Моранн Каддат

Сказания о Хиль-де-Винтере

Читатель!

Вы держите в руках некий томик, такую себе «Анну Каренину» или «Войну и мир» по объему, но уж думаю, никак не по содержанию. Хотя, да, я тоже зануда.

Или еще того лучше — перед вами интернет-издание. Что ж, придется описать вам внешний вид моего творения: увесистый томик с шикарным принтом под крокодиловую кожу, с отливающими серебром буквами и печаткой в виде трех цветков. Вполне возможно, что он выглядит и по-другому — но кто б это еще издал?

Понимаю, я затягиваю предисловие. Стоп, стоп, стоп! Не отбрасывайте Хиль-де-Винтер! Вы хоть понимаете, что это графоманство продолжалось, стыдно сказать, больше десятка лет? И что писался сей опус не только лежа на диване, но и сидя под новогодней елкой, и даже в идущем на посадку лайнере?

По крупицам я извлекала его из недр своей фантазии и небогатого жизненного опыта. Последние главы писались в спешке, и не было времени должно огранить самоцвет под названием «Хиль-де-Винтер». Все почему? Ибо наша реальность переполнена остервенелыми, потерявшими человеческий облик псевдоличностями, настоящими зомби, прикрывающимися маской участия. Да, таким всласть столкнуть с житейского плота в море Бедности и еще хуже — в отчаянную, безумную Пустоту Мрачного Предела.

Думаю, здесь мы закончим гнать волну мистического декаданса и просто приступим к прочтению. Плевать на вынужденную простоту и безыскусность описаний, возможную путаницу фактов и понятий, (законченные перфекционисты, которым не плевать — могут сразу делетнуть сей файл со своего компьютера). В общем, воспримите Хиль как сказочку на ночь, пусть и не совсем невинную.

Посвящается моей бабушке Антонине.

Благодарность матери — за первое появление Энсеты, Катрин — за Филиалу, а также Изюме команде Myst за жизненный опыт и вдохновение.

Глава 1. Не то сон, не то дракон

Пыльные половицы поскрипывали, когда Като Камбрези делала очередной шаг. В одной руке она несла просмоленный горящий факел, и от его света разбегались по углам пугающие тени, а с ними вместе исчезали и без того едва различимые шорохи.

Время от времени Като мерещились чьи-то шаги — и тогда она испуганно озиралась. Но нет, ее никто не преследовал, за исключением ее же страхов, на поверку оказавшимися игрой отсветов факела.

Почти круглый в сечении коридор черного камня, по которому она шла, крадучись, не кончался; девушке казалось — целую вечность она меряет его шагами, а того, что она ищет, все нет. А, собственно говоря, что она ищет?

Като остановилась, и тени за ее спиной замерли тоже.

Прямо у нее над головой тишину прорезал шорох, оказалось, это с верхушки одной из колонн снялась ночная птица. Она улетела во тьму, оставив Като в холодном поту.

И все же она продолжила свой путь. Все дальше и дальше по мрачному коридору — и скоро свет факела вырвал из объятий ночи массивную, окованную стальными листами дверь.

Като тихонько потянула за потертое кольцо, служившее дверной ручкой. Дверь скрипнула, но не открылась. Тогда девушка поискала глазами, куда бы примостить факел. Она не сразу заметила кованую скобу, ибо в ней давно обустроила гнездо какая-то птица. Взявшись, наконец, за дверную ручку крепко, двумя руками, она помедлила секунду, пытаясь представить себе, что ждет ее за дверью. Прислонившись к узенькой щелке между косяком и дубовой дверью, она прислушалась.

Ничего. Звенящая тишина, прямо-таки сакрально-завораживающая.

Она несколько раз сделала глубокий вдох-выдох, только это не успокаивало, и сердце продолжало бешено колотиться в предвкушении чего-то волнительно-неизвестного, и ей казалось, стук его могут услышать.

Безмолвие за дверью окутало все, и даже какие-то растения с горящими золотом мелкими листьями, настолько ярко, что, казалось, в этом они превзошли полную луну высоко в небе — даже те не шелестели, несмотря на подувший с Юга теплый морской бриз.

Като осторожно ступила на тропинку, усыпанную шуршащим гравием, змеившуюся меж этих золотых кустов. Она шла осторожно, раздвигая золотые ветви руками, даже не замечая, что тропка с каждым шагом заводит ее в самую чащу странного Сада. Легкий порыв ветра донес до нее чей-то призрачный, едва различимый шепот «Кто ты? Что тебе здесь нужно? Прочь! Убирайся сейчас же!» Может, ей все это мерещилось, только шепот рос и множился, обволакивал ее со всех сторон, перемежаясь с нараставшим шуршанием золотых листьев. Она остановилась, не в силах определить, действительно ли кто-то разговаривает с ней, или ей это кажется, как вдруг услышала окрик откуда-то сверху.

— Стой, кто идет?

И вместо того, чтобы повернуть обратно к дубовой двери, и вернуться, откуда пришла, Като побежала дальше, туда, где золотые кусты сплетались ветвями в непроходимую чащу.

А тем временем наполненные тревогой голоса приближались, их становилось все больше, и Като прибавила скорости. У нее над головой просвистела стрела, вонзилась в ствол куста прямо перед ней, и тот, дрогнув, зашелся в жутком крике. И тогда, наконец, она поняла — таинственный шепот издавали… растения. Бред, чушь, галлюцинация. Только вот стреляли, похоже, в нее, и вполне реальными стрелами.

Выплеск в кровь адреналина сделал свое дело — она с трудом понимала, куда и зачем, а главное, от кого бежит. Тропка неожиданно круто повернула вправо, и Като не смогла на бегу изменить траекторию. Поскользнулась; гравий, покрывавший тропку, взметнулся в воздух, и Като полетела вниз.

* * *

До сих пор Като Камбрези, девушке двадцати четырех лет, работнику ничем не примечательной частной конторы по продаже антиквариата, не доводилось такого испытывать. В ушах все еще стоял окрик стрелявшего в нее лучника, шелест-шепот говорящих золотых кустов и перезвон серебряных, с драгоценными камнями-цветочками, трав на ветру…

Вдобавок всю правую сторону тела — бок и ногу — саднило от падения. Но ощущение, что под ней твердый гравий, перемежалось с чувством, что она лежит в мягкой теплой постели, — минута — и осталось лишь последнее.

Когда заслонивший ее сознание Мрак начал рассеиваться, глаза подтвердили информацию, полученную тактильным путем — она находилась в своей кровати у себя дома. Если быть точной, не совсем «у себя» — съемную квартиру приходилось делить с сестрой. Громкий стук двери в прихожей, звяканье ключа, клацанье шпилек — возвестили о ее приходе.

— Ах ты чушка сельская!

Като вытаращилась на появившуюся в дверях спальни сестрицу, собралась уже осадить эту мелированую голову, выдающую подобные хамоватые опусы вместо «привет», но та ее опередила.

— Рехнулась что ли, ты зачем вымазалась моими тенями?

Надо признать, косметики у Канты Камбрези было столько, что занимала она большущий секретер. Като не раз предлагала ей выбросить половину, чтобы в спальне было попросторней, но ведь это было в шутку, не всерьез. Ей и в голову не пришло бы копаться в вещах младшей сестренки.

О чем это она?

Но взглянув на свои руки, Като не удержалась, охнула от удивления. Кисти ее по локоть были действительно испачканы — золотой пыльцой говорящих кустов из сна!

Расскажи она такое сестре, та чего доброго, вызовет бригаду скорой помощи.

Не дожидаясь новой ругательной тирады от хозяйки теней, Като устремилась в ванную. Там, крутясь перед зеркалом, внимательно осмотрела себя с головы до ног, долго изучала пятна пыльцы на руках, затем вылила остатки какого-то средства Канты — его итак уже почти не оставалось, — вооружилась лопаточкой для крема и принялась соскабливать образцы золотистого вещества со своих рук в эту самую баночку. Как заправский лабораторный работник.

Надо будет сделать анализ этой странной пыльцы на работе, подумалось ей.

За всеми этими манипуляциями внимательно следили светло-карие, цвета молочного шоколада, глаза ее сестры. И чем дальше, тем больше в них отражалось тревоги и беспокойства.

— Като, ты хорошо себя чувствуешь? Может, мне лучше заказать реферат в фирме? — Судя по голосу, к удивлению Канты примешивались нотки участия. — У тебя от растворителей на работе совсем крыша съехала.

Като вздохнула, закупорив баночку со свежесобранными образцами, и потирая красные от недосыпа глаза.

— Котлетки в холодильнике. Сама разогреешь? А то ведь в колледже кормят, но ты там не бываешь.

Канта оскорбилась; поджала пухлые губки. Но уже развернувшись в сторону кухни, решилась выдать в ответ:

— Ты какая-то странная, еще больше даже, чем обычно. И с тех пор, как в доме появилась эта твоя книга, ты не спишь и ворочаешься по ночам, я же слышу, кровать всю ночь скрипит.

— Не я виновата, что она теперь скрипит, — попробовала отшутиться Като.

Канта же продолжала вещать с кухни, занявшись холодной котлеткой:

— Ты посмотри на себя в зеркало. Не на руки, в моих тенях выпачканные, а на глаза! Опухшие, красные, безумные! Бросай эту дурацкую работу в чулане с растворителями, вам все равно платят, будто кость собаке кидают!

Надо признать, Канта хоть и на четыре года младше ее, но временами попадает бойким языком прямо в яблочко.

— Много работы, как видишь, пришлось на дом взять кое-что.

— Пфф. Читала я это твое «кое-что», эту книгу, которую ты с работы притащила. Не понимаю, что в ней может быть интересного? Безумный бред помешавшегося на магии. Такое никто в здравом уме не купит.

Като быстрым шагом достигла кухни — крошечной комнатки с переплетениями газовых труб поверх выцветших обоев.

Она сглотнула почему-то подступивший к горлу комок и присела на краешек икеевского табурета.

— Ты читала Книгу?

Вопрос ее некоторое время оставался риторическим, если не считать довольного чавканья Канты, поглощающей часть котлеток негретыми, под аккомпанемент включенной микроволновки.

— Так, взяла полистать перед сном. — Като закусила котлетку первым, что нашлось в холодильнике — морковкой, и теперь оживленно ею жестикулировала. — Но больше я ее в руки не возьму, эту твою книгу! Всю ночь не могла глаз сомкнуть. Вроде бы сплю, но в то же время и не сплю. И перед глазами какое-то черное-черное море и кипарисы вдалеке, и все как настоящее! И какая-то жуть крылатая, хищная над ними кружится. — Канта даже перестала в какой-то момент есть. — Брр, ни за что на свете больше не открою твою дурацкую Книгу. Тем более я вижу, как тебе самой не спится из-за нее шестой день.

Като ошарашено смотрела на сестру. Вот так одним махом она подтвердила все ее подозрения. Твердо и уверенно высказала все. Ей-то неведомы были сомнения десятка работников лаборатории, на экспертизу в которую неделю назад при весьма загадочных обстоятельствах попала эта Книга. Какого она века? По ее собственному отчету выходило, что обложка была сделана из шкуры тясечелетнего крокодила! Ах, если бы еще крокодила…

Специалисты из зоологического сада не смогли идентифицировать твари, одолжившей Книге материал для обложки. А серебряный трилистник у сгиба, будто печать? В стиле модерн? Псевдо-мавританском? Каком-то другом?

Одно было ясно — чья-то рука старательно выводила строчки чернилами каракатицы на тонкой папирусной бумаге. День за днем, месяц за месяцем… Целыми днями или бессонными ночами…

А теперь не спится и ей, самому молодому сотруднику лаборатории, которому поручили атрибутировать этот странный артефакт. Если что, ведь все спишут на ее неопытность. Даром что она все ночи напролет проводила в четверостишьях Книги, рассчитывая найти хоть какую-то подсказку, кем она была создана и когда.

Наконец, последняя котлетка упокоилась в желудке Канты, и наскоро вымыв за собой тарелку, сестра ушла готовиться ко сну. Надо признать, она совсем другая какая-то без косметики. Не хуже и не красивей, а просто — словно другой человек.

— Мне реферат в среду нужно сдать, не забудь. — Зевая, проговорила Канта. Судя по другим звукам, доносившимся из спальни, она уже устраивалась поудобнее под теплым одеялом.

— Допишу, не волнуйся. Уколы хотя бы научись делать, сестренка медицинская.

Из спальни послышалось какое-то ругательство.

Като пропустила его мимо ушей. Пускай спит. А вот ей самой не до сна. Сегодня пыльца с золотых кустов, завтра, чего доброго — стрела в горле?

Като машинально потерла шею. Погасив верхний свет на кухне, она расположилась под светящимся кружочком торшера. Вытащила из ящика тяжелую Книгу, и, проверив, нигде ли Канта не загнула страниц и не наставила пятен кофе, углубилась в чтение.

В сотый раз, если не больше, она открывала Книгу на странице девяносто три. Нумерации не было — она сама отсчитывала пыльные листы до единственной иллюстрации Книги, если так можно было назвать набросок пером и тушью на полях.

Длинные уши, костлявое тело. Не то грива, не то выпирающий из-под кожи стилетами хребет — кто-то уверенной, твердой линией запечатлел сие невиданное создание: не то чудовищная лошадь, не то сказочный дракон, который каким-то непостижимым образом вклинился в ее сегодняший сон; выдохнул несколько искр из зубастой пасти — и Като Камбрези погрузилась во Тьму.

* * *

The kombucha mushroom people

Sitting around all day

Who can believe you?

Who can believe you?

Let your mother pray…

— Выключи ты ту дрянь!

Сигнал будильника и недовольное ворчание Канты, зарывшейся в подушки — это традиционное начало дня. Только теперь новый день для Като начинался не в собственной кровати, а за кухонным столом, где она уже в седьмой раз подряд засыпала к рассвету, сжимая в руке недопитую кружку крепкого пуэра.

Затем как всегда.

Зубная паста, Завтрак, Забыла что-то дома.

Час езды, Чай на работе, Чек за обед в столовке.

Отчеты, Огромная стопка… Отбой, сразу по приезду домой.

Жаль, не было места Отгулу, Отпуску или хотя бы просто полноценному Отдыху в этом дадаистическом манифесте пешки-работника.

И все же, сегодняшний день не совсем обычен. Едва не забыла в этой рутинной, каждодневной суете — сегодня День рождения Канты!

После работы Като неслась домой на предельной скорости, торопясь поздравить сестрицу. Подарок — только что купленную золотую подвеску с крошечным изумрудом — она крепко сжимала в кармане потрепанного плаща, продираясь по переполненному подземному переходу. Выход из него, как пресловутый свет в конце тоннеля, уже виднелся впереди.

Но когда Като уже поднималась по обшарпанной лестнице перехода, ей показалось, что кто-то тянет ее сзади за рукав. Она возмущенно развернулась, ожидая увидеть попрошайку или карманного вора, а вместо этого ее взору предстала жавшаяся у потрескавшейся стены старушка. На устах — немного печальная, старческая улыбка, в морщинистой руке — букетик странных, мелких цветов темно-фиолетового оттенка, мрачноватых и неказистых, даже несмотря на довольно милые, беспорядочно торчащие белые пушинки и желто-горячие середки.

— Что это? — Вопрос у Като вырвался сам собой, случайно.

— Это сон-трава, доча, — прошамкала бабка, потряхивая нелепым букетом. Цветы заколыхались в такт, словно пушистые колокольчики.

— А что она дает? — Заинтересовалась Като.

— Сон крепкий, — принялась перечислять свойства травы старушка. — Бессонницу лечит.

Ох, как бы ей сейчас не помешал крепкий и здоровый сон без всяких сновидений…

Като машинально порылась в карманах в поисках мелочи.

— Дайте мне, сколько нужно, — попросила она, нащупав в кармане металлическую денюжку. Но бабка с нелепым букетом от покупательницы отвернулась и даже отмахнулась.

— Не поможет тебе это, — она вроде как рассерженно опустила сон-траву в открытую сумку, стоявшую у ее ног, а взамен вытащила букетик аптечной ромашки.

Като решила, что старушка слегка не в себе.

— То есть как это не поможет? — Переспросила она, нервно теребя в кармане мелочь и только что купленную драгоценную подвеску. — Мне от бессонницы и нужно.

Бабка вздохнула тяжко, как-то по-старчески, сощурилась, быстро заглянула девушке в глаза и тут же опустила взгляд.

— Напомнила ты мне одну мою знакомую травницу, Энсетой зовут, — пустилась она в воспоминания. — Я как тебя увидела, сразу подумала, что ты на нее похожа.

«Похожа на какую-то старушку? Я уже так плохо выгляжу?» — Пронеслось в голове у Като.

— Не внешне, конечно. — Словно прочитав ее мысли, продолжила бабка. — Такая же она неприкаянная, вот к ней за помощью и обращайся.

— А как найти-то ее? — Като нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

Бабка снова вздохнула.

— Не знаю. Давным-давно не видела ее. Может, так и живет до сих пор в своей лачужке в Высоких Кручах…

Като не стала дальше слушать про тяжелую жизнь, маленькие пенсии и оползни в Высоких Кручах. Да, старушка, похоже, и не заметила, что ее единственная слушательница покинула ее и продолжала что-то рассказывать самой себе или букетику аптечной ромашки.

Надо же, какое странное название — Высокие Кручи.

Столкнулась с каким-то мужчиной, сумка выпала из рук. Пока нагнулась, собрала рассыпавшиеся по тротуару ключи, мелочь и мобильный, запустила руку в карман — и вора, и подвески след простыл.

Вот уж, действительно, неприкаянная.

Глава 2. Все в шоколаде

Поднимаясь по напрочь провонявшему подъезду своего house, Като размышляла об одноименном стиле музыки, лившейся ей насильно в уши, и мысленно репетировала, что она скажет имениннице, как оправдает свое появление без подарка?

— Взрывай!

И беззаботный хохот прямо за дверью их квартиры. Като открыла незапертую дверь, музыка стала еще громче. В квартирном коридоре жались две незнакомые девчушки с пластиковой бутылкой и сигаретой. Сначала растерялись — спрятали за спину сигарету вместо своего пол-литрового Омута Памяти. А когда Като прошла, они, давясь и прыская от хохота, снова объединили два лота в один самодельный источник радости.

— Тебе с коньяком или бейлизом? — Из груды тел вынырнула голова Канты, светящаяся праздничным весельем.

— Что?

Голова на секунду исчезла; затем появилась только кисть именинницы, обрамленная леопардовым мехом, она втиснула Като доверху наполненный бокал и исчезла.

Шоколад с коньяком.

Кухня в шесть квадратных метров каким-то непостижимым образом превратилась в танцпол, посреди которого на столике возвышался взятый напрокат шоколадный фонтан. Все, кто размахивали под House руками и ногами слишком близко от фонтана покрывались сначала брызгами, постепенно и полноценным слоем молочного шоколада. Это прибавляло жару вечеринке, большинство оголяло торсы, и кое-то из девушек даже снял лиф.

Она никого не узнала из приглашенных, и уж тем более, никто не узнал ее. В углу копошились фрикоподобные, определить пол по боевому раскрасу и несуразному подобию одежды не представлялось возможным. Като попыталась заговорить с одним из них, но похоже, фрику не требовались пассажиры в его трипе.

Наступая на ноги неформалам, и ничуть этого не смущаясь, самозабвенно предавались вакханальной пляске три полуобнаженные девицы, все, как одна, из солярия и выкрашенные в «супер-блонд».

Наблюдать за ними было забавно и интересно только поначалу. Шоколадная сладость уже раздражала вкусовые рецепторы. Да и эта малоквадратная попойка в целом начинала действовать ей на нервы — в крошечном пространстве между холодильником и кухонной плитой, в компании свисающих отовсюду поварешек-половников…

Бейлиз выпили до того, как все узнали о его существовании. Коньяк на розлив тоже недолго продержался, а в шоколадном фонтане пузырилось белое и неопознанное нечто, и из него уже никто не решался пить.

Като вспомнила, что сестру так и не поздравила, и отправилась на ее поиски. По пути она миновала туалет, возле которого выстроились в очередь наименее крепкие здоровьем гости. Чуть подальше, прислонясь к стене, задушевную беседу с пустой бутылкой из-под бейлиза вел фрик с кухни.

— Ты до чего людей доводишь, гламурное ты пойло? — отчитывал он пустую бутыль.

Пафос его речей заглушили звуки чьих-то страданий, доносящиеся из туалета.

Като прошла дальше и остановилась в дверях их крохотной спаленки. Сестра, пудрясь, сидела к ней спиной, а слева от нее на кровати примостилась ее закадычная подруга Ламнари Фарловелл.

— Можно подумать, веселиться мы не умеем, — недовольно пробурчала Канта, рассматривая себя в зеркальце.

Като прокашлялась. Неважно, о ком была эта реплика.

— О, Като, — Сестренка резко захлопнула зеркальце и обернулась. Вид у нее был откровенно растерянный. Ламнари тоже взглянула на вошедшую, только без выражения, как на пустое место. Она недолюбливала подругину старшую сестру, называла Като скучной занудой. И Като отвечала Ламнари взаимностью — всячески намекала ей, что надо еще умудриться из всех шоу-румов выбрать такие «стадные» вещи, и, конечно, этот новомодный разрекламированный парфюм — ни дать, ни взять — освежитель воздуха. И в довершение картины — вечно трясущаяся собачонка, измученная необходимостью сидеть у хозяйки на руке в позе горжетки. Никакой зависти, в которой обвиняла ее Канта, все это у Като не вызывало. Только жалость и сочувствие. К ни в чем не повинной собачонке, конечно же.

— Нам надо поговорить, — обратилась к сестре Като, по-прежнему стоя в дверях и прокручивая в мозгах сегодняшний случай с подвеской. Наверняка при этом у нее был крайне удрученный вид.

— Като, не будь занудой, хоть в день рожденья отстань от меня со своими серьезными разговорами. — Буркнула именинница, и скорчив кислую мину, резко подвелась на ноги и направилась вон из спальни. Ламнари последовала за подругой-именинницей, не забыв одарить Като уничижительным взглядом.

Като вдруг захлестнул какой-то небывалый по силе эмоциональный всплеск, как волна-цунами, накативший откуда-то извне. Обида, сожаление, гнев, отчаяние — такой коктейль долго не держится внутри и просится наружу. Но прежде чем произошло хоть что-то при ее участии, случилось нечто невообразимое в другом месте — на кухне.

Оттуда донесся многоголосый визг всей женской аудитории, которому вытьем аккомпанировал до смерти перепуганный ламнарин чихуаньский пинчер (Просто псом это назвать язык не поворачивается). И страшный грохот, сотрясший крошечную квартирку подобно шести-бальному землетрясению.

Когда Като протиснулась на кухню, то даже не сразу сообразила, что это было их кухней. В потолке — полутораметровая дыра, в которой почему-то не виднелось ни одной, даже гнутой арматурины, выходит, они все это время снимали целиком картонную квартиру? И в довершение картины — шоколадный фонтан похоронен теперь под вывалившимся вместе с люстрой куском перекрытия, а все — комната и гости в цементной пыли и, конечно, в шоколаде.

— Это как называется? — Крикнула блондинка, оказавшаяся в самом эпицентре кухонной катастрофы. Она была топлесс, и теперь с оголенного бюста медленно, томно стекал соблазном шоколад. — Это что, вечеринка «Все в шоколаде»?

Блондинка кончила кричать, развернулась; испачканная с головы до ног, виляя бедрами и отчаянно цокая каблуками, проследовала на выход. За ней зацокали ее гламурные клоны — одинаковый цвет волос, шоколад на одинаковой силиконовой груди, которую еще полчаса назад они хвастливо оголяли перед всеми, без исключения, собравшимися. За ними чересчур уж шоколадную вечеринку покинули школьницы с пластиковой бутылкой и одной на двоих сигаретой, еле живые от смеха, и неформал с испитым до дна бейлизом, и вообще все присутствующие. Веселье кончилось, помочь имениннице ликвидировать последствия шоколадной катастрофы желающих не нашлось.

Ламнари Фарловелл и та начала торопливые сборы; что поделать, представительница «золотой» молодежи не привыкла иметь дело с уборкой, для этого в ее доме держали домработницу.

— Кто бы мог подумать, блондинка права, — она с отвращением выбросила в мусорное ведро штанишки своего пинчера. — Все в шоколаде.

— Фонтан, — простонала Канта, пытаясь собрать его воедино из покореженных частей. — Это же сколько придется отдать за него…

— Кругленькую сумму, — поддакнула Ламнари без тени сочувствия.

— Канта, — в наступившей тишине начала Като. — Я как раз думала подарить тебе деньгами, и…

— Сколько? — Безучастно перебила ее виновница торжества, убедившись, что фонтан сломан, а шоколад с леопардового меха так просто не отстирать.

— Ну, — замялась Като. Ей не хотелось называть оставшуюся у нее смехотворную сумму при богачке Ламнари. — Я только аванс получила, и…

— Ясно. — Канта поджала губы, что было недобрым знаком. — На родственников надежды никакой.

— Если хочешь, — я заплачу за фонтан, — беспечно проворковала Ламнари.

— Хоть на кого-то можно положиться, — процедила Канта.

— Поехали отсюда, — небрежно бросила ее подруга, с отвращением окинув взглядом маленькую, бедную, а теперь еще и вымазанную шоколадом кухню. — Отпразднуем твой День рожденья в нормальной обстановке.

— С кем его праздновать, я неудачница, День рожденья дома, без парня… — Канта была в шаге от того, чтобы разреветься.

В забрызганной шоколадом кухне разлилось молчание.

— Позвони бывшему, а после брось его еще раз, — предложила Фарловелл и отправилась заводить свой новенький Land Rover.

Като осталась на кухне одна. Нужно было дождаться соседей сверху, объяснить им, что дом просто старый, и никто не катался на люстре — она с куском их пола упала сама. И прибраться.

Шоколад, наконец, весь очутился в канализации, соседи так и не появились, и Като осталась один на один со своими тревожными мыслями. Она приняла душ, переоделась ко сну и только теперь вспомнила, что ночь для нее превратилась во время странных кошмаров. Като нашарила в холодильнике банку энергетика, хоть она и была категорически против этого пойла до сего момента, а также заварила крепчайший пуэр — «земляной отварчик», как его окрестила Канта, открыла Книгу и с головой ушла в чтение.

Чертова Книга! А вдруг Канта была права? Ведь если все-таки допустить эту нелепость — кошмары действительно снятся ей с тех пор, как она принесла ее домой. Даже еще раньше. С тех пор, как она впервые открыла ее на работе. В таком случае бессонницей должна была страдать не она одна, а весь отдел, все, кто держали в руках чертову Книгу!

Като потянулась за мобильником.

— Арчи, слушай, у тебя в последнее время нет проблем со сном?

— Что? Со сном?! — Начальник отдела явно не ожидал звонка посреди ночи. — Сколько надо выпить там, на Дне рождения, чтобы хватило наглости измываться над своим начальником полчетвертого утра? Завтра же пиши увольнительную.

— О… — Като только сейчас обратила внимание на положение стрелок на циферблате часов. — Извини…

Поздно. Отключился.

И вовсе она не пьяна, ну что за несправедливость. Корпит все ночи напролет над этой Книгой, чтобы взамен ежедневно чуть что слышать на работе «пиши увольнительную», по поводу и вообще без всякого повода.

Като сокрушенно вздохнула. Как бы ей не хотелось послать все к чертям, не могла она взять и написать сейчас заявление на увольнение. Ибо младшей сестре нужно помогать с учебой, а еще надо платить за квартиру и набивать на оставшиеся гроши съестным холодильник, опять же за двоих.

Канта — где она, кстати, и в чьей компании продолжает праздновать? Телефон вне зоны доступа.

Наша исследовательница древностей с трудом дождалась рассвета. От нечего делать написала длинное пространное письмо о катастрофе на кухне с участием Канты, люстры и шоколадного фонтана и засунула этот опус в дверь соседям этажом выше. Может, проще было сложить записку самолетиком и запустить в их квартиру через образовавшуюся дыру в потолке, но Като решила, что милосерднее с порога предупредить их о предстоящем зрелище. Выехала из дома раньше обычного, попала в пробку и потому опоздала, и на работе прямо в плаще вломилась к своему начальнику Арчимбольдо Викторовичу в кабинет.

— На ловца и зверь бежит! Может, дамочка, мне вас, так сказать, повысить за вчерашнее? — И с весьма своеобразным чувством юмора прижал ее к столу. Не сказать, что Като была в восторге от таких его выходок.

— Ну что за арчимбольдески… — В силу их разницы в росте Като легко, но осторожно отстранила его от себя.

— До твоего петросянства мне далеко, как ни крути! — С жаром отозвался Арчи. Про себя Като отметила, что начальник, слава богу, пребывает в относительно благостном расположении духа. — Это же надо додуматься… Звонок в четвертом часу ночи! Жена решила, что я завел любовницу, кто же еще может мне так поздно звонить? Вот женская логика! Вытащила из-под кровати костюм зайчика и принялась чинить беспредел…

Като смущенно прокашлялась. Увольте от этих постельных подробностей начальской жизни!

— …У меня теперь не то что на любовницу, работать сил не осталось! — Совершенно не замечая ее слабого протеста, закончил Арчимбольдо Викторович.

Като не нашлась, что сказать; ей оставалось лишь сочувственно заварить начальнику кофе.

— Книженцию ту с серебряным трилистником что ли по ночам читаешь? — Арчи скривился, обжегшись кофием.

Като же просто поперхнулась своей порцией черного напитка.

— Ну да, я работаю, — уклончиво ответила девушка, плохо скрывая волнение.

— Ты как ее унесла домой, ко мне хотя бы сон нормальный вернулся. Так что не надо, ну ее на фиг, не приноси ее обратно, я что-нибудь наплету шефине, мол, снова отправили на экспертизу атомов…

Като тихо, нехотя хохотнула в угоду шефу над его пресной шуткой.

— Чуть не забыл. — Арчи поставил свою чашку на стол и порылся в кожаном ежедневнике. — Какой-то книголюб тут звонил на днях. Сказал, якобы коллекционирует всякие книги, манускрипты и прочую дребедень эпохи раннего Средневековья. Вот ты к нему сегодня и съездишь, — он протянул ей бумагу с номером телефона и адресом. — Ежели не сумеешь впихнуть ему что-нибудь из неатрибутированной ерунды, типа твоей книги, готовь увольнительную мне на стол. Шефиня уже и так бурчит, что мы дармоеды, не отрабатываем свою зарплату. Давай, живо! И не забудь на работу вернуться хотя бы к вечеру, у тебя гора отчетов не разобрана! А я не знаю, когда ты их будешь разбирать! Хочешь — ночью приезжай, работай, раз я смотрю, полчетвертого утра тебе не спится и тянет на приключения. Живо! Одна нога тут, другая — уже на Шпалерной!

* * *

Шпалерная, 14 оказалась вовсе не тем местом, где принято арендовать офисы. Вместо многоэтажек-муравейников — тихий спальный район. Като почему-то это насторожило.

Трехметровый кирпичный забор, увитый жимолостью, кованые в стиле модерн ворота — это, так сказать, intro особняка под номером 14. За ними — изумрудный партерный газон размером с поле для гольфа, и цветы, все в цветах, и это несмотря на то, что весна в городе Н-ске еще не вступила до конца в свои права.

Особняк горел на солнце белой эмалью, а черепичная крыша переливалась разноцветным колотым стеклом. На улицу дом смотрел синими эркерными окнами высотой от пола до потолка. А глядя на фасад, уже можно было спорить на что угодно, что изнутри дом, как шкатулка, набит доверху произведениями искусства. Такими, что цену вслух не произносят, а пишут на бумаге. Этому Грэйду не то что Книгу, всю их конторку при желании ничего не стоит купить.

Она раз нажала на кнопку звонка, другой — ничего не произошло, никто не появился. Попробовала открыть створку ворот — и та поддалась. Като ступила на брусчатку из древних, выветренных камней.

Внезапно словно из-под земли прямо перед ней вырос пес. Кипельно-белый, весь покрытый шерстью, будто як, и почти таких же размеров. Во всяком случае, Като так показалось. Она панически боялась собак.

Глядя, как псина втягивает язык в зубастую пасть и испускает низкое, предупреждающее рычание, Като сбивчиво прошептала, скорее, самой себе:

— Я уже ухожу.

В ответ — снова рычание. Като попятилась. Пес двинулся за ней. Ничего не оставалось, как застыть на месте подобно вон тем свежеприкопанным декоративным кипарисовикам.

Спустя всего несколько минут Като чувствовала, что взмокла от напряжения настолько, что потные потеки спустились вниз по спине до самого пояса джинсов, и по лицу — до бровей. Она, может, так и осталась бы стоять навечно, пока действительно не превратилась бы в дерево, но тут из дома вышел хозяин и отозвал псину.

Хозяин — Грэйд (так он представился, а так ли его звали на самом деле, еще неизвестно) оказался хилым, совсем небольшого роста, его шевелюра с проседью маячила где-то на уровне плеча Като, когда он поманил ее за собой иссохшим пальцем. Несмотря на очевидные признаки старения на его лице и теле, все же до конца не было понятно, стар он или молод: седина да залысины, уже явно различимая сеточка морщин свидетельствовали, что Грэйд перешагнул пору зрелости, но в то же время взгляд черных, почему-то с зеленоватыми белками глаз — порою вспыхивал почти юношеским задором. Итак, поманив за собой гостью, в дом он направился непринужденной и пружинистой походкой.

— Я из «Частной галереи»…

— Я так и понял.

Като попробовала завязать разговор.

— Еще так холодно, а у вас уже все цветет и зеленеет, — сказала она, понимая, что голос ее все еще дрожит после встречи с гигантской псиной.

— Вас, видимо, напугал мой пес, — проницательно заметил Грэйд, поворачивая ручку входной двери, отлитую в форме плети какого-то растения.

— Хм, да… что это за порода?

Хозяин усмехнулся.

— Если бы я сам знал.

В его кабинет, расположенный на третьем этаже, они поднялись на стеклянном лифте. Вышли в коридоре, целиком отделанном гобеленами. Ковров нет, только паркет из черного дерева. Като даже ожидала увидеть на каждом этаже, как в музее, по старенькой смотрительнице в очках и с каким-нибудь вязанием. Но нет, за исключением коллекционера и ее самой, в особняке не было ни души.

— Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче? — Открыв кабинет, Грэйд первым делом двинулся к бару.

Като отказалась от всего предложенного и расположилась на краешке кожаного дивана, как эксперт, не забыла похвалить кусок фрески с обуглившимися рваными краями со стены напротив. «Занятная работа», — скупой, но все же комплимент.

— С вашего позволения, — хозяин особняка кисло-учтиво улыбнулся и плеснул из граненой бутыли себе в бокал нечто цвета дубовых стружек, вдобавок набив яблоневую трубку пахучим табаком. — Я вижу, все-таки, Средневековье — не ваш конек, — когда трубка разгорелась, Грэйд обогнул эбонитовый письменный стол, такой большой, что казалось, их разделило целое футбольное поле, а не предмет мебели, и водрузил свое заморышное тельце в не менее шикарное кресло с ручками из резной слоновой кости.

— Почему вы так решили?

Като почувствовала, что щеки ее стали пунцовыми, примерно как орхидея- Фаленопсис на окне.

Коллекционер остановил ее жестом руки.

— Не надо оправдываться. — Задумчиво протянул он, сделав первую затяжку. — Я и сам считал до недавнего времени, что фреска Мазаччо по большей части погибла в огне, — он кивнул на горелую темперную роспись у себя за спиной.

Като так и осталась сидеть с открытым ртом, взглядом пожирая каждый листик, каждую травинку, запечатленную рукой средневекового гения.

— Ближе к делу. — Владелец бесценной фрески поставил на стол пустой бокал, при этом тот мелодично звякнул. — Насколько я понял, ваша контора каким-то образом сделалась обладателем коллекции одного недавно почившего старикана-миллионера, которого рисунки этих средневековых маляров возбуждали больше, чем собственная жена. Не зря же все свое небольшое собрание он держал в отдельной комнате с сигнализацией.

Като непонимающе нахмурилась.

— По правде говоря, я давно хотел прикупить у него кое-что. Вот только упрямый осел не отдавал мне ее ни за какие деньги. Из чистой вредности, думаю. А ведь когда-то это принадлежало мне, я даже больше скажу, когда-то у меня это выкрали! Но что же, старого скряги больше нет, товар будет выставлен на аукционе. Вы можете назвать стоимость? Как я понимаю, вы уполномочены провести акт купли-продажи.

— К сожалению, для этого потребуются и другие специалисты. Нотариус…

— К черту страховку, — нетерпеливо перебил ее Грэйд, попыхивая трубкой.

Похоже, коллекционер этот со странностями. Като заерзала на кожаном диване.

— Можно узнать, о каком лоте речь?

Грэйд откинулся на спинку кресла.

— Мне просто интересно, как вы его атрибутировали. Но если хотите, я вам подскажу. Книжечке более половины тысячи лет, на лицевой стороне, что правда, имеется более поздняя вставка.

Като пожала плечами. Игра в угадайку в серьезных делах уместной ей не казалась.

— Начнем с другого. Открываешь, начинаешь читать — и удивительно, исключительно силой образов совершенно отнимает нормальный, здоровый сон.

У Като от удивления глаза на лоб полезли. Книга?

Грэйд испустил сдавленный смешок.

— Судя по вашей реакции, Книгу вы почитывали.

— И все же для проведения сделки у меня нет с собой соответствующих документов…

В кабинет каким-то образом, клацая когтями по паркету, прокрался белый пес — и шумно плюхнулся на пол у ног хозяина.

Като поднялась.

— Вам все же лучше обговорить детали сделки по телефону с руково…

— Не желаю принимать участие в бумажной волоките. Вы меня понимаете?

В руке этого, на первый взгляд, мирно настроенного книжного червя и воздыхателя культурных ценностей появилось произведение искусства оружейного. С инкрустацией, но вполне пригодный для манипуляций с плотью кинжал. И его обладатель заметно нервничал.

— Подготовьте все бумаги как можно скорее. Хочу видеть Книгу у себя на столе сегодня вечером.

Като, сглотнув подступивший к горлу комок и пытаясь скрыть тремор рук, пробормотала что-то невнятное. Она не питала приязни ни к огнестрельному, ни к холодному оружию, и поспешила покинуть особняк, и перепоручить это дело кому-нибудь другому из отдела, кому угодно.

«Лабораторные крысы», — сокрушенно помотал головой Грэйд уже после позорного побега нашего арт-эксперта. Он потрепал пса где-то под зубастой пастью и, попыхивая трубкой, принялся точить кинжалом всего-навсего карандаш для письма.

Глава 3. Мисс К. Камбрези

«И Тьма заключена навеки в том,

Кто жжет сердца Желания огнем.

Он — Все, но он же и Ничто,

Разрушить и Создать ему дано»

Поднимаясь по парадной лестнице «Частной галереи», на следующее утро Като точно знала — на Шпалерную она больше не ходок. А если этот буйно-помешанный коллекционер все же позвонит к ней на работу? Расскажет, как она отказалась провести сделку, и вместо этого бежала на выход прямо по его партерному газону, не разбирая дороги? Тогда проблем не оберешься. Голос Арчи она услышала еще с первого этажа, и уже мысленно придумывала оправдания.

— И, представьте, девочки, привозят к нам как-то «Мону Лизу». Да, да, настоящую. Привет, Каток.

Арчи уже с утра нашел где-то особей женского пола, верящих его побасенкам. Сколько можно парить всем мозги историей про то, как он якобы смыл растворителем усы «Моне Лизе»?

Но Арчи не сдавался. Он готов был и дальше заниматься откровенным словоблудием, лишь бы купаться во внимании холеных очаровашек из бухгалтерии.

— Я ее распаковал, эту «Джоконду», с позволения сказать. И смотрю, а у нее усы нарисованные. Я и говорю…

— Мать вашу! — Вскрикнула Като. — Какая сволочь это сделала?

Она держала в руке ключ, который ей сегодня так и не пригодился, и с открытым ртом стояла и смотрела на то, что когда-то было ее маленьким, но все же вычищенным до блеска кабинетиком.

Книги и рукописи, находившиеся там, теперь были как попало свалены в одну большую кучу на полу. Там же валялись документы и паспорта артефактов, одним махом вытащенные из письменного стола. В крошечном кабинете, по форме и размерам напоминавшем прямую кишку, стоял удушливый запах пинена и прочих растворителей, на паркете кислотой выжгло черные пятна, посыпанные осколками склянок из-под реактивов.

— Вот это ничего себе, — Присвистнул Арчимбольдо Викторович, он тут же забыл о своем открытии «Моны Лизы» и даже не обратил внимания на то, что его слушательницы стремительно ретировались.

— Здесь кто-то был!

— Я заметила. — Като пинцетом выудила остатки полугодового отчета из кислотной лужи. — Я надеюсь, мне будет хоть какая-то отсрочка с подачей этих отчетов? Я вчера честно всю ночь напролет занималась ими, чтобы с утра найти их на полу в трехпроцентной солянке…

— Что, Каток, попалась на горячем со своей солянкой? Решила сплавить в ней недоделанные отчеты?

Като даже выпустила из рук злосчастную бумажку, настолько она не ожидала услышать такое, сдобренное злорадным смешком, от своего начальника.

— Арчимбольдо Викторович, — собравшись с мыслями и по возможности стараясь не повышать на шефа голос, хотя ее уже мелко трясло, начала было наш арт-эксперт. — Зачем бы я сидела тогда до утра…

— А я вообще не знаю, зачем ты здесь сидишь, Каток. Со Шпалерной ты вчера вернулась, ни слова мне не сказав. Сегодня — у тебя Армагеддон в кабинете, соляные источники Памуккале! И это в тот момент, когда я требую от тебя сдачи полугодовой отчетности! Пока я схожу за начальницей, заявление мне на стол.

И начались бесконечные разборки. Прибежавшую шефиню едва не хватил удар. Потом в разгромленный кабинет Като сбежалась, как на светопредставление, вся фирма. Даже Элинор впервые позволила себе покинуть свой пост на вахте и зайти полюбоваться на учиненный кем-то разгром. Шефиня намеревалась вызвать полицию, дабы попиариться в хрониках происшествий по ТВ, но Като заявила, что ничего не пропало, а полицейские будут только мешать работе. Да и окна, двери — все ведь было цело, сигнализация тоже не сработала, так что Арчи имел все основания нашептывать шефине, что это сама Като решила оттянуть для себя пренеприятнейший момент сдачи отчетных бумаг, наведя весь этот бардак, и что премии ее следует лишить обязательно.

Прибраться нашему нерадивому арт-эксперту помогала молчаливо-безучастная уборщица. Хотя какой заинтересованности к происходящему на работе можно было требовать от обладательницы оклада в полставки?

Когда же Повелительница тряпок дотерла пол и удалилась, в кабинет Като проник ее непосредственный начальник, и с каким-то застывшим, заранее приготовленным выражением сосредоточенной решимости прикрыл дверь.

— Ну ты, Каток, даешь, — преувеличенно-театрально, почти с отеческим укором вздохнул он. — Я, конечно, подозревал, что ты не такая честная дура, какой тут все тебя считают. Но ты же не думаешь, что я спущу тебе это с рук?

Като застыла с мокрой губкой в руках, даже не замечая, как пенистая струйка чистящего средства льется ей в рукав.

— Я честно закрыла вчера дверь в кабинет, я не знаю, кто…

— Да причем здесь весь этот бардак в твоем кабинете? — Наконец, вспылил Арчи. Никакого участия, пусть даже напускного, в его голосе больше не слышалось. Ее начальник взгромоздился прямиком на ее рабочий стол и слегка манерным движением окольцованных пухлых пальцев вытащил что-то из кармана офисных брюк.

— Откуда ты это счистила? — Отчеканил он.

Като бросила губку, «Мистера Пропера», и как завороженная, уставилась на маленькую баночку из-под бальзама для волос, которую всего день назад она принесла сюда на экспертизу, и о которой сразу же забыла, закружившись в делах по работе.

— Я спрашиваю, откуда, Камбрези? Если ты будешь молчать, я сам сейчас вызову полицию, до того, как ты успеешь подать мне заявление на стол…

— Это пыльца, — тихо, но уверенно ответила Като.

Арчи, засунув волосатые ручищи обратно в карманы, с тревогой и недоверием оглядел ее, совсем как Канта день назад смотрела на нее саму и ее руки, вымазанные этой самой пыльцой.

— Ты это мне будешь рассказывать о паре граммов чистейшей золотой пудры без лигатур? Пыльца?!

На последнем слове голос Арчимбольдо Викторовича повысился до опасных значений.

Като, пытаясь скрыть обуявшее ее волнение, вернулась к полкам с битыми колбами и к «Мистеру Проперу», стараясь не смотреть своему начальнику в глаза и вообще держаться от него на безопасном расстоянии.

— Я тебя последний раз спрашиваю — с какого хрена ты счистила это золото? Все, моего терпения больше нет, превратила «Галерею» в бордель какой-то своим приходом…

Като выдержала паузу. Не придумав никакого внятного и стройного объяснения, она решилась сказать правду.

