнения в Азии — все это оказывалось мистическим образом связанным с Эль-Ниньо. Ученые бросились изучать механизм взаимосвязи. Прежде всего необходимо было выяснить, что такое собственно Эль-Ниньо. На первый взгляд тут не было ничего мистического и сколько-нибудь необычного.

Причина рыбного изобилия у побережья Перу кроется в апвеллинге, своего рода вертикальном течении, которое поднимает к поверхности глубинные воды. Глубинные воды по содержанию биогенных элементов гораздо богаче, нежели поверхностные. Ведь жизнь большинства морских организмов зарождается и протекает у поверхности, а заканчивается тем, что их бренные останки в глубине распадаются на биогены — фосфор, кремний, нитриты. Эти вещества необходимо снова доставить наверх, чтобы под воздействием солнечного света запустить фотосинтез и дать начало новой жизни — фитопланктону, зоопланктону, которые служат пищей тем, кто пока еще держится у поверхности. И вот апвеллинг — это некий лифт по доставке пищевых полуфабрикатов из продовольственных подвалов — наверх. Там, где много пищи — много рыбы. Раздолье для рыбаков. Повышение температуры поверхности океана говорит о том, что апвеллинг ослабляется или прекращается вовсе. Продовольственный лифт прекращает на время свою работу, и оставшаяся без корма рыба либо дохнет, либо успевает уйти в другие, более благодатные места. Вслед за ней исчезают и птицы, и другая живность. Как только апвеллинг возобновляется, все возвращается на круги своя.

Как я уже сказал, это происходит один раз в шесть, семь или восемь лет. Некая периодичность здесь присутствует, но носит нестрогий характер. Интенсивность явления тоже может быть различной. В один год апвеллинг ослабляется незначительно, температура поверхности увеличится лишь на пару градусов — и на всей земле в этот год будет более-менее спокойно. В следующий раз «младенец» разгуляется не на шутку, температура подскочит резко, тогда жди беды. Рыбаки останутся без рыбы, а по планете пронесется вихрь погодных катаклизмов».

Цагин достал из кармана бумажку и надел очки.

«В 1985 году на международном научном конгрессе в эквадорском городе Гуаякиль ученые подвели итоги Эль-Ниньо 1983 года: 22 тысячи погибших от наводнений и ураганов, полмиллиона переболевших холерой и малярией — болезнями-спутниками природных катастроф, 117 миллионов пострадавших от недоедания. Общий убыток 50 миллиардов долларов.

Да, после таких цифр можно поверить, что этот «младенец» способен на многое. Геральд Хауг и его коллеги, исследовавшие содержание титана в осадочных породах, выдвинули предположение, что Великая Засуха 900-х годов тоже была вызвана Эль-Ниньо, очень мощным, гораздо мощнее, чем в 1983 году.

Сопоставьте масштаб: повышение температуры воды на несколько градусов в дальнем уголке мирового океана — и две рухнувшие империи на разных концах света. Сотни тысяч, а может, и миллионы погибших. Почему так происходит? Этот вопрос задавал несчастный китайский император, предпоследний в династии Тан, и этот вопрос зададим мы. Скажу сразу, за тысячу лет мы ненамного продвинулись в поисках ответа.

Есть версия, что ослабление апвеллинга происходит из-за того, что в восточной и центральной части Тихого океана периодически происходит перераспределение гигантских масс воды, их смещение друг относительно друга. Это не похоже на океанские течения, как мы их привыкли понимать, это напоминает скорее смещение тектонических плит в земной коре. В чем причина такого смещения? Нет ответа. В чем причина того, что с каждым разом это происходит с разной интенсивностью? Нет ответа. Почему, в конце концов, это вызывает такой масштабный, глобальный отклик? Нет ответа. Похоже, что от мудрецов империи Тан мы отличаемся лишь умением формулировать вопросы. Медленно, ступенька за ступенькой, поднимаемся мы по лестнице причин и следствий, преодолев одну ступеньку — обнаруживаем другую, более высокую. Причины и следствия, причины и следствия…»

Декан Цагин вздохнул, снова снял очки и прикусил дужку — сигнал к началу лирического отступления.

«Возможно, эта лестница поднимет нас в заоблачную высь, и мы столкнемся с причиной, Причиной с большой буквы, о которой мудрецы империи Тан знали без лабораторных экспериментов и флотилий научно-исследовательских судов. Или же эта лестница не приведет нас никуда. Она окажется бесконечной, закрученной в спираль, как лента Мебиуса.

Возможно, нам не хватает широты взгляда, мы видим перед собой лишь лестницу со ступеньками, а надо видеть мир, во всей его красоте и сложности, мир, где бушуют стихии, а не царствуют формулы. После крушения империи Тан прошла тысяча лет, у современных людей есть технологии, мощные машины, есть оружие, способное многократно уничтожить планету Земля. Казалось бы, в наше время можно уже не оглядываться на стихии, сбросить их со счетов. Но это не так, друзья мои. Мы лучше защищены перед лицом стихий, чем подданные империи Тан, но только немногим лучше. А кое в чем даже более уязвимы, чем они. Это подтверждает пример Чернобыльской АЭС и другие ужасные техногенные катастрофы, с которыми мы столкнулись в последние годы. Поэтому загадку Эль-Ниньо нужно решать. Это наш долг как ученых.

Кто знает, может быть, в этой аудитории сидит сейчас молодой человек, который сможет сделать это?»

Цагин обвел взглядом аудиторию, встретился глазами со мной, и меня словно током ударило.

«Я смогу! Я! Смогу!» Чтобы не выкрикнуть это, пришлось до боли прикусить губы.

Назовите это озарением или как угодно. Все, что сказал Цагин на лекции про майя, китайских мудрецов империи Тан, лестницу причин и следствий — все отпечаталось в моем мозгу, как следы сапог на мокром бетоне. И над всем этим — горящие неоновыми огнями слова: «Это сделаю я, Константин Левшин». Жизнь положу, зароюсь в библиотеках, буду спать по три часа в сутки, ликвидирую все академические задолженности, но я сделаю это. Не ради славы, званий или денег. Я сделаю это ради моей сестренки Нюши, ради матери и отца. Словно принося клятву, я дотронулся до нагрудного кармана рубашки, в котором лежало Нюшино письмо. Я получил его накануне вечером, несколько раз перечитывал, перед началом лекции прочитал еще раз.

Нюше недавно исполнилось восемь лет. До этого она присылала мне открытки, иногда вкладывала свои рисунки в письма родителей. Это было первое настоящее взрослое письмо, которое она написала мне собственноручно. И к тому же без ведома родителей. Листок из ученической тетради в полосочку, аккуратный девчоночий почерк, ни единой помарки. Отличница! Нюша написала мне, что папа ушел от них. Что ей очень грустно без него и без меня, что мама часто плачет. И дальше она спрашивала меня, стал ли я уже ученым, и могу ли я что-нибудь сделать, чтобы папа вернулся, мама перестала плакать, и все опять стало, как прежде. И потом еще про то, что она учится хорошо, на одни пятерки и всего только две четверки. Когда вырастет, она собирается работать в цирке с лошадьми, но, может быть, тоже станет ученой, как я. Точно она еще не решила.

Уезжая поступать в институт, я рассказал ей, что собираюсь стать ученым, что ученые могут все, они как волшебники — творят чудеса, и что я буду одним из таких вот волшебников. Нюша слушала меня с обожанием и восхищением. Еще бы! Я ведь ее старший брат. Я выходил во двор разбираться, если ее кто-нибудь обижал. Я позволял ей посидеть недолго в компании своих одноклассников и послушать песни под гитару. Я брал ее с собой в походы на Байкал. И теперь получалось, что я не оправдал ее надежд. Ее старший брат никакой не волшебник, и даже не ученый, он болтун, троечник, раздолбай и бездарность.

То, что отец ушел, не было для меня новостью. И мать и отец написали мне, каждый от своего имени. Их письма получились похожими. Там было много слов, объяснений, уверений, что они любят меня, что я когда-нибудь пойму и все такое. Оба писали о том, что я должен быть мужчиной. Это меня задело. Зачем надо напоминать, что я должен быть мужчиной? Если бы они не разошлись, разве в этом случае я не должен был быть мужчиной? Я бегло прочел, разорвал оба письма и запретил себе думать об этом. Но потом пришло письмо Нюши. Его я выучил наизусть, не мог с ним расстаться, оно жгло мне грудь сквозь ткань рубашки.

Ну вот, Нюша, я и нашел способ стать волшебником. Я разгадаю загадку Эль-Ниньо, избавлю человечество от страшной беды. Не будут больше по неведомым причинам рушиться государства. Об ураганах, наводнениях и засухах люди будут знать заранее, у них будет достаточно времени, чтобы принять меры, сделать запасы, уехать в безопасное место. Тогда может случиться и еще одно чудо — наши родители снова захотят быть вместе. Ведь в том, что они расстались, есть и моя вина. Я был для них надеждой, а стал разочарованием. Да что говорить! Я для самого себя стал разочарованием, но это в прошлом. Теперь все будет по-другому.

Когда я узнал, что из Калининграда к побережью Перу отправляют траулер с научной группой, то почти не удивился. Все к одному: на дворе 91-й год, после Эль-Ниньо 83-го прошло 8 лет. Завершается полный цикл. Если в декабре я окажусь у побережья Перу — увижу «младенца» во всей красе. Какие еще нужны подтверждения того, что я выбрал верный путь?

В том, что я попаду на «Эклиптику», я не сомневался. Не получилось бы с бумагами, просто пробрался бы на борт и спрятался в трюме. О том, зачем мне надо на «Эклиптику», я не говорил никому, даже Цагину. Не поймет. Это мое дело. Я и Эль-Ниньо. Один на один.

6

Ночь была ясной, только над восточным краем горизонта висела дымка желтоватого цвета. Не серебристая, как бывает в лунном свете, а именно желтоватая, будто это был отблеск огней далекого города. Дымка постепенно сгущалась, обретала очертания и стала напоминать осевшее облако.

На палубу вышел покурить Войткевич. Несколько минут он вглядывался в горизонт, в то место, которое я показал. «Странный туман, — сказал Войткевич. — Никогда такого не видел». Сплюнул за борт и ушел спать.

При слабом ветре туманное облако двигалось. Желтоватые слои наползали друг на друга и перемешивались. Прямо по центру образовался спиралевидный завиток. Появилось уплотнение, сначала бесформенное, однако постепенно, по мере перемешивания слоев, оно стало обретать узнаваемые черты. Можно было различить большую голову, маленькое тельце, свернутое, как запятая. Я будто бы смотрел научный фильм, где в течение пары минут показываются все стадии внутриутробного развития человека. Зародыш уже начал дышать, шевелиться, двигать руками и ногами. Глаза заболели от напряжения, я закрыл лицо рукой, когда убрал ладонь — облако было на месте.

Через минуту я барабанил в дверь каюты помощника по науке. Прибылов уже собирался ко сну. Услышав мой рассказ, он со вздохом натянул рубашку, сунул ноги в сандалии и пошаркал за мной на палубу.

— Прохладно, однако! — поежился шеф, когда мы оказались на свежем воздухе. — Ну, что тут у тебя?

— Вон там! — я указал рукой на восток.

— Что там? — Прибылов начал всматриваться, щурясь. — Ничего не вижу.

— Ну как же? Туман! Желтый! Точнее, желтоватый. Очень странный.

Прибылов снял очки. Потом снова надел.

— Ничего не вижу. Вообще ничего.

— Как же так!? — растерялся я.

«Конечно, он же близорукий, да вдобавок темно,» — мелькнуло в голове.

— Подождите-ка! — у противоположного борта ближе к корме копошились темные фигуры. Приглядевшись, я узнал неразлучную парочку — рыбмастера и рефмеханика, они налаживали снасти для ловли кальмаров. Я сбегал и привел Фиша.

— Смотри туда, — сказал я рыбмастеру и указал на сияние. — Что видишь?

— Вижу дембель! — сострил Фиш.

— Тебя серьезно спрашивают!

Фиш несколько секунд добросовестно пялился в нужном направлении.

— Вижу море, небо и звезды. Красотааа, слушайте! — протянул он. — А я-то, дурак, раньше внимания не обращал!

— Туман видишь?! — я начинал потихоньку выходить из себя.

— Какой туман? — удивился рыбмастер. — Вроде ясно.

— Ну не совсем туман. Сияние такое, похожее на туман! Вон там! — я снова ткнул рукой в темный горизонт.

— Так туман или сияние? — уточнил Фиш.

— Что-нибудь необычное видишь?

— Нет, — покачал головой рыбмастер. Я только развел руками. На секунду в душе зародилось сомнение — вдруг мне это кажется. Но нет! Желтоватые всполохи над темной водой невозможно было не заметить. Они расползались слоями и закручивались в вихри.

Подошел реф Валера.

— Валера! — взмолился я. — Ты-то хоть видишь это?

Недаром они были друзьями с рыбмастером. Все повторилось слово в слово, включая шутку про дембель.

— Не может же это быть галлюцинацией! Я показывал это Войткевичу, и он — видел! — выложил я свой единственный козырь.

— Ха! Войткевич! — воскликнул Фиш. — Нашел, кому показывать! У него и так все в тумане. И сияние вокруг. Прибылов зевнул, пожелал всем спокойной ночи и отправился обратно в каюту.

— Не переживай, студент! — похлопал меня по плечу реф. — Подумаешь, глюк! С кем не бывает…

— Это точно! — подхватил Фиш. — Вот со мной случай был на «Кировске». Сидели в каюте, играли в карты. Дверь была открыта, и видно часть трапа. Я так случайно взгляд бросил. Японский бог! Две голые ноги — шасть снизу вверх по трапу. Маленькие ноги, явно детские. Но я-то знаю, что на борту никаких детей быть не может. Откуда? Ну, думаю, привидится же. Но внутренне так насторожился. Все-таки двадцать лет в море. Критический срок. Котелок может уже и течь дать. Через пару дней выхожу из своей каюты, вижу — опять! В конце коридора детская фигурка. Зажмурился, глаза открываю — нету. Все, думаю, приплыли. Мальчики мерещатся. Ладно бы, черти какие-нибудь, или бабы. А то — мальчики! Вот это меня больше всего напугало. Я аж курить опять начал, хотя до этого два года не курил. Боялся один оставаться. Клянусь! На ночь свет не выключал. И что ты думаешь? — Фиш сделал многозначительную паузу.

— Я эту историю раз пятьдесят уже слышал, — сказал Валера.

— Да не тебя, а студента спрашиваю, — отмахнулся Фиш. — И что ты думаешь, Константин?

Я пожал плечами.

— Оказалось, что зараза, старший механик, взял в рейс своего сынишку девятилетнего. Тайком от капитана. Рейс был короткий, полтора месяца. Думал, недельку-другую малец попрячется, а там уж кэпу все равно будет. Так самое обидное, что об этом пацане в экипаже только двое не знали, я и капитан. Представляешь? Меня просто предупредить забыли, а я чуть умом не тронулся. Вот, курить начал. Два года не курил! — Фиш достал из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Хорошая история, — сказал я. — Только непонятно, к чему ты ее рассказал.

— Да ни к чему! — сказал Фиш, шумно выпуская дым. — К тому, что слететь с катушек проще простого. Особенно в нашем положении. Надо не придавать значения.

— Что значит, не придавать значения?

— Ну, плюнуть на все эти сияния, мерцания. Вот так! — Фиш смачно харкнул за борт. — Ты молодой еще. А я этих сияний знаешь, сколько насмотрелся. По нам с Валеркой давно уже психбольница плачет, правильно я говорю?

— Это точно! — ухмыльнулся реф.

— А в Америке, между прочим, закон есть, если человек полгода в море проболтался, ему в суде свидетелем выступать нельзя. У него психика того… — Фиш пошевелил пальцами над своей шевелюрой, — играет, может все что угодно засвидетельствовать.

— Правильный закон, — сказал реф. — Пошли, что ли, кальмара потаскаем?

— Айда с нами, студент! — предложил Фиш.

Делать нечего, я пошел с ними. Напоследок еще раз пристально посмотрел в восточную сторону. Сияние было на месте. Возможно, не такое яркое, но оно было. Я его видел.

Ночная ловля кальмаров — очень полезное для нервной системы занятие. Включается прожектор и направляется за борт, на воду. Луч света пробивает глубину на несколько метров. Полуночный морской народец любопытен, как деревенская ребятня, и свет для него — лучшая приманка. Кальмары всегда появляются первыми. Они самые быстрые и, наверное, самые глупые. Их похожие на ракеты тушки стремительно проносятся через световое пятно и исчезают в темноте, с тем чтобы через минуту снова вернуться и пронестись. Или попасться на наш джиггер, хитрую японскую снасть, похожую на грушу с выскакивающими крючками. Кальмар — живое реактивное сопло. Он движется рывками, сжимая щупальца и с силой выталкивая воду, и питается так же — по-реактивному, хватая на лету все, что попадется на его пути. Джиггер очень удобен для хватания, но вот вытолкнуть его уже не удается, крючки выскакивают и намертво застревают в теле кальмара. Самое трудное — это затащить кальмара на борт. Попадаются «кони», как их называет Фиш, по метру длиной и даже больше, и весом килограмм по двадцать. Хорошо еще, что в отличие от рыбы они почти не трепыхаются, так и не успевают оправиться от удивления. Уже на палубе происходит последний раунд борьбы. Чувствуя близкий конец, кальмар прицельно выпускает струю чернил, жидкой фиолетовой дряни с йодистым запахом. Если не успеть увернуться, то отмыться потом будет сложно, а отстирать одежду в наших условиях и вовсе нереально.

Нужно было успеть натаскать кальмаров как можно больше до появления акул. Я поймал трех, Фиш и Валера штук по пять. Пока я извлекал джиггер из последнего пойманного кальмара, Фиш заглянул за борт и произнес негромко:

— Все, перекур! Вот они, красавицы.

Это означало, что подоспели акулы. Я бросил кальмара в поддон и перевесился через фальшборт. Даже если ждешь акул, все равно невольно вздрагиваешь, когда они возникают из тьмы. Неприятный холодок пробегает по коже, хоть и стоишь на палубе высоко над водой. Страшно. И глаз оторвать невозможно. Завораживает. Ночью акулы всегда приходят снизу, будто поднимаются из преисподней.

Сначала, как обычно, подтянулись мелкие акулы-собаки с длинными острыми хвостами, три-четыре штуки, резвые и нахальные, как пригородная шпана. Они успели сожрать кальмара-другого, прежде чем те в панике растворились в ночи. Разогнав свой (и наш) корм, акулы-собаки устроили веселую кутерьму на освещенном клочке океана. Они кружили, гонялись друг за другом, демонстрировали нам фигуры высшего подводного пилотажа. Вдруг разом притихли, замерли, готовые вмиг сорваться и исчезнуть. Это значило, что к нам приближается кто-то серьезный. Так и есть, на границе мрака блеснул грозный отсвет. «Шпану» как ветром сдуло. В освещенную зону неторопливо и торжественно, как линкор, вплыла белая акула. Метра три длиной. Зловещая и прекрасная. Она и не думала гоняться за кем-либо. Здесь она появилась исключительно из «линкорских» соображений: показать всем — и рыбам, и ничтожным кальмарам, и глупым «собакам», и этим неведомым созданиям, устроившим среди ночи иллюминацию, — кто в море хозяин.

— Ух ты, тетя какая! — с восхищением присвистнул реф. — Вот бы ее подцепить!

— Да ну, возиться с ней… — отозвался Фиш.

Акула совершила два церемониальных круга и неспешно удалилась, оставив искрящийся шлейф самодовольства.

После того, как хищники исчезли, по идее опять должны появиться кальмары. Так происходило каждый раз: акулы прогоняли кальмаров, однако и акулам без кальмаров задерживаться резона не было, поэтому они уходили, вместо них опять появлялись кальмары, которые привлекали акул, и так много раз. Мы стояли втроем, облокотившись на фальшборт, и ждали, пока в световом пятне опять замелькают стремительные «ракеты», охочие до японских джиггеров. Я первый увидел в воде огромную тень. В первую секунду подумал, что это мина или даже подводная лодка. В луче прожектора блеснула выпуклая поверхность. Я толкнул локтем рыбмастера.

— Мать честная! — раздался изумленный голос Фиша.

При ближайшем рассмотрении выпуклый круг оказался овалом, по краям показались четыре плоских плавника, похожих на полумесяцы, а впереди маленькая головка на длинной шее. Черепаха! Огромная морская черепаха!

— Мать честная! — снова воскликнул Фиш. — Так! — он быстрее всех вышел из оцепенения. — Я за крючком! Сейчас вернусь! Стойте здесь! Смотрите, чтобы не уплыла!

— А что делать-то? — реф Валера забегал вдоль борта.

— Бросьте ей приманку! Кальмара! Нет! Отставить! — спохватился Фиш. — Акулы учуют! Ничего не бросайте! Я сейчас! — подпрыгивая от возбуждения, он умчался за снастью.

Мы с Валерой не могли оторвать глаз от воды.

— Панцирь! Ты глянь, какой панцирь! — сладострастно прошептал Валера.

Панцирь и в самом деле был роскошным, рельефным, с красивым ячеистым орнаментом. Черепаха не подозревала, что на нее готовится охота, видно, плыла издалека и решила передохнуть в необычном светлом месте. Она зависла прямо в центре светового пятна, лениво подрабатывая плавниками.

Валера вслух грезил о панцире:

— Его вычистить, проварить, отмочить в нафталине — такая вещь получится! Такая вещь!

Через пару минут появился запыхавшийся Фиш. В руке он держал устрашающих размеров стальной крючок, привязанный к толстой леске.

— Все по местам! — скомандовал он. — Студент! Рубани кусок кальмара, — он вытащил из ножен свой нож и бросил мне. — Валера, вяжи конец! — Валера кинулся привязывать леску к шлюпочной утке.

Фиш насадил на крюк треть кальмарьей тушки.

— Постой! — засомневался я. — Черепахи едят кальмаров?

— А что они едят? — Фиш на секунду задумался. — Ты прав! Дуй в столовую за хлебом. Неси полбуханки!

Я помчался в столовую. На дежурном столе там обычно оставляли хлеб и масло для ночной вахты. Пришлось позаимствовать несколько кусков.

Фиш скатал их руками в плотный ком, вонзил в ком крючок, так, чтобы не торчало лезвие, трижды поплевал на него. Готово! Он отмотал сколько нужно лески, прицелился и метнул крючок с наживкой за борт. Комок хлеба плюхнулся в воду в двух метрах от черепахи.

— Далеко! — сквозь зубы процедил Валера.

Черепаха отработала плавниками назад и замерла. Потекли драгоценные секунды. Когда хлеб намокнет, комок развалится, и стальной крючок уйдет в глубину.

Однако, диковинный для морской среды хлебный запах сделал свое дело. Черепаха вышла из оцепенения, вытянула шею и шевельнула плавниками. Осторожно приблизилась, помедлила и ткнулась носом в наживку.

— Подсекай! — простонал реф. — Ну же!

Фиш, закусив губы, не отрываясь, следил за черепахой. Она ткнулась еще раз. Ком хлеба медленно начал тонуть. Черепаха потянулась за ним, и тут Фиш резко дернул леску.

— Есть! — заорал он, как сумасшедший. — Есть, мать твою!

Леска рывком натянулась и издала струнный звук.

— Держи ее! — заорал реф и тоже вцепился в леску. — Тащи! Выбирай!

Я тоже заорал за компанию, но взяться за леску было уже несподручно. Поэтому я забегал то с одной, то с другой стороны и кричал:

— Тяни ее!

Черепаха яростно боролась за жизнь, она работала ластами и мотала шеей. Однако крюк впился намертво. Фиш и Валера, в четыре руки перебирая леску, подтянули ее к самому борту.

— Стой! — скомандовал Фиш. — Тяжелая, зараза. Будем вытаскивать, голову ей оторвем. Сеткой бы подцепить. Студент, — крикнул он мне, — бегом за Драконом. Скажи, стрела нужна. Боцман еще не спал. Он с полуслова понял, в чем дело. Мгновенно собрался и выскочил из каюты. По дороге на палубу заглянул в каюту к матросам.

— Василенко! Попян! Быстро наверх! Фиш черепаху поймал! Попян, тащи ремонтную сетку для ловушек. Василенко, со мной — грузовую стрелу выводить. Студент — на мостик. Доложить вахтенному штурману. Я помчался на мостик к Трояку. Тот мирно дремал в полутьме, среди мерцания приборов. На мое сообщение отреагировал на удивление спокойно.

— Черепаха — это хорошо! — сказал он, потягиваясь. — Надо бы кока поднять. Пусть там с филеем разберется. Черепаховый суп — это хорошо, — Трояк зевнул.

Я побежал обратно на палубу.

Там уже выводили за борт стрелу. К крюку был подцеплены связанные вместе два угла большого полотнища сетки, которой обтягивали ловушки. Два других угла с борта держали матросы. Боцман управлял стрелой. Он погрузил край сетки под воду, завел его под бултыхающуюся у самого борта несчастную черепаху и включил лебедку на подъем. Черепаха запуталась в сетке и прекратила сопротивляться, бесформенный ком со стекающими ручьями воды поднялся над волнами, переместился по воздуху через борт и плавно опустился на палубу. К тому времени на палубе прибавилось народу. Вокруг добычи плотным кольцом стояло уже человек десять. Когда черепаху наконец-то освободили от пут, раздался многоголосый вскрик восхищения.

Бурый и местами темно-зеленый панцирь, полтора метра в поперечнике, маслянисто блестел в свете прожектора. Он напоминал диковинный щит старинной работы, с бронзовой инкрустацией и малахитовыми прожилками.

— Панцирь — мой! — громко предупредил Фиш. Реф попытался возразить, он предложил распилить панцирь на несколько частей и честно поделить между всеми участниками операции. Еще кто-то высказался, что неплохо бы кинуть жребий. Споры прекратил боцман.

— Хватит бакланить! — прорычал он. — Решать ее надо скорее. Черепаха истекала кровью. В горле под нижней челюстью зияла рваная рана, оттуда торчало острие крючка. Она спрятала бесполезные ласты под панцирь, но голову спрятать не могла, мешал торчащий крюк. Черепаха лишь открывала и закрывала похожий на птичий клюв рот, откуда доносилось глухое булькающее хрипение.

— Вай ме! Слушай! Он плачет! — раздался голос Попяна.

Я присмотрелся и увидел, как из широко раскрытых от ужаса и страданий больших черных глаз черепахи сочится густая студенистая жидкость. Черепашьи слезы.

— И вправду плачет! — удивленно воскликнул Валера.

На несколько секунд вокруг черепахи воцарилась тишина. Люди с удивлением вглядывались в наполненные мукой глаза рептилии.

— Черепахи не могут плакать! — убежденно сказал Дракон.

— Плохая примета! — негромко произнес Войткевич.

Те, кто стоял ближе всех к черепахе, невольно попятились назад.

— Чертовщина какая-то!

— Отпустили бы вы ее, от греха подальше! — предложил электромеханик.

— Ага, сейчас! — Фиш вытер вспотевшее лицо рукавом. — Отпустим, как же! — он снова вытащил свой огромный нож. — Суп-то первый прибежишь есть. Кок здесь? Шутов!

Кто-то уже предусмотрительно позвал кока, и сейчас он стоял в сторонке с заспанным лицом и курил, не выказывая большого желания приближаться к черепахе.

— Шутов! Чего тебе отрезать? Говори! — спросил его Фиш.

— Мне ничего не надо отрезать! — сказал он сердито. — Я ее готовить не буду.

— Ты что?! — удивился рыбмастер. — Это же суп!

— Я скорее из тебя суп сварю, чем из нее, — Ваня Шутов щелчком отправил окурок за борт.

— Во дает! Совсем обурел! Видали? — Фиш обратился к собравшимся, ожидая поддержки, но все, как зачарованные, смотрели на черепаху. Она уже почти перестала шевелиться, только слезы текли и текли.

— Точно плачет! В жизни такого не видел, клянусь! — причитал Попян.

— Говорю вам, плохая примета! — раздался голос Войткевича. — Мало у нас неприятностей? Еще захотелось?

— Может, и вправду отпустим? — сказал кто-то.

Все посмотрели на Фиша.

— Ишь чего! — усмехнулся он. — Ладно, нам больше достанется. Ты-то чего встал? — прикрикнул он на Валеру. — Берись, перевернуть ее надо.

— Только чур — панцирь делим! — вставил Валера.

— Ладно, будет тебе панцирь! — согласился Фиш. — Хватайся!

Валера нерешительно приблизился к черепахе, нагнулся, посмотрел на нее и снова выпрямился.

— Зачем ее переворачивать?

— Так сподручнее, — сказал Фиш. — Надо ей голову отрезать.

Валера поморщился.

— Черт с ним, с панцирем, я не могу, — он отошел на несколько шагов.

— Да вы что, сговорились! — воскликнул пораженный Фиш. Он посмотрел на Дракона. — Ну хоть ты помоги!

Боцман отрицательно покачал головой.

— Ну и не надо! Сам все сделаю! — он опустился на одно колено, занес нож. Лезвие блеснуло в свете прожектора. Я невольно зажмурился. Когда открыл глаза, увидел, что Фиш опустил нож.

— Ну вас всех к черту! — сказал рыбмастер и по-мальчишечьи обиженно шмыгнул носом. — Хотите отпускать — отпускайте! По палубе пронесся общий вздох облегчения.

— Крюк надо вытащить, — быстро распорядился боцман. — Только аккуратно.

Все задвигались, засуетились. Я подумал, что неплохо бы попробовать остановить кровотечение из раны, и побежал на мостик за перекисью водорода.

Трояк пребывал все в том же дремотном состоянии.

— Ну что, поймали черепаху? — вяло поинтересовался он.

— Поймали! — сказал я. — Теперь отпускаем.

— Отпускаете — это хорошо, — произнес Трояк и натянул кепку на глаза.

Фиш, сделав маленький надрез, осторожно вытащил крюк. Прежде чем черепаха спрятала голову под панцирь, я успел смазать рану перекисью. Несколько человек взялись за края панциря, на раз-два-три взгромоздили его на планшир и столкнули за борт. Раздался громкий всплеск. Все кинулись смотреть, но подвести луч прожектора ближе к борту в суматохе никто не догадался. Черепаха моментально ушла в глубину и скрылась во тьме.

— Оклемается, никуда не денется, — убежденно произнес реф Валера. И добавил: — Хороший был панцирь.

А электромеханик вздохнул:

— Не к добру это все!

7

Где-то в глубине комнаты капала вода. Звук падающих капель отражался от сводов потолка и усиливал ощущение пустоты. Пьер Безухов, потея и заикаясь, делал предложение надменной красавице Элен Куракиной, обнаженные плечи которой казались мраморными — это сравнение я помнил еще со школы. Во всей первой серии «Войны и мира» нет эпизода скучнее. На «Эклиптике» во время этого объяснения обычно выходили на перекур.

Однако на этот раз зрители сидели неподвижно, боясь шелохнуться, раскрыв чумазые рты от изумления и восхищения. Они ни слова не понимали в этом разговоре. Не понимали, кто такая Элен, кто такой Пьер. Не знали, кто такой Лев Толстой и где находится Россия.

Кинолебедка стрекотала под навесом из куска фанеры. Экран, хоть и был закреплен со всей тщательностью, все-таки подрагивал от порывов вечернего бриза. Звук по-прежнему плавал. На песке перед экраном разместилось, наверное, все детское население Деревни. Человек тридцать. С тех пор, как я стал кинолебедчиком, таких аншлагов собирать не доводилось.

Синема! Волшебная сила. Каким-то чудом кинолебедка не пострадала во время крушения, и коробки с пленкой тоже. Вот я и подумал: раз мы подружились с детьми, почему бы не показать им кино? Как знать, может, и взрослые заинтересуются, поймут, что мы неопасны, наоборот, дружелюбны, цивилизованы, обладаем культурными ценностями и готовы делиться ими. Может, тогда, наконец, получится наладить с ними контакт. Дед мое предложение одобрил. Генератор на «Эклиптике» он давно уже починил, мы протянули на шестах провод от траулера на Пляж, устроили фанерный навес на случай неожиданного дождя, закрепили экран. Бережно перетащили на берег кинолебедку вместе со столом. Кинозал под открытым небом был готов. Ребятню, которая, как обычно, собралась на Пляже, наши приготовления заинтересовали. «Синема!» — объяснял я. — «Как стемнеет, будем смотреть!». Дети смекнули, что затевается что-то любопытное. Обычно они уходили в Деревню до темноты, но тут никто не ушел, наоборот, их стало больше. Подтянулись ребята постарше, по тринадцать-пятнадцать лет.

Кинозал мы специально устроили в стороне от Лагеря, поближе к невидимой черте, которая делила Пляж на наши и их «владения», чтобы дети чувствовали себя более комфортно. Ваня предложил провести электричество и в Лагерь, устроить там освещение, подключить электроплитку, но Дед сказал, что нечего тратить драгоценную солярку на всякие глупости. «Кино, значит, не глупости», — недовольно буркнул Ваня. «Кино — другое дело», — сказал Дед.

Когда все было готово, я замахал руками детям: «Идите сюда! Начинаем!»

Как всегда, самым смелым оказался Альваро, тот самый мальчик, который не убежал во время нашего первого знакомства. Он увлек за собой и приятелей. Человек десять уселись перед экраном, остальные предпочли остаться на удалении.

Я запустил кинолебедку. Экран вспыхнул голубоватым светом и ожил. Под шум прибоя, при свете первых вечерних звезд зазвучала музыка, и побежали первые кадры — у меня комок застрял в горле. Петербург, Москва, Ростовы, Болконские… все на месте — все так же танцуют, любят и воюют. И океан шумит, и звезды светят, и все это сливается в одно нерасторжимое целое, я часть этого целого. И все будет хорошо.

По ходу фильма маленькие зрители тихо переговаривались, пытались растолковать друг другу непонятные моменты. Жалко только, что я ничем им помочь не мог. Некоторые эпизоды оказались неожиданно смешными — например, когда перед походной колонной марширующих русских солдат вышли плясуны-ложечники и принялись выделывать коленца, все мои зрители покатывались со смеху. Или когда Коленька Ростов убегал от неприятелей через заросли — в этот трагический, наполненный антивоенным пафосом момент все, кто находился перед экраном, предавались безудержному веселью.

Дед тоже смотрел, он сидел на песке, окруженный малышней, и смеялся вместе со всеми. В рейсе его в кино было не затащить.

Когда совсем стемнело, и фильм подходил к концу, на Пляже появились несколько женщин. Их темные силуэты застыли у «пограничной линии», не пересекая ее. Это были мамаши, которые пришли за детьми, они терпеливо ждали, когда сеанс закончится. Напрасно я махал им рукой, приглашая подойти ближе. Женщины не двигались с места.

Уже пошли финальные титры, а дети сидели неподвижно и все еще смотрели на экран. Пленка закончилась, экран стал белым и превратился в часть звездного неба, в гигантскую четырехугольную планету, сияющую отраженным светом.

Зрители начали оглядываться на меня.

— Это все! — сказал я. — Конец! Финито! Идите домой! Спокойной ночи!

Кто-то из старших ребят произнес отрывистую фразу. Женщины за «пограничной чертой» призывно загалдели. Зрители вскочили с мест и с радостными криками бросились к мамашам. Ко мне подошли Альваро и еще один паренек, одетый в военную куртку, такой же бровастый и большеглазый, как Альваро, только выше его на две головы и очень серьезный. Старший брат, сразу определил я.

Паренек по-взрослому пожал мне руку и представился:

— Хосе!

Я назвал свое имя.

Хосе заговорил по-испански, я разобрал только «грасиас» и «сеньор Костиа». В ответ я развел руками. — Не понимаю, но компрендо, сорри. — Про продукты спроси! — крикнул мне издалека Иван. Я не стал ничего спрашивать. Мы еще раз пожали друг другу руки и разошлись, довольные знакомством.

На следующий вечер, едва начало смеркаться, на Пляже около Лагеря появилась стайка ребятни. Они смеялись, хлопали в ладоши и выкрикивали: «Синема! Синема!». Я, как мог, попытался объяснить, что у нас только один фильм, других нет, но тщетно, крики «Синема!» от этого становились только громче. Чтобы не обидеть публику, пришлось снова подключать аппаратуру и крепить экран.

Я думал, когда фильм начнется и зрители увидят, что эта все та же первая серия «Войны и мира», они поймут, что у нас сложности с репертуаром и, может быть, даже не станут досматривать фильм до конца. Не тут-то было. Маленькие зрители снова с замиранием следили за объяснением Пьера с Элен, снова веселились вместе с плясунами-песенниками и покатывались со смеху от негероического бегства Коленьки Ростова. А на следующий вечер к нам опять пожаловала делегация с криками: «Синема!». Честно говоря, я был в замешательстве. Однако у Шутова и на этот случай нашлась теория: «Это же элементарно, старичок. Есть, как минимум, два объяснения. Первое — инерция повторяющихся событий. Любая последовательность повторяющихся событий, как грузовик, груженный лесом, имеет свою инерцию. То есть остановить ее не так-то просто. Если показываешь один фильм по сто раз, то тебя, как грузовик, уже не остановишь. Хоть ты и сам хочешь остановиться, но не можешь. Второе объяснение…». Второе объяснение умного кока я не успел дослушать, нужно было показывать кино.

После сеанса Альваро и Хосе снова подошли ко мне, чтобы пожать руку, я знаками показал, что хочу немного прогуляться с ними, проводить. Возражений не последовало. Мы пошли вдоль берега, пытаясь разговаривать. Я спросил, есть ли у них еще братья или сестры. Выяснять пришлось жестами, потому что я не знал, как по-испански «братья» и «сестры». Выходило, что у них было еще два маленьких брата. Я сказал, что у меня есть сестра и племянницы. Очень-очень далеко. Мы поравнялись с вытащенными на берег лодками. Альваро и Хосе остановились. Хосе по-хозяйски легонько пнул ногой борт одной из лодок, словно проверяя его на прочность.

— Мучо пескадо… — составил я корявую испанскую фразу, желая поинтересоваться, много ли они ловят рыбы.

— Си, грасиас, — улыбнулся Хосе. Возможно, он подумал, что я желаю ему хорошего улова. Я переформулировал вопрос, получилось еще корявее:

— Пескадо буэно?

— Си, грасиас, — снова улыбнулся Хосе.

Тогда я решил взять быка за рога:

— Возьмите меня с собой на рыбалку! Я и ты, и твои товарищи на лодке вместе. Компрендо?

Хосе удивленно вскинул брови и покачал головой. Он не понимал.

— Я и ты! — я показал пальцем. — В море! Пескадо!

В черных глазах Хосе промелькнуло замешательство.

— Но песка, — сказал он. — Ноче! — он поднял руки к темному небу.

— Не сейчас! Завтра! Маньяна!

— Маньяна! — наконец-то сообразил Хосе. — ОК!

Маньяна! Какое же прекрасное слово! Маньяна! Маньяна! От радости я обнял Хосе. Он рассмеялся и что-то сказал брату. Они считали меня чудаком. Пусть! Зато завтра я иду в открытое море!

Деда эта новость не обрадовала.

— Какая еще рыбалка! — нахмурился он. — У нас у самих снасти имеются. В свободное от вахты время лови — не хочу.

— Меня не рыбалка интересует, — принялся объяснять я. — Мне нужно измерять температуру поверхностного слоя воды. Это ключевой показатель. На пляже ее никак не измерить, тут прибой, сильное перемешивание.

— Давай будем с кормы воду зачерпывать, ведро подальше забрасывать, — предложил Дед. О методике гидрологических измерений старший механик имел еще более смутные представления, чем я. И слава Богу!

— С кормы не получится, — решительно возразил я. — Мне нужна точность. Полградуса, максимум градус. На траулере с ведром — какая может быть точность! Поймите, мы три месяца с Валерием Николаевичем составляли ряд наблюдений. Именно сейчас, в это время и в этом районе, может произойти повышение температуры. Если я его прозеваю — вся работа насмарку! Рыбаки — идеальный вариант, их лодки маленькие, деревянные, никаких искажений не будет.

— В том-то и дело, что маленькие и деревянные, — не поддавался Дед. — А ходят они на большую рыбу, на тунца, на марлина. Ты тунцеловы настоящие видел? Катера, вертолеты. А у этих — леска и дубинки. Каменный век! Как они еще не перетопли все!

Это был сильный аргумент. Для меня самого было загадкой, как местным удавалось ловить большую рыбу. На промысле мы пересеклись накоротке с японским тунцеловом. У японцев и в самом деле был на борту вертолетик с круглой стеклянной кабиной, с помощью которого они находили косяки, плюс пара быстроходных катеров для троллинга и заводки сетей. Ловля большой рыбы по-японски напоминала военно-морскую операцию, и дело у них шло очень бойко. Наши штурмана по УКВ-радиостанции договорились с японцами поменять немного лангустов на огромную рыбу-меч, вкусное мясо которой мы ели потом целую неделю.

Но даже напоминание о прелести мяса большой рыбы не сломило Деда.

— Опасно! — отрезал он.

Пришлось идти ва-банк.

— Опасно?! Опасно будет, если мы прозеваем скачок температуры.