— Не поверите, Арчимбольдо Викторович, все с моих рук.

Начальник смерил Като долгим взглядом, в котором читалась и ярость, родившаяся из мысли «она меня за идиота держит?», и даже презрение к неудавшейся, как ему думалось, воришке.

— Жду заявление к себе на стол. И тебя саму в костюме зайчика, тогда, может, еще поговорим о твоем переводе на полставки. Тоже мне, Като Золотая ручка.

* * *

С работы Като бежала чуть ли не бегом, так что даже не заметила, что Канта ждала ее в машине у выхода.

— Ты меня уже не замечаешь? — Обиделась та. — Я тебе сигналила.

— Как погуляли у Ламнари? — Спросила Като, думая совсем о другом — о разгроме в своем кабинете и недвусмысленных намеках ее непосредственного начальника.

Канта внимательно посмотрела на сестру и завела одолженную у Ламнари машину.

— Вообще-то, мы уже виделись с тобой после этого, — осторожно заметила та. — Тебя домой подвезти или как?

Като на секунду задумалась.

— Знаешь, сегодня у меня на работе какой-то Мрак. Даже покушать не удалось в перерыв, да и не было у меня вообще никакого перерыва. Может, заедем в какой-нибудь фастфуд? Дома ты наверняка уже все сжевала.

— Времени мало, за Ламнари нужно ехать в салон. — Канта определенно обиделась на последнюю реплику сестры.

— Перебьется твоя Ламнари, лишние пять минут в шоколадной обертке полежит. А я умираю, есть хочу.

Канта припарковала ламнарин «Land Rover» у первой попавшейся забегаловки. Като заказала себе целый комплексный обед и в пять минут с наслаждением уплела его, пока Канта развозила по стенкам розетки фруктовый салатик.

— Простите, среди вас нет мисс К. Камбрези? — Осведомился официант. На подносе у него лежал конверт.

— О, это, наверное, мне. — По-кошачьи изогнувшись, Канта выхватила у него письмо. — Это так старомодно, но мне нравится, — щебетала она, гелевыми когтями вспарывая девственно-чистый, без единой надписи, конверт.

Но по мере прочтения выражение ее лица менялось с беззаботно-восторженного на явно озадаченное.

— Что за чушь? Что еще за угрозы? Это вообще кому?

Канта бросила письмо на стол, но Като поймала его на лету.

«Уважаемая мисс К.Камбрези!

Есть все основания полагать, что дальнейшее ваше пребывание в Н-ске становится небезопасным. Очень жаль, что мы не нашли с вами общего языка».

И внизу небольшая приписка, в спешке накарябанная карандашом такой твердости, что грифельных следов он практически не оставил, а лишь процарапанные в бумаге слабо различимые буквы. Итак, прочесть это послесловие можно было только под определенным углом к падавшему из окна свету.

«Где два пути в одно начало слившись,

Где двух минут до Тьмы не достает,

Покажут Древо. В лодку обратившись,

Оно тебя в заветный город принесет»

И еще ниже карандашом той же твердости:

«Сожги».

— С кем это я «не нашла общего языка»? Или это у тебя опять какие-то проблемы на работе? — Пробурчала разочарованная Канта. Она-то ожидала увидеть очередное любовное послание в свой адрес.

Не было никаких сомнений, что процарапанную приписку о каком-то Древе сестрица даже не заметила, как и пожелание отправителя избавиться от письма после прочтения.

— Это не развлечение. — Като засунула письмо в карман плаща. — Значит, он следит за мной, этот «книголюб».

— Тебя преследует какой-то маньяк, да? Сексуальный? — Канта понизила голос до шепота и перегнулась через стол. Соус ее фруктового салатика капал на одежду, но она и не замечала этого.

Като усмехнулась.

— Приготовься слушать. И вытри блузку, как дите, уже вляпалась.

Канта, казалось, вот-вот вспылит и встанет из-за стола в ответ на родительский тон Като.

— Судя по всему, вляпалась как раз не я.

Она вскинула руку, с запястья вниз скользнули новые часики. И добавила громче:

— Официант, два клубнично-ванильных мохито!

Като поморщилась.

— Классический, пожалуйста.

* * *

— К сожалению, мы этим не занимаемся.

— Вынужден вас огорчить, у нас их не завозят.

— На такое нет спроса, мы их не закупаем.

Переступив порог тридцатого, если не больше, за сегодня ювелирного магазина, Канта остановилась на секунду, чтобы отцепить сумку от чулка в черных ромбиках и прочесть вывеску.

«Золотофф & Сереброфф».

Наверняка ассортимент столь же скуден, как и фантазия владельцев, обозвавших свою лавку столь заурядно. Черт ее только дернул пообещать Като найти какой-то Шерл, якобы описанный в ее книге. Лучше бы в фирме за реферат заплатила, чем участвовать не пойми в чем. За сестрицей следят, а она возомнила себя Шерлоком Холмсом, и ее саму в Ватсоны завербовала.

Канта сокрушенно помотала головой, убедившись, что чулок порван, и шагнула в очередное Царство Обручальных колечек.

В просторном, но темном, как склеп, полуподвальном помещении ее встретили охранник и продавщица с бейджиком и натянутой улыбкой. За ними в гигантском серванте загадочно поблескивали штампованные изделия для дамских пальчиков.

Конечно, она не сразу сказала продавщице, что ищет, и вдоволь налюбовалась массивными обручальными кольцами на безымянном пальце. Замечталась.

— 67 999 рублей, — проворковала натянутая улыбка продавщицы. Причем с сарказмом, достойным Чеширского кота. Наверняка позлорадствует, услышав в ответ «дорого».

Канта сокрушенно вздохнула, стянув с пальца приглянувшееся кольцо.

— На самом деле я ищу нечто более… штучное. Мне нужен черный турмалин, шерл. У него должно быть 6 граней и размером он должен быть, сейчас вспомню… нет, забыла. Эти ваши караты… В общем, он должен быть с ладонь величиной.

Чеширская улыбка не исчезла совсем, а немного изогнулась в удивлении. «Золотофф и Сереброфф» торгует более ходовым товаром. Следовало ожидать.

— Но вы можете зайти с торца здания, пройти сквозь двор, свернуть направо, подняться по широкой лестнице, и там увидите ювелирную мастерскую. Только имейте в виду, к нам эта мастерская никакого отношения не имеет. И я вам этого не говорила.

Канта, уже следовавшая на выход, в этот момент круто развернулась.

Все та же неизменная чеширская улыбка. Спрашивать ее о чем-то более, наверное, смысла нет — она же этого не говорила.

* * *

«Мастерская», если это вообще можно было назвать мастерской — ей сразу не понравилась. И особенно — ее владелец.

— Я ищу ше…

— Вам кто-то дал этот адрес или вы случайно зашли? — Поверх увеличительного стекла ее нахально оглядел с головы до ног среднего роста парень, примерно одного с ней возраста. Миндалевидные глаза, но взгляд совсем не миндальный. Хулигански взъерошенные русые волосы не вязались с по-дворянски прямым и даже чуть большеватым носом, таким, как у героев полотен Эль Греко. Но если бы Канта знала Эль Греко! Увы, она составила свое мнение о ювелире по его одежке: «Затертое худи непонятно какой фирмы. Еще и джинсы мешковатые, вытертые, немодные. Бомж какой-то».

В свою очередь, критично осмотрев нежданную посетительницу, парень вновь принялся за работу, и Канта невольно стала наблюдать за движениями его исполосованных белыми шрамами рук.

— Я случайно вас нашла. — Ответила Канта, вспомнив о просьбе улыбчивой продавщицы не выдавать ее.

Парень молчал, занятый работой — клеил маленькие камушки-кошачьи глазки на причитающиеся им места в золотом кольце.

— Оливковая веточка! — Неожиданно для самой себя восхитилась Канта, когда камушки встали на свои места, словно зеленоватые плоды, прикрепленные к тончайшим золотым черешкам.

— «Оливковая веточка» не продается, — буркнул мастер, разогревая какой-то прибор.

— Я просто хотела спросить… мне нужно достать черный турмалин. Но я уже все объездила, везде только…

Парень отвлекся от работы и еще раз, по-новому, оглядел посетительницу.

— На проспекте Фаберже выставлено ожерелье из турмалинов. Размером, чтоб вам было понятнее — с перепелиное яйцо.

Канта не сразу поняла, что последнее было сказано с изрядной долей сарказма.

— Нет, мне нужен один большой черный турмалин, шерл.

— Над вами, скорее всего, кто-то подшутил. По древней легенде шерлы — камни ведьм.

Канта в этот момент чувствовала себя по-дурацки. Издевается он над ней, что ли?

— Смотрю, вы не можете мне помочь. Может быть, возможно его искусственно вырастить как-то?

Мастер вдруг громко расхохотался.

— Нет, я все, конечно, понимаю. Мы живем во времена китайских Bulgari со стразами, но ведь не все же можно подделать. — Он продолжал посмеиваться, вытирая тряпкой пальцы от ювелирного клея.

Канта почувствовала, как щеки залило краской. Машинально опустила в карман руку со злополучным кольцом. С китайским «Bulgari» со стразами. Она так привыкла играть роль подруги «золотой девушки» Ламнари, донашивая не подошедшие ей вещи из шоу-румов, и дополняя их покупками из брэндовых секонд-хэндов… Всего одна деталь, какое-то несчастное кольцо — и гетто-бой в ободранных джинсах раскусил ее до мозга костей и насмехается над ней.

— Не теряйте времени, такие вещи нужно искать по коллекциям. — Сказал он уже без капли иронии удаляющейся спине Канты. — Оставьте номер телефона, если не передумали.

Она обернулась, но ничего не сказала в ответ. Обида и злость еще не улеглись. Шагнула было за дверь, но передумала — вернулась обратно и старательно делая вид, что едкое замечание гетто-ювелира ее не тронуло, молча написала свой номер на салфетке.

Прикрывая за собой дверь в мастерскую, Канта постаралась переключиться на что-то другое, не эти чертовы шерлы, чтобы не думать о своем фиаско. Нет, это провал, провал по всем фронтам. Она ничего не узнала про эти дурацкие камни дурацких ведьм…И Като не докажешь, что она действительно полдня бегала по ее заданию, а не делала лазерную эпиляцию в салоне на пару с Ламнари.

Канте ничего лучше не пришло в голову, как откупиться от сестры добротным ужином. Правда, нужно признать — этот гаденыш из мастерской вывел ее из себя настолько, что купленные вино и коньяк для артишоков-фламбэ употребились ею единолично, еще до окончания процесса готовки, пока она вычитывала рецепт в интернете. Канта безвольно полулежала на кровати и никак не могла сфокусировать взгляд на пришедшей с работы сестре.

— Артишоки в духовке. Это тебе за котлетки, — махнула она неопределенно рукой в сторону кухни, при этом чуть не свалившись с кровати на стоявшие под ней пустые бутылки — из-под белого и чекушку коньяка.

Като прибралась и в очередной раз пожалела, что взяла с собой сестру в Н-ск. Канта, освободившись от опеки родителей, которые, надо сказать, итак особо ей ни в чем не препятствовали, начала отрываться по полной. Она почти сразу же забила на занятия в медицинском колледже, положение спасала только ее, Като, помощь. А откуда сестра брала деньги на косметику и недешевые вещи — об этом не хотелось даже думать.

Скудное солнце этих широт как могло быстро закатилось на запад. То там, то здесь, за окном загорались фонари. И мобильный Канты. Спит, не слышит звонков, алкашка малолетняя. Забытые ею артишоки в духовке давно превратились в пепел.

Созерцая теперь вместо дыры в кухонном потолке изнанку ковра соседей сверху, Като размышляла, стоит ли начать принимать снотворное, чтобы также крепко, без странных кошмаров, спать, а также как и почему люди сходят с ума, в ее памяти всплыли слова бабки из подземного перехода. Неприкаянная… Высокие Кручи… Вот куда можно было съездить. Жить с бессонницей трудно, так почему бы не обратиться к ведунье-травнице?

Внезапно в дверях появилась мокрая, только что из душа голова сестры с явными признаками похмелья.

— Почему ты не спрашиваешь о шерлах? — Возмутилась она.

— Пять минут назад с тобой разговаривать было — все равно что с твоими артишоками. — Отозвалась Като, готовя нехитрый ужин из двух яиц.

Канта укоризненно посмотрела на сестру, протискиваясь в комнату.

— Какой стремный юмор, — обиженно произнесла она. — Тебе только потертых джинсов не хватает.

Като с опаской глянула на сестру. Белая горячка? Гашишный психоз? Что она несет?

— Проехали, — махнула рукой Канта, присаживаясь на табурет и откупорив бутылку минералки из холодильника. — Отменила на сегодня все дела, даже в «Гадкий койот» с Ламной не поехала…

Като усмехнулась, помешивая омлет, мол, знаем, с похмелья не до клубов.

— Особо, конечно, ничего утешительного про твои шерлы узнать не удалось, — начала Канта с озабоченным видом. — Но и это уже хоть что-то.

— Не тяни, — попросила Като, пытаясь дыханием остудить горячий омлет.

— В первом попавшемся ларьке такого не купить. А еще может быть, этот мальчиш-плохиш из захудалой мастерской меня троллил, но он сказал, что шерл — это камень ведьм. Я оставила ему свой номер.

— Прекрасно, — саркастически подытожила Като, уронив кусочек горячего омлета себе на колени от удивления. — Думаю, пришла пора наведаться к одной из них.

Глава 4. Высокие Кручи

На остановке в Высоких Кручах ее встретил теплый морской ветерок и узкая вытоптанная тропка, извивавшаяся среди кустов можжевельника и диких фисташек. Смолистый аромат хвои, запах разогретых на солнце трав и полевых цветов смешивался с солоноватым привкусом моря и казался ей каким-то изысканным парфюмом в духе Кензо; только авторства самой Природы.

Но вот пыльная тропинка резко свернула, огибая огромный валун; у его подножия спрятался от ветра крошечный домик. Под скатом камышовой крыши сушились пучки дикой мяты и душицы, и хотя дверь была приоткрыта, Като на всякий случай постучала.

Она вздрогнула от неожиданности, когда голос «Кто там?» раздался не изнутри, а у нее за спиной. И резко обернулась.

Перед ней стояла пожилая женщина с обветрившей кожей и частыми «гусиными лапками» вокруг глаз, натруженными жилистыми руками с начинавшими уже появляться на них коричневатыми старческими пятнышками. Старушка странно улыбнулась, и даже не удосужившись узнать, кто к ней пожаловал, поманила за собой Като, повернувшись к ней спиной. Она завернула за угол дома, и Като оставалось лишь следовать за травницей, со спины рассматривая ее причудливый наряд. Платье бабки-отшельницы походило скорее на холщовый мешок с прорезями для головы и рук. Като не представляла, как можно носить такую потрепанную и ветхую одежду.

За углом хижины на высоких шестах сушились рыболовецкие сети, настолько прогнившие и дырявые, что в них не задержался бы и кашалот. Однако же бабка сосредоточенно что-то в них искала, в этих сетях. И время от времени рука ее опускала в таз трепыхавшуюся свежую барабульку. Като с интересом наблюдала за ведуньей, но все же не смогла уловить момент, когда та выуживает из сетей рыбу. Поэтому девушка спросила старушку: «Откуда она берет рыбу?»

Бабка махнула неопределенно рукой в сторону рыболовецкого судна, видневшегося на горизонте.

— У них.

Ответ заставил Като задуматься. Если бабка покупала барабульку у рыбаков, то почему она искала ее в своих сетях? И вообще ей казалось, что никакой рыбы, когда они свернули за угол, в сетях не было. Что все это значит?

Когда же вошли в дом, Като пришлось удивиться еще больше, чем рыбным бабкиным причудам. На пороге их встретило животное, о котором она не читала ни в одном справочнике по биологии. А ведь она проштудировала тонны различных учебников, терпеливо составляя рефераты за свою сестру.

Загадочный зверек не доставал ей даже до колена и был весь покрыт удивительно бархатистой шерсткой золотисто-песочного цвета, а на его вытянутой, как у жеребенка, голове и шее торчком стояла черная грива. Приветливо помахивая коротеньким, похожим на заячий, хвостом, невиданное существо засеменило к бабке на своих коротких пружинистых лапах; зверек с любопытством разглядывал Като, но все же путался под ногами хозяйки.

Пока бабка возилась с барабулькой у очага, Като оглядела ее более чем скромное жилище. Оно представляло собой одну-единственную комнату, что служила и кухней, и спальней. У маленького окошка стоял деревянный стол да лавка, а посуда — на полке над очагом. У противоположной стены она заметила деревянную кровать, покрытую лоскутным одеялом, над ней висела потемневшая от копоти и времени икона.

— Ну, что случилось, — вдруг спросила ее бабка.

Вопрос застал Като врасплох, она все не могла понять, за кого ее принимает отшельница из Высоких Круч. Потому машинально ответила:

— Ничего.

Травница замолчала, продолжая возиться у очага. Като понимала, что так или иначе ей придется сказать, зачем она побеспокоила старушку, хотя бы из вопроса вежливости. Но ей уже слабо верилось в то, что этой бабке в холщевом мешке вместо платья под силу избавить ее от бессонницы.

— Почему вы подумали, что у меня что-то стряслось?

— Ко мне только с бедой приходят, дочка, — просто ответила та.

Впоследствии Като сама не поняла, как так получилось, но просила она ведунью вовсе не про бессонницу.

— Могли ли то, что мне снилось, произойти со мной на самом деле?

Вопрос бабку не удивил совершенно, будто ее спросили, нужно ли солить барабульку.

— Видишь ли, дочка, у большинства людей весьма узкое понимание этого «на самом деле». — С этими словами она поставила перед ней на стол горшочек с дымящимся кушаньем, тушеной с пряными травами рыбы. — Они наивно полагают, что бытие — это одна большая дорога, по которой движутся одновременно к началу и концу, кому как больше нравится.

Тут колдунья сделала паузу и усмехнулась.

— В то время как материя соткана из сотен, тысяч, миллионов жизней, и они все переплетены меж собой. Ты в своем окружении, в этом месте, занятая одним предназначением — это ты сиюминутная, здешняя. Какой будешь ты в другом месте, где все было бы по-другому? Очень сомневаюсь, что той же самой. Возможно, только поначалу. Однако новая материя бытия, новое окружение неминуемо изменит тебя и сделает частью совсем другого узора.

Ты скажешь мне, что погрязнув в будничной канве, выбраться из нее невозможно. Отнюдь; не забывай — твоя реальность стежками ведет к другой, совершенно иной, и так далее, возможно, до бесконечности. Ведь не зря же в одном языке стежками названы пути. Понимаю, только опытная портниха легко найдет скрытый стежок меж материй бытия. Ну а что мешает тебе попробовать?

Като во все глаза смотрела на старушку в убогом холщевом мешке, только что обрисовавшую ей в двух словах модель Вселенной а-ля одеяло-пэчворк. Либо она немного не в себе, либо немного гениальна. А последнее, как известно, подразумевает и первое, так что третьего не дано.

И все же Като не решилась погружаться ни в основы кройки и шитья, ни в дебри абстрактных величин, приготовившись заняться вполне реальной барабулькой, ибо не было у нее желания философствовать на голодный желудок. Обжигая пальцы, она выудила горячую рыбку на глиняную тарелку. Черногривый зверек, гревшийся у очага, следил за каждым ее движением, и держа вторую барабульку за хвостик, Като поманила его. Но тот даже не сдвинулся с места, уставившись на незваную посетительницу блестящим черным глазом, в котором плясали отблески огня.

Бабка, заваривая чай и при этом не видя разыгравшейся сцены, коротко сказала:

— Не ест он рыбы.

Пошарив на самой дальней полке над очагом, ведунья достала оттуда запыленную бутыль и поставила ее перед Като на стол, и с тревогой в голосе произнесла:

— Тебе нужно торопиться, дочка.

Като от неожиданности обожглась очередным кусочком рыбы.

— Это возьмешь с собой, — указала она на бутыль. — Но выпьешь не от жажды, а только в случае крайней необходимости.

И буквально стала выталкивать девушку за дверь, не давая закончить трапезу. Покинув жилище странноватой негостеприимной бабки-травницы, Като наконец-то разогнулась в полной мере, ибо если сама ведунья при своем росточке не находила свой домик неудобным, то Като со своим ростом выше среднего — так не считала. Растирая затекшую спину, Като уже было повернулась в сторону автобусной остановки, но внезапно выскочившая за ней хозяйки лачуги подтолкнула ее совсем в другую сторону, выводя на едва заметную в фисташковых кустах тропу.

— Так, куда ты направляешься, гораздо короче, поверь бабке-ведунье. Глядишь, там и сон к тебе добрый воротится.

Като как раз в этот момент собиралась выпытать у травницы хоть пару травок, что помогут ей побороть бессонницу, а затем возвращаться уже в Н-ск. Ибо как она тогда считала, визит к ведунье из Высоких Круч не увенчался успехом — та даже мяты какой-нибудь для сна попить не присоветовала.

Шагая по заросшей тропке среди фисташек, Като оглянулась, рассчитывая, что выжившая из ума старушка возвратилась в свою лачугу, и она может беспрепятственно свернуть на автобусную остановку. Не тут-то было! Ведунья в холщовом мешке по-прежнему наблюдала за ней с порога своего ветхого жилища, и поймав нерешительный взгляд девушки, серьезно прикрикнула:

— И не вздумай возвращаться назад! Дойдешь — а там вспомнишь заклинание!

Ветер все усиливался, поднимая темные морские волны выше да выше, так, что даже солнце уже погрузилось в них до половины. Като знала, как быстро наступают сумерки в этих краях, знала, что горящий расплавленной медью закат скоротечен, и скоро непроглядная Тьма захватит Кручи и ее саму. Поэтому она уже не шла, а бежала по выбранной ею тропе.

Она бежала, подгоняемая страхом темноты, одной рукой придерживая бутыль, бултыхавшуюся в сумке. Теперь те вопросы, что она не успела задать бабке-травнице, она задавала себе. Что это за место, которое ей зачем-то нужно найти? Какое еще заклинание она должна будет там вспомнить? Внезапно ее осенила мысль, что она просто поддалась выдумке спятившей от одиночества бабки и ей срочно нужно попасть на остановку, пока в город не ушел последний автобус. Она уже было приостановила бег, как где-то сзади и сбоку в кустах послышался хруст. Тогда Като побежала еще быстрее, забыв про бутылку, бившую по ребрам, и во всю работая локтями, как заправский бегун. Несмотря на это, Тьма опережала ее.

Внезапно тропинка оборвалась, оставив нашу бегунью на большой поляне. Одну, если не считать нечто странное, высившееся всего в нескольких шагах от нее.

Его ствол и обнаженные ветви светились, окруженные легким белесым, в тон самому Древу, туманом. Оно все было словно выточено из кости, Като никогда еще не доводилось видеть столь ослепительно белой древесины. Коры Древо было лишено, зато украшено (или изуродовано?) несколькими неизвестными ей знаками. Она подошла ближе, попутно заметив, что у корней Древа совершенно ничего не растет. На ветках его не было ни одной почки, в нем не теплилось жизни, это было Дерево-Призрак, и его мертвая крона являлась пристанищем целой стаи черных воронов. Как только девушка коснулась ствола рукой, они с карканьем поднялись в воздух и улетели.

И все же несмотря на всю необычность явившегося ей зрелища, в ее мозгу уже звенел звоночек: «ты опоздаешь на последний автобус, еще минута-две — и останешься одна в ночном лесу».

Две минуты?

— Где-то я уже слышала об этом, — подумалось нашей искательнице приключений.

А вспомнился ей стишок, который передал в кафе в конверте ей еще один умалишенный — коллекционер Грэйд. Тогда стих показался ей редкой бессмыслицей. И девушка похвалила свою память, запоминавшую всякие несуразицы.

Боясь сбиться, она стала быстро читать заклинание. А что еще ей оставалось делать? Она совсем забыла о последних автобусах и почему-то поверила, что что-то действительно должно произойти.

Когда дошла до строчки «Покажут древо. В лодку обратившись», то чуть было не запнулась, глянув под ноги. Корни костяного Древа с треском вырвались из сырой земли, сплелись, у нее на глазах образуя нечто наподобие воронки. Ее охватил ужас, ноги будто приросли земле, Като не могла найти в себе сил даже пошевелиться, и так, в безмолвии и недвижимая, она следила за развернувшимся перед ней превращением.

Ствол Древа обернулся мачтой, а ветви прямо на глазах слились в большой белый парус. Бортики из корней соединились, став лодкой.

И начался дождь. Небесная влага все прибывала, пока уже вся поляна не стала зеркальным озером, в котором отражались вспышки молний. Като чувствовала, что лодка куда-то плывет, но мозг отказывался принимать случившееся, все больше напоминало бредовый сон или галлюцинацию. А вскоре исчезло и это, Като осталась в безмолвной кромешной Тьме. Сенсорная депривация действовала на нее угнетающе, и вскоре она перестала пытаться воспринимать происходящее.

Глава 5. Мадам К. Камбрези

Выпроводив девушку с китайским «Bulgari», Гард спрятал в карман салфетку с ее номером — и поспешно закрыл дверь в мастерскую на ключ. И вовсе ни к чему ему были случайные посетители.

Впрочем, Гарданиэль — вот как его звали на самом деле. Знакомые звали его Дэном Гардом, чуть более близкие знакомые знали, что Гард — это не фамилия, а наоборот, производное имени, какого, правда, вот этого не знал никто. Родители? О них он не рассказывал ни тем, ни другим, ибо мать, подарившая ему жизнь, мудреное имя и дворянскую фамилию из двух частей — она в свое время сбежала из дому с самым обычным парнем, приходившим подрезать траву на газоне перед огромным имением ее родителей — потомков полонских князей. Что поделать, жизнь за оградой поместья оказалась куда суровее, чем она могла предположить, глядя на улицы Н-ска из окон балетного класса. И вовсе не черную икру с лобстерами довелось скушать ей в последний день ее жизни во Внешнем мире.

А Гард довольствовался отдававшим химией растворимым кофе, не менее vulgaris бутербродом с колбасой, и находил все это привычным и ничуть не напрягающим. Полонские родственники ни по праздникам, ни по дням рождения к себе не зазывали, да он и не ждал этого, с попеременным успехом удерживаясь на плаву в жизненном море.

Допивая последние капли остывающего, и от того еще более гадкого на вкус растворимого кофе, наш ювелир вертел в свободной руке то так, то эдак уже вовсе не «оливковую веточку». Из некоего свертка, припрятанного за спальным мешком под окном, он выудил покореженное круглое стеклышко, не став, однако, вываливать на стол остальное содержимое пакета. Неизвестно, частью какой именно конструкции ранее было сие стеклышко, но то, что линза искажала собой видимую реальность, дало Гарду основания выбросить ее в мусорное ведро под столом.

— Сгодится только для очков астигматику, — таков был его вердикт.

Прислушавшись к отчаянному звяканью выброшенного стекла, Гард задумчиво и неторопливо соорудил себе еще один бутерброд.

Внезапный лязг за дверью прервал неспешный ход его мыслей. Кто-то дернул за ручку вниз еще, и еще раз. Нетерпеливый стук. Еще раз — уже сильнее. Гард интуитивно почувствовал — клиентки, ищущие ведьмины камушки, ломиться так не будут.

Совершенно позабыв о втором бутерброде, Гард заметался по комнате, затем одним махом открыл окно и выбросил свой загадочный сверток в разлапистый куст ирги, росший посреди двора.

Как раз вовремя — дверь в его мастерскую слетела с петель.

— Ребята, вы ничего не перепутали, здесь ювелирная мастерская, — гневно начал он, отряхивая джинсы от крошек.

Трое в одежде темных тонов, видимо, адрес не перепутали, потому что не успел он сказать еще хоть слово, двое из них зажали его в углу, а третий принялся бесцеремонно обшаривать комнату.

— Ты чем тут занимаешься, — на удивление спокойно, будничным тоном спросил этот самый третий.

— Повторяю, здесь ювелирная мастерская, — Гард сказал это не просто твердо, а с убийственной долей сарказма. Пусть его прошибала мелкая дрожь от волнения, он старался не терять достоинства.

Его внезапно ворвавшемуся собеседнику эта гардовская уверенность в себе определенно не пришлась по вкусу. Он перебирал его ювелирные инструменты на столе и не торопился объяснить причину своего вторжения.

Гард с тревогой наблюдал за всеми его манипуляциями со своим добром.

— Так почему же твоя, как ты говоришь, ювелирная мастерская, закрыта в рабочее время на ключ? Вдруг мы с моими спутниками собирались проконсультироваться с тобой, сдать тебе по приемлемому для нас обоих курсу краденное золотишко, чтобы ты потом переплавил его на цацки нашим мадамам?

Пока главарь ворвавшейся к нему в мастерскую банды неторопливо вел свою речь, его живой, но беспросветно циничный взгляд обшаривал вдоль и поперек гардовское прибежище. Еще в глазах его светилась безграничная уверенность, не разбавленная даже каплей боязни. Скорее всего, еще одного члена своей банды громилы оставили у самого входа в заброшенный дом, во дворе, дабы никто не смог спугнуть их внезапным появлением.

— Я слышал, что ты у нас далеко не самый дрянной ювелиришка города. Странно, что такие отзывы дают таким неучтивым парням вроде тебя, ты даже не предлагаешь своим гостям кофе.

Гард и не подумал было дернуться к электрическому чайнику и банке растворимого кофе, он не чувствовал себя чем-либо обязанным этим бесцеремонно ворвавшимся к нему «гостям». Потому главарь этой налетной шайки занялся приготовлением кофе самостоятельно. Ну где же он его раньше видел? Гард все не мог вспомнить, хотя и знал, что эти длинные архипелаги щетины, торчавшие от самых бандитских скул и до висков — они прикрывали с одной из сторон шрам, которой его обладатель почему-то боялся показывать кому бы то ни было.

— Странно, что ты до сих пор молчишь, хотя я бы на твоем месте давно начал объясняться и каяться хоть в чем-нибудь, — главарь, носивший эдакие недо-бакенбарды, наконец, приготовил себе чашку кофе. — Ну и дрянь же ты пьешь, — попробовав напиток на вкус, он тотчас же выплюнул его на пол. Красоты старому паркету плевок явно не прибавил. — Твой кофе воняет, как любимая пробка моей девки, ей богу, ну и дрянь!

Ворвавшиеся к нему в мастерскую громилы угодливо загоготали.

— И часто вы всем скопом пробки нюхаете? — Наигранно сосредоточенным тоном выдал Гард.

Юмор владельца мастерской не пришелся громилам по вкусу, они смолкли. А тот кадр, что восседал на его рабочем столе с его же кофе в его же чашке со сколотым краем — он включил в сеть гардовский паяльник. «Вот и дошутился», — подумалось парню, он весь инстинктивно съежился и сжался. Но отведавший гардовского кофе и шуток чел нацелился вовсе не на нашего ювелира, а на его творение — золотую оливковую веточку.

— Положи кольцо на место, не то я тебя найду потом, — выцедил Гард, забыв, что лучше было тянуть время и не идти на открытую конфронтацию с нежданными посетителями.

— Не хочешь, значит, поговорить с нами по-хорошему. Угрожаешь, — без всякого выражения проговорил пришедший, так, словно занимался рутинной каждодневной работой.

Его короткий кивок — удар в печень от громилы слева — и Гард согнулся. Да уж, не таким он представлял себе последний день своей жизни.

Снова удар. И еще. Ногой. Он давно уже лежит на полу, прикрывая руками голову, и размышляет, кому по праву наследования достанется оборудование его мастерской. Уж не полонским ли родственникам? И еще — жалеет, что толстовка, надетая на голое тело, не смягчает ударов, зато помогает этим увальням не оставлять следов.

— Что вы здесь забыли? — тихо, но отчетливо проговорил ювелир, стараясь, чтобы тон его звучал хоть немного похоже на деловой.

— У тебя ведь здесь не только ломбард краденного золотишка, верно говорю?

И хотя главарь шайки не приблизился этим вопросом ни на йоту к объяснению причин своего вторжения, громилы продолжали охаживать гардовскую спину и ноги чувствительными ударами.

— Что вы здесь забыли? — Несколько повысив голос, повторил он свой вопрос.

— Не умеешь обращаться с клиентами ты, парень. Может, не все еще потеряно, стоит поучить тебя?

Тело ювелира продолжало принимать нешуточные удары, и юноша изо всех сил старался сохранять трезвый и рассудительный, насколько возможно спокойный, настрой.

— Ну, рассказывай, — все так же неторопливо, вокруг да около продолжал главарь с архипелагами щетины.

— Что рассказывать, — буркнул Гард, чувствуя, что теряет терпение.

— Сбавь тон. — Пока главный вещал с его стола свою неторопливую речь, громилы уже не оставили на нем живого места, хотя Гард и чувствовал, что удары были не в полную силу. — Рассказывай, чем еще ты здесь занимаешься.

Гард сокрушенно вздохнул. Если он начнет с рассказа о том, как он ежедневно просыпается и пьет кофе с дрянными бутербродами в своей мастерской, вряд ли к концу своей речи он сможет хотя бы вздохнуть без боли, ведь по ребрам его то и дело проскальзывали удары тяжелым тимбэлэндовским ботинком от громилы справа.

— Я здесь работаю. — Тихо проговорил он в перерыве между ударами.

— Да, я вижу, у тебя тут какое-то бабское колечко на столе валяется, недоделанное. — И поднес к гардовскому творению нагретый паяльник. — Как звали твою последнюю посетительницу, отвечай!

«Мадам К.Камбрези» — пронесся правильный ответ в голове у Гарда. Но стоит ли сообщать эти сведения этим сомнительным лицам? Ведь маловероятно, что псевдо-мажорка, которую, оказалось, они ищут, знает, что такое удар ногой по почкам, подумалось ему. Может быть даже, она вообще не в курсе, что за ней ведется слежка.

— Она не сказала своего имени, — быстро ответил Гард, до того, как разогретое жало паяльника опустилось бы на его тонкую работу.

— Вполне возможно, вполне возможно. Тогда придется задать тебе вопрос, на который ответ у тебя в любом случае имеется. Итак, вопрос этот — что она хотела от тебя?

— Она искала отданное в ломбард кольцо, — как можно быстрее ответил ювелир, наблюдая, как раскаленный инструмент остановился в каких-то миллиметрах от золотой оливкой веточки.

— Какое кольцо? — Недоверчиво спросил человек с паяльником.

— Подарок любовника. Bulgari из прошлогодней коллекции.

Громилы переглянулись между собой.

— Это не она. — Пробубнил бритоголовый амбал, что стоял слева. — Босс, это не она.

«Босс» же внимательно наблюдал за Гардом, словно гипнотизировал его, не отрывая от него взгляда. Этот-то вряд ли поверил наспех придуманной истории про ломбарды с любовниками.

— Это был неверный ответ, котенок, — наигранно-участливо отозвался главарь банды и одним резким ударом молотка прихлопнул нагретое паяльником кольцо.

Его металлический звон отозвался болью в сердце и даже каждом синяке Гарда.

— Еще найду тебя, тварь, — тихо и зло прошептал наш ювелир, с грустью глядя на останки своего некогда прекрасного творения.

— Зачем меня искать, котенок? Мы сами найдем тебя, как только ты будешь готов рассказать нам все.

И с этими словами главный сделал знак своим приспешникам, одновременно подходя ближе. Гарда насилу поставили на ноги, и тут же снова он едва не упал — всему виной был удар в висок и чуть сильнее — в солнечное сплетение, но подоспевший «босс» вцепился ему в глотку, удержав от падения и не давая закричать.

— Зачем она ищет это, а, Гарданиэль?

И с этими словами с размаху всадил раскаленный наконечник паяльника куда-то в подреберье хозяину мастерской.

Острая, невыносимо жгучая боль ослепила, надолго оставив во Тьме. Гард бы невольно закричал, если бы человек, скрывающий свои шрамы, не давил ему все сильнее на горло, перекрыв доступ воздуха.

Вероятно, стоило не сдерживаться и минут пять назад испортить хотя бы одному из них одежду, пока у него еще была возможность хоть как-то влиять на ход событий.

Когда Гард, наконец, нашел в себе силы подняться, то с трудом подавил желание заварить себе кофе и отлежаться на полу с теплой кружкой в трясущихся руках. Вместо этого он собрался в быстром темпе, даже не пытаясь поставить входную дверь на место. Он сгреб все драгоценности, бывшие в мастерской, в банку из-под кофе. Добавил к ним пакет, выброшенный ранее в куст ирги, тщательно замотал его в свою рубашку, сушившуюся на батарее.

— Теть Ань, пускай у вас пока постоит, не сегодня-завтра зайду за ним. — И с этими словами вручил пакет единственной, кроме него самого, обитательнице этого полуразваленного дома. Она жила этажом выше и была туговата на ухо. Кроме того, всегда пыталась задержать его на чай с сушками. Но сегодня Гарду не до чаепития.

— Чой-то ты какой-то неважный сегодня? Опять подрался с кем? — Отодвигая косынку от уха, чтобы лучше слышать, спросила Аннушка. — Опять твои манатки постеречь? Давай сюда.

Идеальная соседка. Кофе не пьет, мужские рубашки не носит — Гард мог не волноваться за судьбу содержимого пакета.

Он с трудом доплелся до метро, подняв воротник толстовки, заставляя прохожих шарахаться от его вида. Под ребрами дико жгло, и в добавок ко всему его мутило. Не время расслабляться, продолжим путь.

Он доехал до конечной станции метро и пересел на автобус. Отдав последнюю мелочь, вышел там, где грязная улочка оканчивалась пустырем, и на самом краю его высился обшарпанный домик. Первый его этаж пережил взрыв газа, от него остались горы пепла и закопченные несущие стены. Второй этаж с виду был необитаем, но Гард знал, что это не так. Он забрался наверх по шаткой лестнице, сваренной из арматуры и соседского забора, и постучал в дверь.

Он долго ждал, прежде чем дверь открылась, и, наконец, увидел перед собой высокого полуобнаженного парня с до скуки правильными чертами лица и фигурой. На его лице еще виднелись остатки загара из солярия, а на голове — следы прически, на которую уходит много геля. На руке — недоделанный татуированный «рукав». Цветные звездочки, что-то из «Спанч-Боба» — Гард еще два года назад, во время их последней встречи, советовал ему свести или забить эту, как он считал, ерунду. Одежда на любителе Губки-Боба была из дорогих бутиков, но давно уже не новая. Красный тонкий, как ниточка, кровоподтек на переносице также никуда не исчез за эти годы, и явно портил образ изнеженного, ни в чем не нуждающегося прожигателя жизни.

— Шеранд, — тоном «сколько лет, сколько зим» окликнул его Гард, незаметно отправляя окровавленный платок в мусорную корзину. — Когда последний раз виделись, ты получше выглядел.

— Да ты на себя посмотри, — совсем по-другому ответил его старый знакомый. Он озадаченно пялился на незваного гостя и не мог решить, как ему реагировать. Шеранд ограничился тем, что оперся о дверной косяк и продолжал так стоять, не пуская Гарда в дом.

— Ты даже не пригласишь меня войти? — Удивился Гард, держась за мусорный бак, чтобы не упасть.

— А есть зачем? — Не слишком-то учтиво спросил Шеранд, по-прежнему не двигаясь с места. — Ты же даже на ногах не стоишь.

— Может, ты меня впустишь, и я тебе расскажу кое-что, что тебя заинтересует…

— У меня своих проблем хватает.

— Так вот значит, — Гард начал терять терпение. — Так вот, значит, вся твоя благодарность за…

И не успел он договорить, как Шеранд рывком втащил его в узкую прихожую, прижал ртом к чьей-то отданной моли на съедение шубейке, занимавшей полкоридора, и захлопнул дверь.

— Иди на кухню, — Шеранд процедил это сквозь зубы и выразительно посмотрел на Гарда, давая ему понять, чтобы он сидел тихо и не высовывался.

Гард прошел в такую же узкую, как и прихожая, кухню, с дешевыми голубыми обоями в цветочек, оставшимися от предыдущих жильцов, и обшарил холодильник в поисках выпивки. По правде говоря, пить ему не хотелось, но отбитый и проткнутый бок давал о себе знать с каждым движением. Выпивка у Шеранда оказалась припрятанной, и Гарду пришлось перерыть весь кухонный гарнитур, прежде чем он до нее добрался.

— Но Шерри, почему я должна идти? — Мимо дверей проплыли Шеранд и какое-то несовершеннолетнее создание в линялом белье.

— Я позвоню тебе, — услышал он голос Шеранда в прихожей, после чего дверь захлопнулась.

— Не думал я, что кто-то согласится спать с тобой в этой дыре, — Сказал Гард, разом опорожнив бокал.

— Соседская девчушка, — Шеранд кивнул на дверь и уселся на табурет. — Налей и мне, раз уж ты нашел бутылку.

Шеранд отпил залпом четверть, а Гард уже наливал себе вторую.

— Помогаешь ей с домашними заданиями? — Он даже усмехнулся, когда, наконец, живое тепло алкоголя потекло по венам и артериям, давая сосредоточиться на чем-либо еще, кроме раны.

— Ну так ты здесь проездом или как? — Шеранд не стал тянуть кота за хвост и перешил сразу к делу.

— Не беспокойся, не останусь. — Замахал на него Гард, скривившись от отсутствия закуски.

Шеранд выудил, как факир, откуда-то блюдце с двумя засохшими кружочками лимона, один из которых тут же оприходовал сам.

— А что тогда? — Поторопил его хозяин дома. Под столом он нервно тряс ногой. Присутствие нашего ювелира его явно нервировало. Даже, можно сказать, пугало.

— У меня к тебе дело. — Гард решил, что с бывшим дружком надо быть потверже и добавил. — Откажешься — дам ход всей твоей истории с…

— Да что случилось-то? — Шеранду не понравилось воинственное настроение Гарда.

— Ко мне сегодня вломились какие-то черти, — Гард рассматривал вид за окном, нервно вглядываясь в каждый угол.

Шеранд сделал большой глоток.

— Мой мобильный уже не мой. Я оставил его в метро под сиденьем. Но я не думаю, что их это остановит.

— Да кто — они?

Гард пожал плечами.

— Без понятия. Но чем-то им одна «мадам» явно не угодила. Хотя какая из нее мадам, так, девчушка, падкая на атрибуты красивой жизни… Искала она зачем-то, понимаешь ли, странный камушек. Но тебе дальше уже можно не вдаваться. Вот ее номер, — Гард достал из кармана салфетку с цифрами, написанными рукой Канты. — Займись ею, покрути с ней, узнай, что и для кого она ищет. — Добавил Гард, недовольно покосившись на Спанч-Боба у локтя Шеранда.

— Во что это ты вляпался? — Шеранд внезапно подскочил к Гарду и потряс его за плечо. Гард побелел и еле сдержал приступ тошноты.

— Они тебя еще и отделали?!

Шеранд попробовал было дернуть ворот толстовки Гарда, пытаясь обнажить его торс в поисках синяков.

— Оставь, — огрызнулся Гард, откинув тянувшуюся к нему татуированную руку. Не дай бог еще Шеранд увидит прижженную рану и, чего доброго, смотает удочки в какой-нибудь другой город, оставив его разгребаться со всей этой странной и неожиданно заварившейся историей одного.

Глава 6. Взрыво-вишня

Тем временем Като проснулась, но глаз еще не успела открыть. Какие-то странные шорохи, телевизор что ли Канта не выключила? Совы ухают, листья шумят на ветру. Где бы еще жители мегаполисов услышали такое? Канал Discovery на всю громкость, не иначе…

Прохладно как-то. Наверное, опять авария на теплотрассе. Но где же тогда одеяло? Она попробовала отыскать его на ощупь, но вместо постельного белья ее рука трогала лесной мох. И это не шутки — она проснулась посреди ночного леса.

Като вскочила на ноги и побежала так, как еще никогда в жизни не бегала. В сумраке каждое дерево казалось ей лесным маньяком, а каждый куст — затаившимся хищным зверем. Ей было страшно, настолько, что она даже не задумывалась, куда бежит. А ведь если бы она остановилась хоть на минутку и огляделась вокруг, то возможно, заметила бы, что находится в местах, не имеющих ничего общего с Высокими Кручами.

Еще минута изнурительной пробежки — и Като оказалась на пересечении двух дорог, одна из них была достаточно широкой и утоптанной, чтобы по ней можно было проехать, другую охотники назвали бы «кошачьим путем».

Чуть в стороне от точки их пересечения прямо посреди леса высился трехэтажный деревянный дом, выкрашенный в теплый изжелта-золотистый цвет. К нему от перекрестка вела мощеная брусчаткой тропа, у которой бесновались, брызгая слюной, цепные псы. Над входом красовалась деревянная табличка с выжженной надписью «Золотой клен». Буква «н» плавно перетекала в резной лист канадского клена, крашенный под золото. У входа торчало что-то, отдаленно напоминавшее коновязь, у которой жалось друг к другу почти два десятка оседланных лошадей. «Наверное, это клуб любителей верховой езды», — подумала Като, направляясь ко входу «Золотого клена».

Девушка с трудом открыла массивные входные двери — и словно очутилась в другом мире. Она обнаружила себя стоящей в огромном зале, освещенном сотнями свечей, полным людей, выпивки, соблазнительных запахов, веселья и шуток. Столы в зале были вытянутыми и стояли вдоль одной из стен, и ни один из них не пустовал. Они ломились от графинов со спиртным, подносов с печеным мясом и закусок.

За столами сидела довольно странная публика, вернее, странно одетая: Като даже сначала подумала, что попала на бал-маскарад. Семнадцать мужчин, только что поставивших пустые кубки после тоста, были одеты, почти как жители времен Средневековья. Все они вырядились в подпоясанные рубахи с вышивкой, теплые плащи из овчины или шкуры пони, брюки — из выделанной замши. У многих с пояса свисала сабля или меч в ножнах, остальные поглядывали на оставленные у входа самострелы и луки. Все это выглядело настолько сказочно и театрально, что Като так и осталась стоять у входа, забыв о том, что хотела узнать у кого-то дорогу.

Из-за дальнего стола возле камина, в котором жарилась на вертеле еще одна порция мяса, поднялся человек, который был одет не так, как остальные. На его плечах красовалась шикарная горностаевая мантия, расшитая золотыми нитками, таким же узором, как и на шелковой рубашке. Когда он поднялся, Като заметила, что он выше ее, по крайней мере, на голову. Он смотрел на нее изучающее, об остальных его чувствах было непросто догадаться, так как ни его светлые серые глаза, ни все лицо в целом ничего не выражали. Может, он выглядел бы даже сурово, если бы не светлые, слегка вьющиеся волосы, смягчавшие общее впечатление.

— Корчевник, у нас посетители, — крикнул он невысокому толстячку с залысинами, возившемуся с мясом на вертеле.

Толстяк тотчас же оставил готовку и прошлепал к Като, прихрамывая на одну ногу. Глядя на нее, его глаза удивленно округлились. Он хмыкнул, рассматривая ее джинсы, но в конце концов взгляд его остановился на золотых сережках девушки.

— Чем могу служить, сударыня? — Спросил он, помедлив, прежде чем обратиться к ней. — Могу предложить вам нехитрый ужин, а вот с ночлегом сегодня неувязочка: герцог Эритринский почтил нас своим присутствием, и у нас нет свободных комнат.

«Герцог», если это был блондин в горностаевой мантии, перебил трактирщика:

— Хватит пустомелить, ты бы еще предложил обворожительной даме ночевать в лесу. К сожалению, я не встречался с вами раньше, — обратился он к Като. — Но, я надеюсь, вы окажите нам честь и присоединитесь к нашему скромному столу. — Блондин подвинулся, освобождая место для нее рядом с собой и подставляя ей свежий кубок.

Като застыла в нерешительности. Ее шок при виде всех этих странных средневековых одежд еще не прошел, а ей уже предложили выпить. В компании семнадцати пусть и странно одетых, но вооруженных головорезов! Может, безопаснее было остаться в лесу?

Желудок Като предательски заурчал, когда сквозняк донес до нее запах жарившегося мяса, она решила пустить все на самотек и направилась к столику с освободившимся для нее местом.

— Матей, герцог Эритринский, к вашим услугам, — представился блондин, лично накладывая ей мяса в тарелку.

Като понимала, что необходимо было представиться. Но, черт возьми, ей с трудом верилось, что настоящий потомственный герцог в наше время будет устраивать нелепые костюмированные пирушки в лесу. Да еще и с мечами и арбалетами, и с лошадьми. Герцог с длинными волосами, в замшевых штанах для верховой езды и в королевской мантии из горностая — если это не нелепый сон, то что же?

Като, сама не зная, почему, решила подыграть «герцогу» с его лесным косплеем.

— А я Като, графиня Камбрези, — вдруг неожиданно для себя самой выпалила она.

— Я не встречал вас при Дворе. — Глаза ее собеседника испытующе сузились. — Какое вино предпочитаете, графиня?

— Красное, наверное, — Ответила Като, вспомнив, что правила хорошего тона советуют употреблять с мясом. — Я никогда не была при Дворе.

«Каком еще Дворе?» — подумала она, отпиливая небольшой кусочек поданного ей мяса.

— Из того, что имеется в этой варварской корчевне, к оленине могу посоветовать Турмали или Турмали О'Скерл, смотря что вы считаете более ситуационным, — заметил герцог, перестав есть и внимательно ее разглядывая, и в особенности ее джинсы, точно так же, как минутой раньше — толстяк-корчевник. Сдались им обоим эти «Miss Sixty» с позапрошлогодней распродажи!

— Неужели вы никогда не были в Альбиции?

«Турмали О'Скерл? Альбиции?» — Като оторвалась от еды и внимательно посмотрела на своего собеседника. О чем вообще они говорят?

Матей же продолжал как ни в чем ни бывало поглощать мясо, словно спросил ее о чем-то, известном каждому ребенку.

— Нет, я никогда не была там, — Като не поняла, о каких местах речь и честно призналась в этом.

Чем дольше она смаковала кусочки мяса, тем больше понимала, что нежирная нежная оленина ни в какое сравнение не идет даже с телятиной, не то что с ее обычным ужином — магазинными сосисками.

— М, к такому прекрасному мясу ни к чему никакие винные изыски. Пусть будет Турмали. — Като выбрала вино наугад и не прогадала — ей подали десертное розовое вино, совсем как ее любимое «Шато ле Гран Восток», с первым глотком пробудившее в ней яркие воспоминания из беззаботных студенческих лет.

— Кстати, хороший выбор, — констатировал Матей, внимательно наблюдая за тем, как она держит бокал. — О'Скерл требует к себе более пряного кушанья, нежели эта варварски зажаренная оленина. Почему же я вас не встречал раньше нигде? А вы не в Совитабр направляетесь?

Като снова взглянула на «герцога». Многое бы она тогда отдала, чтобы понять, кто перед ней и о чем вообще они говорят? Чтобы не показаться невежливой, она промычала что-то, что могло означать одновременно и да, и нет. Положение спасло только то, что герцог налил себе водки на виноградных косточках и решил предложить собравшимся тост.

— «На заснеженных горах,

В белоснежных облаках,

Я найти смогу цветок,

Что пленяет красотой».

— продекламировал он строки из какого-то неизвестного Като стиха. — Выпьем за то, что этот лес явил нам свой цветок — графиню Камбрези.

— За графиню, — повторили собравшиеся, осушив свои кубки.

— Матей, а ведь насколько я помню, в песне было совсем не так. Там было «как в постели — в облаках». — Заметил один арбалетчик, сидевший за тем же столом, что и герцог. При этих словах он подмигнул Като, и она смутилась.

— Я не думаю, Фэйл, что графине нравятся твои пошлые переделки старых добрых стихов, — осадил его Матей. Като заметила, что взгляд его слегка заблестел, но каким-то отрешенным блеском. Он напомнил ей блики на клинке, лежащем на дне водоема со стоячей водой — какой-то отчужденно-холодный блеск.

— Готов загладить свою вину, — тем временем храбрился подвыпивший Фэйл, поднимаясь на бой и вытаскивая шпагу из ножен. Он салютовал ею Матею, словно вызывал его на дуэль. Несколько молодых мужчин, сидевших рядом с Фэйлом, одобрительно застучали кубками по столу. «Только драки не хватало», — подумалось Като.

Но герцог, к ее удивлению, не торопился защищать ее честь.

— Дэз, разберись за меня, — кивнул он молоденькому парнишке, сидевшему за столом у двери и имевшему к стычке Матея такое же отношение, как и стоявший рядом подсвечник. Дэз густо покраснел, но покорно встал из-за стола и направился к своему противнику.

— Без поноживщины, Фэйл, — небрежно бросил он обидчику Като, наблюдая, как тот хвалится силой и ловкостью перед неопытным противником.

Фэйл первым пошел в атаку, его противник инстинктивно отступил назад, задев один из столов. Сидевшие за ним приспешники Матея продолжали невозмутимо пировать. Несмотря на отсутствие опыта, как показалось Като, Дэз успешно парировал все удары арбалетчика, хотя сам и не сделал ни одного выпада.

— Пусть практикуется, — сказал герцог, доливая ей вина.

Като стало не по себе от этой реплики герцога, и она не смогла больше проглотить ни кусочка, делая один за другим мелкие глотки вина, и стараясь не смотреть, как бедный Дэз без защитного снаряжения отдувается за Матея, каждую секунду рискуя быть проткнутым настоящей, остро заточенной шпагой! Като оторвалась от бокала «Турмали» лишь однажды, когда за одним из столов послышался одобрительный оклик. Как оказалось, Фэйл нашел безопасный способ закончить поединок, выбив шпагу из руки своего неопытного соперника. Когда он возвращался на свое место, победоносно глядя на герцога, тот выпил в его честь, видимо, забыв причины и обстоятельства поединка.

— Корчевник, что стоишь, неси фрукты даме, — щелкнул пальцами Матей, заметив, что Като потеряла интерес к мясу.

Старичок-трактирщик принес какие-то диковинные плоды: с иссиня-черной скорлупой, растрескавшейся, обнажившей местами белую мякоть, по консистенции напоминающую заварной крем. Другие плоды были поменьше, красновато-рыжие, овальной формы, все в мелких колючках, которые пришлось бы обтряхивать салфеткой. Салатовые в твердой скорлупе, пятнистой, как перепелиные яйца, она решила не трогать, потому что даже не подозревала, как к ним подступиться. Это потом она распробовала эти сладкие орешки. На подносе оставались еще крупные темные вишни, и Като потянулась за ними.

— Осторожнее, графиня, это взрыво-вишня, — предупредил герцог.

Рука Като застыла в нерешительности. Что за нелепые шутки?

Вишни были крупные, все как одна, отборные — и Като надкусила одну из них.

И вишня взорвалась.

Красной, истекающей соком мякотью покрыло ее лицо и одежду. Като тут же пригнулась к коленям, поспешно зарывшись в тканую салфетку, дабы никто не узрел ее конфуз.

— Очень…спать хочется, — обратилась Като к герцогу, сама красная, как взрыво-вишня. Тот изучающее посмотрел на нее, и Като оставалось только гадать — не свисают ли у нее с бровей и волос кусочки взрыво-плода в этот момент.

— У нас нет подходящей комнаты, ваше превосходительство, — зашипел корчевник на ухо герцогу, собирая испачканные салфетки.

— Да мне плевать, хочешь, во дворе с семьей спи, — не прекращая учтиво улыбаться Като, как можно тише ответил ему Матей.

— Вас проводят в ваши покои, миледи, — объявил ей герцог, на прощанье легко и быстро коснувшись губами ее руки, и тут же снова погрузился в какой-то спор со своим соседом слева.

Като, решив, что больше здесь высиживать нечего, все еще ошарашенная этой необычной костюмированной пирушкой и взрывающимися фруктами, поспешно удалилась наверх, в комнаты. Недовольно ворчащий хозяин «Клена», из вредности гремя связкой ключей и кряхтя, проводил ее. Вредный старикашка с полчаса колупался с замком, бурча себе под нос, что жена его попробует отстирать вишневые пятна с ее одежды, если миледи пожелает. А потом толкнул дверь и ушлепал обратно вниз, в банкетный зал. Ключ в замке снаружи оставил, противный.

Очутившись в номере, Като тут же сбросила с себя всю одежду, и прикрываясь ею же, поспешила принять предложение корчевника — выставила свои заляпанные джинсы, худи и футболку в коридор на спинке стула.

Легкой поступью, обнаженная, по дубовому скрипучему паркету она перенеслась к окну, прикрыла его тяжелой, слегка застиранной шторой. Что ж, она не удивится, если благодаря этому паркету на утро весь «Клен» будет знать время, в которое она встает в туалет. Массивная двуспальная кровать также жалобно скрипнула, когда она прыгнула на нее с разбегу, в ворох перин и подушек, словно в бассейн. Да уж, комнатка на герцогские покои не тянула никак, электричества не было, и на комоде покоилась одна-единственная оплывшая свеча. На окне не было москитной сетки, а комары уже устроили посиделки на потолке. Но в конечном счете, все это ерунда. Она сыта, где спать есть, комната закрывается, так что даже поспать можно. А где она находится и как отсюда добраться до Н-ска, можно выяснить завтра.

* * *

— Я только еще еду на встречу. Да. Не заезжать? Хорошо, утром отвезу тебя. Нет, я не опоздаю. Точно. Ну прекрати, я не опоздаю. До завтра, милая, — Канта одновременно разговаривала по мобильному и поворачивала на автобан. Она ничего не сказала Като о том, что гетто-ювелир назначил ей встречу в ресторане на окраине. Да ведь и Като куда-то пропала. Мобильный отключила. Может, на работе ночевать осталась. Или вдруг уделила впервые в жизни время клубному веселью? Или наконец-то задумалась о зияющем пробеле — в личной жизни — в череде своих рабочих будней? Даже не верится.

И Канта спрашивала у прохожих дорогу через каждый метр, а те искоса поглядывали на ее машину с аэрографией. Конечно, машина была вовсе не ее. Она представляла себя сейчас девушкой с достатком «выше среднего», а на деле была неким подобием бесплатного шофера для своей обеспеченной подруги.

А вот и ресторан. Во-первых, Канту насторожило, что ее пригласили в никому не известное место в пригороде, пусть это было и весьма недурственное место. «Наверняка здесь все подают за полцены», — подумала она, разглядывая мерцавшее огнями заведение сквозь запотевшее стекло ламнариного джипа. А во-вторых, за покрытым перламутровым шелком столиком она ожидала увидеть того парня из мастерской, в потрепанных джинсах, от одной мысли этой все ее естество выражало бурное негодование, что ей придется сидеть с ним за одним столиком и даже пытаться поддерживать беседу. Но нет, на его месте был кто-то совсем другой. Посреди всего этого ресторанного шика — живой музыки, дорогих блюд и дамочек в бриллиантах — этот явно смотрелся как не в своей тарелке. Таким место в клубах, на скейт-площадке — но никак не в этой цитадели размеренного времяпровождения для обладателей толстых кошельков.

У него были почти черные волосы длиной до скул, разметавшиеся, заставляющие ни больше не меньше — любоваться им. Все черты лица его были мягкими, деликатными, без жестких брутальных линий. Губы он сжимал немного кокетливо, но это не портило общего впечатления. И было в нем то, что привлекало Канту больше всего — большие голубые глаза, влажные и слегка навыкате, с невинным и дерзким взглядом маленького волчонка. Канта сразу поняла, что в эти глаза, очерченные длинными темными ресницами, можно смотреть часами. Единственное, что насторожило в его облике — это маленькая выступившая жилка на переносице, тонкая и кроваво-красная, словно трещина на гипсовой голове Аполлона.

Пока она отпивала шампанское за знакомство, он ни слова ни сказал ни о каких шерлах. Сыпал комплиментами и заигрывал легкими поглаживаниями мизинцем ножки бокала. Может, оно и к лучшему? К черту шерлы, к черту камни ведьм!

И все же одна мысль не давала Канте покоя.

— Тот парень из мастерской, он что, ваш знакомый? — Спросила Канта, она сама заметила, как строго, даже с агрессией, она это выцедила.

В этот момент подали устрицы, и все это время ее новый знакомый продолжал улыбаться.

— Гард? — Переспросил он, после того, как официантка оставила их наедине. — Конечно же, нет. Я просто ремонтирую у него фамильные драгоценности.

Канта улыбнулась во все тридцать два зуба, услышав подтверждение тому факту, что этот Шеранд богат и не водится с нищебродами, то есть, такими проходимцами, как тот ювелир. Эта мысль радовала ее даже больше, чем причина их встречи — шерл, как вкратце по телефону объяснил проходимец. То ли этот шерл хранился у каких-то родственников Шеранда, то ли он мог помочь ей с поисками — точно Канта не поняла.

— Фамильные драгоценности? — Как бы случайно переспросила она, отпивая еще шампанского для уверенности.

— Да. — Просто ответил Шеранд. — Кстати, у меня для вас кое-что есть.

Он небрежным движением достал из кармана винтажной куртки маленький сверток.

«Обручальное кольцо», — подумала Канта, увидев футляр. Она уже размечталась, что когда-нибудь этот прекрасный парень подарит его ей. Но не сейчас же?

— Я знаю, что вы ищите шерл, то есть черный турмалин. Но мне показалось, что вам больше к лицу вот этот розовый. — И с этими словами протянул ей тоненькое витиеватое колечко с турмалином-рубинитом, обсыпанным фианитовой пылью.

Канта была польщена и после еще нескольких бокалов спиртного легко дала себя увезти. Вернее, вела она, ничуть не боясь делать это в нетрезвом виде и с не пристегнутым ремнем — она знала — никто из постовых ламнарин «Land Rover» тормозить не решится.

Глава 7. Охота на полузверя

На следующее утро Като с трудом смогла разлепить веки — в дверь постучали в предрассветные часы.

Боязливо приоткрыв дверь, прикрываясь постельным бельем, она увидела перед собой один лишь стул со своей свежевыстиранной одеждой. Обидно, но именно «Miss Sixty» хозяйке «Клена» отстирать не удалось.

Облачаясь в одежду, поданную ей взамен испорченных джинсов — тканые легги и настоящую шелковую тунику, расшитую в тон невиданными цветами— Като про себя отметила, что в Н-ске такое вряд ли модно.

В Н-ске… Черт ее дери, и куда ее вообще занесло вчерашним вечером? Высокие Кручи, какое-то дерево… нет, дальше мозг отказывался предоставлять ей воспоминания для анализа. И в Кручах, хоть убейте, не видела она во всей округе никакой гостиницы.

По выкрашенным в светлые тона коридорным стенам коптили развешенные всюду свечи; в туалетной комнате кое-что по-хлеще: душа нет и в помине, вместо него — бочка с крышкой и холодной водой внутри. Хорошо хоть, со сливом все не так плачевно.

Прохладная водица не слишком-то пробуждала. Сейчас бы кофе… Она была согласна даже на растворимый. Ведь выспаться ей так и не удалось — под доносившийся до рассвета хор мужских голосов из банкетного зала: то гогочущий над непристойными шутками, то перемежающийся звоном боевых шпаг и кухонных ножей, а то сливающийся в один и расходящийся на партии в перепевах каких-то старых песен. Временами Като даже слышала сквозь сон гитарные аккорды и переборы, или же ей это только снилось — шут разберет, ночь была весьма сумбурной. Начиная от ее появления в банкетном зале и вплоть до окончательного пробуждения в лесу, верхом, от утренней прохлады, запитой бокалом вина с бутербродом из вчерашней восхитительной оленины.

По правде говоря, в седле она держалась, как мешок с тыквами, но и пропустить такое новое для себя занятие, как охота — не могла. Она боялась выпасть из седла, убаюканная мерным стуком копыт, и потому занялась рассматриванием всего, что попадалось по пути. В предрассветной мгле это все было каким-то однородным, тихим и недвижимым. Лишь изредка слышался стук лошадиных копыт о выступающий из глинистой тропы красноватый гнейс. Утренняя дымка стелилась меж гигантских вековых деревьев пластами в форме страусового пера…

Като несколько смущало, что она была единственной девушкой в этой большой компании странноватых любителей странной одежды и странных гостиниц без душевых кабин; бравых гуляк, именовавших себя «воины» и «свита герцога Эритринского». Позади них ехали безоружные «слуги», и Като не заметила, как оказалась среди них, потому что не подгоняла свою лошадь. Может, ей почудилось, но седовласый сгорбленный слуга в длинном холщовом одеянии заинтересованно разглядывал ее, но едва она встретилась с ним взглядом, он стегнул своего мерина и ускакал вперед.

За полдня конной езды и любования красотами Ульмского леса в Като так и не пробудилось любви к охоте. Ни одной зверушки не попалось им на пути, зато издалека раза два донесся не иначе как волчий вой.

Наконец, один из герцогских приспешников, что-то крикнув, показал пальцем куда-то вдаль. Тотчас же спустили гончих, воины пришпорили коней и скоро исчезли в чащобе, а слуги разбили несколько палаток на первой встретившейся им на пути поляне, развели большой костер и принялись рассказывать друг другу забавные, но уж очень непристойные истории. Каждый раз, когда их хохот наполнял лес, эхом отражаясь в чаще, Като невольно ежилась от мысли, что все эти пошловатые нелепости могли происходить с кем-то на самом деле.

Седовласый слуга в длинном одеянии, судя по хмурому и суровому выражению его лица, также не находил эти истории увлекательными. Он насадил на срезанную ветку кусочки хлеба, какие-то овощи и вчерашнее мясо, поджарил все это на костре и направился с этим к Като.

— Капеллан Иоанн к вашим услугам, — представился седовласый, наполняя кубки кагором для нее и себя. — Давеча у нас с вами не было возможности поговорить — чад кутежа и то, что вы сидели по правую, а я — по левую руку от его высочества — этому не способствовали.

— Капеллан? Замковый священник? — Удивилась Като, забыв поблагодарить нового знакомого за заботу и пропуская вторую часть его реплики мимо ушей. — А как же Писание? Вам же закон Божий запрещает охотиться и убивать животных!

— Так я и не убиваю, — рассудительно заметил капеллан. — Но я люблю охоту.

Предыдущую свою реплику Като сдобрила изрядно сарказмом, полагая, что разговаривает с человеком, играющим роль капеллана. Но чем больше она наблюдала за ним и его манерой поведения, тем больше проникалась мыслью, что перед ней настоящий священник. Эта аскетичная строгость взгляда, смиренность — в его старческих выцветших глазах ни разу не промелькнул огонек желания. Хоть какого-нибудь.

— С точки зрения девушки, — осторожно начала Като, занявшись печеным перцем и кусочком оленины. — Охота не представляется таким уж интересным занятием.

— Это потому что вы совсем не умеете управляться с лошадью. Держу пари, что и с оружием, — выразил он свое мнение. — Но в ваших глазах я вижу азарт и, думаю, вы из тех, кто способен загнать дичь до смерти.

Като не стала спорить и просто наслаждалась едой на свежем воздухе.

— А вы раньше не были знакомы с герцогом? — Вдруг спросил он.

Като внимательно посмотрела в серые глаза капеллана. Зачем он спрашивает очевидные вещи? Он же сам вчера был свидетелем того, как она случайно набрела на «Золотой клен» и всю эту пирующую компанию во главе с именующим себя герцогом Эритринским — или все-таки не был? Като непонимающе, с сомнением глянула на священнослужителя.

— Ах, да. Так о чем мы говорили? Об охоте? — Спохватился капеллан. — Впрочем, если желаете, графиня, я мог бы преподать вам пару уроков верховой езды. Не сочтите за дерзость, но ведь вас должны были научить этому дома.

— В наших краях девушки нечасто ездят верхом.

Капеллан улыбнулся лучистой старческой улыбкой. Като улыбнулась ему в ответ — но он все еще не рассеял ее сомнений, настоящий он священник или же нет.

— Я не буду отказываться от вашей помощи, — Решила она, расправившись с завтраком. — Кстати, как называется замок, в котором вы служите, капеллан?

Взгляд старца вдруг остановился на одной точке. Резким движением морщинистой руки он откинул со лба прядь седеющих, будто припорошенных золой и пеплом волос.

— Опальный замок Хиль-де-Винтер.

Он немного помедлил и добавил:

— Разрешите помочь вам забраться на лошадь.

Остаток дня слуги провели за тем, что разогревали на костре еду и перешептывались, наблюдая за тем, как капеллан учит Като держаться в седле. Мясо превратилось в пепел, а они так и стояли, еле сдерживая смех при виде того, как Като в очередной раз съезжает в седле набок.

В первом часу ночи, когда многие уже храпели у палаток хозяев, охотники вернулись с добычей. Привезли зайцев, тушу кабана, птицу и живого волка со связанными лапами и пастью. Его везли отдельно на чьей-то лошади, и она все время дергалась и норовила скинуть со спины эту ношу.

Герцог легко спрыгнул со своего высоченного, грузного, как гора, коня, и подошел к пойманному хищнику. Едва он взял волка за ухо, послышалось сдавленное кляпом рычание, янтарные глаза засверкали яростью и желанием уничтожить, так что даже Матей не решился в одиночку снять зверя с лошади; это сделали трое слуг, одетых в толстые кожаные куртки и перчатки.

— Это не волк, — уверенно заявил Матей, продолжая наблюдать, как в глазах хищника разгорается целый пожар. — Это волколак.

— Даже если так, как мы проверим это? — Воин, поймавший зверя, сказал это шепотом, во внезапно наступившей тишине его слова расслышали все. Все оставили свои дела и смотрели теперь на пойманного волколака, слышно было только конское ржание и мелодичное позвякивание драгоценной сбруи герцогского коня.

Матей без лишних слов вытащил из своей палатки длинный и сверкающий, с двойными зазубринами по краям меч-фламберг. Массивный, и в то же время сильно облегченный всеми этими многочисленными выемками, с глубокой ложбинкой для стока крови — Като на глаз определила, что чьей-то умелой рукой по клинку дамасской стали были пущены серебряные витиеватые узоры или письмена. Держа за рукоять этот необычный, по-видимому, даже ритуальный, меч, герцог приблизился к зверю со связанными лапами. Недовольное, предостерегающее урчание не заставило Матея разжать руку, когда он стиснул загривок зверя. Размахнувшись, он проткнул его мечом.

Волколак взвыл, но не по-волчьи, а дико, безумно, по-человечьи. Герцог не выдернул меч, пока чудовище корежило и скручивало в ужасной агонии, и когда, наконец, тот затих, — Матей, опершись сапогом о бездыханное тело, освободил клинок. Только теперь это было уже не волчье тело. С ввалившимися, обезумевшими, затуманенными злобой, потухшими навсегда глазами — у ног Матея белел теперь человеческий труп.

С края синеющих на глазах губ его заструилась черная свернувшаяся кровь. Стекая вниз, она не сразу впитывалась в землю, та словно не хотела принимать ее. Мертвый человек (или чудовище?) был нагим, под длинными ногтями запеклась кровь вперемешку с землей. Удручающее зрелище, на которое тот час же полетели хворост и пучки сухой травы, пущенные руками слуг. Скоро тело волколака оказалось покрыто холмом из ветвей, капеллан прочел над ним какую-то молитву, но осенять крестом не стал. И куча занялась, безжалостно шипя и потрескивая, когда к ней поднесли горящий просмоленный факел.

— Графиня, — кто-то звал ее с собой, но Като не сдвинулась с места, шокированная, она заворожено глядела на пылающий холм хвороста, под которым было погребено нечто — судя по всему, то, что нельзя было даже похоронить по-человечески, отправить в последний путь.

Кто-то взял ее запястье в свою руку — оказалось, сам герцог — и увел дальше, по тропе, туда, где не чувствовался бы запах горелой плоти — на другую поляну. Где слуги как ни в чем ни бывало принялись разбивать новый лагерь, и тут же зажгли новый костер, только уже для приготовления пищи.

— Я смотрю, вы не в духе, графиня, — Матей усадил ее у нового костра, на мгновение задержавшись рукой на ее плече. — Никогда раньше не видели этой нечисти?

Като взглянула ему в глаза, только сейчас оправившись от потрясения. Вид у Матея был обеспокоенный. Первый бокал, что ему налили, забыв разбавить вино водой, он выпил залпом. Второй же подал девушке.

Като была настолько поражена сценой убийства волколака, что долго не находила слов. В ее сознании не укладывалось, что человек вообще может превращаться в волка.

— Что это… кто это был? — дрожащий голос, словно со стороны, а не ее собственный.

Матей вздохнул.

— Волколаки. Совсем житья не стало от этих тварей. Днем они — люди, ночью — жестокие звери — волки. Когда-то нападали на одиноких путников в лесу. А сейчас, поговаривают, от их стаи пришлось отбиваться городской страже Совитабра. В лесах — эти твари, в пустыне хозяйничают гулы — те еще порождения Мрака. Может быть, эти демоны даже заодно. В любом случае, бродить одной по лесу, как вы, графиня, теперь небезопасно. Такое ощущение, что в ваших благословенных краях об этих тварях и не слышали.

Като горько усмехнулась.

— Слышать-то о волках-оборотнях мы слыхивали. Вот только не видели.

Ей и герцогу подали дымящиеся куски кабаньей туши, щедро политые вином и посыпанные какими-то дикими травами. Пойманный кабан был, безусловно, вкусным, и слуги умели хорошо зажарить мясо, но у нее кусок в горло не лез. Герцог решил скрасить ее подавленное и испуганное настроение подарком.

— Примите это, графиня. — С этими словами вытащил из-под полы мантии какую-то бумагу, накапал на нее воска, поставил печать кольцом и прикрепил к листу кусочек шкурки горностая.

— Это пропускная грамота во всей Эритринии. По ней вас пропустят и во Дворец замка Хиль-де-Винтер. Я буду ждать.

— О, — Като раскраснелась, не зная, что сказать.

— А это, — герцог протянул ей что-то, сжимая в руке. — Это, чтобы вы никогда никого не боялись.

Като взяла предмет из его руки, оказалось, это был серебряный крест величиной с ладонь, с заостренными вершинами. Он был красив своей простотой, чудесно подошел к ее блузе, и Като надела его. Поблагодарив герцога за подарки, она попыталась пить и веселиться вместе со всеми, но ей вдруг чертовски захотелось спать. Капеллан указал ей на одну из палаток, и она безмятежно проспала до утра, никем и ничем не потревоженная.

Глава 8. Казнь и «Красная роза»

Когда конные воины возвращались с охоты, помятые ночлегом в палатках и утомленные погоней за дичью, но безусловно, довольные, Като, глядя на них, задумалась. Мужчин Н-ска временами тянет на рыбалку. Здесь — в почете истребление волколаков-оборотней. Сказочное какое-то местечко.

Герцог с утра пребывал в расслабленно-задумчивом состоянии. Наша же «графиня» наслаждалась ездой верхом, пением птиц и шелестом листьев. Что ни говори, а все эти звуки и запахи природы так успокаивают…

Герцог распорядился ехать не через «Золотой клен», а другой тропой, так, якобы было короче. Скорее всего, он просто задолжал хозяину гостиницы, и теперь опасался показаться тому на глаза.

— Вы следуете в Совитабр или дальше, в Альбицию, графиня? — Обратился к ней подъехавший капеллан.

— Альбицию? — Не поняла Като.

— Нашу первопрестольную.

— Наверное, нет. — Решительно ответила она, подумав о том, что пора бы уже, наконец, выяснить, в какой стороне находится Н-ск.

— Тогда это замечательно, — облегченно улыбнулся священник.

— А что плохого в столице?

— Для вас, графиня, может, и ничего. — Охотно пустился в разъяснения священник. — А вот при герцоге Эритринском я бы не советовал вам упоминать слово «Альбиция».

— Почему?

— Как вы, наверное, уже догадались, герцог приходится ближайшим родственником покойному королю Бригу Мудрому. Тот не оставил наследников, и после его смерти разгорелась борьба за престол. Королева-мать выдвинула своего внебрачного сына, воспитывавшегося в глухой деревне, ныне правящего короля Гельне II. И это при том, что у покойного короля оставался родственник, законный наследник королевского престола. Наш герцог воспитывался при дворе, но когда начались все эти распри, он бежал в замок Хиль-де-Винтер, его наследное по матери владение. Он спасся просто чудом, да хранит его Господь, и прихватил с собой горностаевую мантию, в которой короновались у нас все короли. С тех пор в Сеймурии горностаи больше не символ царской власти, а наш герцог стал изгоем и расхаживает в краденой мантии.

— И что же, новый король не стал преследовать его? — Спросила заинтригованная Като, понизив голос до шепота.

— От чего же не стал? Замок не раз осаждали, но тщетно, ходила легенда, что Хиль-де-Винтер не сдастся врагу, пока в нем находится его законный владелец. — Капеллан ехал совсем близко к Като, чтобы ближайшие к ним воины не расслышали их разговор. — Ему до сих пор заказан вход в столицу. Да и в Совитабре в последнее время новый глава точит на него зуб.

— Какая занятная сказка! — Усмехнулась девушка.

Капеллан вдруг подумал, что наболтал лишнего, и смутился. Тишину нарушил только подъехавший герцог собственной персоной.

— Сказка? — Он непонимающе взглянул на священника. — Могу я тоже послушать?

— Мы о вас говорили, герцог, — признался тот.

— Я так и думал, — герцог одновременно стиснул зубы и попробовал улыбнуться. — Надеюсь, вы удовлетворите мою просьбу погостить в нашем замке, — повернулся он к Като.

— Разве что в другой раз, — запнулась Като. — Мне нужно домой.

Герцог равнодушно воспринял это ее заявление и распорядился, чтобы ее проводили.

— Ну что ж, всего доброго, — попрощался он с «графиней». — Надеюсь, судьба еще сведет нас вместе.

— Хотя… — Странные мысли теснились в голове у Като. — Мне ведь все-таки нужно в город.

— Город, так город, — пожал плечами герцог.

Скоро свернули с тропы в чащу и поехали по бездорожью. Охота ли вымотала воинов, а может, по другой какой причине, никто ни с кем не заводил бесед. Изредка герцог, ехавший впереди, перекидывался парой слов с Фэйлом и другими воинами, а так ехали тихо, словно скрываясь от кого-то. Несколько раз по пути им снова попадалась тропа, но всякий раз они объезжали ее. И чем дальше, тем тише велись разговоры, а под конец все погрузились в полное молчание.

Лес стал светлее. Все реже росли деревья, да и то были уже не вязы, а молодые березки. Чаще стали попадаться совсем безлесные поляны. После того, как они свернули в сторону и проехали еще полмили, выехали на опушку, глазам Като предстало невероятное зрелище.

Там, где росли последние деревья, начиналось не что-нибудь, а настоящая пустыня. Она простиралась насколько хватало глаз, и все было покрыто светлым, почти вовсе без оттенков белым, искрящимся на солнце песком. Где-то он собрался в барханы, в других местах провалился в балки. Но больше всего Като поразило то, что она увидела за барханами, примерно в миле от них.

Посреди пустыни высился сказочный город, обнесенный высокой крепостной стеной. Можно было даже разглядеть узорчатые ворота с таким высоким проемом, что в них прошел бы даже слон. У въезда в город она заметила большой отряд стражников, препиравшихся с торговцами, ведущими караван верблюдов. Город был огромным, сотни и тысячи домов охватывала кольцом городская стена, но за пределами ее не было ни одной, даже временной, постройки.

— Никогда не видела город среди пустыни, — неожиданно для себя самой изрекла Като.

— Но раньше-то здесь ее не было. — Отозвался капеллан. — Да и потом, Совитабр ведь стоит на морском заливе. Просто с этой стороны не видно.

— Нам придется разделиться. — Сообщил подъехавший герцог. — Часть слуг поедет с вами, графиня, в город, а нам придется выбрать другой путь.

— В этом уже нет необходимости.

Из лесу выехало около дюжины арбалетчиков верхом на конях и в кольчугах.

Арбалеты они нацелили на герцога и его приспешников, и Като подумалось, что быть на мушке — ощущение жутковатое.

— Как поохотились? — Не без доли сарказма спросил один из подъехавших — человек в синем плаще. Он единственный был без арбалета, при нем был лишь короткий клинок да копье всадника. Забрало его шлема было опущено, разглядеть выражение да и просто черты лица не представлялось возможным.

— Судя по всему, вам повезло больше, — в тон ему отозвался Матей.

— Не всякий день случается поймать особу, за голову которой назначена кругленькая сумма, — военачальник не скрывал довольных ноток в своем голосе.

— И что же вы собираетесь делать с пойманной особой?

— На этот счет у нас есть особые предписания.

— Хотелось бы почитать их на досуге, — отшутился герцог.

— Можно сразу и на деле. — Голос воина в плаще стал серьезным. — Вам, герцог Эритринии и Мраморных островов, придется проехать с нами на казнь. Остальных мы не задерживаем.

Матей усмехнулся, тронул поводья своего высоченного коня и сам подъехал к их отряду. Его сразу же окружили, но все же держались от него на почтительном расстоянии.

— Куда это они его? — Возмутилась Като.

— Сейчас немного отъедут, и узнаем, — отозвался Фэйл, оставшийся в герцогской свите за главного. Он тревожно всматривался в сторону, в которую уехали воины, пленившие герцога. И когда ветер начал заметать песком следы их коней, тронулся вслед за ними. За Фэйлом последовали все воины Матея и часть слуг. Перед тем, как присоединиться к ним, капеллан пожелал Като удачи и как-то нелепо потискал ей руку на прощанье.

— Даст Бог, еще свидимся! — Крикнул он перед тем, как скрыться из виду.

— Желаете следовать в город, миледи? — С полупоклоном спросил один из оставшихся слуг.

— Если бы это был нужный мне город!

Слуги посчитали дерзостью вступать с ней в беседу, хорошо хоть, до Совитабра было рукой подать, и она не успела заскучать. Стражник у ворот осмотрел ее весьма придирчиво.

— С вами на опушке были еще люди, — заметил он.

— Нам с ними было не по пути, — выкрутилась девушка.

— Въезд в город платный, — сообщил он, все еще не давая им проехать.

Вот те на! Като не была уверена, что мелочь из кармана ее джинсов — то, что надо в этом странном месте. Выручили слуги. Один из них достал небольшой бархатный мешочек с позвякивавшими монетами и отдал стражнику несколько денежек.

— А ты не из свиты этой дамы, — шепнул ему стражник.

— В данный момент, — с нажимом произнес слуга. — Я из свиты миледи.

— Миледи, вам есть, где остановиться в Совитабре? — отвлек ее голос слуги.

С тех пор, как они въехали в город, она только и делала, что с открытым ртом рассматривала Совитабр и его странных жителей. Все это слишком уж смахивало на инсталляцию давно прошедших времен.

— А… нет, — отозвалась Като, наблюдая, как улицу, что они проехали, мостили брусчаткой вместо асфальта.

— Если соизволите, миледи, — начал слуга. — Вы могли бы остановиться в отеле «Красная роза». Герцог часто там бывает. К тому же это всего в нескольких кварталах отсюда.

— Пусть будет «Красная роза», — согласилась наша мнимая графиня.

Гостиница чем-то напомнила ей дом Грэйда, только выкрашенный в ярко-алый цвет. Было жарко, большинство окон было распахнуто настежь, и из них, словно языки пламени, вырывались алые шторы.

— А внутри все тоже цвета скотобойни?

Слуги зашлись угодливым смешком.

— Нет, миледи. Больше белого и золотого.

— Тогда пусть будет «Красная роза»! — Обрадовалась Като.

У входа к ним подошли вроде как швейцары и помогли спешиться, они отвели коней на постой. Слуга так же невозмутимо оплатил их услуги из герцогского кошелька.

Внутри, «Роза», слава Богу, соответствовала описаниям слуги. За входом следовал просторный зал с колоннами, подпиравшими стеклянную крышу. Перегородки между стеклышками ее изображали не что иное, как плети розового куста. Паркет на полу тоже был выложен в виде стилизованного цветка розы, да и вообще этот мотив довлел и превалировал в этом интерьере над всем остальным. Под каждой из четырех колонн, подпиравших прозрачную крышу, например, также росли настоящие розы в вазонах; в петлице у всего персонала была вдета алая роза, и это был явный перебор.

Зато — вот неожиданность! — в отведенной ей комнате не было и намека на избитый цветочный мотив. Паркет красного дерева, темно-сливовые жаккардовые шторы и роскошная лепнина под высоким потолком вызывали робкое восхищение. Като отпустила слуг и решила принять душ, и тут ее ожидал сюрприз. В гостинице не оказалось центрального водопровода, а ванная комната являла собой нечто потрясающее.

Посреди этой комнаты с диванами, креслами и шикарными подставками для ног из дорогого камня был небольшой и неглубокий круглый бассейн. Дно его было цвета бирюзовой лагуны, а на поверхности воды плавали лепестки чайной розы. К одному из диванов был пододвинут крошечный столик с колокольчиком, и Като не замедлила позвонить. Прошла минута, две — на ее зов никто не явился, она прошла в еще одну дверь в этой комнате и попала в парную.

Когда же она решила вернуться в комнату с бассейном, то сначала даже подумала, что ошиблась дверью. Ее ждали столы с едой, элитными винами и экзотическими фруктами, танцовщицы, служанка и массажистка с эфирными маслами и солями на подносике.

Охота, спа-салон — Като прежде не доводилось бывать ни там, ни там. И если еще утром она собиралась поскорее вернуться домой, но теперь, расслабляясь от прикосновений массажистки, решила никуда не торопиться и как следует насладиться всеми этими прелестями жизни. Она до сих пор не понимала, что это было за место, и как она сюда попала, но ей так понравилось, что захотелось остаться здесь навсегда, даже если все это существовало только в ее сне или воображении.

* * *

С тех пор, как к Гарду ворвались громилы, не оценившие его ювелирного мастерства, минул почти месяц. Он уже подумывал вернуться в свою брошенную мастерскую, предварительно заглянув на чай с сушками к соседке-Аннушке — а то не ровен час, еще вскроет его пакет, эта честная, но страдающая забывчивостью старушонка.

Впрочем, забрать кое-какой сверток не мешало бы и на другом конце Н-ска — близ городской свалки у Гарда было припрятано кое-что весьма и весьма ему необходимое и недешевое; вот только сей крестовый поход за собственным добром был неожиданно прерван мельканием косых лучей фонарей и появлением неких третьих лиц.

* * *

А в это время Шеранд нежился в постели шикарного особнячка в самом центре Н-ска. Вечером приезжала Канта. Блеф удался, она поверила, что он богат! А настоящий хозяин домины всего-то укатил на месячишко на Мальдивы.

А наш Шерри обязался вовремя кормить хозяйского выставочного кота — мэн-куна и убирать за ним какашки с лотка.

Если бы не поскребывание когтей о дорогой паркет в седьмом часу утра, возвестившее о том, что стоит спуститься в гостиную и убрать кошачьи проделки, пока вонь не распространилась по всему дому — право, если бы не сей факт, Шерри и дальше бы лежал в чужой кровати с задернутыми шторами, цепляясь за остатки эйфории.

Звонок в дверь.

Пока он спускался со второго этажа, звонок раздался еще, и еще раз. Требовательно, настойчиво! Совсем не так, как звонит разносчик прессы или подстригатель газонов.

Шеранд, одной рукой натягивая майку и ею же вытирая журнальный столик от белых разводов, а другой рукой — поспешно соскребывая следы кошачьей деятельности попавшимся под руку Playboy’ем — бегом достиг, наконец, входной двери.

В принципе, мог так не стараться. Это был всего лишь наш гетто-ювелир.

— Мать моя… женщина, — Шеранд впустил мокрого, грязного Гарда с посиневшей от гематомы кистью в дом. — Как ты меня нашел?

— Да, неплохо живут твои знакомые, — совершенно игнорируя заданный ему вопрос, Гард неторопливо окинул взглядом пафосную гостиную с камином, плюхнулся на черный кожаный диван и тут же закурил. Шеранд выпучил глаза, глядя, как сыпется пепел на дорогую кожу обивки, однако Гард поймал его взгляд и вовремя стряхнул ширящийся пепельный хвост сигареты в цветочную вазу. — Жаль, что у меня таких знакомых нет. Захватил бы ты из кухни льда.

— Ты мне даже «доброе утро» не сказал, — надулся Шеранд, направляясь к морозильной камере.

— Для кого доброе, для кого не очень, — хмыкнул Гард, прикладывая ледяной компресс к лодыжке и пястью, и попыхивая дешевой сигаретой на висевший рядом гобелен. — А то знаешь ли, кое-кому пришлось вчера перед сном заняться бегом. Эти перцы, что живут в таком районе, как этот — ведь бегают в свое удовольствие, правда, Шерри?

— Сбавь тон! Я, между прочим, здесь частично из-за плана по спасению твоей шкуры! — Шеранда почему-то разозлил утренний визит Гарда.

Гард поморщился и смял сигарету, всем своим видом выражая презрительное недоверие. Шеранд залился краской, но поджал губы и сдержался.

— На чем я остановился? На вечерней пробежке. Жаль, что дождик припустил, когда я наматывал километры по лесопосадке, как видишь, любимым кедам пришел конец. Да и я сам чуть не околел, знаешь ли, пришлось заночевать прямо в склепе! Ну ты знаешь это готическое кладбище в пригороде, что я тебе рассказываю…

Шеранд молчал. Гард взялся за новую сигарету, сделал пару затяжек, снова нервно смял ее в вовремя подставленной Шерандом пепельнице.

— Оставь истории о своих бомжовских ночлежках для других. Тебя избили?

Гард не выдержал и усмехнулся. Как же забавно Шерри нервничает и белеет от страха, когда косится на его посиневшую кисть!