Я кратко изложил ему механизм Эль-Ниньо. Так, как сам себе это представлял: прекращение апвеллинга, повышение температуры и дальше погодная свистопляска на всю планету. Начнется все отсюда, поэтому лучше нам держать руку на пульсе, иначе не поздоровится.

Дед почесал бороду. Валерий Николаевич или любой другой ученый на его месте, наверное, рассмеялся бы мне в лицо. А старший механик подумал немного и сказал:

— Ладно, иди. Только жилет надень.

Жилет я послушно надел, хотя душевного спокойствия у меня от этого не прибавилось. По-настоящему беспокоила меня вовсе не возможность утонуть, я боялся оконфузиться в глазах рыбаков из-за морской болезни. Мой организм устроен таким образом, что даже короткое время, проведенное на берегу, сводит на нет все «прикачивание", которое достигалось неделями мучений в рейсе. После трехдневной стоянки в Панаме по пути на промысел мой вестибулярный аппарат умудрился растерять атлантическую закалку, и первые дни в Тихом океане, которые оказались совсем не тихими, дались мне довольно тяжело. А теперь, после двухнедельного сидения на берегу, и вовсе ничего хорошего ждать не приходилось.

Однако все волнения были совершенно напрасными. Выяснилось, что морская болезнь прекрасно лечится испугом. Или даже ужасом — по-другому и не назвать то, что испытал я, едва мы с Хосе и еще тремя деревенскими парнями разбежались по мелководью и запрыгнули в лодку. На первой же прибойной волне лодка резко взлетела вверх и зависла на ее гребне против всяких законов физики. Внутренности мои сковал жесточайший спазм, и для деликатных глупостей вроде морской болезни там просто не осталось места. Лодка ухнула вниз, но не прямо, а по дуге, с сильным креном. Я распластался на узкой скамейке, вцепился в нее ногтями, мне показалось, что расступившаяся волна уже сомкнулась над нами, и даже мелькнула мысль «Быстро!", в том смысле, что быстро закончилось наше плавание. Однако облако брызг снесло ветром, я увидел Хосе, который, как ни в чем не бывало, спокойно стоял на корме и закладывал рулевым веслом новый поворот. Рядом со мной сидели деревенские парни, которые тоже выглядели совершенно невозмутимо, а сама лодка каким-то чудом даже не зачерпнула воды. Зону прибоя мы преодолели довольно быстро — в три таких полета, дальше рыбаки установили разборную мачту, натянули косой парус, который мгновенно наполнился ветром, и лодка легко понеслась прочь от берега. Через десять минут ржавая громада «Эклиптики» превратилась в маленькую точку, а Кордильеры — в узкую полоску на горизонте.

Деревянная лодка, кормовое весло, кусок плотной материи, пара веревок — вот все, что нужно рыбакам, чтобы управляться с морским делом. Никаких машинных установок, эхолотов, радаров, электрогенераторов. Ничего лишнего. Полная гармония. Океан на расстоянии вытянутой руки. Я опустил ладонь в бегущую вдоль низких бортов воду. Здравствуй, океан. Соскучился я по тебе. Неласково ты с нашей бедной «Эклиптикой» обошелся, а я все равно соскучился. По запаху, чистому, свежему, без сухопутных примесей. Этот запах люди пытаются скопировать в духах, одеколонах, каких-то дурацких ароматизаторах «морская свежесть» — все не то, химия бессильна, нет такой формулы, которая описала бы и простор, и ветер, и брызги, и волны. По волнам я тоже соскучился, даже по качке, хотя, казалось бы, как могу по ней скучать я, весь атлантический переход метавшийся между койкой и гальюном. Оказалось, могу. Это ведь здорово — ты словно сам превращаешься в волну. Лодка на левый борт, ты вправо, лодка направо, ты влево. Человек-волна. Это задает ритм. Под этот новый ритм подстраиваются и мысли, и чувства, и, наверное, какие-то физиологические процессы. Теория получилась — почти по Шутову. Я решил обязательно ею с ним поделиться по возвращении. Не все же кокам философствовать.

Пока я размышлял, Хосе подвел лодку к прыгающим на волнах связкам кокосовых орехов. Кокосы служили буйками, к которым была привязана небольшая сетюшка. Один из рыбаков ловко подцепил сетюшку и вытряхнул в лодку десяток пестрых рыбок. Это была наживка. Пользуясь короткой остановкой, я измерил температуру воды. Мои манипуляции с приборами привлекли внимание рыбаков, они обменивались короткими фразами, наверное, гадая, что я делаю. «Я — ученый», — попробовал объяснить я. Они, конечно же, ничего не поняли, но мне было очень приятно так себя называть. Когда и перед кем еще представится такая возможность? Несколько пестрых рыбок отправились обратно за борт, насаженные на крючки, однако парус поднимать не спешили. Хосе встал в лодке в полный рост, опустил голову на грудь, я услышал монотонное гудение, в котором было не разобрать ни звука. Хосе приложил ладони к лицу и сделал жест, словно выплеснул что-то в сторону океана. Гудение прекратилось, Хосе продолжал стоять без движения — мне показалось, что он вслушивается, словно ждет ответа. Рыбаки застыли на своих местах, затаив дыхание. И я последовал их примеру. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн и поскрипыванием старых досок лодки. Так продолжалось довольно долго, и вдруг я услышал! Это был не плеск и не скрип, это походило на звук трубы, очень далекий. Я вскинулся и встретился глазами с деревенским парнем, который сидел ближе всех ко мне. По выражению его глаз я понял, что он тоже услышал. И Хосе услышал. Он спокойно уселся на корме и отдал команду ставить парус. Принимая свежий ветер в левый борт, мы заскользили в сторону открытого моря, туда, откуда донесся звук.

Никто из моих спутников так и не обмолвился словом. На меня они старались не смотреть, возникло даже некоторое чувство неловкости, будто я стал свидетелем чего-то тайного, сокровенного, чего-то такого, куда не допускают чужаков. На их счастье, я не мог задавать вопросы, и им не нужно было ничего объяснять.

А вспомнилось загадочное желтое сияние, которое я видел с борта «Эклиптики» и которое не смогли разглядеть ни Прибылов, ни Фиш, ни реф Валера. Только Войткевич его увидел, да и то непонятно, видел ли. Может, просто поддакнул из простодушия. А вот Хосе, окажись он в ту ночь рядом со мной на «Эклиптике», или любой из этих рыбаков, они бы туман увидели. Я почему-то был в этом совершенно уверен. Не случайно же именно они, перуанские рыбаки дали имя явлению, которое ученые обнаружили лишь века спустя. Вот бы поговорить с ними об Эль-Ниньо! Но как?! На пальцах такое не объяснишь.

Отвлекшись от своих размышлений, я заметил, что спутники мои выглядели озабоченно. Рыбачили мы уже добрых два часа, и до сих пор ничего не поймали. Мне, как промышлявшему три месяца на «Эклиптике", такой результат не казался чем-то из ряда вон. С нами подобное часто случалось. Реф Валера заводил в таких случаях старую песню — «вчера невезуха, сегодня непруха", все мрачно это дело перекуривали и шли обедать шутовскими ежиками. В Деревне, как я догадывался, обедали как раз тем, что удавалось поймать утром, никаких ежиков там не предусматривалось.

Еще через час бесплодного рысканья по океану мы ошвартовались бортами с другой деревенской лодкой. У тех дела были получше, на дне их лодки в лужице крови лежали два тунца килограмм по пять. Однако этот скромный улов особо никого не радовал. Рыбаки переговаривались на своем птичьем языке. Мне показалось, что они обсуждают меня. Один из них показал на сумку с моими приборами и изобразил, как я макал их в воду. Все сокрушенно покачали головами. Выходило, что я своими измерениями распугал им всю рыбу.

На берег мы вернулись пустыми. В лодке царило молчание, Хосе был мрачен. Моя первая станция в открытом море могла стать и последней, чего никак нельзя было допустить. Поэтому я решил незамедлительно объясниться.

Когда мы вытащили лодку на песок, рыбаки побрели с пустыми корзинами в Деревню, а я окликнул Хосе.

— Но песка, сори! — начал я свою речь. Быстро отдав дань иностранным языкам, перешел на русский. Есть такой способ, обкатанный мной и моими товарищами с «Эклиптики» еще в Панаме — если очень настойчиво и убежденно говорить по-русски, местные жители тебя в конце концов поймут. Какое тут может быть научное объяснение — не знаю, но это срабатывало много раз. Главное, усиленно жестикулировать и время от времени все-таки вставлять какие-то испанские и английские слова, неважно, к месту или нет. — Ты думаешь, это я виноват? — я прижал руки к груди. — Нет! Ноу! Тут дело в другом. Я сейчас объясню. Это такое явление — Эль-Ниньо. Ты должен знать, это же вы его так назвали. Нет рыбы, случается такое раз в восемь лет примерно. Приходит, венире, кам, аррива… Ун моментито! Я поднял валявшуюся под ногами палочку и принялся писать на песке годы Эль-Ниньо: 1983, 1975, 1967, 1959, 1952, 1945, 1937. Все повторял: «Эль-Ниньо. Эль-Ниньо…», и продолжал писать: 1929, 1921… Так увлекся, что даже не заметил, как Хосе нагнулся, передо мной возникла его смуглая рука. Он подчеркнул 1945 год.

Я замер и поднял глаза на Хосе.

— Эль-Ниньо?

— Си, — кивнул Хосе.

Кровь ударила мне в голову. Вот оно!

— Я ученый! — ткнул я себя в грудь. — Я это изучаю. Ун моментито! — я достал из кармана бланк отчета, в который заносил результаты измерений.

— Вот! — я протянул бланк Хосе. — Изучаю Эль-Ниньо!

Хосе взял бумажку, внимательно осмотрел ее с разных сторон, потом вернул обратно.

— Ун моментито! — повторил он мои слова, через плечо произнес короткую фразу Альваро, который дожидался старшего брата в сторонке, тот сразу же припустил в сторону Деревни.

Я продолжал внутренне ликовать. 1945 год! Наверное, это было аномально сильное Эль-Ниньо, раз о нем знает даже подросток полвека спустя. Серьезных научных исследований тогда наверняка не проводилось никаких, тем ценнее получается информация. Если поговорить со стариками из Деревни, они смогут припомнить и другие годы, когда Эль-Ниньо бушевало по-настоящему. А значит, можно будет уже составить статистическую последовательность, вычислить, с какой периодичностью происходит усиление, а это уже первый шаг к возможности прогнозирования. Нужно только поговорить с кем-нибудь из деревенских постарше.

Едва я успел подумать об этом, как на краю обрыва показался Альваро, и не один — на плечо мальчика опирался старик с длинными седыми волосами, развевавшимися по ветру. Постояв немного, старик начал спускаться по тропинке, ступая медленно, но твердо. Он был высок ростом, чувствовалось, что еще крепок. Одет он был в выцветший военный френч.

Спустившись, старик и Альваро остановились в нескольких метрах от нас с Хосе. Я шагнул вперед, чтобы поприветствовать их и пожать руку, но старик сделал предупреждающий жест, чтобы я оставался на месте.

Он вперился в меня слезящимися светлыми глазами. Даже на расстоянии грозный взгляд из-под седых мохнатых бровей производил сильное впечатление. На индейца он был не похож, и на латиноамериканца тоже. Черты лица были скорее североевропейскими, бледная морщинистая кожа, мощный прямой нос. Воцарилось молчание. Я понял — от меня ждут, что я заговорю первым. Мне было несложно.

— Буэнос диас! — начал я.

В ответ мне даже не кивнули. Хосе подошел к старику, шепнул что-то на ухо и показал на вереницу годов, написанную на песке. Цифры мы уже порядочно затоптали, я снова взял палочку и написал крупно: 1945.

Хосе снова зашептал ему на ухо, я понял, что он говорит о бланке с результатами измерений, который был у меня в руках. Я с готовностью протянул листок. Старик не пошевелился, продолжая сверлить меня глазами.

— Мучо импортанто! Очень важно. Сейчас все объясню. Эль-Ниньо… — я принялся чертить на песке оси координат, по одной температура, по другой время. Увидев скрещенные оси, старик вдруг издал громкий каркающий звук, указал на меня длинным пальцем и выкрикнул:

— Манфраваль!

Я опешил.

— Но компрандо!

— Манфра валь! — повторил старик отчетливее. — Манфраваль!

Я всмотрелся в его слезящиеся глаза и понял: он — сумасшедший. В подтверждение моей догадки старик захохотал кашляющим безумным хохотом.

— Манфраваль! — продолжал он выкрикивать. Хосе вцепился в него и пытался успокоить.

— Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, — пролепетал я.

Хосе обхватил старика за плечи и с помощью Альваро потащил обратно к тропинке, он то и дело оглядывался на меня с осуждением, словно я был причиной стариковского гнева. Сверху еще долго раздавались выкрики «Манфра валь! Манфра валь!»

Ничего не понимая, я вернулся в Лагерь.

— Поймали что-нибудь? — поинтересовался Шутов.

— Нет, — ответил я.

Новость о том, что рыбы нет и готовить ее не надо, кока только порадовала.

— А про продукты спросил?

— Про какие еще продукты?

— Ну, хлеб там, овощи свежие, молоко. А может, у них пиво есть?

— Нет у них пива, — сказал я.

— Врут, поди, — вздохнул Шутов.

Вечером дети на Пляж не пришли. Уже стемнело, пора было начинать приготовления к сеансу, но никто так и не появился.

— Где же твои зрители? — спросил Дед. Он сразу заподозрил что-то неладное.

— Не знаю, — сказал я, стараясь казаться как можно более беспечным, хотя на душе было неспокойно. — Может, придут еще.

— Выкладывай, что случилось! — потребовал Дед. Его не проведешь.

Я рассказал, что попытался выяснить по поводу Эль-Ниньо, но меня не так поняли. Рассказал про безумного старика и про то, что он без конца выкрикивал: «манфраваль!»

— А что такое «манфраваль»? — строго спросил Дед.

— Понятия не имею, — признался я.

— Ученый, — процедил подошедший Ваня. — Убивать надо таких ученых! Куда ты полез со своими научными разговорами! Спросил про продукты — и все! Они же дикие! А он про феномены рассказывать начал!

— Они не дикие! — возразил я. — Завтра, если опять не придут, сам пойду в Деревню и все объясню. Это же просто недоразумение.

— В Деревню — ни ногой. Это приказ! — отрезал Дед.

— Хана, — вздохнул Ваня. — Не видать нам теперь ни воды, ни продуктов.

— Отставить нытье! — прогремел Дедов бас.

Ваня выругался и ушел в темноту.

Солнце давно село. На небе высыпали звезды. Я подключил аппарат и закрепил экран. Решил, что сеанс состоится в любом случае. В глубине души была надежда, что дети не хотят показываться, а как начнется кино — они придут. Прошли первые кадры. Никто не появился. Я сидел на ящике рядом со стрекочущей кинолебедкой. Между мной и экраном — утоптанный песок, кое-где на нем можно различить следы детских ног. На экране гремели пушки Аустерлица, им вторил Тихий океан. Над головой висел Южный Крест — самая яркая люстра в моем кинозале. Я смотрел, как капитан Тушин раскуривает свою смешную трубку, и думал: почему так со мной всегда происходит? Как только появляется надежда на что-то хорошее и настоящее — тут же все рушится по нелепому недоразумению.

8

По ночам, когда не спалось, или во время подвахт, когда руки работают, а мозги отдыхают, я занимался тем, что сам себе рассказывал разные истории о том, что происходило с нами в этом рейсе. Просто так, чтобы ничего не забыть. Упражнение для тренировки памяти. Так как самому себе рассказывать было неинтересно, я представлял, что рассказываю свои истории девушке, но не Лене, другой. Я сам выдумал себе девушку. Без имени, без фамилии, просто девушку. Поначалу я даже не пытался представить себе, как она выглядит. Потом, просто для удобства, чтобы было на чем зафиксировать взгляд, когда рассказываешь, я решил, что у нее длинные прямые волосы, светло-русые, соломенного цвета. Мне всегда нравились такие волосы. Потом уже как-то сами собой начали добавляться новые детали и подробности. Рот, неяркие губы. Не люблю, когда губы слишком яркие, как у куклы. Слишком пухлыми они тоже не должны быть. Уголки рта всегда чуть приподняты. Такая постоянная готовность к улыбке бывает у добрых и приветливых людей. Уши. Одно, левое, всегда скрыто за волосами. Правое иногда бывает открыто — маленькое и очень аккуратное, к нему хочется наклониться и что-нибудь прошептать. Глаза очень долго не проявлялись. У меня дурацкая манера — я редко смотрю собеседнику в глаза. Только близким людям. Мне пришлось рассказать девушке не один десяток историй, прежде чем понять, что глаза у нее серо-голубые, в зависимости от освещения — иногда чисто серые, иногда чисто голубые. В такие можно долго смотреть и спокойно встречать их внимательный взгляд. Девушке с такими глазами можно рассказывать всю правду. Не нужно ничего приукрашивать, выставлять себя героем. Я знал, что этим серо-голубым глазам я интересен такой, какой есть, со всеми своими бедами и неудачами. Я рассказал ей даже о том, как я струсил.

Это случилось, когда мы с Прибыловым делали очередную гидрологическую станцию — научные измерения, которые выполнялись раз в несколько дней. «Эклиптика» ненадолго ложилась в дрейф, а мы в это время опускали за борт батометры — узкие металлические цилиндры полметра длиной, которые служат для забора проб воды и измерения температуры на разных глубинах. В экипаже это называлось «макать батоны». Прибылов становился на малую лебедку и выводил за борт трос. Моей задачей было крепить к этому тросу один батометр за другим, пока трос опускался на нужную глубину. На каждой станции мне нужно было сначала закрепить, а потом снять с троса по десять, а то и по двенадцать батометров. Чтобы сделать это, нужно выйти на специальную площадку, которая выступала за борт примерно на полтора метра. У этой площадки был металлический решетчатый пол, сквозь который виднелась вода, и почти не было ограждений, только тонкая цепочка вместо перил. Каждый раз, с батометром в одной руке, я вступал на площадку, другой рукой ловил трос и цеплял прибор. Все просто. Был только один тонкий момент — сделать шаг. Потому что, пока я не поймал трос рукой, мне приходилось балансировать на узкой открытой площадке шириной в метр, а подо мной был Тихий океан. Мы с Прибыловым сделали два десятка станций, я прицепил и отцепил несколько сотен батометров безо всяких проблем. То есть проблемы, честно говоря, были. Но я не подавал виду. Все дело в решетчатом поле площадки, сквозь который виднелась вода. С решетчатым полом была связана одна неприятная история в моем детстве.

Когда мне было шесть лет, я гостил у бабушки в деревне. За окраиной деревни, на берегу речки, стояла старая металлическая опора линии электропередач. Откуда там взялась единственная опора, без проводов, уже частично разрушенная — понятия не имею. Может, ее поставили по ошибке, а может, когда-то здесь проходила линия электропередач, которую перенесли, а одну опору забыли. Неважно. Опора была высоченной, с пятиэтажный дом, и очень походила на мачту корабля. На верхушке ее была маленькая площадка, как место для впередсмотрящего. Старшие ребята на нее иногда залезали. Дело это непростое, потому что наверх нужно было карабкаться по ржавым металлическим скобам. Мне, понятное дело, было запрещено даже приближаться к этой опоре. Был у меня в деревне приятель, Сережка Черепанов, на пару лет меня старше. Он рассказывал, что с верхней площадки видно соседнюю деревню, Иркутск и даже море. К шести годам я еще моря не видел, даже на Байкал меня родители не возили. Залезть на мачту страсть как хотелось. «Страшного ничего нет, — подначивал Сережка. — Лезь себе и лезь. Только трусы боятся».

Вот в один прекрасный день я и полез. Специально пришел к опоре один, без приятелей и даже без Сережки, чтобы, если передумаю, не засмеяли. Страшно было с самого начала. Скобы казались хлипкими и ненадежными. Руки и ноги дрожали. Странное дело, страх не принуждал меня спускаться, а, наоборот, гнал вверх. Примерно на середине пути я уже понял, что спуститься не смогу, но продолжал подниматься все выше и выше. Не помню, как я добрался до верхней площадки. Она была совсем маленькой, может, полтора на полтора метра. С проволочным ограждением и решетчатым полом. К ограждению я не приближался, даже на коленки встать было страшно, я распластался на решетчатом полу, вцепился в него руками и даже, по-моему, зубами, потому что запомнился привкус ржавого железа во рту. Опора сильно раскачивалась от ветра, и площадка ходила ходуном. Я лежал, смотрел сквозь прутья решетки пола на далекую землю и ждал, когда опора рухнет. В том, что это произойдет, я не сомневался. Лежал, поскуливал, вспоминал папу, маму и бабушку, в какой-то момент подумал: обидно помирать, так и не увидев моря. Собрался с силами, приподнялся на корточки и взглянул на горизонт. Я увидел зеленую тайгу, снежные вершины Саян, а еще дальше что-то огромное и синее. Вот оно, море, решил я. И мне стало чуточку легче. Бабушкина деревня располагалась в двух часах езды от Иркутска. До ближайшего моря — Японского — пять тысяч километров. Как я мог его увидеть, ума не приложу, но увидел. После этого снова лег на пол и стал ждать обрушения мачты.

В деревне хватились меня быстро. Бабушке доложили, что я пошел на речку. Она подняла на ноги соседей, обшарили весь берег, все, у кого были лодки, шестами прощупывали затоны и омуты, на мотоциклах помчались к дальней плотине вылавливать тело. Только к вечеру, когда уже начало темнеть, кто-то догадался задрать голову и посмотреть на верхушку опоры.

В результате долгого лежания на верхотуре со мной случились две неприятности: я описался и онемел. То есть в буквальном смысле, разучился разговаривать, молчал несколько дней, пока меня не свозили в соседнюю деревню к бабке, которая лечила заговорами. Ну и, разумеется, меня выпороли. Но лишь после того, как убедились, что речь и разум ко мне полностью вернулись.

Неожиданным образом эта история напомнила о себе спустя пятнадцать лет, когда я оказался в море, ради которого и полез на злополучную опору. Площадка на траулере оказалась очень похожей на ту самую, на опоре. Похожие размеры, такой же решетчатый пол. Там сквозь прутья пола была видна раскачивающаяся далекая земля, здесь — близкие волны, под которыми — бездна. Когда я вступил на эту площадку в первый раз, во время первой станции, я даже почувствовал во рту тот самый привкус ржавого железа.

Мне удалось побороть в себе страх во время первой станции и потом, во время последующих. Но в тот раз страх оказался сильнее.

Валерий Николаевич, как обычно, вывел стрелу лебедки за борт, опустил трос с грузом на нужную глубину и скомандовал мне: «Давай первый!». Прижимая батометр левой рукой к груди, я ступил на площадку и вдруг понял, что не могу оторвать правую руку от поручня. В сознании будто заработал киноаппарат, я увидел картинку, как на экране. Вот отпускаю поручень, делаю шаг вперед, теряю равновесие, падаю в воду и тону. Непременно тону. Выплыть невозможно. «Костя! Не спи!» — крикнул Валерий Николаевич. Я не спал. Если бы я спал! Как зачарованный, смотрел я на гладкие маслянистые волны прямо подо мной, совсем близко. Казалось, что эта утлая площадочка с решетчатым полом парила над водой совершенно отдельно от остального судна, и все, что ее связывало с траулером — моя правая рука, сведенная судорогой страха. Стоит отпустить руку, и я ухну в эти близкие волны, которые поглотят меня, как выброшенный за борт мусор.

— Что с тобой? — подошел Валерий Николаевич.

Холодный батометр больно уперся в бедро, но я еще сильнее прижал его к себе и старался не смотреть на Прибылова. Ему пришлось приложить усилие, чтобы взять у меня батометр. Он мягко отодвинул меня в сторону, вступил на площадку и закрепил прибор на тросе.

— Иди к лебедке, я буду вешать!

Я послушно пошел к посту управления лебедкой.

— Горизонт восемьдесят! — крикнул Прибылов.

Я дернул ручку контроллера, на счетчике побежали цифры. Слишком быстро побежали. Пока я пытался сосредоточиться на их значении, проскочил нужную глубину. Рванул ручку обратно, лебедка жалобно взвизгнула.

— Стооой! — протяжно скомандовал Прибылов. Он подошел и взял меня за плечо. — Что с тобой, Костя?

— Не знаю, — сказал я, уставившись в доски палубы.

— Ладно, присядь, — он отвел меня к шкафчику с батометрами.

— Что у вас случилось, Валерий Николаевич? — крикнул вахтенный второй помощник, который наблюдал за происходящим с крыла мостика.

— Ничего, все нормально! — махнул рукой Прибылов.

— Помощь нужна? — донеслось с мостика.

— Если только на лебедку кого-нибудь.

— Матрос Василенко — на малую лебедку! — раздался голос второго по громкой трансляции.

Василенко, дожевывая что-то на ходу, появился у поста управления лебедкой. Он поплевал на ладони, взялся за ручку контроллера, и дело пошло. Прибылов ловко цеплял один батометр за другим. Когда оставалось сделать два последних горизонта, у лебедки возник перепачканный суриком боцман Дракон, злой, как черт.

— Василенко! — рявкнул он. — Ты где должен быть!? Какого лешего я должен искать тебя по всему судну!?

— Приказ вахтенного помощника, — невозмутимо ответил матрос. — Наше дело телячье.

Только тут боцман обратил внимание на необычность ситуации — помощник капитана по науке сам вешает батометры, а практикант, полставки гидролога, прохлаждается на скамеечке.

— Что тут у вас творится?! — обрушился Дракон на Валерия Николаевича. — У меня каждая минута на счету, а вы выдергиваете моего матроса…

— Спокойно, боцман! — холодно прервал его Валерий Николаевич. — У нас проблема, гидролог временно вышел из строя. Через пять минут закончим станцию, и я верну матроса.

Дракон вперился в меня своими черными колючими глазами. Что за проблема? Руки целы, ноги целы, крови не видно.

— Перенервничал парень, — пояснил Валерий Николаевич уже более миролюбиво.

— Перенервничал!? — взвился боцман. — Здесь что?! Женские курсы?! Понабрали черт знает кого! — он презрительно сплюнул. — Василенко! Ровно через пять минут! — бросил он через плечо и зашагал в сторону бака, грохоча по палубе своими сапожищами.

— Есть! — отозвался матрос.

Я вжался в скамеечку и уже начинал жалеть, что не свалился с площадки и не утонул. И вправду, не моряк, а тургеневская барышня.

А потом, в тот же день, случилась и вовсе дурацкая история. Во время подвахты я укладывал в поддон лангустов, задумался, руки работали механически: хвост к голове, голова к хвосту, ряд за рядом. Положил в поддон последнего лангуста, закрыл крышкой. И вдруг слышу над самым ухом:

— Эй-ей! Ты что творишь?

Я вздрогнул от неожиданности, поднял голову и увидел Дракона.

— А ну открой поддон! — прорычал боцман. — Быстро!

Я замешкался, он сам рванул крышку, и перед обступившими нас подвахтенными открылась ужасная картина. Среди уложенных ровными рядами, залитых водой, еще шевелящихся бледно-оранжевых лангустов лежала желтая резиновая перчатка Дракона. Это была особая перчатка. Все подвахтенные носили обыкновенные резиновые, черные, грубые, неудобные, корабельные остряки называли их «рукой зоотехника» — якобы в таких перчатках в колхозах вручную оплодотворяли коров. Боцман же несколько лет назад за валюту в Гамбурге купил себе особые рабочие перчатки, специально для работы с рыбой, какие-то необыкновенно эластичные, удобные, с комбинированным покрытием, щегольского желтого цвета. Дракон утверждал, что заплатил за них двадцать марок, немыслимые деньги, и очень гордился ими. И вот, закончив работу, он положил их на стол, отвлекся, а я, задумавшись, не глядя, сгреб одну со стола вместе с пригоршней лангустов и так же, не глядя, уложил в поддон. Цвета-то они с лангустом были почти одинакового, если не присматриваться.

— Извини, пожалуйста, — я извлек перчатку и вернул владельцу.

Тут подскочил Фиш.

— Такой-сякой! — начал он разоряться. — Ты знаешь, что было б, если б эту перчатку потом нашли в брикете!

— Съели бы вместо хвоста! — гоготнул реф Валера.

— Какое там съели! На всех коробках наш штамп. Забраковали б всю партию к едрене фене, и пароходству бы такой штраф выкатили, тебе столько за сто лет не заработать! Буржуям только дай придраться! А уж наше начальство в долгу не останется, стрелочник быстро найдется. Кто виноват? Рыбмастер! Не углядел! А где тут углядишь? Совсем озверели! Перчатки в поддоны укладывают!

— Я не специально, — оправдывался я.

— Да кого это интересует, специально ты ли не специально! — продолжал бушевать Фиш.

— Обождите! — воскликнул Дракон. — А где вторая? Она тут, рядом лежала.

Во вскрытом поддоне, кроме лангустов, больше ничего не было.

— Может, упала?

Боцман наклонился и стал шарить под столом. Фиш тоже наклонился. И реф Валера. Я тоже наклонился, за компанию. На полу царила обычная рыбцеховская грязь. Перчатки не было. Я искал ее дольше всех. Когда я выпрямился (чего мне совсем не хотелось делать), встретился с тяжелым взглядом Дракона, наставленным на меня в упор, как двустволка.

— Ты куда дел поддон, который перед этим укладывал? — спросил боцман ледяным тоном.

— В стеллаж сунул, — ответил я.

— Куда? В какое место?

Мало кто из подвахтенных мог бы вам указать, куда он сунул предыдущий поддон. Морозильный стеллаж был огромный, во всю стену, ячеек миллион, поддоны совали на первую попавшуюся свободную. Никаких правил тут не было. Я не мог сказать даже приблизительно, тем более, что, когда укладывал, думал совсем о другом. Дракона мой ответ взбесил.

— ТВОЮ МАТЬ! — заорал он.

— Так он и вторую перчатку в поддон запихал! — до Фиша дошло с опозданием. — Ну все! Пропала партия. Рекламация обеспечена!

— Да иди ты к черту со своей рекламацией! Я за эти перчатки в Гамбурге двадцать марок отдал. Что стоишь! — набросился он на меня. — Ищи поддон!

— Как его искать, они все одинаковые…

— Все доставай! Вынимай их на хрен обратно! — Дракон принялся яростно выдергивать из стеллажа один поддон за другим. Улов с прошлого порядка был на редкость обильным. Поддонов уложили десятка три. У некоторых крышку уже успело прихватить морозцем, аккуратно открыть ее не получалось, оранжевый товар вываливался, и его приходилось складывать заново.

Перчатка эта треклятая скоро нашлась. Дракон и Фиш пошумели еще немного и успокоились. Все ушли на перекур, я остался в рыбцеху один. Открыл морозильный шкаф, чтобы сунуть туда последний поддон. В полумраке холодильника забелели снеговые наросты на углах и полках. В лицо ударил морозный запах снега, такой сильный, что перебил даже рыбную вонь цеха. От пушистых белых кристалликов потянулись в стороны острые лучи. Представился тихий заснеженный лес, сосны с красной корой, бледно-голубое небо. Захотелось домой. Нестерпимо. Из глаз сами собой брызнули слезы. Я стоял перед морозильным шкафом и рыдал. Навзрыд, как истеричка.

9

Сеньор Камачо явился с утра пораньше. Как всегда, при параде, в мундире, на белом тарахтящем катере. Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею. Как бы в подтверждение этой догадки под мышкой он держал аккуратно сложенную газету. Ему оставалось только достать билет и при нас сверить счастливый номер. Не обращая внимания на наши не особо приветливые физиономии, Камачо лучезарно улыбался, каждому пожал руку и повторял на все лады, что ему очень приятно нас видеть.

Так и не дождавшись приглашения, он уселся на ящик, вальяжно закинул ногу на ногу и произнес:

— К сожалению, сеньоры, у меня для вас плохие новости.

По его торжествующей физиономии и так можно было догадаться, что новости отвратительные. Камачо развернул газету и протянул Деду.

— Это американская газета, — пояснил он. — «Нью-Йорк таймс». Здесь написано по-английски, чтобы вы могли читать. Вот здесь, внизу. — Он ткнул пальцем в первую страницу.

Дед посмотрел, куда указывал Камачо, потом передал газету мне.

— Ну-ка, Константин, прочти ты. «Советского Союза больше нет» — прочитал я заголовок. И дальше: 21 декабря 1991 года в Алма-Ате подписана Декларация о создании Содружества Независимых Государств. Союз Советских Социалистических Республик прекратил свое существование…

Над водой совсем близко от нас дико закричала чайка. Будто зашлась в дьявольском хохоте.

— А ну, дай сюда, — Дед выхватил у меня газету, едва не порвав ее, и сам уставился в страницу, шевеля губами. Потом он внимательно осмотрел газету, прочитал даже выходные данные, набранные мелким шрифтом на последней странице, будто желая убедиться, не поддельная ли она. Камачо ухмыльнулся.

— И что? — Дед протянул газету обратно. Камачо взял газету, снова аккуратно ее свернул и зажал под мышкой.

— Советского Союза больше нет! — с выражением процитировал он заголовок.

— И что? — повторил Дед.

— Этот траулер больше не принадлежит никому! — Камачо показал обеими руками на «Эклиптику» и расплылся в улыбке. Дед тоже улыбнулся. Угрожающе. Он умел так улыбаться.

— Этот траулер принадлежит Советскому Союзу, — произнес он, четко выговаривая каждое слово.

— Но такой страны нет! — сеньор Камачо вскинул глаза к небу, будто призывая в свидетели небесные силы.

— Видите этот флаг? — Дед показал на корму «Эклиптики». На коротком флагштоке, чудом уцелевшем при крушении, болтался кусок рваной, выцветшей ткани. Когда-то он имел красный цвет, теперь был светло-бурым. От серпа и молота не осталось и следа.

— Это флаг?! — удивился Камачо. Удивился вполне искренне, но Дед был задет за живое.

— Да! Это флаг! — прорычал он яростно. — Есть флаг — есть страна! Траулер принадлежит Советскому Союзу! Разговор окончен! — и добавил еще по-русски, непечатно. Дед редко ругался матом, только в самых особых случаях. Камачо прекрасно понял смысл сказанного. Он побледнел, прищурил глаза, сжал губы в тонкую ниточку и поднялся с ящика. Поправил ремень, многозначительно задержав руку на кобуре, из которой торчала ручка револьвера. Прикосновение к оружию успокоило его. Он снова улыбнулся.

— Я могу арестовать судно и вас. Загрязнение окружающей среды, утечка топлива…

— Нет утечки, — возразил Дед.

— Будет, — спокойно ответил Камачо. — Но я не хочу проблем. У вас есть последний шанс. Подумайте хорошо. Если мы договоримся, вы идете отсюда в Лиму к своим товарищам, если не договоримся, вы идете в тюрьму в Ла-Ярада. В Ла-Ярада очень плохая тюрьма, жара, насекомые, плохая еда, фу! — Камачо скривил рот от отвращения. — В тюрьме бандиты и убийцы. Они не любят гринго. А вы для них — гринго. Вам не надо идти в Ла-Ярада, сеньоры. Вам надо идти в Лиму. Подумайте! Я скоро вернусь, и вы дадите ответ.

— Мы дадим ответ сейчас, — сказал Дед. — Ответ — нет.

Тонкие губы Камачо растянулись в змеиной улыбке:

— Подумайте! — повторил он. — Увидимся!

Он загрузился на катер и отчалил.

Впервые за две недели сидения наш Пляж показался мне маленьким и заброшенным, словно отколовшимся от большого мира. Далеко, за пятнадцать тысяч миль отсюда, сдвинулось с места что-то огромное. Такое огромное, что даже на расстоянии обнаруживало свое постоянное присутствие, давало нам надежду и защиту. Сдвинулось то, что казалось, никогда не могло сдвинуться.

Я стоял у кромки прибоя, повернувшись в сторону северо-запада, туда, где по другую сторону океана были Владивосток, Сахалин и Камчатка, а еще дальше — Иркутск и Илимск. Туда, где были Нюша и родители. Страшно было только за них. Хватит ли у них сил дождаться, пока я тут разберусь с этим проклятым Эль-Ниньо? Я все ближе к разгадке. Тяну свои столбики цифр от крушения «Эклиптики» до развала Союза, от одной беды к другой, и с каждой бедою я становлюсь сильнее и умнее. Я уже знал, как это произойдет. Это не будет формулой, как у доцента Христофорова, это будет озарением. Я поставлю в графу последнюю нужную цифру, и это случится. Я пойму, я увижу, как можно победить Эль-Ниньо.

Я вернулся в Лагерь и застал Деда и Ивана в разгаре спора.

— Ерунда! — кипятился Дед. — Мало ли что пишут в американских газетах!

— Мы все прекрасно знаем, что это правда, — возразил Шутов. — К этому давно уже шло. И все гораздо хуже, чем пишут в американских газетах. В этой стране всегда так — сбывается только самое худшее.

— Отставить панику! — рявкнул Дед. — «В этой стране!». Я покажу тебе эту страну. Вот она! — он показал рукой на темную громадину «Эклиптики». — Вот наша страна! По всем законам — это часть территории Советского Союза. И что? Она исчезла? Этот клоун почитал нам свою газетку, и она исчезла?! Я тебя спрашиваю! — Дед побагровел от ярости.

— Исчезла, не исчезла. Чего орать-то? — Ваня не стушевался. — Просто хотелось бы знать, — продолжил он, — чисто из любопытства, что мы будем делать, когда нас придут арестовывать. Глотки драть — руки прочь от Советского Союза! Или, может, войну им объявим?

— Если бы Камачо мог нас арестовать, давно бы уже арестовал. Кишка у него тонка… — сказал Дед.

— Если бы за нами могли приехать, давно бы уже приехали, — парировал Ваня. — Капитан ясно сказал, ждите неделю и уходите. А мы здесь уже полмесяца. Воды осталось десять кружек, и та протухла, воняет, как из канализации. От консервов заворот кишок скоро будет. Но это все ерунда. Я главного не могу понять. Чего мы здесь ждем? Чего вы ждете, господин старший механик?

Ваню было не узнать. Последние несколько дней он плохо выглядел, пожелтел лицом, словно у него болело что-то, но он не жаловался, просто замкнулся в себе. Говорил мало, купаться не ходил, новых теорий не сочинял. После визита Камачо он уже не сдерживал себя, видно, злости и раздражения у него накопилось не меньше, чем у Деда, только он ухитрялся облекать эту злость в спокойный ядовитый тон, словно специально старался как можно быстрее вывести Деда из себя.

— Собирай манатки и проваливай, — сказал Дед. — Тебе давно было предложено. Камачо еще недалеко уплыл.

— Один я ему неинтересен, — ответил Ваня. — Ему надо, чтобы мы все отсюда убрались.

— Тогда можешь выбираться по суше, хоть по воздуху. Вот деньги, — Дед достал из нагрудного кармана рубашки потрепанный конверт и швырнул под ноги Шутову.

Ваня с кривой усмешкой посмотрел на Деда, нагнулся и поднял конверт.

— Ты идешь со мной? — спросил он меня.

Я отрицательно покачал головой.

— Ну и черт с вами! — выпалил Ваня и направился к палатке.

Через пару минут он с рюкзаком за плечами уже шагал в сторону Большой Колокольни, поднялся по тропинке наверх и скрылся из вида. Я ждал, что он хотя бы обернется напоследок. Но нет, так и не обернулся.

В Лагере стало пусто. Дед, не сказав ни слова, ушел на «Эклиптику». Я остался один, среди канистр, перевернутых ящиков, неубранной после завтрака посуды. Чтобы занять себя и отвлечься от мыслей, принялся наводить порядок. Вымел мусор, перемыл ложки и кружки, начистил песком кастрюли. Главное было — убить время до того момента, когда нужно будет делать дневные измерения. Потом чем-то занять себя до вечерних измерений. Так и жить от измерений до измерений.

В положенный час я собрал метеоприборы и направился наверх, на склон. Едва поднялся, увидел кока, он сидел у края обрыва, обхватив руками колени, и смотрел в сторону океана.

— Недалеко ушел! — заметил я, проходя мимо.

Шутов, не оборачиваясь, повел плечами, как бы говоря: отстань!

Я измерил ветер, записал показания в тетрадку, на обратном пути предложил Шутову:

— Чего сидишь, спускайся вниз — чайку соорудим.

Шутов обернулся:

— Чтобы соорудить чайку, профессор, вода нужна, а у нас ее нету.

— На пару чашек-то найдется.

— То, что мы пьем по десять капель в день — это не вода. Это вонючее черт знает что. У меня из-за нее кишечник не работает. Как ученому открою вам страшную медицинскую тайну — уже пять дней не работает.

— Запор, что ли?! — я не смог удержаться от смешка.

— Термин ненаучный, — сказал Ваня, — но по сути верный. Непонятно только, почему вы так веселитесь.

— Так это же все объясняет! Я думал, Шутов — слабак и тряпка. А у Шутова просто запор. Ему дерьмо на мозги давит. Очень хорошо это понимаю, сам в такой ситуации пару раз оказывался. Хочу тебя успокоить — это не смертельно. Медицина в этой области далеко продвинулась. Есть специальные таблетки.