— Нет, мой сладкий, нет, не бойся! Я бы мог рассказать тебе восхитительную историю о том, как я в одиночку сражался с армией ситхов, но нет — всего лишь неудачное приземление на крышу общественного «эм и жо» в одном из пригородов Н-ска, куда занесла меня судьба, когда с утреца выполз я из склепа на свет божий. Кстати, если бы ты тогда видел, как я балансировал по могильным оградкам после дождя, вообще бы принял меня за приму-балерину со своими дружками, с которыми, помнишь, ты еще до смерти папочки ширялся на том кладбище…

Шеранд хотел ответить что-то резкое, дабы прервать полные сарказма экзерсисы Гарда, но тот опередил его, поднялся, мгновенно меняясь в лице и раздраженно сбрасывая ледяной компресс на журнальный столик.

— Где ты был, цыпленок, два года назад? «Гарди, зайдешь ко мне на минутку? Я же знаю, тебе деньги нужны, а тут дело пяти минут».

Горько усмехнувшись после выданной им пародии на тонкий голос друга, Гард вторично злобно грохнул мешок со льдом о журнальный стол из дорогого дерева и направился к выходу.

— Разводы белые вытри со столов, дите малое, — выцедил он напоследок. — Что это у тебя здесь котами воняет?

— Сколько ты хочешь? — Перебил его Шерри, чувствуя, что еще немного — и Гард выведет его из себя настолько, что он ударит его сзади по затылку, скажем, табуреткой.

— Что сколько? — Не понял ювелир.

— Сколько тебе нужно денег? На первое время я спрошу для тебя у знакомых, и разбежимся.

Гард посмотрел на бывшего друга, как на кучку экскрементов, и заторопился на улицу.

— На полуфабрикаты я себе, поверь, заработаю. А по поводу платы за твой мерзопакостный проступок — мы уже все обговорили на кухне. На твоей настоящей кухне, обгоревшей и в милейший голубой цветочек. Помнишь ее? Будь добр в перерывах между стонами своей новой подружки спросить ее, кому и для чего она искала чертов шерл. И куда, ты говоришь, пропала ее сестра, — сказал и растворился в потоке людей за воротами.

Шеранд, быстро оглядевшись по сторонам, поспешил зайти в особняк. Его мелко трясло, перед глазами все еще стоял вид отбитой и посиневшей гардовской кисти, и он, содрогаясь всем телом, поспешил в джакузи греться.

— Алло, лапуся, привет! — И хоть его неприятно морозило после всего, что он так неосторожно намешал в клубе прошлой ночью — он пересилил себя и набрал номер Канты Камбрези. — Давай, я скоро приеду.

Глава 9. С возвращением, Като

Перебегая дорогу в неположенном месте несколько часов спустя, Гард практически столкнулся не с кем-нибудь, а с пропавшей сестрицей Канты — с самой Като Камбрези.

Разумеется, он не узнал ее, откуда ему было знать, как она выглядит? Лишь огибая угловой дом улочки, он взглянул ей, удаляющейся, в след. Чертовски странно одетая девушка, — подумалось ему. Даже в кругу всевозможных хипстеров, киберготов и тру-блэк-металистов — даже среди них она смотрелась бы странно. Почему — вот этого Гард сказать точно не мог.

Созерцая урбанистические пейзажи, мимо которых шествовала, и абсолютно не замечая прохожих, Като, в свою очередь, думала об этом городе, уже два года как ставшим ее домом.

Большой город Н-ск жил своей жизнью, и под его стальным небом цвета покрышек нескончаемыми вереницами все неслись куда-то машины, люди — одетые, думающие по одному принципу. Высоченные небоскребы также доверху были набиты ими, еще более унифицированными; белый верх, черный низ.

Близилось к полудню, и эти люди все спешили куда-то по своим делам, не обращая внимания ни на дождь, вдруг полившийся со стального неба мелкими каплями, ни на Като, в странной одежде степенно и неторопливо следующую домой.

Она свернула на липовую аллею, оазисом зеленевшую посреди унылого и не совсем благополучного района Н-ска. Дождь усиливался, по асфальту разливались лужищи — эдакие портативные модели сеймурианского моря Кэтлей.

Като остановилась перед их с Кантой съемной квартиры, вдруг обнаружив, что не помнит, каким ключом отпирается входная дверь. Не хотелось пробовать все ключи, ковыряться в замке, как вор, и она просто позвонила.

— Като? — Сестра явно не ожидала ее появления. От растерянности она даже не сразу сообразила, что нужно дать ей пройти.

Като обняла сестру, но ответного порыва не почувствовала. Напротив, та даже несколько отстранилась; выпустив тогда младшую сестренку из этих односторонних объятий, Като устремилась прямиком на кухню — мечтая о сытном завтраке. Когда она проходила мимо единственной комнаты — спальни, то обнаружила, что две их кровати сдвинуты, и на них сладко спит какой-то парень. Подоспевшая Канта поспешила увести ее на кухню, поплотнее запахнувшись в розовый халатик.

— Я не знала, что ты так быстро найдешь мне замену, — пошутила Като, поставив чайник на плиту.

Канта еще плотнее закуталась в махровый халат и поджала губы. Она всегда так делала, когда что-то шло не так, как ей хотелось.

— Тебя месяц не было дома. На работе тебя обыскались. Мать чуть ли не каждый день в морги звонит, проверяет, не нашли ли тебя. — Голос Канты стал похож на голос их матери — строгой, минималистичной и хозяйственной, что с кричащим гламуром look’ом Канты как-то не вязалось.

— Странно слышать это от девушки, которая у своих парней и подруг ночует чаще, чем дома, — Като не желала выслушивать ни чьих упреков.

— Да, у меня много друзей. Но матери из-за меня не приходилось обзванивать все больницы. Она уже потеряла надежду снова увидеть тебя живой.

Чай давным-давно закипел, но о нем никто и не вспомнил.

— Не кричи на меня, а то своего жениха разбудишь, — наконец, выцедила Като, выключив газ.

Канта секунду смотрела на нее, словно мечтала испепелить сестру взглядом, затем развернулась в сторону спальни.

— Ты не беспокойся, я ненадолго здесь, — Крикнула Като вдогонку сестре. — Решу кое-какие проблемки и оставлю вас с твоим новым другом наедине.

Канта в два шага вернулась обратно, на кухню — при этом полы ее халатика взвились в воздухе, как крылья самолета-истребителя.

— Между прочим, мы с Шерри платили за квартиру, пока ты шлялась неизвестно где. — Зашипела она, сложив крылья-полы халатика. — Нечего тут острить насчет моего парня, ты просто… ты просто мне завидуешь!

— Да ничего я не… — Начала было возмущенно Като.

— Вечно ты всем недовольна, язвишь по поводу чужой личной жизни! Свою заведи, а не шляйся непонятно где месяцами! Вот что: я ухожу жить к Ламнари!

В это время на кухне появился только что проснувшийся Шеранд в семейных трусах.

— Что это вы расшумелись, девчонки?

— Познакомься. — Крикнула Канта, сверкнув глазами. — Это моя пропавшая без вести сестрица Като. Ты же не против, Шерри, переехать в более спокойное место? — Ластилась к нему Канта.

Като прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Не таким, конечно, она представляла свое возвращение домой. Уж лучше бы ее встретили сгоревшие в духовке артишоки, нежели столь явное отчуждение.

— Как ты желаешь, дорогая, — отозвался парень, чмокнув Канту в напудренную щечку.

Вот слизняк подколодный… Мог ведь осадить ее, заставить помириться с сестрой. Но парень просто стоял и смотрел, как Канта укладывает его и свои вещи в сумку, даже и не подумав ей помочь, несмотря на то, что подъехавшая Ламнари уже беспрерывно сигналила под окном. Като попыталась все уладить, она уговаривала сестру не забирать вещи, когда та выскребала косметику с ванных полочек и диетические завтраки из холодильника, она пыталась решить конфликт на лестнице и у входа в подъезд, пока, наконец, Канта не захлопнула дверь ламнариного джипа, не соизволив попрощаться. Шеранд последовал ее примеру, а Ламнари вообще сделала вид, что раньше ее никогда и не видела. Похоже, в Н-ске она стала для всех пустым местом, чье присутствие только в тягость.

* * *

Кто бы мог подумать, что спустя всего пару дней Канта вернется в их общую квартиру. И не за забытыми в спешке шерандовскими подштанниками. Она просто вернулась домой. Без звонков, объяснений и вообще так, будто ничего не было.

Като обнаружила ее дома после обеда, она расхаживала по кухне в маске из голубой глины, при виде старшей сестры она поджала губы и принялась сосредоточенно скоблить полуживую рыбину в мойке.

— У тебя все в порядке? Шеранд тебя не обижает, случаем? — Выдавила из себя Като, роясь в холодильнике.

— Может, все-таки расскажешь, где тебя носило месяц? — Выпалила Канта. Я тут делаю хе из твоей любимой рыбы, как ты любишь. — Ворчливо-примирительно добавила она, собирая чешую в пакет. — И откуда ты взяла такой красивый крест? Это серебро, да?

Като машинально взялась за подаренный герцогом крест, свисавший с охватившей ее шею бархатной ленты; закрыв на секунду глаза, она вспомнила «Золотой клен», убитого на охоте волколака и почему-то алые, подкрашенные гранатовым соком ногти массажистки из «Красной розы».

— Я была в таком странном месте, что даже и не знаю, как тебе это рассказать. Там многого нет, из того, к чему мы привыкли. Но зато можно быть собой.

— Что тебе здесь мешало быть «самой собой»? — Прервала ее Канта, отпиливая рыбе, уготованной для хе, плавники; процитированное ею словосочетание для нее мало что значило, и она морщила лоб, силясь понять старшую сестру, и уже начиная сердиться от того, что ей это не удалось.

Более того, ее удивило и насторожило не столько само сказанное Като, сколько ее мечтательный тон — прежде она так никогда не разговаривала.

Като вздохнула, не решившись открыть сестринский йогурт для вечно худеющих.

— Сначала учеба, потом — работа. Долги за квартиру… Да, я уже знаю, что вы с Шерандом заплатили квартплату за месяц, молодцы. Все вместе как-то не давало мне жить…

Канта кинула на нее внимательный взгляд и вернулась к разделыванию рыбы — пока что ни вид, ни слова Като не объясняли для нее причин ее исчезновения.

— И чем же ты там занималась? — Като отметила, что все чаще слышит в сестринском голосе строгие «родительские» нотки. Вот уж не думала она, что младшая сестренка, кроме клубов нигде не бывавшая, вздумает поучать ее.

— Тем же, чем и ты обычно. — Решила охладить ее морализаторский пыл Като. — Пирушки, спа, охота.

Но рассказывать о полулюдях-полузверях не стала.

— Понятно. — Канта теперь старалась вести себя сдержаннее — любопытство победило потребность отчитать сестру за столь долгое отсутствие. — И кто же за все это платил?

Като помедлила с ответом, предавшись воспоминаниям, все еще сжимая нераспечатанный йогурт в руке.

— Матей, герцог Эритринский. В замок к себе приглашал.

Канта бросила рыбину.

— С кем ты связалась, Като? Какой еще замок?! Ты была на грязной дискотеке?

— Да нигде я не была! Только в «Красной розе»…

— Что такое «Красная роза»?

— Отель.

Канта продолжала смотреть на нее с опаской.

— Что-то я о таком не слышала. И что там такого?

— Бассейн в каждом номере, слуги…

— Слуги?! Значит, БДСМ… вот до чего наша мышка Като докатилась!

— Да ну что ты сразу…

— Говорила я тебе, меняй работу, пока не поздно, от этих растворителей у кого хочешь крыша съедет.

— Нет, на работу я теперь не вернусь, — подумав, ответила Като.

Канта истерично хохотнула.

— Да и зачем! Украла у них эту Книгу, продала, и месяц кутила черт знает где и черт знает с кем.

Като не нашлась, что ответить.

— Меня уже достали с твоей работы. Откуда они все знают мой номер? Один раз даже этот, Грэйн, что ли… звонил, помнишь, который прислал тебе письмо в ту забегаловку.

— Грэйд, а не Грэйн. — У Като из головы напрочь вылетело, что в Н-ске ее поджидали проблемы.

— Сказал, чтобы ты вернула ему Книгу, что она принадлежит ему по праву. И что он знает, где тебя не будут искать.

— Я и сама теперь знаю, где меня и пальцем не тронут, — фыркнула Като.

На следующее утро она еле отвязалась от сестры с ее непрекращающимися вопросами, пообещала ей, что больше не будет пропадать неизвестно где и посетит на досуге психотерапевта и сексолога.

На деле же она зачем-то поехала в тот самый фастфуд, в котором Грэйд через официанта передал ей записку. Села боком к окну. Ничего и никого подозрительного. Потоки людей, машин — появляются на секунды, чтобы потом навсегда исчезнуть. На той стороне улицы на остановке под навесом жалось куча народу. Прошло уже не меньше десятка маршруток, автобусов всех сортов, она заказала третью чашку кофе, а вон тот среднего роста парень в широких джинсах с кучей карманов все еще торчит там. И курит далеко не первую сигарету подряд. Старательно делая вид, что не замечает его, Като вышла из кафе и присоединилась к парню в его затянувшемся ожидании якобы необходимой ему маршрутки.

Есть только один способ стопроцентно узнать, следит он за ней или у нее разыгралась паранойя. Если ему вдруг понадобится тот же автобус, вряд ли это уже будет простое совпадение.

Глава 10. Преследователь и перевоплощение

— Где мы?

Тот самый парень в широких джинсах, который следил за ней от самой остановки в Н-ске, удивленно оглядывался по сторонам. Как она и ожидала, ему понадобился тот же маршрут, что и ей самой. И он также вышел за ней в полкило от Высоких Круч, замешкавшись на остановке, якобы завязать шнурки своих видавших виды кед. И продираясь в фисташковых зарослях к выходу из этого мира — его шаги она все время слышала у себя за спиной.

Удивительно! Но ему также хватило отчаянной смелости, чтобы прыгнуть за ней в лодку Дерева-Призрака, пока она читала заклинание. А уже здесь, в Сеймурии — хватило наглости о чем-то ее спрашивать.

— Где…

— Ты кто такой? — Като резко обернулась к нему, не дав закончить вопрос. В кармане плаща она сжимала короткий нож.

На этот раз она оделась по местной моде — никакой джинсы и водолазок — на ней был длинный непромокаемый плащ, короткие байкерские сапожки и в довершение — длинная туника из натурального полотна. С собой она прихватила спички, капроновый шнур, зеркальце и любимый гель для душа. И конечно, нож — которым была готова в случае чего дать отпор своему преследователю.

— Где мы? — Парень все же решился повторно задать интересующий его вопрос. Выглядел он ошарашено, взгляд его блуждал по верхушкам гигантских вековых вязов и тропке, истоптанной лошадиными копытами.

— Вижу, умом тебя природа обделила, — выцедила Като, раздраженно поигрывая ножом в кармане. — Иначе ты бы не потащился за мной в Высокие Кручи и не прыгнул в лодку-Древо. Кто тебя подослал?

Наконец, взгляд ее преследователя сфокусировался на ней, окончив обозревать окрестности.

— Мы сейчас не там, где ты, чертова колдунья, из дерева сотворила лодку. Мы не в Высоких Кручах. И даже не в окрестностях Н-ска. — Медленно, силясь подавить удивление, проговорил он. — Может быть, ты прекратишь, наконец, играть со своим ржавым перочинным ножиком в кармане и скажешь мне, где мы? После всего того, что я своими глазами видел, я умываю руки!

Като смотрела на него, изучающее сузив глаза.

— Кто ты? — Ножа в кармане она не отпустила.

— Всего-навсего обычный ювелир, который взялся помочь твоей сестре. Мне от вас двоих ничего не нужно.

— Верно, я посылала свою сестру искать шерлы по ювелирным салонам.

Гард в патетичном жесте воздел к небу руки, мол, все сходится, кто же еще мог искать ведьмин камень, как ни самая настоящая колдунья!

— Зачем ты следил за мной? — Просто спросила его девушка.

Парень помедлил с ответом.

— Я сейчас вижу, что в сущности, ты права. Не нужно было и начинать за тобой никакой слежки, валить нужно было сразу из Н-ска и предоставить вам самим разбираться с той шайкой налетчиков.

— Какой еще шайкой?

Гард покачал головой.

— Ответ за ответ, колдунья. Ты говоришь мне, где мы, я — рассказываю тебе все, что знаю о твоих преследователях.

— Да ты и есть мой преследователь. — Усмехнулась Като. — Ну хорошо, будь по-твоему — ответ за ответ. Итак, мы сейчас не в Высоких Кручах.

Гард улыбнулся не без доли сарказма.

— Да ты сама умом не блещешь. Это я уже понял!

— Не хами мне, парень, — предупреждающе зашипела на него Като, покрепче перехватив лезвие в своем кармане.

В этот момент Гард поймал себя на мысли, что все же опасается эту, как он думал, колдунью, а вовсе нее ее перочинного ножа, и решил вести себя сдержаннее. Размышляя об этом, он опустился на поваленный неподалеку вяз, приглашая ее последовать за ним; Като отрицательно помотала головой.

— А я, с твоего позволения, присяду. Итак, продолжим. Где мы находимся?

— Я уже ответила тебе наполовину — мы не в Высоких Кручах. Твоя очередь отвечать на вопрос.

Гард усмехнулся.

— Хитра, чертовка. Мне скрывать нечего, так и быть, скажу. Твоя сестренка описала мне, что вы там ищите для своих колдовских делишек. Как она меня, кстати, нашла — это ты у нее спроси, вывески в моей мастерской нет и не было.

— Ну и? — Поторопила его Като. Ей не терпелось узнать о своих преследователях.

Гард вздохнул. Настырной тон этой ведьмы начинал выводить его из себя.

— У тебя не найдется пожевать чего-нибудь?

— Я даже не знаю до сих пор, как тебя зовут, парень, — напомнила ему Като, но все же протянула один из своих заготовленных бутербродов.

— Я уже сказал, я просто ювелир, — отозвался он, откусив громадный кусок и делая могучее глотательное движение. — Просто Гард.

— Так зачем же ты катаешься за мной на автобусах и Древо-лодках, просто Гард? — Едко процедила Като, наблюдая, как он с аппетитом поглощает еду.

— Уж явно не от нечего делать, — заверил ее Гард. — Глядя на то, что ты тут вытворяла с той Древо-лодкой, я только сейчас начинаю понимать, почему те изверги побоялись иметь с тобой дело напрямую… Запить не найдется?

Като опустилась на тот же поваленный вяз, на котором расположился наш ювелир, хоть и чуть поодаль, и принялась рыться в сумке. Питье-то она взять забыла и нашарила лишь данную ей когда-то ведуньей-Энсетой небольшую бутыль — наполненную неопределенным мутноватым содержимым. Она откупорила ее и понюхала так, как это делают в лабораториях — то есть помахала кистью над горлышком.

— Какой-то отвар, — заключила она, окончив исследовать содержимое бутыли на вид.

— Давай сюда это свое колдовское зелье, — и не успела она сказать и слова, Гард выхватил у нее бутылку и опорожнил залпом.

— Но… — Начала было Като.

— Гадость, согласен, но «голод — не тетка, жажда — не матушка», знаешь, поговорка есть такая.

— Ты привираешь. И вообще будет лучше, если ты вернешься назад к Белому Древу, дождешься завтра заката, а потом скажешь то, что уже слышал. — Като с опаской глядела на парня, пытаясь не пропустить первых признаков отравления. Все-таки что ей всучила сумасшедшая бабка?

Откуда-то издалека вдруг послышался протяжный волчий вой, приглушенный, но все же леденящий душу и вызывающий какие-то первобытные страхи.

— Здесь волки что ли? — Спросил ее ошарашенный ювелир, с трудом проглотив последний кусок бутерброда.

Като вздохнула. Ну конечно. Как же она могла забыть, что Ульмский лес кишит волколаками? В любом случае, парня одного, без оружия, оставлять здесь нельзя.

— Тебе нужно вернуться назад.

Гард хмыкнул.

— Не очень-то и хотелось.

— Глупости. — Оборвала его Като. — Здесь тебе не Н-ск.

— Н-ск не резиновый, на всех его прелестей жизни не хватит. Одну минуту, — Гард поднялся и с сосредоточенным выражением направился в сторону кустиков. Като деликатно отвернулась.

— Как самочувствие? — Крикнула она спустя какое-то время, опасаясь, что бабка действительно подсунула ей какую-то отраву.

— Сносное, — голос его звучал приглушенно, словно ее незадачливый преследователь уже отошел на порядочное расстояние.

Като подобрала бутыль с оставшимся в ней глотком мутной жидкости, каплями стекавшей по стенкам. Она еще раз понюхала жидкость, даже немного глотнула, но тут же выплюнула. Кто знает, что это такое?

Като надоело изучать неизвестное вещество и она засунула бутыль обратно в сумку, надеясь исследовать ее в лаборатории на работе, совсем забыв, что из «Частной галереи» ее уже давно уволили заочно за прогулы и кражу Книги.

— Эй, ювелир? — Громко крикнула девушка, но ответа не получила. — Ты как там?

Молчание. Тишину нарушал только шелест листьев и скрип веток вязов на ветру.

— Эй, ты живой? — Еще раз крикнула она, но ответа так и не получила.

Последние несколько метров, отделявшие ее от густых зарослей молодых деревьев, оплетенных ежевикой, Като преодолела бегом. Она ворвалась в них и тут же остановилась, как вкопанная.

Ювелира там не было. Вместо этого она столкнулась нос к носу с огромным хищным зверем.

Гигантский, более чем двухметровой длины кот-каракал смотрел на нее немигающим взглядом блюдцеподобных желтых глаз. Его золотисто-песчаная шерсть мерцала бликами солнечного света, падавшего сквозь полог листвы; зверь нервно подергивал хвостом с длинной кисточкой темных волос — в тон кончикам ушей. Но Като ничего этого не разглядела. Ее взор был прикован к острым клыкам каракала, которые он обнажил, словно готовясь к атаке.

Голос, наконец, вернулся к девушке, и она крикнула, что было мочи:

— На помощь, кто-нибудь!

Каракал отшатнулся от нее. «Может, он напуган внезапностью моего появления», — подумалось Като, и это придало уверенности.

— Ювелир, ты где? — Срывающимся голосом крикнула она, озираясь по сторонам, и одновременно пытаясь не упускать из поля зрения хищного зверя.

— Я здесь, — услышала она его странно изменившийся голос настолько близко, что вздрогнула от неожиданности.

Като запрокинула голову, осматривая верхушки деревьев.

— Где — здесь? — переспросила она уже тише.

— Да здесь я!

Като повернула голову в том же направлении, откуда предположительно доносился голос Гарда, и опять очутилась нос к носу с хищником.

— Като, я здесь, — ответил его хрипящий сдавленный голос.

Девушке потребовалось около минуты, чтобы осознать, что она только что говорила с каракалом и ухватиться за ветвь куста, дабы не упасть в обморок.

Она перевела взгляд на брюхо зверя и не своим голосом крикнула:

— Гард, ты внутри? Тебя проглотили?

— Да никого я не глотал, кроме твоего колдовского отвара!

— Наверняка это всего лишь один из этих дурацких, чересчур реальных снов…

— Могу укусить, потом не жалуйся, что «чересчур реально». Только боюсь, вряд ли ты проснешься.

Като бросила взгляд на клыки нового обличья ювелира и одурело пробормотала, наполовину теряя сознание:

— «Выпей, когда понадобится». Представляю, что бы было, если бы я стала кошкой! Да меня облаяли бы все соседские собаки, когда я возвращалась бы домой!

— Слушай, ведьма, ты несешь редкую околесицу. Тебе нехорошо, ложись полежи на травке, глядишь, вспомнишь, как вернуть мне мое прежнее тело.

Като несколько раз вздохнула-выдохнула, и, последовав кошачьему совету, тяжело опустилась на лесную подстилку, держась рукою за куст.

Она вытянула вторую руку перед собой и легонько дотронулась до кончика каракальего носа, словно удостоверяясь, что зверь перед ней настоящий — но тут же в страхе отдернула. Нос оказался влажным, слегка шершавым на ощупь, как у всех кошек. Узкие стрелки зрачков его при этом на мгновение расширились, из вертикальных черточек превратившись в черные кружки.

— Мне жаль тебя разочаровывать, — севшим голосом прошептала Като. — Но я не колдунья. Не я варила это зелье, и не мне знать, как тебя расколдовывать.

* * *

— И после этого они сожгли оборотня, — Като только что закончила вкратце рассказывать Гарду о своих приключениях здесь, в Сеймурии. Она не бралась утверждать, что услышанный ими ранее вой издавали волколаки, но по ходу своего рассказа торопливым шагом следовала в сторону Совитабра, намереваясь как можно скорее покинуть небезопасный лес.

Кот неслышно ступал рядом пружинистыми лапами со смертоносными когтями, уши его ходили ходуном, и было ясно, что он не пропускал ни слова.

— Чушь. Волки-оборотни, надо же! Свежо преданье; знаешь, ведьма, в Н-ске ты бы прошла как соучастница убийства человека, какие бы галлюценогенно-оптические игры не представали в твоем помутившемся на тот момент мозгу. Волки-оборотни, вот же фантазерка!

Ювелир в кошачьем облике помотал из стороны в сторону большой кошачьей головой, и кончики-кисточки на его ушах смешно зашевелились.

Като вдруг подумалось, что она с удовольствием придушила бы своего собеседника за такое хамское неверие, не будь им опасный хищник, что, безусловно, и останавливало. Девушка даже поймала себя на мысли, что присутствие в ее кармане перочинного ножа уверенности в нее больше не вселяло, и что она побаивается ювелира в его новом обличье.

— Однако же ты видел, как Белое Древо обращается лодкой. — Сухо отозвалась она. — Вдобавок, ты теперь — кот. Станешь отрицать магию?

— Я все еще питаю робкую надежду, что это всего-навсего какой-то твой колдовской фокус с моим сознанием, и что при свете яркого солнышка, как только, ты говоришь, мы беремся из этого мрачного леса — что все развеется, и от колдовства твоего не останется и следа.

Еще несколько минут ходьбы, и они действительно вышли к опушке Ульмского леса, а с вершины первого песчаного бархана пустыни перед ними открылся небывалый, сказочный вид.

Пустыня расстилалась впереди, насколько хватало глаз, она подступила к самому лесу, и ее костяного оттенка песчинки подбирались к корням вековых вязов на опушке.

А над апельсиновой дымной полосой далекого горизонта распростерлось небо цвета берлинской лазури, непривычно яркое, безоблачное. Луна, почти втрое больше обычного, уже ясно просматривалась на сумеречном небосводе, впрочем, как и малиновая гигантская планета Войны — эта светила почти наравне с заходящим Солнцем, только в противоположной части небосклона — где-то над самым сердцем Белой пустыни.

Разливавшийся от горизонта закат поглощал небесную лазурь картинно, рыжими мазками-пятнышками. Его отсветы играли на узорчатых, из полированного камня воротах Совитабра; и кот, и девушка зачарованно следили за необычным наступлением сумерек в этих краях.

Но едва чья-то невидимая рука рассыпала но небу звезды, горящие в далекой вышине разноцветными алмазами, ворота Совитабра затворили, дабы ночные демоны из леса и пустыни не проникли в город. Казавшиеся лилипутами с такого расстояния, стражники с луками и арбалетами заняли свои места на башнях у ворот, готовые дать отпор любому зверю или же нечисти.

А нашим двоим — коту и девушке — ничего не оставалось, как спуститься с холма и держать курс по периметру леса, надеясь встретить по пути поселение, которое в любое время суток откроет свои двери проходящим путникам.

Глава 11. Вдова Клико

Спустя час или полтора они ступали по петляющей среди безлесных холмов сельской улочке. Что правда, селом это назвать можно было с большой натяжкой — с десяток деревянных хижин, некоторые обнесены особыми заборами от волков и медведей, так же, как и несколько больших загонов для скота. Да небольшой трактир с прогнившей вывеской, к которому они направились, рассчитывая устроиться на ночлег — вот и все поселение, сеттер.

Сеттеровское злачное место смотрело в проулочек одиноким окном с разбитым, припорошенным дорожной пылью стеклом. Като покосилась на вышибалу с бельмом в глазу, подпиравшего косяк трактира, со стопкой крепкого пойла в косматой руке, и не решилась заглянуть внутрь.

— Ты чего-то боишься, будучи рядом с парнем? Ах, да, рядом с двухметровым котом-переростком. Но так ведь даже безопаснее, да, ведьма? — Позади нее вкрадчивым приглушенным голосом отпускал колкости бывший ювелир.

— Не называй меня больше ведьмой, — шикнула на него Като, направляясь к трактиру.

— Стой! — Вышибала в дверном проеме преградил им путь. — Со зверьем нельзя.

— Ты кого здесь зверьем назвал? — Взъерошился Гард. В голосе его больше не звучало ни капли обычного для него, как уже успела заметить Като, сарказма.

— Ха! Может, ты, конечно, прекрасный принц, которого заколдовала злая колдунья? — Захохотал собственной шутке вышибала, да так оглушительно, что в окне соседнего дома показалось недовольное лицо селянки, с треском захлопнувшей ставни.

— Не совсем принц, но в остальном — более-менее близко к истине, — отозвался кот, делая шаг вперед.

Вышибала покосился на острые кошачьи когти и немного посторонился, чтобы они могли войти.

— Ладно, кот, проходи — крикнул он им вдогонку, когда они уже переступили порог трактира. — Но только смотри не сделай так же, как моя собака в День Зимней Ночи.

— Какой-какой день? — Гард обернулся на мгновение к Като, взглядом как бы вопрошая — что еще за день такой? Девушка в ответ пожала плечами.

— Ну что еще она могла сделать? — Вышибала не обратил внимания на кошачий вопрос, или попросту его не расслышал, продолжая рассказывать свою историю. — Псина забежала в празднично убранный жертвенный угол, и оставила там свой «подарочек».

— Поищи себе других слушателей твоих грязных историй.

— …А дальше я не побоялся выйти с ней на улицу в этот самый день кромешного Мрака и Тьмы, когда день чернее самой темной в году ночи, я прихватил с собой жертвенную тисовую треногу, вырубил в Эвстене прорубь и выбросил туда псину вместе с этой самой треногой. В том смысле, что привязал ее хорошенько и принес в жертву речным русалкам. Вы же знаете, как тисовое дерево прекрасно тонет…

Но наши путники не слышали конца истории, ибо уже прошли во внутренность сеттеровского трактира.

Трактир «В гостях у гула» представлял собой довольно странное зрелище. Он так же походил на бар, как жилище сатаниста, а именно на последнее он и был похож больше всего.

Виной тому было ржавое колющее, режущее и рубящее оружие, а также обилие цепей, покрывавших закопченные стены и даже барную стойку. По соседству с бутылкой крепкого пойла там же красовался лошадиный череп, который, видимо, и сообщал этому заведению непередаваемый аромат в купе с пропитым и затхлым запахом его постоянных клиентов. Столиков в трактире не было, как, впрочем, и официантов, зато отовсюду на них глазели сельские пьяницы, рассевшиеся кучками по углам. Многие из них были вооружены, а одна компашка, чтобы расширить тумбу, служившую им столом, примостила на нее настоящий боевой щит. Еще одну тумбу у самой стенки напротив занимал музыкант — такой же сельский любитель выпивки, неистово наяривающий на своем странноватом струнном инструменте нечто вроде понтийского кочари. Пустовали только места у барной стойки. Возможно потому, что здесь ежилась одна единственная посетительница трактира женского пола, закутанная в черную шаль и опухшая от слез, которой никто не хотел составить компанию. Надо отдать должное бармену, он не оставлял ее стакан пустым надолго.

— Кто это? — Не удержалась от вопроса Като, пристраиваясь у стойки чуть поодаль заплаканной женщины.

— Выпивку брать будете? — Перебил ее бармен — нескладный веснушчатый детина в кожаном жилете, с бегающими глазами и камушком вместо одного из верхних резцов.

— Мне, пожалуйста, вермут, коту — двойной виски.

Бармен хохотнул, сверкнув резцом-самоцветом, некоторые из посетителей этого злачного местечка обернулись на его смех и смерили пришедших недовольными взглядами.

— Вермутов не держим, миледи! — Продолжал гоготать детина за стойкой. — Вы вообще представляете, кому из здесь собравшихся нужна рафинированная кислятина из подвалов чертова Хиль-де-Винтера?

Услышав знакомое название замка, Гард и Като переглянулись. Бармен понял это по-своему.

— Сразу видно, что вы не здешние! Виски! Кому вообще могло прийти в голову пускать последнюю пшеницу на сусло? Будто и без того уже Белая напасть не замела своими треклятыми песками последние посевы в предгорьях…

— Что пьет тогда все это сборище? — Вприщур уставившись на бармена, а вовсе не на «гостей гула», отчеканил кот.

— Метаку.

Кот и девушка снова переглянулись, на этот раз чтобы убедиться, что слово это не знакомо ни одному из них.

— Ну вы оба вообще что ли с Северных равнин спустились? — Поразился их невежеству бармен. — Метака — это такая ездовая скотина, горбатая и горбоносая полу-нечисть, которую захватили в битве при Горэйле у тамошних племен. Она одна и находит себе поживу в наступающих песках. А молоко ее когда перебродит, получается вполне себе сносная метака. Вам одну или две?

— Мне чуть-чуть, на пробу, — не замедлила отозваться Като, смутно представляя себе вкус этой полумифической араки или же кумыса.

Бармен незамедлительно достал два бокала откуда-то из-под стойки, и у Като возникли подозрения, что им подали остатки чьего-то заказа.

— А насчет вон той женщины, о которой вы спрашивали, это вдова Клико.

— Странное у нее имя. Винное какое-то, — отозвался Гард, примериваясь к бокалу метаки. — Пошире посудины не найдется?

— Просто никто не знает ее настоящего имени, — заговорщицким шепотом, чтобы их не расслышал предмет их разговора, ответил бармен, переливая метаку Гарда в плоскую миску. — Она приходит сюда каждый вечер, иногда расплачивается деньгами, но чаще — вещами пропавшего мужа. Думаю, она уже все продала из дома, что могла, вот и сидит, плачет, что не может расплатиться за выпивку.

— А что с ее мужем? — Так же шепотом поинтересовалась Като. — Он умер?

— Никто точно не знает. — Бармен взял бокал с беловатыми потеками метаки и немытым поставил на полку. — Говорят, ушел однажды на охоту и не вернулся. Наверное, волколаки загрызли, он был откуда-то издалека.

— Волколаки? — С ужасом переспросила Като, чуть не расплескав свою порцию странного напитка.

— Опять вы про эту чушь! — Встрял в их разговор кот.

— А вы, насколько я понимаю, тоже некоторым образом оборотень? — Глаза бармена при взгляде на Гарда разгорелись от любопытства.

— Я? Это еще почему? Может быть, я просто зверь какой говорящий.

Бармен хохотнул, но тут же притих.

— К нам в трактир однажды заходили гулы. Вы, конечно, знаете, это оборотни из Белой пустыни. Побежденные при Горэйле, кстати, предрекали, что гулы нас чуть ли не всех однажды захватят и сожрут … Так вот, зашли, процокали своими когтями, прямо вот сюда к барной стойке — и заговорили со мной человечьими голосами. Я потом неделю лежал в запое. — Бармена всего передернуло, словно он только что увидел в своем заведении нечисть, о которой рассказывал. — Так вот, выпивки они не заказывали, только куриную кровь…

Бармена снова передернуло.

— Ну а ты, — пересилив себя, он обратился к Гарду. — Если ты обычный хищный зверь, что же пьешь с нами метаку и так странно косишься на наш череп? — С этими словами бармен любовно протер лошадиный череп со стойки той же тряпочкой, которой секунду назад надраивал стакан.

— Тоже мне, сельский Эркюль Пуаро, — фыркнул кот. — И зачем вообще держать эту дрянь в баре?

— Наш хозяин пасечник, — объяснил детина в жилете. — Лошадиный череп всегда был символом пасеки. Странно, что вы и об этом не знаете, — удивился он.

— А мы не сельские, — отозвалась Като, допивая последний глоток своей жирно-сырной на вкус метаки.

Глядя, что они собираются уходить, бармен поспешил их остановить.

— Стойте, подождите. У меня тут для вас кое-что есть.

— И что же? — Недоверчиво спросил кот, угрожающе вытягиваясь в полный рост — от пола до стойки.

— Эй, вдова! — Крикнул он заплаканной женщине по ту сторону барной стойки. — Покажи посетителям, что ты сегодня принесла.

Вдова Клико неспешно поднялась со своего места и приблизилась к нашим странникам. Черная шаль ненароком спала с ее плеч, и Като вдруг увидела, какая же вдова была на самом деле маленькая и худенькая. Она была совсем еще молодой девушкой, ее просто старили опухшие от слез веки и тяжелый взгляд потухших глаз. Может, даже раньше она была красива, симпатична — наверняка, но сейчас в это верилось с трудом, ибо потеря мужа и ежедневные попойки оставили неизгладимый след на ее лице.

— Что они хотели? — Произнесла она резко, поднимая свою шаль и снова кутаясь в нее, хотя было совсем не холодно.

— Брось, Клико, покажи им, что ты сегодня принесла. Им-то это точно понадобится.

— Я не собираюсь отдавать вещи моего мужа в руки всяких, — она в последний момент сдержала себя, чтобы не нагрубить Като.

— Ну и дура, — упрекнул ее бармен. — Останешься без выпивки.

Борясь с остатками гордости, хмуря некогда черную, а теперь почти полностью седую бровь, вдова нехотя развернула какой-то сверток, который все это время лежал у ее ног. Като увидела большой резной лук, тугой, не намного меньше ее самой, и синий бархатный колчан, набитый стрелами с наконечниками из серебра. Затем вдова достала большой кинжал, длиной чуть меньше расстояния от кончиков пальцев до сгиба локтя. Он блеснул в этом тускло освещенном трактире, как брильянт, и тут же снова стал матово-серым. В его ручку был вделан большой синий камень.

— Несокрушимая дамасская сталь с лазуритами, врачующими раны, стрелы из тисовой древесины, которые не сломать рукой, с наконечниками из чистейшего серебра, сафьяновый колчан с шагреневым подкладом… Ну, Клико, сколько ты хочешь за всю эту прелесть? Или желаешь продать по отдельности? — Обратился к женщине бармен, в то время как вдова бережно, почти любовно заворачивала от посторонних глаз оружие обратно в сверток.

— С такими вещами нужно уметь обращаться, — нехотя бросила она, присаживаясь на свое место у стойки.

— Сколько ты хочешь? — Повторил свой вопрос бармен. — У нас тут бесплатно не наливают.

— Десять золотыми, — шепнула женщина.

— Сколько? — Не расслышал бармен.

— Я говорю, девять золотом, — срывающимся, будто просила милостыню, голосом, еле слышно проговорила владелица оружия.

Като никогда еще не предлагали купить такую красоту так задешево. Да и ювелир, пусть и заточенный теперь в кошачьем обличье, шепотом подтвердил ее догадки о немалой ценности показанного им оружия. Като, конечно, смутно понимала, зачем ей все это нужно, но и не купить всю эту прелесть уже не могла. Порывшись в кармане, она начала пересчитывать сеймурианские золотые и серебряные монеты, которые когда-то оставили ей герцогские слуги в «Красной розе».

— Что ж, цена низка, как никогда. Даже, можно сказать, задаром. — Прокомментировал бармен. — Ну что, девушка и кошко-оборотень, найдется в вашем кошельке десяток золотых монет? Одна златая — нашему заведению, так сказать, за посредничество…

— Да, да, конечно, — Като уже отсчитывала денюжку, когда случилось непредвиденное.

Из-за дальней тумбы, накрытой щитом, с вызовом поднялся здоровенный детина — под два метра ростом, в плечах шире, чем дверь в этом самом кабаке, а голова его и вовсе походила на пушечное ядро. Он криво ухмыльнулся, глядя на Като, и девушка заметила еще и неполный комплект зубов. Этот детина явно не чурался если не боя, то пьяной потасовки — уж точно.

— Купила бы ты себе куклу, девочка, а эти игрушки оставь тем, кто умеет с ними обращаться. — И с этими словами трактирный вояка вооружился палицей, все это время служившей ему чем-то наподобие подставки для ног.

— Шел бы ты к себе в песочницу, — посоветовал ему Гард.

Като предупреждающе цыкнула на него. Еще не хватало уйти отсюда со сломанными ребрами вместо великолепного оружия.

— Ты что-то сказал, котик? — Рявкнул детина, косматой ручищей перехватывая поудобнее свой обитый полосками железа кусок дерева.

— Я говорю, у нас свои игрушки, а у тебя — свои. И мы тебя играть не звали.

С ревом разъяренного быка вояка сделал шаг своими исполинскими ножищами в сторону Гарда, одновременно замахиваясь палицей. Като проворным прыжком очутилась между котом и пьяным детиной — в надежде, что тот опустит оружие перед женщиной. Не тут-то было — она сама и не заметила, как очутилась в одном углу с вдовой Клико, а громила продолжал наступать на кота.

— Ой, извините, трудно иногда рассчитать место посадки, — обратилась она к женщине. Та не обратила ни малейшего внимания на ее слова и продолжала с интересом наблюдать за схваткой.

Кот увернулся от занесенной над ним палицы, взвился свечой в воздух — и тотчас же шея и руки его противника начали покрываться бесчисленным множеством укусов и царапин. Палицу тот уже отбросил за ненадобностью, к ближнему бою она была бесполезна, и, пытаясь защитить левой рукой лицо и шею, правой схватил Гарда за шкирку. Наш хищник вывернулся змеей, попробовал было укусить схватившую его руку — вот только его противник вовремя ее отдернул — иначе не досчитался бы нескольких пальцев. На лету перехватывая кота, на этот раз — за переднюю лапу, вояка тут же безжалостно вывернул ее, и Гард низко, по-звериному зарычал. Пускай лапа теперь была выведена из строя, когтями он почти насквозь проткнул сжимавшую ее вражескую кисть. Воин и сам рыкнул как-то не совсем по-человечески и оттолкнул от себя кота, предоставив тому замечательную возможность для контратаки — яростному укусу в бок. Вот только Гард едва не сломал свои кошачьи зубы — оказалось, пьяный вояка немногим рисковал, ввязавшись в драку — под холщевой рубахой на нем была тяжелая боевая кольчуга.

Единственное, чем теперь кот мог попробовать нанести увечья противнику — оставались его когти. Задними лапами он царапал кожаные штаны воина, одной из передних дотягивался лишь до его плеча, — и все потому, что его собственная голова в какой-то момент оказалась зажатой у амбала подмышкой. И оставалось уповать лишь на левую лапу — той он мог попробовать лишить противника глаза или, скажем, бесплатно сделать сплит языка — тут уж не угадаешь, куда попадешь вслепую. Только вот и его противник так просто сдаваться не собирался. Неизвестно, был ли у него опыт в драках с дикими кошками, но действовал он пока что верно — второй раз за время схватки поймал лапу Гарда, грозившую изувечить лицо, и сжал до хруста.

Пожалуй, именно так кричат домашние кошки, если вы нечаянно наступите им на хвост. В кошачьих воплях, правда, Като послышалось и какое-то вполне людское ругательство.

А громила хватку ослаблять и не думал, методично сжимая кошачью лапу все сильней и сильней. Уличив момент, Гард попробовал выскользнуть из-под этого подмышечного захвата вниз, ему этого не удалось — детина прошел с ним несколько шагов и с ревом рухнул на барную стойку, подмяв кота под себя. Именно тогда Гард все же переменил положение, хотя и но не так удачно, как хотелось — теперь его голова оказалась на уровне локтя противника и дальше ему за спину. Лапу тот по-прежнему давил изо всех сил, да еще и навалился всем весом на его, Гарда, ребра, так что становилось совсем тяжело дышать. Борясь с асфиксией, собрав последние силы, наш ювелир резко дернулся, на этот раз вверх, выскользнув из захвата и молниеносно отцапав большой лоскут кожи с мясом от незащищенной кольчугой шеи обидчика.

Настала очередь громилы взвыть от боли, у него это получилось на удивление смешным каким-то голоском. Он, наконец, выпустил кота, рукой зажимая рану на шее, и ломая мебель на своем пути. Вдова Клико испустила короткий победный клич и зааплодировала.

— Да пошел ты, — выругался провокатор драки, подставляя окровавленную шею собутыльникам — на нее тут же выплеснули метаку, и детина заревел не хуже этого самого мифического чудовища, из молока которого делалось это пойло.

— Чтобы больше я вас двоих здесь не видел. — Наконец, выдал он своим нормальным голосом.

Вдова Клико, к удивлению Като, вдруг схватила деловито ее под локоть, прихватила свой сверток, из-за которого разгорелся весь этот сыр-бор, почти кокетливо поправила шаль на плече и потащила ее к выходу.

— Вставай, кот, — уверенно, звенящим, словно клинок ее мужа, голосом на пути крикнула она Гарду.

Одноглазый вышибала, все еще торчавший в дверном проеме и развлекающий самого себя своими жутковатыми странными историями, не стал загораживать им выход из «Гостей гула».