— Если она и продвинулась, то мимо нас! Нету у нас таких таблеток, я все перерыл. От поноса — завались, трех видов. А от этого дела ни одной!

— Пойдем в Лагерь! — сказал я. — Что-нибудь придумаем. Ходить-то пока можешь? Кстати, хорошие новости! Давление падает, и ветер посвежел. Сдается мне, что будет дождь. Может, дождевая водичка на тебя подействует!

— Вам, метеорологам, веры нет! — прокряхтел Шутов, с трудом вставая. Он медленно побрел за мной.

Я несколько раз перерыл аптечку, Шутов оказался прав. Те, кто ее составлял, кишечные проблемы трактовали однобоко.

— Не стоит отчаиваться! — успокаивал я кока. — Есть еще народные средства. Я слышал, сырая свекла помогает. Хотя у нас ее нет. Может, травы какие-нибудь попробовать? — Шутов застонал. — В конце концов, есть старая добрая клизма!

— Воды нет, — напомнил Ваня. — Морской водой нельзя, сожжет все к чертовой матери.

С «Эклиптики» вернулся Дед. Шутова он проигнорировал, сделал вид, что вообще не заметил. Я с максимальной деликатностью объяснил старшему механику ситуацию. Дед сначала хмурился, но потом я заметил, что он прячет в бороде улыбку.

— Сколько у нас пресной воды? — спросил он.

— Полканистры, — ответил я. — Мало, конечно, но, по-моему, собирается дождь. Думаю, литра два, чтобы спасти человека, выделить можно.

— Не человек он, а дезертир, — сказал Дед. Я хотел вставить слово в защиту Шутова, но Дед не дал мне сказать. — Смотри, наука, под твою ответственность. Гарантируешь дождь — бери воду.

— Гарантирую! — сказал я твердо.

В институте преподаватель по синоптической метеорологии доцент Масюк рассказывал нам байку из времен первых пятилеток. Нужно было срочно перевезти цемент на какую-то ударную стройку. Крытых вагонов в наличии не было, а цемент нужен был позарез. Тогда в народный комиссариат вызвали старенького профессора-метеоролога и сказали: советской власти необходимо определить три дня, когда гарантированно не будет дождя. Именно столько времени занимала дорога до стройки. Если дождя не будет и цемент доедет — будет профессору рабоче-крестьянская благодарность, а если дождь случится и погубит цемент, то, согласно законам революционного времени… Профессор заперся у себя в кабинете, и через несколько часов прогноз был готов. Состав с цементом выехал в день, указанный профессором, и благополучно прибыл на стройку. Правда, старенький профессор так и не дождался рабоче-крестьянской благодарности, потому что помер от волнения. Масюк закончил свою историю словами, что в карьере каждого синоптика бывают такие ситуации, когда от его прогноза зависит многое, даже порою жизнь, и мы, будущие синоптики, должны быть к таким ситуациям готовы. Вот настал момент, когда и в моей толком еще не начавшейся карьере такая ситуация возникла. Я с надеждой и тревогой поглядывал на небо, на котором собирались тучи. Ваня кипятил воду. Дед притащил с траулера кусок резинового шланга подходящего диаметра. Через час все разрешилось самым благополучным образом.

Казалось, что вместе с переваренными консервами внутри Шутова скопился десяток новых теорий и невероятное количество словесной шелухи. Он болтал без умолку.

— Физиология — мощная штука! — вещал порозовевший и повеселевший Ваня. — Психология, тонкие материи — это все ей в подметки не годится. Желудочно-кишечный тракт определяет сознание. Вот взять, к примеру, Ивана Грозного. Деспот был страшный! Кровопийца, живоглот. А почему? Потому что с детства страдал несварением желудка. На этом фоне у него и эпилепсия развилась, и маниакально-депрессивный психоз. Да и вообще России с царями не везло. И только в последнее время стало понятно, почему. Я в «Науке и жизни» прочитал. Археологи раскопали старинный кремлевский водопровод, и оказалось, что трубы в нем были сделаны из свинца. То есть все, кто пили из него воду, фактически травили себя. Маленькими дозами, постоянно, пока не сходили с ума или не превращались в чудовищ. Вот и у меня почти такой же случай. Я вам говорил — вода в канистрах протухла. Пить ее нельзя. Чуть в горы не ушел. Думаю, если порвет меня, то уж пусть лучше там, на фоне дикой природы и без лишних свидетелей. Я, главное, хотел вам рассказать, что у меня за беда. Но тут, как назло, события косяком пошли, то Камачо, то Советский Союз.

— Ладно! — прервал его Дед. — Повеселились, и хватит! Камачо обещал вернуться, нужно подготовиться к встрече. Времени мало, так что — за дело!

Дед объявил, что мы переходим на осадное положение, сворачиваем Лагерь и перебираемся на «Эклиптику». На берегу мы более уязвимы, а на траулере, где знакома каждая заклепка, у нас серьезное преимущество перед противником, кто бы они ни был.

У старшего механика был план. Чувствовалось, что созрел он давно. Дед продумал каждое действие, каждый вариант развития событий, словно все это время, пока мы торчали на Пляже, он ждал, когда заявится Камачо, объявит о развале Союза и пригрозит арестом.

С подготовкой мы провозились до темноты. К девяти часам, когда сумерки сгустились до цвета кальмаровых чернил, на небе высыпали звезды, а мы уже не чувствовали от усталости ни рук, ни ног, все было готово. Ночь предстояла тяжелая. Вахты каждые два часа. Наблюдательный пункт для вахтенного устроили в нижней части мачты. В тени скалы он был почти не заметен, зато с него открывался обзор на подходы к «Эклиптике». Мне выпало дежурить первому, с десяти до двенадцати. Наскоро съев полбанки тушенки и запив ее холодным чаем, я взял одеяло, заряженную ракетницу и отправился на пост.

Ночь выдалась роскошной. Свет тропических звезд пробивал легкие облака насквозь. Песок пляжа казался фосфорным, барашки пены на фиолетовых волнах вспыхивали ослепительной белизной, как улыбки на негритянских лицах.

«Если есть на свете такая красота, — думал я, — значит, есть и надежда. Не может быть все плохо, если кругом так красиво».

Ваня вернулся, это хорошо. Он хороший парень. Дед тоже хороший человек, строгий, но хороший. Он всегда делает правильные вещи. Важно, чтобы рядом с тобой был человек, который делает правильные вещи, потому так и тебе легче делать твои правильные вещи.

Вспомнились друзья-товарищи с «Эклиптики». Юра-Трояк, Войткевич, Фиш, рефы. Как они там? Где они? Дома уже, поди. Они — дома, а страны нету. Не может такого быть. Ничего плохого со страной случиться не может, пока там такие люди. Такие, как второй механик Олег Титов, например.

Со мною была одна вещичка — желтый японский аудиоплеер, очень красивый, с блестящими металлическими вставками, водонепроницаемыми резиновыми прокладками. Олег Титов купил его во время захода в Панаму, с моей, в некотором роде, помощью. А после крушения, уже на Пляже, отдал мне. Бери, говорит, студент, на память. Никаких моих возражений слушать не захотел, всучил и все. Я этот плеер слушал время от времени понемножку, экономил батарейки. Вот и сейчас захватил с собой на вахту. Кассета, правда, была всего одна. Песни Розенбаума. Мне нравились про Ленинград. «Налетела грусть, что ж, пойду пройдусь». «Задумчив Кировский проспект». «Прогулка по Невскому». Но слушать я не стал. Все-таки вахта, Дед бы не одобрил — просто вертел плеер в руках, любовался его гладкими желтыми боками. Как мы его с Олегом покупали! Это же целая история!

10

В Панаму мы заходили на три дня, по пути на промысел. Олегу нужен был аудиоплеер, ну а я, так как немного знаю английский, вызвался помочь объясняться с продавцами (старпом одного меня в город не отпускал). Плеер — вещь простая и конкретная, особых трудностей в покупке не предвиделось. Так я думал. Но на мою беду, в курилке накануне захода тему аудиоаппаратуры подробно обсудили, и самый авторитетный по части отоварки человек на судне, Трояк, изрек, что покупать плеера в Панаме дороже десяти долларов нет никакого смысла. Нужно быть последним идиотом, чтобы покупать плеер в Панаме дороже десяти долларов. Олег усвоил это очень хорошо. В первом же попавшемся аудио-видео лабазе продавец, похожий на опереточного пирата, с мохнатыми черными бровями и жесткими, будто проволочными, усиками, объяснил нам на смеси английского и испанского, что плееров за десять долларов в природе не существует. В природе вообще, и в Панаме в частности, существуют плееры за двадцать пять долларов. Но для Олега, «валиенте руссо марино», он готов уступить вещь за какие-то ничтожные двадцать долларов. «Ишь, дураков нашел!» — сказал Олег и потянул меня в следующую лавку. Магазины, торгующие аппаратурой, занимали целую улицу вместе с примыкающими переулками. Плееров были сотни и сотни, всех возможных моделей, цветов и конфигураций, были дорогие модели, противоударные и водонепроницаемые, такие тянули на полсотни, были совсем простенькие, без радио и с односторонней перемоткой, но даже они стоили не меньше двадцатки. «Десять!» — громогласно провозглашал Олег и вытягивал перед очередным продавцом две растопыренные пятерни, словно насылал на него магическое проклятие. Продавец испуганно ежился и с последней надеждой косился на меня. Я переводил то, что не нуждалось в переводе. Тен долларс! Благоухающий чем-то подозрительно похожим на «шипр» господин за прилавком либо картинно терял дар речи, либо, наоборот, начинал без умолку стрекотать, повторяя на все лады — таких цен не бывает. «Ничего, ничего, — усмехался Олег, — не на таковских нарвались!». Жара стояла отчаянная, градусов сорок, не меньше. Двигаться можно было только перебежками, от одного вентилятора к другому. С усов Олега катились крупные капли пота, но он и не думал сдаваться. Где-то после пятой или шестой лавки рядом с нами возник смуглый пацан лет пятнадцати. Из одежды на нем были только красные физкультурные трусы и шлепанцы, однако держался он со взрослым достоинством, серьезно и даже покровительственно. Междометиями и жестами он дал понять, что может нам помочь.

— Плейер, уокмен, тен бакс! — на всякий случай повторил я наши условия.

Подросток молча кивнул и сделал знак следовать за ним. Мы свернули в грязный переулок, заваленный пустыми картонными коробками и гниющим мусором. Горячий зловонный воздух казался липким. От дурманящих запахов хотелось отмахиваться руками, как от мух. Я старался не отстать от Олега, и по возможности не наступать на кучи нечистот. В опустошенном жарою сознании остался только маленький уголок для дурных предчувствий и наводящих на них вопросов. Почему здесь так тихо? Где все люди? Куда мы идем? Противно ныло внизу живота и подташнивало.

— Не дрейфь, студент! — весело поторапливал меня Титов. — Прорвемся. Слышь, ты, малолетняя преступность! — окликнул он паренька. — Говорю тебе, не на тех нарвались! Кровью умоетесь, если что худое задумали. Усек?

— Си, сеньор, — недобро сверкнул глазами паренек и добавил еще что-то по-испански.

Мы свернули еще в один проулок и оказались перед бетонным зданием, похожим на гараж. У ворот под рваным полотняным навесом сидели трое. Молодые, лет по семнадцать. Сидели не на стульях и даже не на ящиках, которых повсюду валялось предостаточно, а на корточках. Широко разведя колени и упершись локтями в бедра. Поза для нормального человека неудобная. В моем родном городе так любили сиживать блатные с Шанхайки и, подражая им, местная шпана. Усядутся кружком, курят и сплевывают сквозь зубы в центр круга.

Когда мы подошли, парни, до этого о чем-то говорившие, смолкли и внимательно посмотрели на нас. Этот взгляд исподлобья, снизу вверх, длинный и острый, как заточка, еще больше напомнил мне Шанхайку времен школьной юности.

— Здорово, отцы! — шутливо поприветствовал их Олег.

Ответа не последовало. Наш провожатый бросил несколько отрывистых фраз парню с изрытым оспинами лицом и с зубочисткой в углу рта, который, похоже, был у них за старшего. Молча выслушав, старший повернулся к одному из приятелей. Тот проворно поднялся с корточек и скрылся за дверью гаража.

Остальные продолжили нас разглядывать снизу вверх.

— Руссо? — произнес, наконец, парень с зубочисткой, обращаясь к Олегу.

— Руссо, руссо, — кивнул Олег. — Перестройка-Горбачев.

— Уонна герл? — серьезно поинтересовался Зубочистка.

— Чего? — Олег оглянулся на меня.

— Девушку предлагает, — перевел я.

— А, это можно, — деловито произнес Олег. — Только в другой раз. Сейчас плеер нужен. Плеер, понимаешь? — Олег сделал жест, будто надел невидимые наушники.

Зубочистка кивнул. Из ворот гаража показался его приятель с большой коробкой в руках.

— Видео, — объявил Зубочистка. — Вери гуд видео. Фифти бакс.

Парень подошел почему-то не к Титову, а ко мне и, ухмыляясь, протянул коробку.

— Не бери! — строго сказал Олег.

Я и не собирался. Даже убрал руки за спину. Видеомагнитофон за пятьдесят долларов — это как минимум втрое дешевле, чем в магазинах на торговой улице.

— Ворованный, — негромко поделился я своей догадкой с Олегом.

— Сам вижу, — сказал Олег.

— Хэв э лук! — парень протянул коробку Титову. — Вери гуд видео.

— Ноу видео! — покачал головой Олег. — Тебе же ясно сказали плеер! Плеер! — для наглядности он снова тыкнул своими толстыми пальцами в уши.

Зубочистка издал полуцокот — полусвист, и парень молча скрылся с коробкой в гараже.

— Плеер, десять долларов. Десять! — Олег растопырил пятерни.

— Си, си, — спокойно кивнул Зубочистка. — Уонна кокеин, ор маригуана?

При этих словах у меня подогнулись колени. Страшно было не то что переводить, даже думать об этом. Вот они, дебри асфальтовых джунглей, которыми помполиты всех пароходств десятилетиями пугали советских моряков. За три минуты нам предложили ворованную аппаратуру, продажных женщин и вот теперь — наркотики. И это еще не конец. Следуя логике помполитов, сейчас нас должны начать вербовать в иностранные разведки, а в случае отказа зверски пытать.

Я посмотрел на Олега. Он выглядел совершенно спокойным. Расстегнул рубашку и, как ни в чем не бывало, обмахивался ее краями.

Парень вынес еще одну коробку, поменьше. И опять протянул мне.

— А ну, дай глянуть! — Олег взял коробку и открыл ее. — Вот это другое дело! — он достал плеер, красивый, желтого цвета с металлическими вставками.

— Твенти бакс! Вери гуд прайс! — сказал Зубочистка.

— Просит двадцать, — перевел я. Цена и вправду была хорошая, такие плееры я видел в магазинах, стоили они не меньше сорока.

— Перебьется! — сказал Олег. — Сказано — десять. Десять! — он зажал плеер под мышкой и показал Зубочистке десять толстых волосатых пальцев.

— Но, но, но! — покачал головой щербатый. — Ноу дил! Твенти! Парень, который вынес плеер, протянул руки, чтобы забрать коробку, но Олег решительно отстранил протянутые руки.

— Десять! — повторил он.

Зубочистка и второй приятель переглянулись и медленно поднялись на ноги. С усмешками, поигрывая мускулами и будто бы говоря: «Не понимаете по-хорошему, придется по-плохому». Я быстро оглянулся по сторонам. Нас двое, их четверо, и еще неизвестно, кто там в гараже.

— Олег, если не хватает, могу добавить, — предложил я.

— Да ты что, студент! — невозмутимо произнес Титов. — Денег полно. Тут вопрос принципа. — Он, глядя Зубочистке в глаза, неторопливо запустил руку в карман брюк, достал пачку десятидолларовых бумажек. Вытащил одну, скомкал и бросил на землю, к ногам парня, который принес коробку. Зубочистка двинулся вперед.

— Стоять! — прошипел Титов. — Урою на хрен! — произнесено это было так, что даже у меня похолодело внутри. Зубочистка застыл на месте, пригвожденный тяжелым взглядом второго механика.

— Фраера дешевые, — Титов сунул плеер в коробку.

Один из парней вздумал пошевелиться.

— Я сказал, стоять! — рявкнул Титов. Парень вытянулся и зажмурился, будто ожидая удара. — Пойдем, что ли, — кивнул мне Олег.

Мы пошли. Перед тем, как повернуть за угол, я обернулся. Парни стояли в тех же застывших позах. Как четыре классические аллегории — Страх, Удивление, Смятение и Уважение.

— А ты говоришь, не купим плеера за десятку, — сказал Олег, когда мы снова вышли на главную улицу.

Вообще-то я такого не говорил, но про себя, признаюсь, думал.

— Мастер ты торговаться, — сказал я. — И аппарат попался отличный. Только, наверное, ворованный.

— Об этом пусть у ихнего прокурора голова болит, — философски заметил Олег. — Наше дело маленькое. Понравилась вещь — покупаем. Однако, жарко тут у них. — Он вытер пот со лба. — Не пора ли до дому? Или ты чего-нибудь купить хочешь?

— Нет-нет! — поспешил отказаться я. — Мне ничего не нужно. — Страшно было даже представить, во что могла вылиться наша следующая совместная покупка.

— Тогда давай такси ловить, — отдуваясь, сказал второй механик.

— Такси?! — удивился я.

Из порта в город мы ехали на симпатичном, расписанном от крыши до колес цветами и ангелами стареньком автобусе. С окнами без стекол, украшенными золотой бахромой с кистями. С музыкой из хрипящих динамиков, с шоколадными панамскими тетками, чинно восседавшими на дермантиновых сидениях. Ехали совсем небыстро, зато весело. И всего за десять центов.

— Может, все-таки на автобусе? — предложил я.

— Не переживай, я плачу. Лови мотор! — распорядился Титов.

Ловить никого не пришлось, тут же у тротуара стоял раздолбанный «форд» с тронутыми ржавчиной шашечками. Таксист, очень важного вида маленький толстяк с образцово ухоженной лысиной, запросил до «пуэрто пескаторе», рыбного, то есть, порта, где стояла наша «Эклиптика», два доллара.

Титов без лишних слов распахнул заднюю дверь и, кряхтя, стал усаживаться на заднее сидение. Увидев, что нас двое, таксист заверещал неожиданно высоким голосом: «кватро, кватро долларс!».

— Какие четыре!? — возмутился второй механик. — Трогай давай! Самый полный вперед!

Машина послушно, хотя и не без труда отчалила от тротуара и покатила по дороге, постукивая и поскрипывая изношенными внутренностями, чем сильно напомнила мою родную кинолебедку. Таксист же все повторял: «кватро долларс! кватро!».

— Слушай, заткнешься ты или нет? — лениво прикрикнул на него Титов. — Гадский народ эти панамцы! — вздохнул он. — Жулье сплошное. И злые все какие, ты заметил, студент? За копейку прирежут!

— Кватро долларс! — откликнулся таксист.

— Ассычим! — произнес страшным голосом Титов. Заметив мой удивленный взгляд, он пояснил: — Это по-узбекски. Может, хоть так поймет.

— Ты что, узбекский знаешь?

— Какое там знаю, так, с армии пару матюков запомнил. Ассычим! — повторил он с большим чувством, обращаясь к отражению таксистской физиономии в зеркале заднего вида.

Таксист сообразил, что дело дошло до прямых оскорблений, на пару секунд он затих, только вращал глазами и наливался красной краской, а потом вдруг разразился такой тирадой, что выступления мастеров художественного мата с «Эклиптики» показались чтением детских стишков. Испанские проклятия стреляли, как петарды, на каждом восклицательном знаке. Рокочущая «рррр» электрошоком жалила до печенок. Образцово ухоженная лысина раскалилась от напряжения и засияла, как шаровая молния. Даже старичок «форд» побежал гораздо резвее, просто-таки понесся вперед, питаемый клокочущей энергией проклятий.

Когда таксист закончил, в машине воцарилась тишина, ударившая по ушам, а через мгновенье неожиданно грянул громовой раскат. Это захохотал второй механик.

— Ха-ха-ха! Во дает! Ай, молодца! — Титов смеялся, сотрясаясь всем телом и утирая обильные слезы. — Уел! Ах ты, мерзавец! Разбойничья твоя рожа! Ух, не могу!

Таксист, не ожидавший такой реакции, озадаченно поглядывал в зеркало, что-то бормоча про себя. Потом прыснул, раз-другой, и тоже расхохотался. Смеялся он тонким голосом, совсем не тем, которым ругался, мелко, рассыпчато и с какими-то прихрюкиваниями. Тут уж я не выдержал и засмеялся. Глядя на меня, Титов затрясся еще больше, он уже не мог говорить, только стонал и ухал, а на переднем сидении заходился таксист, мотая лысой головой и, кажется, совсем не глядя на дорогу. Развалюха «форд» вихлял по проезжей части, поскрипывал и сотрясался, в меру своих невеликих сил разделяя общее веселье.

Как только к Титову вернулся дар речи, он похлопал таксиста по плечу:

— Эй ты, кватро долларс, как хоть тебя звать-то? Я — Олег! — он ткнул себя пальцем в грудь. — Вот он — Константин, а тебя как звать?

— Рауль! — важно представился таксист.

— Рауль? Ай, молодца! — снова восхитился Титов. — Ну, будем знакомы, Рауль, — он протянул ему руку. — Классный ты мужик!

Таксист, наполовину обернувшись, учтиво пожал руку и улыбнулся.

— Послушай, Рауль, давай выпьем с тобой! Выпьем! — Титов сделал жест, будто он залпом выпивает стакан. — Тринкен шнапс! За знакомство, давай!

— Но, но! Но дринк! — замотал головой Рауль. — Трабахо! — он постучал рукой по приборной доске.

— Ну пива-то можно! — возразил Титов. — Студент, скажи ему, что пива можно. Пиво! — он попытался жестами изобразить пивную кружку. — Я угощаю! Слышь, Рауль? Давай! Пивка холодненького! Заодно и покупочку тут кое-какую обмоем. — Он показал коробку с плеером. — Видал?

Чтобы переспорить второго механика, нужно быть сверхчеловеком. Рауль им явно не был, несмотря на свои незаурядные способности по части декламации. Поэтому через некоторое время вся наша компания оказалась в баре. По одну сторону от меня, за густо заставленным бутылками столом, клевал носом порядком уже поднабравшийся Рауль. По другую сторону восседал Титов. Вместе с Олегом мы пели, а точнее сказать, орали: «Прощай, любимый город! Уходим завтра в море». Нам с почтительностью угощаемых внимали пять или шесть совершенно незнакомых мне людей, которые тоже сидели за нашим столом. Я хочу сказать, что был абсолютно счастлив в эту минуту. В самом деле, что еще может чувствовать человек двадцати лет от роду, когда он у черта на рогах, в тропической Панаме, сидит в портовом кабаке вместе со своим дорогим корешем среди уважительно притихших аборигенов и во все горло орет: «Прощай, любимый город!». Лучшую, между прочим, песню в мире.

Из кабака в порт мы возвращались пешком, потому что ни у Олега, ни у меня не осталось денег даже на автобус. Мы бодро шагали по блестящему антрацитовому шоссе, обсаженному высоченными пальмами. Верхушки пальм упирались прямо в небо, где не было ни одной знакомой звезды. Олег продолжал что-то напевать себе под нос и при этом небрежно размахивал пластиковым пакетом, в котором лежала коробка с плеером за десять долларов.

11

Они появились на Пляже в начале десятого утра. Четыре человека спустились с обрыва по тропинке, миновали рыбацкие лодки и направились в нашу сторону. Я постучал по ограждению, Дед, возившийся с приборами на мостике, тут же выбрался на крыло. Я показал рукой в сторону дальней оконечности Пляжа.

— Не деревенские? — Дед приложил ладонь к глазам: — Не похожи.

Люди цепочкой. Шедший первым был невысокого роста, одет в шорты и куртку цвета хаки, на голове ковбойская шляпа с заломленными полями. Полицейские и военные таких здесь не носят. Двое, шедшие последними, были вооружены, за плечами у них висели карабины.

С трудом удалось растолкать спящего Ваню.

Не оправившись ото сна, он недовольно уставился на приближающихся людей и спросил:

— А сколько времени?

Дед скомандовал: по местам! Мы рассредоточились по палубе. Дед на баке, я у мачты, Шутов за надстройкой. У Деда была ракетница, у Вани топор, пневматическая винтовка досталась мне. Винтовка, конечно, одно название. В рейсе из нее стреляли по чайкам, когда они в слишком большом количестве обсаживали провода и антенны. При попадании пульки птица издавала обиженный вопль и улетала. За ней срывались остальные. Ни одна чайка серьезно не пострадала. Теперь этой винтовкой мне предстояло отбиваться от врагов с настоящими карабинами.

— Стреляй по глазам! — советовал накануне мне Шутов. — Подпусти шагов на десять, и по глазам! — Раз такой знаток, может, ты винтовку возьмешь? — предложил я. — Не, я к топору привычный, — ответил Ваня. — Каждую неделю по мороженной туше разрубал, а то и по две. Меня с этим инструментом хоть сейчас на Куликово поле выводи. Всех — в капусту! Страшные люди — коки.

Не доходя несколько метров до Лагеря, чужаки остановились. Один из тех, что с карабином, прошел вперед, заглянул за палатку, второй поковырял ботинком кострище, нагнулся и потрогал угли. Человек в шляпе встал лицом к морю и внимательно разглядывал «Эклиптику», похоже, он был главным в этой компании. На всякий случай я взял его на мушку, хотя с такого расстояния стрелять было совершенно бесполезно. Главарь снял шляпу, на солнце сверкнула гладкая, словно отполированная плешь. Он достал платок, промокнул лысину и внутренний обод шляпы. Я смог рассмотреть его — красное, обожженное солнцем лицо, тип не латиноамериканский, на вид лет пятьдесят. Он надел шляпу и подозвал остальных. Теперь все четверо стояли и смотрели на траулер. Я обратил внимание на четвертого, невооруженного. Невысокого роста, стройный. В джинсах, клетчатой рубашке и бейсболке. Приглядевшись получше, я понял, что не стройный, а стройная — это была девушка. Бедра, обтянутые джинсами, талия и грудь, различимая под рубашкой — конечно же, девушка!

Главарь сложил ладони рупором и прокричал в нашу сторону: «Эй!». Он крикнул что-то еще, но шум волн заглушил его крик. Один из его людей снял с плеча карабин, передернул затвор и выстрелил в воздух. В этот момент у Деда сдали нервы — он начал боевые действия. Красная ракета с шипением, плюясь искрами и оставляя за собой дымный шлейф, устремилась в сторону непрошеных гостей. Все четверо, как подкошенные, рухнули на землю. Ракета, вихляя, прошла в метре над их головами и ударилась в крутой берег. Дед, прячась за железными бочками, зажег оранжевый флаш-веер и на английском, искаженном и страшном, как его физиономия, заорал: «Внимание! Судно заминировано! Мы требуем встречи с представителем советского посольства!». Железные бочки, за которыми сидел старший механик с зажженным флаш-веером, накануне вечером мы выкрасили в черный цвет и написали желтой краской через трафарет «flammable». Бочки были пустые, потому что керосина нам оставили только на разжигание примуса, да и тот уже подходил к концу. Но этот факт только прибавлял ярости крикам Деда: «Судно заминировано! Мы требуем встречи с представителем советского посольства!»

Люди, которые залегли на берегу, оправившись от первого шока, начали тихонько расползаться по сторонам, прячась за крупные камни. Скоро они совсем скрылись из виду. Дед продолжал орать и пускать оранжевый дым. Когда потух очередной флаш-веер, третий по счету, Дед затих. На Пляже воцарилась тишина. Я слушал шум волн и не спускал глаз с покрытого бурыми водорослями камня, за которым засел главарь в шляпе. Молодчики с карабинами притаились неподалеку.

Со стороны кормы раздался шорох, ползком и короткими перебежками ко мне пробрался Шутов, с красным пожарным топором в руках.

— Там девушка! — сообщил он с восторгом. — Скорей бы рукопашная!

— Кто они такие, как думаешь? — спросил я.

— Кто они — не знаю, но девица — блеск! А этот, в шляпе, по-моему, кричал нам по-русски.

— По-русски?! Что кричал?

— Поди разбери! Дед такое светопреставление устроил! Теперь они до ночи не высунутся.

— Нужно доложить Деду, — я пополз на бак.

Старший механик выглядел жутко — весь перепачкан черной краской от бочек, глаза воспаленные, от бороды дым, видно, подпалил флаш-веером. Увидел меня — накинулся, почему пост оставил?

— Михал Михалыч, — говорю, — Шутов слышал, что с берега нам по-русски кричали. Что — не разобрал, но по-русски. Странные они, на полицейских не похожи, на бандитов тоже.

— Сам вижу, — Дед покусал подпаленную бороду и сплюнул. — А ну, подай зеленую.

Из ящика, развороченного на палубе, я достал картонный цилиндрик с зеленой головкой. Дед забил его в ракетницу, поднял над головой и выстрелил вверх. Зеленая ракета ушла в безоблачное небо и растворилась в синеве.

— Эй, на берегу! — заорал Дед по-русски. — Кто такие?

Из-за камней раздался ответный крик.

— Не стреляйте! Прошу, не стреляйте! — «прошу» было сказано с ударением на первый слог.

— Кто такие, спрашиваю?! — грозно повторил Дед.

— Мы есть ваши друзья! — донеслось из-за камней.

— Ишь, друзья! — усмехнулся Дед. Он сложил руки рупором и заорал, на этот раз по-русски. — Предупреждаем! Судно! Заминировано! Требуем! Встречи! С советским! Посольством! Иначе! Взорвем! Судно!

На берегу ответили не сразу. Какое-то время там перекрикивались между собой, совещались.

Наконец, мы услышали, так же раздельно:

— Товарищи! С вами! Говорит! Яцек! Манкевич! Здравствуйте! Мы пришли! К вам! С миром!

— Чего? — переспросил меня Дед. — Кто пришел?

— Яцек Манкевич! Это же знаменитый польский путешественник! — осенило меня. — Я читал его книги! «В поисках Эльдорадо» и про Амазонку. Там еще фотография его была в такой же шляпе, точно, это он!

Всемирно знаменитый путешественник Яцек Манкевич вблизи оказался мускулист и поджар, с крупными сильными руками, крепкой красной шеей, даже лысина смотрелась мужественно, производила впечатление чего-то очень прочного и надежного. Для того, чтобы выглядеть абсолютным героем, Манкевичу не хватало сантиметров пятнадцати роста, и еще в лице его было что-то излишне нервное, неспокойное. Маленький острый нос, выгоревшие на солнце брови и ресницы, бледно-голубые глаза — все находилось в постоянном движении и никак не хотело принять общее законченное выражение. Такие лица бывают у изобретателей вечного двигателя. В них ежесекундно сменяют друг друга чувство собственного превосходства, готовность к скандалу, агрессия и внутренний свет.

Конечно, любой бы на месте Манкевича обеспокоился, когда в него с утра пораньше палят из ракетницы и угрожают взорвать под носом траулер-морозильник. Однако и после того, как все недоразумения благополучно разрешились, когда выяснилось, что бочки с надписью «огнеопасно» были пустые и винтовка пневматическая, когда все пожали друг другу руки и посмеялись, суетливость на лице Манкевича не уменьшилась. Видно, тот факт, что мы оказались не бандитами и не сумасшедшими, не принес ему большого облегчения. Бледно-голубые глаза Манкевича впивались поочередно в каждого из нас. В этом быстром колючем взгляде был и вызов, и вопрос: «Да знаете ли вы, кто я такой?», «Сомневаетесь, что я великий путешественник?», «Не верите, что эта прекрасная молодая девушка принадлежит мне?».

Девушка! Ее звали Анна, она и вправду была прекрасна. Но дело не в этом. Не ее красота поразила меня, когда мы встретились взглядами, она произнесла свое имя и протянула мне руку для пожатия, на западный манер, как бы по-мужски. Она сказала: «Я — Анна!», я не ответил ничего, изо рта вырвался лишь хрип, все, что я смог — лишь бережно, очень слабо пожать ее ладонь и забыть отпустить ее. Анна улыбнулась и мягко отняла руку. А моя рука еще бог знает, сколько времени оставалась вытянутой, а рот открытым, пока кто-то, скорее всего Ваня, не толкнул меня в бок. Я УЗНАЛ ЭТУ ДЕВУШКУ. Я беседовал с ней много раз, там, в море. Я рассказывал ей свои истории, а она слушала, смеялась моим шуткам. Она была моей самой лучшей фантазией, и вот теперь стояла передо мной. Все совпадало. Длинные волосы цвета соломы, наклон головы, линия шеи. И главное — глаза, серо-голубые с янтарными крапинками.

Ваня снова ткнул меня в бок, на этот раз сильно: «Не глазей так!». Я очнулся, помотал головой. Еще раз взглянул на Анну. Она улыбнулась, и я улыбнулся. Приятно познакомиться.

Манкевич рассказал, что прибыл в Перу изучать жизнь местных индейцев. Два его спутника, те, что с карабинами, оказались индейцами кечуа, да вдобавок еще и братьями, их звали Хорхе и Хесус. В одной из коммун Манкевич случайно узнал, что на берег выбросило советский траулер и трое рыбаков сидят на берегу уже много дней. Тогда он специально изменил свой маршрут, сделал крюк в два десятка километров, чтобы повстречаться с нами, выяснить, не нужна ли помощь. Говоря об этом, Манкевич делал многозначительные паузы. Наверное, он ждал благодарных восклицаний или чего-то еще в этом роде, но Дед, хотя слушал внимательно, оставался невозмутим и не выказывал никаких эмоций, мы с Ваней тоже. Манкевич недоумевал, волновался, отчего все хуже говорил по-русски, забывал нужные слова, Анне то и дело приходилось подсказывать. Кстати, Анна говорила по-русски превосходно, с едва различимым, волнующим акцентом. Представляя ее нам, Манкевич сказал: «Это Анна, она знает русский, испанский, английский, немецкий и еще несколько языков». Когда список языков такой длинный, нет необходимости что-то добавлять к нему. Например, что она его жена, или подруга, или просто товарищ по экспедиции. Хотя всем ясно, что такие девушки не бывают просто товарищами по экспедиции. Об этом мы с Иваном подумали одновременно, и оба огорченно вздохнули.

— Мы передвигаемся на машине, — продолжал Манкевич. — Машина наверху. Если вас надо куда-то доставить, мы готовы. Или вам что-то нужно, продукты, вода…

— Нет, спасибо! — сказал Дед. — Мы ждем ремонтную бригаду. Продукты и вода имеются.

— Аа! — протяжно произнес Манкевич. Его лицо снова пришло в беспокойство, он почувствовал, что Дед кривит душой. — Когда прибудет бригада?

— В любую минуту, — ответил Дед. — Случилась небольшая задержка, но ничего страшного.

— Ааа, — снова протянул Манкевич. — Это хорошо, — добавил он уныло, но тут же оживился. — Знаете, мы решили остаться в этих местах на несколько дней, здесь очень интересная коммуна индейцев. Там, наверху. Надеемся, что не помешаем вам?

— Не помешаете, — Дед был рад сменить тему. — Вместе веселее.

— Веселее, да, — как эхо, отозвался Манкевич.

Вечером того же дня прямо на берегу был устроен праздничный ужин. С американскими сосисками и голландским пивом. Нам, осатаневшим от тушенки и консервированной гречневой каши, эта еда показалась божественной. Даже Дед повеселел, не от сосисок, конечно, а оттого, что осознал, наконец, что появление нервного поляка стало для нас подарком судьбы — Камачо не решится на применение силы, если рядом с нами всемирно знаменитый путешественник. Лицо Деда просветлело, плечи расправились, борода приняла опрятный окладистый вид и равномерный окрас. Он снова стал похож на старшего механика Драпеко. Случайно разбив один из двух оставшихся у нас стеклянных стаканов, Дед со второй попытки произнес тост за советско-польскую дружбу, затем долго расспрашивал Манкевича о его исследованиях, сокрушался, что из-за нехватки времени не удалось прочитать ни одну из его книг. «Зато вот Константин, наш студент-практикант, их все прочел. — Все посмотрели на меня. — Верно, Константин?». «Наверное, не все, — скромно сказал я. — Только те, что изданы в Советском Союзе». Манкевич был явно польщен, он немедленно отправил Хорхе и Хесуса наверх к машине за еще одним ящиком пива.

— Мне особенно понравилась ваша «В поисках Эльдорадо», — продолжил я лить бальзам, — прекрасная книга!

— Спасибо, — Манкевич прикрыл глаза и кивнул головой с видом утомленного гения. Его лысина покраснела от удовольствия.

— А эта ваша экспедиция тоже связана с поисками Эльдорадо? — спросил я.

— Хм… и да, и нет, — ответил поляк после некоторой паузы. — Наша главная задача сейчас — изучать жизнь индейцев кечуа. Но при этом загадка Эльдорадо, как я писал в книге, остается неразгаданной. Мы продолжаем поиски. Здесь все очень связано, это Латинская Америка, здесь все вот так, — Манкевич сцепил пальцы рук. — Никогда нельзя знать, какая дорога приведет к Эльдорадо. Вы можете десять лет сидеть в архивах и не найти ничего, а потом случайно зайти в индейскую деревню, в горах или на равнине, и вам скажут: «Эльдорадо? Это вон там, за поворотом!». Потому что это Латинская Америка, — многозначительно повторил Манкевич.

— Вот вы говорите, наверху в деревне очень интересная коммуна, — сказал я. — Нам они показались странными.

— Это еще мягко говоря, — вставил Ваня. — Не зря их ублюдками прозвали.

— Ублюдками? — не понял поляк.

— Бастардос, — уточнил Ваня.

— Ах, это! — воскликнул Манкевич. — Они и есть бастардос. Коммуну основали люди, которые родились вне брака. Раньше, если девушка рожала ребенка без мужа, ее прогоняли из деревни. Они селились отдельно, постепенно к ним присоединялись другие люди. В этой коммуне уже несколько поколений живут изолированно, у них как бы свое сообщество. Поэтому они интересные. Но, конечно, они вряд ли знают что-нибудь об Эльдорадо, — улыбнулся Манкевич.

— А вы случайно не знаете, что здесь случилось в 1945 году? — спросил я.

— Пардон? — не понял Манкевич.

Мне пришлось начать издалека и рассказать о том, что я изучаю Эль-Ниньо.

— О, Эль-Ниньо! Я знаю об этом! — воскликнул поляк. — Очень интересная тема, у вас большие перспективы! Я поблагодарил и продолжил: когда я пытался узнать об Эль-Ниньо у местных рыбаков, написал на песке годы, в которые происходило явление, и 1945 год вызвал у них непонятную реакцию. Испуганно-враждебную. Рассказал о сумасшедшем старике, который выкрикивал «Манфраваль».

— Как? — Манкевич поперхнулся пивом.

— Манфраваль, — повторил я. — Вы знаете, что это? — мне показалось, что это слово ему о чем-то говорит.

— Может, здесь что-нибудь случилось в 1945 году? — снова спросил я.

— Не имею понятия, — признался Манкевич. — А вы что думаете? — в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Поляк был первым человеком на Земле, который спросил меня, что я думаю. За это я готов был его расцеловать. С трудом преодолев этот порыв, я ответил:

— Я думаю, что в 1945 году имело место аномально сильное Эль-Ниньо, регулярные измерения в этом районе в то время наверняка не велись, но у местных индейцев сохранились устные предания об этом.

— Хм, вполне возможно, — произнес Манкевич после некоторого раздумья. — В индейском эпосе довольно часто упоминаются природные катаклизмы — ураганы, цунами, землетрясения. Они связывают это с гневом богов. Это было типично для всех народов. Эль-Ниньо? Почему нет?! Это блестящая идея — выделить метеорологическую составляющую из индейских преданий. Вам повезло, коллега, похоже, вы оказались в правильном месте в правильное время. Вам нужно наладить контакт с людьми из Деревни.

— Да мы бы с радостью! Только непросто это, — я рассказал про случай на рыбалке, когда деревенские неправильно истолковали мои манипуляции с термометром. — Мне измерять температуру поверхности обязательно надо, это для Эль-Ниньо — ключевой параметр!

Манкевича эта история позабавила.

— Не расстраивайтесь, — сказал он. — Обычное недопонимание. Такое часто случается. Разные культуры, разные языки. Мы вам поможем объясниться и все уладить.

— А про Камачо забыли? — встрял Ваня. — Мы ведь вроде как на осадном положении сейчас.

— Камачо? — переспросил Манкевич. — Франсиско Камачо? Полицейский офицер?

— Он самый, — сказал Ваня.

— Я знаю его, встречал в Ило. Какая у вас с ним проблема?

— У нас с ним не проблема, у нас с ним целая война, — усмехнулся Ваня. — Он хочет отобрать «Эклиптику». Говорит, сами проваливайте, а судно оставляйте. Поначалу даже денег на дорогу предлагал, лишь бы мы поскорее убрались.

— Это странно, — удивился поляк. — Мне он показался хорошим чиновником. Много помог мне. Дал двух отличных проводников — Хорхе и Хесуса.

— Правильно, хороший, — сказал Ваня. — Потому что вы личность известная, случись что с вами, Камачо его начальство в порошок сотрет. А мы кто? У нас теперь даже страны нет.

— Хватит бакланить! — резко оборвал Ваню Дед.

На Пляже тем временем заметно потемнело. Небо закрыли тучи, установилось душное затишье, какое бывает перед грозой. Волны оставили в покое камни, чайки прекратили галдеж. Разговор тоже начал постепенно сходить на нет. Каждый думал о своем. Дед, наверное, о ремонте, Ваня о пузырях времени, Манкевич об индейцах кечуа, индейцы кечуа о пернатых змеях с непроизносимыми названиями, я должен был думать об Эль-Ниньо, но на самом деле думал об Анне и рассматривал ее тайком.

В лице ее не было ничего особенно яркого, как у киношных или журнальных красавиц, оно казалось даже простоватым. Я дотошно, стыдясь, будто подсматривал что-то неприличное, отмечал для себя признаки этой простоватости — курносый нос, широкие скулы, веснушки. Анна была не такая, как Лена, не такая, как все другие мои знакомые девушки. Может, это оттого, что она иностранка? Хоть и из Польши, но все равно иностранка. Она дышала другим воздухом, ела другую еду, видела вокруг себя совсем не то, что видели все мы. И красота ее была совсем другая — манящая, ускользающая. Русалочья. Или… «Панночка!» — пришло вдруг на ум.

Гроза началась ударом грома, таким сильным, что содрогнулась земля. Анна не испугалась, даже не вздрогнула. Посмотрела на меня, наши взгляды встретились, я успел заметить, как сверкнул янтарь в ее глазах, и в следующее мгновение вспышка молнии залила все вокруг белым светом. В этом свете я увидел, как далеко, за сотни миль отсюда, за облачными кручами, бескрайняя масса воды в миллиарды тонн вспучилась и просела, словно вздохнула. Этот вздох понесся над океанской гладью, закручивая спирали циклонов, взбивая стога грозовых туч. Я увидел, как в метеорологических лабораториях по всему миру, от Тасмании до Новой Земли, разом дрогнули стрелки приборов. Чуть-чуть. Никто на этот маленький скачок не обратит внимания, подумаешь, какая-то помеха, пустячная помарка на ленте самописца. Когда через месяц, два или три стрелки приборов забьются в лихорадке, когда реки выйдут из берегов, а тайфуны опустошат побережья, когда ураганы будут срывать крыши с домов и поднимать в воздух грузовики — никто и не вспомнит о пустячной помарке. Никому и в голову не придет, что началось все именно с нее. Это был сигнал: Младенец родился.

12

В рейсе все шло своим чередом. Завтрак — хмурые небритые лица в столовой, опостылевшая пшенная каша. Хлеб, масло и вонючий чай. Чай нам загрузили самый дешевый, краснодарский, который Попян называл «красноярским».

Потом подвахта. В рыбцеху реф Валера без конца подсчитывал вслух наши убытки. Каждый выловленный килограмм переводил в валюту, рассчитывал долю капитана, штурманов, рефмашиниста и свою собственную. При этом он постоянно сбивался, путался в цифрах, изводил окружающих вопросами типа: «Сто тридцать четыре на восемнадцать, это сколько будет?». С огромным трудом вычисленную сумму он переводил в колготки или губную помаду по ценам в Панаме, потом рассчитывал, за сколько их можно сдать в калининградской комиссионке. Всякий раз результат получался неутешительным. Тогда Валера начинал высчитывать, что было бы, если бы мы выполняли план, сколько при этом получил бы капитан, штурмана, рефы и так далее. Сколько помады на это можно было бы закупить в Панаме и почем ее сдать в Калининграде. Добравшись до суммы в рублях, Валера вздыхал, что-то бормотал себе под нос, потом начинал считать, сколько получил рефмеханик с траулера «Ангарск», который в прошлом году перевыполнил план в полтора раза.

— Заткнешься ты или нет! — заорал на него выведенный из себя Дракон. — Всю душу измотал!

Какое-то время все работали молча. Только слышно было, как шуршат и потрескивают укладываемые в поддоны лангусты. Но боцман не мог успокоиться.

— Работнички! — процедил он с раздражением. — Сделаешь тут план! На порядок только с пятого раза зашли. Трактористы хреновы!

Это он про штурманов. Трояк и вправду с первого раза не смог подрулить к буйку порядка, пришлось делать еще два захода. Так что на порядок мы вышли пусть не с пятого, но с третьего раза. Прямо скажем, не блестящий результат.

— Керосину на них не напасешься. Пожгут все горючее, дармоеды, жди потом танкер, а то и в Кальяо волочиться придется…

— Зато урожай нынче хороший, — заметил Войткевич.

— Не видел ты хороших урожаев, — сказал боцман.

— Это точно, — вставил Валера.

— Если студент товар перчатками проложит, для весу, получится неплохо, — сострил Фиш.

Все посмотрели на меня.

— Работнички, — процедил Дракон. — Вот еще на кого топливо жжем, на станции эти, батоны макаем, будто больше делать нечего. Нужны они кому-нибудь, эти станции-то?

— Траулер все-таки от рыбразведки, — напомнил я, стараясь сохранять миролюбивый тон. — Это научная организация, не промысловая. Все измерения проводятся по программе.

— Если б все по уму было, — сказал боцман, — сначала бы план сделали, дали людям заработать, а потом занимайся своей наукой сколько влезет.

— Почему нельзя макать батоны, например, на южных банках? — вставил реф Валера. — Чего мы здесь торчим, как привязанные… Может, подправить вашу программу?

— Им-то что, — вдохнул второй реф. — Они свои деньги по-любому получат, за циферки. Не то, что мы, грешные… Я уже ничего не отвечал, уткнулся в поддон и не поднимал глаз. Раз вспомнили про южные банки, лучше помалкивать, взрывоопасная тема.

— Чего к парню привязались? — раздался голос Войткевича. — У каждого своя работа…

— О! Его Электромеханическое Величество проснулись! — воскликнул Фиш. — Про работу вспомнили! Вы лучше скажите, почему холодильник коротит постоянно. Так ведь мы, по вашей милости, совсем без урожая остаться можем. Протухнет все к чертовой матери!

— И в трюме свет когда будет? — прорычал боцман. — Два дня уже обещаешь.

— А вчера камбуз обесточился, — напомнил Валера. — Что и говорить, электрик у нас от Бога!

— Эх, вы! — досадливо поморщился Войткевич. — Узкий народ. Объясняешь вам, объясняешь, все не доходит. Думаете, в холодильнике тут дело, или в камбузе? Тут поломка посерьезней, в государственном масштабе. Система не та оказалась! Все похерили — промышленность, сельское хозяйство. А ты хочешь, чтобы у тебя холодильник нормально работал? Я перед рейсом приемочный акт не хотел подписывать, — горячился Войткевич.

— Того нет, сего. Так они на сознательность давить начали, ты же, говорят, передовик, отличник! Я им говорю, релюшек нету, а они мне про перестройку. Я им: что мне, вашу перестройку вместо реле в щиток вставить прикажете? А они: аполитично рассуждаешь, визу закроем! А я: а закрывайте!..

— Хорош заливать! — сказал Фиш. — Две бутылки тебе поставили, ты и подписал.

— Так я о чем и говорю: система! — под общий смех оправдывался Войткевич. — Взятки, пьянство — невозможно нормально работать!

Войткевич был удивительным электромехаником. У него был дар решать технические проблемы при помощи слов. Никто другой не мог так гладко и убедительно объяснить, почему электрическое хозяйство траулера не может проработать без перебоев больше суток. Брезгливо тыкая индикаторной отверткой в распотрошенный щиток, он любил порассуждать, в зависимости от настроения, о Советской власти, о происках масонов, об ограниченности человеческих возможностей.

Странное дело, лентяй и раздолбай Трояк вызывал всеобщее раздражение, а электромеханик, по сути такой же раздолбай, да еще и демагог в придачу, никого не раздражал, наоборот, беззлобные пикировки с ним считались чем-то вроде гимнастики для ума и нервов. Может, дело было во внешности. Войткевич собственным потертым видом абсолютно гармонировал со своим электрическим хозяйством, сам казался изрядно изношенным механизмом. Редкие пряди седых волос, прикрывающих лысину, глаза навыкате и покаянно опущенные вниз усы говорили, что их обладатель — человек хороший, старательный, но немного невезучий, в то время как барчуковский румянец и кудри третьего помощника смотрелись на траулере, как фрак в трамвае.

Вечером я завел фильм. Думал, никто не придет, однако, на удивление, зрителей набилась полная столовая. Снова все в сборе — Болконский, дружное семейство Ростовых, капитан Тушин. Они казались ничуть не менее реальными, чем люди на «Эклиптике». Что с того, что старый граф произносит одни и те же слова? Реф Валера тоже произносит одни и те же слова, и делает одни и те же вещи. Так какая между ними разница?

Отгремели пушки Аустерлица. Проплыли по экрану поля, леса, деревенька у реки. Снова захотелось домой. Хорошо, что в столовой было темно, я смахнул рукавом навернувшиеся слезы.

«Не нужно русскому человеку море», — вспомнились слова Валерия Николаевича. Он зазвал меня к себе в каюту пить чай сразу после того, как я струсил во время станции. Обычно не приглашал никогда, а тут пригласил, из жалости. Когда я пришел, в каюте, кроме шефа, сидели еще Кислин и Дед, спор у них шел на историческую тему. Про «Варяг». Правильно ли действовал капитан Руднев или нет. Валерий Николаевич и Кислин были самыми большими интеллектуалами в экипаже (это если не считать Шутова), они вечно спорили. Ну а Дед просто слушал, в разговоре не участвовал. Спор вышел такой жаркий, что Прибылов позабыл предложить мне чаю, он доказывал, что Руднев был храбрым и порядочным человеком, но плохим моряком, и что это было вообще характерно для русского флота, мало было хороших, умелых моряков, поэтому и собственные корабли топили целыми флотами, и сражения проигрывали. Кислин, естественно, доказывал обратное, вспоминал Ушакова, Синоп, Чесменское сражение.

— Это все турки! — горячился Прибылов, — их на море били все, кому не лень, такая же сухопутная нация, как и мы. Вы поймите, море в крови должно быть. Как у голландцев или англичан. Как у прибалтов, в конце концов. Моряк, как интеллигент, настоящим становится только в третьем поколении. Вот Константин! — Прибылов наконец-то заметил меня. — Ты откуда родом?

— Из Сибири.

— Вот! — Прибылов радостно подскочил на месте. — Вот! Сибирь! Сибирь русским заменила море! То, за чем другие народы шли в море, русские нашли в Сибири — богатство, новые земли, свободу, тюрьму, в конце концов. Не нужно русскому человеку море.

— Демагогия! — воскликнул Кислин. — Советский рыболовный флот — самый большой в мире, а вы говорите, не нужно море.

— Да это не флот, — отмахнулся Прибылов, — это отрасль промышленности. Министерство, план — здесь нам равных нет. Тут не моряки нужны, а работники. У нас как в море ходят — отходил пять-десять лет, на машину, на кооператив заработал — все. Как на БАМ съездил. В экипаже девяносто процентов таких. Михал Михалыч, что молчишь, не прав я? — Прибылов повернулся к Деду.

Старший механик шумно вздохнул, провел ладонью по бороде.

— Не знаю, Валерий Николаич! Отец у меня был моряком. Ну то есть, как был? Меньше года успел побыть. Как его во флот призвали, так война началась. Он в Таллинском походе участвовал…

— Вот! Таллинский поход! — воскликнул Прибылов. — Катастрофа почище Цусимы. Сколько тогда погибло? Десять тысяч? Двенадцать?

— Не знаю, — покачал головой Дед. — Батя выжил. Обгорел только, ступни обеих ног ампутировали. Батя у меня героический был. После войны, как залечили его, поехал целину осваивать. Механик был от бога. Так и мотался по разным стройкам. Жалел только, что в море ему нельзя было без ног, очень переживал из-за этого. Моряк был. Точно! Ну а мне уж другого пути не было, только сюда. Это как в песне поется: в морях теперь моя дорога! — Дед неуклюже попытался напеть. Прибылов и Кислин рассмеялись, и спор прекратился.

«В морях теперь моя дорога», я ночь не спал после этого разговора. А где моя дорога? Кто призвал меня? Может, прав Прибылов — раз не написано на роду по морям плавать, нечего и дергаться? Хотя бы маленькое подтверждение того, что я на правильном пути. Хоть малейшее…

После фильма я решил подышать свежим воздухом. Вышел на безлюдную палубу, посмотрел на звезды, на черную воду. «Может, утопиться?» — мелькнула мысль. Мысль не испугала, наоборот, даже позабавила. Я огляделся по сторонам. По направлению к корме, на границе света и тени, прочерченной лучом прожектора, что-то белело. Я подошел ближе и остановился в недоумении. На палубе, планшире фальшборта, на забытом пластиковом ящике было рассыпано что-то похожее на соль. Я постоял, всматриваясь, потом подошел поближе. Внутри похолодело. Это была не соль. Это был снег. Настоящий снег! При том, что температура воздуха была плюс двадцать градусов. На этой широте она всегда одинаковая, и зимой и летом, и днем и ночью. Двадцать, редко когда восемнадцать градусов. Не веря своим глазам, я наклонился и потрогал снег руками. Пальцы почувствовали приятный холод и хрупкую остроту мельчайших кристалликов. Снег! Он был повсюду, на палубе, на каждой горизонтальной поверхности. Не может быть, чтобы здесь выпал снег. Я опустился на колени, зачерпнул его ладонями, поднес к лицу и понюхал. Запах, тот самый! Запах снега!

Снег быстро таял, в ладонях остались лишь прозрачные, истекающие водой льдинки. На палубе образовались черные прогалины. Нужно быстрее показать это кому-нибудь. Но кому? Шефу? А вдруг повторится история с желтым туманом, когда вытащил человека на палубу, а он никакого тумана не увидел.

Ладно, туман, но откуда здесь снег!? Ведь это я сам хотел снега — вдруг осенило меня. До слез хотел, даже рыдал у рыбцеховского морозильника. И вот, пожалуйста, получайте! Снег — в тропиках.

Это знак! Знак для меня!

Белый снег на теплой палубе быстро превращался в островки мокрой леденистой массы, растекавшейся ручейками во все стороны.

Я кинулся к шкафчику с батометрами, взял пластиковую бутылку для проб воды и принялся собирать в нее леденистые комки. Когда бутылка наполнилась, снега на палубе уже не осталось, только мокрые разводы и лужицы. Потом в каюте я долго сидел за столом и наблюдал, как в бутылке колыхалась талая вода. Сонный Миткеев заворчал, чтобы я выключил свет. Я выключил и продолжал сидеть в темноте. Перед глазами у меня был белый город Илимск. Белый двор, белые дороги, белые крыши домов. Белые дымки тянутся в чистое голубое небо. Автобусы с ледяными узорами на окнах. Сосны потрескивают от мороза, будто переговариваются друг с другом. Торопливые из-за мороза шаги прохожих. Хрум, хрум, хрум — скрипит под ногами снег. Родной мой снег!

Серое утро колыхалось в иллюминаторе. Ветер разбрасывал по поверхности воды лоскуты мелкой ряби. Природа хандрила. Таким утром труднее всего заставить себя побриться. Однако я побрился. И даже напевал при этом. «В морях теперь моя дорога». Настроение было чудесное.

В столовой завтракали трое — Попян, Василенко и Войткевич, тоскливо поедали «кирзуху» — перловую кашу на воде.

— Доброе утро! Приятного аппетита! — пожелал я, усаживаясь за стол. Получилось слишком жизнерадостно.

Рыжие брови Попяна взметнулись вверх.

— Зачем так смеешься, а?!

— И тебе того же! — добродушно отозвался электромеханик.

Все утро я решал, стоит ли рассказывать про снег кому-нибудь в экипаже. И пришел к выводу, что не стоит. Даже шефу своему, Валерию Николаевичу, не стоит — решит, что у меня окончательно сдали нервы. Разве что Войткевичу? Ведь он единственный, кто видел желтый туман вместе со мной. И в рыбцеху перед Драконом он за меня заступился. В конце концов, носить в себе эту загадку было мучительно, и я решил поделиться ей с электромехаником. Рассказывать было желательно с глазу на глаз, без лишних свидетелей.

Войткевич пил свой чай. Ему, как и мне, можно было не торопиться. Траулер вяло подбирался к первому утреннему порядку, работа в рыбцеху начнется, только когда его поднимут. Однако и матросы никуда не спешили, отхлебывали вонючий чай и закусывали хлебом с маслом.

— К порядку подходим, кажется, — сказал я, прислушиваясь к изменившемуся гулу двигателя. Хотелось, чтобы Попян и Василенко поскорее ушли. Им уже надо было быть на палубе, однако оба сидели, распивали чаи, как на именинах.

— Сейчас поднимать будут, — снова сказал я. Матросы продолжали пить чай. Эдак Войткевич может уйти из столовой раньше. Нужно было начинать, пусть и при матросах.

Я хорошенько прочистил горло и произнес достаточно громко, чтобы Войткевич за соседним столом услышал:

— А кстати, вчера вечером, после фильма, случайно никто на палубу не выходил?

Молчание.

— Сергей, не выходил ты? Или, может, ты, Рафик?

Попян цокнул языком и один раз коротко мотнул головой. Не выходил.

— А вот я вчера вышел. Вышел и увидел… — я специально сделал небольшую интригующую паузу. Однако лица слушателей остались непроницаемыми. С таким же успехом я мог бы пытаться заинтриговать прикрученный к полу стул. — Снег! — торжественно объявил я. — Представляете? Вчера ночью у нас выпал снег!

Я ожидал услышать удивленные возгласы, даже обвинения во вранье. Но ничего такого не последовало. Попян принялся намазывать маслом, наверное, пятый по счету бутерброд, а Василенко меланхолично жевал, сонно глядя прямо перед собой. Я посмотрел на Войткевича. Он брезгливо выплюнул чаинку и произнес:

— Чай посудомоем воняет. Нормально?

Я подумал — может, не расслышал, и повторил, специально для него:

— Снег вчера выпал. Это же невероятно!

Войткевич пожал плечами:

— Выпал и выпал, снег и в Африке может выпасть.

Я опешил:

— Как в Африке?

Войткевич снова выплюнул чаинку.

— В Кейптаун заходили, в восемьдесят втором. Тоже снег пошел.

— При чем здесь Кейптаун?! — воскликнул я.

— Африка, — коротко ответил Войткевич.

— Так Кейптаун гораздо южнее, он ближе к Антарктиде. Там даже пингвины есть. А у нас здесь — тропики!

— Вот в Батуми — тропики, — подал голос Попян. — А здесь не тропики, а порнография, — он презрительно скривился. — В Батуми тоже снег шел, мне мама рассказывала, они там после войны жили.

— В Батуми — субтропики, — уточнил я. — Это тоже другое дело.

Попян обиженно сдвинул брови:

— Тропики-субтропики, какая разница, слушай?

Все пошло совсем не так, как я ожидал.

— Да поймите вы! Здесь не может быть снега! Тем более в это время! В декабре! Декабрь в южном полушарии, это как июнь у нас! Начало лета!

— В июне в семьдесят девятом в Калининграде снег был, — вступил в разговор Василенко. — У меня друг женился. Я ему говорю, плохая примета. Как в воду глядел.

— А что случилось? — заинтересовался Попян.

— Он сразу после свадьбы в рейс ушел, возвращается через пару месяцев, ему добрые люди нашептали, что жена того… привечала хмыря одного по старой памяти. Он расстроился. Жену до полусмерти избил, хмыря этого разыскал, короче, телесные повреждения средней тяжести. Два года условно.

— Еще легко отделался, — заметил Войткевич, который слушал очень внимательно.

— Какое там легко! — усмехнулся Василенко. — Ему загранку прикрыли. Он в Мурманск устроился, в управление Севморпути. Одну навигацию отходил, во вторую они там выпили чего-то не того, жидкость какую-то техническую. То ли в Тикси, то ли в Певеке. Вместе с летчиками. Что характерно, летчикам хоть бы хны. Они там эту дрянь чуть не каждый день глушат. Организм уже приспособился. А кореш мой — раз, и с катушек. Дали инвалидность и списали подчистую.

— Ты смотри, из-за бабы, ваймэ! — сочувственно запричитал Попян.

— Мда, — вздохнул Войткевич.

Помолчали. Каждый задумался о своем.

— Так вот, по поводу снега… — я терпеливо выждал минуту и решился нарушить молчание.

Все трое, матросы и Войткевич, посмотрели на меня так, словно я только что появился в столовой.

— Подошли! — спохватился Попян. — Давай скорее!

Василенко торопливо вытер масляные губы ладонью и поднялся из-за стола.

Войткевич вышел вместе с ними.

Улов в этот день оказался просто выдающимся. Взяли больше тонны. Ловушки радовали глаз своим видом. Раньше они стыдливо выскакивали из воды тощими, жалкими, пустая сетка свисала с проволочных ребер, как рубище нищего. Теперь под натужное завывание лебедки ловушки поднимались медленно, солидно, с оттяжкой, на мгновенье задерживаясь, прежде чем грузно оторваться от воды. Стянутая сеткой плотная масса членистоногих округло выпирала во все стороны. Попян торжественно дергал шнурок, ловушка развязывалась, и я только успевал подставлять пластмассовые корзины под живую оранжевую Ниагару. Потом, балансируя на качающейся палубе, бегом тащил корзину в рыбцех, с разгону вываливал ее на разделочный стол, и сразу же обратно, за новой партией.

— Задерживаешь, студент, шевели кеглями! — весело поторапливала палубная команда, когда очередная ловушка уже свисала над помостом, истекая соком, как огромный перезрелый фрукт, а я еще только подлетал, скользя по лужам, со стопкой пустых корзин.

Тралмастер взмахами руки отдавал команды матросу на лебедке. «Вира», «Помалу», «Стоп». Он походил на дирижера, одетого в оранжевый непромокаемый фрак. А поскольку стоял он спиной к лебедке и лицом к океану, то казалось, что он командует не лебедкой, а океаном. Взмах руки, и океан отдает нам очередную полную ловушку, движение кистью — и набегает волна, еще движение — ударяет порыв ветра. Его небольшая щуплая фигура в мешковатой пролифенке вдруг обрела какое-то изящество, совершенно дирижерское, и рука в мокрой тряпичной перчатке чертила в воздухе замысловатые таинственные знаки, обращенные в бесконечное пространство. Когда он поворачивал голову, был виден профиль, сосредоточенный и вдохновенный, плотно сжатые губы, острый правильный нос. Морщины расходились от глаз светлыми лучиками по задубевшей от солнца и ветра коже. Суровым взглядом он скользил по поверхности моря, словно пытаясь обнаружить малейший непорядок, проникал сквозь глубины и зорко следил, чтобы ловушки наполнялись правильно и равномерно.

На разделочном столе росла в размерах гора лангуста. Подвахтенные не успевали. Во время перехода к следующему порядку перекуров не устраивали, работали, как заведенные. Реф Валера на радостях горланил песню про рокот космодрома. Знал он из нее только четыре строчки, мотив не давался ему вовсе, однако сам рокот выходил у него отменно. Орал он так, что, наверное, слышали на мостике. Подвахтенные покатывались со смеху, ни на секунду не переставая перебирать руками: хвост к голове, голова к хвосту, ряд за рядом. Я носился с корзинами по палубе, смеялся вместе со всеми над пением рефа, сам подпевал, и вдруг поймал себя на том, что страха больше нет, и тоски больше нет, и одиночества нет, а есть сила. Мне двадцать лет, я мужик, здоровый и крепкий. Для меня нет ничего невозможного. Ничего невозможного нет! Снег в тропиках, рекордный улов лангуста — я все могу.

«Смогу и это», — подумал я, когда под конец того долгого и счастливого дня вышел на палубу прогуляться перед ужином и увидел, как Дракон молотил боксерскую грушу. Душевно молотил, с веселой молодецкой злостью. Брезент, упруго набитый песком, гудел и трещал под тяжестью его ударов.

Я подошел и встал рядом, Дракон едва удостоил меня взглядом. «Женские курсы, набрали кого попало…» — вспомнились его обидные слова.

— Может, спарринг попробуем, — предложил я.

Дракон прекратил колотить грушу, обхватил ее рукой, чтоб не раскачивалась, и повернулся ко мне.

— Чего-чего?

— Спарринг, — повторил я.

— С кем? — не понял боцман.

— Со мной! — говорю.

Дракон аж крякнул от удивления, потом смерил меня насмешливым взглядом.

— Так мы вроде в разных весовых категориях. — Он и вправду был меня килограммов на двадцать потяжелее.

— Ну и что, что в разных, — говорю, — боишься, что ли?

Тут он расхохотался: — Во дает! Ну давай, коль жизнь не дорога, тащи перчатки!

Я побежал за перчатками к Трояку. Тот, как узнал, зачем они мне нужны, подскочил с койки. Спарринг? С Драконом? Ты что, спятил? Но перчатки дал и даже засобирался со мной на палубу, пожертвовав священным предвахтенным сном. Трояк и Дракон недолюбливали друг друга, поэтому третий помощник проявил к поединку живейший интерес. Вообще, правильно, — говорил он, натягивая брюки. — Не так страшен Дракон, как его малюют. Удар у него поставлен, но техника слабовата. На сельских дискотеках практиковался.

— Слушай сюда! — продолжал Трояк, когда мы уже вышли на палубу, он помогал мне завязывать перчатки и нашептывал на ухо. — Он уже порядком подсел, видал, потный какой, дыхалка у него ни к черту. Главное — не пропусти на первых секундах. Помотай его. Работай ногами, двигайся. Пусть за тобой побегает. Бьет он правой, но и левую из виду не упускай, засандалит — мало не покажется. Ты сам правша или левша? Левша? Ну конечно, при такой-то фамилии. Это очень хорошо! Это твой козырь. Только сразу его не выкладывай. Прибереги. Работай только наверняка. Он раскроется, обязательно раскроется. Помотаешь его, он психовать начнет и про оборону забудет. Тут ты своей левой и выстрелишь.

Вокруг нас стали собираться зеваки. Погода стояла хорошая, поэтому прогуляться перед ужином высыпали почти все свободные от вахты. На меня смотрели с любопытством и жалостью, будто я уже лежу на палубе с окровавленным лицом в глубоком нокауте.

Я спокойно разминался, не обращая внимания на эти взгляды. Боксом я занимался два года в детско-юношеской спортивной школе. Это был неизбежный этап в жизни любого илимского мальчишки. Сначала бокс или самбо, а лучше и то, и другое. А потом хоккей или лыжи. Своим юношеским хоккеем и лыжами наш Илимск славился на всю страну — были даже свои олимпийские чемпионы, ну а бокс и самбо — это что-то вроде обязательной программы, ведь надо же было мальчишке гулять во дворе и общаться со сверстниками. Город, поблизости от которого находилась огромная зона всесоюзного значения, отличался суровыми нравами. Драться приходилось, не так чтобы очень часто, но по-настоящему.

Трояк вызвался быть рефери. Он отстранил напиравших зрителей, освобождая место для боя. Готовы? Он весело посмотрел сначала на меня, потом на Дракона. На центр! Пожмите руки! Я протянул обе руки вперед, Дракон коснулся своими перчатками моих, я поймал его взгляд. Высокомерного презрения там уже не было. В глубоко спрятанных колючих боцманских глазах я разглядел что-то похожее на озадаченность, он не понимал, что происходит.

— Бокс! — скомандовал Трояк.

Зрители возбужденно загалдели, радуясь неожиданно свалившемуся зрелищу. «Давай, студент! Гаси его!» — раздались выкрики, откровенно насмешливые. Я встал в защитную стойку, попрыгал, подобрал правильное положение ног, чтобы учесть качку. Боксировать на качающемся ринге мне еще не приходилось. Тренер в школе учил все время смотреть противнику в глаза, наперед прочитывать по глазам любое его намерение. Взгляд боцмана стал холодным и собранным — взгляд опытного бойца, прочитать в нем можно было только одно: шутки закончились. Стойку он выбрал открытую, руки на уровне груди, и сразу же пошел в атаку. Я легко ушел от первых ударов, просто отпрыгнул. Боцман выпрямился, смахнул рукой пот со лба, и снова попер на меня. Перчатка просвистела над самым ухом, я едва успел отскочить, но и успел ужалить правой в ответ. Для Дракона этот удар был, как слону дробинка, но публика заметила, и я получил новую порцию одобрительно-насмешливых выкриков. «Место! Дайте же место, черти!» — Трояк распихивал зрителей, которые норовили вторгнуться на «ринг». Место было необходимо, потому что мне приходилось много перемещаться. Со стороны, наверное, казалось, что я просто убегаю от Дракона, зрителей это веселило, но я все делал правильно. Я это понимал, и Дракон это понимал. Дыхание его стало тяжелым и сбивчивым, пот катил с него градом и заливал глаза, время от времени он смахивал пот рукой. Такой вот момент, когда он вытирал глаза и на долю секунды терял меня из виду, я и выбрал для будущего удара. Дракон пер и пер вперед, выпад за выпадом, я успешно уходил. Или удирал, как казалось зрителям. Дракон вытер пот. «В следующий раз! — подумал я. — Будет вытирать — ударю!», и начал сжимать и разжимать пальцы в левом кулаке, словно накачивая его энергией. Я внимательно следил теперь уже за кустистыми бровями Дракона, как они постепенно набухали потом, как первые ручейки устремились вниз, как мокрые ресницы заморгали чаще, потому что их заливало. «Еще немножко, еще секунда, сейчас его правая рука пойдет чуть в сторону и вверх, вытирать пот, приготовься!» — настраивал я себя. Правая рука Дракона пошла в сторону. «Сейчас!» — скомандовал я. Резко перенес тяжесть тела на опорную ногу, устремился вперед, чтобы вложить инерцию в свой главный удар, в этот момент увидел глаза Дракона, и в мозгу у меня вспыхнуло: «Ловушка!». Боцман поймал меня, обманул. Он специально изобразил, что хочет вытирать глаза от пота, потому что понял, что я буду бить в этот момент. Я увидел, как его рука вместо того, чтобы идти вверх, пошла вперед, и чудовищный кулак, увеличиваясь в размерах, приближается к моей голове, я подогнул ноги, пошел вниз и вправо, надеясь уйти от удара. И почти ушел. Почти. Мне показалось, что я слету наскочил на бетонную плиту, точнее, бетонная плита на огромной скорости сама трахнула меня по касательной в лоб. В глазах потемнело, доски палубы, неожиданно близкие, искривились параболами, я увидел перчатки, совсем близко от лица, зажмурился, ожидая нового удара, но перчатки остались неподвижными, до меня дошло, что это мои перчатки. «Брэк!» — услышал я далекий голос Трояка, потом увидел его обеспокоенную физиономию уже рядом.

— Ты в порядке, Костя? Встать можешь?

«Разве я не стою?» — мысленно удивился я. Оказалось, что я стоял на карачках, опираясь на локти.

Я быстро поднялся. Голова гудела, во рту появился кислый привкус, звуки доходили до меня с опозданием, как в кинолебедке. Но в остальном — все было нормально. Я попрыгал, помотал головой.

— Продолжать можешь? — спросил Трояк.

— Могу, — кивнул я.

— Уверен?

Я посмотрел на ухмылявшегося Дракона, довольного своей хитростью. Ухмыляться-то он ухмылялся, но дышал уже через раз, и стоять прямо не мог, упирался руками в колени.

— Уверен! — ответил я.

— Рано полез! Рано! — зашипел над ухом Трояк. — Все правильно делал, но рано выскочил. Продолжай мотать его! Он уже почти дошел. Ты молодец, студент! Держись, ты сделаешь его! Ей-богу, сделаешь!

Трояк бодро отскочил от меня и махнул рукой: Бокс!

Все началось по новой. Дракон пытался атаковать, я перемещался. Трояк был прав, боцман устал и окончательно наплевал на оборону. Да и как было не наплевать, если за весь бой я достал его только один раз, в самом начале, правой, еле-еле, будто пощекотал, а потом даже не пытался. Он думал, после того, как я побывал в нокдауне, у меня не осталось ни сил, ни куража. Думал задавить меня, пока я не очухался, поэтому пер вперед в открытую, без оглядки, и вправду как на сельских танцах, только выдранной штакетины в руках не хватало. Сил у меня действительно осталось немного. «Снег в тропиках смогли, сможем и это». В голове уже родился новый план. Одним ударом такого кабана не завалить, нужна серия. Правой пристрелочный хук в челюсть, левой убойный с другой стороны, правой в живот, левой апперкот. Выждать момент. Не затягивать. Убегать от него, убегать со всех ног, изобразить испуг и панику. Неожиданно остановиться. Вот сейчас! Снег! — мысленно прокричал я свое новое магическое заклинание. Этот клич придал ускорение и тяжесть правому кулаку — боцман несся на меня на всех парах, удар был для него настолько неожиданным, что он даже не успел сгруппироваться, раздалось «хрясь!», голова его сильно мотнулась в сторону, брызги пота и слюны веером окатили зрителей. Он резко затормозил, встал на обе ноги, начал поднимать руки, чтобы закрыться, но не успел. «Хрясь!» слева. Удар получился на славу, на порядок сильнее первого, но Дракон его уже ждал, выдержал, почти не дрогнул, только вот руки свои развел и оставил вверху, открыв для меня живот. «Бум!» — с глухим звуком правый кулак воткнулся под ребра, в область солнечного сплетения. Пресс у Дракона был железный, кувалдой не пробьешь, но дыхание сбить получилось. «Кха!» — вырвалось из боцманской глотки, он слегка согнулся, руки его пошли вниз, с большим опозданием и совершенно напрасно, освобождая моей левой путь снизу вверх к его щетинистому подбородку. Сил у меня осталось ровно на один удар, и я вложил их все, уже ничего не соображая, видя перед собой только этот подбородок, до размеров которого сузился весь окружающий мир. «Снег!» — выдохнул я. «Клац!» — клацнули боцманские зубы. Подбородок начал уплывать и исчез из поля зрения. Я почувствовал, что лечу вслед за ним, выставил вперед ногу и едва удержался, чтоб не свалиться. До сознания донеслись крики и свист. Кто-то схватил меня за плечи и начал бешено трясти. Зрение вернулось, и я увидел перед собой гогочущего, брызжущего слюной Трояка.

— Ты сделал его! — восторженно орал Трояк. — Нокаут! В чистом виде!

Я с трудом вырвался из его объятий и посмотрел на «ринг». Поверженный Дракон сидел на палубе и ощупывал рукой свою челюсть. Я подошел к нему, он посмотрел на меня снизу вверх и усмехнулся:

— Убил! Я протянул ему руку, чтобы помочь подняться, он обхватил мою перчатку и, кряхтя и охая, встал на ноги.

— Все, Дракон, бюллетень открывай! — выкрикнул реф Валера. Зрители хохотали.

— Очень смешно! — огрызнулся боцман.

Трояк снова подскочил, встал между нами, как заправский рефери, взял обоих за руки и взметнул мою руку вверх.

— Победу нокаутом одержал Константин Левшин, Советский Союз!

Он на губах принялся исполнять туш.

— Хорош бакланить! — боцман протолкался через плотное кольцо зрителей и побрел к палубному душу, однако, не дойдя, вернулся, снял перчатку и молча пожал мне руку.

13

Последние события круто изменили жизнь на Пляже. О прежнем уединении и бытовом холостяцком раздолбайстве можно было забыть. У нас появились новые соседи. Манкевич раз десять поинтересовался, не причинит ли он нам беспокойства, если встанет лагерем на Пляже рядом с нами. Первоначально он хотел устроиться наверху, там, где оставил машину, но на обрыве было слишком ветрено, а углубляться в лес он опасался. Когда ему все десять раз был дан ответ, что никакого беспокойства нет, наоборот, нам будет даже приятно, в сотне метрах от нас, аккурат на месте бывшего «кинозала», появились две яркие палатки. Одна — для Манкевича, вторая — для Анны. Хорхе и Хесус развернули палатку на обрыве, рядом с «ленд ровером».

Поляки много разъезжали по округе, разговаривали с рыбаками, а в свободное время прогуливались по пляжу. Манкевич был на голову ниже Анны, чтобы скрыть разницу в росте, когда они шли рядом, он много двигался. Размахивал руками, останавливался, забегал вперед, кидал в воду мелкие камушки. Время от времени ветер доносил смех Анны, видно, Манкевич рассказывал что-то смешное. Я представлял себя на его месте. Как мы вдвоем с Анной идем по Пляжу, как я рассказываю ей о нашем плавании, о шторме, об Эль-Ниньо и тоже кидаю в волны камешки.

Замечтавшись, я чуть не прозевал момент, когда Манкевич вместе с одним из братьев, Хорхе или Хесусом, отправился наверх к джипу, а Анна с Хесусом или Хорхе осталась у палаток. Я схватил в руки первый попавшийся прибор, анемометр, подошел ближе к польским палаткам и сделал вид, будто измеряю ветер, хотя делать это у кромки воды под обрывом не было никакого смысла. Краем глаза я следил за Анной, она о чем-то разговаривала с индейцем. Я гонял анемометр, время от времени записывая бесполезные циферки, и лихорадочно сочинял первую фразу для начала разговора. «Как устроились, может что-нибудь нужно?» — не подходила. Это уже спрашивали миллион раз, и я, и Дед, и Ваня. «Ветер усилился. Возможно, будет дождь! У вас непромокаемые палатки?» — вот это то, что нужно. Тут и осведомленность, и авторитет, и забота.

Я несколько раз повторил фразу про себя, нащупывая нужную интонацию, как вдруг услышал за спиной голос Анны.

— Костя! Костя!

Я не поверил своему счастью, Анна сама шла ко мне.

— Извините, что я вас отвлекаю, — девушка подошла так близко, что я почувствовал запах духов. За три месяца мой нос успел отвыкнуть от таких запахов — даже голова слегка закружилась. — Вы разбираетесь в фотоаппаратах?

— В фотоаппаратах? — я с трудом сосредоточился. В фототехнике я не разбирался совершенно, в классе седьмом мне подарили простенькую «Смену», и я ее быстро забросил, не хотелось возиться со всеми этими реактивами, проявителями, закрепителями. Но сознаться в этом сейчас — значило испортить все дело, фраза о дожде будет уже неуместной, а другой у меня не было. — А что случилось? — спросил я осторожно.

— Что-то не в порядке, — вздохнула Анна. — Пленка не перематывается.

— Кхм, позвольте? — я постарался принять вид знатока. Анна доверчиво протянула мне большой заграничный фотоаппарат, я таких раньше в глаза не видел. На красивом черном корпусе было полно разных кнопочек и колесиков.

— Кадры еще есть, вот видите? — Анна показала мне окошко счетчика кадров, — по почему-то он не перематывает. Так уже было, Яцек нажимал какую-то кнопку. Наверное, лучше подождать его.

«Наверное, да», — чуть не сорвалось у меня с языка. — Нет, нет, сейчас поправим! — вместо этого произнес я. — Сейчас поправим, — я вертел в руках тяжеленный аппарат, соображая, где могла находиться заветная кнопка. Может, эта? — большой палец лег на хромированную головку. — «Снег!» — мысленно произнес я спасительное заклинание. — «Пожалуйста, снег!» — палец нажал головку, внутри корпуса раздалось приятное жужжание, и задняя крышка аппарата плавно открылась. Внутри матово серела заряженная пленка.

— Ой! — раздался испуганный возглас Анны.

— Ой! — повторил я механически. — Ничего, ничего! Сейчас поправим! — я принялся закрывать крышку. — Вот! — крышка закрылась. Я спешно протянул фотоаппарат Анне.

Анна смотрела на меня с изумлением и ужасом, будто я на ее глазах совершил что-то чудовищное — пнул щенка или ударил старушку.

— Она… испортилась… пленка от света.

Я промычал что-то невероятно глупое, вроде «пустяки, не волнуйтесь».

— Там были очень важные снимки. Яцек снимал в джунглях, и теперь… — голос ее дрогнул.

— Может, не испортилась, давайте я…

— Нет! — испуганно выкрикнула Анна. Она прижала фотоаппарат к груди. — Спасибо! Больше ничего не надо! Извините! — она развернулась и зашагала к палатке.

— Анна! — кинулся было я вдогонку. Она, не оборачиваясь, махнула рукой, показывая, чтобы я оставил ее в покое.

Пошел дождь, обильный тропический, такой, как я обещал Деду. Крупные капли забарабанили по воде, теплые струйки потекли по лицу и за шиворот. Со стороны Лагеря загремели кастрюли и котелки, Ваня и Дед вытаскивали их из палатки, расставляя в ряд под открытым небом. Они весело перекрикивались, радуясь дождю. А я не радовался. Не обрадовался бы, даже если бы пошел снег. Снег! «Снег!» Пустой звук. И жизнь — пустой звук. Она дает надежду только лишь затем, чтобы в следующую минуту ударить больнее. Во всяком случае, моя жизнь."Товарищи! Товарищи!» — услышал я голос Манкевича. Он кричал сверху, с обрыва, что-то не очень разборчивое. «Уже узнал про пленку», — с тоской подумал я. — «Зачем же орать на весь Пляж?». Однако голос путешественника был совсем не сердитым. «Товарищи! За вами приехали!!!» — разобрал я наконец.