Снаружи давно хозяйничала ночь, по-сельски темная, не освещаемая характерным заревом больших городов и индустриальных ландшафтов. А несколько свечных уличных фонарей не могли отвоевать сеттера у темного времени суток.

Но вдову Клико это нисколько не пугало. Ориентируясь по одной ей заметным во Тьме знакам, она решительно свернула сначала налево, через пару домов снова налево, на соседний проулочек, и вот уже копошилась в многочисленных карманах своей накидки в поисках ключа.

— Главное не разбудить постояльцев, — слегка навеселе, бормотала она себе под нос.

— Вы сдаете комнаты? — Удивилась Като. Она и представить себе не могла, что кому-то понадобится жилье в сеттере у самого леса.

— На, подержи. — Женщина вручила Като сверток с оружием. — Конечно, сдаю, не мне же самой пасти нашу с мужем метаку?

Гард все это время молча плелся за ними на трех лапах, и у ворот, пока вдова ковырялась с замком, бессильно и с протяжным вздохом плюхнулся в дорожную пыль.

— Ты цел? — Като попыталась в темноте рассмотреть, какой ущерб его здоровью нанесла драка в трактире.

— О, Като, да все просто в кольчуге! — Като показалось, что кот говорил немного медленнее, чем обычно, с усилием выговаривая слова. — Как здесь говорят, «все в кольчуге». В кольчуге все осталось, все мои когти и зубы, — еле слышно закончил он со вздохом.

Вдова, наконец, разобралась с замком калитки, и вся компания, включая кота, очутилась в длинном и узком дворике. Когда же они, следуя за хозяйкой дома, завернули за угол, то увидели буквально луч света в царстве тьмы — их взорам предстала увитая виноградом, освещенная парой фонарей на масле беседка, а в ней — сидящая за столом молодая женщина, кормившая грудью посапывающего дитятю. Ни дать ни взять — Мадонна Лита, рустикальный сельский вариант.

Сеттеровская мадонна напряженно поглядывала куда-то вдаль сквозь частые переплеты беседки, тревожным взглядом разрушая живописную идиллию. Она словно ждала кого-то. По обветрившему лбу ее морщинками пробегали какие-то невеселые мысли. Вдова Клико, ни слова не говоря, села рядом со своей постоялицей. Вид вдовы, в свою очередь, не выражал абсолютно ничего, кроме нетрезвой безмятежности.

— Это Като и Гард, Уно, — обратилась хозяйка дома к кормящей матери, жестом приглашая Като подсесть ближе.

Женщина приветственно кивнула Като, секунду-другую смотрела на нее изучающее, а потом едва ли удостоила ее взглядом за весь вечер. Внимание ее целиком и полностью было поглощено задремавшим ребенком.

— Владения Уно год назад поглотила Белая пустыня, и теперь они с мужем живут у нас. — Пояснила коту и девушке вдова и повернулась к своей постоялице. — А эти двое у нас боевые, хоть куда! Барышня как сегодня встала на пути у одного громилы в кабаке, это надо было видеть! Думаю подарить ей мужнино оружие.

Сельская «мадонна» хозяйкиных походов по кабакам не одобряла.

— А нечего шляться по питейным заведениям! — С отчаянием прошипела она. Грудничок у нее на руках зашевелился.

Вдова вприщур посмотрела на постоялицу.

— Муж опять ушел пить к соседу?

— Да, — коротко ответила та.

Вдова решила, что тема исчерпана, и, поманив за собой Като, направилась к дому.

— Переночуете здесь, а утром посмотрим. — С этими словами она бросила сверток с оружием Като, давая понять, что дарит ей его навсегда. Наверное, вещи пропавшего мужа уж очень мозолили ей глаза. — Не думаю, что муж будет очень ругаться, что я отдаю тебе его оружие, он всегда добр, когда возвращается с охоты.

Вдова положила девушку в проходной комнате, но Като это ничуть не смутило, и она принялась готовиться ко сну, хотя и догадывалась, что к утру через нее, скорее всего, перешагнет вернувшийся с гуляний муж Уно.

Уно после ухода хозяйки также заторопилась на боковую, и Гард вскочил с нагретого местечка, последовав за ней.

— Что тебе? — Резко обернулась к нему женщина.

— Вы, случайно, не разбираетесь в переломах?

Уно секунду изучающее смотрела на него, а затем поманила за собой и зашагала к дому.

— Идем, посмотрю, что у тебя с лапой, только ребенка смотри не разбуди.

— А откуда вы знаете, что у меня что-то с лапой? — Опасливо спросил кот, не ожидавший такой прозорливости от селянки.

— И слепому заметно, как ты хромаешь. Не думаю, что лапу ты натер новыми туфлями.

— Очень смешно, — проворчал кот, ковыляя на трех здоровых лапах за своей Панацеей.

Перелома селянка не обнаружила — вывих — так она сказала.

— Смотри ребенка не разбуди, — предупредила она, быстро-быстро растирая ему поврежденную лапу от подушечек и до пясти. — И смотри меня не поцарапай. Втяни когти. Когти, говорю, втяни!

— Много как-то указа-а-а-аний, — рявкнул не ожидавший острой боли кот — селянка, не шибко церемонясь, вправила вывих одним рывком.

Ребенок проснулся и испуганно закричал от его рыка. И Уно заторопилась к дитю, покинув Гарда.

— И это все?

— Скушай какой-нибудь полезной травки, ты же кот, они все так делают, — кинула она ему на прощанье и скрылась в своей коморке.

Гард попробовал опереться на вправленную лапу. Черт, болит! Так болит, что впору либо выть по-волчьи, либо, действительно, по-кошачьи искать спасительной травки на заросшей клумбе, на которой неухоженные культурные цветы составляли компанию пышным зарослям сорняков. Гард плюхнулся прямо в куст одичавшего пиона, опустил голову к земле и принюхался. Селянка, наверное, прикололась. Ничего он не учуял, никакой спасительной травки, только свежий навоз, который вывалили возле клумбы.

А все потому, что напротив, за частыми прутами загона из железного дерева металась какая-то домашняя живность. Не слишком-то высокая, как для вола или лошади, но из головы нервного создания вверх и в стороны торчали не то руки, не то лопасти… В обманчивом свете Луны и планеты Войны сложно было разобрать, что не так было с черепушкой у скотины, еще и эта выпитая метака…

Боль в лапе не утихала, не давала спать. Гард попробовал облизнуть лапу и слегка покусать, как делают кошки — ничего не помогло.

— Тсс, они здесь, — кошачий слух вдруг донес до него отдаленный шепот. — Накинешь на шею, на, веревку, а коту я еще раз бока намну.

Забыв о больной лапе, Гард вскочил. Похоже, потасовкой в баре дело не ограничилось. Те пьяницы с щитом вместо стола определенно желали завладеть оружием вдовы Клико. И уж точно они не собирались платить ей золотыми — куда проще разделаться с его новыми владельцами. Как бы то ни было, нужно срочно будить Като.

— Тихо, не шуми, — шикнул он на пробудившуюся от толчка девушку.

— Да я бесшумна, — отозвалась та, поднимаясь на ноги и все еще пытаясь выяснить причину, по которой ее разбудил кот.

— Это тебе только кажется. — Пробурчал он чуть слышно. — Иди за мной, след в след, там, где не скрипят эти чертовы полы.

— Куда мы идем? — Не унималась Като уже на улице, после того, как они за домом перелезали через забор.

— Тише.

— Да что случилось?

— Оружие, сумку свою взяла?

— Ну да.

— Тогда помолчи, будь добра, пока мы не выберемся отсюда.

Глава 12. Голодными тропами

Следующим утром после хардкорного ночлега в лесу, под елью, прямиком на голой земле — Като продрогла настолько, что даже подумывала о возвращении в Н-ск. Конечно, и там в это время года ночи были прохладны, зато в тех краях не приходилось ночевать под открытым небом.

Ни воды, ни еды — все ее стратегические запасы были уничтожены еще вчера. Оставалось лишь мечтать о теплом пледе и согревающей кружке чая вдобавок к плотному завтраку с-пылу-с-жару.

Растирая плечи и бедра в надежде согреться, Като с содроганием наблюдала вырывающийся из легких белесый пар. И еще она заметила, что дискомфорт доводилось испытывать ей одной — этому ювелиру в кошачьей шкуре было весьма неплохо, он оставался лежать на земле, в свою очередь, наблюдая за пробуждением девушки.

— Я есть хочу. — Недовольно проговорила Като, чувствуя, что от холода у нее зуб на зуб не попадает. — Я не могу без завтрака.

— Да я как-то тоже не сторонник постов, диет и голодовок. Бери свой лук, идем охотиться! Быстрее согреешься на ходу.

В голосе Гарда никакого испытываемого им неудобства не слышалось — Като мысленно его за это ненавидела. Пристрелить его, может, и забрать себе его теплую шкуру?

— Я не умею стрелять из лука, — ворчливо отозвалась она, плотнее кутаясь в свой легкий плащ.

— Ты хочешь сказать, — не унимался Гард, разминая затекшие за ночь лапы. — Ты никогда не стреляла из лука?

Като нехотя кивнула.

— Но ты так взяла его у вдовы, что я подумал, у тебя какой-нибудь черный пояс по стрельбе.

Като горько засмеялась, но тут же притихла. В животе урчало.

— Тренируйся, ведьма, — почти серьезно сказал кот, выбираясь из-под елового лапника на свет божий.

— А как же ты? — Като последовала за ним, предварительно подобрав свою опустевшую сумку.

— А что я?

— Ты что, не умеешь охотиться?

Кот замер на месте с поднятой лапой, так и не сделав очередного шага вперед.

— Я не охотник, Като. Я — ювелир.

— Нет, ты кот! — Накинулась на него девушка. — Ты что, не можешь поймать какую-нибудь птичку?

Гард грустно усмехнулся наполовину с голодным рыком.

— Птичку? Като, я кот, они летают — а я — нет.

— Вспомни кошачьи инстинкты, поймай хоть что-нибудь!

Гард сокрушенно помотал головой, продолжив движение дальше в лес.

— Своими криками, держу пари, ты уже распугала всю живность на много миль вокруг.

— Да ты даже червя не можешь поймать! — Обозленная голодом Като и не думала сбавлять обороты.

Гард окончательно вышел из себя.

— Если бы ты прекратила орать и нормально прицелилась, мы бы уже жарили какую-нибудь твою птичку на костре.

— Я? Вообще хоть кто-нибудь может сделать что-нибудь без моей помощи? Сестре — не дай бог йогурт диетический забыть купить, тебе — птичку подстрелить, причем с тобой мы знакомы всего второй день, а ты уже с меня что-то требуешь, лучше бы я тебя вообще не встретила!

И с этими словами Като развернулась и побрела, куда глаза глядят. Гард недовольно покосился ей вслед, но догонять ее не стал, и неспешно поплелся в противоположную сторону.

Чем дальше, тем больше Като хотелось есть, к тому же она преисполнилась намерения доказать Гарду, что она-то способна прокормить себя, в отличие от него. Но пока что у нее не получалось ровным счетом ничего, и она все дальше и дальше уходила в лесную чащобу. Таким образом, скоро она и не заметила, как их разделило довольно порядочное расстояние, и на лес во второй раз за время их пребывания в Сеймурии начали опускаться сумерки.

Девушка набрела на какую-то горную реку, у которой весело и беспечно порхали сытые птички, целилась в самую жирную из них целую вечность, но все же в очередной раз промазала. Разуверившись в успехе в поимках дичи, Като сделала зарубку на стволе большого вяза, и, отойдя на приличное расстояние, попыталась попасть в нее. Тренировалась она долго и упорно, как вдруг, уже взмокнув от напряжения, заметила на соседнем дереве живую, неподвижно застывшую цель. От голода у нее шли темные круги перед глазами, но все же она смогла ранить птицу. Только та оказалась на редкость живучей; с подбитым крылом она улетала прочь, завлекая девушку все дальше в лес. Когда, наконец, Като, рухнула наземь от усталости, оставив все попытки угнаться за подстреленной добычей, у нее вдруг появилось странное ощущение, что она не знает, где находится; и хотя Гарда ей видеть совсем не хотелось, но перспектива остаться совсем одной в ночном лесу ее здорово пугает.

«Я заблудилась», — с ужасом подумалось Като, как раз под аккомпанемент завывания волков где-то неподалеку.

Это конец.

И даже проклятый ювелир так никогда и не узнает, получилось ли у нее подстрелить птичку, или нет, потому что, скорее всего, она сама станет жертвой волков или волколаков.

Като наугад выбрала направление и побежала. Мелкие ветки путались в волосах, задевали за лук за спиной, но она и не думала тратить время на то, чтобы отыскать тропку. Волчий вой слышался совсем рядом, и охотница припустила со всех ног, что было сил.

Местность вокруг менялась на глазах, все чаще вместо привычных вязов вперемешку с хвойными деревьями ей попадались дубы и буки. Величественные лесные гиганты были подбиты, словно опушкой, кустиками смереки, лещины и непроходимыми зарослями колючей акации и ежевики. Последнее и стало причиной остановки Като — ежевичная плеть зацепилась за волосы, не давая продолжить бег. И наша неприкаянная лучница остановилась, вырвав эту природную колючую проволоку вместе с прядью своих волос, и попятилась назад. Наткнулась спиной на ствол разлапистого старого дуба, вздрогнула, и стала ждать нападения, пытаясь выровнять сбившееся от быстрого бега и страха дыхание.

О чем она думала, с минуты на минуту ожидая встречи с кровожадными хищниками? Ни на чем другом, кроме мыслей о неминуемой гибели, она сосредоточиться не могла.

Внезапно ветер переменился, подул насквозь пронизывающий норд-вест, что снова принес с моря всюду проникающий холод, но Като мелко трясло не от его порывов.

Она вжималась в прикрывавшее ее тыл дерево, мечтая стать одной из его маленьких веточек, или же вспорхнуть в небо пташкой, или затеряться в траве крошечной полевкой — лишь бы не встречаться лицом к лицу с теми страшными чудовищами — полулюдьми-полузверями.

Скоро свет взошедшей луны и непривычных радужных звезд выхватил из Мрака оскалившуюся волчью морду. И Като вдруг вспомнила, что за плечами у нее лук и целый колчан прекрасных серебряных стрел. И пусть стрелок из нее никудышный, по крайней мере, может быть, чудовища испугаются вида оружия. Она нацелила лук на горящую во тьме пару глаз, а свободной рукой нырнула в колчан.

И сердце ее ухнуло куда-то вниз, словно упав с Эвереста — шагреневый колчан был практически пуст, если не считать одной-единственной стрелы. Она вспомнила, что расстреляла их все по мишени, еще до того, как погналась за подбитой пташкой. При ее-то точности стрельбы из лука одна стрела никак не могла ее спасти.

Все новые и новые пары красноватых глаз пронизывали Мрак — на выходе из чащи, на подбитой ежевичными кустами полянке они попадали под лунный прожектор, что вырисовывал их серебристо-серые морды на черном холсте ночного леса.

Правду ли говорят, что человеческое мясо сладкое? Усилием воли Като отогнала подобные мысли, решительно стискивая лук и единственную стрелу побелевшими от напряжения пальцами.

— Опусти лук и отдай стрелу, — донесся до нее приглушенный, рычащий голос.

Сомнений быть не могло — волколак, тот, чья шерсть блестела в лунном свете, как платиновая жила, а глаза горели красными углями — он говорил с ней.

— Она несъедобная, — дрожащим голосом попробовала отшутиться Като, силясь побороть страх и удивление. Она, конечно, подозревала, что хищная стая жаждет полакомиться ее мясцом, но она никак не ожидала, что перед смертью с ними придется еще и дискутировать.

Ответом ей было злобное рычание, раздавшееся со всех сторон, в том числе и сзади. Ее окружали, и спасаться бегством было слишком поздно.

— Отдай стрелу, чертовка, — волчий крик сошел на яростное рычание, конец фразы вышел невнятным.

— В лесу полно дичи, почему бы вам не пойти половить ее?

Злобный волчий хохот разрезал лесную тишину.

— Лоли все еще считает, что среди нас есть волки? — Истерично взвизгивая, хищники снова зашлись диким смехом.

— Отдай ты уже стрелу, что ты тянешь время, — в который раз повторил свою просьбу один из волколаков.

Като внезапно вспомнился агонизирующий, на глазах чернеющий получеловек-полузверь, убитый Матеем, герцогом Эритринским, на одной из полянок этого самого леса. Ложбинкой у основания шеи она чувствовала, как пульсация сердца передается висящему на черной ленточке герцоговскому подарку — серебряному кресту. И она догадывалась, что мешало волколакам растерзать ее в клочья. По крайней мере, благодаря чему теперь у нее есть шанс спастись.

* * *

Ювелир в кошачьем обличье, расставшись с Като, побродил еще немного и бесцельно по лесу и залег в зарослях ежевики близ большой открытой поляны. Он и не думал о поимке дичи, просто лежал, положив голову на передние лапы. Странные мысли заполонили его кошачью голову, и он чувствовал, что зацикливается на них.

Всего в нескольких шагах от него мелькнула мышь-полевка, но он был здесь не единственным хищником — с неба камнем упал серый лунь. Миг трепещущих крыльев, борьбы, мышиный визг, и удачливый охотник поднялся в воздух с добычей. А Гард снова остался один на один с какой-то необъяснимой тоской.

Солнце завершило свой дневной путь, скрылось за линией горизонта, отдав лес в лапы Тьмы. Далеко-далеко завыли волки. Где сейчас эта несносная девчонка? Небось, сидит в деревне, в тепле, и уминает свою свежепойманную и свежеприготовленную дичь. Тупая привычка вечно доказывать всем свое превосходство и крайнюю степень самодостаточности.

Повеяло прохладой, Гард поднялся и затрусил по направлению какого-то долетавшего до него запаха. Вернее, сразу нескольких запахов, какие может оставить лишь человек. Запах срубленной древесины. Легкие нотки выделанной шкуры. И последний ингредиент парфюмерной композиции под названием «Здесь был Человек» — запах пота — человеческого и лошадиного. Каков же флакон?

Прямо посреди леса — небольшая, покосившаяся от времени хижина, крытая досками и слоем скошенной травы. За ней — небольшой навес и когда-то стриженый куст калины. Где-то неподалеку шуршит река по каменистому дну. Чье это жилище? Безопасно ли будет остаться здесь на ночлег? Или здесь тоже можно ожидать незваных охотников за оружием? Оружие… А ведь оно у девчонки. И где теперь она сама?

Дверь в хижину была не заперта, и отворилась, когда Гард толкнул ее лапой. Хижина была пуста.

Кот покинул ветхое жилище и понесся к тому месту, где днем они расстались с Като. Он поискал ее следы, но их уже не осталось на траве и прошлогодних листьях. Кот пробовал различить ее запах среди сотен тысяч запахов леса, но либо ему не хватило для этого опыта, либо для такого кошачье тело не было приспособлено.

Снова волчий вой. Это недалеко. И их много! А что, если?..

Гард не бежал, а летел, расстилаясь над землей и еле успевая огибать деревья. Ему не хватало воздуха, сердце бешено колотилось, но он заставлял кошачьи лапы бежать все быстрее и быстрее. Страшно было подумать, что он может не успеть…

— Брысь! — Като замахнулась на волколаков луком. Надо быть осторожнее, решила она, ведь так они могут стянуть ее с дерева.

Волколаки полукругом расселись под тем самым дубом, который она подпирала спиной несколько минут назад. А теперь дерево приютило ее в своей кроне, и демонические твари, глядя, как она сжимает в руке свое оружие и серебряный крест и уверенно карабкается вверх, — подвывали от досады. Серый вожак этих демонов, если так можно было его назвать, наблюдая эту сцену, чуть прикрыл глаза, наверное, представляя, как она все-таки сорвется, уронит крест в траву, и сама полетит к нему прямо в пасть.

— Не дождетесь, сволочи, — крикнула девушка, крепче прижимаясь к шершавому стволу.

— «Что время мне? Я человечьих горестей не зная,

Крадусь, я дикий зверь, легко ступаю

По лесу вязов, что мне домом стал.

О жалкие людишки, о невежды, расплаты час настал!

Стальному зверю в страхе поклонитесь,

И руки смрадные с оружьем опустите —

Когда моя пред вами наземь ляжет тень —

Кровавой ночью станет день»!

— Тень на плетень, — передразнила патетичный слог серого вожака Като. Почувствовав себя в недосягаемости от демонов в кроне старого дуба, она мало-помалу обуздала свой безудержный страх. — Выдумали какую-то бестолковую пустую ересь, и рады…Я слышала, вы орудуете только в сумерках, ибо от дневной жары сами преете в ваших шкурах так, что куда там смраду рук, вспотевших от клинка!

— Ты будешь дерзить мне ровно до того часа, когда первые облачка начнут золотиться на горизонте и особенно багроветь, прямо аки твое тельце под кнутом, а я непременно выпорю тебя, едва на рассвете мне будет даровано человечье тело. И буду пороть, невзирая на все твои мольбы, за твой грязный язык, пока наземь не опустится Мрак, и тогда я отведаю твоей измученной плоти в облике зверя. Когда же Большое Светило снова одарит нас своими лучами — я прикажу своей кухарке зажарить и подать мне те косточки, на которых к утру еще останется хоть немного твоего мяса.

Теперь каждая минута, проведенная на дубе том, казалась девушке вечностью. Она чувствовала, что еще немного — и быть может, она даже поседеет. Экзерсисы волколака, ни в прозе, ни в стихах, она больше не высмеивала; а просто занялась рассматриванием всего, что ее окружало.

Сухое дерево неподалеку — вот то, что нужно, решила она. Древо густо сплелось своими мертвыми ветвями с зеленеющими кронами соседних деревьев, а еще в сухостое чернело дупло. То, что нужно!

Като не курила, но настолько боялась Тьмы, что всегда носила с собой спички. Вот и теперь на эти маленькие волшебные палочки, обмакнутые с одного конца в бурую серу, была вся надежда. Като отломила сучок с дерева, на котором спасалась от демонов, и попыталась его поджечь. Кусочек древесины шипел, изрыгал пену, но загораться не хотел ни в какую. Девушка сокрушенно вздохнула, оторвала клочок от своей блузы и подожгла его. Прицелилась.

Мимо. Полыхающий клочок ткани не долетел до цели. В следующий раз Като была умнее. Второй горящий кусочек кофты она обернула вокруг ветки и…попала.

— Эта пироманка хочет поджечь сухое дерево, — догадался один из волколаков.

— Долго же ей ждать придется, — злорадно усмехнулся второй.

А Като даже рассмеялась, глядя, как в дупле разгорается кусочек материи, а вместе с ним — ее надежда на спасение.

Но недолго длилось ее счастье. Огонь потух, и сухое дерево так и не занялось пламенем. Волколаки засвистели, засмеялись жутким смешком, полузвериным, получеловеческим.

Третий кусочек приютившего ее в своей кроне дуба не долетел до цели, четвертый тоже мимо, зато пятый попал в яблочко, то есть в дерево, которое, крайне неохотно, но все же начало дымиться. Послышалось легкое потрескивание.

Волколаки раздосадовано заскулили.

Прошло не менее полчаса, прежде чем дерево стало похожим на огромный, горящий во тьме факел. Пламя перекинулось на сухую ветошь на земле, на соседние деревья, но Като пока и не думала покидать своего осажденного хищниками убежища.

— Пошли отсюда, — коротко рыкнул серый волколак, глядя, как огонь ползет к нему по земле, пожирая прошлогодние сухие листья и превращая лесную подстилку в сплошной огненный ковер.

Дуб, на котором сидела Като, начал уже заниматься пламенем, прежде чем волколаки скрылись из виду. Уходя, они все время оглядывались, в надежде, что она спрыгнет вниз. Но Като не спешила.

Полыхали уже все деревья на поляне, воздух наполнился дымом, гарью и треском горящей древесины. И только когда у нее глаза начали слезиться от дыма, и она почувствовала запах тлеющей одежды и волос, девушка прикрыла лицо плащом и спрыгнула вниз, прямо в горящую траву.

Продвигаться было неимоверно трудно, а шла она против ветра. Ее одежда и сама она покрылась сажей и пеплом, сверху то и дело сыпались горящие кусочки коры, ветви. Неподалеку с отчаянным скрипом упало целое дерево. Като на ходу спрятала лук и колчан с единственной стрелой под начинавший уже тлеть плащ. Становилось трудно дышать, почти ничего невозможно было рассмотреть из-за наполнившего воздух пепла, и со всех сторон Като обдавало жаром, словно из раскаленной печи.

Ветер вдруг переменился, и пожар огненными языками начал прокладывать себе путь в другую сторону, а наша пироманка так и брела вперед, не разбирая пути, ступая по раскаленной земле, припорошенной золой и пеплом, и не убирала рук от лица, чтобы защитить глаза.

Именно в таком виде ее узрел Гард. Весь в мыле, он кружил вокруг пожарища. Но как только он заметил ее, бредущую, словно зомби, с горбом из колчана и лука за спиной — то даже испугался — что случилось с этой гадкой девчонкой? Цела ли она? Ее лицо — почему она прикрывает его?

— Като! Я здесь! У тебя… немного волосы обгорели…и твоя одежда, — когда он бежал сюда, он готовил много едких и колких слов в ее адрес, но сейчас, взглянув на нее, в истлевшем плаще, с пепельными разводами и ожогами на руках, он почувствовал, как внутри у него все сочувственно сжалось. — Что случилось? Это ты подожгла лес?

Като не смогла ничего ответить, в горле неимоверно першило, а перед глазами все стоял вид зажаренных на вертеле человеческих ребрышек, заботливо поливаемых вином опрятной кухаркой в белом чепчике…

Убедившись, что девушка цела, кот затрусил в сторону найденной им хижины, и Като последовала за ним. О завтраке-обеде-ужине, а также их утренней ссоре никто и не вспомнил.

Эта странная девушка, в одиночку справившаяся со стаей демонов-оборотней и вышедшая из самого эпицентра лесного пожара, о чем Гард, конечно, не знал — она вдруг разрыдалась. Опустилась на вышедший из почвы придорожный валун и залилась слезами. Так, что скоро лицо ее стало похожим на томатную пасту, к которой примешивались пепел, слезы и сопли.

Будучи в человеческом обличье, пользуясь своим мужским обаянием, Гард, несомненно, обнял бы ее. Возможно, это бы даже ее утешило. Но теперь — все, что ему оставалось, это слова. Глупые, штампованные — что обычно говорят в таких ситуациях. Только вот пока девушка не проревелась и сама не вытерла лицо запачканным землей и пеплом рукавом — о том, чтобы подняться и идти дальше, к хижине, — об этом не было и речи.

Ноктурнус, по меркам Северных равнин, происходил из зажиточной семьи, и все же лично пас табун лошадей. Два его старших брата и отец были охотниками, и по очереди оставались в доме на хозяйстве, а он, «младший растяпа», как называли его братья, занимался исключительно лошадьми.

Он пас их на посевных пастбищах недалеко от дома, потому что отец беспокоился за него и не разрешал пропадать по нескольку дней.

Ноктурнусу тяжело было уследить за табуном в несколько десятков голов с жеребятами, но отец наотрез отказывался нанимать помощника-пастуха. Он считал, что хороший конюх, каким он в будущем видел Ноктурнуса, должен уметь управляться с лошадьми в любой ситуации.

И Ноктурнус, худо ли бедно ли, до сих пор справлялся со своей задачей. Пока одно происшествие не поставило под сомнение его навыки пастуха.

Поздним вечером он гнал табун домой, окликая поименно, собирал лошадей, постоянно пересчитывая, не давая им разбрестись и продолжить пастьбу. Но, странное дело, лошади и не желали пастись; они сами сбивались в кучу и торопливо шли по направлению к дому, время от времени переходя на торопливую рысцу. Животные заметно нервничали, пряли ушами, часто оглядывались и испуганно ржали, как никогда быстро переходя вброд мелкую речушку по пути. Они беспрестанно оборачивались и прибавляли шаг, боясь идти в хвосте табуна, словно чуяли за собой преследователя.

Насколько Ноктурнус помнил, такого с ними никогда раньше не случалось. Он заподозрил, что за табуном увязался хищник, и ему самому стало не по себе, ибо кроме перочинного ножика оружия при нем не было.

Когда они миновали небольшую рощицу, наш пастушок отчетливо различил позади себя шаги и треск ломаемых веток. Ему с трудом удалось остановить лошадей, когда он на слух определил, что их преследователь — не хищник, а всего-навсего прибившийся конь.

Ноктурнус решил, что это соседи плохо следили за своим табуном, и их лошадь следует за его собственными — другого объяснения он не находил. Он попробовал подозвать животное, как зовут лошадей, дабы не оставлять его в лесу.

Появившийся на свист Всего-навсего-конь заставил пастушка охнуть от испуга и удивления. Животное, если его можно было так назвать, было иссиня-черной масти, ростом — настолько высоким, что казалось одиннадцатилетнему Ноктурнусу едва ли не со слона величиной, даром что демонический конь был сухопарый, словно скелет, обтянутый кожей. У него были невообразимо длинные тонкие ноги — если бы нашему пастушку довелось видеть работы Дали — он наверняка бы отметил сходство с чудовищами, населявшими картины мэтра. Копыта демона были остры, словно бритвой они срезали траву и мелкую опавшую наземь ветошь, по которой ступал Призрачный конь. На крутой шее проступала сеточка вен, красноватые ноздри его трепетали, равно как и редкая грива на ветру. Раскосые черные глаза, смотревшие на пастушка с почти человеческой разумностью, окончательно утвердили Ноктурнуса в мысли, что перед ним — Демон.

Такого чудовища он не видел не то что у соседей — во всей округе; однако даже попытался приблизиться к тому и схватить за оборванные поводья. Но демон, всхрапнув и неестественно изогнувшись, отпрыгнул в сторону, острыми копытами взрыв землю под собой.

Юноша еще некоторое время стоял, зачарованно глядя приблудившемуся коню-демону прямо в глаза, пока, наконец, не вспомнил, что пора домой. И только он собрал своих лошадей, как демон ураганом пронесся мимо, словно полночный Ветер, разбив ноктурнусовский табун, разогнав по рощице. Призрачный конь, как заправский пастух, отделил четырех кобылиц и унесся с ними прочь во Тьму.

Ноктурнус проклинал себя за то, что позволил этому чудовищному коню приблизиться к табуну, за то, что он вообще подозвал его, вот только моральное самобичивание не помогло ему отыскать кобылиц.

Дома отец устроил ему такую взбучку за пропавших лошадей, какой Ноктурнусу и не снилось. Он сжался в углу кухни, прикладывая к синякам кружку с ледяной водой из колодца, а отец все еще отчитывал его. Братья ели за дубовым столом молча — они никогда не вступались за «папиного сыночка».

— Если кобылицы не найдутся, будешь отрабатывать за них, как раб, где хочешь, — кричал отец, сделавшийся уже красный, как рак.

— Ну что там, Маэль, не вернулись они? — Совсем другим тоном спросил он старшего сына, и выглядывая в окно.

— Все уже вернулись, а четырех кобылиц нет, — ответил тот, косясь на Ноктурнуса.

Мальчик грустно вздохнул. Что же теперь с ним будет?

Отец не разговаривал с ним несколько дней, но человек он был отходчивый, потому все же простил сына; хотя с тех пор иногда и позволял себе сказать в его адрес что-нибудь резкое, или же ни с того ни с сего дать подзатыльник — Ноктурнус понимал — это за пропавших кобылиц.

Прошло чуть меньше месяца, и кобылицы одна за другой сами вернулись в родное стойло, несказанно обрадовав главу семьи. На радостях он даже сделал горе-пастушку подарок.

— Это тебе, — вручил он младшему сыну ножны с небольшим кинжалом, украшенным лазуритом, лук и небесно-синий колчан с серебряными стрелами. — Нужно уметь постоять за себя и свое добро, кто бы ни был твой обидчик.

Глава 13. Без коня и жизнь не та

— Ну зачем тебе лошадь?

Гард на секунду высунулся из-за куста, с которого свисала прядями настоящая белесая шерсть, какую отращивают на себе некоторые кактусы. Удостоверившись, что знакомый нам «Золотой клен» как стоял, так и стоит, и содрогаясь всем телом от ночного холода, Като раздвинула волосатые ветви куста, в котором они сидели, пытаясь согреться, и взглянула оценивающе на четыре лошади на привязи у лесного трактира.

— На своих двоих мне ни от хищников, ни от волколаков не уйти. Тебе в этом смысле хотя бы повезло с твоим каракальим телом, — ответила она, растирая окоченевшие пальцы о, как она думала — шерстяной куст, а на деле — шкуру кота. Гард, не ожидавший прикосновений, отскочил резко в сторону и приземлился на сухую трескучую ветку. Цепные псы на привязи у «Клена» оскалились и зарычали.

— А с ними что будем делать? — спросил кот, наблюдая, как псины позевывают, обнажая пасти, полные желтоватых зубов.

— О них я уже подумала.

— Значит, можем начинать? — Он заерзал, пытаясь устроиться удобнее, ибо опавшие прошлогодние ветви впивались в шкуру. Гард с тоской посматривал на огромный светящийся прямоугольник — вход в «Золотой клен». Дверь его была настежь открыта, дабы проезжающие соблазнялись дьявольски-прекрасным ароматом тушеного с базиликом окорока, а также ночлегом на мягких теплых перинах.

— Честно говоря, я всегда была против воровства, — донеслось до него бормотание Като.

— Като, выбирай коня и вперед, исповедоваться будем после, — торопил ее Гард, раздраженный благоуханием чужого ужина.

— Да вот я думаю… я в них не очень разбираюсь…

— Что тут думать? Вон тот черный с краю самый большой и жирный, тьфу, то есть сильный, да, — запах окорока в травах заполнил собой все сознание кота, мешая думать о чем-либо другом.

— Я на него и забраться не успею, как он меня сбросит, — невесело усмехнулась Като.

— Ну так какого ты выбрала? — Вклинился в ее неторопливые раздумья кот.

— …Вон тот в пятнах с белыми ногами слишком заметный… Остается еще две лошади. Но они почти одинаковые…

Гард прыснул от смеха.

— Нечего сказать, один конь, другая — кобыла. Разницы — никакой.

— Я не об этом, — возразила девушка. — Они из одной конюшни, на них тавро и смотри, даже сбруя одинаковая.

— Като, какая разница, что на них и откуда они, давай, поднимайся, я скоро приросту здесь к земле, как этот шерстяной куст.

Гард не стал больше дожидаться указаний своей компаньонки и затрусил рысцой к привязи. Цепные псы, завидев его, подняли оглушительный лай. Но глядя, как псины захлебываются слюнями, Гард не остановился. Он приближался к привязи с лошадьми.

Като с досады ударила по земле кулаком.

— Вот дурак…

А кот уже тянул за поводья гнедого коня с тавром, пытаясь развязать узел на них. Конь шарахнулся в сторону, узел затянулся еще больше. Псы уже не просто лаяли, они бесновались, как черти, облитые святой водой, прыгали, пытаясь дотянуться до кота и сорваться с привязи, мешавшей им сделать это.

На пороге «Клена» вдруг появился высокий мужчина с арбалетом в руке. Он нацелил оружие на Гарда, все еще увлеченного дерганьем за поводья. Человек, что-то крикнул коту, Като не расслышала, что именно, и тот, поджав хвост и оставив коня в покое, попятился назад. Однако незнакомец и не думал сменить гнев на милость и опустить оружие.

Только этого еще не хватало!

— Эй! — Като встала во весь рост и зашагала по направлению к трактиру.

Гард собрался что-то сказать, но Като опередила его.

— Ты лошадь собрался украсть, котяра? — крикнула она Гарду. Тот так и остался стоять с открытой пастью.

Като кивнула в знак приветствия человеку с арбалетом.

— Вот, проходила мимо, дичь высматривала, — Като для убедительности тряхнула луком и стрелами за спиной. — Смотрю, а этот уже за поводья тянет. Совсем зверье сейчас обнаглело.

Постоялец «Клена» еще раз придирчиво осмотрел ее с головы до ног и, убедившись, что она действительно похожа на охотницу, кивнул.

— Надо бы пристрелить его, — рассудил арбалетчик, по-прежнему держа наготове свое оружие.

Гард так и стоял под прицелом, не в силах шелохнуться.

— Абсолютно с вами согласна. — Подтвердила Като. — Только стрелу жалко тупить об его шкуру.

Кот закрыл пасть и шумно сглотнул.

— Шкуру продать можно будет, — резонно заметил мужчина.

— Кто бы на нее еще позарился! Котяра выделки не стоит, — девушка продолжала разыгрывать негодование и презрение по отношению к своему компаньону.

Как только арбалетчик собрался что-то ответить Като, кот одним прыжком развернулся и унесся на предельной скорости в лес, петляя между деревьями, подальше от этих двух живодеров.

Незнакомец из трактира, не ожидавший такого поворота событий, выстрелил наудачу, не успев должно прицелиться.

Арбалет звонко и безжалостно звякнул, стрела пролетела мимо, Гард продолжал улепетывать со всех лап, и скоро скрылся из поля зрения, благо, в ночной Тьме это было несложно. Мужчина, раздосадованный промахом, буркнул Като что-то на прощанье и вошел в светящийся прямоугольник, источавший шум пьянки и умопомрачительные ароматы готовящейся пищи.

Когда Като добралась до хижины, Гард уже был там. Он смерил Като уничтожающим взглядом, и, свернувшись в клубок у камина, демонстративно отвернулся к стенке.

Като подбросила хвороста в огонь, разогрела ворованную на сельских полях картошку и не спеша начала трапезу. Покончив с более чем скромным ужином и присев поближе к кружку света свечного огарка, она принялась выстругивать деревянную стрелу — взамен потерянных серебряных.

— Мне показалось, или ты на меня в обиде? — Осторожно начала она.

— Нет, что ты, — услышала она полный горького сарказма ответ.

— Если бы я вступилась за тебя, сказала бы «нет, не убивайте его!», арбалетчик бы подумал, что мы заодно и пришил бы нас обоих.

Кот не выдержал и повернулся к Като. Глаза его полыхали ярче, чем огонь в очаге и тусклый свет свечи вместе взятые.

— А что, нет? А так я отвлекла его и дала тебе шанс уйти.

— Шанс, — Кот горько усмехнулся. — А что, если бы он попал в меня? Так сказать, затупил стрелу-другую? Ты об этом не подумала?

— А нечего было выскакивать тогда, с самого начала ты все испортил и весь мой план тебе, котяра, под хвост!

— Так у тебя был какой-то план? — Наигранно удивился Гард. Он из последних сил сдерживался, чтобы не повысить голос, как Като. — Ах, ну да, зачем делиться своими планами с каким-то наглым зверьем типа меня. Моя шкура ведь этого не стоит.

Като молчала.

— Ты же у нас самая умная, Эйнштейн Ульмского леса. — Внутри у Гарда все кипело, но он старался не подавать виду. — По теории вероятности что ли просчитала, что стрела в меня не попадет, не иначе.

Като молчала, сосредоточенно продолжая выстругивать стрелу.

— Кстати о шкурах. Ты ведь не думаешь, что я в восторге от бытия котом? Ты собираешься воровать картошку — хорошо, я с тобой. Мы пытаемся украсть для тебя лошадь — я снова участвую в твоих авантюрах.

Кот сделал паузу.

— А ты не думала, Като, о том, что испив этого чертова зелья из твоей бутыли, я больше не чувствую себя в безопасности? Потому что всякие охотники с арбалетами, приняв меня за хищного зверя, в любой момент могут выстрелить раньше, чем я успею открыть рот и сказать хоть слово?

Как только Като собралась сказать что-то в свое оправдание — кот демонстративно отвернулся, свернувшись калачиком на полу у очага. Ей оставалось лишь затушить свечу и в свою очередь зарыться в овчину на скрипучей кровати.

* * *

Все следующее утро Гард не открывал рта в присутствии Като, и только вечером его обида мало-помалу улеглась, на кошачьей морде заиграла довольная улыбка не без доли коварства.

— Собирайся.

Като, уставшая после неудачной охоты, только-только повесила оружие на стену и присела отдохнуть, и не торопилась выполнять кошачьи указки.

— Здесь неподалеку пастухи перегоняют откуда-то с юго-запада отару прекрасных черных курдючных барашков. Там, ближе к тропе в горы.

— Тебе бараньего шашлыка захотелось, гурман чертов?

— Домашнего барана я в своем кошачьем теле в состоянии прирезать и вкусить самостоятельно где-нибудь в кустах, без твоей помощи.

Като кинула на кота полный возмущения взгляд. Так вот, значит, что он там вкушает, пока она довольствуется краденой картошкой?

— Я тебя не за баранами зову, Като. Пастухи, скорее всего, уже давно спят, а их лошади остались без присмотра.

— У них что же, нет пастушьих собак? — С сомнением выцедила Като.

Гард лишь помотал кошачьей головой из стороны в сторону и заторопился выйти из хижины.

— Прихватила бы ты лук на всякий случай.

Като чувствовала, как тревожно забилось сердце. Внутренний голос сеял в ней одной зерно сомнения за другим: «Породные овцы без присмотра? Ни одной пастушьей собаки? Что-то котяра опять напутал». Но она упорно отгоняла прочь все его послания и предупреждения, принимая за трусость.

Еще и часа не прошло, как Гард вывел ее к какой-то поляне, с которой доносилось блеяние отары. Пастухи крепко спали, укутавшись войлочными одеялами, вокруг них сгрудилось полтора десятка облезлых черных овец, напуганных лесными ночными шорохами. И наверное, самые неказистые кони на свете — маленькие, нескладные и косматые, пригодные лишь под вьюки — дремали, привязанные к разлапистому кусту лещины в головах спящих. Пастушьих овчарок, действительно, не было видно.

— Я зайду со стороны, где храпит это дурачье, а ты иди отвязывай своих коней. Если хоть один из пастухов и надумает проучить тебя своим боевым топориком, какие я у них видел, я успею ударить его прежде, чем он привстанет, чтобы метнуть в тебя свое оружие.

Като содрогнулась, когда до нее дошел весь смысл сказанного Гардом. Но едва она собралась что-то ответить — кот уже бесшумно исчез во Тьме.

Сжимая свой дамасский кинжал, подаренный ей вдовой Клико, Като продолжала красться к цели. Вот уже она достигла импровизированной коновязи и потянулась было к лошадкам — те сразу же принялись тыкаться ей носами в ладони, видимо, привыкли к подкормке с рук.

Внезапно на другом конце поляны вырисовалась чудовищная, жуткая тень.

Немногим уступая горным коням в росте, чудовище многократно превосходило их крепостью и мощью телосложения, а с головы его в разные стороны торчали клинки, каждый едва ли не в сажень длиной!

Едва этот горбатый и горбоносый зверодемон, самой Природою увенчанный оружием, вынес свое тело на поляну на мощнейших, колонноподобных ногах — Като получила возможность еще лучше разглядеть его, залитого теперь лунным светом. Чудовище, как видно, было старо, ибо реденькую гриву его густо припорошило белесым пеплом времени. Изабелловая шкура меха бы лишена начисто, и потому от ночной прохлады его оберегала пестрая, расшитая цветами, попона под седло. С тела и особенно горбоносой головы свисали металлические кольца с вдетыми в них лентами — как видно, именно это чудище служило пастухам средством передвижения, а не вьючные пони в недоуздках.

Возможно, стоило бы попытаться увести у гостей с Юга этого ездового демона, но Като останавливали саженевые клинки-рога на его голове, еще и залитые на концах заточенной сталью, как видно, еще со времен битвы при Горэйле. Да и сам рогатый демон не спешил менять хозяев, и громко взревев нечто похожее на «ба-а-нтен!» — тяжелым скоком пошел в атаку, ломая на пути мелкие ветви и целые кусты.

Из-под копыт зверодемона внезапно метнулась в сторону, во Тьму, длинная и гибкая кошачья тень, как вспугнутый во время пахоты дикий кролик или же пташка.

Жаль, только Като пташкою летать пока не научилась, да и не была она уверена, что одно-единственное небольшое серебряное лезвие, насаженное на тонкое древко, могло остановить несущееся на нее порождение Мрака — потому опустила стрелу и лук и бросилась со всех ног бежать.

Так быстро бегать прежде ей не приходилось. Еще и огромный лук и немалый колчан били по ребрам на бегу, мотались из стороны в сторону и задевали за все на свете. Хорошо хоть, заточенные клинки-рога на голове ее чудовищного преследователя также мешали его продвижению в чащобе, и отмахав с полкило, Като осознала, что больше не слышит его присвистывающего сурового сопения за своей спиной — «ба-а-нтен!», — и упала лицом в дерн, не в силах отдышаться.

— Я так и знал, что ты все запорешь, — встретил ее на пороге хижины разочарованно ухмыляющийся Гард. — Я ведь специально выскочил в тот момент, когда он пошел на тебя, чтобы у тебя было время забраться на лошадь и ускакать от этого разъяренного метаки.