14

Мне он сразу не понравился. Надменный и хамоватый, как официант из «Метрополя». Это даже издалека было заметно, по его фигуре. Он шел к нам долго, брезгливо ступая по грязи, которая была повсюду после короткого, но сильного дождя. Пока он шел, Дед исчез в палатке и появился оттуда в форменном кителе, черном, с желтыми нашивками. Застегнулся на все пуговицы и застыл в ожидании.

— Один идет? А где же остальные? Важный какой! — суетился Ваня. Он заправил майку в брюки, пятерней пригладил вихры и встал рядом с Дедом.

Когда таинственный незнакомец, наконец, дошел до Лагеря, он сразу же, толком не поздоровавшись, принялся отряхивать комки грязи со своих щегольских светлых брюк.

При этом не выпускал из рук кожаного портфеля. Портфель на Пляже смотрелся особенно дико. Даже Камачо приезжал к нам без портфеля. А этот все приговаривал: «Ну, грязища! Ни дорог, ни черта! Как так можно?». Это звучало, как претензия в наш адрес.

В последний раз чертыхнувшись, он выпрямился, поправил модные очки и отрекомендовался: «Борисоглебский Игорь Леонидович, третий секретарь Посольства СНГ в Перу". Руки никому из нас не подал.

— Посольства чего? — переспросил Ваня.

— СНГ — Содружество Независимых Государств, — выговорил он отчетливо.

— И что это за государства такие?

Борисоглебский не удостоил Ваню ответом, тряхнул портфелем и объявил:

— Значит, так! Вопросы задавать будем потом, а сейчас быстренько собираем личные вещи и грузимся в машину. Нам еще выбираться отсюда черт знает сколько.

— А траулер как же? — спросил я, косясь на Деда. Тот молчал, недобро разглядывая третьего секретаря.

— Какой еще траулер? — не понял Борисоглебский.

— Как какой!? Этот! — я показал на «Эклиптику». — Здесь что, много траулеров?

— Траулер с собой не берем. Только личные вещи, — Борисоглебский еще раз нетерпеливо тряхнул портфелем, видно, для него это был символ власти, вроде скипетра. — Давайте уже поскорее! Цигель-цигель, ай-лю-лю!

Никто из нас не тронулся с места.

— В чем дело, товарищи? — Борисоглебский удивился.

— А ты, вообще, кто такой? — медленно произнес Дед.

Борисоглебский выпрямился и сверкнул очками.

— Во-первых, попрошу мне не тыкать! — взвизгнул он. — Во-вторых, я, кажется, уже представился, но могу и повторить, специально для вас: Борисоглебский Игорь Леонидович, третий секретарь посольства.

— На документы можно взглянуть? — спросил Дед.

Борисоглебский фыркнул, полез в карман, достал синюю книжечку, раскрыл ее и, не выпуская из рук, протянул Деду. Ваня, любопытствуя, заглянул тоже.

— Действительно, секретарь, третий… А сколько там вообще секретарей?

Борисоглебский снова фыркнул и спрятал книжечку в карман.

— А теперь послушайте! У меня распоряжение посла — эвакуировать с места крушения траулера… — он запнулся, вспоминая название судна, — трех человек, — достал мятую бумажку из кармана, — Драпеко, Шутов, Левшин, члены экипажа СРТМ «Эклиптика». Документы у вас не спрашиваю, и так вижу, что это вы. С пароходством все согласовано, не переживайте, лично к вам претензий никаких. Так что давайте, друзья мои, нервы друг другу трепать не будем, организованно перемещаемся наверх, грузимся в машину и уезжаем.

— Ремонтники когда прибудут? — спросил Дед.

— Понятия не имею! — сказал Борисоглебский. — У меня приказ забрать людей.

— Судно оставлять нельзя! — произнес Дед.

— Послушайте! — взвился Борисоглебский. — Послушайте! Вы хоть знаете, что вообще происходит?! Черт-те что происходит! По-вашему, это просто? Вывеску сменили, флаг другой повесили и все? Миллион бумаг подготовить нужно! Люди в посольстве по четырнадцать часов в сутки работают. А тут еще вы со своим траулером! Мало того, что крушение, так еще и уголовное дело! Оно мне надо вообще?

— Какое уголовное дело? — заинтересовался Ваня.

— Нахимичило там что-то ваше начальство, сдали судно в аренду каким-то мошенникам. Те в бега ударились, ищут теперь по всему миру. Ну и начальничков ваших за жабры взяли — превышение служебных полномочий, подделка документов. Сейчас долго разбираться будут. А главное, траулер этот теперь, получается, ничей. Некому платить за его ремонт. Вообще никаких концов нету. И я в это все должен вникать, будто у меня больше никаких забот нету! В общем, поехали! Поехали, товарищи! Вопросы по дороге задавать будете.

— Я никуда не поеду! — сказал Дед.

— И я не поеду! — сказал я.

— И я! — сказал Ваня.

У Борисоглебского опустились руки.

— Вы что, издеваетесь? Шутки шутить решили. Смешно! Только давайте в машине — и шутить будем, и смеяться. Ну народ! — вздохнул он. — «Судно оставлять нельзя!».

— Повторяю, — холодно произнес Дед. — Я не поеду. Я передам судно начальнику ремонтной бригады или другому уполномоченному представителю пароходства. По акту, согласно инструкции.

— Да нету никаких ремонтных бригад! — Борисоглебский окончательно вышел из себя. — И не будет! И представители пароходства показания дают у прокурора! Накрыли ваши лавочку! Не понял еще!?

— Слушай, ты, фраер дешевый, — произнес Дед с угрозой. — А ну, вали отсюда, пока цел!

— Что?! — снова взвился было Борисоглебский, но под тяжелым взглядом старшего механика моментально сник. — Так! — засуетился он, — так, понятно. Отказываетесь ехать, понятно. И не надо! Что я, в самом деле, бисер тут мечу. Только, будьте добры, напишите заявления, каждый. «Я, такой-то такой-то, отказался эвакуироваться с места крушения по такой-то причине, или просто по собственному желанию. С возможными последствиями ознакомлен, претензий обязуюсь не предъявлять. Число, подпись". Мне заявления отдадите и сидите здесь, сколько хотите. Ждите тут свою ремонтную бригаду, уполномоченных представителей, второго пришествия — кого хотите, ждите».

Получив наши заявления, Борисоглебский сунул их в портфель и, не попрощавшись, а лишь бормоча что-то себе под нос, зашагал прочь. На выходе из Лагеря он ступил ногой прямо в котелок с дождевой водой, опрокинул его, громко выругался.

— Смотрите не зашибитесь, господин третий секретарь! — крикнул ему вслед Ваня.

Борисоглебский пустился по песку почти бегом.

Ваня принялся изображать скачущую походку третьего секретаря. Зрелище получилось уморительное. После того, как мы вдоволь повеселились, Ваня спросил:

— А что делать-то будем? Вопрос был адресован Деду. Он выглядел совершенно спокойным.

— Что делать? Снимать траулер с камней, вот что делать!

— То есть как!? Втроем!? — поперхнулся Ваня.

— Втроем, — ответил Дед.

— Как это?

Дед лукаво усмехнулся.

— Чайку сооруди.

За чаем старший механик изложил нам свой план.

Похоже, эту затею он вынашивал долго, настолько все было тщательно продумано. Неспроста он требовал, чтобы я измерял высоту приливной волны — именно на использовании прилива и строился весь его план. Прежде всего, сказал Дед, нужно максимально облегчить судно, а оставшийся груз перераспределить так, чтобы наиболее загруженным был левый борт. Дальше — расчистить от крупных камней участок мелководья под килем. Затем из пустых металлических бочек и всех имеющихся емкостей соорудить подобие понтона, подвести его под правый борт «Эклиптики», между траулером и скалой.

— Понтон, конечно, одно название, — объяснял Дед, — но хоть чуть-чуть подъемной силы он добавит, главный расчет на сам прилив. С первым приливом достаточно, если «Эклиптика» просто качнется, сдвинется с места. Тогда мы можем вбить распорки между бортом и скалой и ждать следующего прилива. Так понемножку, прилив за приливом, сможем выпрямить траулер, и в следующее новолуние, когда уровень воды будет максимальным, даст бог, тронемся. Главное, чтобы приливная волна протянула нас мимо камней. Те камушки, что у берега, по возможности уберем…

— «Камушки»?! — воскликнул Ваня. — Да из таких камушков пирамиду Хеопса построили! Они же по десять тонн весом!

Дед сдержался, вместо своей коронной фразы «недовольные могут проваливать в Лиму», только слегка нахмурился и сказал:

— Пирамиды Хеопса строить не будем, это нам ни к чему. Камни убрать можно, особо тяжелые просто чуть сдвинем в сторону. Работы много, это я не спорю, и работа нелегкая. Но пугаться не нужно, ребятки. Раньше начнем, раньше закончим. На борту я уже много чего сделал, что-то раскрепил, что-то уже перетащил. Если все пойдет, как надо, за две недели управимся. А как снимемся — не торопясь, тихим ходом пойдем в Кальяо. Аккурат к 20 января и поспеем. По графику. Должны были прийти 20-го, так и придем.

Лично мне план Деда понравился. Ваня в конце концов тоже согласился, что придумано толково.

— Вот и отлично! — довольно произнес старший механик. — Сейчас всем отдыхать, а завтра прямо с утра и приступим.

Сам Дед отдыхать не пошел, как обычно, полез на «Эклиптику», а мы с Ваней остались на берегу. Удивительный человек этот старший механик! Ничем его не удивишь, что бы ни случилось — у него уже готов план, будто он все знает наперед. Даже про уголовное дело он как будто знал. Я поделился своими мыслями с Ваней.

— Конечно, знал! — беззаботно произнес Ваня. — Все знали. Я опешил.

— Как это?

— Все знали, что этим может кончиться. Сколь веревочке ни виться…

— Какой веревочке, объясни толком!

— Эх ты, доцент! — Ваня похлопал меня по плечу. — Все с приборами своими, а жизни не замечаешь. Ну это же известный трюк, я думал, уж вы-то, яйцеголовые, в курсе. Шеф твой точно в курсе был, только тебя, видно, решил не расстраивать, ну да я тебе глаза открою. Еще чай будешь? — Ваня выплеснул из котелка остатки заварки и принялся рассказывать. — Сажают на обычный траулер научную группу, двух-трех хануриков, и получается уже не траулер, а научно-исследовательское судно, белый пароход, считай. И занимается он не промыслом, а исследованиями. Наша задача, по официальному рейсовому заданию, — привезти домой килограмм двадцать этого лангуста, каждый хвост обмерить, взвесить и поцеловать во все места. А то, что на самом деле мы поймали не двадцать килограмм, а пятьдесят тонн, и куда этот лангуст делся — это в бумагах нигде не фигурирует. Нету этих пятидесяти тонн. Тихо сдали их в Панаме, денежки на руки получили — и все! Но тут, видишь, все пошло не по плану. Оказались мы на камнях, всплыл наш лангуст. Хоть и не полный трюм, но далеко не двадцать килограмм. На берегу, видать, решили устроить показательный шухер. Кого-то, видишь, там прижали, кто-то вовремя смылся. Долго теперь разбираться будут. Но нам-то с тобой что с того?

— Так значит… — меня поразила страшная догадка. — Так значит, вся наша научная программа нужна была просто для отвода глаз, — мне вдруг стало понятно, почему Прибылов оставил в каюте все наши отчеты и результаты. Они были никому не нужны! И станции мы делали где попало и когда попало, без всякой системы, главное — недалеко от буйков, чтобы не жечь понапрасну топливо. И данные измерений никак не обрабатывали и не систематизировали.

— Про ваши дела ничего не знаю, — сказал Ваня. — Скорее всего, конечно, так и есть. Кому вообще сейчас нужна твоя наука, все деньги делают. Другие времена, брат.

— И ты говоришь, что про это все в экипаже знали?

— Ну не все, конечно! Только начальство, — важно добавил Ваня, имея в виду и себя тоже.

— А Дед знал?

— Конечно, знал! — сказал Ваня.

Я, не раздумывая, отправился на «Эклиптику». «Не может быть!» — вертелось у меня в голове. — «Не может быть! Врет Шутов. Дед сейчас скажет, что Шутов врет».

Дед рассердился, что его отвлекают от возни с механизмами.

— Потом поговорим, — буркнул он недовольно.

— Нет, сейчас! — выкрикнул я. — Шутов говорит, что вся научная программа была залепухой.

Старший механик замер на мгновение, потом спокойно докрутил гайку, отложил ключ в сторону и присел на край переборки.

— А я почем знаю? — медленно произнес он, вытирая руки ветошью. — Я научной программой не занимался.

— Вы знали, что весь улов пойдет налево? Знали, зачем на самом деле была нужна на борту научная группа?

Дед, не глядя на меня, сосредоточенно оттирал пальцы от мазута. Я все понял без всяких слов.

— Как же так!? Вы же сами говорили! Про отца рассказывали! Русские моряки! А на самом деле — воры! Воры! Гады! — в глазах потемнело, я стал задыхаться.

— Ты это… успокойся… — начал было Дед, он привстал и протянул мне руку. Но я отпрянул от него, вскочил на фальшборт и прыгнул в воду. Мог бы разбиться, приземлился в полуметре от большого камня, но только губу прикусил от удара. Резкая боль еще больше распалила меня. «Гады! — стучало в голове. — Ненавижу! Все зря! Все коту под хвост!» Я побрел по колено в воде вдоль берега прочь от Лагеря, спотыкаясь о камни, падая, снова вставая. Выбрался на сушу и побежал в сторону рыбацких лодок. «Эй, Костя, ты куда?» — услышал за спиной голос Ивана и припустил быстрее. На одном дыхании взбежал на обрыв. Манкевич и Анна стояли около «ленд ровера».

— Эй, Костя! — приветливо помахала рукой Анна, она шагнула мне навстречу, но тут же остановилась. — Что с тобой? У тебя кровь.

Я провел рукой по лицу. Кровь текла из разбитой губы. Ерунда.

— Ерунда! — выкрикнул я Анне. — Все ерунда!

И побежал в сторону леса, туда, где между кустов и деревьев угадывалась тропинка, ведущая в Деревню. Там же был навес, под которым сидели охранники, оставленные Камачо. Обычно их было двое, но на этот раз только один, паренек лет пятнадцати, в военной куртке и с немецким автоматом на плече. С ним была собака, огромная свирепая овчарка. Собака зарычала и бросилась мне навстречу. Я словно споткнулся об этот рык, ноги запутались, и я упал на колени. Поднял глаза и увидел в метре от своего лица желтые клыки, покрытые пеной, вздыбленную серую шерсть. Я мгновенно вскочил. Мохнатая псина рвалась с поводка, который с трудом удерживал тщедушный охранник с оттопыренными ушами и расширенными от страха глазами. Он испугался сильнее меня, мотал головой и повторял чуть слышно «но! но! но!». Не переставая твердить испуганно «но! но!», паренек свободной рукой схватился за автомат, но направить его на меня у него никак не получалось, собака рвалась с поводка, и ему едва удавалось устоять на ногах.

— Не бойся, я свой! Я друг! — быстро заговорил я по-русски, из головы напрочь вылетели все испанские слова. — Проведи меня в Деревню, пожалуйста! Мне надо спросить одну вещь, только одну, у ваших рыбаков. Про Эль-Ниньо! Эль-Ниньо! Понимаешь? Приходит с моря. Я ученый. Я полгода уже только этим и занимаюсь. Мне очень надо. Очень! Друг! У меня сестренка, она мне письмо написала. Я должен спросить ваших рыбаков про это хреново Эль-Ниньо, будь оно неладно!

Паренек все твердил свое «но!» и путался в автоматном ремне. В конце концов, он сделал и вовсе глупость — чтобы удобнее взять автомат двумя руками, он, наверное, сам не соображая, что делает, отпустил поводок. Псина только этого и ждала — коротко рыкнув, она бросилась на меня. Я отпрыгнул в сторону, в самую гущу кустов, и понесся через заросли. Ветки и листья хлестали меня по лицу, цеплялись за штаны и рубашку, а я все несся и несся, подгоняемый глухим собачьим лаем. Остановился лишь, когда совершенно выдохся, в груди жгло и сильно кололо в боку, больше я не мог сделать ни шагу. Посмотрел назад — собаки нет, только кусты и деревья. Огляделся по сторонам — те же кусты и деревья. В лесу стояла неприятная тишина, прерываемая покрикиваниями, потрескиванием, возней невидимых и неведомых мне зверей и птиц. В изнеможении я рухнул на землю, прижался щекой к влажной, пряно пахнувшей траве, и закрыл глаза. Земля покачивалась, несильно, как траулер в спокойную погоду. Мне представилось, что я снова на «Эклиптике», а «Эклиптика» в море, я лежу в своей койке, нужно вставать и идти в рыбцех, там ждут меня Фиш, Дракон и рефы. Сейчас открою глаза и увижу дверцу шкафа в моей каюте. Я открыл глаза и увидел в пяти сантиметрах от лица огромного черного таракана размером с мышь, он наполовину налез на жука поменьше и, методично работая челюстями, откусывал ему голову. Жук вяло сопротивлялся, перебирал мохнатыми ногами. Я вскочил и снова побежал. Живым из этого леса мне не выбраться — так лучше умереть на бегу, от разрыва сердца, чем видеть, как тебя медленно обгладывают десятисантиметровые тараканы. Когда до разрыва сердца оставалось совсем чуть-чуть, в просвете между деревьями я заметил людей. Кричать не было сил — едва передвигая ногами, я полез прямиком через плотные заросли и вывалился на открытое место. Посреди небольшой поляны стоял грузовик, его кузов и крыша кабины были сверху прикрыты ветками, пять или шесть голых по пояс индейцев выгружали из грузовика мешки. Первый заметивший меня индеец издал гортанный крик, остальные мигом побросали мешки на землю и расхватали пирамидой стоявшие у грузовика винтовки. Защелкали затворы, полдесятка стволов нацелились мне в голову. Я слишком устал, чтобы снова убегать или бросаться на землю, и лишь немного отвернулся и зажмурился, ожидая выстрелов. Стало очень тихо; в этой тишине я услышал, как со скрипом открылась дверь кабины грузовика. Чуть приоткрыв один глаз, я увидел человека в военной рубашке, который вышел из кабины и не спеша начал разминать затекшие ноги, попыхивая толстой сигарой. Выстрелов не последовало, и я открыл второй глаз, чтобы разглядеть человека из кабины получше. Он был высокий, стройный, на вид лет сорок, с красивым смуглым, но не индейским лицом. Точнее, он был похож на индейца, но не перуанского, а гэдээровского, на постаревшего Гойко Митича, героя всех советских школьников. Сработал детский рефлекс — раз появляется Гойко Митич, значит, можно не бояться, все будет хорошо.

— Здравствуйте, — осмелев, сказал я. — Я Костя. Я ученый, изучаю Эль-Ниньо.

— Здравствуй, Костя, — сказал «Гойко Митич» на чистейшем русском языке. Это, конечно, было удивительно, хотя киношный Гойко Митич с экрана тоже говорил на русском, но гораздо удивительнее было то, что этот, с сигарой, говорил голосом моего научного руководителя Валерия Николаевича, в точности повторяя все его интонации. — Достал ты уже всех тут своим Эль-Ниньо. Самому-то не надоело?

Я опешил.

— И не надо врать, никакой ты не ученый, — продолжил он. — Ты мальчишка, пацан, с дурацкими фантазиями. Пора уже повзрослеть, Константин. Двадцать лет — это не двенадцать. Твои ровесники делом занимаются, все, кто поумнее, уже по кооперативам. Кто видеопрокат открыл, кто киоск, а кто и банк. А ты? Эль-Ниньо! Развел самодеятельность, понимаешь. Где это видано, чтобы температуру поверхностного слоя океана измеряли в трех метрах от берега, в зоне прибоя! Это же пародия какая-то, а не измерения!

Тут я заметил, что на лицах индейцев, которые внимательно слушали наш разговор, заиграли усмешки, это меня разозлило.

— А сами вы что меряли весь рейс!? Что попало, лишь бы видимость создавать. И результаты в каюте бросили, лень было даже забрать! Тоже мне ученый!

Конечно, глупо было предъявлять такие обвинения человеку, которого я случайно встретил в джунглях, однако же «Гойко Митич» с сигарой спокойно принял претензии на свой счет.

— Да, бросил, — он невозмутимо пыхнул сигарой. — Потому что эти отчеты не стоят даже бумаги, на которой написаны. Они никому не нужны. Никому. Эль-Ниньо! Я объясню тебе, что такое Эль-Ниньо. Динамика океана, апвеллинг — все это чушь собачья. Эль-Ниньо — это сила! — он выставил вперед сжатый кулак, под военной рубашкой заиграли мускулы. — Сила, с которой невозможно бороться. Она сметет все старое, перевернет все с ног на голову, очистит место для новой жизни. Бороться с этим глупо и бесполезно. Нужно стать частью этого.

— Открыть видеопрокат, что ли? — сказал я как можно язвительнее. Я посмотрел на индейцев в поисках поддержки — никто из них не понял моей иронии.

— Зря ты так, — усмехнулся незнакомец. — Такие, как ты, всегда будут в проигрыше. Сестренка, говоришь, у тебя… Рассказать тебе, какое у нее будущее?

— Сестру не трожь! — предупредил я. — Не твое собачье дело! — внутри у меня закипала ярость.

— Отца нет, денег в семье нет, старший брат — больной на голову неудачник…

Я бросился на него. По крайней мере, сигару выбить у него изо рта мне удалось, потом я почувствовал резкую боль в затылке и потерял сознание.

15

Когда я был в четвертом классе, мы переехали в новый район. Собственно, никакого района не было. Стоял единственный готовый дом посреди огромной стройки. Прямо за нашим домом вырыли котлован под будущую школу, там я и пропадал целыми днями.

Я был бродягой, моряком китобойной шхуны, держателем фактории на тропических островах. Носил стетсоновскую шляпу, ковбойскую рубашку и набедренную повязку. Курил сигары, пил ром и всегда держал при себе заряженный винчестер. На всякий случай.

Представлять себе тропические острова в Илимске было непросто, хотя сосны в лучах заката и напоминали потрепанные тайфунами пальмы.

Каждый вечер я придирчиво изучал себя перед зеркалом, не появилось ли коричневых пятен — боялся заболеть проказой, а еще очень расстраивался, что у меня нет шрама через все лицо. Обдумывал способы, как бы такой шрам себе устроить, но все они казались мне ненадежными.

Незадолго до нашего переезда отца на работе премировали подпиской на полное собрание сочинений Джека Лондона в 13 томах. Новый том приходил по почте каждые две недели. За это время я успевал несколько раз перечитать предыдущий. Перечитать и чуть ли не выучить наизусть.

Когда дело дошло до рассказов о золотоискателях Аляски, наступила зима, и у меня появился свой Юкон. Там же, где раньше были тропические острова — в котловане. В котловане были горы, долины, ущелья, замерзшие реки. Если спуститься на самое дно, то города было не видно и не слышно. Только Белое Безмолвие вокруг. Строить школу почему-то не торопились, поэтому, кроме меня, в котлован никто не заглядывал.

Как-то раз я решил замерзнуть. У Джека Лондона часто кто-то замерзал. По его описаниям это было легко, человек просто засыпал, убаюканный Белым Безмолвием.

В тот вечер мои родители сильно поругались, орали друг на друга, мать плакала. Я не захотел это слушать, пошел на улицу, спустился на дно котлована, лег на снег. Мороз стоял крепкий, градусов тридцать. Нос и щеки пощипывало, но меня это не очень беспокоило. Я представлял себя золотоискателем, у которого была единственная спичка; я развел костер, но с ветки дерева упал снег и потушил огонь.

Снег. Он был повсюду, белый, мерцающий в свете звезд. Ноги и руки начало ломить от холода, двигаться не хотелось. Мне показалось, что я слышу музыку, точнее, не музыку, а какой-то далекий гул, мелодичный и завораживающий. Веки налились тяжестью, глаза слипались. Мне показалось, что снег укутал меня со всех сторон, как покрывалом. И я уснул.

Проснулся я в собственной постели. Оказывается, на стойке был сторож, старик, отставной военный. Он давно за мной наблюдал, думал, что я хожу в котлован, чтобы что-нибудь украсть, хотя воровать там было совершенно нечего. Старик меня заметил, вызвал милицию, потом скорую. Когда приехали машины, из дома вышли соседи. Меня узнали, принесли домой.

Отделался я отмороженным ухом, даже не простудился. Родители при мне больше никогда не скандалили. С тех пор мне иногда снится, что я лежу в снегу в котловане и слушаю Безмолвие.

16

Я открыл глаза и увидел спину Ивана. Иван копался в рюкзаке в углу палатки, гремел консервными банками. Когда я зашевелился, он обернулся:

— Проснулся, наконец! Силён ты спать, студент! Как самочувствие?

Я с трудом разлепил слипшиеся губы.

— Вроде нормально. А что было?

— Мы думали, все, отмучился, — Иван присел рядом. — Леон притащил тебя из леса. Ваше тело, говорит, забирайте …

— Какой Леон?

— Как какой?! Ты ж сам с ним в драку полез! Он теперь наш лучший друг, продуктов вон свежих подкинул, — Ваня тряхнул рюкзаком, — орлов своих Деду на подмогу прислал.

— Не понимаю, — я помотал головой, чтобы лучше соображать.

— Конечно, не понимаешь, — сказал Ваня. — Ты в следующий раз, прежде чем на человека с кулаками бросаться, спроси у него, кто он, что он. Пойдем на воздух! — Ваня привстал.

— Нет, подожди! — голова у меня кружилась, встать я не мог, поэтому схватил Ваню за руку. — Расскажи, что случилось!

Иван проворчал что-то о своей нечеловеческой занятости, но все-таки снова присел и охотно начал рассказывать. — Прикинь, оказывается, не мы одни такие умелые мореходцы. До нас, в этом самом месте, сел на мель шведский пароход. Давно, в 44-м году. Команда двинула через горы к людям, а одного тяжелораненого оставили в пещере. Это был тот самый старик с бородой, который твой кинобизнес порушил. Его в пещере нашла индейская девушка. Выходила, обласкала. Любовь, все такое, ребенок. Из родной деревни ее тут же прогнали за шашни с гринго, но они вроде как собственное племя организовали. Бастардос. А ребенок — это и есть Леон. Революционер.

— Революционер?

— Ну да, это у них профессия такая. Что еще в лесу делать? Да он, наверное, на Пляже сейчас, пойдем!

— Нет, подожди! — я мучительно соображал: ребенок, 44-й год… Никак не получалось собраться с мыслями. — Ты иди, — сказал я Ване. — Я сейчас.

— Слушай, — Ваня наклонился ко мне и понизил голос. — Анна-то о тебе спрашивала постоянно, просто места себе не находила. В больницу тебя везти собиралась. Запала красотка на твое бездыханное тело! — Ваня ткнул меня в бок. — Ладно, я пошел, ты тоже выползай!

Ваня вышел, и снаружи раздался его крик:

— Студент очнулся!

Я быстро выбрался из палатки, потому что испугался — вдруг Анна заглянет, а я валяюсь здесь, как камбала.

Анны нигде не было видно, зато на траулере и вокруг него царило оживление. Десяток голых по пояс босоногих подростков весело перекрикивались между собой, передавали друг другу по цепочке разный хлам с траулера и складывали его в огромную кучу на берегу.

Я присел на большой камень и вытер рукавом рубашки испарину со лба. Было душно, не хватало воздуха, мысли разбегались. Шутов говорил про ребенка и 44-й год. Пароход выбросило в 44-м, значит, ребенок появился в 45-м. А ребенок по-испански «эль ниньо». Эль-ниньо в 45 году. Вот что имели в виду Хосе и Альваро. Ребенок! Будущий революционер, а вовсе не природное явление. Вы снова в дураках, Константин Владимирович. Снова и снова, снова и снова. Я закрыл лицо руками. Все напрасно. Выгонят из института к чертовой матери. И поделом! Возомнил себя ученым! Джордано Бруно без стипендии…

Кто-то дотронулся до моего плеча.

— Иван, уйди, не до тебя! — сказал я, не отнимая рук от лица. Плечо тряхнули сильнее.

— Какого лешего! — Я поднял голову и увидел стоящего передо мной Деда. «Тебе-то что надо?» — вырвалось у меня. Впервые я назвал Деда на «ты», но так тихо, что он, наверное, не расслышал.

Дед протянул мне свернутый листок бумаги.

— Вот, возьми.

— Что это?

— Результаты измерений. Пока ты спал, я сделал три станции, температура воздуха, ветер, температура воды, высота прилива. Перепиши в свою тетрадь.

— Не нужно, — сказал я. — Бесполезно…

Старший механик постоял немного, потом сел на камень рядом со мной. Достал сигарету, закурил.

— Сволочью меня считаешь? — спросил он. Я не ответил.

— Правильно считаешь, — кивнул Дед. — Я тебя тоже поначалу не жаловал. Думал, вот еще один шустрик, будущий хозяин жизни. — Дед сплюнул и втоптал слюну в песок.

— Еще в начале рейса пришел как-то в кино к тебе. У тебя посреди фильма пленку в аппарате заело, так ты вместо того, чтобы распутывать ее — раз ножницами, потом хренакс скотчем, пять секунд и готово. А то, что пленка будет резаная — кому какое дело, кому хочется возиться? Хотел я тебе тогда по шее надавать, да удержался. Все равно вывернешься. Скажешь, аппарат старый, под списание, пленку жует постоянно, и саму пленку давно уже на помойку пора, фильмы заезженные, тоже правда. И траулер старый, и вообще одно барахло кругом. Давай, режь! Чего жалеть? Зачем возиться? В общем, плюнул, ушел из твоего кино. А почему плюнул, знаешь? — Дед повернулся ко мне. — Потому что сам такой же! — ответил за меня Дед. — Знал, что рейс — гнилой, а все равно полез. Думал, отсижусь в машине, мое какое дело? И все так! Чик ножницами — и наплевать! Так все и похерили. Траулер угробили, страну развалили. Кто это сделал? Американцы? Хрен там! Мы с тобой! Но ты еще молодой, много наворотить не успел, а я вот успел. Такого успел — отец мой, будь живой, три шкуры бы с меня спустил. Он всю жизнь с головы до ног в соляре проходил, зато в дерьмо ни разу не вляпался. А я как полгода на берегу посидел, так и стух. Жена запилила — все люди как люди, а ты? Люди… — Дед снова сплюнул. — Вот и я, как эти люди, побежал в контору, возьмите! Куда угодно, с кем угодно…

— Но теперь все, баста! — Дед затушил окурок о камень. — Надо нам, студент, упереться рогом. Пора начинать ремонт. Жизнь эту сволочную надо хорошенько отремонтировать. Помаленьку… Показать всем этим… — старший механик сжал кулак. — Будет не по-ихнему, а по-нашему! По-моему и по-твоему, студент! Упереться рогом — и все получится.

С траулера доносились крики. Босоногие помощники затеяли бурный спор с Иваном над какой-то железякой.

— Вот, держи! — Дед торопливо сунул мне листок. — Скоро опять надо замерять, трехчасовые. Сам пойдешь, или мне?

— Сам пойду, — сказал я.

— Вот и хорошо! — Дед поднялся. — Давай, очухивайся!

Мы сидели втроем на перевернутой рыбацкой лодке — Анна, Хосе и я. Я рассказывал захватывающие вещи: об апвеллинге, пищевых цепочках и методике измерений поверхностного слоя океана. Анна терпеливо переводила все это на испанский язык, Хосе слушал, не перебивая и не задавая никаких вопросов.

Главная мысль, которую я старался донести до Хосе — если я буду каждый день выходить с ними в море и измерять температуру, то через какое-то время, через год, а может, и раньше, я смогу точно сказать, когда уловы снизятся в следующий раз. Тогда у Хосе и его земляков будет время, чтобы подготовиться, например, сделать запасы. Если же, наоборот, никаких измерений не делать, будет плохо. Очень-очень плохо. Каждые шесть-восемь лет будет приходить страшная беда, и противостоять ей будет невозможно.

Термина «Эль-Ниньо» я старательно избегал, подбирал простые слова, строил из них короткие фразы, пытался даже шутить. Анна все это добросовестно переводила. Смуглое лицо Хосе оставалось непроницаемым. Наверное, в точности такое же лицо было у меня, когда Лена затащила меня на лекцию о буддизме в клуб научного атеизма в особняке на Фонтанке. Попасть туда, по ее словам, было очень непросто, подруга Гюзель по большому блату организовала два приглашения. И вправду особняк был роскошным, и публика собралась самая изысканная — все сплошь доценты. А сама лекция… В принципе, непонятных слов в ней было немного, но вот смысла всего этого я не понимал, и даже не старался. Я просто слушал журчание речи лектора и представлял, как мы с Леной занимаемся любовью. «Не спи!» — шипела Лена и толкала меня в бок. Я не спал, просто я был далеко. Вот и Хосе был далеко.

В конце концов я сдался.

— Хосе, — сказал я, — это я виноват в том, что вы тогда не поймали ничего. Распугал рыбу дурацкими приборами. Разгневал Океан своей дерзостью. Признаю это. Скажи, что мне надо сделать, чтобы загладить свою вину.

Анна перевела. Хосе вышел из оцепенения. Он пересидел словесный понос бледнолицего, и наконец-то разговор зашел о деле.

Впрочем, много говорить он не собирался, лишь произнес короткую фразу и похлопал ладонью по дощатому боку лодки. Я посмотрел на Анну.

— Кажется, он приглашает тебя выйти с ним в море.

— Сейчас? — удивился я. Был уже вечер, через полчаса должно было стать совсем темно.

Анна переспросила. Хосе кивнул головой, в сумерках сверкнула его улыбка, которая говорила лучше всяких слов: трепать языком, сидя на берегу, все горазды. Хочешь что-то узнать об Океане — прыгай в лодку, и отчаливаем. Там и поговорим.

Я оглянулся в сторону Лагеря — не видать ли Деда. Он, как обычно, пропадал на «Эклиптике». Дневные работы были закончены, все свои обязанности я выполнил…

— А поплыли! — решился я. — Только Деду не говори, где я, — попросил я Анну.

— Темно уже, поздно, — заволновалась девушка. — Может, лучше завтра?

— Завтра кто ж меня отпустит?!

Через пять минут мы с Хосе, упираясь в уключины его лодки, взяли короткий разбег, одновременно перевалились через низкие борта внутрь и схватились за весла. Волнение было сильнее, чем в мой первый выход в море. Грести пришлось отчаянно, изо всех сил. Когда миновали зону прибоя, Хосе начал ставить парус, я бросился ему помогать, но по неумению больше мешал. При сильной качке разборная мачта никак не хотела вставать в паз. Ветер рвал из рук парусину, Хосе кричал мне что-то в ухо, по-моему, чтобы я сидел и не рыпался, я хотел присесть и едва не свалился за борт, уже летел в воду, но Хосе, обе руки которого были заняты снастями, чудом ухитрился схватить меня за ремень штанов.

Наконец парус поставили, я, обессиленный, рухнул на дно лодки, а Хосе встал на руль. Лодка послушно держала нос по волне и взбиралась с одной кручи на другую. Волны были огромными, но не буйными. Спокойно и мощно перекатывались, терлись друг о друга боками, как слоны в стаде. И мы были зажаты посреди этого стада — даже взбираясь на гребень, мы не видели ничего, кроме бесконечных волн. Низкие тучи тоже походили на волны, только перевернутые вверх ногами.

На Хосе было любо-дорого смотреть. На суше он был обычным подростком, немного нескладным, сутуловатым, косноязычным, с плохой кожей; в открытом море мой приятель весь преображался. Движения его были уверенными и точными. Мышцы, которых на берегу было не разглядеть, наливались силой, будто впитывали энергию ветра и волн. Глаза горели лихим весельем.

Хосе орудовал рулевым веслом и что-то выкрикивал навстречу ветру. Я догадался, что это он поет. Я встал на колени, уперся руками в скамейку, повернул лицо к ветру и брызгам и тоже запел. «Только шашка казаку во степи подруга»… Почему ее — не знаю, попала под настроение… Так мы и пели втроем, каждый свою песню — я, Хосе и океан. Океан вовсе не был таким грозным, каким казался с берега. Наоборот, в лодке Хосе я чувствовал себя в большей безопасности, чем на Пляже. На Пляже был сложный мир — разбитый траулер, Камачо, чужая страна Перу, с родной непутевой страной черт знает что творится… А здесь — только океан, могучий и бескрайний, как… Сибирь. Я заметил, что водные брызги вокруг меня движутся по странным траекториям, не прямо и резко, как обычные капли воды, летящие по ветру, а плавно и витиевато, и вытянул руку — так и есть! Даже в темноте можно было разглядеть снежинку, которая тут же растаяла от тепла ладони.

— Снег! — радостно завопил я. — Снег!

Я повернулся к Хосе, поднес ему ладонь к самым глазам:

— Смотри! Снег!

— Синех! — повторил Хосе и засмеялся.

Он тоже увидел! Хосе увидел мой снег! От избытка чувств я бросился его обнимать, и мы чуть не перевернули лодку.

Неожиданно со стороны невидимого берега ночную темноту прошила сигнальная ракета, потом еще одна, и еще.

Мелькнула мысль: Дед меня хватился и поднял тревогу. Но потом я вспомнил, что это не тревога. Это Новый год. 1992-й.

Перед палатками прямо на песке был расстелен большой кусок брезента — новогодний стол. Лепешки из Деревни, фрукты, консервы, бутылки с кактусовой водкой и пиво из запасов Манкевича.

Когда мы с Хосе присоединились к пиршеству, веселье было уже в самом разгаре. Голландское пиво и кактусовая водка сделали свое дело. Все говорили одновременно, никто никого не слушал. Даже Дед растерял всю суровость, стал говорливым, произносил бессмысленные витиеватые тосты, целовал ручку Анне.

Я первый раз видел его выпившим. В рейсе раз в неделю, в банный день, нам выдавали по две бутылки белого вина. «Тропическая норма». На самом деле норма была немного другой — каждому советскому моряку при пересечении 20-го градуса северной широты полагался стакан вина в день, для поднятия жизненного тонуса в жарком климате. Но один стакан сухого вина в день для тонуса советского моряка вещь малозаметная, если не сказать оскорбительная. К тому же вино было мерзейшее, самое дешевое — алиготе, по девяносто копеек бутылка, на суше им даже студенты брезговали. Поэтому дневная норма аккумулировалась, и в банный день превращалась в две бутылки на брата. Некоторые к тому же, для пущей забористости, добавляли сахар и доводили вино до кипения. Раз в неделю, по воскресеньям, после обеда, «Эклиптика» превращалась в Летучего голландца. Живых, то есть трезвых, на борту было трое — Кислин, я и Дед. Кислин не пил, потому что у него была язва, я — потому что «слабак», а Дед — потому что «свое уже взял». Фиш во время подвахты как-то поведал, что старший механик Дейнеко крепко зашибал, и даже стоял вопрос о списании его на берег, но он сумел взять себя в руки и с тех пор ни-ни. По воскресеньям Дед отдавал свои две бутылки механикам, а сам сразу после бани снова спускался в машинное отделение, потому что в машине всегда было чем заняться.

Во время первого застолья с Манкевичем, помнится, Дед тоже выпил. Но тогда, при сохранявшемся недоверии друг к другу, все обошлось двумя тостами за советско-польскую дружбу и мир во всем мире. Теперь же старший механик опрокидывал стакан за стаканом, в глазах его сверкал лукавый задор, что не предвещало ничего хорошего.

Собрались петь. Манкевич, раскрасневшийся и повеселевший, заявил, что знает много русских песен. Но оказалось, что этих песен не знаем мы. Из «Калинки-малинки» вспомнили одну строчку, из «Подмосковных вечеров» — куплет, и все.

Я не пел. И не пил. Даже еда не радовала. Расчудесные душистые лепешки, огромные сочные ананасы, россыпи неизвестных фруктов — ничего этого мне не хотелось, хотелось побыть одному, а тут как раз подошел срок делать измерения.

— Брось, студент! — попытался удержать меня Иван. — Новый год же!

— Пусть идет! — вмешался Дед. — Порядок прежде всего. Я сейчас тоже пойду. Муча трабахо! Сейчас пойду, — сказал Дед, но никуда не пошел.

Собрав приборы, я поднялся на обрыв. К измерениям приступать не торопился, сел на край обрыва и стал смотреть на океан — прибой, слабо подсвеченный праздничным костром, и дальше — чернота, которая с берега казалась зловещей, но я уже знал, что ничего страшного в ней нет. Наоборот, там — сила, гармония, красота и определенность. Поэтому Хосе и не смог понять, чего это я вздумал пугать его океаном. Океан — это порядок, хаос — от людей. От этих людей, которые сейчас суетятся там внизу, на Пляже. Пьют кактусовую водку, орут песни, пускают ракеты. Эти люди привели в негодность и посадили на мель траулер, а до этого под видом научной экспедиции они занимались браконьерством, по сути, воровством, а до этого они разворовали огромную страну, которая занимает шестую часть всего того, что оставил человечеству океан. И теперь эта страна несется в пропасть вот под такой же пьяный хохот и песни. Псевдоученый Прибылов называл это «русской народной энтропией». Отключения электричества, поломки, пьянки в портах — все для него было «энтропией».

Так что же такое Эль-Ниньо? И где оно? И с чего начинается? Может, это никакие не колебания температуры, а человеческая «энтропия», самоубийственное разгильдяйство, тяга к хаосу. Это аккумулируется где-то в природе, уходит, как по громоотводу, в глубины океана и копится там, копится, пока даже с великого Океана не срывает крышку. А тогда уж получайте и не жалуйтесь, сами виноваты. И как же с этим бороться? Возможно ли? И надо ли?

Я непроизвольно дотронулся до грудного кармана рубашки, в котором долго носил письмо Нюши. Письма там уже не было, оно лежало в рюкзаке, вложенное в паспорт моряка. Не бойся, Нюша! Я не отступлюсь. Прав старший механик. Самое время упереться рогом. Первым делом спасем «Эклиптику». По законам «энтропии» должна она сгинуть, а мы ее спасем, отвоюем у хаоса. А я буду продолжать мои измерения, несмотря ни на что.

Справа зашуршала галька. Из темноты вырисовался знакомый силуэт. Это была Анна.

— Костя, почему ты тут сидишь? — спросила она.

Я достал из сумки анемометр, снял с фиксатора, прибор загудел на ветру.

— Не помешаю? — Анна уселась рядом, я почувствовал запах алкоголя. — Погода портится?

«Погода портится»! Женщина! Хорошая моя! Если бы ты знала, что сейчас портится!

— Последняя буря, как у индейцев? — со смешком произнесла Анна.

Я удивился.

— Какая буря?

Анна тряхнула волосами и подвинулась ближе.

— Это все очень ненаучно. Индейцы говорят, что скоро будет последняя буря, небо упадет на землю, ну и так далее… Но им это не страшно, у них есть Лодка…

— Какая лодка?

— Ну, Лодка, которая в лесу…

— В каком лесу?

— Ты что, не видел Лодку?! — Анна удивилась. — Ты же был в лесу!

— Я всего один раз там был, и… недолго.

— Ты не видел Лодку!!! — воскликнула Анна.

— Не видел…

— Так пойдем туда! Пойдем, я тебе покажу! — она схватила меня за руку и потянула.

— Там охрана, собаки, — сопротивлялся я.

— Никого там нет, — смеялась Анна, — охранники ушли праздновать Новый год, и собаки тоже.

Она оказалась права. Под навесом, где обычно сидели охранники, никого не было.

— Пойдем скорее, не бойся, — тянула меня Анна.

Я и не боялся. Почти. Воспоминания о десятисантиметровых жуках были еще слишком свежими, и тогда дело было днем, а теперь ночь, темень, не видно ни зги. Только мы переступили невидимую границу леса, нас окружили звуки — стрекотание, скрежетание, выкрики, стоны.

— Это недалеко, — подбадривала Анна. — Вон ее уже видно!

Из темных зарослей торчали два толстых деревянных шеста на веревочных распорках, увенчанные плетеной люлькой. Когда мы подошли ближе, стало понятно, что это мачта тростниковой лодки, огромной, не меньше тридцати метров в длину.

Нос и корма ее были задраны высоко вверх. В средней части располагалась надстройка размером с хороший дом. Лодка стояла на стапелях, словно подготовленная к спуску на воду, правда, кругом был тропический лес.

Чтобы убедиться, что это не видение, я похлопал по гладкому тростниковому боку. Лодка была настоящей.

— А почему так далеко от воды? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Анна, — индейцы что-то рассказывали Манкевичу, но я уже забыла…

— Красивая! — сказал я, отступая на несколько шагов назад.

Огромная тростниковая лодка в ночном лесу и вправду смотрелась завораживающе. В темноте можно было разглядеть, что надстройка раскрашена перуанским орнаментом. Даже снасти были разноцветными. От палубы и бортов к верхушке двойной мачты тянулось множество красных, желтых, черных, зеленых веревок. Такелаж был, пожалуй, слишком замысловатым.

— Она красивая, а я? — Анна сзади обхватила меня руками и зашептала на ухо. — А я — красивая?

Я меня перехватило дыхание.

— Ты — очень.

— Закрой глаза, — услышал я.

Я послушно закрыл. Сначала почувствовал у себя на губах ее дыхание, потом влажное прикосновение ее губ, едва ощутимое, потом увереннее, жарче, в голове полыхнуло, я обнял Анну за талию, впился в ее губы и почувствовал, как она влечет меня вниз.

Мы оказались на земле, я рванул ее рубашку.

— Тихо, тихо, — зашептала Анна. Она ловко расстегнула мне брюки. Мир вокруг заходил ходуном, я стал проваливаться куда-то… И вдруг Анна вскрикнула и вскочила.

— Там кто-то есть!

— Где? — я начал ошарашенно оглядываться и сразу же увидел его. В пяти метрах от нас, опершись на палку, стоял сумасшедший старик. Тот самый.

17

— Подходим. Студент, приготовься! — бросил мне Фиш.

— Всегда готов! — я быстро надел непромокаемую куртку, каску, схватил корзину и побежал к выходу.

Только я оказался на промысловой палубе, сразу заметил, что происходит что-то необычное. Тралмастер бегал вдоль борта и яростно махал руками, сигнализируя на мостик. Лицо его было перекошено от злости и досады.

— Ловушку, что ли, утопили? — спросил я у Василенко, который флегматично наблюдал за происходящим.

— Хуже, — ответил он. — Кажись, намотка.

— Как это? — такого слова мне еще слышать не доводилось.

— Наехали на порядок, трос намотали на гребной вал, — объяснил Василенко.

Только теперь я обратил внимание, что не слышно звука работающего двигателя, и «Эклиптика» стала сильнее раскачиваться — обычно при подъеме ловушек штурмана подрабатывают носом к волне, теперь же волны били прямо нам в борт.

— И что будет? — спросил я.

— А я почем знаю? — Василенко зевнул. Собеседник он тот еще, как раз для экстремальных ситуаций. Луна упадет на землю, а он будет зевать и выковыривать грязь из-под ногтей. Я посмотрел наверх, на мостик. Народу там было, как на футболе. Штурмана в полном составе, Дед, Прибылов. Особенно выделялась непривычно бледная и растерянная физиономия Трояка. Это была его вахта. Я заглянул за борт — ближе к корме из-под корпуса траулера торчала вешка с оранжевым поплавком. Больше ничего не было видно.

В рыбцеху подвахтенные, как ни в чем не бывало, продолжали укладывать улов с прошлого порядка.

Фиш бросил взгляд на мою пустую корзину.

— А где товар?

— Нету, — ответил я. — Намотка.

— Что??? — раздалось сразу несколько голосов. Все как по команде бросили работу и повернулись ко мне. Только тут до меня дошло, что произошло действительно что-то серьезное.

— Наехали на порядок, — начал было объяснять я, но меня уже никто не слушал. Подвахтенные, толкаясь, бросились к выходу, словно в цехе вспыхнул пожар.

— Все посторонние — прочь с промысловой палубы! — грозно заорал по громкой связи капитан, когда люди, выскочившие из рыбцеха, приникли к фальшборту, стараясь разглядеть подмятый порядок. Ему пришлось повторить это несколько раз, прежде чем подвахта вернулась ко входу в рыбцех. Все сгрудились в курилке.

— Приплыли! Картина Репина, — Фиш в сердцах сплюнул.

— Нарулил щенок, чтоб его разорвало, — произнес Дракон. Все поняли, что он имеет в виду Трояка.

— А может, и не он, — заметил Войткевич. — Капитан тоже на мостике был.

— Теперь-то какая разница, кто нарулил! — сказал Фиш. — Будем болтаться, как дерьмо в проруби, черт знает сколько времени.

— Только ловиться начал, — вздохнул реф. Все помолчали, вспомнив первый утренний порядок, который оказался таким богатым, что его до сих пор не успели уложить по поддонам.

— Может, обойдется еще, — предположил реф. — Машиной надо поработать вперед-назад.

— Догадаются, поди, без нас, — сказал Фиш.

— Эти догадаются, как же, — зло сказал Дракон. — Засадят еще глубже, по самое пенсне.

— Ладно, пошли работать, пока последнее не протухло, — Фиш затушил окурок и начал натягивать перчатки. Подвахтенные вернулись в цех и заняли свои места у укладочного стола.

— Судоводители, мать их, — никак не мог успокоиться Дракон.

Словно в ответ ему, по громкой трансляции раздался голос капитана.

— Боцману и матросам палубной команды собраться на корме.

— Вперед-назад, говоришь? — Дракон с усмешкой посмотрел на рефа. — Начнется сейчас цирк, — он снял фартук и бросил его на стол. — Такое у нас будет вперед-назад, — Дракон крепко выругался и вышел из цеха.

— А ну, студент, давай-ка за ним, — сказал мне Фиш. — Разнюхаешь, что да как, и быстро обратно. Только глаза там не мозоль, — крикнул он уже вдогонку.

Капитан Горобец стоял, широко расставив ноги и придерживая рукой накинутый на плечи пиджак. Он был похож на главнокомандующего, у которого в ходе сражения что-то пошло не так, и вроде бы нужно что-то делать, но что и как, непонятно. Он не показывает виду, старается держаться, храбрится и отпускает шуточки, но в беспокойных глазах уже поселилась неуверенность и тоскливое одиночество неудачника. «Вы видите перед собой несчастного Мака» — вспомнился эпизод из «Войны и мира», когда в ставке русских появился разбитый австрийский маршал.

«Войско» выстроилось тут же, около железного бака для сжигания мусора — три матроса и боцман. В сторонке стоял Кислин, немного дальше, чем следовало бы стоять человеку, который имеет отношение ко всему происходящему.

— Боцман, почему мусор своевременно не сжигаем? — капитан, видно, решил начать издалека. Он кивнул на куски картона и обломки деревянных ящиков, торчащие из бака.

— Сожжем, — хмуро ответил Дракон. — Не извольте беспокоиться.

— Ну, значится, так, — Горобец перешел к делу. — Что у нас тут произошло, вы уж, наверное, в курсе… Намотали, етить, капитально. Ни туда, ни сюда. Нужно подцепить его, заразу, буй этот, и попробовать перетащить через корму на другой борт. Может быть, петля соскочит с вала, или хотя бы слабину даст. Тогда еще машиной подработаем. Такой вот план. Что скажешь, боцман?

Дракон перегнулся через фальшборт и долго смотрел на торчавшую из-под корпуса вешку.

— Подцепить-то, конечно, можно, — сказал он. — Но перетащить вряд ли получится.

— Получится, не получится, — Горобцу не понравилось холодное спокойствие боцмана. — Надо не рассуждать, а дело делать.

Дракон только усмехнулся. По этой усмешке всем стало понятно, что перетащить не получится. Тем не менее, он сказал Попяну:

— Тащи багры, ара.

— Нырнуть бы, — неожиданно раздался негромкий голос матроса Пахули.

— Что? — оживился Горобец.

— Нырнуть бы, — повторил Пахуля. — Да и посмотреть, что там на валу. Может, просто отрезать, и все дела.

— Это, конечно, самое лучшее! — было видно, что такой вариант в голове у Горобца был, но он не хотел его сам предлагать. — Вот только кто нырять будет? — вкрадчиво спросил он.

— Я могу, — простодушно произнес Пахуля.

— Да ты что, с дуба рухнул!? — взвился Дракон. — Ты посмотри, качает как! Корма по воде хлопает. Под нее попадешь, прибьет к чертовой матери!

— Так я аккуратно, — возразил Пахуля. — Под волну-то не полезу.

Все посмотрели на него с удивлением. Пахуля, несмотря на свою необычную фамилию, был, наверное, самым незаметным и невыдающимся человеком на судне. С совершенно невыразительной внешностью, он всегда как будто сливался с окружающей обстановкой. До той минуты я не мог припомнить, чтобы он что-нибудь сказал или сделал такое, что осталось бы в памяти. То есть он работал, как все палубные матросы, исполнял свои служебные обязанности, ходил в столовую, четыре раза посмотрел «Войну и мир». Еще было известно, что родом он из Архангельской области. Коренастый, русый, угловатый. Помню, как реф Валера однажды спросил его: «Слышь, Пахуля, а откуда у тебя такая чудная фамилия?». Но вот странное дело, как Валера спрашивал, помню, а что ответил Пахуля, не помню. По-моему, даже имени его никто не помнил, все так и звали, Пахуля да Пахуля. И вот этот незаметный Пахуля вдруг вызывается нырять.

— Нельзя сейчас нырять, — повторил Дракон. — Ждать нужно, пока успокоится.

— В том-то и дело, что не успокоится! — с досадой крикнул Горобец. — Радист распечатку с прогнозом дал, завтра еще хуже будет.

— Нельзя нырять, я тоже против, — подал голос Кислин. И посмотрел почему-то на меня. Наверное, с прицелом на то, что если что-то случится и будут собирать со всех показания, я, как незаинтересованный свидетель, мог бы подтвердить, что Кислин был против. Капитан только сейчас заметил меня, досадливо поморщился, но ничего не сказал.

— Да нырну я, не бойтесь, — с улыбкой произнес Пахуля. Горобец уже принял решение.

— Боцман, давай сюда КИП! — скомандовал он.

Через несколько минут матрос Пахуля стоял у кормового фальшборта, наряженный в КИП, кислородный изолирующий противогаз — жутковатого вида устройство, состоящее из маски, как у обычного противогаза, и заплечного ранца с баллонами. КИП предназначен для тушения пожаров, работы в задымленных помещениях и тому подобного, но чтобы в нем ныряли под воду — такого мне видеть не доводилось. На Пахулю повесили брезентовый монтажный пояс со свинцовыми болванками для придания отрицательной плавучести и обвязали канатом для страховки. Маску противогаза он задрал на лоб, скуластое лицо его сделалось серьезным и сосредоточенным. Глядя прямо перед собой, он слушал наставления Дракона и ритмично кивал головой.

— К валу подныривай справа и снизу, — бубнил ему над ухом боцман. — Снизу, слышишь? — Пахуля кивал. — Долго не возись, сначала просто посмотри, — боцман поправлял узел страховочного конца. — Если не получится сразу отрезать, и не надо. Черт с ним. Если что пойдет не так, сразу дергай за конец три раза, вот так, — Дракон для наглядности три раза дернул страховку. — Мы тебя сразу вытащим. Понял? — матрос кивнул. — Как доберешься до винта, дерни один раз, вот так. Это значит, у тебя все нормально. Понял? Как соберешься в обратную дорогу, тоже дерни один раз.

За борт спустили штормтрап в том месте, где торчала вешка. Пахуля, обвешанный грузами, с ранцем КИПа за плечами и с тесаком за поясом, тяжело перевалился через фальшборт и стал спускаться в воду. Перед самой поверхностью задержался ненамного, поправил маску и нож, дождался подхода гребня волны и нырнул. Плыть в таком виде он, понятное дело, не мог, к гребному валу должен был пробираться по тросу с искореженными ловушками, который резко уходил под корпус, поэтому Пахуля сразу же скрылся из вида. Теперь за его передвижениями можно было следить только по страховочному концу, который крепко сжимал в руках Дракон. Боцман потихоньку отматывал страховку и медленно перемещался к корме, а нам всем оставалось только ждать. Я попытался представить, как там под водой Пахуля, цепляясь за трос, прижимается к ржавому корпусу «Эклиптики», который скачет на волнах многотонной массой, как взбесившийся слон. А Пахуле во что бы то ни стало надо удержаться, потому что, когда он доберется до винта, сверху над ним будет кормовой свес, который, опускаясь и поднимаясь на волне, со страшной силой бьет по поверхности. И если он, Пахуля, попадет под этот удар, не видать ему больше родной Архангельской области. Кажется, о том же самом думали все, кто стоял рядом со мной на палубе. Стояли и смотрели на волны за кормой, боясь оторвать от них взгляд, будто эти взгляды, как страховочные концы, могли уберечь Пахулю там, под водой. Страховка в руках Дракона дернулась один раз. Пахуля был на месте. Время тянулось мучительно. Трудно сказать, сколько прошло, пять или пятьдесят минут, пока он не дернул еще один раз.

— Все! Пошел назад! — перевел дух Дракон.

Горобец засуетился.

— Попян! Неси одеяло! — скомандовал он. — Два! И еще, у меня в каюте бутылка виски, там не заперто, увидишь. Тащи сюда! И стакан!

Пахуле было очень трудно подниматься по штормтрапу, видно было, что он обессилел. Боцман налег на страховочный конец, несколько человек свесились через планшир, перехватили Пахулю за лямки ранца и втащили на борт. Стоять он не мог, его усадили прямо на палубу и помогли снять КИП.

— Цел, бродяга! — Дракон обнял его за плечи.

Пахуля никак не мог отдышаться, поэтому только кивнул. С него ручьями стекала вода.

— А ну-ка, пустите! — протиснулся Попян с одеялами и принялся его укутывать, следом протиснулся Горобец с полным стаканом виски.

— На вот, прими, чтобы не простыть.

Пахуля смутился:

— Да не надо!

— Давай, давай! Это как лекарство, — Горобец сунул ему стакан в руки.

Пахуля поблагодарил, посмотрел на боцмана и залпом осушил стакан. Он вытер губы, поблагодарил и сказал, уже серьезно:

— С самого вала обрезать невозможно. Там намотало плотно, комком, в несколько рядов.

Горобец помрачнел. Это были плохие новости.

— Это самое… спасибо тебе, — он торопливо и как-то неловко пожал Пахуле руку, развернулся и ушел.

В этот момент в борт тяжело ударила волна, всех стоявших на палубе окатило холодными брызгами. Океан напомнил о себе. Он заставил нас втянуть головы в плечи и посмотреть в ту сторону горизонта, где черной стеной начинали собираться тучи.

Когда я рассказал о том, что случилось, подвахтенным в рыбцехе, Фиш в воцарившейся тишине мрачно подвел итог:

— Отрыбачили. Потянут нас теперь за ноздрю в Кальяо. Неделю туда, неделю обратно, недельку там. Пока обернемся, как раз пора уже будет сматывать удочки и подводить итоги. А какие мы с вами итоги можем подвести, товарищи рыбаки: план не выполнили — раз, аварию допустили — два; мало того, что сами время потеряли, еще и судно пароходства с промысла сняли, чтобы нас, грешных, в Кальяо оттащить, это три. За такой кредит с дебетом знаете, что полагается?

— Горобцу кранты, — злорадно произнес реф Саша. — Устроят ему электрификацию всей страны.

— Ты о себе подумай! — осек его Валера. — Что тебе твоя жена устроит, когда узнает, сколько ты за рейс заработал.

Саша ответил коротким безадресным ругательством, взял уложенный поддон и потащил в холодильник.

Следующим, что на «Эклиптике» вышло из строя вслед за машиной, было время. Обыкновенное время — секунды, минуты, часы. До аварии оно, как обычно, отмеряло дни и ночи, вахты и подвахты; когда уловы были небольшими, тянулось медленно, когда хвостов ловилось много, время ускорялось, но не сильно, просто бежало чуть веселей, как сытая кобылка в хорошем настроении. После того, как двигатель встал, привычный распорядок жизни нарушился, вахты и подвахты потеряли свой изначальный смысл, часы и минуты тоже оказались ничего не значащими. Наверное, именно тогда Шутов и придумал свою теорию мыльных пузырей. А мне казалось, что время измерялось надеждами. Мы жили от одной надежды к другой. Надежды были большими и маленькими, они надувались и лопались, как мыльные пузыри. Например, огромный пузырь надежды надулся, пока мы ждали новую распечатку с прогнозом погоды. Мы надеялись, что циклон, который шел с юго-востока, обойдет нас стороной. Все вдруг стали страшно интересоваться циклонами, что это такое, как они движутся. Я рассказал все, что помнил из институтских лекций, камбузнику Миткееву, и Фишу, и еще кому-то. Потом пришла распечатка, циклон был совсем близко. Если наложить эту распечатку на две предыдущих, становилось видно, что мы находимся прямо на его пути. Пузырь лопнул, наступила пустота и безвременье. Я лежал в каюте на своей койке, уткнувшись головой в подушку. Делать было больше нечего, только лежать и ждать неизвестно чего. В желудке поселилась тоска, холодная и склизкая, как дохлая рыба — первый признак надвигающейся морской болезни. Если она начнется, это будет ужаснее, чем при атлантическом переходе. Тогда, по крайней мере, можно было считать дни и часы, оставшиеся до Панамы. Теперь у нас только пузыри, а их считать бесполезно. Фиш ошибался. Никто не собирался тянуть нас за ноздрю, ни в Кальяо, ни куда-то еще. Потому что никто не собирался звать на помощь. Было короткое собрание экипажа в столовой, и там единогласно решили, что пока мы не использовали все возможности для самостоятельной ликвидации аварии, сигнал бедствия подавать рано. И Горобец согласился. «Еще бы он не согласился», — вспомнилась кривая усмешка Саши. Экипаж решил, что намотка и шторм — все ерунда, у нас ведь только начало ловиться — почти тонна с последнего порядка. Надо только придумать способ, надуть еще пару пузырей, и все будет хорошо. В ту минуту мне показалось, что все они сошли с ума, они не знали, с чем имели дело. Намотка, шторм — это действительно ерунда. Уловы, план, деньги — тоже ерунда. Не ерунда лишь туман, скрученный спиралью, как эмбрион. Он был уже у меня в каюте. Извивался грязно-желтыми щупальцами прямо под потолком. Я чувствовал его, даже когда лежал, уткнувшись в подушку лицом. Все, чего мне хотелось — уснуть, забыться хотя бы на короткое время, чтобы перестать думать об этом проклятом тумане. Вдруг мне показалось, что в каюте еще кто-то есть, в спертом воздухе возникло какое-то движение, легкий ветерок коснулся моего затылка. Миткеев на камбузе, дверь не открывалась, что это могло быть? Я осторожно повернул голову и увидел человека в форменном кителе, накинутом на голый торс. Он стоял, слегка наклонившись над моей койкой, и разглядывал меня с насмешливой укоризной. Это был Рустам, тот самый, из Калининградского межрейсового дома моряка. Я невольно закрыл лицо рукой и зажмурил глаза, пытаясь отогнать видение.

— Ты что разлегся здесь, как медуза, моряк? — раздался простуженный его голос. — Судно в беде, а ты в каюте рожу плющишь. Иди, выручай корешей!

Я открыл глаза, Рустам все так же стоял и смотрел.

— Что я могу сделать? — я приподнялся на койке. — Я ведь практикант, полставки инженера-гидролога.

— Давай вставай! Подъем! — Он протянул руку, чтобы коснуться меня, но я опередил его и резко сел. Мне не хотелось, чтобы он меня касался. — Мы же тебе ясно сказали, ничего не бойся! — сказал Рустам с упреком. — Все будет хорошо. Так что быстро наверх! Давай, за мой! — Рустам подмигнул мне, развернулся и вышел из каюты. Я сидел в койке и смотрел на бесшумно закрывшуюся за Рустамом дверь. С опаской осмотрел каюту. Желтое сияние под потолком уменьшилось в размерах, укоротило свои щупальца и стало похоже на игру света, отраженного от воды в солнечный день, когда открывали иллюминатор. Правда, день был далеко не солнечный, иллюминатор был задраен, и свету неоткуда было взяться. Собравшись с силами, я встал с койки и, с трудом передвигая непослушные ноги, вышел в коридор. Я знал, куда мне надо. К старшему механику. Ему даже не пришлось ничего объяснять. Он возился с каким-то вентилем, когда я появился у входа в машинное отделение. «Студент? Чем занят?» — спросил он и, не дождавшись моего ответа позвал: — «Пойдем со мной, дело есть». Я пошел за ним в кормовую часть машинного отделения, непривычно тихого и гулкого. Он подвел меня к тесному закутку, зажатому между незнакомыми и непонятными мне частями двигательной установки. Внизу на уровне колен жирно блестела маслом толстая металлическая штанга, которая была соединена с другой штангой, уходившей через переборку в корму.

— Знаешь, что это? — Дед положил ладонь на маслянистую поверхность штанги.

Я отрицательно покачал головой.

— Гребной вал, — сказал он. — А это, — в руках у старшего механика возник коротенький ломик с квадратным сечением, — это называется вымбовка. Вставляешь ее в паз, вот так, — Дед вставил вымбовку в квадратное отверстие на валу, — и начинаешь шуровать, раз-два, раз-два! — Он с громким молодецким выдохом налег на вымбовку. Вал не двинулся с места. — Надо попытаться раскрутить вал вручную, понимаешь?

Я кивнул.

— Парень ты крепкий, спортивный, так что действуй! — Дед вручил мне вымбовку и ушел.

Так у меня появилась новая единица времени — пятьдесят движений вымбовкой. Двадцать пять рывков в одну сторону, двадцать пять — в другую. Потом короткий отдых — еще пятьдесят рывков. Так пять раз, на большее не хватало сил. Потом я выползал из тесного закутка, а на мое место заползал механик Костя, мой тезка, он тоже делал пять раз по пятьдесят с коротким отдыхом. Вместе с Костей мы надували самый большой пузырь надежды для всех, кто был на борту «Эклиптики», мы вручную пытались раскрутить гребной вал. Нужно было добиться того, чтобы вал получил хотя бы пол-оборота свободного хода, тогда можно запустить машину, и резкий рывок мог разорвать намотавшийся на винт трос. В закутке было тесно и темно. Свет лампочки отражался на металлической поверхности вала. Сильно пахло машинным маслом. Выпрямиться в полный рост было невозможно, поэтому орудовать ломиком приходилось согнувшись. Поначалу это было совсем не тяжело. Застоявшиеся от долгого бездействия мышцы быстро пришли в форму. Кровь резво разбежалась по венам, вымыла из мозгов всю хмарь, а из желудка дохлую рыбу морской болезни. Стронуть вал с места удалось довольно быстро, но потом дело застопорилось. Все, чего нам с Константином удалось добиться за несколько смен — двадцать миллиметров свободного хода. Часто заглядывал Дед, смотрел на наши достижения и качал головой: «Давайте еще, ребятки. Пока мало».

18

Анна быстро оправилась от испуга. Она спокойно, как с давним знакомым, заговорила со стариком по-немецки. Даже представила меня ему — «майн фройнд Костя». А его назвала герр Либетрау. Старик подошел ближе, застыл, сложив костлявые руки на палку, и вперился в меня взглядом.

— Руссе? — произнес он хриплым голосом.

Я кивнул.

— Воэр? — прохрипел старик.

— Откуда, из какой части России? — перевела Анна.

— Из Сибири, — ответил я.

— Зибир, — старик пожевал губами и заговорил. Анна переводила очень хорошо, у нее даже голос менялся, подражая интонациям старика — казалось, что сам старик заговорил по-русски.

— Мне доводилось встречать твоих земляков, парней из Сибири. Осенью сорок второго и зимой сорок третьего. В Сталинграде. Ты знаешь Сталинград?

— Я даже был там, у нас там родственники живут.

— Он все еще существует? — удивился Либетрау.

— Конечно! Большой и красивый город. Только называется теперь Волгоград.

— Большой и красивый город, — повторил старик. Он еще пожевал губами, руки на палке затряслись. — В декабре сорок второго я получил ранение. Меня просто оттащили в подвал разрушенного дома и оставили там. В подвале были сотни людей. Раненые, больные, дезертиры. Врачи туда не заглядывали. Иногда на пороге появлялся офицер, светил фонарем в темноту и призывал легкораненых вернуться в строй. Каждый, кто согласится, сразу же получит миску горячего супа из конины. Некоторые соглашались. Поесть супа и погибнуть в первой же атаке — это было хорошей сделкой. Я бы тоже согласился, если бы мог стоять на ногах. Но я не мог, не мог даже отползти подальше от солдата, который лежал рядом со мной. У парня гнили раны, к тому же он справлял нужду, не снимая штанов, а потом он и вовсе помер, а я продолжал лежать с ним плечо к плечу, потеряв счет дней и недель.

Либетрау замолчал.

— Зачем он это рассказывает? — тихо спросил я Анну. — Хочет, чтобы мы его пожалели?

Анна не стала переводить мои слова, но Либетрау понял их без всякого перевода. Он подошел к лодке и дотронулся до ее борта.

— Моя лодка, — сказал он. — Я выжил в Сталинграде потому, что не мог умереть, не построив ее… — Либетрау многозначительно посмотрел на меня.

Я лишь пожал плечами.

— У меня был друг Манфред, — продолжил старик. — Мы одновременно начали службу в саперном батальоне в сентябре сорок второго года. Днем мы искали русские мины, а вечерами сидели в блиндаже, и Манфред рассказывал нам про Южную Америку. До войны он был археологом.

У Манфреда был амулет — здесь на груди, — Либетрау ткнул себя костлявым пальцем в грудь, — золотая индейская лодка. Он говорил, что видел ее где-то в музее и сделал копию. Якобы есть легенда, что на этой лодке индейцы спасутся во время Последней бури.

Мы шутили, что нужно построить такую лодку и уплыть из Сталинграда по Волге. То, что происходило там, и было Последней бурей, так мы все думали.

Новобранцев в нашем батальоне вышибало в течение недели. С конца ноября пополнения перестали поступать. Мы с Манфредом чудом держались, его хранил талисман, а меня — он. Постепенно многие поверили в его силу. Нам было по восемнадцать-девятнадцать лет, совсем мальчишки, даже в этом аду мы играли в индейцев. Манфред рассказал нам о древнем узелковом письме, и мы придумали собственный шифр. Составляли карты минных полей при помощи узелков. Три зеленых узелка означало триста метров к востоку, два синих — двести к северу. Синий цвет обозначал у нас север, красный — юг, зеленый — восток, желтый — запад. — Старик замолчал, провел ладонью по лицу.

— Манфред искал меня по всем подвалам, — продолжил он. — В один прекрасный день я очнулся от забытья, потому что в лицо мне светил луч фонарика. Я увидел Манфреда. Не вздумай умирать, сказал он, кто же тогда будет строить лодку? — Либетрау рассмеялся своим безумным смехом, который быстро перешел в кашель и захлебнулся. Старик сплюнул и вытер рот. — Манфред протащил меня на один из последних самолетов, которым удалось вылететь из сталинградского котла. Полгода я лечился под Нюрнбергом, после выздоровления остался при госпитале, а в сорок четвертом году ко мне снова явился Манфред. Готовилась операция в Латинской Америке, нужны были люди… я не раздумывая дал согласие….

Либетрау как будто погрузился в транс, слова лились из него монотонным потоком. Анне наскучило переводить, ее рука нырнула ко мне под рубашку, и после этого слушать рассказ Либетрау у меня уже не было возможности. Я запомнил только, что шведский пароход, на котором они плыли, потерпел крушение, не дойдя до пункта назначения. Люди спаслись, но не все, а потом и вовсе с гор сошел грязевой сель и похоронил целую деревню — и все пошло не по плану, хотя свой личный план Либетрау все-таки осуществил, он построил Лодку и теперь со спокойной душой дожидается бури. К моменту крушения шведского парохода Анина рука у меня под рубашкой окончательно лишила меня возможности слушать что бы то ни было. «Пойдем отсюда скорее!» — зашептал я ей на ухо. Анна вдруг решила меня подразнить, она начала задавать Либертау вопросы. «Пойдем, или я сейчас взорвусь!» — взмолился я. Анна засмеялась, извинилась перед стариком, мы встали и пошли в сторону Пляжа.

— Фашист недобитый! — ругался я. — Устроил здесь вечер воспоминаний!

— Он был тогда совсем мальчишкой, — вступилась за него Анна. — Он же не по своей воле пошел на войну, его заставили!

— Ну и нечего страдальца из себя корчить! Мой дед тоже мальчишкой был. Он мне вообще ничего про войну не рассказывал… «Хреново там было» — и все! А этот герой накрутил узоров, индейцев приплел…

— Не сердись! — Анна ладонью закрыла мне рот. — Не сердись, мой хороший! — она обняла меня и потянула вниз.

Я много раз представлял себе, как это будет у нас с Анной. Рисовалось что-то непременно грандиозное, как само Эль-Ниньо и даже больше. Вспучившиеся бездны, закрутившиеся в тугую спираль циклоны, дрожащие от напряжения тектонические плиты, тайфуны, ураганы, неохватные торнадо от земли до неба. А вышло все суетливо и быстро — гораздо быстрее, чем нужно, скомканно и конфузливо, так что я и сам не понял, как и что случилось.

Анна засмеялась, но не обидно. Она поцеловала меня, провела ладонью по лбу и сказала:

«Расслабься, не надо волноваться, ты мой хороший!».

А я не мог расслабиться. И волновался, честно говоря, я вовсе не из-за своей донжуанской неудачи. Из головы у меня не выходил проклятый сель. Я попросил Анну подробнее рассказать, что сказал про сель Либетрау. Анна снова рассмеялась: ох уж эти ученые, ни о чем, кроме своей науки, думать не могут! Но все-таки рассказала. О том, как Либетрау и его индейскую возлюбленную с позором изгнали из Деревни, о том, как они два дня скитались по джунглям под проливным дождем, а потом, буквально на их глазах, сошедший с гор сель стер деревню с лица земли вместе со всеми жителями. После это все окрестные индейцы стали считать Либетрау мстительным божеством, некоторые готовы были молиться на него и захотели поселиться рядом с ним, так и возникла новая Деревня, которая существует до сих пор.

— А почему тебя так это заинтересовало? — спросила Анна.

Прежде, чем я успел ответить, со стороны Пляжа раздался странный звук. В первое мгновение мне показалось, что это был звук мотора катера Камачо, но только гораздо мощнее.

— Это «Эклиптика»! — осенило меня. — Дед запустил двигатель «Эклиптики»!

Мы побежали вниз. На Пляже у разоренного праздничного стола мы застали возбужденную толпу деревенских жителей, окруживших Манкевича и Ивана. Манкевич выглядел явно обескураженно, а Иван торжествующе хохотал. Заметив меня, он кинулся навстречу.

— Завелась, зараза, так ее растак! — орал он. — Сейчас мы им покажем!

— Что происходит? — не понял я.

Иван орал, как сумасшедший, он был пьян и не хотел ничего соображать.

Пришлось тряхануть его хорошенько.

— Вот он, вот этот! — Иван указал пальцем на Манкевича, — он сказал, что нам слабо будет снять траулер с камней. Нам! Слабо! Нааам! — Иван с трудом удержался на ногах. — А Дед сказал, что неслабо. Сейчас снимем. Элементарно!

— Дед напился! — догадался я.

— Неееет, — замотал головой Иван и повис на моих руках.

В это мгновение «Эклиптика» дернулась всем корпусом, раздался скрежет, и траулер начал заваливаться на бок. Куски самодельного понтона начали разлетаться в разные стороны, выдавливаемые из воды гигантской массой траулера. Индейцы завопили от ужаса и в страхе попадали на песок. Из трубы траулера вырвался клуб черного дыма, двигатель взревел и заглох. Скрежет прекратился. Траулер, окутанный дымом, застыл в том самом положении, в котором он находился до начала строительства понтона.

— Пожар! — заорал мгновенно протрезвевший Иван. — Дед! Надо его вытаскивать!

Мы кинулись в воду, по остаткам понтона вскарабкались на борт. Из распахнутой двери машинного отделения валил дым, и сильно воняло соляркой.

— Дед! — заорал Иван в дверь. — Дед!

Он рванулся, чтобы спуститься вниз.

— Куда ты? Задохнешься! — я едва успел удержать его.

— Дееед!!! — взвыл Иван.

— Здесь я, — раздался едва слышный голос сверху. Черный от солярки и копоти старший механик висел, уцепившись, как обезьяна, за скобу надстройки.

На следующее утро пошел дождь. Он уже много дней поливал окрестные горы и вот, наконец, спустился к нам. Из-за дождя первый день нового 1992 года выдался безрадостным. Болела голова, брюзжал Иван, страдающий после вчерашнего, даже океан шумел раздраженно, прибой обрушивался на прибережные камни с глухим стоном.

К девяти часам, как обычно, на Пляже появилась группа наших деревенских помощников. Они столпились у завалившейся набок «Эклиптики», тихо переговаривались друг с другом и ждали, когда появится Дед. Старший механик, ночевавший на траулере, все не появлялся.

Иван высунул голову из палатки и крикнул:

— Эй, амигос! Но трабахо. Выходной! Завтра приходите! Маньяна!

«Амигос» замялись, и уходить не торопились. — Выходной, говорю! — выкрикнул Иван. — Сиеста! Чао! До завтра!

Помощники побрели восвояси.

Шутов снова принялся стонать. — Все на мне! — произнес он, сжимая больную голову. — По-испански говори, работниками командуй, еще и обед готовь.

— А почему Дед-то не появляется? — удивился я.

— Известно почему! Стыдно за вчерашнее. Слаб человек, ох, слаб! — горько посетовал Иван и зарылся в одеяла.

Я слушал стук капель дождя по брезенту палатки и пытался представить, что с нами будет дальше. Вроде бы все было очень плохо, а на душе было легко. Я вдруг понял, что совсем не хочу уплывать с Пляжа, во всяком случае, не в ближайшее время. Здесь Анна, здесь Хосе, здесь Эль-Ниньо. Так что это даже хорошо, что Дед уронил «Эклиптику» и наше отбытие откладывается на очень неопределенный срок. Это, конечно, ужасно, но вместе с тем и хорошо.

К полудню выяснилось, что поляки пропали. Попросту исчезли. Иван собрался готовить обед, ему понадобилась лаврушка, и он отправился позаимствовать ее у Манкевича. Долго деликатно кашлял у закрытых палаток, потом заглянул в сетчатое окошко и обнаружил, что палатки пустые.

Как только Ваня сообщил о своем открытии, я тут же поднялся наверх, на обрыв. Палатка Хорхе и Хесуса была закрыта, братьев не было, рюкзаков и ружей тоже, зато «ленд ровер» стоял на своем обычном месте. Это меня немного успокоило — значит, пошли недалеко. Хотя зачем вообще было куда-то уходить в такую погоду, да еще рано утром первого января, никого не предупредив, — этого я понять не мог. В душе зашевелилось неприятное предчувствие.

К обеду Дед спустился с траулера. Выглядел он осунувшимся, как-то резко постаревшим.

— Что там, все плохо? — участливо поинтересовался Ваня.

— Где там?

— Ну, в машине, и вообще…

— Машина в порядке, — произнес Дед. — Взбрыкнула малость, но это так, ерунда…

— А… ну тогда ладно, — кивнул Ваня, как будто с облегчением. Он поставил перед старшим механиком тарелку с гречкой, но тот не притронулся к еде.

— Уходить надо, — негромко произнес Дед.

— Как уходить? — удивился Ваня. — Вы ж сказали, машина в порядке!

Дед достал пачку сигарет, она оказалась пустой, он беззвучно выругался, смял ее и швырнул в сторону.

— Михал Михалыч! Как это уходить!?

— Следующей большой воды еще месяц ждать, — сказал Дед.

— Не продержимся.

— Что ж, и вы пойдете? — спросил Иван.

Дед не ответил, но стало понятно, что он сдался.

— Вот так дела! — воскликнул Ваня. — И что? Когда трогаемся?

— Дождь переждем и тронемся, — сказал Дед.

— А если не переждем? — спросил я.

— Что значит — не переждем? — нахмурился Дед.

— Опять природные явления? — съязвил Ваня.

— Может, и так, — ответил я, стараясь не обращать внимания на тон кока.

— Давай, выкладывай, — сказал Дед.

— Вчера мы с Анной видели опять этого старика, немца, он рассказал, что в сорок пятом году, когда выбросило шведский пароход, несколько дней лил сильный дождь, а потом сошел сель. Это было прямо здесь. На обрыве стояла деревня индейцев, их смыло.

— Ты хочешь сказать, что может сойти сель?

— Предсказывать сели я не умею. Почти ничего о них не знаю. Просто сопоставил факты. Сорок пятый год — время Эль-Ниньо, повышение температуры океана, повышение испарения и образования облачности, усиление осадков. Сейчас тоже время Эль-Ниньо. В горах льет уже много дней, теперь здесь началось. Теория вероятности против нас.

Дед молчал, задумчиво теребя бороду. Потом выдохнул.

— Значит, уходить надо прямо сейчас.

— Валить надо! — воскликнул Ваня.

— Надо, — сказал я, выдержал паузу и добавил, — только сель может стащить с камней «Эклиптику».

Дед застыл. Под навесом воцарилась тишина.

— Ты предлагаешь…. — произнес Дед и замолчал.

— Да, я предлагаю, — твердо сказал я. — Предлагаю использовать сель, чтобы снять траулер с камней. Это очень рискованно. Я даже не знаю, насколько. Вряд ли кто-нибудь так делал до нас. Может, это безумие. Но лично я готов рискнуть.