Като вспомнила воинственно-яростное дыхание преследовавшего ее чудовища, одним своим видом напугавшего ее до дрожи в конечностях, не говоря уже о жутких, вызывающих мурашки вскриках «ба-а-нтен», вспомнила о том, как ее било на бегу по спине тяжелое оружие, которое она взяла, кстати, по гардовскому совету, и ничего не смогла ему ответить, кроме потока отборной ругани.

* * *

Нужно ли говорить, что с той поры Като и думать перестала о том, чтобы заиметь собственную лошадь, а уж с котом она и подавно больше не делилась такими мыслями после встречи с воинственным демоном-метакой при свете малиновой планеты Войны.

Однажды она проснулась непривычно рано для себя, поворочалась, снова заснуть так и не смогла, и потому тихонько оделась и вышла, старясь не греметь оружием и не разбудить мерно спящего кота.

Длинные космы травы на ее пути согнулись до земли под тяжестью серебристо-серой утренней росы, оставляя влагу на ее замшевых сапогах, и чтобы не промочить ноги, Като отыскала вытоптанную тропку и двинулась по ней.

Влажный туман клубился меж деревьев, окутывал их дымкой — словно белесый «концертно-сценический» газ. Като на секунду закрыла глаза и вдохнула полную грудь предрассветных лесных ароматов: мокрой коры и трав, прошлогодних опавших листьев, с легкими нотками сыра с плесенью или же свежих грибов. Она сошла с тропинки на небольшую лесную прогалину, окруженную кустами, и интуиция не подвела ее — раздвигая пряди трав, она набрала полные карманы мелких красных сыроежек.

Дальше туман начал понемногу исчезать, и солнце медленно, как бы нехотя, поднялось и осветило все закутки векового леса. А скоро и сам лес кончился.

Като неожиданно вышла прямиком к Белой пустыне.

Всего в паре сотен шагов от себя она увидела желанную лошадь, в совершеннейшом одиночестве и без охраны, привязанную к воткнутому во влажный песок копью. Животное безвольно опустило голову почти до самой земли, может, оно стояло так уже не первый день.

Когда Като двинулась за ней, то приметила неподалеку нечто, на что поначалу не обратила особого внимания — изорванный плащ воина Совитабра не мог скрыть того, что осталось от мужчины после стычки с какими-то дикими тварями. Она еле сдержала приступ тошноты, и вид истерзанного в клочья тела еще долго висел у нее перед глазами.

Она осмотрелась. Не заметив больше никого и ничего в бесконечных белых песках, девушка отвязала лошадь, и ведя ее под уздцы, зашагала с ней обратно в лес.

У хижины она неумело стреножила и напоила животное колодезной водой, отчего кобылица довольно фыркала, однако же Като скоро отняла у нее ушата, дабы измученное жаждой животное не выпило слишком много и не навредило себе.

Оставив пастись кобылицу из пустыни перед крыльцом, Като занялась приготовлением обеда из ненавистной уже картошки и свежесобранных грибов. Только вместо красных шляпок сыроежек перед глазами все еще стояла жуткая картина — изорванное и исклеванное тело воина в песках.

— Я смотрю, нас теперь трое, — пошутил бесшумно прокравшийся в хижину кот. Он безмятежно потянулся в дверном проеме, заглядывая в очаг — что там приготовила эта ведьма? А Като продолжала машинально помешивать на огне давно готовую похлебку, обескураженная утренней находкой.

— Ты же так хотела иметь свою лошадь! — Удивился кот, всматриваясь в ее убитое, отсутствующее выражение. — А настроение, как на похоронах.

— Да что случилось-то? — спустя какое-то время снова начал допытываться кот, не получив от девушки ответа.

— Просто увидела того, кому эта лошадь принадлежала.

— И это был большой зубастый волколак? Да? У-у-у, я волколак…

— Перестань! — Одернула его Като. — Ты их не боишься, потому что ты с ними не встречался.

— А ты, хочешь сказать, встречалась с оборотнями? — Скептически заметил кот. — В каком сне? Вчерашнем или сегодняшнем?

Като выдавила из себя вынужденную, кислую улыбку, просто ради того, чтобы кот прекратил отпускать свои неуместные шуточки, и она не нагрубила ему; сгребла в охапку и вынесла из хижины лошадиную сбрую, оставив ее под навесом на задворках хижины. Ни к чему лишний раз вспоминать тот страшный завтрак для ее глаз.

Гард, как это часто делают настоящие кошки, развел уши назад и в стороны. Като не знала, что это означает на языке кошачьих эмоций, и потому ждала от Гарда словесных объяснений.

— Не понимаю, что у тебя опять стряслось с утра пораньше? Хотя знаешь, на такой случай у меня кое-что есть. Забирайся на свою кобылку, иначе мы это не утащим.

На чьем-то возделанном клочке земли в предгорье Като была вынуждена резко натянуть поводья перед большой, но зеленой тыквой, все еще растущей, но уже погрызенной какими-то монстроподобными вредителями.

— Мы сюда приехали за незрелой, недоеденной медведками тыквой, я правильно понимаю?

— А ты переверни ее. — Услышала она приглушенный голос Гарда. Уши его ходили ходуном, и он то и дело принюхивался — вдруг где-то неподалеку хозяева поля.

Като спрыгнула с лошади, перекатила плод на бок и вытащила из него смятый, весь в чьей-то слюне, кожистый лист.

— Пробкового дерева, жаль, не нашел в Ульмском лесу, — усмехнулся кот. Глаза его довольно и загадочно блестели.

Като в нос вдруг ударил запах перебродивших ягод — полая середина тыквы была до верху наполнена сладкими дарами Ульмского леса.

— Что это?

— Собирал по ягодке по топям и болотам, обтряс какую-то странную алычу-не-алычу в одном заброшенном саду, собирая малину, наткнулся на медведя. Потом нашел это поле, прогрыз тыкву, размял, как мог, в ней ягоды. Мне пришлось красть в деревне сахар, как какому-то мальчишке. И еще немного спирта из метаки. Только я и подумать не мог, что весь процесс приготовления вина будет остановлен из-за того, что будучи в этом несуразном кошачьем теле, я не смогу отцедить ягоды.

Като была поражена.

— Почему ты мне ничего раньше не сказал?

Вот уж сюрприз, так сюрприз!

В тот же вечер заботливо собранные котом ягоды были отцежены, а вино — продегустировано — еще до того, как его можно было назвать готовым.

Наслаждаясь недобродившим напитком, к которому в Н-ске она вряд ли бы притронулась, Като полулежала в развилке ветвей какого-то трухлявого дерева. Его листочки, оказалось, были съедобны — и таяли во рту, оставляя на языке приятную липкую сладость — приходилось выбрасывать лишь жесткий остов. На поваленном вязе неподалеку свою порцию своего же вина вкушал кот.

— Като, а кем ты была в Н-ске?

Она едва не выронила глиняную пиалу с вином на тыкву, хранящую в себе еще около литра самодельного напитка.

— Тебе ли не знать? — Отозвалась девушка, довольную улыбку с ее лица украл вопрос Гарда. — Ты же следил за мной, ювелир.

Гард молча лакал вино.

— Наверняка тебе известно, что я была недо-экспертом в задрипанной «Частной галерее», снимала с сестрой крошечную квартирку в неблагополучном районе и была серой мышкой серого Н-ска.

— А кем хотела быть?

Като прищурила глаза, опустив руку с чашей вина, и погрузилась в какой-то свой мир.

— Не кем, а где. Я родилась не в Н-ске. А там, где утром просыпаешься не от шума двигателей бесконечного потока машин — меня будило воркование горлиц и перезвоны древних соборов. Горлицы гнездились в кроне сакур у моего дома. Розовых, белых, цвета спелой черешни… А когда их лепестки осыпались, покрывая вековую брусчатку цветными сугробами лепестков, тогда в их кронах оставались гирлянды крошечных яблочек.

Попивая фрапэ или глясе с непревзойденными местными пирожными — бисквитными, слоеными, рулетами, эклерами с заварным кремом — сквозь окна кафешки сидишь, бывало, вдыхаешь льющийся отовсюду запах кофе, любуешься старинный городом, которому уже больше тысячи лет… его бесконечной набережной вдоль речушки с именем змеи… Весной — она благоухает липовым цветом по правому, и каштановой — по левому берегу. А как забыть вкус и аромат дачных фруктов и овощей? Как паковали на зиму каждое яблочко — в отдельный лист бумаги: и пунцовые джанатанки, и желтоватые анисовые; и как с ребятней лазили к соседям за «белым наливом». Словно белый подпушек хищницы-ласки, живущей под горой на даче, у источника с Живой водой. А по пути к источнику Мертвой воды — это мы их так называли, эти родники, — там росли сотни грибов, по всем склонам и овражкам… Грузди, величиною с голову, целые поляны сыроежек, которые можно бы косой выкосить …Белые, опята, подберезовики… Местный деликатес — розовые мухоморы… И от самой лесной опушки — поле разогретой на солнце душицы, чабреца и шиповника. А дальше — буковые леса, величественные, в которые вступаешь, словно в храм. И полуразрушенные вековые замки — наследники времен нашествия кочевников, времен, давным-давно канувших в Лету…

Уши Гарда были направлены в ее сторону, он чутко ловил каждое ее слово.

— Знаешь, я тоже в Н-ске не особо был счастлив. — Отозвался кот. — Постоянно меня глодали всякие невеселые мысли, как гончие псины, они нагоняли все время в извечной погоне за лучшим, престижным, дорогим… Ну ты знаешь Н-ск, что я тебе рассказываю.

И в тот год, когда я решил разорвать этот порочный круг, превратив его в такой себе иероглиф «дзен». — Кисточкой хвоста кот очертил в воздухе незамкнутый круг. — В тот год многое изменилось. Однажды проливной октябрьский дождь застал меня в доме без двух стен. Бывало, приходилось подбирать окурки. Это сейчас вспоминаешь такое с усмешкой, всего лишь как жизненный опыт, а не постоянную реальность. Но недолго это все длилось — заискивающе улыбаться и просить подачку-милостыню мне надоело. А дальше, дальше ты знаешь — бесконечный поток барышень, ремонтирующих свои Гермесы и Булгари, Шанели и Тиффани. Колечки, брошки, браслеты, цепи… Толпы тех, у кого бриллиантики повылетали, и они просят на их место вклеить фианиты, чего уж там, даже стразы Сваровски, бывало.

Като усмехнулась.

В тот вечер вино было допито.

Глава 14. Звенящая вода

На следующий день оба, и Като, и Гард поднялись до восхода. Они всегда теперь вставали так рано. Гард уходил далеко в лес и там выслеживал и преследовал мелкую живность. Легче всего ему удавалось сцапать мышь или лягушку. Иногда он оттачивал свое мастерство, гоняясь за жуками и бабочками. Но даже если ему и удавалось поймать кого-либо из этого списка, он отпускал их на волю — вряд ли этим можно будет похвастаться перед Като.

Девушка тоже времени даром не теряла. Она выезжала куда-нибудь в поле на деревенские бахчи и отправляла все свои деревянные стрелы с десяти метров в большую тыкву. Единственную оставшуюся серебряную стрелу она, конечно, берегла и не тупила. Она совершенствовалась и в верховой езде. Немолодая кобыла, которую она отвязала от копья в пустыне, не совсем, конечно, понимала, зачем ее целые дни напролет гоняют по полю, заставляя прыгать через те же тыквы, и часто взбрыкивала. Но падения только прибавляли Като азарту.

Однажды она вернулась в хижину, мокрая от пота и вся в пыли после скачки, и обнаружила на столе свежепойманного фазана. Правда, у него одно крыло было меньше другого, но все же это была первая серьезная добыча Гарда, и он не упустил случая похвастаться. Като запекла дичь на вертеле, и у них получился шикарный ужин.

Те дни, когда им приходилось совершать набеги на пасущуюся скотину из деревни, чтобы прокормиться, давно прошли. Кто-нибудь из них теперь всегда приносил домой добычу, и они вели своеобразный счет пойманный животным.

А то утро, о котором пойдет речь, было особенным. Они проснулись почти одновременно и вместе решили поохотиться.

Утки на болоте поднялись в воздух, как только услышали стук лошадиных копыт, Като ни в одну из них не попала, и Гард уже раскаялся, что взял ее сюда с собой. Потерпев неудачу на болотах, они свернули в девственную чащу леса.

Шагах в двухстах от них на залитой солнцем прогалине тонконогая лань с пятнистой шкуркой слишком поздно сообразила, что она здесь не одна. Короткий миг — и она полетела, как стрела, едва не натыкаясь на стволы вязов. Она мчалась, наверное, быстрее ветра, но уж точно не быстрее Гарда. Огромными пружинистыми прыжками расстилаясь по земле, он нагонял лань. Еще чуть-чуть, и он бы прыгнул ей на спину, но та на мгновение обернулась и попыталась ударить его копытом. Като вскрикнула, видя, как острое копыто прошло всего в каком-то миллиметре от увернувшегося Гарда. Лань то и дело останавливалась, но в этот момент подоспевала Като на взмыленной лошади, заставляя копытное прекращать отчаянную оборону и снова пускаться в бегство. Кот не отставал от жертвы ни на шаг, но покончить с ней один на один не мог — слишком велика была вероятность, что та пробьет ему копытом голову или сломает пару ребер.

Като достала лук и на скаку прицелилась. Может, она бы и попала в цель, но лань и Гард все время менялись местами. Стрелять было слишком рискованно, ведь она могла ранить кота. А эти двое тем временем уносились все дальше и дальше, и в конец совсем пропали из виду.

Ее лошадь, уставшая от бешеной скачки, сама замедлила ход. Като опустила лук.

— Гард! — Крикнула она, надеясь, что его чуткие кошачьи уши услышат ее. — Гард, вернись, мы все равно ее не поймаем.

На верхушку векового дерева в трех шагах от нее шмякнулся большой черный ворон. Он хрипло каркнул один раз, другой, раскачиваясь на этой самой верхушке. Като казалось, что ворон смеется над ней, она вообще ненавидела это дурацкое воронье карканье, и сразу вспоминала примету, что оно притягивает несчастье. И лучница прицелилась, собираясь подстрелить птицу траура:

— Пошел вон отсюда!

Ворон, не переставая надрывно каркать, снялся с дерева, оставив верхушку его раскачиваться гигантским маятником. С каких это пор птицы слушались человека?

А тем временем кот почувствовал, что бешеная скачка ему больше не по силам. На прощанье попытался еще раз напасть на преследуемую лань, и только чудом увернулся от удара копытом. Едва он остановился, та скрылась из виду, словно промчавшаяся мимо комета.

Но на земле остались ее следы. Неизвестно почему, почва здесь была влажная, а прямо по курсу слышался все нарастающий шум. Гард шел на этот странный звук, и скоро узрел неземной красоты явление.

С высоты почти в десяток метров со скал срывался бурлящий водяной поток. Вода пенилась и играла, брызги летели во все стороны, и кое-где над водопадом стояли яркие, как самоцветы, радуги, а затем с грохотом, с каким забивают сваи, вода падала в некое подобие чаши, выточенную прямо из выступающего из почвы камня. Дальше шипя и пенясь, как шампанское, она изливалась в обычную на вид горную речушку, быстро бегущую по каменистому дну вдаль, сквозь завесу Ульмского леса.

Следы ушедшей от погони лани обрывались у берега, и больше их нигде не было видно. Хитрюга, видимо, проскакала некоторое время вниз по реке, а затем вышла на противоположный берег, лишив его возможности отыскать ее по следу.

И Гард, утомленный погоней, направился к каменной чаше, в которую падал водопад, чтобы освежиться. Попутно он, конечно, заметил, что по краю ее были вырезаны какие-то рисунки, может, буквы, но не придал этому никакого значения. Кот нагнулся и стал лакать воду из чаши.

И сразу же почувствовал, что что-то с ним не так. Перед глазами заплясали искры, все закружилось, и когда вновь он склонился над чашей, то увидел свое отражение в ней и невольно вскрикнул.

Он снова стал прежним! Из воды на него глядело его отражение, его, а не кота. Он поднялся на ноги, на ноги, а не на лапы — и не веря своим глазам, уставился на свои руки.

— Гард, ты где? — Послышался приближающийся голос Като и стук лошадиных копыт.

Внезапно какая-то мысль возникла в голове у Гарда. Какая — этого кроме него самого, конечно, никому знать не дано. «Ни к чему все усложнять», — затем вслух сказал он и наклонился к каменной чаше, намереваясь снова сделать глоток волшебной воды.

Мурр. Тело его вновь стало гибким, кошачьим, он чувствовал теперь, что все оно одето короткой золотистой шерстью, а руки и ноги превратились в когтистые лапы.

На опушке показалась Като верхом.

Гард чувствовал, что весь дрожит, и отошел от чаши, пытаясь придать своей кошачьей морде обычный чуть насмешливый вид.

— Я уже думала, ты будешь гнаться за ланью до самого Н-ска, — обратилась к нему девушка. — Что-то случилось? Ты странно выглядишь.

Гард посмотрел на свое отражение в горной реке. Он и впрямь все еще дрожал и выглядел как-то обеспокоено.

— Просто странное местечко, — проговорил он не своим голосом.

— Ты ни разу не видел водопадов? — Поинтересовалась Като, продолжая наблюдать за ним.

— Да нет, то есть да… В смысле, ТАКИХ не видел, — отозвался кот, судорожно сглотнув.

— И все равно с тобой что-то не так, — заключила Като, спрыгнув с лошади и направляясь к каменной чаше.

— Э… Като! Нет! Только не пей из водопада!

— Отчего же?

— Ну… эта вода странно пахнет. Может, она отравленная, — быстро проговорил Гард, переминаясь с лапы на лапу.

— А по-моему, ничем она не пахнет, — удивилась девушка, наклонившись к потоку воды, падавшему вниз со скалы.

— Мало ли что может быть… Кошачье тело говорит мне, что лучше не пить.

Като отдернула руку от каменной чаши и еще раз внимательно оглядела кота.

— У тебя мокрая шерсть вокруг пасти. Ты пил эту воду, ты меня обманываешь.

Гард весь напрягся, глядя, как охотница зачерпывает воду и подносит к губам, ожидая, что она превратиться в какое-нибудь чудовище, метаку, например, или, может, в собственную сестру. Но Като коснулась воды губами, выпила и зачерпнула еще. И с ней ровным счетом ничего не произошло. Гард постепенно расслабился, видя, что у Като не выросло ни шерсти, ни хвоста.

— Чего ты? — Встревожено спросила она, глядя на кота. — Опять что-то от меня скрываешь?

— Нет, — соврал он и повернулся, намереваясь возвратиться в лес. — Я думаю, Като, нам лучше охотиться по отдельности. Я буду ловить маленьких птичек, а ты, если хочешь, стреляй оленей. Я не буду тебе мешать.

— Да что с тобой случилось?

— Ну что со мной могло случиться?

Кот бесшумно скрылся под сенью леса. Като не видела его ни в этот вечер, ни в следующий. Она пробовала искать его, но как может житель мегаполиса выследить зверя в огромном лесу? Только на следующее утро, собираясь на утреннюю охоту, она нашла его крепко спящим в загоне под навесом. После этого у Гарда появилась привычка исчезать без предупреждения на несколько дней подряд.

А вот те, кто жили на Великих Северных равнинах, не были уверены, что существуют другие места, другие ландшафты, не похожие на их родные прерии — чтобы увидеть горы, море, и водопад с именем Звенящая вода — им понадобилось бы преодолеть тысячи миль на Юг.

Итак, за исключением Ульмских гор и Кэтлейского моря здесь было все. Плодородные земли, дававшие небывалые урожаи овса и пшеницы, а деревья в садах дугой выгибались под тяжестью плодов. Охотники Севера никогда не возвращались домой без добычи — будь то дичь, пушные звери, тур или степной вепрь, нагуливающий жирок на сочных травах равнин.

Но даже у чаши божественного нектара есть дно; так и рогу Изобилия Северных равнин суждено было однажды опустеть. Вот уже много месяцев дождевые тучи проносились мимо, в сторону Ульмских гор, не проливая ни капли наземь, отчего полные ранее соков посевы начали чахнуть без воды.

На крайнем севере даже обмелели полноводные ранее реки. А ведь бывали времена, когда по весне они разливались настолько, что ни зверь, ни тем более, человек не могли переплыть разбушевавшийся поток, ни даже птица не имела сил, чтобы перелететь реку. А теперь — жалкие, высохшие ручейки, в которых едва ли можно было узнать те легендарные реки, они с трудом снабжали северные города и села водой. О том, чтобы вырыть каналы к полям и спасти хотя бы часть посевов от засухи, не могло быть и речи. Впервые за сотни лет люди Северных равнин узнали, что такое голод.

Голод пришел и в семью Ноктурнуса. Вместе с отцом и братьями, ему оставалось лишь печально наблюдать, как день за днем сохнут побеги пшеницы на их полях — так и не успев налиться колосом.

С той же печалью Ноктурнус скармливал остатки прошлогоднего овса своим прекрасным и дородным коням. А сейчас у половины некогда славного на всю округу табуна сквозь шкуру проступили ребра.

Ноктурнус пас их с детства, знал каждый волос в их роскошных гривах, и ему невыносимо больно было смотреть, во что превращается их с отцом хозяйство. Два брата Ноктурнуса, оба охотники, уже не первый день приходили из степей без добычи. Казалось, все живое оставило равнины, чтобы отдать их на поживу свирепой и всепоглощающей Белой пустыне, медленно надвигающейся с Востока.

— Если мы не продадим коней, отец, — сказал средний брат. — Они падут. У нас не хватит для них овса зимой.

И с этими словами брат перебросил обратно через забор залетевшую к ним в поисках пищи соседскую индюшку.

Глава семейства задумчиво пускал колечки дыма, попыхивая любимой трубкой с янтарным чубуком. В молодости он был солдатом, хоть и в не знавшем войны государстве, и потому не привык сдаваться.

— Чтобы я продал своих коней чужеземцам! И не подумаю! — Он разом подхватил двух индюшек, норовивших склевать корм у коней, и ловко перебросил их обратно соседям.

— Но ведь необязательно продавать их чужеземцам, — нерешительно возразил юноша.

Его отец шумно отряхнулся от индюшачьего пуха и остановился, глядя сыну прямо в глаза, сурово, по-отечески.

— Надо будет, пустите их в наше последнее поле с пшеницей. Вернее, на то, что от него осталось, — и повернулся к дому, показывая, что разговор окончен.

На следующий день с Востока подул горячий, иссушающий ветер. Листва пожухла на деревьях, и даже в тени деревьев не было прохлады.

Кони, до того выискивавшие чудом сохранившиеся в засуху травинки, поднимали головы и сбивались в кучи. Им не по нутру был ветер пустыни, и они шумно вдыхали горячий пыльный воздух трепетавшими ноздрями. Ноктурнус стоял на краю их последнего пшеничного поля, наблюдая, как ветер треплет сухие чахлые колосья. Он выгнал коней в поле, как и приказал отец, но те долго не решались зайти в пшеницу, памятуя, что в годы изобилия этого делать было нельзя.

— Но! — Ноктурнус решительно хлестнул жеребца-вожака, и ретивый конь оскалился в ответ.

Увернувшись от него, наш юный пастух вдруг заметил на самом горизонте крошечную, но неумолимо приближавшуюся фигурку всадника.

— Это еще кто такой? — Вслух подумал Ноктурнус. Он не узнавал в фигуре всадника ни соседей, ни торговцев, разъезжавших по равнинам и предлагавших на продажу всякие нужные в хозяйстве мелочи.

К тому же капюшон незнакомец надвинул по самые глаза. Это Ноктурнуса не насторожило, ибо спастись от иссушающего восточного ветра теперь можно было только так.

Спустя немного времени незнакомец остановил взмыленного коня прямо у ног юноши. Ноктурнус заметил, что у животного на глазах почему-то были шоры, словно это была упряжная лошадь. По короткой иссиня-черной шерсти жеребца струился пот.

— Здравствуй, почтенный, — с напускной учтивостью приветствовал его чужестранец. Ноктурнус по его речи и манере держаться определил незнакомца как жителя Белой пустыни.

Юноша ответил не сразу. Его насторожило, что человек не представился, как было принято в Северных равнинах. Странным ему показалось и то, как повели себя его собственные кони. До этого словно оцепеневшие от жары, они вдруг оживились, и, обступив всадника плотным кольцом, фыркали, били копытами землю и трясли головами. А любимец Ноктурнуса вороной конь Ночной ветер попытался укусить непрошеного гостя.

— Пошел прочь, Ночной Ветер! Пошел! — прикрикнул на коня Ноктурнус, замахнувшись на него плетью.

Чужестранец легко поймал плетку-кошку и вырвал ее из рук пастушка.

— Грешно бить таких красавцев, — так объяснил он свой поступок.

Все еще не снимая дорожного плаща с капюшоном, незнакомец легко спрыгнул со своего коня и, бросив Ноктурнусу его бич, резко хлопнул своего жеребца по крупу.

Конь, дико заржав, бросился прочь, вздымая клубы пыли на высохшем пшеничном поле.

— Что вы наделали! — Закричал Ноктурнус, безуспешно пытаясь удержать своих коней от расправы. — Они же могут оставить вас без коня!

— Сначала они должны догнать его, — напомнил ему незнакомец. — А это самый быстроногий конь во всех южных землях.

Ноктурнус не нашелся, что на это ответить, и так и стоял, наблюдая, как четыре его лучших жеребца без труда, играючи, догоняют скакуна незнакомца.

Первый его конь, Ночной ветер, огромной черной тучей нагонял чужого коня. С того летели клочья пены, он выбивался из сил, пытаясь отстать от преследователей, но тщетно. Черный жеребец настигал его, как черная ночь настигает все, что есть у нее на пути.

В полукорпусе от него несся Дневной Ветер. Он не уступал Ночному ни в силе, ни в скорости, и бежал чуть позади лишь потому, что был слегка с ленцой, ведь не зря он был цвета белоснежного зимнего бурана, в который хочется укутаться в теплый плед и никуда не ходить.

Еще чуть позади мчался серый в яблоках Утренний Ветер. Он всегда следовал за Днем, и мог бы быть самым быстрым из всех коней Ноктурнуса, если бы не само воплощение конского идеала — Ночной Ветер. По сравнению с ним Утренний был сухим и мелким, и как следствие — его отличала меньшая мощь.

Последним мчался Вечерний Ветер. В бешеном галопе он распластался над выжженной землей, как огненно-рыжий закат, пытаясь догнать остальных. Он шел последним потому, что Ноктурнусу удалось схватить его, и жеребцу стоило огромных усилий вырваться. И вот, когда он уже поравнялся с Утренним Ветром, его Ночной брат, мчавшийся впереди всех коней Ноктурнуса, в грандиозном прыжке столкнулся со взмыленным скакуном чужеземца. Мгновение — и вороной пришелец повержен наземь, сбитый с ног таким же черным Ночным ветром, и в ту же секунду все кони Ноктурнуса потеряли к зашоренному жеребцу всякий интерес, позволив тому беспрепятственно вернуться к хозяину.

— Браво! — Крикнул незнакомец, потянулся хлопнуть по крупу гарцующего мимо Ночного ветра, но тот дернулся к нему, в надежде достать путника острыми, как бритва зубами. Чужестранец проворно увернулся.

— Браво! — Еще раз театрально крикнул он, обращаясь на этот раз к пастуху. — Ваши кони выше всяческих похвал. Я и не ожидал, что найду их здесь.

Ноктурнус не совсем понял, что имел в виду незнакомец в плаще, но переспрашивать не стал.

— Вот уже четвертый год, как я ищу замену своему коню, — пояснил он, заметив непонимание на лице юноши. — Он постарел, и пора дать ему отдых. Четыре года назад он вдруг надолго исчез, и я уже думал, что больше его никогда не верну себе. Но кажется, удача улыбнулась мне, мой конь снова со мной, хотя он уже давно не так резв, как, скажем, десять лет назад.

Разглядывая озадаченное выражение, застывшее на лице пастуха, незнакомец пояснил:

— Мой конь, так сказать, был Вольным Ветром, если ты меня понимаешь. Бродил, где ему вздумается, не запертый в стойле. И судя по твоим жеребцам, бродил он с вашими кобылицами.

И тогда Ноктурнус, наконец-то понял, в чем дело. Он вспомнил, как однажды к его табуну прибился дикий конь. Дело было ночью, когда он перегонял табун с одного пастбища на другое, когда заметил, что за ними уже долгое время следует еще одна лошадиная тень. Конь шел за ним полночи, внося смуту и хаос в иерархию табуна и подъедая отборную пшеницу, которой Ноктурнусы кормили своих коней. А после — конь отбил от табуна четырех кобылиц.

— К нашему табуну никогда не прибивались чужие кони. И если вы судите о родстве лишь на основании масти, думаю, вы ничего не смыслите в лошадях.

Незнакомец в плаще оглушительно расхохотался. В его смехе, что правда, не слышалось нот радости, и Ноктурнусу даже показалось, что рука его дернулась к ножнам на поясе. Юноша и не сомневался, что такие, как этот, вопреки северным законам носят оружие.

— Конечно, не по масти! Посмотри на этих четырех красавцев, а теперь — на своих грузных тупоголовых жеребцов!

Ноктурнус залился краской гнева за своих жеребцов-производителей.

— Что толку в их длинных спинах и хороших ногах, если их головы напоминают коровьи, или еще того хуже — бесформенные глыбы ракушечника! И взгляни теперь на моего старого друга — его высоко посаженный хвост, словно плеть, а эта благородная редкая грива в противовес ненужной косматости твоих жеребцов, как у одичалых пони, и самое главное — только вглядись — этот благородный вогнутый профиль. Где ты видишь его у своих чурбанов для пахоты?

Тонкая жилка на виске у Ноктурнуса вздулась и запульсировала. Его лучших в округе коней еще никто не смел называть чурбанами для пахоты!

И все же Ноктурнус задумался. И было над чем. Ведь если незнакомец не врал, и в жилах четырех Ветров текла кровь его коня, он имел на них права. А именно: по северному закону один из этих четырех прекрасных жеребцов должен был принадлежать ему.

Сердце Ноктурнуса ухнуло в пятки — он вспомнил наказ отца ни за что на свете ни продавать, ни, тем более, отдавать жеребцов.

Незнакомец словно читал его мысли, как раскрытую книгу.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я проделал такой долгий, а главное, трудный путь в ваши края вовсе не затем, чтобы полюбоваться на потомков моего любимца и уехать ни с чем. — Заявил он, алчно косясь на пробегавшего мимо Утреннего ветра. — Тем более что дни моего коня сочтены, и я не уверен, что у него хватит сил донести меня обратно домой, дорога неблизкая.

С этими словами незнакомец похлопал своего коня по шее, но получилось у него это как-то не особенно душевно, словно он уже прощался с еще довольно бодрым жеребцом.

Ноктурнус попытался отделаться от приезжего малой кровью.

— Если желаете, я могу выбрать вам подходящего коня из табуна и довезти на нем, куда вашей душе угодно. Вон тот, совсем еще молодой…

Незнакомец схватил Ноктурнуса за руку, давая понять, что он не шутки приехал шутить.

— Я считал, что для вас, северян, закон — дело чести.

Наш пастух, сам неслабого десятка, с трудом вырвал руку из цепкой хватки незнакомца.

— Ваш конь слишком субтильный, чтобы произвести таких прекрасных мускулистых жеребцов!

— Ты хамишь мне, парень, — процедил сквозь зубы путник. — Я отношу это на счет твоей молодости и неопытности и забываю об этом, чтобы у твоей семьи была возможность выжить этой зимой. Я дам тебе за черного тысячу золотых, и дело с концом.

«Тысячу золотых, тысячу золотых», — звенело в ушах у юноши. Он и подумать не смел, что в мире существуют такие громадные деньги, и, что тем более, их могут предложить ему. Когда прошла эйфория от мыслей о жизни, которая у них начнется, будь у них с отцом и братьями гора золота, он вспомнил наказ отца. «Пусти их на наше поле с пшеницей, но не продавай».

— Я не могу этого сделать, — тихо, но отчетливо сказал Ноктурнус, отгоняя от себя мысли о сладкой жизни.

— Что? — Незнакомец не поверил своим ушам. — Повтори еще раз, что ты сказал, парень, я что-то не расслышал.

— Я не продам вам его даже за три, нет, четыре тысячи, — после паузы выдавил из себя Ноктурнус. — Это не мои кони, и у меня нет прав ими распоряжаться.

Незнакомец, вздохнув, выпрямился, и Ноктурнус почему-то только сейчас заметил, что тот намного выше и шире его в плечах.

— С этого и надо было начинать, парень, — устало ответил путник. — Что ж, мое дело предупредить.

И с этими словами он хлестнул своего выдохшегося коня, и тот неожиданно резво взял с места. Полы плаща путника трепал на скаку ветер-суховей, и Ноктурнусу казалось, что это огромная темная птица машет крыльями, стремительно удаляясь от него.

Когда вечером Ноктурнус пригнал табун домой, его терзали смутные предчувствия. Было уже поздно, а никто не зажег свечи на подоконнике, чтобы заблудившиеся в бескрайней степи могли найти дорогу к их дому — а ведь отец всегда это делал.

Пастушок загнал свой небольшой табун во двор, а затем медленно подошел к двери их старого, крытого соломой домика. Трухлявая дверь предательски скрипнула на несмазанных петлях. В доме никого не было.

Ноктурнус остался совсем один, что правда, с табуном лошадей. Он знал это, он чувствовал, что ни отец, ни братья, не вернутся больше, а значит, ему, еще такому юному, одному придется в одиночку выживать на равнинах. Одному придется охранять их дом, вести хозяйство, заботиться о табуне и высохших посевах зерновых. А еще — беречь сердце от злобы и жажды мести, как его всегда предостерегал отец.

Ясносветлое утро застало Ноктурнуса, теперь старшего и единственного в семье, спящим в обнимку с подаренным ему когда-то отцовским оружием. Тугой лук, колчан, полный стрел, и звонкий клинок в потертых пыльных ножнах — вот и все, что осталось теперь у него на память о солдате-отце. Юноша, осунувшийся и повзрослевший за одну ночь, умылся, смыв с побелевшего лица ночные слезы, и вышел во двор. Привычно пересчитал лошадей, ища взглядом тех, четверых, их с отцом гордость, и не нашел их.

— Эй, Ночь! Но-о-очь! Где ты? Утро, День, Вечер! Да где же вы все? — мальчик заметался по двору, заглянул в крытую конюшню, но так и не нашел своих любимцев. Они исчезли так же, как и его семья.

Отчаявшийся и подавленный, Ноктурнус сел на перевернутую кадку у колодца. Невидящим взглядом он уставился на старую кобылу Нику, что четыре года назад произвела на свет Ночной Ветер.

— Это ты во всем виновата, кляча! — Напустился он на лошадь. — Я проклинаю тот день, когда отец купил тебя, скотина кривоногая! Пошла вон отсюда!

В приступе отчаяния Ноктурнус открыл ворота и выгнал лошадей со двора.

— Пошли вон отсюда, но-о! — Кричал он им, и лошади послушно шли в поле. — Все вон пошли! — Надрывался юноша, ударив нескольких из них.

Животные неторопливо побрели на привычные пастбища, понукаемые своим пастухом.

— Чтобы я вас больше не видел, — надрывался Ноктурнус. Он лежал теперь прямо на земле, и плакал навзрыд, закрыв лицо руками. Он вспомнил отца, братьев, мать, которая умерла уже много лет назад от лихорадки. И почему-то ему вспомнилось лицо незнакомца, на которое падала тень от капюшона, от чего невозможно было разглядеть черты лица. Того самого незнакомца, что еще вчера предлагал ему несметные богатства в обмен на коней.

— Я убью тебя, во что бы то ни стало, — прошептал он, обращаясь к видению чужеземца, вставшему перед ним. Ноктурнус с размаху ударил по земле кулаком и, тяжело поднявшись, зашел в дом за отцовским оружием. В последний раз взглянув на родной дом, он выловил в поле рыжего коня-трехлетку, взнуздал и оседлал его, и пустил карьером на Юг, не захватив с собой даже еды и питья.

Глава 15. Цепной кот

Не то чтобы Гард и раньше не бывал в хижине по несколько дней, но в этот раз он запропастился более, чем на целую неделю.

И у Като перед глазами все чаще появлялась вот такая картинка: где-то в сердце Ульмского леса кота окружают чудовища-волколаки, разбирают по косточкам — да и это в скором времени разносят по своим неряшливым гнездам черные вороны.

Вечерами девушка жгла найденную в хижине свечу и подолгу сидела у окна, вглядываясь в сизо-синий Мрак за стеклом. Чистила ли она оружие, или же меняла пух на новый в ветхой подушке — едва до нее доносился волчий вой, она вздрагивала, бросала свое занятие и подходила к двери, открывала ее настежь и так стояла, пока страх перед ночной чащобой не загонял ее обратно в хижину.

Не в силах больше ждать и беспокоиться, Като подкинула дров в очаг и, накрывшись овчиной, приготовилась ко сну. Она задумчиво следила, как языки пламени лижут сырые дрова, а те шипят и пенятся.

Внезапно кто-то толкнул дверь. Но та не поддалась, запертая на засов. Като вздрогнула. Неужели волки? В дверь заскреблись, и еще она услышала громкое мяуканье, каким кошка просит пустить ее со двора.

Улыбаясь до ушей, она в момент вскочила с нагретого местечка и бросилась отпирать дверь.

— Гард! — Като в последний момент подавила желание обнять и расцеловать кота, настолько ее извело ожидание. — Где ты был?

Густо припорошенный дорожной пылью вперемешку с песком, хлюпая по полу мокрыми лапами, Гард протиснулся в хижину. Он не притронулся ни к еде, ни к питью, с порога направившись на свое местечко у очага.

— Временами, Като, ты напоминаешь мне мою мать. Она тоже всегда лезла не в свое дело. — Гард говорил устало и раздраженно, это было ему настолько несвойственно, что Като опешила. — Продолжай в том же духе, и скоро ждать тебе будет некого.

— Я уже думала, что ты пропал насовсем, что тебя загрызли волколаки!

— А если бы ты знала, где я, и что со мной, ты бы вовремя успела выбежать и — Пиу! Пиу! — перестреляла бы своих выдуманных волколаков?

Гард впервые, за все время их знакомства, повысил на нее голос. Изредка его потряхивало, будто судорогой, и на лапах непроизвольно появлялись острые, как кинжалы, когти.

— Если бы я знала, что с тобой все в порядке, я бы меньше беспокоилась. — Като снова заперла дверь на засов и вернулась в кровать, затушив по пути свечу. — У тебя все время сплошные недомолвки, ты все время что-то скрываешь.

Като продолжала свою речь, не давая Гарду даже рта открыть. Она видела только, как в темноте сверкают кошачьи глаза, словно угольки из очага.

— Я вообще ничего о тебе не знаю. Кто ты?

— Боишься, что спишь в одной комнате с сексуальным маньяком в кошачьем обличье? — Язвительно хмыкнул Гард.

— Кем ты был в Н-ске? — Продолжала свой допрос Като. — Сколько тебе хотя бы лет?

— Я выглядел старше, — отозвался насмешливо Гард. Голос его мало-помалу становился обычным, без нот крайнего раздражения.

— Ты хоть школу-то закончил?

— Угу, — ответил он с нескрываемым сарказмом. — С медалью золотой. И еще Гарвад с Оксфордом.

— Чем ты занимался после школы?

— Я же рассказывал тебе, что была у меня ювелирная мастерская, пока твоя сестрица не нашла меня с вашими чертовыми шерлами и отморозками у нее на хвосте!

— И все-таки у меня впечатление, что ты что-то скрываешь от меня. Ты ведь не всегда стирал пыль с дамских колечек, верно?

Гард не счел необходимым отвечать ей — в ночной тиши слышно было только потрескивание дров в очаге и его мерное дыхание. Возможно, он заснул, но спустя несколько минут Като показалось, что кошачьи глаза все еще поблескивают в темноте.

Внезапно лошадь на заднем дворе всхрапнула и испугано заржала.

Като мгновенно отбросила овчинное одеяло и кинулась к окну. Ничего и никого.

— Пусто, — заключила она, отправляясь обратно в постель.

— Зажги лучше свечку, — подал голос, как оказалось, бодрствовавший кот.

Като вздрогнула от неожиданности, но исполнила его просьбу.

При свете разгоравшегося фитиля она видела — уши кота ходили ходуном; он напряженно прислушивался. Все его кошачье тело было напряжено.

— Мы ждем кого-то? — Като не заметила, что от страха повысила голос.

В дверь заскреблись и притворно, человечьим голосом мяукнули.

Увидев за окном мелькнувшую волчью морду, Като охнула. Кот, напротив, тихонько подкрался и прильнул к стеклу. Зверь по ту сторону сделал то же самое, и некоторое время они оба смотрели друг другу в звериные глаза, кот и волк — оборотни.

Волколак за окном первый отвел взгляд, затем разбежался и со страшным звоном вдребезги разнес разделявшее их стекло.

Осколки, как блестящий водопад, посыпались вниз, и огромный мощный зверь, окруженный ими, влетел в крошечную комнату. Острыми гранями ему изрезало морду, он взвизгнул, но тут же поднялся, готовый к атаке.

И не он отскочить, как кот вихрем налетел на него и впился в щеку. Хищник зарычал, исступленно заметался, пытаясь сбросить с себя противника.

А в это время еще два волколака проникли в хижину через окно. Один из них схватил Гарда за загривок и одним махом отшвырнул в другой конец хижины. Кот сжался, выставил вперед лапу с острыми когтями и приготовился к обороне.

Като, понимая, что не время бездействовать, обмотала руку своим плащом и выхватила из очага горящее полено. Волколаки, все, как один, замерли на месте, в ожидании — что же она собирается делать с горящей головешкой? Девушка медленно, не сводя с них глаз, прошла мимо Гарда, дотянулась до оружия на стене, сняла клинок. Она не собиралась просто так сдаваться и безропотно ждать, пока ее разберут на косточки, медленно надвигаясь на волков — в одной руке полено, в другой — острый кинжал, а по правую сторону от нее наступал кот.

Оборотни решили, что рисковать незачем и, развернувшись, выпрыгнули в окно, обратно во Тьму.

* * *

Хижина больше не могла считаться безопасным пристанищем; а Гард больше не отпускал шуточек о волках-оборотнях. Да и стоило ему попробовать возразить Като — мол, на кого лешего им тащиться в Совитабр? Он ведь еще помнил, как стражник с башни пустил ему вдогонку стрелу, приняв за дикого хищного зверя. Но девчонка и слушать ничего не хотела — сказала: «хочешь, оставайся здесь со своими волколаками, если все еще считаешь их моим вымыслом».

Порывы ветра взъерошивали шерсть на кошачьем теле Гарда, доносили до его ноздрей едва различимый солоноватый привкус моря Кэтлей, поднимали в воздух клубы песка и дорожной пыли, не давая разглядеть причудливые надписи на воротах Совитабра.

Снова, как и в первый раз, когда Като довелось увидеть сказочный город, перед воротами растянулся караван верблюдов, груженных товарами с юга, из Замии. Враждебного государства, как-никак — вот караван и проверяли с особой тщательностью. Но, похоже, все-таки пропустили — кому не хочется видеть на своем столе мяса тамошних диковинных зверей, выпечки с замийской ванилью и сладких цветов из пустыни? Да и женушка какого-нибудь стражника наверняка заказала себе в подарок клатч или туфельки из замийских питонов — чуткие уши Гарда расслышали каждое слово недовольного ворчания замийцев — о том, что въезд в город обошелся им дорого, и пришлось рассчитаться частью привезенных на продажу шкурок рептилий.

При подъезде к городским воротам Като изо всех сил сжала поводья — напрасно, ее лошадь отреагировала на замийских верблюдов на удивление спокойно, словно не раз с ними встречалась.

На воротах — тот же самый стражник, который пропустил ее когда-то в город. Вероятно, не стоит, как тогда, представляться графиней Камбрези, ибо на этот раз она ведь одна и без свиты, да еще и с хищным зверем собирается въехать в город.

Стражник молчал, щуря выцветшую пару глаз и разглядывая ее с головы до ног, ожидая, пока она сама не представится и не расскажет о цели своего визита в город.

— Вот, еду … в Альбицию, — неуверенно начала Като, остановив лошадь в нескольких метрах от вооруженной до зубов стражи.

— Ко Двору? — Вопрос прозвучал столь сурово, что Като ненароком вздрогнула. Как на допросе.

Стражник, не переставая разглядывать ее со всех сторон, ловко перехватил арбалет, словно предупреждая — если что пойдет не так — стрела в лоб обеспечена. И это-то метров с трех. Завещание составить не успеешь — подумалось Като. Даже в устной форме.

— Ну да, — натянуто согласилась наша мнимая графиня, вспотевшими руками сжимая кожаные поводья. — Вот, везу ручного каракала.

Гард в подтверждение ее слов, подошел к «хозяйке» ближе, и, мурлыча, стал тереться ухом о ее ступню в стремени — выше он попросту не доставал.