— Черт! — воскликнул Дед. — Черт! — Он схватил руками бороду. — Корпус подпрямить на несколько градусов и носовую часть поднагрузить. Нос не должен быть легким, иначе перевернет. Но и тяжелым быть не должен, — Дед забормотал что-то нечленораздельное.

— Обедайте без меня, — сказал Дед и побежал на траулер.

— Ну ты даешь, студент! — вздохнул Ваня. — Знал, что ты фантазер, но чтобы такое загнуть! — он подмигнул. — Не хочешь уходить без Анны? Как у вас вчера, получилось?

Я отмахнулся.

— Вот женщины! — воскликнул Иван. — Слаб человек, ой, слаб.

— Куда поляки ушли, как ты думаешь? — спросил я Ивана.

— В горы, наверное, — равнодушно ответил Шутов.

— Зачем?

— Известно зачем, — ответил кок, которому было известно все на свете. — Манкевич тут места себе не находил, когда Анна к тебе наверх ушла. Он все сразу просек. Ну и увел девушку. Поляки — ревнивый народ. Сбросит там ее где-нибудь с обрыва — «так не доставайся же ты никому!».

— Ты думаешь, он догадался? — спросил я неуверенно. Я как-то совсем упустил из виду Манкевича.

— Да у тебя все на лице было написано, когда вы вернулись!

Неужели правда на лице написано? Не до того же всем было! Траулер чуть не угробили, все орали, как сумасшедшие… Или до того? Я вспомнил бледное лицо Манкевича. Тогда подумалось, он из-за траулера расстроился. Ну не может же знаменитый путешественник, писатель, борец за мир и дружбу между народами сделать что-то с девушкой только потому, что она… предпочла ему другого.

В палатку ввалился Дед. Он был мокрый до нитки, но радостный.

— Все реально! — заявил он сходу. — Должно получиться. Траулер стоит почти как надо, чуть-чуть подправить, и все. Сель! — он схватил меня за плечи и затряс. — Молодчина, студент! Я знал, что не зря ты со своими приборами колупаешься. Давай скорее твой сель, твое Эль-Ниньо, черта лысого, все давай! Нам все сгодится! — Дед захохотал.

— Как же я его вам дам? — спросил я, еле освободившись от объятий. — Может, его и не будет вовсе!

— Как это не будет!? — рявкнул Дед. — Ты уж не подводи!

— Не понимаю, чему вы так радуетесь, — ворчливо произнес Иван. — Видел я сель как-то по телевизору. Куча грязи, камней, деревьев. Нас же просто засыплет тут к чертовой матери!

— Не засыплет! — возразил Дед. — Вот смотри! — Он взгромоздил в центр палатки рюкзак. — Это горы. Это наш Пляж, — Дед бросил подвернувшееся под руку чистое полотенце, — а это «Эклиптика», — он надвинул на полотенце валявшийся на полу башмак. Между Пляжем и горами — равнина, не меньше километра, заросшая лесом. Сель, как я понимаю, это жидкая грязь. Жидкая! Значит, воды в ней много! Лес на равнине задержит камни, деревья, — а вода хлынет сюда. Все решат минуты. Нам много времени и не надо. Три минуты — выпрямились, встали на киль, камни перемахнули, развернулись и только нас тут и видели!

— Да как же мы выпрямимся-то!? — воскликнул Иван. — Мы месяц почти по сантиметру в день выпрямлялись! А теперь снова на боку лежим, если вы еще не заметили.

Дед не обратил внимания на сарказм, наоборот, даже похвалил Шутова.

— Молодец, кухонная твоя душа! — сказал он. — В самый корень зришь! Эль-Ниньо нас поставит на киль!

Увидев наши изумленные лица, Дед рассмеялся.

— Думаете, я сбрендил? Пока нет. — Он стал серьезным. — Рассказываю по порядку. С гор пошла вода. Если бы вы не сидели целый день в палатке, то заметили бы, что прямо посреди Пляжа образовался ручеек, течет с обрыва, маленький такой, можно перешагнуть. Думаю, что уже завтра он станет речкой, а потом дойдет дело и до селя. Поэтому лучше нам поторопиться. У меня есть несколько километров прочного троса от порядков, брезент, пара сотен ловушек. Чтобы выровнять траулер, мы сделаем водяной парус.

— Какой парус? — поперхнулся Ваня.

— Водяной. То же самое, что обычный парус, только вместо ветра — текущая вода. На скалах — на Большой и Малой колокольнях — мы соорудим систему блоков. Пропустим через них тросы от «Эклиптики» к парусу. Сам парус будет наверху, на обрыве. Это будет не один парус, а много маленьких парусов. Каждая ловушка для лангустов — маленький парус. Только ловить он будет не лангустов, а воду, и тянуть потихоньку «Эклиптику». Потихоньку! Это важно! Никаких резких рывков быть не должно, иначе вся конструкция накроется к чертовой матери. Мы сделаем так, чтобы ловушки-паруса открывались постепенно. Связать их в порядки, как на промысле, и открывать один порядок за другим, тогда тяга будет нарастать постепенно, так, как нам нужно. Когда траулер стронется, будем ставить распорки между бортом и скалой, так, как мы это делали с приливами. Как только встаем на киль, или если что-то пойдет не так — рубим канат! — Дед рубанул ладонью воздух.

В этот момент со стороны гор раздался раскат грома, дождь забарабанил по палатке еще ожесточеннее.

— Лихо! — произнес, наконец, Иван. — Водяной парус! Полное безумие.

— По-моему, хороший план, — сказал я. — Должно получиться.

— А я и не говорил, что не получится, — сказал Иван. — У нас ведь как, только самые сумасшедшие затеи и выгорают. Просто уехать в машине с третьим заместителем посла мы не можем. Зато водяной парус — это да! Это по-нашему!

Дед открыл было рот, но Шутов перебил его.

— Знаю, знаю! «Недовольные могут валить в Лиму!». Я ничего! Я всем доволен!

— А сколько надо времени, чтобы все это соорудить? — спросил я.

— По моим прикидкам, за два дня управимся, — сказал Дед. Он выглянул наружу. — Больше времени у нас нету. Так что хватит рассиживаться! Вперед, за работу!

Всю ночь шел дождь. Со стороны гор доносились раскаты грома, Ваня и Дед дружно храпели. Я не мог уснуть. Исчезновение поляков не давало покоя. Только под утро забылся коротким сном, увидел во сне плачущую Анну и огромного таракана из джунглей, который, медленно работая челюстями, откусывал голову Манкевичу. «Лаврушка! Что здесь непонятного? — раздавался при этом голос Ивана. — Приправа такая. Еда, вкусно, понимаешь? Что ж ты, брат, темный-то такой!» «С кем это он разговаривает?» — подумал я и тут же проснулся. Таракан исчез, а Ванин голос остался. Он раздраженно объяснял кому-то, что такое лаврушка.

«Поляки вернулись!» — осенило меня. Я пулей выскочил из палатки. Чуть не сшиб Ивана, который с кастрюлей в руках беседовал то ли с Хорхе, то ли с Хесусом. Подбежал к палаткам поляков, однако они были по-прежнему закрыты, и внутри никого не было.

— Вань, а где они? — крикнул я Ивану.

— Кто?

— Анна, Манкевич…

— А я почем знаю?

Я подбежал к индейцу.

— Хорхе? — я схватил его за руку.

Индеец испуганно попятился.

— Хесус?

— Си, сеньор, — пролепетал он, глядя то на меня, то на Ивана.

— Хесус, дорогой!

— Хорхе это, — поправил Иван.

— Хорхе! Где сеньор Манкевич? Где сеньорита Анна?

— Где лаврушка? — вставил Шутов.

— Да подожди ты! — отстранил я кока. — Сеньор Манкевич!

Хорхе произнес птичий звук и указал в сторону гор, скрытых за пеленой дождя. Потом сказал еще что-то и показал мне рюкзак, который держал в руках.

— Прислали его за провиантом, — объяснил Ваня. — Я, как человека, попросил, дай лаврушки.

— Ты опять идешь к ним! — обрадовался я. — Я с тобой! Вместе пойдем! Далеко идти? Час? Два? — я ткнул в свои наручные часы. — Три часа?

Индеец поднял голову к небу, показал на солнце, положение которого лишь угадывалось за завесой туч, и очертил его путь по небу до горизонта.

— Весь день, — догадался я. — Ничего, я с тобой. Подожди, только Деда предупрежу. Никуда не уходи, слышишь?

Я мигом вскарабкался на «Эклиптику».

— Михал Михалыч! — заорал я в открытую дверь машинного отделения. В ответ раздалось гудение, потом громкий хлопок, палуба под ногами мелко задрожала. В нос ударил запах выхлопных газов. Затем снова что-то хлопнуло, и все затихло. В клубах сизого вонючего дыма появился Дед. Лицо и борода густо вымазаны соляркой, но вид у него был довольный.

— Заглохла, понимаешь! — Дед хлопнул ладонью по поручню. — Но ничего, посмотрим, кто кого!

— Михал Михалыч, — начал я непростой разговор. — Индеец пришел от Манкевича. Они с Анной, оказывается, в горах сейчас.

— Чего они там забыли?

— Не знаю. Только нельзя сейчас в горах. Пропадут. Надо их вернуть. Сходить туда надо.

— Манкевич не мальчик, поди, — рассудил Дед. — Поопытнее нас с тобой. Разберется как-нибудь.

— Я пойду за ними, — выпалил я.

— Запрещаю! — рявкнул Дед. — Сейчас бригада из Деревни подтянется, работы невпроворот.

— Извините, Михал Михалыч. Я все равно пойду.

Я спустился с траулера, дал знак Хорхе, чтобы ждал, и полез в палатку собирать вещи. Быстро закинул в рюкзак несколько банок консервов, фляжку с водой. Как вылез, увидел Деда. Он стоял мрачнее тучи.

— Левшин, тебе что, непонятно было сказано? — Дед впервые назвал меня по фамилии.

— Михал Михалыч… — начал было я.

— Рюкзак в палатку и марш на траулер! — резко скомандовал Дед.

— Не пойду, — сказал я.

— Да ты, салага! — Дед схватил меня за рубашку.

— Стоять! — раздался сзади голос Шутова. От неожиданности Дед замер и оглянулся.

В руках Шутова была ракетница, направленная в живот старшему механику.

— Ты что, сдурел? — прорычал Дед. — Пристрелю! — решительно произнес Иван. — Отпусти студента!

Дед разжал руки. Я отбежал от него на несколько шагов.

— Мы уходим, — объявил Иван. — Оба. Иди! — кивнул он мне. — Ну же!

Я ничего не понимал. Дед тоже.

— Иди! — Подтолкнул меня Шутов, и сам начал пятиться спиной вперед, не спуская с прицела старшего механика.

— Михал Михалыч! — выкрикнул я. — Мы вернемся, найдем поляков и вернемся!

— Вашу мать! — выругался Дед, плюнул и пошел на «Эклиптику».

— Иван, что это было? — спросил я.

— Как что?! Ты же сам сказал: мы идем спасать поляков! — ответил Шутов.

— И ты идешь?

— Не могу же я бросить друга!

— А как же Дед? Как же «Эклиптика»?

— Дед справится без нас. У него полно помощников. — Шутов сунул ракетницу за пояс. — Эй, амиго, тронулись! — крикнул он индейцу. Хорхе на протяжении всей сцены простоял неподвижно, терпеливо ожидая, когда она закончится. Не выказав никаких эмоций, он поправил свой рюкзак и зашагал вперед.

19

Дождь был теплый и будто липкий, не освежающий. Струи воды катились за шиворот, заливали глаза. Удивительно, еще неделю назад мы страдали без пресной воды, а теперь вода была везде — под ногами, в воздухе, в рюкзаке, который намок и стал тяжелее в два раза. Дождь барабанил по мясистым листьям неизвестных растений, как по дощатой крыше, заглушал все другие звуки леса, мешал прислушиваться. Впрочем, прислушиваться все равно было бесполезно, потому что без умолку болтал Иван.

— Непростой у нас рейс получится, это мне с самого начала было ясно, — слышал я за спиной его голос. — Вот у тебя, к примеру, в рейсе какой пульс был? Слышь, Костя? Пульс, спрашиваю, у тебя какой был? Костя!

— Откуда я знаю!? — раздраженно ответил я, не оборачиваясь.

— Зря! — не обращая внимания на раздражение, продолжал Ваня. — Пульс свой надо всегда знать. Это показатель всего. У меня знаешь, какой пульс был? Слышь, Костя? — Какой! — заорал я так, что спугнул птицу за ближайшим кустом. — Пятьдесят ударов в минуту. Представляешь? А иногда и все сорок пять. У обычного человека такого пульса быть не может. А знаешь, почему? Мне бабушка рассказывала, что ее отец, мой прадед, был лозоходцем. Знаешь, кто такие лозоходцы? Костя! Нет? Они воду ищут подземную, где колодец копать можно. Ходят с прутиками, там, где прутики дернулись, надо копать. Так вот прадед мог найти воду вообще без прутков. Он свое сердце слушал. Где сердце замерло, он говорил, здесь копайте! Дар у него был, понимаешь? И это от него мне передалось. Я много чего сердцем могу чувствовать. Если что-то где-то намечается, у меня сердце замирает. Я и в рейс-то этот чего подписался, не хотел ведь, думал вообще завязать…

— Ты уже рассказывал!

— Что? А, рассказывал! Да, сердце екнуло. Пульс, думаю, до тридцати пяти ухнул, а то и меньше. Интересный будет рейс, это я сразу просек. Так и получилось. И на берегу когда мы сидели, я уверен был — еще не вечер, что-то обязательно возникнуть должно, тема какая-нибудь. Понимаешь? Когда Манкевич со своим Эльдорадо появился, я почти и не удивился даже. Я это, можно сказать, с самого начала знал. Когда Кислин меня в управлении в рейс зазывал, тогда уже знал. Сердце не обманешь. Бабка рассказывала, прадед мой никогда не ошибался. Другие с прутиками ошибались, а он никогда!

На пути нам часто попадались свежесрубленные ветки. Хорхе впереди шагал без остановки и не оглядываясь. За последние сутки он шел по этому маршруту уже в третий раз. Первый раз ему с Манкевичем было гораздо тяжелее, дорогу приходилось прорубать в зарослях, зато дождь сутки назад был не такой сильный. Ветер гнал со стороны океана новые тучи. Раньше они цеплялись только за вершины, теперь горы почти полностью были скрыты свинцово-серой пеленой, которая сползала все ниже и ниже.

Лес доходил до скалистых подножий, а кое-где языками поднимался высоко вверх по лощинам и распадкам. Судя по старым завалам в лощинах, время от времени эти языки срывались вниз. Укрыться от таких срывов было негде — если понесет, то до самого океана.

К шести часам вечера мы вышли к водопаду. Перед нами с высоты многоэтажного дома низвергался поток коричневой воды. В воде мелькали ветки и обломки стволов поваленных деревьев.

— Куда теперь? — спросили мы Хорхе.

Он указал рукой на разлом в скале на высоте метров десяти от подножья. К разлому вел карниз, который едва угадывался на гладко-матовой, как корабельный борт, поверхности скалы. Карниз был длинным, он уходил влево метров на сто, туда, где на скалу наползал зеленый язык растительности.

— Сеньор Манкевич и Анна там? — уточнил я.

Индеец шмыгнул плоским носом и кивнул.

— Какого черта они туда залезли? — удивился Ваня.

— Может, от дождя спрятались, — предположил я. — Хорхе, ты можешь сходить за ними? Скажи, Костя и Ваня пришли. Костя и Ваня! Мы здесь подождем. Понимаешь?

Индеец понял. Он отрицательно помотал головой. Пальцем показал на меня, на Ваню, на себя, а потом на разлом.

— Говорит, всем вместе надо идти, — догадался Ваня. — А почему? Почему всем вместе, Хорхе?

Индеец снова показал на меня, Ваню, себя и разлом, выглядело, как детская считалочка.

— Что делать будем? — спросил меня Ваня.

— Полезли, — вздохнул я.

Карниз был узким, местами едва можно было поставить ступню. Двигаться приходилось, раскинув в стороны руки и прильнув всем телом к мокрой скале. После каждого шага, прижавшись к стенке щекой, я скашивал глаз вниз и высматривал, куда поставить ногу в следующий раз. Иногда казалось, что скала качается, как траулер. Ноги дрожали в коленках, зубы стучали, во рту появился металлический привкус. Изо всех сил я старался не думать о высоте, но это было невозможно. О чем думать? Об Анне. Она прошла по этому карнизу передо мной, тоже прижималась щекой к скале…

— Долго еще будешь со скалой обниматься! — крикнул мне Ваня. Они с Хорхе уже дожидались меня на площадке перед разломом. Площадка была довольно широкой, в разлом вел пологий спуск, а дальше — темнота.

— Эй! — крикнул Ваня в разлом. — Есть тут кто? Из-за грохота водопада даже я его едва слышал. Хорхе достал из своего рюкзака веревку, размотал ее и велел нам обвязаться. Первым в связке был я, затем Иван, индеец шел последним. Мы тронулись вниз. Под ногами шуршали мелкие камушки. Чем дальше мы продвигались вглубь разлома, тем явственнее становился этот звук, а грохот водопада, наоборот, стихал, постепенно превращаясь в монотонный гул. Стало темно, я включил фонарик. Рахитичное пятно электрического света прыгало в такт шагам по каменным стенам и растворялось впереди во мраке.

— Эй! — снова крикнул Ваня. Звук заглох в темноте и глухом грохоте. Уклон под ногами становился все круче, ноги начинали скользить по осыпавшимся камушкам. Это было даже забавно, делаешь один шаг, а соскальзываешь на два. Веревка натягивалась, и сверху доносилось ворчание Вани «куда ты так разогнался!?». Земля под ногами пошла круто вниз, камушки тронулись целым пластом, как снежная лавина. Я успел развернуться и упал на живот, лихорадочно шаря руками, за что бы зацепиться. Но вокруг были только камни, которые скользили вниз вместе со мной.

— Держись! — крикнул я Ване.

Мягкое скольжение становилось все быстрее, уклон все круче, я летел в галечном вихре. В какой-то момент я почувствовал, что уже не скольжу, а падаю куда-то в абсолютной темноте. «Снег!» — успел я выкрикнуть спасительное слово и приземлился на кучу гальки. «Сработало!» — подумал я, и в следующую секунду мне на голову обрушился Иван. Кажется, я даже на мгновение потерял сознание, но тут же очнулся и начал, лихорадочно работая руками, сползать с кучи — падения сверху Хорхе я мог бы не пережить. Однако Хорхе не прилетел. Несколько секунд я сидел в полной темноте и тишине, нарушаемой лишь далеким грохотом водопада. Справа от меня раздался щелчок, и в лицо ударил луч фонарика.

— Костя? — услышал я удивленный голос Анны. — Что ты тут делаешь?

— Вас спасаем, — ответил за меня кок. — Эй, Хорхе! — крикнул он наверх. — Спускай веревку! Хорхе! — Иван распутал нашу страховку. — Порвалась! — он показал мне оборванный конец.

— Не порвалась, а перерезана, — раздался невозмутимый голос. Манкевич выдвинулся из темноты, как привидение.

— Как перерезана? Кем?

— Хорхе, — ответил Манкевич. — Напрасно вы его зовете. Он не ответит. Вчера его брат Хесус точно так же перерезал нашу веревку.

— Зачем? Что это значит?

— Это значит, что мы в ловушке, — сказал поляк. — Как ваши лангусты. Непонятно только, зачем они вас сюда затащили.

— Никто нас не затащил, мы сами пришли. А теперь надо скорее выбираться отсюда, в горах опасно, сель может сойти. И потом Дед там, надо траулер снимать…

— Опять снимать? — усмехнулся Манкевич. — Вы же его, как это… уронили…

— Да ерунда это, в порядке траулер.

— А, — протянул Манкевич. — Тогда это все объясняет.

— Что объясняет?

— Леон решил все-таки забрать ваш траулер, вот он и убрал вас подальше. С одним механиком ему проще справиться, чем с вами троими. Вы и вправду сами вызвались нас искать? Какой подарок Леону!

— Траулер хотел забрать не Леон, а полицейский, сеньор Камачо, — напомнил Ваня.

— Они заодно. Тут все заодно. Хорхе и Хесус — люди Леона, а нам дал их Камачо, сказал, что это лучшие проводники. Вот эти проводники и завели нас сюда. И все-таки, — Манкевич замялся, — зачем вы пошли за нами?

Видно, что короткое Ванино объяснение его не устроило.

— Там снаружи дождь уже вторые сутки, — сказал я. — Вы ушли, никого не предупредили, индеец сказал, в горы пошли, в горах нельзя в такую погоду. Может сель сойти, опасно. Надо скорее выбираться отсюда!

— Выбираться — это легко говорить, — пробормотал Манкевич.

Пещера и вправду напоминала ловушку для лангустов. Долгий пологий уклон от входа, потом резкий обрыв. Плюс сыпучая галька, устоять на которой невозможно. Обрыв был высокий, метров пять, от тяжелых увечий при падении нас спасло только то, что внизу была куча осыпавшейся гальки. Мы оказались на пятачке размером с небольшую комнату, с трех сторон нас окружали отвесные стены, они сходились вверху наподобие свода, очень высоко, луч фонарика не доставал туда. Под ногами была вода, немного, по щиколотку.

— Мда, попали! — произнес Ваня. Он попросил фонарик у Манкевича, обошел пещеру по периметру, ощупывая стены, в некоторых местах даже стучал кулаком и прислушивался. — Глухо, — заключил он, усаживаясь на кучу рядом с Манкевичем. Возвращая фонарик, он как бы в шутку посветил поляку в лицо. — А вас-то сюда как занесло, а?

Недовольный Манкевич заслонился рукой от света и почти вырвал фонарик из рук Вани.

— Занесло? Это я не понимаю!

— Мы пришли сюда вас спасать, — объяснил Ваня. — А вот вы зачем сюда пришли, можно полюбопытствовать?

— Я никого не просил меня спасать! — с раздражением произнес Манкевич.

— Спасают тут вообще-то не вас, — Ваня подмигнул мне. — Прекрати! — одернул я его.

— А что такого? — не унимался Ваня. — Просто интересуюсь. У людей экспедиция, люди живут интересной жизнью. Эльдорадо ищут. Вы ведь Эльдорадо ищете? — он снова повернулся к Манкевичу. — Раз вы еще и книги про это пишете, значит, это не секрет. Или секрет? Если секрет, так и скажите, я не буду ничего спрашивать.

Манкевич понял, что от Вани так просто не отделаешься. — Это не секрет, — сказал он так, как разговаривают с детьми. — Обещаю вам все подробно рассказать, как только мы выберемся отсюда.

— И вправду, Ваня, — сказал я. — Давай потом.

— Зачем же потом?! — воскликнул Иван. — Почему не сейчас? Коротко, в двух словах…

— В двух словах нельзя, — сказал Манкевич. — Нужно много рассказать. Эльдорадо — это очень старая легенда, пятьсот лет прошло…

— Может, не пятьсот, а поменьше? — неожиданно перебил его Ваня. — Может, пятьдесят лет? У меня вот тут бумажечка завалялась, — Ваня достал из кармана и протянул Манкевичу сложенный листок.

Поляк направил на листок луч фонарика и развернул его. Я заметил на верху машинописной страницы фашистского орла и свастику.

— Откуда у вас это?

— В палатке вашей нашел, — невозмутимо ответил Иван. — Как вы пропали, я зашел туда посмотреть, все ли вещи на месте… И вот наткнулся. Любопытный документ! Жаль, по-немецки я не читаю, но что-то мне подсказывает, что речь тут идет именно об Эльдорадо.

Манкевич покачал головой. Он произнес по-польски что-то очень похожее на ругательство.

Такой прыти от кока даже я не ожидал. Манкевич, казалось, готов был его разорвать.

— Послушайте, — предложил я, как только оправился от изумления. — Давайте сначала выберемся отсюда, а потом все обсудим.

Я поднялся, но никто не тронулся с места, Манкевич и Иван с ненавистью сверлили друг друга глазами.

— Я расскажу! — неожиданно раздался голос Анны.

— Анна! — прошипел сквозь зубы Манкевич.

— Я расскажу! — повторила твердо девушка. Ее глаза сверкнули в темноте, тихий балтийский рассвет озарился молниями.

— В прошлом году я писала докторские тезисы в Варшавском университете. Моя тема — «Вывоз нацистами культурных ценностей из Польши». Во время работы нашла документы, которые касались некоего майора Вайля, Манфреда Вайля. Он историк по образованию, занимался конфискацией ценностей и отправкой их в Германию. Я узнала, что Манфред Вайль жив, после войны был осужден за военные преступления на пожизненное заключение и сидит в тюрьме недалеко от Варшавы. Для моей работы мне было очень полезно с ним встретиться, поэтому я связалась с администрацией тюрьмы и попросила устроить мне свидание с Вайлем. Никаких возражений не было. Мне разрешили три свидания. Вайль не считался опасным преступником, убийств в его деле не было, только нанесение ущерба польскому государству. Многое из того, что он вывез, так и не удалось найти, поэтому он и получил пожизненный срок. Вайль оказался очень интересным собеседником. Он серьезно болен, но сохранил ясный ум, твердую память и прекрасные манеры. У меня ни разу не возникло впечатления, что передо мной преступник, человек, который совершил что-то ужасное. Вайль мне очень помог с моими изысканиями, я была ему признательна за это и на нашем последнем свидании спросила его, могу ли чем-нибудь помочь. Вайль ответил не сразу, немного подумал, а потом сказал: «Выслушайте меня, пожалуйста». Он рассказал мне о своей последней операции. В сорок четвертом году он был включен в состав группы майора фон Бюлова. Эта группа должна была секретно отправиться в Латинскую Америку, в Чили, и подготовить там базу для эвакуации высшего нацистского командования — закупить оружие, продовольствие, наладить контакты с местными немецкими эмигрантами. На это нужны были деньги, много денег, а точнее, много золота. Вайль вывез это золото из Польши и, по указанию свыше, не вносил ни в какие реестры, чтобы замести следы.

— Вот! — Ваня вскочил с места. — Золото! Я так и знал! — он торжествующе посмотрел на меня и Манкевича, но быстро опомнился. — Извини, — сказал он Анне, — продолжай, пожалуйста.

— У Вайля были собственные мотивы для участия в операции, — продолжила Анна, — он задумал захватить золото по прибытию в Чили и на этом закончить свою персональную войну. Сделать это в одиночку было трудно, ему нужен был надежный напарник. Тогда он вспомнил о Карле Либетрау, которому спас жизнь в Сталинграде. Вайль добился включения Либетрау в состав группы. В Латинскую Америку группу должен был доставить шведский пароход. Однако у берегов Перу пароход попал в шторм и сел на мель, в том же самом месте, что и ваш траулер.

Когда стало ясно, что снять пароход с мели не удастся, майор фон Бюлов распорядился расстрелять шведских моряков, и заодно уничтожить шлюпки, чтобы подумали, что экипаж погиб в море. Фон Бюлов решил пробираться в Чили через горы. Но сначала был необходим короткий отдых. Недалеко от места кораблекрушения была индейская деревня. Немцы провели в деревне три дня. За это время Карл Либетрау познакомился с местной девушкой, и у них завязался маленький роман.

План Вайля и Либетрау был таким: во время первой ночевки в горах связать всех членов группы, забрать золото, которое находилось в ящике для мин, и скрыться. Однако осуществить план не удалось. Кто-то не вовремя проснулся, поднял тревогу, завязалась перестрелка, Вайль и Либетрау убили своих товарищей, Либетрау оказался тяжело ранен, идти дальше он не мог. Тащить на себе компаньона и ящик с золотом Вайль тоже не мог. Он решил укрыть Либетрау и золото в пещере, а сам отправился в поселок Ило за врачом. В поселке местные жители моментально сдали подозрительного иностранца полиции, полиция передала его американским военным, которым он сказал, что он дезертир, бежал из гитлеровской армии и устроился на шведский пароход. Американцы посадили Вайля в лагерь военнопленных в Панаме, оттуда он дважды пытался бежать, а сразу после войны его отправили в Польшу, где он получил пожизненный срок. Все последующие годы в тюрьме Вайль строил планы по возвращению в Перу, он был уверен, что Либетрау не выжил, а ящик с золотом дожидается его в пещере, где он его оставил. Он несколько раз подавал прошение о помиловании, но ему всякий раз отказывали. Когда он заболел, то понял, что из тюрьмы ему не выбраться, однако оставленное золото не давало ему покоя. Я оказалась единственным человеком, которому он рассказал эту историю. Его просьба заключалась в том, чтобы я любым способом выяснила, на месте золото или нет. Он сказал, если найдете его, поступайте с ним как считаете нужным, просто дайте мне знать, было оно там или нет. — Анна помолчала, поправила волосы. Ваня нетерпеливо заерзал, и даже легонько заскулил. — После этого свидания, — продолжила Анна, — я долго думала, как мне поступить. Я должна была рассказать обо всем администрации тюрьмы или полиции, но я не стала этого делать. Я обратилась к Яцеку, он организовал экспедицию, мы приехали сюда, но разыскать пещеру, которую описал Вайль, нам не удалось. Был большой сель, он сильно изменил рельеф. Зато в рыбацкой деревне на побережье мы встретили живого Карла Либетрау, который продолжал ждать возвращения своего друга Манфреда. «Манфраваль!» — ты, Костя, рассказал, что он выкрикивал это слово. «Манфраваль» — это Манфред Вайль. Либетрау до сих пор уверен, что Вайль появится или пришлет своих людей, и они отправятся в плавание на лодке, которую он построил.

— А золото? — напомнил Ваня. — Куда оно делось?

— Неизвестно, — пожала плечами Анна. — Похоже, что об этом знает только Либетрау. Когда Вайль оставил его в пещере, его разыскала индейская девушка, его подружка. Она вылечила его раны, стала с ним жить. После того, как она забеременела, их выгнали из ее родной деревни, и Либетрау начал строить свою Лодку. Индейцам, которые помогали ему, он обещал спасение в Последней буре и много золота. Об этом много говорят. Из желающих получить спасение и золото образовалась уже новая Деревня. Значит, золото есть. Мы много раз пробовали расспросить Либетрау — бесполезно. Он окончательно сошел с ума. Говорит только о Последней буре и Манфреде Вайле, а когда встретил русского, Костю, вспомнил о Сталинграде, рассказал о крушении шведского парохода, о перестрелке с людьми фон Бюлова…

«Странно, — мелькнуло у меня, — я не помню, как он об этом рассказывал. Анна этого не переводила…»

— … потом он рассказал про пещеру, в которой его оставил Вайль, и упомянул ее название — пещера Макондо. Вайль этого названия, естественно, знать не мог. Мы спросили о пещере Макондо у проводников, Хорхе и Хесуса, они обещали нас к ней отвести. Так мы оказались здесь. А потом здесь оказались и вы.

Анна замолчала.

— Сколько там золота? — нарушил тишину Иван.

— Я не знаю, — сказала Анна. — Вайль сказал, что золото было в деревянном ящике, военном ящике, как для мин или патронов. Он вскрыл его, просто чтобы убедиться, что золото есть. Увидел золотые слитки и снова закрыл.

— Вода прибывает, — заметил Манкевич. Он сполз с кучи. Когда Анна начинала рассказ, воды было по щиколотку, теперь она уже доходила почти до колена. — Надо выбираться отсюда. Теперь нас четверо, надо встать друг другу на плечи. Опля! Как в цирке!

«Опля!» оказалось непростым делом. Я залез на Ивана, ему, как самому крепкому, выпало быть «основанием» пирамиды. Следующим полез Манкевич. Он вскарабкался легко и быстро, его руки уже доставали до края обрыва. Настала очередь Анны. Ей лезть было труднее всех, потому что наша пирамида никак не могли утвердиться. Иван жаловался, что его ноги проваливаются в гальку и ему не найти твердую опору. Тем не менее, Анна все-таки добралась до верха. «Здесь очень крутой наклон!» — раздался сверху ее голос. «Попробуй зацепиться!» — крикнул снизу Иван. «Пробую!» — ответила Анна. Сверху раздался каменный шелест, на голову мне ручейком посыпались мелкие камушки, а еще через мгновение нашу неустойчивую, кряхтящую и ворчащую пирамиду смело камнепадом. Падение обошлось без травм, хотя Ивана помяло изрядно. Он вытряхивал камни из рубашки и сквозь зубы бормотал ругательства.

— Там все течет, как вода, — сказала Анна. — Если попробовать вылезать, сразу получается обвал.

— Надо встать ближе к стене, — предложил Манкевич. Мы выстроились у стены. Пирамида получилась прочнее, и продержалась гораздо дольше, но закончилось все снова обвалом. Так повторилось несколько раз, пока мы окончательно не выбились из сил.

— Перекур! — объявил Иван и рухнул на каменную кучу. Я с фонариком пошел вдоль стен, ощупывая лучом каждый сантиметр, не найдется ли каких-либо зацепок. Стены были гладкими, словно специально отполированными. Иван не унывал:

— А сколько сейчас стоит золото? А, пан Манкевич?

— Не знаю, — раздраженно произнес Манкевич. — Я не торгую золотом.

— Да ладно! — воскликнул Ваня. — Поди, каждую ночь пересчитывали, прикидывали, куда пристроить золотишко. А что, я бы тоже прикидывал! Любой бы прикидывал!

— Вы думаете, что золото уже у вас, а его нет, — заметил Манкевич. — Никто не знает, где оно.

— Либетрау знает, — сказал Ваня. — Он его перепрятал.

— Либетрау — сумасшедший.

— Мы сами сумасшедшие, потому что сидим здесь. Давайте выбираться.

Ваня легко вскочил на ноги и встал, упершись руками в стену обрыва. Я полез к нему на загривок. Новая попытка снова закончилась шумным падением. Потом еще одна, и еще.

Анна настояла на том, чтобы стать третьей в пирамиде, а Манкевичу лезть наверх. Манкевичу тоже не удалось зацепиться. Это падение оказалось особенно болезненным, Манкевич угодил Ване ногою в лицо. Ваня обрушился на него с руганью, ему казалось, что поляк сделал это специально. Манкевич обвинил Ваню в том, что он не может твердо устоять на ногах и раскачивает пирамиду. В следующий раз Манкевич встал вниз, а наверх полез Ваня — опять ничего не вышло.

Тем временем вода достигла верхушки кучи, в пещере больше не осталось сухого места.

— Сколько у нас есть еще времени? — спросила Анна. — Час? Два?

— Час от силы, — мрачно прикинул Ваня.

— Может, они все-таки вернутся? — предположил я. — Индейцы, или сам Леон. Зачем они все это устроили? Хотели бы нас убить, давно убили бы. В джунглях это проще простого…

— Это самый лучший способ, — сказал Манкевич, — В этой пещере все будет выглядеть, как несчастный случай.

Каждому из нас потребовалось время, чтобы представить себе то, что имел в виду Манкевич. Первой нарушила тишину Анна. Она всхлипнула и запричитала по-польски. Я легонько приобнял ее за плечо.

— Не переживай, прорвемся.

— Как? — спросила Анна.

— Как-нибудь, — ответил я.

— Чудес не бывает, — сказала девушка.

— А вот и неправда, бывают, — возразил я и рассказал историю про снег, который тропической ночью посреди океана покрыл палубу нашего траулера просто потому, что я сильно соскучился по дому и захотел увидеть снег.

— Вот уж чудо так чудо! — хмыкнул Иван. — Я удивляюсь, кого нынче в институты набирают! Не напомните мне, господин ученый, как полностью наше с вами научное судно называется?

— СРТМ «Эклиптика».

— СРТМ — что такое?

— Средний рыболовный траулер.

— А «М»?

— «Морозильник».

— Молодец! — похвалил меня Ваня, в трудные моменты он всегда становился многословным и язвительным. — Анна, у тебя дома холодильник есть? В морозилке лед образуется? Иногда слишком много, да? Так, что пельмени больше не влазят. Нет? Не бывает такого? Эх, Европа! Так вот, объясняю. Наши доблестные рефмеханики чересчур раскочегарили свою установку, так что в холодильниках образовалось слишком много изморози. Чтобы не получить от капитана по шапке, они ночью эту изморозь, которая при богатом воображении сойдет и за снег, тихонько соскоблили и раскидали по палубе, чтобы быстрее растаяла. Вот и все чудеса!

Я хотел было рассказать про снег во время нашего с Хосе выхода в море, но Иван мне не дал, он болтал без перерыва.

— Ты во всем виноват, студент! Ты накаркал со своим Эль-Ниньо. Наводнения, тайфуны! Тебя зачем в рейс послали? Хвосты лангустам мерить. Ну и мерил бы себе тихо в тряпочку, как твой шеф, глядишь, все бы и обошлось. Так нет! Ему надо человечество спасать! Вот и доспасался — потопнем здесь, как котята. — Ваня подобрал под себя мокрые ноги. — Хорошо еще — вода теплая!

— Нет, это я виновата! — раздался голос Анны. — Я — ужасный человек! Это все из-за меня!

— Перестань! — сказал я.

— Нет! — Анна скинула мою руку с плеча. — Ты не понимаешь! Позавчера, около лодки, это все было подстроено. Все было только для того, чтобы Либетрау заговорил! Он не хотел говорить с нами, понимаешь? Вообще не хотел, только бормотал о Манфреде Вайле. Это я все придумала! Нужно было дать толчок его безумному сознанию, заставить его вспоминать. Сначала я рассказала ему, что вы русские, а потом специально привела тебя ночью к Лодке. Я знала, что он будет там, а увидев русского, он может разговориться — сначала война, потом дальше, шаг за шагом, дойдет до кораблекрушения и пещеры с золотом. Это был план, который сработал. И Бог наказал меня за это!

— А заодно и нас! — усмехнулся Ваня. — Только чтобы утешить девушку, я тоже кое-что расскажу, — сказал он. — Если уж искать виновного, из-за кого мы все здесь оказались, внесу и я свои пять копеек. Из-за рыбок. Что вы так на меня смотрите? Да, из-за тропических рыб — петухи, клоуны, мурены, будь они неладны. Есть у меня друг, Гоша, точнее, был друг. Гоша решил устроить в нашем Калининграде океанариум. В Гамбурге, говорит, есть, в Генуе есть, а в славном городе Калининграде — нет. Будем, говорит, людям за деньги морских гадов показывать. Мне идея понравилась, мне любая идея нравится, лишь бы ежики эти несчастные не лепить с утра до вечера. Все как-то очень удачно сложилось. Гошины знакомые бандиты одолжили ему сто тысяч долларов, по нашим подсчетам, должно было хватить. Договорились с нашей конторой об аренде зала, в общем, есть у нас там зал, типа музей нашей трудовой славы, со здоровыми аквариумами, где всякая дребедень, которой мы промышляем, плавает. На селедку и крабов смотреть неинтересно, моя задача была найти этих сраных, я очень извиняюсь, тропических рыбок. Я и нашел, в Польше. Есть фирма, опять-таки один знакомый порекомендовал, все, что хочешь, продадут и купят. Я к ним, а рыбок, говорю, тропических, можете? Не вопрос, говорят. Заноси денег, сделаем. И вправду, все сделали четко, в положенный день машина с рыбками приехала на таможню. Получайте! Мы радостные рванули на таможню, а там сидит такой прыщ в фуражке. А где, говорит, у ваших рыбок сертификаты безопасности?

— Прыщ, кто это? — спросил Манкевич, который слушал с интересом.

— Фурункул, — перевела Анна.

— Аа, — понимающе протянул путешественник.

— Мы говорим, вот, все бумаги в порядке, все официально. Сертификаты, какие угодно. Поляки и вправду очень четко сработали. Он говорит, это европейские сертификаты, можете их себе в одно место засунуть, мне нужны наши, советские, самые лучшие в мире сертификаты. Я: так, где ж мы их возьмем? Он: думай, командир. А думать-то времени уже нет. Рыбок двое суток из Италии везли, их кормить нужно, воду менять. Дай, говорю, хоть рыб покормить, зараза. А он: не положено. Груз опломбирован, тут, говорит, тебе таможня, а не зоопарк. В общем-то, ничего неожиданного в его словах не было. У нас на такой случай было специально триста долларов отложено. Я ему две бумажки достаю, а его аж перекосило, да как ты смеешь, орет, взятку должностному лицу!? Я третью бумажку тяну из другого кармана, тут он и вовсе чуть не лопнул. Идейным оказался. Наверное, последний на всей таможне. И надо же нам было именно на него нарваться. Дармоеды, орет, кооператоры проклятые, работать никто не хочет, я вам покажу, орет. И показал. Рыбы через два дня сдохли — полсотни тысяч долларов, как корова языком слизала. Еще тридцать тысяч мы уже вложили в ремонт и аренду, а на двадцать, такое дело, купили себе по машине, Гоша себе «ауди», я поскромнее, «опель». Поторопились, конечно. Бандиты предупредили, смотрите, фраера, с огнем играете. Как рыбки сдохли, линять нужно было в течение суток. У меня заранее был вариант с «Эклиптикой» подготовлен, а Гоша ушел на «Комсомольце Аджарии». Обошлось, короче. Только вот возвращаться в Калининград мне уже никак нельзя, года три, пока страсти не улягутся. Рейс удобный, обратно самолетом из Панамы. Думал, в Панаме получу валюту на руки и слиняю прямо перед самолетом. Вариант многими корешами опробованный. А тут эта намотка. Вместо того, чтобы зарабатывать трудовые доллары, болтаемся в океане практически забесплатно, да еще шторм. И вот вызывает меня к себе капитан. Ну, то есть, как вызывает. У него в каюте совещание собралось, и он меня позвал, чтобы колбасы копченой и сыру принес из представительских, коньяк закусывать. Я принес и сам в каюте задержался, типа порезать, сервировать. А сам слушаю, о чем речь. Слышу, отцы-командиры решают сдаваться. Шторм, двигатель запустили, но толку от него уже мало, слишком много воды приняли. Шансы, что выкарабкаемся — один к десяти. Надо подавать сигнал бедствия. Тем более что рядом с нами, в двух часах хода, большой океанский траулер «Курск». Решено, говорит капитан. И мне: Шутов, говорит, а ну зови сюда Маркони, радиста нашего то есть. Я пошел за радистом, грустно стало, все, думаю, приплыли. Ладно бы еще капиталистическое судно, у тех хоть прямо на борту убежища попросить можно, а тут наши, большой траулер, у них поди и помполит еще имеется. От таких не вырваться, в Панаме даже за сигаретами не выпустят, запихнут в самолет — и здравствуй, Родина, привет вам, родные бандиты. Печальный прихожу в рубку к Маркони, он как раз дверь чинит, у него рубку штормом разворотило, рацию он худо-бедно починил, а дверь не закрывается. Начал мне жаловаться, радиорубку, говорит, не положено открытой оставлять. Я ему: беги к капитану, там что-то срочное. Он и побежал. У меня мысль шальная мелькнула. Радиорубка открыта, радиста нет. Это шанс, знак судьбы. Я даже о последствиях как-то не особо задумывался, как во сне все сделал. Пошел следом за Маркони, потом отстал, вернулся в радиорубку, аккуратно выдернул из распотрошенной рации два проводка, и быстро к себе на камбуз. Будь что будет, думаю. Маркони, зараза, рацию опять починил, это я потом уже узнал, но поздно, два часа проковырялся, подал сигнал бедствия, а нас сразу и выбросило. Я богу молился, чтобы только бы никто не погиб. Нет. Все живы! Ну а мне все это в наказание. Только я почему-то думаю, Константин, если бы богу было угодно, чтобы мы с тобой утонули, он бы нас вместе с «Эклиптикой» утопил, а не в пещере, разве нет?

Ваня встал, вода поднялась уже почти на полметра над нашей кучей. Сидеть стало неудобно. За Ваней поднялись остальные.

— Ну а вы, пан путешественник, — обратился Шутов к Манкевичу. — Может, тоже нам что-нибудь расскажете. Тоже покаетесь, раз уж такой разговор зашел.

Манкевич не стал огрызаться.

— Эльдорадо, — произнес он. — Все это Эльдорадо. Не нужно было этого. Я знал, что это плохо кончится когда-нибудь.

— Чего не нужно? При чем тут Эльдорадо?

— Мой издатель еще давно сказал мне, что больше не будет печатать книги о моих путешествиях, что просто путешествия никому не интересны. Ему нужна сенсация. Я стал думать и придумал Эльдорадо. Подобрал какие-то факты, что-то придумал. Одна экспедиция, потом вторая, третья. Все из ничего. Чистая фантазия. Но издатель доволен, читатели довольны. Я понимал, что когда-нибудь это закончится. И вот, пожалуйста. Мы все утонем в этой пещере. Я не удивлен.

— Коротко и ясно, — подытожил Иван. — Ну а ты, студент? Ты у нас безгрешен, жертва обстоятельств? Манкевич организовал экспедицию, я сломал рацию, Анна выудила у немца ценную информацию, а ты? Ты в нашей компании случайно?

Я подумал немного и ответил:

— Нет, неслучайно. Либетрау раскололся после того, как узнал, что я был в Волгограде. А я там не был. Соврал ему. Не знаю, зачем. Сказал даже, что родственники у меня там. Нету у меня там никаких родственников. Хотелось немцу показать, что все в порядке с городом. Стоит. Он бы, наверное, и так поверил, а я соврал. После этого он и стал рассказывать про пещеру. Если бы я не соврал, может, он бы и не сказал ничего, и мы бы здесь не сидели.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Иван. — Что и требовалось доказать. Ты вообще главный виновник, не будь тебя, я бы был уже в Лиме, а то и во Флориде.

— Что ж ты не ушел? Тебя же никто не держал?

— Да ты со своим Эль-Ниньо драным. Жалко было тебя, дурака. Вот, думал, у человека мечта так мечта, человечество спасает, а у меня мечтишка. Вот и остался. А ты скажи, ты это свое Эль-Ниньо тоже поди выдумал, как волгоградских родственников, а? Или по дурости обознался, как со снегом на палубе?

— Заткнись! — сказал я.

— Нет, это надо! Он захотел снега — и выпал снег! А ну, захоти чего-нибудь! Захоти, давай! Давай! — Иван толкнул меня в грудь. — Давай!

— Тихо! — воскликнул Манкевич. — Там свет!

Мы все как по команде задрали головы. Над краем уступа и вправду посветлело.

— Это Леон, — прошептал Манкевич. — Тихо!

— Почему тихо? Он нас вытащит! — шепотом сказал я.

— Не вытащит, — сказал Манкевич.

Мы приникли к стене. Луч фонарика заскользил по сводам пещеры — к самому краю обрыва тот, кто был наверху, подходить опасался. Он потоптался, и мы услышали отчетливо:

— Вот сука!

— Дед! — завопил Ваня. — Дед!

— Шутов, ты, что ли? — раздался голос старшего механика.

— Я! Я!

— Константин с тобой?

— Здесь! И поляки! Мы все здесь!

— Ну так давайте, выбирайтесь! Долго еще сидеть там будете? — сверху свалилась веревочная лестница.

Мы в три минуты оказались наверху. Анна бросилась обнимать старшего механика.

— Милый Михаил Михайлович! Вы не представляете, как там было страшно!

— Там-то страшно? Снаружи страшнее, — успокоил Дед. — Конец света, понимаешь… Обниматься потом будем, давайте мотать отсюда.

20

По поводу конца света Дед не преувеличивал. Дождь лил стеной. Водопад превратился в грязевой вулкан. Мутная коричневая вода била на десяток метров, а порывы ураганного ветра превращали поток в грязевую пыль, которая была повсюду — вверху, внизу, справа и слева.

— Может, переждать до утра? — предложил Ваня.

— Ждать нельзя! — прокричал Дед.

На наших глазах стронулся с места кусок зарослей размером с футбольное поле. Сполз на несколько метров и остановился, завалы деревьев внизу затормозили движение. Зато карниз, по которому мы, рискуя сломать шею, пробирались в пещеру, теперь располагался почти на уровне земли, точнее не земли, а грязи.

Внизу нас ждали Хосе и два наших горе-проводника — Хорхе с Хесусом. Хосе тут же бросился обниматься и жать нам руки, а проводники старательно прятали глаза.

— Можете убираться теперь, — сказал им Дед. — Дорогу сами найдем. Идите! Гоу! — рявкнул старший механик. И индейцы исчезли за пеленой дождя.

Искать в темноте тропу, по которой мы пришли, было бесполезно. Да ее уже и не существовало, текущая жижа покрывала все вокруг. Идти предстояло, утопая в ней по колено, продираясь через нагромождения поваленных деревьев.

— Двигаемся кильватерной колонной! — скомандовал Дед. — След в след. Дистанция два метра. Хосе впереди, я — второй, потом польские товарищи, Константин, Шутов — замыкающий.

— Есть! — откликнулся кок.

Польские товарищи вряд ли знали, что такое «кильватерная колонна», Хосе вообще не понимал ни слова, и тем не менее, ровно через три секунды мы выстроились так, как этого хотел старший механик.

— Марш! — выкрикнул Дед, и мы тронулись.

Хлестал дождь, со стороны гор беспрестанно доносились раскаты грома. Текущая жижа вымывала твердую почву из-под ног. Манкевич, который шел впереди меня, не придерживал ветки, и стоило мне зазеваться, я получал хлесткую колючую пощечину.

Хосе шел быстро, почти бежал. Всем остальным этот темп давался с огромным трудом. Кто-нибудь то и дело падал в грязь. Иван в таком случае вопил: стой! И Хосе замирал. Чаще всего падала Анна. Манкевич бросался ее поднимать и тоже падал. Потом подключался я, потом Иван. Валяние в грязи отнимало много сил. Я поймал себя на мысли, что каждый раз жду, когда упадет Анна, чтобы был повод упасть самому, ноги уже не держали. В конце концов Манкевич взмолился: нужен отдых! Хотя бы пять минут. Дед нехотя согласился. Все, как подкошенные, рухнули в грязь.

Сквозь тяжелое свистящее дыхание раздался голос Ивана:

— В пещере мне больше нравилось.

— Недовольные могут… — начал было Дед, но Иван перебил его: — Знаю, знаю… Будь она неладна, эта Лима! — Иван замолчал, но ненадолго. — А все-таки меня интересует, — снова начал он, — как это вы, Михал Михалыч, смогли нас у Леона отбить? У него же целая банда революционеров, с винтовками, с автоматами, у вас только воздушка, а вы еще и двух вражеских языков взяли.

— Отбил и отбил, тебе не все равно? — проворчал Дед.

— Очень даже не все равно, — не унимался Иван. — Вы меня из пещеры вытащили, если дальше так же лихо все пойдет, то и до самого Калининграда допрем.

— Допрем, не сомневайся, — сказал Дед.

— Я уже почти не сомневаюсь, только в родном Калининграде ждут меня такие же революционеры со стволами и паяльниками. Мне бы понять, как с ними надо обращаться, хотел вот у вас опыта набраться. Вы этого Леона что, загипнотизировали?

— Просто поговорил, — сказал Дед.

— Так вы же вроде по-испански не очень…

— Я по-русски с ним говорил. Пару слов, может, по-английски вставил.

— То есть просто пришли…

— Не просто пришел. Побрился, китель надел. Как официальное лицо пришел.

— Китель… — протянул Иван. — А все-таки, что говорили, текст какой?

— Отстань! — отмахнулся Дед.

— Михал Михалыч, не дайте пропасть в неведении, говорю же, для дела нужно!

— Мне тоже интересно! — вставил я.

— И мне! — неожиданно поддержала Анна.

Дед вытащил пачку сигарет, предусмотрительно завернутую в полиэтиленовый пакет.

— Сказал, что ударная группировка Краснознаменного Тихоокеанского флота на подходе. Атомный крейсер, пяток эсминцев, подводные лодки. Граждан Советского Союза обижать не рекомендуется. Сказал, если хоть волос с вашей головы упадет, мы шрапнелью все джунгли прополем, и Леон будет рассказывать о своем революционном прошлом через Тихий океан строго по диагонали — в Магадане.

— И он поверил? — спросил Иван.

— Поверил или не поверил, я не знаю, — сказал Дед. — Сначала вроде как по-испански начал перечить, но как про Магадан услышал — дал полный назад.

— Краснознаменный Тихоокеанский флот, — мечтательно произнес Ваня. — Красиво!

— Хватит лясы точить, тронулись! — скомандовал Дед. Мы снова послушно построились в колонну, только теперь Анна оказалась прямо передо мной. Она отстала от Манкевича и оглянулась на меня. Мне показалось, что она просит помощи. Я прибавил шагу, Анна повернулась и произнесла негромко:

— Костя, кажется, я знаю, где золото.

Я не поверил своим ушам.

— Анна! Какое золото!? Какое сейчас может быть золото!?

— Это просто! — Анна взяла меня за руку. — Ты мне немножко поможешь. Мы справимся вдвоем, ты и я. Мы возьмем его.

Я мягко отдернул руку.

— Нет, — сказал я твердо. — Мне это не нужно.

— Не нужно золото?! Это деньги, много денег, на всю жизнь хватит!

Я молча помотал головой.

— Деньги — это свобода! Ты будешь свободным человеком! Можешь ехать, куда угодно, жить, где угодно!

— Я и так свободный человек. Ехать хочу домой, с Дедом и Иваном.

— Ты не понимаешь…

— Извини, — твердо сказал я. — Нужно догонять остальных.

21

Когда мы вышли к океану, уже наступило утро. Дневной свет не мог пробить тучи, лишь немного рассеял темноту. За сутки, пока нас не было, Пляж изменился до неузнаваемости. Прямо посередине образовалась коричневая река шириной с Фонтанку, вместо крутого обрыва — завалы принесенных грязевым потоком сверху обломков деревьев.

Вдоль всего Пляжа тянулись толстые канаты — от траулера до «Колоколен» и от скал вдоль обрыва. Это походило на гигантский струнный инструмент, циклопическую арфу, вокруг которой суетились мелкие фигурки — несколько подростков по колено в грязи привязывали обтянутые брезентом ловушки.

Под натиском грязи попятился даже океан, он стал коричневого цвета, насколько хватало глаз. Прибой превратился в вязкое болотное колыхание. Уровень воды заметно прибавился, как во время самого большого прилива.

Под боком у ржавой громады «Эклиптики» нельзя было не заметить знакомый катерок, белизна которого резала глаз среди разливов грязи. Это был катер Камачо.

Сам Камачо возник перед нами, едва мы ступили на обрыв, словно выпрыгнул из-под земли. В заляпанных грязью сапогах и с крысиной ухмылкой на лице.

Удостоив нас высокомерным кивком, он обратился к Деду:

— Видите, капитан, я — человек слова. Ваши люди живы и здоровы. Надеюсь, что вы тоже — человек слова. Груз готов. Погрузку начинаем прямо сейчас. Окей?

Дед утер нос и процедил:

— Окей!

Камачо показал желтые зубы, приложил два пальца к козырьку и исчез.

Только сейчас я заметил еще одну новую деталь пляжного ландшафта — рядом с грудой хлама, вытащенного с «Эклиптики», возвышалась аккуратная пирамида мешков, накрытая сверху брезентом. Я догадался, что это были те самые мешки, которые выгружали из грузовиков, когда я случайно натолкнулся в лесу на Леона и его людей.

— А что за груз? — первым поинтересовался Иван. — И что тут делает Камачо? Он теперь наш друг?

— Я не знаю, что за груз, — мрачно ответил Дед. — Накладных мне не предъявляли. И вопросов сказали не задавать.

— Наркотики, наверное, — простодушно заметил Иван.

Услышав про наркотики, Манкевич засуетился.

— Теперь мы должны заняться нашим авто, — сказал он, как бы извиняясь. — Анна, ийдем! — он нервно улыбнулся и зашагал в сторону «лендровера», который занесло грязью по самую крышу.

— А что за слово вы дали Камачо? — спросил я. — Он — опасный человек.

— Кто тут не опасный! — усмехнулся Дед. — Чтобы вытащить вас, пришлось пообещать ему принять на борт этот чертов груз.

— Так вот зачем Камачо нужна была «Эклиптика»! — воскликнул Ваня. — Вывезти наркотики! Толково придумано! Нас, убогих жертв кораблекрушения, досматривать не будут! Судьба, видать, наша такая, то браконьеры мы, то наркокурьеры…

— А как же Краснознаменный Тихоокеанский флот?! — вспомнил я. — Это что ж, неправда?!

— Флот в Панаму завернул, за видеотехникой! — хохотнул Иван. — Хотя да, сказка была красивая!

— Хорош бакланить! — оборвал Дед. — Значит, так! Я спущусь вниз. Вы остаетесь здесь, наблюдаете. Если что пойдет не так…

— Дед на секунду задумался, — если что пойдет не так, действуйте по обстановке.

Дед ушел, а мы с Иваном поднялись на пригорок, где было относительно сухо. Рухнули без сил на землю и молча наблюдали за тем, что происходило на бывшем Пляже. Дед собрал вокруг себя всех своих помощников и раздал им указания. Часть из них он направил перетаскивать мешки ближе к воде, а сам с несколькими парнями занялся креплением канатов и ловушек. Люди Леона и полицейские Камачо пинками подгоняли замешкавшихся.

Мимо нас промчался Хосе. Он отлучился, как только мы вышли к океану, должно быть, ходил в Деревню, и вот теперь появился взволнованный, сначала направился к полякам, потом, вместе с Анной, сразу побежал вниз, к Деду.

— Наверное, что-то случилось, — предположил я.

Иван захохотал.

— Ты чего?

Я подумал, он тронулся рассудком.

— Просто представь, — сказал Ваня, утирая слезы, — конец света. Все летит к чертям, рушится, горит. Тут пробегает кто-то с таким вот лицом, как у Хосе. И один человек говорит другому: наверное, что-то случилось?

Я побежал вниз, не дожидаясь, пока Иван отсмеется. Первое, что бросилось мне в глаза — плачущий Хосе. Парень, который не боялся выходить в море в шторм на утлой лодчонке, размазывал по чумазому лицу обильные слезы.

— Дона Карлоса убили! — объяснила Анна. — Леон убил, собственный сын. На глазах у всей деревни. Он хотел узнать, куда старик спрятал золото. Сейчас много людей залезло в Лодку, которую построил Либетрау. Они ждут конца света. Там много женщин и детей. К северу отсюда, в трех километрах, сошел сель. Он перерезал единственную дорогу из Деревни на Ило. По суше выбраться отсюда нельзя, а Камачо отказывается эвакуировать жителей морем. В Деревне осталось полсотни человек. Старики, женщины и дети. Половина из них сидят в Лодке Либетрау. Остальные просятся к вам на траулер. Говорят, что скоро сель сойдет здесь.

— Что же делать? — я посмотрел на Деда.

Я уже привык к тому, что у старшего механика есть готовый план действий на все случаи жизни. Однако сейчас он лишь мрачно курил и покусывал усы.

— Что делать будем, Михал Михалыч? — повторил я.

— А что мы можем сделать? Тут есть своя власть. Вон, полиция уже здесь. — Он кивнул в сторону Камачо. — Они должны своим населением заниматься. Мы-то кто такие?

— Вы же сами видите, какая это власть! Пропадут люди!

— А мы что можем? — заладил свое Дед.

— Надо сказать Камачо, чтобы вместе в грузом эвакуировали людей!

Дед пожал плечами.

Тем временем наверху, на обрыве, показалась группа женщин и детей. Они хотели спуститься вниз, но наперерез им кинулись двое молодчиков с автоматами. Один из них дал очередь в воздух. Женщины и дети заголосили, некоторые попадали на колени.

Камачо направился к Деду.

— Груз на борт! Быстрее! — закричал он.

— Надо сказать ему, пусть грузит людей!

— Я скажу! — сказала Анна. Она выступила вперед и заговорила по-испански.

Камачо не дослушал ее. Отмахнулся и произнес короткую фразу.

— Он говорит, что у него нет приказа эвакуировать людей, и он не будет этого делать.

Крики на обрыве стали громче, женщин и детей там прибавилось. «Партизан» снова дал очередь в воздух.

— Мы должны взять людей, — сказал Дед по-английски.

Камачо сверкнул глазами, жестом подозвал стоявшего рядом Леона, вынул из кобуры пистолет и передернул затвор.

— На корабль! Быстро! — скомандовал он. Леон направил на нас короткий автомат, по его физиономии было видно, что он нажмет на курок с огромным удовольствием.

Мы все посмотрели на Деда. Тот сплюнул и кивнул головой в сторону «Эклиптики».

— Подождите! — сказала Анна. — Сеньор Камачо! У меня есть к вам предложение. Я хочу купить весь ваш груз!

На непроницаемом лице Камачо появилась тень удивления.

— Что? — переспросил он.

— Я знаю, где находится золото нацистов. Я отдам вам половину, но только на определенных условиях.

Камачо приподнял дулом пистолета козырек фуражки и посмотрел на Леона.

— Где золото? — прохрипел Леон.

— Недалеко, — хладнокровно ответила Анна. — Половина ваша. Мои условия такие: золото грузится на ваш катер, меня и господина Манкевича вы берете с собой. Мы отбываем в Ило. Жители Деревни грузятся на траулер, из Ило вы высылаете им навстречу спасательные суда. Груз остается на берегу.

— Где золото? — снова спросил Леон.

— Я сказала, недалеко, — повторила Анна. — Мы туда отправимся, как только сеньор Камачо скажет, что принимает мои условия.

— Анна, ты с ума сошла! — воскликнул я. — Даже если ты найдешь там это золото, они просто убьют вас!

— Не убьют! — спокойно ответила Анна. — Во-первых, будет сотня свидетелей того, что всемирно знаменитый путешественник Яцек Манкевич сел в катер к капитану полиции Камачо. А во-вторых, сеньор Камачо сам сказал, что он человек слова. Не правда ли, сеньор Камачо?

— Сначала я хотел бы увидеть золото, мисс, — сказал Камачо.

— Нет, сначала вы дадите слово, что принимаете условия, — Анна протянула руку.

Камачо посмотрел на Леона и вложил пистолет в кобуру.

— Окей, — он пожал Анину руку.

— Мы пойдем втроем, — сказала Анна. — Вы, я и… — она сделала паузу, — Константин. Нам понадобится компас и три лопаты.

— Я возьму своих людей… чтобы копать… — начал было Камачо.

— Нет, — решительно ответила Анна, — вы, я и Константин. Мы справимся. Костя, ты не возражаешь?

— Ты сошла с ума, — сказал я по-русски.

— Константин не возражает, — перевела на английский Анна.

Лопаты нашлись быстро, и вскоре мы втроем пробирались в грязи вверх по обрыву под взглядами притихших деревенских жителей и молодчиков.

Я нес две лопаты и придерживал Анну за локоть, Камачо ковылял сзади.

— Ты правда знаешь, где золото? — спросил я негромко.

— Не знаю, — ответила девушка, — догадываюсь. Помнишь, Либетрау говорил о шифре, который они придумали в Сталинграде? Узелковое письмо, как у индейцев, помнишь? Там на Лодке тоже узелковое письмо! Там цветные веревки и узлы на них. Синяя веревка, три узла — триста метров на север, зеленая, три узла — триста на восток, понимаешь? Либетрау зарыл золото и путь к нему зашифровал узелками. Прочитать этот шифр мог только Вайль! Он ждал Вайля и приготовил золото для него! По-моему, так.

— Даже если оно там! Зачем ты затеяла это с Камачо? Он негодяй!

Анна засмеялась.

— Костя, Костя… У негодяев лучше получается выходить из сложных ситуаций. Я знаю, что ты не согласишься, но еще раз тебе предлагаю — только тебе, без Михаила Михайловича и без Ивана — давай с нами, для тебя место в катере найдется и твоя доля в этом золоте тоже. Не торопись с ответом! Подумай! То, что Дед натянул эти веревки — это не сработает. Я ничего не понимаю в технике, у меня предчувствие. Михаил Михайлович — хороший человек, но неудачник. Вспомни, как он уронил траулер. Тогда это было смешно, сейчас — нет. Вот и Яцек тоже говорит, что с траулером ничего не получится. И Камачо так легко отказался от груза, потому что не верит, что его удастся вывезти. Подумай!

Анна взяла у меня одну лопату и пошла вперед.

Показалась Лодка, битком набитая народом. Над бортами торчали головы женщин и детей, чумазые испуганные лица. Вокруг — по колено жидкой грязи, и казалось, что Лодка плыла в обратную сторону от моря.

Анна, не обращая внимания на «пассажиров», заговорила с Камачо по-испански, показывая рукой на цветные узлы на такелаже. Выслушав ее с серьезным видом, Камачо достал компас и начал отсчитывать шаги. Анна пошла за ним, я остался около Лодки.

— Спускайтесь! — крикнул я «пассажирам» по-русски. — Здесь нельзя оставаться! Опасно! Бу-бу-бум! — изобразил я грядущее природное бедствие. — Идите на траулер! Траулер! Гоу! Люди в Лодке смотрели на меня со страхом. Никто не пошевелился.

— Костя! Иди сюда! — раздался крик Анны.

Я нашел их недалеко, склонившимися над неглубокой ямой. В яме лежал деревянный ящик из-под боеприпасов, хорошо сохранившийся, местами осталась даже зеленая краска и фрагменты немецких надписей с орлами и свастикой.

— Я была права! — торжествующе произнесла Анна.

— Камон! Камон! — нетерпеливо замахал Камачо, показывая мне, что я должен подхватить ящик.

Ящик был тяжелым, килограммов пятьдесят. Одна из ручек подгнила и тут же сломалась. Мы вдвоем с трудом вытащили ящик из ямы.

Камачо обхватил ящик руками и кивнул мне, чтобы я брался за ручку.

— Стоп! — сказал я. — Нужно уговорить этих людей в Лодке, чтобы они спустились вниз и пошли грузиться на траулер! Анна, ты должна помочь уговорить их! Услуга за услугу…

— Как же я их уговорю, они — фанатики!

— Ты только помоги мне с переводом.

Анна обратилась к Камачо по-испански. Он отрицательно замотал головой.

— Скажи, что они помогут тащить ящик, если вчетвером взяться — быстрее вниз дотащим!

Аргумент подействовал.

— Пять минут! — буркнул полицейский.

Мы с Анной встали перед Лодкой под настороженными взглядами испуганных людей. Я отряхнул одежду, сделал шаг вперед и выкрикнул:

— Товарищи! Вы думаете, то, что происходит сейчас — это Последняя буря. А это не Последняя буря, это нормальное природное явление. Ученые называют это Эль-Ниньо. Такое случается раз в семь-восемь лет. В этом году просто сильнее обычного. Такое же сильное было сорок пять лет назад. Тогда сошел сель и смыл деревню, которая стояла на этом самом месте. Некоторые из вас, может, помнят это. Сейчас здесь тоже может сойти сель. Вероятность очень велика. Лодка не спасет вас от селя. Поэтому, пожалуйста, покиньте это сооружение и идите на берег. Там мы все погрузимся на траулер. Пожалуйста!

Анна закончила переводить. Люди в Лодке продолжали смотреть на нас, никто не тронулся с места, не произнес ни единого слова.

— Бесполезно, — сказала Анна. — Нужно уходить!

— Подожди, — мне пришла в голову мысль. — Спроси их, куда они собираются плыть на этой Лодке?

— Это и так известно, — ответила Анна. — Либетрау, дон Карлос, рассказал им о чудесной стране на Западе, где много золота, где все люди веселы и счастливы.

Меня осенило.

— Вы хотите плыть в чудесную страну на Западе? Так мы же как раз оттуда! Страна огромная — на полпланеты! Можно плыть на запад, можно на восток, все равно попадешь в нее. На одной стороне ее день, а на другой ночь. Золота, еды, рыбы — там всего вдоволь. Я же вам кино про нее показывал! Синема! Помните? Это же про нее! Только в кино там война была, а сейчас нет, все спокойно! Последний раз дону Карлосу вашему мой дед навалял, и все успокоилось. Люди веселые, счастливые, любят друг друга. А еще там лежит снег, много снега — ну вы сами видели, в кино. Там нас ждут. И вам тоже будут рады. Там всем рады. Как только вы погрузитесь на наш траулер, мы возьмем курс прямо домой! Только нужно торопиться!

Словно в подтверждение моим словам, раздался мощнейший удар грома.

Женщины в Лодке заголосили, все внутри пришло в движение, и люди стали прыгать с бортов.

На Пляже мы появились шумной толпой, ожидавшие на обрыве смешались с теми, кого мы выманили из Лодки. Поднялся неимоверный гвалт.

В толчее и суматохе я даже не заметил, как Камачо и его люди быстро погрузились на катер. Попрощаться с нами никто из них не подошел. И Манкевич не подошел. И Анна. Да нам и не до прощаний было. Дед, со всех сторон окруженный жителями Деревни, объяснял, что нужно делать, чтобы быстро, без суеты и паники, загрузиться на «Эклиптику». Объяснял по-русски, при помощи жестов и единственного иностранного слова «компрендо». Деревенские слушали внимательно, услышав «компрендо», всякий раз согласно кивали головами, и изредка обменивались между собой короткими репликами.

— С собой брать только самое необходимое, еду, воду, теплые вещи. Компрендо? Вот и отлично!

Дед закончил речь, хлопнул в ладоши и сказал:

— За дело! Шутов со мной, на «Эклиптику». Ты, студент, остаешься здесь, смотри, чтобы не было давки и чтобы слишком большие тюки не тащили. Только самое необходимое! Мадам, с животными нельзя! — Дед увидел, как пожилая женщина тащила за собой козу. — У нас траулер, а не Ноев ковчег! Нельзя! Ноу энималс!

Старушка, ухватившись за козу обеими руками, принялась скороговоркой умолять старшего механика.

— Вот, студент, занимайся! — кивнул Дед. — Шутов — за мной! Ваня похлопал меня по плечу, и оба моментально скрылись из виду.

Старушка устремилась было за ними, но коза уперлась и отказывалась двинуться с места.

— Нельзя, сеньора! Но! Капитан сердится, ууу! — я сделал страшное лицо. Коза рванула прочь и увлекла за собой хозяйку.

Я заметил, что две женщины тащат на себе огромный тюк.

— Нельзя! — устремился я наперерез. — Слишком большой! Только самое необходимое!

Женщины остановились, раскрыли тюк, принялись доставать оттуда какие-то тряпки и трясти передо мной, что-то горячо объясняя.

— Мало места на судне! — объяснял я. — Людей много — места мало!

Одна из женщин накинула мне на шею какую-то яркую тряпку. Вторая сняла с шеи ожерелье и попыталась сунуть его мне в карман.

— С ума вы сошли! — отпрянул я. — Не надо мне!

«Эклиптика» приняла на борт больше полсотни пассажиров. Женщин и детей Дед приказал размещать в столовой и в тех каютах, которые не слишком пострадали от крушения. Мужчин — в рыбцехе и коридорах.

Вместе с Дедом мы обходили все помещения, где находились люди.

— Тяжелые вещи — под ноги и закрепить! — распоряжался старший механик, зайдя в столовую, забитую женщинами и детьми. — Детей держать при себе. Маленьких с рук не отпускать. Эй! Ну-ка, поди сюда! — он поманил мальчика лет семи. — Ты большой уже, будущий моряк! Будешь здесь старшим. Компрендо?

Мальчик смотрел то на Деда, то на свою мать, которая побледнела от страха.

— Когда начнется большой «бум» — ты дашь команду «полундра!» — объяснял Дед. — И тогда каждый должен за что-то схватиться, за что-то прочное, чтобы не упасть. Компрендо? Потренируемся!

Дед набрал в легкие воздуха, поднял руки, выпучил глаза и взревел: «Ба-бах!».

Мальчик громко заплакал и бросился к матери, вслед за ним завыли остальные дети и их матери. Дед озадаченно почесал бороду.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Сами разберутся.

Мы вышли в носовую часть, где Дед из остатков лебедок соорудил «центр управления» тросами и перетяжками, опутавшими берег. Сюда же по команде старшего механика Иван привел пятерых самых крепких из местных жителей. Помня о неудаче с инструктажем в столовой, Дед первым делом пожал всем пятерым руки и каждому представился: «Михаил». Индейцы жали руку молча, и тем не менее, Дед каждому сказал: «Очень приятно».

— Значит, система такая, — сказал Дед, покончив с церемониями. — Беремся за этот трос и по команде хорошенько дергаем его. Наверху ловушки начинают заполняться грязью и выпрямлять «Эклиптику». Уровень поднялся уже достаточно. Нам бы ее, родимую, только чуть сдвинуть, дальше сама пойдет! Такой вот план.

— То есть, — повторил он для деревенских. — Вот трос. Его по команде дергаем! Вот так! Сильно! — Дед рванул трос. — Компрендо?

Мужчины закивали головами, и показали Деду большие пальцы в знак одобрения.

Со стороны леса грохотнуло так, что траулер задрожал.

— Пора! — скомандовал Дед. — Взялись!

Все дружно взялись за трос.

— Налегли! Раз! Два! Три!

Трос натянулся, слабина между траулером и дальней скалой начала выбираться.

— Дружненько, поддали!

Неожиданно трос застрял.

— Поддали еще! — скомандовал Дед.

Бесполезно. Дед выругался, направил бинокль на Большую Колокольню.

— Заклинило! Палка попала в блок. Черт! Назад! Дали слабину! Теперь резко! Раз! Еще назад! Теперь — раз!

— Сейчас блок вырвем! — крикнул Ваня.

— Тянем помалу. Черт! — Дед сорвал бинокль с шеи.

«Надо сбегать туда», — мелькнула у меня мысль. Я отпустил канат, кивнул смуглому пареньку, который стоял рядом со мной, чтобы подвинулся ближе, на мое место. Сам отступил к борту, туда, где болталась веревочная лестница, и быстро перемахнул через фальшборт.

— Студент! — услышал я бешеный рев старшего механика, когда уже бежал по колено в грязи к Большой Колокольне.

Бежать было тяжело, не хватало дыхания, несколько раз я падал. Грязь забилась даже в рот. У нее был привкус ржавчины. Перед скалой я остановился, чтобы перевести дух. Оглянулся на траулер. Теперь он уже не казался таким огромным, как раньше, когда занимал четверть Пляжа. Теперь и Пляжа-то не было. Все пространство от гор до скрытого за тучами горизонта было занято клокочущей стихией, взбесившейся грязью. Траулер для нее был лишь щепкой, а люди, силуэты которых были едва различимы над помятыми бортами, и вовсе пылинками. И я был пылинкой. Только легкости мне не хватало.

Я начал карабкаться вверх. Руки и ноги дрожали, почти не слушались. Сердце билось где-то в горле, меня вырвало вонючей желчью вперемешку с грязью. Я уже ничего не соображал, словно потерял сознание. Только не упал, а продолжал лезть вверх. Очнулся, когда увидел на уровне глаз толстую рогатину. Будто кто-то специально воткнул ее в блок. Я потянул, рогатина не поддалась. Потянул еще и еще. Застряла крепко. Сил не было. Еще раз вырвало, спазмы долго не отпускали, выворачивало наизнанку. «Слабак! — ругал я себя. — Сам загнал людей на траулер. Там дети. Такие же, как Нюша. Нюша! Ну, смотри, какой я волшебник!». Я собрал последние силы и рванул рогатину. Она поддалась и со звоном выскочила. Блок заработал. На «Эклиптике» начали выбирать трос. Тут же пришли в движение и еще два блока для обратной тяги в сложной конструкции Деда. Начали наполняться водой паруса, которых я не видел, махина траулера тронулась с места.

Было ясно, что обратную дорогу я не осилю и останусь здесь. Они уплывут, а я останусь. Ну и хорошо, — подумал я. — Хотел быть один на один с Эль-Ниньо — пожалуйста!

Со стороны леса донесся треск деревьев и глухие удары. Земля задрожала, скалы заходили ходуном. Оно приближалось. Я зажмурился на секунду, чтобы смахнуть пот и грязь, а когда открыл глаза, увидел черную массу, подминающую под себя лес.

Дальше я действовал с отключенным сознанием, как автомат. Вытащил из брюк ремень, перекинул его через туго натянутый канат и заскользил по нему вниз. Пролетел порядочно, почти половину длины Пляжа, потом сорвался, больно ударился коленом, но тут же вскочил и помчался к траулеру. Бежать было легко. Кажется, мне вообще не нужно было дышать. Подбежал к борту траулера, схватился за болтающуюся лестницу, а там уже десятки рук потянули лестницу вместе со мной наверх.

Едва я перевалился через фальшборт — услышал рев Деда:

— Всем держаться!

Успел схватиться за ближайший поручень — и страшный удар.

У меня потемнело в глазах. Махина траулера повисла в невесомости на пару секунд, которые показались бесконечными, и шлепнулась на воду. Судно качнуло сначала в одну сторону, потом в другую. По палубе от переборки к переборке прокатился ворох обломков. Качка стала ослабевать. Я огляделся по сторонам, все были живы. Осторожно приподнял голову над бортом — берег оказался неожиданно далеко, нас отбросило на добрую сотню метров, вокруг кипели волны бурого цвета, высокие, но не страшные, траулер с ними справлялся.

Сквозь грохот волн пробилось механическое урчание. Работал двигатель. Дед медленно выводил траулер носом к волне.

Наша «Эклиптика» снова была на плаву. Все ее части, порядком разбитые, потерявшие прежний, и без того не блестящий вид, снова заняли положенное им место — левый борт, правый борт, бак, корма, надстройка. Правда, на мостике не осталось ни одного целого стекла, поручни с одной стороны завязало узлом, на носу на месте «командного пункта» зияла дыра. Тем не менее «Эклиптика» дышала, слушалась руля и упорно прокладывала себе путь среди волн.

Дед стоял посреди разгромленного капитанского мостика, широко расставив ноги. Всякий раз, когда «Эклиптика» начинала заползать на волну, на его руках, сжимающих штурвал, вздувались бугры мышц, словно он сам затаскивал траулер на гребень.

— Целы, салаги? — Дед окинул нас с Шутовым быстрым взглядом. — Давайте-ка, пробегитесь. Один по левому, другой по правому борту. Посмотрите, что там, да как.

Я первым делом направился в столовую, мне было неспокойно за женщин и детей, которых мы с Дедом накануне перепугали своим инструктажем. Перед тем, как открыть дверь в столовую, прислушался — внутри было тихо. Как-то даже очень тихо, как на кладбище. Испугавшись, я резко распахнул дверь, раздался удар и крик. Женщина, закутанная в пончо, отлетела от двери, держась за глаз и истошно воя от боли. Должно быть, она вела наблюдение за мной в замочную скважину. «Полундра!» — раздался чей-то крик, все находившиеся в столовой повскакивали со своих мест, дети дружно заплакали.

— Спокойно, товарищи! Никакой полундры! — я наклонился к ушибленной женщине. — Вы в порядке, мадам? Давайте встанем! — я принялся ее поднимать, взяться было несподручно, да и вставать она, кажется, не торопилась.

— Я только хотел узнать, все ли живы, — оправдывался я. — Есть ли раненые?

Я обвел взглядом всех пассажиров. Крови не было видно, раненых тоже. Только стонущая женщина у моих ног. И много плачущих детей.

— Извините, сейчас я должен идти. Но я еще приду! — я поспешно выскочил из столовой.

В коридоре я столкнулся с Ваней. Он прикрывал рукой левую половину лица, залитого кровью.

— Бунт на корабле! — заорал он, увидев меня. — Тащи винтовку и топор!

— Что случилось, объясни толком! — я отвел его руки от лица. Кровь текла из разбитого носа.

— Индейцы заперлись в каюте старпома. У них там какой-то ритуал. Шаманизм, хрен их разберешь. Я только слышал, что про Эль-Ниньо твое говорят, — Ваня шмыгал разбитым носом. — Хотел войти, не пускают. Поднажал чуть, так один сразу в рыло. Звери, а не люди!

Тут я и сам услышал, как с верхнего этажа надстройки, где располагались каюты капитана и старпома, доносятся крики.

По лестнице скатился индеец и бросился ко мне, схватил меня за грудки, начал трясти и что-то орать. Мне показалось, что я расслышал слово «Эль-Ниньо». Хотел его ударить, но удержался — индеец выглядел ошалело, но мне показалось, что ошалел он от радости.

С мостика прибежали Дед и Иван, старший механик держал в руках топор.

— А ну прочь! — Дед сделал угрожающий замах.

Индеец быстро меня отпустил, захохотал и с криками побежал по коридору. Я опять услышал слово «Эль-Ниньо».

— Они все там наверху собрались, — сказал Иван. — Наркоманы чертовы!

— Этого нам на хватало! — Дед в сердцах выругался. — Шутов — со мной наверх. Студент здесь. Следи за обстановкой, смотри, чтобы на мостик не полезли.

Дед и Шутов поднялись по лестнице, я остался один. В голове была каша, меня не оставляла мысль: что-то еще произойдет. От Эль-Ниньо нельзя ни убежать, ни уплыть, ни улететь.

Дед появился на лестнице совсем быстро. Я не поверил глазам — он смеялся!

— Ну, Шутов! Бунт, говорит, на корабле! Кухонная душа! — Да что случилось-то?!

— Что случилось? Баба у нас родила! — проревел Дед. — Бунт на корабле! Нашла время!

— Что делать-то? — вот тут я по-настоящему испугался.

— Что делать? Воду кипятить! Давай-ка, займись. Это уже по научной части!

Когда я снова появился на мостике, «Эклиптика» была уже далеко от берега.

— Как там обстановка? — спросил Дед.

— Нормально. Ребенок в порядке. Мальчик. Спят сейчас вместе с матерью.

— А остальные как?

— В столовой тоже все нормально. Только… нервничают там.

— Боятся, что ли?

— Есть маленько.

— У тебя кинолебедка на ходу? — спросил Дед.

Кинолебедка не подвела. Я привычными движениями протянул между роликами пленку, повернул переключатель, и в полумраке столовой раздалось знакомое натужное стрекотание.

Ростовы давали бал. Ярко горели свечи, играла музыка. Молодежь с упоением танцевала. Обнаженные плечи дам, веера, эполеты — все сливалось в радостный бурлящий вихрь. Вот только звук плавал и запаздывал.

2004–2011, Москва — Копенгаген — Цюрих

Content

Всеволод Бернштейн
Эль-Ниньо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21