— Ути, кисюля, — засмеялась Като, и наклонившись в седле, почесала Гарда за ухом, стараясь, чтобы это как можно более походило на тисканье обычного домашнего кота. Как ей показалось, Гард блаженно сощурился.

— Да уж, — натянуто улыбнулся стражник, наблюдая за развернувшейся перед ним умильной сценой. — «Кисюля»-то без ошейника.

Гард как минимум осуждающе взглянул на воина. Разные колкости вертелись у него на языке, но он дал Като обещание вести себя хорошо на въезде и особенно — молчать, будто он — самый обычный зверь.

— Драконы, я слышал, тоже мурлычут после сытного обеда человечинкой. — холодно заметил стражник. — Статут 45, пункт «б», о провозе особо опасных зверей и хищников более полуметра: «въезд в строгом ошейнике, хозяин или сопровождающее лицо подписывают бумагу об ответственности за любой причиненный зверем ущерб».

Като сглотнула. Стрела в голову последует?

— Ты бы еще волколака в город на бельевой веревке привезла, — суровый исполнитель закона неожиданно расхохотался, его обветрившие брыла затряслись от смеха, заклацали плохенькие доспехи, не везде должно обшитые кожей.

Като покраснела. Сказать ему, что Гард — не зверь? Не поверит. Или того хуже — пристрелит обоих.

— С тебя три золотника. — Воин порылся в каком-то мешке и бросил к ногам ее лошади старую ржавую цепь.

— Не дороговато ли за ржавую железку?

— В острог не хочешь? — в тон ей ответил стражник.

Пока Като сокрушенно выгребала золото герцогского кошеля, оставленного ей когда-то хиль-де-винтеровскими слугами, Гард обреченно подал ей в пасти стражниковскую цепь с ошейником. Не вылезая из седла, девушка нагнулась к «кисюле» и осторожно одела ему на мохнатую шею строгий ошейник с шипами вовнутрь. Во время этой операции Гард молчал и не дергался, как и было оговорено. Но в его взгляде читался немой укор.

Когда Като подписала все необходимые бумаги и, наконец, въехали в Совитабр, Гард и тогда не проронил ни слова. Нервно постегивая бедра хвостом, он обегал лошадь спереди, заходя справа налево, то слева направо, так что цепь путалась у кобылы под ногами, и Като вынуждена была прикрикнуть на него. Тогда кот пристроился где-то сзади, стараясь как можно громче на бегу звенеть цепью, этим отчаянным звяканьем пытаясь пробудить в ней совесть.

А Като одновременно было и жалко его, и смешно. Все-таки как тут не улыбнуться — за тобой бежит парень на цепи, пусть и в кошачьем обличье. Гард эту улыбку понял по-своему.

— Ты никогда раньше не замечала за собой садо-мазохистких наклонностей? — Только и мог въедливо спросить он, когда, наконец, свернули в ближайший проулок, и Като освободила его, деловито смотав цепь.

— Я не люблю, когда издеваются над животными, если ты об этом. — Задумчиво отозвалась Като.

— Животными? — Только и смог сказать Гард, вне себя от негодования. Оскорбленный кот и не разговаривал с ней еще целых три улицы. Три, потому что на пересечении Белокаменной и улицы Булочной их снова остановили и потребовали поставить лошадь в платную конюшню — мол, сегодня праздник, и в центр верхом можно только госслужащим.

— Что это за праздник такой, что мы еще ничего не видели и не слышали, а уже заплатили и золотом, и серебром? — Проворчал Гард, когда ему наступили на лапу. — Да что они там столпились, там что, деньги с неба сыплются?

— Похоже, что так, — в силу своего роста Като, естественно, могла увидеть больше, чем кот.

На другом конце улицы показалась процессия во главе с особой в пурпуре и цветах. Должно быть, это был сам король Сеймурии, ибо такого надменного взгляда Като ранее не приходилось видеть. Молодой государь ехал в открытой карете, увитой розами и лавровыми ветками, почему-то больше походившей на пышно украшенную телегу. Ее с трудом волокли диковинные антилопы с рогами острыми, как шпага гвардейца, и одна ломовая лошадь, замаскированная под пустынную диковинку — ее «загримировали» пестрой попоной и парой увитых плетями цветов бумажных рожек.

По левую руку от монаршей особы восседала грудастая девушка в шелковом фуксиновом платье, расшитым золотом, с розой в пышной блондинистой прическе. Просторное платье не скрывало, что они с королем ждут наследника, а впрочем, об этом можно было догадаться по ее самодовольному виду и улыбке, не сходившей с лица. Королева-будущая-мать хотела любовно, по-домашнему, взять супруга под руку, но он смерил ее быстрым осуждающе-холодным взглядом, и белозубая красавица оставила попытки изобразить счастливую семейную пару.

По сторонам от королевской кареты скакал целый легион всадников, растянувшись на всю ширину улицы. Они делали вид, что высматривают в толпе тех, кто попытается сорвать пышную церемонию, и их красно-черные гвардейские плащи развевались, как флаги над пешей толпой. Ближе к карете степенно и с достоинством ехали приближенные, облаченные в роскошные пурпурные одежды, расшитые золотом и драгоценными камнями, а длинноногие скакуны под ними ступали по мостовой, усыпанной лепестками роз и дикими лилиями. Ведь шествие предваряла повозка, в которой сидели музыканты и два маленьких пажа. Они то и дело ныряли в огромные торбы у пояса и осыпали улицу их содержимым: цветами и мелкими монетами. Последнее, видимо, и стало причиной давки, учиненной толпой.

— Может, и мне пойти пособирать? — Предложил Гард, намереваясь залезть в самую гущу толпы. — Окупим затраты на твою клячу и бдсм-развлечения.

— Смотри, чтобы мне потом не пришлось соскребать твои останки с мостовой, — мрачно пошутила Като. Кот оценивающе взглянул на учиненную толпой давку и благоразумно остался на месте.

— Черт, да они сейчас передавят друг друга за эти копейки, — тихо и грустно усмехнулся кот, и Като расслышала лишь часть его слов. «Передавят друг друга», — машинально повторила она про себя, разглядывая лица членов монаршей свиты. Она спросила у рядом стоявших, что это за всадник едет на скакуне в целиком золотой упряжи, и получила ответ, что это глава города, назначенный королем — Рокберн, граф Глас-Норд-Вэйский.

Этот Рокберн был выше большинства всадников, но выделялся и без этого. Горделивая осанка и знамя с гербом Совитабра, которое он нес, словно Совитабр был его собственностью; скуластое бледное лицо с ухоженной кожей в обрамлении темной копны жестких волос и манера подолгу задерживать взгляд на чем-либо, без всяких эмоций — таким он запомнился Като.

Процессия надвигалась на них; часть горожан отступила в проулки, чтобы освободить проезд. Като хотела было последовать их примеру, однако же еще один всадник привлек ее внимание. Из всей королевской свиты он один был облачен не в пурпурный, а в бело-золотой плащ. Он был примерно того же роста, что и Рокберн, и на этом сходство заканчивалось. Соломенная копна волос, лицо с аристократичными, утонченно-удлиненными чертами и характерный надменный и отрешенный взгляд. Като узнала как его самого, так и темно-серого, похожего на гору коня под ним. Без сомнения, это был Матей, герцог Эритринский, восседавший на своем неизменном любимце Дыме.

— Герцог? — Ошарашенно вымолвила она, не замечая, что оказалась на пути у процессии и красно-черные гвардейцы теснят ее.

Внезапно она почувствовала, как кто-то настойчиво тянет ее за подол платья в сторону проулка.

— Като, тебе на ухо, случайно, не наступили? Ты меня не слышишь, что ли? — Донеслось до нее низкое недовольное рычание.

— Куда ты меня тянешь, Гард? — Она посмотрела вниз и обнаружила, что это были проделки кота. — Ты не понимаешь, я только что видела герцога!

Гард вприщур глядел на Като, в нервном возбуждении, с горящими глазами рвущуюся в самую гущу толпы, и словно не узнавал ее.

— Того самого герцога, что при тебе убил человека? Не отрицай, ты сама говорила, что видела человека, а никаких волколаков нет и не бывает, сказочница. Так его же, ты говоришь, казнили, твоего герцога! Ты обозналась, Като, это какой-нибудь его троюродный брат или тебе просто показалось.

— Ничего мне не показалось, — огрызнулась девушка, не оставляя попыток протиснуться ближе к королевской карете и сопровождавшей ее свите.

Гард еще более настойчиво, чем минутой ранее, потянул ее в направлении ближайшего паба.

Пивная выглядела дешево, даже убого, особенно от того, что владельцы заведения ничего не предприняли, чтобы она так не выглядела. Обшарпанные деревянные стойки, похожие на полки, снятые со старого шкафа, пара прописавшихся там пьяниц в углах и вечно занятый бармен — вот и все, что можно было сказать о пивной.

— Зачем ты меня сюда притащил? — Недовольно спросила Като, плащом вытирая пыльную поцарапанную столешницу перед собой.

— Если уж тебе начал мерещиться твой дружок, герцог, которого казнили, нужно хотя бы напиться для начала, прежде чем узреть такое, — Гард пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Не мерещиться, а по правде…

— Като, люди, которых казнили, обычно не разъезжают по городу, и в особенности в свите короля, раз уж они вне закона, ужели не понятно тебе? — Гард рявкнул на нее, надеясь, что от этого у Като в голове, наконец-то, проясниться.

— Ну так он не умер, наверное…

Гард опасливо покосился на Като и крикнул официанту, чтобы принес два пива.

Пока нерасторопный официант изволил нести заказ, Като молчала, и Гард также не открывал рта, ожидая от нее объяснений.

— Я ведь рассказывала тебе уже, — медленно начала Като, вертя в руках поданный ей граненый бокал. — Что его схватили стражники в лесу. Они сказали, что герцога казнят. А что было дальше, я не знаю, я поехала в Совитабр, а его увезли куда-то в пустыню.

— Тогда это не казнь, а экскурсия какая-то, — рассудительно заметил Гард.

— В пустыне водится много всяких хищников и еще эти, как их, гулы. Может, они просто связали и оставили его им на съедение, а он спасся.

— Ты рассказывала мне о них, — с притворным согласием закивал Гард. — Как и о своих сказочных волколаках.

— Я и не думала, что когда-нибудь снова увижу его, — вздохнула Като, думая о своем и уже совершенно не слушая кота.

Гард закатил глаза.

— Я смотрю, это прямо любовь какая-то. Отчего же не поехала за своим ненаглядным на казнь?

Като залпом допила пиво.

— Интересно, как же ему удалось выкрутиться, — вслух продолжала свои размышления девушка.

— Деньги ему помогли выкрутиться, твоему герцогу, — рыкнул с нескрываемым цинизмом кот. — Деньги правят миром, а не все эти идиотские должности и титулы.

— С помощью одних только денег высоко не заберешься, — возразила Като, навалившись на столешницу и от скуки ногтем постукивая по пустому бокалу.

— Конечно, нет! Но тут просто повезло твоему герцогу — он еще только в пеленках пищал, а его уже ждала эта куча денег и огромный замок в придачу.

— Тебе-то что с того?

Гард чуть не сказал, что она уделяет так много внимания герцогу только из-за его титула и денег, но вовремя сдержался.

— Мне — ничего. Все, что мне досталось — это кошачья шкура.

— Есть те, кто ничего не имеют. — Като с головой ушла в какие-то свои раздумья и, похоже, не слишком-то вникала в детали их философского диспута.

Гард нечаянно перевернул свой бокал, разлив по столу остатки пива.

Он по-собачьи шумно отряхнулся и направился к выходу.

— Пошли отсюда, — поторопил он Като, замешкавшуюся в поисках мелочи. — Зря что ли отдали три золотника да два серебряника, так и не посмотрев на этот праздник Урожая.

Глава 16. Огненный рино

Все вниз и вниз по улице, следом за теми, кто так же, как и они, не успел к началу празднества.

Скоро провожатые им не потребовались — они с Гардом вышли на площадь на окраине города, в центре которой высились недавно возведенные трибуны, окруженные со всех сторон толпами людей. И все они желали пробиться туда, на эти трибуны, где судя по доносившимся оттуда одобрительным крикам, уже происходило какое-то действо.

— Что дают? — Обратился кот к какому-то мужчине, как и он, протискивающемуся ко входу, у которого начиналась настоящая давка.

— Так праздник Урожая же, — удивился невежеству кота мужчина. — Молодое вино и старый добрый самогон!

Получив этот исчерпывающий ответ, кот решил, что пробиваться на трибуны все-таки стоит, хотя только на задние лапы ему уже наступили по меньшей мере раз шесть.

Получилось так, что Като присоединилась к какой-то даме бальзаковского возраста с пухлыми дочурками, потому что их толкали меньше всего. Черт знает, кому они приходились родственниками, но их повели к другому входу, и Като надеялась, что проскочит вместе с ними.

Кот же тем временем, осознал, что штурмом вместе с обнаглевшей чернью ворота им не взять, и к вечеру вряд ли дойдет до него очередь, чтобы попасть, наконец, на трибуны. Оставалось одно — поискать другие ходы-выходы. К тому же эта самонадеянная ведьма успела пропасть куда-то, и теперь придется искать еще и ее.

Кот сунулся в одни ворота — на него замахнулся копьем гвардеец — «а ну пошел отсюда, котяра». Сунулся в другие — получил по морде веером от какой-то пухлой девушки с сестрами, не замедлившую бухнуться в обморок при виде хищника. Ох и большие же эти трибуны, может, с другой стороны есть вход? Так и есть. Ход открыт! В него впускают всех желающих, только раздают еще номерки. Это, наверное, места.

Где же Като?

В свою очередь, наша лучница, изображая прислугу и стараясь держаться как можно ближе к упавшей в обморок девчушке, уже протискивалась на трибуны.

— Като! Като, стой! — внезапно появившийся орущий человеческим голосом кот довел до обморока еще и мамашу семейства — она крикнула «говорящий кот» и так же, как и дочурка, была внесена на трибуну без чувств.

— Ты представляешь, там у нас шестой номер, наверное, это места в первом ряду, — едва они вошли в найденную Гардом лазейку, небольшие воротца за ними захлопнулись, и очутились они вовсе не на трибунах, а в небольшом загоне. Впереди также были ворота, побольше, видимо, ведущие на арену, но они были заперты. Утешало только то, что наша заблудившаяся парочка была здесь не в одиночестве — а в компании нескольких всадников и служащих. Конные воины с серьезными, насупленными лицами поправляли упряжь и особенно подпруги. Служащие нервно прохаживались взад и вперед, прислушиваясь к звукам, доносившимся с арены.

И надо сказать, звуки эти были пугающими. Сквозь крики многотысячной толпы время от времени прорывалось испуганное ржание лошади и какой-то специфический, ревущий храп.

— А что там происхо… — Като заговорила одновременно со служащим, спросившим «это вы шестыми будете?»

— Да, — ответил за нее кот. — Там уже началось, вы нас пустите, да?

Служащий засмеялся.

— Да успеете вы, что вы так торопитесь.

Като и Гард переглянулись.

— А там без нас все не выпьют? — протянул кот.

Новый приступ хохота у служащего.

— Раньше, чем все закончится, ничего не начнется. — Он развернулся и, бряцая длинным-длинным ножом, как у мясника, зашагал прочь.

— Раньше, чем все закончится, ничего не начнется, закончится — начнется…начнется-закончится… — Гард лихорадочно искал здравый смысл в сказанном служащим.

— Ты прекратишь разговаривать сам с собой? — Шикнула на него Като. — Эй! — Она помахала рукой служащим, но те сделали вид, что не слышат ее.

— Скажите, а… — Като обратилась к ближайшему всаднику.

— Сейчас мой выход, леди, — бесцеремонно оборвал он ее, вскакивая в седло. — Поболтаем в другой раз.

На трибунах раздался свист. Служащие в момент вскочили и отворили ворота. Под всеобщие крики негодования с арены на взмыленной лошади вылетел вооруженный луком молодой человек, мокрый от пота и трясущийся от страха или же волнения. За место него на арену тут же выпустили неразговорчивого всадника, да закрыли за ним ворота. Молодому человеку с луком подали кружку спиртного, и он опорожнил ее залпом, затем вскочил на коня и потребовал выпустить его из загона на улицу.

— Что там происходит? — Крикнула ему Като.

— О да, он жуткий. — Невпопад ответил всадник. — Мне не хватило стрел. Да они и бесполезны. — Крикнул он, уносясь прочь от загона по мощеной брусчаткой улице. Като так и осталась стоять перед выходом наружу, который тут же закрыли на засов. А когда, наконец, вдалеке затих стук копыт лучниковского коня, она резко обернулась к Гарду.

— Ты мне скажешь, что происходит, или мы так и будем здесь торчать?

Гард виновато съежился.

— Но Като…я же не знал, что это…

— Что — это?

— Мы с тобой записаны в участники соревнований.

Глаза Като округлились, как блюдца.

— Каких-таких соревнований?

Кот замялся.

— Там на арене зверь… нет, не хищник, нет, — поспешил добавить он, увидев выражение лица Като. — И нужно будет с ним бороться.

— Что значит бороться? — Ахнула Като. — Ты с ума сошел?

— Я же не знал…

— Все, с меня хватит! — Като повернулась к воротам и забарабанила по ним. — Выпустите меня отсюда!

На ее крик вальяжно притопал все тот же служащий с мясницким ножом.

— Успокойтесь, дамочка, никто вас выпускать никуда не будет. — Видя, что у Като сжимаются кулаки, и она становится похожей на разъяренную фурию, служащий сменил тактику. — Во-первых, вы уже заявлены на участие в состязаниях. Как вам известно, победитель получит шкуру фаэрино, пять сотен золотых, а имя его будет записано в городской летописи.

— Да я не…

— И во-вторых, — невозмутимо продолжал загонщик. — Во-вторых, вполне возможно, что кто-нибудь, — широким жестом он обвел всадников в загоне. — Кто-нибудь из этих смелых молодых людей убьет чудище до вас, и вы преспокойненько, без позора, выйдете из загона к началу празднования.

— А выпивка? — Тихо спросил кот. Като метнула на него колючий взгляд.

— Там какой-то зверь на арене, с которым, может, нам придется драться, а ты все про выпивку.

Служащий усмехнулся.

— Будет вам выпивка, после того, как кто-то одолеет огненного рино.

— Огненного рино? — Като прислушалась к звукам с арены, надеясь различить, что это за зверь такой. — Что он из себя представляет?

— Вы не видели раньше огненного рино? И не слышали о нем? — мужчина с ножом тут же спохватился. — Раз в году, на праздник Урожая устраивается турнир против огненного рино, это же известный вредитель. Если он разъярится, он может спалить целое поле, да даже и не одно, пшеницы. Ох, как она хорошо горит, эта пшеница, — отвлекся он на какие-то личные воспоминания.

— Так на кого он похож? — Не унималась Като.

— Он похож на большого кабана, нет, бычка. Только у него оленьи рога на темени и еще один рог на носу. — Служащий рукой изобразил на себе этот рог, чтобы Като могла яснее представить зверя. Вместо этого она смотрела на него, как на сумасшедшего.

— То есть это не лев, не тигр, просто небольшой бык, как я поняла? Нечто, похожее на маленькую метаку? — Уточнила она.

Служащий закивал головой.

— Да, но еще его шкура…

— Шкура — это не главное. — Оборвала его Като. — Главное, если это всего-навсего небольшой бычок, мы с Гардом как-нибудь одолеем его вдвоем.

— Так уж и быть. — Согласился служащий. — Дамы много лет не выходили на это состязание наравне с мужчинами. Вот мы и сделаем вам небольшую поблажку — возьмете с собой вашего кота.

Като ухмыльнулась; служащий думал только о том, что, возможно, кот отвлечет на себя чудовище, пока девушка будет бежать с арены обратно в загон.

Внезапно на трибунах послышались истеричные крики. Следующий всадник, вооруженный мечом, приготовился выехать на арену. Дозорные сверху с трибун что-то крикнули служащим в загоне, те открыли на миг ворота, сразу же захлопнув их за следующим участником. А предыдущий охотник за славой ввалился в загон грязный, оборванный, какой-то закопченный и без коня.

— Коня, коня, — хныкал он, пока ему наливали дежурную кружку.

— Это не его он сейчас там топчет? — Участливо поинтересовался служащий, вслушиваясь в рев чудовища на арене.

— Как вы можете так говорить? — Парень рыдал навзрыд, сокрушенно взлохмачивая себе волосы. — Он проткнул моего верного скакуна рогом! — и ткнул вперед пальцем, изображая рино.

— Ну ничего, посиди тут, выпей, успокойся, — служащий похлопал его по плечу.

Като и Гард переглянулись.

— Ты не знаешь, почему я оставила лошадь? — Стиснула она зубы и ударила ладонью по стене загона.

— «Въезд верхом в центр запрещен, сегодня праздник» — передразнил он постового с Булочной улицы.

— И как я там буду без лошади? — Тихо проговорила Като, усевшись на землю и обняв колени, раскачиваясь взад-вперед. — Я не хочу, чтобы меня проткнуло это чудовище.

Всаднику с мечом повезло не так сильно, как парню, оставшемуся без коня. Служащие, заслышав крик стражников с арены, выпили залпом по рюмке, вскочили на двух молодых смирных метак и выехали за ворота. Обратно они вернулись со всадником, раненным и в ожогах, а перед ними в загон вбежал его обезумевший от страха конь. Жеребец сразу же заметался, вздымая клубы песка и пыли в воздух, его дикое, отчаянное ржание резало слух.

Взгляд Като был прикован к израненному всаднику. Ей вовсе не хотелось оказаться на его месте. Кажется, у него бок ранен. Так и есть. Ужас, на него вылили чистый спирт, а он даже не вскрикнул. Откуда у него этот ожог на руке? Перед выходом на арену, кажется, с рукой у него было все в порядке. Странный малый. На ногах не стоит, а спрашивает, где его меч.

Следующий желающий потягаться с рино выехал на арену не сразу. Ему стало явно не по себе, когда он увидел парня, которого вынесли с поля. Так что можно было не рассчитывать, что он надолго задержится на арене.

— Като, подойди к коню, — шепнул ей Гард, глядя, как животное без всадника носится взад-вперед по загону.

— Это не мой конь. — Краем глаза девушка все еще наблюдала за пострадавшим в схватке со зверем хозяином коня. — Хорошо, он ему сейчас не нужен, но ведь конь взбесился, как на него забраться?

— Эй, загонщики, пристрелите коня, что он мечется, сейчас налетит на кого-нибудь, — услышала она голос дозорного с трибун.

Служащий с мясницким ножом бросил тряпки, которыми обвязывали раненного, и потянулся за стоявшим неподалеку арбалетом.

— Не надо! — Като вскочила на ноги. Она вовсе не хотела быть свидетелем убийства благородного животного. — Он же просто напуган…

— «Просто напуган», — передразнил ее служащий. — Попробуй, подойди.

Като нерешительно потопталась на месте. Взбесившийся конь сделал изящный разворот и пронесся мимо, едва не сбив ее на скаку.

— Страшно? — Усмехнулся служащий. — На, держи веревку.

Като попробовала завязать скользящий узел, создав нечто вроде аркана. Она пыталась незаметно подкрасться к коню, только тот каждый раз шарахался, отбегая в противоположную сторону загона, и там и останавливался, прижимая уши и опасливо посматривая на нее красными воспаленными глазами.

— Почему у него на боку шерсть бурая? А? — В наступившей тишине голос Гарда зазвенел на весь загон. Конь испугался, взбрыкнул, снова заметался от стены к стене.

— Ну вот кто тебя просил пугать его! — Вскинулась Като.

— Скорее всего, это ожог, — ответил на вопрос кота служащий.

— О, бедолага, — протянула Като, опустив руку с арканом.

Служащий притащил полное ведро воды и стал терпеливо ждать своего часа. И как только жеребец в очередной раз пронесся мимо него на полном скаку, выплеснул на него воду. Конь громко заржал, остановился, как вкопанный, и потянулся к обожженному боку. Служащий быстро, но осторожно подкрался к нему и схватил под уздцы. Напуганный конь пробовал взвиться свечой, но загонщик удержал его и набросил поводья на крюк на воротах. Жеребец нервно шарахнулся от человека, а тот лишь попытался успокоить и напоить раненное животное, а затем накинул ему на морду тряпку, завязал ее на подбородке коня и на затылке, таким образом совершенно лишив его возможности видеть.

— Это еще зачем? — Скептически промолвил кот, наблюдая за всей этой операцией.

— Лучше ему будет не видеть огненного рино во второй раз, — отозвался служащий, потрепав коня по шее. — Если еще как-то выедешь на нем на арену, то дальше не надейся на него. — Посоветовал он Като, продолжая голосом и легким оглаживанием успокаивать животное. — А еще лучше — сразу возвращайся.

— Спасибо, — поблагодарила Като мужчину с мясницким ножом, принимая поводья и ласково похлопывая животное, ибо жеребца вдруг пробила мелкая дрожь.

— Неужели этот зверь такой страшный? Страшнее, чем ваши мифические волколаки? — Не поверил кот, наблюдая за нервным тиком коня.

— Для коня, может быть, и страшнее, — резонно заметил служащий, почесывая подбородок. — Чует мое сердце, этот, последний перед вами, недолго там еще продержится. Помни, лучница, — выедешь на поле, покружи и назад. Опасно это все, — добавил он, косясь в сторону мужчины с проткнутым рино боком.

* * *

Как только Като въехала на арену с рино, Матей, увидев ее, чуть не пролил на себя вино и вынужден был водрузить кубок обратно на поднос. Он восседал в центральной ложе по левую сторону от королевской четы, в то время как Рокберн вальяжно развалился по правую руку от монарха. Он не мог не заметить удивления герцога при виде девушки на арене, так как следил за ним вполглаза с самого начала праздника. Первая леди откровенно скучала, прореживая кисть винограда и глядя в одну точку перед собой, и Рокберн воспользовался случаем, чтобы подсесть к ней и развлечь ее каким-то анекдотом, но на самом деле таким образом он пересел ближе к герцогу Эритринскому.

Матей, не отрывая глаз, следил за ходом поединка. Конь под Като упрямился, пытался сбросить всадницу, не желая и за версту больше подходить к огненному чудовищу. Но она тоже хороша — зачем выехала на коне предыдущего бойца? Еще и завязала на голове животного нечто вроде женской сельской косынки. Чем теперь конь должен был смотреть? Положение спасал только огромный рыжеватый кот, пытавшийся всецело завладеть вниманием рино, как мать отвлекает непослушного малыша, дабы втиснуть исподтишка ему порцию каши. Рино же графиня готовилась потчевать знатным, хотя и коротковатым для таких дел клинком дамасской стали с эфесом в лазуритах.

Едва рино оказывался в опасной близости от миледи, ее дрессированный охотничий кот любыми способами заставлял чудовище развернуться в свою сторону, отвлекая его от своей хозяйки. Фаэрино умом не отличался, к тому же был грузным и неповоротливым даже в сравнении с раненным жеребцом в косынке, так что если так и дальше пойдет, ни питомцу графини, ни ей самой ничего не угрожало.

— Кто же эта храбрая девушка там, на арене? — Задал вопрос Рокберн, подчеркнуто громко, чтобы Матей его расслышал. Глава Совитабра лично откупорил бутыль вина для королевы, но герцог-то знал, что вопрос был адресован вовсе не ей. И он сделал вид, что отвечает какому-то министру позади себя:

— Хотел бы я видеть таких смелых девушек у себя в замке, — сидевшие рядом с ним захохотали его шутке, но тут же осеклись, заметив, что внимание монарха приковано к ним. Гельне Второму не пришлась по вкусу шутка про опальный замок. Король вопросительно глянул на своего первого секретаря, прожженного старца, пережившего всех монархов, каких можно, и при этом всегда занимая ключевые посты при Дворе. Старец с длинными, завязанными в хвост седыми волосами, но все еще сухой и подтянутый, кивнул Рокберну и Матею, и те вынуждены были встать и проследовать за ним в просторную карету у выхода с арены.

Старец расположился на одном сидении с Рокберном, напротив Матея, и впавшему в паранойю герцогу это показалось недобрым знаком.

— Итак, — дребезжащим старческим голосом начал тот, развернув пару длинных свитков на своих острых торчащих коленках. — Мы уполномочены, Маттеус Верлус Эритринский, герцог Эритринии и Мраморных островов, снять с вас все обвинения и дальнейшие преследования со стороны властей, в виду вашей состоявшейся казни. — Рокберн, погруженный в свои мысли, но всецело обратившийся в слух, не пропускал ни слова из сказанного секретарем. — Вам возвращен ваш кровный титул, о чем и говорится в указе Его Величества.

Старец вручил Матею верхний свиток, в котором говорилось, что все обвинения с него сняты. Все то время, пока он пробегал глазами содержимое свитка, старец и Рокберн молча смотрели на него. А когда он вышел из кареты, задернули штору и занялись какими-то своими секретными делами.

Теперь даже солнце ярче светило у Матея Эритринского над головой, и все встречавшиеся ему по пути на арену также казались веселее и беззаботнее. О благодать, не нужно больше ни от кого прятаться, съезжать с дороги при виде стражи, опасаться, что в любую минуту могут прийти штурмом в фамильный замок Хиль-де-Винтер…

Разом смахнув стопку абсента в попавшемся по пути импровизированном баре, герцог поднялся обратно в королевскую ложу. Первая чета Сеймурии пила вино за чье-то здоровье, а все остальные, находившиеся в ложе, вытаращились на арену.

— Что я пропустил? — Спросил герцог своего соседа слева, владельца каких-то рудников на Севере.

Но тот не ответил. Матей проследил за его взглядом и увидел следующее.

Доведенный до белого каления фаэрино метался из одного конца арены в другой, от его горящей пламенем шкуры сыпались тучи искр, а сам он походил уже на лесной пожар, с трудом можно было различить, где у чудовища голова, а где ноги и хвост — он весь был объят пламенем. Като давно уже спешилась, и обезумевший конь ее бегал кругами и тряс головой, все еще безуспешно пытаясь освободиться из косынки. Рино преследовал кота, у которого передние лапы были обожжены, и из белых превратились в коричневые, в тон всей его шкуры. Зверь вот-вот должен был навздеть кота на гигантский рог, ему это почти удалось, как вдруг дорогу ему преградила миледи со своим лазуритовым клинком. Трибуны ахнули, многие повставали, чтобы лучше видеть происходящее на арене, где-то заплакал испуганный ребенок. И огненное чудовище, уже подмявшее под себя кота, остановилось, воинственно задрав хвост кверху. Бросив кота, огненный носорог взревел и, взрывая копытом землю, приготовился к атаке на девушку. Однако же ее верный питомец не отбежал в сторону, на безопасное расстояние, как она рассчитывала. Вместо этого он бросился чудовищу на ухо, и тут же с кошачьим визгом выпустил его из пасти — оно ведь тоже было объято пламенем, подобно всей его шкуре, и больно обожгло язык. Рино отбросил кота мордой, лишь чудом не задев рогом, и снова двинулся на него, забыв о графине Камрези.

— Гард! — крикнула она и бросилась на помощь своему коту.

Миоеди ударила рино с размаху ножом в его толстую шею, видимо, рассчитывая достать сонную артерию. Но только клинок вошел в огненную шкуру, девушка вскрикнула и отдернула руку — а наземь упал оплавленный, потерявший форму кусок железа — огненная шкура рино попросту расплавила лезвие. Она осталась безоружной.

Рино бросил топтать каракала, каким-то чудом уворачивающегося в самый последний момент, и снова повернулся к девушке. Та зачем-то сунула в карман теперь уже бесполезный клинок и схватилась рукой за висевший на шее серебряный крест.

— Самое время помолиться, — услышал Матей чей-то злорадный шепот у себя за спиной. Он обернулся и таким суровым взглядом смерил всех сидевших за ним министров, что те до конца боя хранили молчание.

Рино тяжелой рысцой пошел в атаку. А нашей лучнице оставалось только терпеливо ждать момента, когда нужно сделать шаг в сторону, чтобы неповоротливый чудовищный носорог сослепу пронесся мимо, задев ее космами огненной шерсти. Рука ее мелькнула возле головы чудища, и, не удержав равновесия, графиня все же упала в песок, которым была посыпана арена. А фаэрино резко встал, замотал головой, заревел и поднялся на дыбы, затем рухнул на бок и больше не шевелился.

Теперь уже все трибуны поднялись, желая узнать, как же хрупкой девушке удалось одолеть непобедимого огненного зверя. Подоспевшие охранники извлекли из головы рино тот самый крест, что герцог когда-то подарил ей в лесу — хитроумная графиня воткнула его в единственное место на голове чудовища, где не росли огненные волосы — прямо в налившийся кровью глаз.

Трибуны разразились одобрительными криками и аплодисментами. Матей свистнул и продолжал аплодировать стоя, хотя в ложе, где он сидел, немногие подняли свои зады, большинство министров продолжало сидеть и поглощать кулинарные изыски и дорогие вина, без устали работая двойными подбородками.

Като была первой девушкой за последние годы, вышедшей на арену, и первой в истории праздника, победившей грозное чудовище. В награду ей полагалось море выпивки, деньги и, конечно же, шкура фаэрино, обладавшая магической способностью испепелять оружие; той стороной, где среди шерсти даже после смерти чудовища пылали язычки пламени.

Глава 17. Кому веселье, кому — работа

Като выходила с поля, словно в трансе или сне. Жаркое солнце слепило ее, и она пошатнулась, почувствовав нестерпимую боль в обожженной руке.

— Эй, Гроза огненного зверья, ты цела? — Встревожено спросил кот, неожиданно возникнув в поле зрения.

— Наверное, — невпопад выдохнула Като, растирая руку и пытаясь скрыть слезы.

— Ты плачешь, что ли? — Спросил Гард таким тоном, словно сам не верил в это. Ему ведь всего раз приходилось видеть ее в слезах — после того пожара в лесу.

Он, нахмурившись, рассмотрел ее кисть, покрасневшую и покрывшуюся волдырями, и крикнул:

— Нам нужен спирт!

Смотрители загона, услышав последнюю фразу, поняли все по-своему. Они на радостях вытащили откуда-то, как фокусники, большую бутылку самогона и, наполнив им ни много ни мало пивные кружки, протянули одну из них Като. Она, вскрикнув, вылила содержимое кружки на руку.

— А мне? — мяукнул кот, косясь на пузатую бутылку.

Смотрители, усмехнувшись, налили коту самогон в емкость, больше похожую на небольшое корыто. Впоследствии, когда Гард уже порядочно нахрюкался и не понимал, что пьет, туда же вылили содержимое трех бутылок портвейна, два бокала рома и неизвестно откуда взявшийся синий кюрасо. Хорошо хоть, молочной метакой не разбавили.

Като налили то же, но она предпочла крепчайший сладкий ликер из какого-то неизвестного фрукта, который не нужно было ничем закусывать. И праздник, вернее, большая попойка началась, благо, повод нашелся.

Непонятно почему ее все время куда-то пересаживали, то в ложу к королю с его подозрительно косящейся на всех симпатичных девушек супругой, то к народу на трибуны, а то вообще в один ряд к Рокберну. Глава Совитабра торжественно вручил ей только что снятую с фаэрино шкуру, но она была такой огромной, что мешала Като тянуться к деликатесам в королевской ложе, и она отдала шкуру Гарду. Она также заметила Матея, но уже возле выхода, он не остался праздновать и исчез в неизвестном направлении. И Като, в сущности, уже не волновало, что она только что разминулась со своим знакомым, которого раньше казнили, ее вообще уже ничто не волновало, так как ликер ее пился легко и приятно, и она даже не заметила, как для нее открыли уже вторую по счету бутыль.

Закончилось празднество нескоро, давно перевалило за полночь, прежде чем редкие семьи заторопились домой. Те же, кто не ушел домой до того, как небо покрылось тучами, продолжили празднование даже тогда, когда на землю закапал мелкий дождик.

Като несколько протрезвела под утро, обнаружив вокруг себя всех вчерашних собутыльников «в дрова». Вокруг были разбросаны полупустые бутылки, разбитые кружки, квашеная капуста и другие дешевые закуски. На несколько рядов выше под горевшей, как костерок, шкурой рино, мерно посапывал Гард. Двое пьяниц развлекались тем, что выплескивали на шкуру остатки спиртного, от чего та на мгновение вспыхивала, вверх взвивались искры и языки пламени. Като содрогнулась от прохлады предрассветного тумана, разом опорожнила одну из нашедшихся бутылок, в которой еще что-то плескалось на донышке, и поплотнее завернулась в плащ, снова заснув.

Король со свитой уехал рано, раньше, чем все напились до беспамятства, но все рекорды по ранним отъездам с праздников побили Матей и Рокберн. Еще не село солнце, а глава Совитабра уже переступил порог городской ратуши.

Рокберн размашисто прошагал к окну в своем кабинете, из которого лился яркий предзакатный свет, который постепенно скрыли налетевшие с моря тучи. Глава города поспешно закрыл ставни, предоставив Тьме хозяйничать в комнате, и удовлетворенно вздохнул.

— Целый день сегодня на солнце, — ответил он на вопросительный взгляд слуги. — Чего стоишь, принеси свеч.

Как только служка оставил на его столе два подсвечника со свечами, Рокберн небрежно сбросил пурпурную мантию на пол и вывалил из ожидавшего его мешка целый ворох каких-то документов. Большинство из них он даже не читал и подписывал сразу же. Но тут ему на глаза попалась бумага, скрепленная королевской печатью, украшенная гербом Двора и роскошной кистью.

— Дарственная на Хиль-де-Винтер, — усмехнулся Рокберн.

Он долго смотрел на бумагу, затем быстро свернул ее в трубочку и положил в карман мантии.

Градоначальник удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Он сидел, ничего не видя перед собой; в глазах его светилось наслаждение, в мозгу мелькали воображаемые виды так страстно им желаемого Хиль-де-Винтера. Он снова и снова касался холеной рукой в перстнях дарственной грамоты, настоящей, с кистями и печатями. Ведь по новым законам казненный ранее в пустыне Матей не имел более прав на свои владения, даром, что ему вручили какую-то липовую бумагу, которая позволяла «перемещаться свободно по всей Сеймурии и носить ранее данный ему титул, полученный при рождении по праву крови или дареный за верную службу королю».

Рокберн не удержался и мелодично хохотнул.

— Командующего конницей ко мне! — Крикнул он слуге, собиравшему в один пакет все бумаги, только что подписанные мэром. Услышав стальной голос главы Совитабра, тот вздрогнул и рассыпал документы. Рокберн смерил его таким взглядом, что у парня душа ушла в пятки. Он промямлил что-то бессвязное и пулей вылетел за дверь.

Спустя всего пару минут по пустому коридору ратуши шагал, бряцая оружием, коренастый мужчина. Он казался крупнее, чем был на самом деле, из-за дорогих доспехов, обшитых черненой кожей и покрывавших его торс и плечи. В одной руке он нес свой боевой шлем, украшенный конским хвостом, копье он где-то оставил, из оружия при нем был только короткий клинок, свисавший с плетеного пояса. Но и без того он выглядел сурово, настолько сурово, что вряд ли кто-то в здравом уме решился бы перечить ему. Даже воины на карауле под дверью не попросили его оставить перед входом оружие. Он сам отдал его им, метнув на них колючий взгляд выцветших глаз из-под изрытой шрамами брови.

Рокберн выпроводил слугу из кабинета одним лишь взглядом, совсем не похожим на взгляд пришедшего. Глава города смотрел на всех, как на пейзаж за окном — отрешенно погрузившись в свои мысли.

— Я ждал тебя, Ноктурнус.

Вояка быстро кивнул градоначальнику и, повинуясь его жесту-приказу, занял кресло поменьше возле того, что минуту назад занимал Рокберн. А тот тем временем наливал начальнику конницы вина.

— Ты не был на празднике Урожая, поэтому тебе положено выпить штрафную, — с холодным смешком заметил он, подавая кубок воину. Ноктурнус взял кубок двумя руками, положив перед этим шлем на табурет, и залпом выпил вино.

— Не стоит пренебрегать поводом для веселья, Ноктурнус, — заметил Рокберн, чуть прищурившись, разглядывая полководца. — Перед небольшой работенкой.

Ноктурнус, не привыкший к словесным баталиям, только вытер усы. Они старили его, частично потому, что были с проседью, хотя Ноктурнусу еще не исполнилось и двадцати пяти лет. Рядом с ним сорокалетний Рокберн с холеной светлой кожей казался юношей.

— Путь из Альбиции был не близкий. Мы выдвинулись сразу же, как только получили приказ короля. Войско еще не успело проспаться, а тут этот праздник, — сердито проворчал Ноктурнус, не чувствуя себя обязанным чем-то Рокберну.

Глава Совитабра не принял близко к сердцу сказанное командиром конницы и решил перейти сразу к делу.

— То, что вы охраняете короля в Совитабре — всего лишь предлог. Наша цель — Хиль-де-Винтер.

Глаза у видавшего виды вояки расширились от удивления, он посмотрел на графа с опаской; ему еще никто так запросто не предлагал взять штурмом замок, с такой ужасной репутацией, как Хиль-де-Винтер. Рокберн подлил командующему вина.

— Матея, герцога Эритринского, сейчас нет в замке. Моя личная охрана позаботится о том, чтобы до рассвета он был у нас в руках. Чует мое сердце, он еще не выехал за пределы города, и у нас есть все шансы повесить на него какое-нибудь мелкое хулиганство, пока вы будете брать Хиль-де-Винтер. У вас есть полчаса, чтобы собрать войско, и еще несколько часов, чтобы захватить замок, — Рокберн нервно прохаживался перед закрытым окном, не удостоив больше Ноктурнуса ни единым взглядом, словно он был частью обстановки.

— Насколько я знаю, Хиль-де-Винтер не входит в Совитабр, да и вы не в праве требовать от меня его захвата, — слегка захмелевший воин дерзнул сказать это мэру.

Рокберн грациозно, как хищник на охоте, приблизился к столу, за которым расположился Ноктурнус, и бросил в него дарственной грамотой, но попал в кубок, и тот опрокинулся, пролив несколько капель вина на роскошный ковер.

— Я уполномочен требовать от вас, чтобы вы заняли опальный замок, не подчиняющийся нашему высочеству, как его новый протектор. Все, все, Ноктурнус, уже указано в этом документе. Ты осмелишься ослушаться королевского указа?

Ноктурнус краем глаза покосился на золотые кисти, украшающие дарственную грамоту, и промолчал.

— Ваша работа должна быть исполнена в срок, — Рокберн подошел к окну и слегка приоткрыл ставни, словно высматривая, не подслушивает ли их кто-нибудь с улицы. — И если вы сделаете свое дело, я представлю вас к достойной награде. Приступайте.

Воин поднялся, при этом все его облачение звякнуло, и размашистыми шагами направился к выходу. Рокберн вздохнул, проводив его, и хотел уже было в одиночестве выкурить трубку, но ему помешал все тот же молоденький слуга, прибежавший с донесением. Он запыхался, но сообщил новость до того, как Рокберн собрался злобно осадить его за бесцеремонность.

— Господин мэр, там привезли герцога Эритринского.

Рокберн вскочил, глаза его горели, а руки тряслись.

— Где же он, где? — Крикнул он на слугу, начавшего бессвязный рассказ о том, как его доставили.

— Он на самом верху башни в каземате.

В мгновение ока Рокберн схватил дарственную, свой пурпурный плащ и ключи от кабинета, крикнул, чтобы подали коня, и был таков. Хорошо еще, что каземат был на соседней улице, а не то он загнал бы бедную лошадь, так глава города торопился увидеть плененного Матея.

Соскочив, наконец, с непрерывно нахлестываемого им животного, он бегом поднялся вверх по лестнице в башню каземата и остановился лишь на мгновение перед нужной дверью, чтобы сделать лицо победителя.

— Там есть еще кто-нибудь, кроме НЕГО? — Спросил Рокберн у охранников.

— Четырнадцать вооруженных солдат, начальник каземата с заместителем и священник.

— Священник-то зачем? — Расхохотался граф, дергая за ручку двери.

Секунда — и он встретился взглядом с бывшим владельцем замка.

— Ну, кто тут у нас? — С нескрываемым весельем Рокберн прошествовал мимо охраны и чиновников и остановился в метре от задержанного герцога. — Ах! Как же я мог пропустить это событие! В каземате сегодня сам Маттеус Верлус, герцог Эритринии и Мраморных островов, неудавшийся престолонаследник и бывший владелец замка Хиль-де-Винтер?

Матей расхохотался под стать Рокберну, чем привел в негодование присутствовавшего священника.

— Неужели бывший, Рокберн?

— Не смей называть меня по имени, — зашипел на него глава, так, чтобы не слышал святой отец. — Для тебя я «ваше сиятельство, глава города Совитабра».

— Тогда уж для тебя я «ваше превосходительство», граф Глас-Норд-Вэйский, глава города Совитабра, потрудись обращаться ко мне в соответствии с табелем о рангах, — тихо усмехнулся Матей, глядя прямо в зрачки своему противнику.

— Итак, в чем мы можем обвинить его? — обратился граф к начальнику каземата.

— В причастности к беспорядкам после праздника Урожая, — невозмутимо ответил начальник, плотный мужчина с большим бриллиантом-пуговицей на воротнике.

— Я был в другом конце города, — усмехнулся герцог, надменно покосившись на начальника.

— Ага! — Глаза у Рокберна блеснули, как у рыбака, поймавшего в свои сети по меньшей мере кита. — Ты знаешь, где были они, эти беспорядки, значит, это ты их и организовал!

— Да нет же, Рокберн, — по-прежнему улыбаясь, Матей говорил это таким тоном, словно объяснял что-то маленькому ребенку. — Это вы их сами и организовали, чтобы иметь повод к моему задержанию, это ясно, как дважды два.

Начальник каземата вдруг заерзал, достал большой шелковый платок и стал промакивать им пот, бисеринами выступивший на лбу. Он пришел в себя только после того, как Рокберн выразительно посмотрел на него и чуть слышно сказал «спокойно».

— Если у вас больше нет ко мне никаких вопросов, я, пожалуй, я вас покину, — Матей демонстративно отряхнул полы своей горностаевой мантии и шагнул к двери, но стражники преградили ему путь.

— Как же нет? — Рыкнул Рокберн. — У святого отца есть вопросы.

Святой отец удивился этому, как будто ему сообщили, что он выиграл в лотерее.

— Окрестности города кишат всякой нечистью. Эти волки или волколаки, кто ж их разберет, не дают покоя жителям Эритринии. — Рокберн говорил об этом так спокойно, словно рассказывал ребенку сказку на ночь. — Ходят слухи, что в Белой пустыне водятся гулы-кровопийцы. — Он замолчал, наблюдая за реакцией Матея, но по надменному выражению лица того сложно было что-то понять.

— Капеллан Хиль-де-Винтера каждую службу молится о путниках, чтобы они не были растерзаны тварями в дороге. Какое я имею к этому отношение?

И тут, к его удивлению, свой ход сделал священник.

— Капеллан Иоанн, надо же! По всей стране ищем этого еретика, отступника, этого развратителя умов человеческих, а вы скрываете его в замке от правосудия! Отлученный отступник! Все еще смеет вести церковную службу? Если бы он потрудился изучить Закон Божий, то не смел бы учить, что спасенье — в Любви! — Старик не на шутку разволновался, произнося эту речь. Закончил он ее, потрясая в воздухе своим посохом, отделанным золотом.

— Побойтесь Бога, святой отец, какие-то нюансы догматики, а вы уже так разволновались и прокляли праведного человека. — заметил Матей. — кстати, ваше имение хорошо просматривается в ясный день из бинокля с Северной Башни, так что, мне известно, что в любви вы тоже неплохо разбираетесь, а не только в вере.

Священник вскрикнул, словно лицом к лицу столкнулся с каким-нибудь рогатым демоном.

— Оскорбление церкви в лице священнослужителя, Матей, потянет суток на пятнадцать, — удовлетворенно изрек Рокберн, делая знак заместителю начальника каземата, чтобы тот записывал. — Плюс сопротивление при задержании и попытка дачи взятки должностному лицу.

— Тебе что ли, Рокберн, взятки захотелось? — Поинтересовался герцог. — Я тебе могу лишь дырку от бойницы предложить хиль-де-винтеровской.

— О, — наигранно вздохнул Рокберн. — Не утруждайся, Его Величество уже назначили меня на должность протектора Мраморных островов и всего твоего Хиль-де-Винтера. А тебе пока что могу предложить одиночную камеру под башней каземата, без окон. — Последнее он сказал, делая знак начальнику тюрьмы, и круто повернувшись на каблуках, Рокберн вышел вон. Матей заметил, что при этом глава города цвел, как майский ландыш. За ним последовали чиновники и епископ, все еще не оправившийся от реплики герцога. Часть стражников также направились за ними, оставшиеся грубо подтолкнули престолонаследника к двери, а затем к винтовой лестнице вниз, в подземелье.

Кольчуги, надетые на них, звенели в такт ходьбе, и это не давало герцогу сосредоточиться. С каждым шагом они уходили все глубже под башню, и все тошнотворнее и влажней становился воздух. Вот они прекратили спуск и двинулись по бесконечно длинному ходу, по бокам которого находились зарешеченные камеры. Разглядывая их, Матей уже прикидывал, какое заклинание стоит использовать для освобождения, хотя понимал, что в нетрезвом послепраздничном состоянии это вряд ли удастся.

Тяжелая дверь камеры захлопнулась за ним, охранник поспешил закрыть ее и убраться восвояси, предпочитая не встречаться с Матеем взглядом. Да уж. Рокберн сделал немало, чтобы слухи о нем как о черном маге поползли по городу. Его это, конечно, не особо волновало, пока он был владельцем Хиль-де-Винтера. Укрывшись в одной из его крепких башен и исправно получая долю от работорговли, развернувшейся на территории замка, он мог ни о чем не беспокоиться. А теперь оставалось расстелить на полу темницы горностаевую мантию и хорошенько вздремнуть.

Глава 18. На коне-горе

Когда хмель выветрился из головы Матея, он занялся поисками выхода. В углу его тесной одиночной камеры лежал тюк полусгнившей соломы, на котором он при всем желании не мог растянуться во весь свой огромный рост. Но сейчас Матей оставил капризы для другого раза и, расправив на тюке свою великолепную мантию, лег и уставился в потолок. Иногда до него доносились звон цепей и неразборчивое бормотание других узников, порой ему слышались визг и шорох крыс, населявших подземелье.

Но все это не могло оторвать его от размышлений о побеге. Рокберн хитер, ничего не скажешь. Начать с того, что он додумался арестовать его после праздника, когда Матей не мог использовать магию из-за выпитого спиртного. Не просчитался глава Совитабра и на счет заключения. Он не зря посадил его в темную сырую камеру подземелья, где даже стражники не навещали узников чаще нескольких раз в неделю. А за неделю многое может случиться. Матей чувствовал, сердцем чувствовал, что Рокберн давно зарился на замок, и теперь он точно не упустит случая стать его хозяином.

— Хозяин замка, Рокберн, не тот, кто сидит в тронном зале, а тот, кому он принадлежит по праву. Кровному праву, — тихо сказал себе герцог, пытаясь удобнее расположиться на тюке с соломой. В подземелье было достаточно холодно, и он завернулся в мантию наподобие спального мешка.

Матей перебирал в уме все заговоры и заклинания, которые могли помочь ему выбраться из темницы. Одни требовали каких-то невыполнимых в создавшихся условиях действий. Не станет же он, в самом деле, чертить на полу своей камеры магические знаки. Нет, он не доставит Рокберну наслаждения выставить его перед всеми колдуном. Пока у него нет никаких доказательств причастности Матея к черной магии, все его попытки оклеветать его снова будут тщетны.

Он мог, конечно, сделать так, чтобы стражники, дежурившие у выхода, вместо того, чтобы задержать его, отдавали ему честь. Он мог открыть любой замок, любую дверь. В конечном счете, стены и двери вообще не были для него преградой. Но как быть с тем, что его заметят? Ведь он не может накладывать заклятия на всех и каждого, встретившегося ему на пути. И если он сбежит вот так просто, он сдаст Рокберну все козыри на руки — у того будут доказательства, чтобы объявить его колдуном и снова открыть на него охоту. А значит, пришло время для более хитроумных действий.

Внезапно Матей почувствовал, что не может дышать. Он судорожно втянул воздух ртом, но спасительный кислород не дошел до легких; он задыхался. Рука герцога инстинктивно пошарила в карманах мантии, но тщетно: он не нашел лекарства.

Хвала Богу, его не настиг приступ астмы. Это было вроде как предупреждение, что ему не следует находиться в сыром подземелье, если он опасается за свое здоровье. Матей поднялся со своего импровизированного ложа и прильнул к тюремной решетке, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха, поступавшего с верхних этажей каземата. В конце коридора он различил силуэты трех стражников с алебардами, игравших в кости. При виде него они о чем-то зашептались и все, как один, отвернулись к противоположной стене. Матей усмехнулся. Его забавляло, как эти олухи опасались, что он напустит на них порчу. «Для того, ребята, чтобы превратить вас в крыс, мне совсем не нужно знать, какого цвета у вас глаза», — подумал Матей. Ему в голову вдруг пришла замечательная мысль.

— Эй, стража! — Крикнул он охранникам. В соседней камере кто-то выругался, видимо, его разбудил крик Матея.

Стражники зашептались между собой. Они никак не могли решить, безопасно ли говорить с их новым пленником.

— Стража! Вы там заснули, что ли? — герцог уже начал сердиться, что охранники старательно не замечают его.

— Чего тебе? — Буркнул один из тюремщиков, сидевший дальше всех от камеры герцога.

— А что вы будете делать, если кто-нибудь из пленников помрет или тяжело захворает? — Матей постарался придать своему голосу невинный тон.

Стражники, не ожидавшие услышать такого, грубо расхохотались.

— Это ты, что ли, помирать собрался, герцог? — совсем осмелев, истерично взвизгнул белобрысый страж, все еще давясь от приступа неудержимого хохота.

Матей сделал над собой огромное усилие, чтобы не ответить грубостью на грубость.

— Я тут подумал, что у вас здесь воздух сыроват. А у меня, ребятки, астма. — Матей говорил медленно и внятно, чтобы смысл сказанного дошел до стражей. — Так что если что, я вас предупредил.

Стражники на секунду-другую замолчали, а потом возобновили партию в кости, шумно о чем-то споря и переговариваясь.

Матей откинулся на солому, застланную горностаевой мантией. Оставалось только ждать.

Приступ удушья подступил почти тотчас же. Герцог Эритринский для верности прижался носом к каменной стене, покрытой, словно росой, державшейся в подземелье влагой. Ему стало совсем плохо, воздуха не хватало. Он с шумом втягивал воздух, но тщетно. И спустя пару минут он потерял сознание.

* * *

Очнулся он совсем не в своей камере и совсем не в подземелье. Он лежал в настоящей постели, на настоящих простынях, правда, не шелковых. Рядом на спинке стула висела его неизменная мантия. Пленник несколько раз вдохнул воздух полной грудью, пытаясь избавиться от мерзкого сладкого вкуса, наполнившего рот. Наконец, перед ним перестали мелькать разноцветные круги, сознание начало приходить в норму. Матей осмотрелся.

Теперь он находился в какой-то круглой комнате с толстенными каменными стенами. В принципе, она не многим отличалась от его предыдущего места заточения, разве что в стене было крошечное окошко, через которое пробивались жиденькие лучики солнца, и в них кружился хоровод пыли. Герцог закашлялся, но быстро выровнял дыхание.

— Вы очнулись? — Проскрипел на ладан дышащий старикан, возившийся с какими-то микстурами у двери. Он был так мал, что Матей даже не сразу заметил его. Он смотрел на старикана и не верил своим глазам: неужели ему даже доктора прислали?

Тюремный штатный провизор прошлепал к двери, резко толкнул ее и крикнул:

— Он очнулся.

И тотчас же в комнату вломились начальник каземата со своим неизменным заместителем, два стражника, священник и — кто бы мог подумать — злой, не выспавшийся и весь в пыли Рокберн собственной персоной.

— Но больному нужен покой… — Проскрежетал лекарь. Рокберн посмотрел на него, как змей на мышку, и тот исчез за дверью.

— Очень умно было спровоцировать приступ, — без всяких предисловий раздраженно рыкнул граф.

— Приступ спровоцировало мое заключение в сыром темной каземате. — Спокойно ответил Матей. Ему непросто было сдерживать гнев, рвущийся наружу при виде ненавистного Рокберна, но он держался из последних сил. Краем глаза он заметил, что заместитель начальника тюрьмы записывает каждое его слово, его, а не Рокберна.

— Вас пришлось поместить на верхушку башни. — Высокомерно, но слегка заикаясь от волнения, проговорил начальник. — Обычно это помещение не предоставляется пленникам.

— Ах, ну извините, что доставил вам столько хлопот, — саркастично прошептал Матей, усмехнувшись. И тут же поморщился от головной боли — лучше сейчас было полежать спокойно и прийти в себя, а не устраивать словесные баталии с представителями власти.

— Это вовсе не значит, герцог, — что мы пойдем на какие-то уступки по отношению к вам, — проворковал Рокберн, просто-таки испепеляя взглядом своего пленника.

Матей предпочел не отвечать. Голос его все еще звучал сипло, да и чувствовал он себя неважно. Рокберн сказал еще что-то, но Матей его не слушал. Его голову заполнила одна-единственная мысль — удалось ли Рокберну захватить замок в отсутствие владельца и если да, то что он там пронюхал.

— Я был в твоем тайнике, Матей, — сказал тот тихо, приблизившись к изголовью кровати, следя за тем, чтобы священник не слышал ни слова из сказанного им.

— Ты лжешь, — еще тише прошептал герцог. — Никто без моего ведома не сможет проникнуть туда. А если и сможет, то никогда не получит того, что там находится.

— Это почему же? — Спросил Рокберн, косясь на священника, нагнувшись к герцогу настолько, что тот щекой чувствовал его дыхание.

— Любой, кто проникнет туда без моего ведома, тут же превратится в один из кустов золотарника, которых у меня и так уже слишком много.

— Очень остроумно, герцог, — прошипел Рокберн. Он пытался сделать вид, что сказанное Матеем его не тронуло, но Матей ясно видел в его глазах затаившийся страх.

— Не ищи мой Сад, Рокберн, — посоветовал Матей. — Это древнее заклятие, и я сам уже не помню, как его снять.

— Ты мне угрожаешь?

— Просто у Хиль-де-Винтера всегда будет только один владелец.

— Король подписал дарственную грамоту на Хиль-де-Винтер мне! — Рявкнул граф, выпрямившись, и стоявшие за ним подпрыгнули, а священник тихо охнул.

— Король не может отменить кровное право живого владельца, живого — даже если и после казни, — ответил сипло герцог, расстегивая рубашку. Ему снова становилось душно, только на этот раз от присутствия Рокберна.

— Простым смертным не спастись от казни пустынными гулами, Матей. Инквизиторский комитет по делам черной магии принял во внимание этот факт, они уже готовят обвинения в твой адрес, как адепта Чернокнижия, и я, в свою очередь, сделаю все, чтобы обвинение было подано в Суд как можно скорее.

Глава Совитабра сверкнул глазами и, развернувшись, так что полы его пыльного плаща взвились за ним, вышел из камеры. Начальник со своим заместителем, священник и стража незамедлительно последовали за ним.

Герцог, дождавшись, пока они уйдут и дышать станет легче, начал действовать. Откуда-то из карманов мантии он достал маленькую бляшку, потер ее большим и указательным пальцем, что-то зашептал, а приблизился к окну. Окно было расположено так высоко, что ему пришлось подставить стул, чтобы выглянуть на улицу. «Ну давай же, быстрее,» — шептал Матей, всматриваясь в узкие улицы города, которые с башни просматривались, как на ладони. И вот на одной из них, ведущей к тюрьме, он увидел темно-серую точку, быстро движущуюся по направлению к нему. Люди в страхе с криком разбегались от несущегося по городу коня, потому что это был именно он — боевой конь-гора Дым. Как только жеребец остановился под башней, весь в мыле, Матей заметил, что с него свисала оборванная упряжь, на которой переливались на солнце серебряные бляшки, такие же, какую держал в руке он сам.

У герцога не было никакого желания прыгать, целясь в седло, с высоты четвертого этажа. Потому Матей осмотрел комнату, и взгляд его упал на видавшую виды простынь на ложе. Герцог отстегнул от пояса застежку, не раз выручавшую его, когда нужна была остро-заточенная вещь, а клинка под рукой не было. Ему понадобилось около пяти минут, чтобы разрезать ткань на тонкие, но способные выдержать человека полоски. Он уже связывал их воедино, сплетая в некое подобие веревки, когда за дверью вдруг послышалось бряцанье оружия стражников.

— Только этого мне еще не хватало! — Матей не мог допустить того, чтобы его остановили и, как мог быстро прочитал заклинание, чтобы не впустить стражников в камеру. Замок, громко щелкнув, закрылся; за дверью послышать испуганные возгласы стражников, вплотную подошедших к двери.

Матей принялся лихорадочно связывать оставшиеся куски простыни, но времени на это у него не осталось — стражники начали дружно выламывать дверь.

Бросив оставшиеся куски, герцог торопливо набросил на плечи мантию, в надежде, что она смягчит его рискованное приземление. Он крепко-накрепко привязал получившуюся веревку к одному из прутов решетки на окне, а остальные, чтобы не мешали, заклинанием заставил выскочить из стен. Какие бы версии его побега потом не строил Рокберн, он сразу поймет, что без магии дело не обошлось. Но доказать все равно ничего не сможет. Так что придется ему взыскать с начальника каземата за то, что решетки плохо закреплены в стенах.

Не теряя времени, Матей, взявшись за конец веревки, выпрыгнул из окна. Конечно, его постельное плетение оказалось коротковато, оно не дотянулась даже до первого этажа, но беглеца это не остановило. Набросив на голову капюшон мантии, он спрыгнул на землю и, не вставая, откатился в сторону, пытаясь смягчить удар. Все тело саднило от падения, но он заставил себя подняться на ноги и забрался в седло, и в тот же момент услышал звук взламываемой двери и крики стражников, поднявших тревогу. Но, что бы они там не предпринимали, Дым был таким конем, на которого можно было положиться — быстрым и сильным. Он тяжело храпел, когда они, наконец, вылетели за пределы города, проскакав мимо пытавшихся остановить их стражников у городских ворот.

Матею во что бы то ни стало хотелось поскорее очутиться в родном Хиль-де-Винтере, хотя он и знал, что сейчас этого делать не стоит. Замок наверняка был занят огромным войском, и Дым порядком устал. Даже такому мощному животному было тяжело долго скакать карьером, и Матей умолял его продержаться хотя бы до того, как они въедут в Ульмский лес. Беглец не сомневался, что за ним погоня, и, сорвав по пути две ветки с одного дерева, бросил их на развилке дорог, предварительно что-то прошептав. Может, поэтому посланные вдогонку стражники не смогли его найти.

Матей с конем все дальше углублялись в вязовый лес, полный первозданной тишины, странных запахов и диких зверей. Последнее тревожило Матея больше всего.

Дым вдыхал уже воздух с хрипом, который больно было слышать, тряс косматой головой и, в конце концов, вопреки воле всадника, перешел на неторопливый шаг. Герцог не стал принуждать коня убыстриться железом, вместо этого он спешился, бросив мантию в седло, и зашагал по лесной тропинке рядом с конем, ведя его под уздцы.

— Понимаешь ты или нет, что как раз этого нам сейчас и не хватало, — сказал он на ухо коню, похлопывая его по могучим бокам. — Я-то понимаю, Дым, что даже такие колоссы, как ты, иногда устают. Но нам во что бы то ни стало нужно дойти туда, куда мы направляемся, пока нас не нашли волколаки или другие какие твари.

Дым замотал головой, то ли отгоняя надоедливую муху, садящуюся на клочья пены у губ, то ли выражая согласие с хозяином.

— Ты ведь чувствовал, Дым, что тебе будет нелегко, когда я жеребенком выбрал тебя и стал твоим хозяином, — Матей на ходу снял с себя рубашку и принялся вытирать ей мокрого от пота коня. — Так уж получилось, что я всегда влипаю в какие-нибудь дурацкие истории.

Матей говорил с животным, чтобы успокоить его, а сам вглядывался в каждый кустик, вслушивался в шуршание каждой ветки, каждого листика, надеясь не услышать воя проклятых волколаков.

— Ну же, Дымок, — обратился он к коню. — Осталось совсем немного, и мы будем в безопасности. Нам придется еще немного проскакать, иначе Рокберн или кто другой может нас настичь.

И с этими словами Матей, еще раз хорошенько вытерев бока животного, вскочил в седло. И хотя Дым всячески упирался, герцогу с помощью ли магии или чего-то другого, удалось заставить лошадь сменить аллюр на более быстрый. Тяжелому боевому коню нелегко далось это, и он с посвистыванием перешел на размашистую рысь.

Ехали еще менее четверти часа. Недалеко от тропки показалась небольшая покосившаяся хижина посреди поляны. С одной ее стороны был вырыт колодец, который прикрывал от солнца старый куст калины. С подветренной стороны был обустроен загон под навесом, в котором герцог и оставил уставшего коня. Но он не занялся Дымом, не дал ему воды. Он даже не снял мантии и замшевых сапог, войдя в хижину; а прошел в красный угол, взял свечу, которую Като оставила там, а также глиняную чашу и вышел на порог. Остановившись, Матей зажег свечу, накапал в чашу немного воска, чтобы она держалась, как вдруг услышал вой. Не волчий, но вой волколаков. Близко, совсем близко.

Дым на заднем дворе испуганно захрапел и заметался, рискуя сорваться с привязи. Но Матей занялся другим — он отстегнул с седла флягу с красным вином и вернулся на порог дома. Как только он это сделал и встал, держа в одной руке флягу, в другой чашу со свечой, перед ним словно бы из-под земли выросло с полдюжины волколаков. Один из них, черный и крупный, с горящими глазами, вышел вперед.

— Чего ты ждешь? — Спросил его насмешливо Матей, предварительно зубами открыв флягу и вылив ее содержимое в чашу, чуть не загасив свечу, высившуюся теперь из вина, как Хиль-де-Винтер посреди моря.

Волчьи глаза, похожие на две круглые маленькие лампы, наблюдали за каждым движением герцога. Волколак, а это, несомненно, был он, молчал, оставаясь на том месте, где остановился.

Матей не стал затягивать свой ритуал. Не выпуская чашу из рук, он расстегнул пояс и острой, как бритва, застежкой, порезал пальцы. Кровь окрасила пояс в красный цвет, но он стиснул зубы и окунул пальцы в вино.

Эритринский маг сказал вслух всего одно слово, но мощь его была такова, что сильный внезапный порыв ветра едва не затушил свечу. Волколаки бросились прочь, врассыпную, и только один из них, тот, что подошел ближе всех к Матею, остался стоять на месте, как вкопанный. Он по-прежнему не произнес ни слова, и его и без того круглые глаза еще более округлились.

— Прочь! — Крикнул Матей и одновременно выплеснул содержимое бокала в сторону черного волколака.

Зверь, если его можно было так назвать, взвизгнул, как раненная собака, шерсть его поднялась дыбом, он оскалил зубы, затем повернулся и исчез под пологом леса. Матею показалось, что он увидел его светящиеся глаза где-то под деревьями метрах в двадцати, но тут же подумал, что это — его разыгравшееся воображение. Волколаки обычно не смели даже обернуться после заклятья на крови, не то что вернуться и напасть.

Остаток дня герцога Эритринского прошел без происшествий. Он набрал воды в колодце, отпил из бадейки сам и позаботился о коне. Жаль, но в хижине не нашлось ничего съестного, а ехать в «Золотой клен», находившийся в нескольких километрах отсюда, ближе к побережью, он не посчитал безопасным. Он еще помнил те горящие глаза волколака у порога, и благоразумно решил не покидать хижины.

Покончив с мелкими делами, он не лег в постель. За разбитым окошком ночь наступала на Ульмский лес, и Матей Эритринский зажег свечу. Он присел за выскобленным, изъеденным древоточцем столом, и в его руках откуда ни возьмись появился пасьянс.

Пасьянс состоял из почти квадратных, потертых, но очень искусно разрисованных карточек. На обороте каждой из них было изображено море и исчезающий в рассветном зареве месяц, и все это окружал сложный орнамент, нанесенный золотом.

Неизвестно, были ли это карты таро, а может, какие другие, но Матей умело перетасовал их и собрался уже разложить пасьянс на весь стол, как внезапно из колоды выпала карта. Он посчитал ее ответом на свой вопрос и, отложив остальные карты, медленно перевернул ее, опасаясь, как бы она ни сулила чего плохого. На карте был изображен отшельник, сидящий в темной пещере.

— Одиночество. — Сказал сам себе герцог, разглядывая карту. — Смирение и Одиночество. Что ж, я уже начинаю привыкать и к тому, и к другому.

Убрав карту в колоду, он затушил свечу и лег спать, закутавшись в теплую овчину-покрывало.

Наутро Матей задал побольше корма Дыму, а сам пешим ходом отправился в чащу леса в поисках еды. Лето было в разгаре, так что на благородные грибы еще можно было не надеяться. Зато дальше в горы можно было найти чернику. Но у Матея не было никакого желания отходить далеко от хижины, на которую он наложил оберег от всякой нечисти, и он предпочел заняться поисками дичи неподалеку.

Пробираясь сквозь заросли молодых деревьев, он осматривал их верхушки в надежде увидеть хоть какую-нибудь птичку. Но природа сегодня не была благосклонна к нему, только воробьи и крошки-корольки своим щебетаньем нарушали покой леса.

Герцог проклинал Рокберна за то, что при аресте у него отняли его любимый фламберг. Разумеется, он не многим был бы сейчас полезен, разве что мог защитить при встрече с кабаном. Но все равно Матею было тяжело думать о том, что его меч, его самый любимый меч, находится в руках у подлого человека. И хотя клинок был почти в метр с четвертью длиной, Матей при своем росте не находил его неудобным, точно также, как и излишняя грузность и массивность еще одного его любимца — Дыма — также не казалась ему недостатком.

Итак, из оружия при герцоге сейчас не было ничего, кроме Слова. По всей видимости, он надеялся применить к своей жертве мрачное заклинание остановки сердца.

Сам того не подозревая, он вышел к Эвстену. Горная река разливалась здесь, образуя глубокую заводь с камышом. Над нею низко нависали ветви ив, купаясь в прозрачной воде и скрывая его от посторонних глаз с противоположного берега. Заводь кое-где поросла ряской, и можно было надеяться на встречу с ее любителями — дикими утками. Как только он услышал кряканье, то с быстротой молнии вынырнул из своего укрытия, наметил жертву и, вперив в нее взгляд, произнес нужные слова. Утка, слабо взмахнув крылом, затихла и поплыла вниз по течению, увлекаемая водами Эвстена. Матей быстро сбросил с себя всю одежду и, бросившись в ледяную воду, поплыл за добычей.

Течение само вынесло утку на отмель, и герцог пожалел, что прыгнул за ней в холодную горную реку. С него ручьями стекала вода, он еле отыскал свою одежду и был вынужден греться на солнышке, прежде чем облачиться в свое одеяние. Наш охотник-Словом несколько раз оглядывался на кусты, росшие неподалеку; что-то тревожило его сердце. Ему казалось, что волколак вернулся за ним и поджидает его в этих кустах, но ведь это не могло быть правдой, и в то же время чутье подсказывало ему, что он здесь не один.

— Матей, — кто-то тихо позвал его.

Герцог вскочил, утка выпала у него из рук, когда он увидел, кто перед ним.

Энсета.

С обветренным, загорелым лицом в частой сеточке морщин, с лучистыми, но почти бесцветными глазами. В общем, она выглядела почти так же, как в день, когда ее нашла Като, разве что сменила свой холщовый мешок на настоящую одежду: длинное рабочее платье черного цвета и такую же черную накидку. На ногах у нее были туфли из темной кожи, а в руке она держала замысловатый по форме посох.

— Ведьма, — только и смог проговорить пораженный Матей.

— Знаешь, герцог, когда я узнала, что ты заночевал в моей лесной сторожке, я решила вмешаться. Не по своей же воле ты покинул свои шелковые хиль-де-винтеровские простынки ради ночлега на моей старой латанной постели, ведь так? — Ее голос звучал и строго, и со смехом. Какое бы впечатление она ни производила, Матей чувствовал, что побаивается ведьму. Тем более его насторожило ее внезапное появление, которого он совсем не ожидал.

— Откуда ты это узнала? — спросил герцог, все еще ошеломленный появлением Энсеты. — Я не заметил в хижине никаких расставленных заклинаний.

Энсета захохотала, задев чувства герцога.

— А ты ведь и не искал, герцог. — Игриво заметила ведунья, словно ей предложили поиграть в прятки. — Ты был занят своим пасьянсом.

«Одиночество», — вдруг пронеслось в голове Матея. Он не должен был встречать Энсету. Он должен был провести этот день в одиночестве, чтобы не спугнуть фортуну, которая так необходима была ему в предстоящем деле.

— Так что сказал тебе твой пасьянс? — все еще продолжая смеяться, спросила Энсета.

— Он сказал мне, что я не должен был встретить тебя на своем пути, — огрызнулся Матей.

Энсета внезапно помрачнела. Она стала, как грозовая туча, превратившаяся из милого на вид облачка.

— Как грубо. Никогда не верила пасьянсам, — выдавила она из себя.

Матей нагнулся и поднял убитую утку, собираясь вернуться в хижину.

— Куда ты? — Окликнула его ведьма. Она удобно устроилась на большом вывороченном с корнями дереве и, похоже, никуда не собиралась уходить.

— Мне нужно вернуться в хижину, — проговорил Матей. Он надеялся, что Энсета не пойдет за ним и не нарушит его планов.

— Давай зажарим утку здесь, Матей. — Предложила она. — Пока ты со мной, тебя никто не тронет.

И с этими словами она просто развела руками, и перед ней вдруг весело заплясал костер, в который она уже подбрасывала сухой валежник.

Матей, уязвленный таким напоминанием о его страхах, чуть ли не с ожесточением принялся ощипывать утку. Энсета, убедившись, что костер уже не затушит набежавший ветерок, отняла у герцога тушку и принялась ощипывать ее сама, оперев свой посох о ближайшее дерево.

— А я перед нашей встречей, Матей, как всегда гадала на кофейной гуще. — Энсета говорила беспечно, словно встретила старого знакомого, с которым просто рассталась пару дней назад, словно и не было ее таинственного исчезновения на долгие годы. — Выпила чашечку, и дай, думаю, загляну в будущее. Все-таки я так привыкла к этому. Тяжело ведь отказываться от знаний. — Энсета ощипывала утку с поразительной скоростью, словно последние несколько лет только и занималась готовкой и домашним хозяйством. — И можешь представить себе мое удивление, когда я увидела тебя рядом с собой. Я поразилась; я думала, ты каким-то образом смог найти меня. Но потом я подумала, что будет лучше, если я сама проверю, как твои дела.

Матей опустил взгляд, делая вид, что его интересуют угольки в костре.

— Я так и подумала, что у тебя не все в порядке, — сказала за него Энсета, внимательно изучая его лицо.

— Я бы справился один, — тихо проговорил Матей.

— Да брось! — Перебила его колдунья. — Бродишь тут один по лесу, кишащему волколаками, тьфу, и слово-то это произносить боязно. Один, без оружия, полагаясь только на магию.

— На магию всегда полагаются только люди, которым нечего терять, — изрек Матей, протягивая Энсете прут, на который можно было насадить утку.

— Вот-вот. — Поддакнула она. — Но ведь тебе всегда было, что терять. У тебя есть власть, земли. Чего стоит один Хиль-де-Винтер! И потом, у тебя всегда было какое-то влияние на людей. В конце концов, у тебя дворянский титул и король в ближайших родственниках!

— Вот это последнее у меня только и осталось, — безрадостно сообщил герцог.

— А как же замок? — охнула колдунья, на секунду забыв об утке, от чего та чуть не упала в огонь.

— Проклятый Рокберн, глава Совитабра, захватил его.

— Но почему же ты до сих пор не разделаешься с ним? — Удивилась колдунья.

— Он сам неплохо знаком с магией и ищет любой повод, чтобы обвинить меня перед всем честным народом в причастности к колдовству.

— Вот видишь! значит, я вовремя нашла тебя! — Сказала Энсета, поворачивая утку, чтобы она равномерно пропекалась.

— Он ничего мне не оставил, — продолжил свои душевные излияния герцог, сидя у самой кромки воды и время от времени бросая в нее кусочки ветки, которую теребил в руках. — Даже мой меч у него. Хорошо хоть, Дым, мой конь, пока со мной. Если бы не он, я бы до сих пор гнил в каком-нибудь подвале каземата.

— Ну, не все так безнадежно, я думаю, — утешила его Энсета, получше пристраивая утку и подсаживаясь ближе к Матею.

Матей отрицательно покачал головой.

— Одно дело устроить побег из острога, так, чтобы никто не заметил колдовства. Но как в одиночку взять замок, я даже не представляю. Там сейчас, наверное, все войско Сеймурии, как они только там поместились.

— Ну почему в одиночку? Ведь теперь я с тобой, — ведунья улыбнулась, и вокруг глаз ее словно кто-то кинул по тонкой сетке морщин.

Глава 19. Падение Хиль-де-Винтера

За день до этих событий Рокберн не мог усидеть на месте, сложа руки и ожидая, пока ему поднесут ключи от Хиль-де-Винтера. Той же ночью, когда конное войско было еще только на подходе к замку, он бросил все дела и примчался к острову, на котором высилась эритринская твердыня. Было далеко за полночь, ночное небо не освещала ни звездочка, даже луна и малиновая планеты войны скрылись за облаками, но то, что происходило на подходе к острову, видно было и с суши.

Тысячи факелов горели вокруг Хиль-де-Винтера, как звезды, упавшие с небес в соленое море. Их свет покачивался в такт боевых кораблей, на которых они были закреплены. Повсюду сновали вооруженные до зубов воины, они кричали что-то друг другу с кораблей, бесчисленных шлюпок и с берега. Наконец, все было готово, несколько кораблей выстроилось в цепочку от суши до острова, между ними настелили доски, защитили их сверху стальным навесом, дабы укрывшиеся в Хиле не смогли поджечь все это огненными стрелами — и по этому коридору-помосту на остров начала переправляться многотысячная конница под руководством Ноктурнуса.

Рокберн остановил коня на вершине утеса, высившегося над расположившейся на берегу армией, ожидающей своей очереди переправиться к Хиль-де-Винтеру. Насколько мог различить во тьме Рокберн, в Хиль-де-Винтере лучники заняли свои места по башням, над воротами горели сигнальные огни тревоги, но в целом в замке осаду, видимо, предвидели, и потому восприняли начало переправы королевского войска на остров без паники и довольно спокойно.

— Признаться честно, план и сейчас кажется мне безумным, — услышал мэр голос командующего конницей позади себя. Он восседал на грузном рыжеватом жеребце под стать ему самому, такому же уставшему за долгий путь из первопрестольной, и в дорожной пыли.

— Это почему же? — Рокберн как-раз-таки не сомневался в том, что они возьмут замок, и удивился словам командующего.

— Хиль, сколько он стоит, никто еще не смог взять, — Ноктурнус достал табак и трубку, закурил сам и предложил Рокберну, но того охватил мандраж, у него даже тряслись руки, и граф отказался, чтобы скрыть это.

— Они не смогут противопоставить нам нужное количество воинов. — Заметил Рокберн, наблюдая, как переправившаяся конница, закованная в непробиваемые доспехи, выстраивается перед замковыми воротами для штурма.

— От этого места всегда веяло чертовщиной, — философски заключил Ноктурнус, попыхивая трубкой.

— Вот заладил, как старая бабка! — Рассердился Рокберн. — Единственное, что было связано с чертовщиной в этом месте — это герцог, и сейчас он, к твоему сведению, сидит за решеткой, где ему и положено быть.

— Много лет назад я имел несчастье повстречаться с герцогом, — начал Ноктурнус резко изменившимся голосом. — Это демон, которого не остановят ни копье, ни людские слезы, ни, уж тем более, каменные стены в его мерзких делах.

Рокберн повернулся в седле к воину и внимательно всмотрелся в его обветренное лицо, изборожденное преждевременными морщинами. Командир конницы смутился, он вовсе не хотел сейчас разводить сентиментальных откровенных разговоров, тем более с Рокберном, слова как-то сами слетели с его губ. Он пришпорил коня, птицей слетевшего с мыса к кромке воды. На полном скаку преодолел помост, соединивший сушу и остров, рискуя вместе с конем упасть в разыгравшееся море. На скаку он построил гигантскую конницу в шеренги и повел в атаку на замковые ворота. Это был человек, которому нечего было терять и бояться.

Защитники крепости, не многим больше сотни конных, пеших и лучников, с замиранием сердца следили за тем, как на ворота нацелили обитый железом таран из цельного ствола дуба. «Еще поднажмем!» — слышался внизу голос Ноктурнуса, мечущегося вокруг тарана. Капеллан Хиль-де-Винтера, отец Иоанн, в кои-то веки покинул свою часовенку и наблюдал за штурмом с одной из башен, окружавших ворота. Он был немолод, седой, как лунь, и маленького роста, но, пожалуй, никого в замке не уважали больше него. За исключением, может, только самого хозяина замка — Матея. Капеллан, кстати, единственный, наверное, во всей Сеймурии отказывался верить слухам о причастности герцога к черной магии. А может, причина его теплых чувств к хозяину замка была другая — его, как еретика, учившего, что спасет не Вера, а Любовь, отлучили от церкви. Но Матей приютил его и оставил капелланом замка, защитив от преследователей.

— Смола в котлах уже закипела? — Спросил он командующего Северной Башней, теперь окруженной вражеской конницей. Капеллан понимал, что в случае захвата замка его как минимум ждет тюремное заключение, а может, и казнь, и потому взял на себя командование обороной.

— Не думал я, отче, что услышу эти слова от вас, — хихикнул один из вояк, готовясь вылить кипящую смолу на головы осаждавших крепость.

— Я тоже не думал, что твердыня Хиль-де-Винтер когда-нибудь будет осаждаться такими мерзкими двуличными демонами, что сейчас ломают наши ворота. По моей команде… Выливай!

Снизу послышались дикие вопли штурмующих, на которых попал этот адский душ из обжигающей смолы.

— Отче, а как же ваши призывы любить всех и все в этом мире? — Не унимался воин, наполняя котел новой порцией смолы.

— Подумай лучше о ваших семьях, что сейчас сидят в своих домах в Хиль-де-Винтере и опасаются, что с минуты на минуту их могут проткнуть копьем. — Капеллан вышел из башни на внешнюю стену замка и лично зажигал оперение стрел у лучников, которыми они стреляли в нападавших. — Если они возьмут замок, нам всем здесь конец… — прошептал он самому себе.

— А что, если они проломят ворота? — испуганно спросил юноша в кольчуге, оказавшийся Дэзом, метавший во врагов камни из пращи.

— Не проломят, — уверенно заявил капеллан, вслушиваясь в ободрительные возгласы военачальников под стенами замка. — Ворота сделаны так, что скорее им удастся снести стену, чем проломить их.

— Кажется, это они сейчас и сделают!

У восточной части замковой стены, обращенной к суше, нападавшие сделали подкоп. Чтобы на них не попадала смола и стрелы, они укрылись железными листами, составленными в виде навеса. И действительно, как ни старались защитники замка помешать этому, воины зарывались все глубже и глубже под стену. А затем они вдруг вышли из вырытой ямы, протянули намасленный шнур и подожгли его. И это был конец Хиль-де-Винтера. Грянул чудовищный взрыв, стены замка содрогнулись, так что капеллан еле устоял на ногах. Половина восточной стены пала, и путь нападавшим в замок был открыт. Они восприняли это как победу, их командир первым ринулся в образовавшийся проем, чудом увернувшись от арбалетной стрелы. Чудом… Почему чудо существует для таких, как он? Почему чудеса случаются для тех, кто пришел разрушить то, что строили тысячи рук не один век? Капеллан не вернулся в часовню. Он не остался с защитниками на стене поджидать противника. Он быстро спустился со стены, на ходу стаскивая свое священнослужительское облачение, добрался до конюшни и оседлал коня. Но как только Иоанн выехал из конюшни, подоспевший Ноктурнус проткнул его копьем, приняв за дезертира. Ноктурнус терпеть не мог тех, кто бежал от собственной судьбы.

* * *

— Куда ты, Ноктурнус, стой! — Кричали ему командиры отрядов, пытаясь угнаться за ним и на скаку расправляясь с защитниками замка.

Но Ноктурнус словно не слышал их. Может, его оглушило, когда подрывали стену замка, а может, из-за чего-то другого. Не замечая ничего вокруг, он мчался к красивому зданию, высившемуся на краю базарной площади Хиль-де-Винтера, ко дворцу. Один арбалетчик попытался преградить ему путь, но командующий конницей даже не обратил на того внимания, и конь его сбил нападавшего на скаку, и тут же взвился, перемахнув через ограду дворца. Ноктурнус, не теряя времени, направился прямо к парадной лестнице, преодолел несколько пролетов прямо на коне, и очутился в тронном зале, в котором раньше принимали самого короля.

И только тут Ноктурнус спешился.

Тронный зал Хиль-де-Винтера был великолепен. Стены и пол украшала сизая, в разводах, мраморная плитка. Вдоль стены с высокими стрельчатыми окнами тянулся бесконечный дубовый стол с двумя скамьями, видимо, служивший для званых пиров. А в самом конце зала на красочном ковре тонкой работы находился такой же богато украшенный трон. Над ним висело полотнище с гербом герцога и Хиль-де-Винтера — лиловый с золотом рисунок цветка на белом фоне. Герб окружали доспехи и оружие всадника — копье и топор на длинной рукояти, а по краям его были пришиты шкурки горностаев, указывающие на законность притязаний Матея Эритринского на трон всего Сеймурианского королевства.

По всему периметру комнаты располагались большие камины, а над ними — подставки для факелов и свечей. Но зал уже не требовал их света — темное небо становилось все светлее и светлее, словно кто-то добавлял к его тону белил, а на востоке мягко золотились облака, предвещая появление солнца. Все больше робких утренних лучей пробивались сквозь узкие окна в зал, воздух наполнялся криками чаек, ласточек и солоноватым запахом моря.

Ноктурнус услышал цокот своего коня позади себя и вдруг вспомнил ужасы прошедшей ночи. Он осмотрел свое облачение и только сейчас понял, что весь испачкан кровью, наполовину своей, наполовину чужой. В тронном зале кроме него не было ни души, но Ноктурнусу все еще чудились предсмертные крики его жертв. Его взгляд упал на золотой ключ от Хиль-де-Винтера, висевший над центральным камином, и он тихо прошептал: «Так вот, значит, какова твоя цена, власть».

— Ноктурнус, Рокберн сейчас будет здесь, — молодой воин, вбежав в зал, тут же осекся, увидев своего начальника в совсем не победоносном настроении.

Гонец стремительно вышел, Ноктурнус только успел вытереть с лица пот и кровь, как на его месте словно из-под земли вырос Рокберн.

— Правду говорят, Ноктурнус, что ты знаешь свое дело, — глава Совитабра, а теперь и Хиль-де-Винтера, светился так, что походил на солнечный диск, взошедший, наконец, над линией горизонта. — Только зря, конечно, ты разделался с капелланом.

В голосе Рокберна не звучало ни упрека, ни недовольства, он был таким же холодным и безразличным, как всегда, однако в этот момент Ноктурнус резко обернулся к пришедшему.

— Что это значит? — Встревожено спросил он.

— Тот всадник в белом подряснике у конюшни, которого ты пронзил копьем, это был замковый капеллан. Или ты не знал? — Рокберн изучающее уставился на воина.

Ноктурнус помотал головой.

— Я думал, что это воин в ночной сорочке, бегущий с поля боя, — честно признался полководец.

— Это создаст проблемы не только для тебя, но и для меня, — процедил сквозь зубы Рокберн, разглядывая ключ от замка над камином.

— Ты хочешь отвертеться от награды, что обещал мне за взятие замка, — догадался Ноктурнус.

Рокберн рассмеялся, и его стальной звонкий смех эхом разнесся по огромному залу.

— А с какой это стати мы с тобой на ты, Ноктурнус? — Прошипел он, двинувшись к ключу, на пути грациозно огибая стол и лавки.

— Это подло, Рокберн. Настолько подло, что ни в какое сравнение не идет с моим преступлением против капеллана, — глаза Ноктурнуса сузились от неприязни, и он двинулся к выходу. — Я не знал, что делаю, а ты идешь на подлость сознательно.

— Я смотрю, ты взялся проповедовать вместо капеллана, — хохотнул Рокберн, сдергивая ключ со стены. — Ты поосторожнее, а то на твое место командующего тоже могут подыскать кого-нибудь другого.

Ноктурнус плюнул себе под ноги и поспешно вышел из тронного зала.

* * *

Рокберн, сняв ключ со стены, не стал задерживаться. Сунув трофей в тот же карман, в каком покоилась дарственная на замок, он принялся обшаривать комнаты дворца. Он заходил во все подряд, без разбора, заглядывал за шторы, обыскивал комоды и секретеры, простукивал стены. Рокберн наведался даже в ванную комнату, где спустил воду из бассейна и внимательно изучил его дно.

— Я доберусь, Матей, до твоих секретов, — сказал он самому себе, наугад открывая книги в личной библиотеке герцога. — Справочник о болезнях… выездка лошадей, нет, не то…учетные записи…. трактат Анабуса об огне… ну ничего, мне нужно немного времени, только и всего.

Рокберн захлопнул последнюю книгу с пожелтевшими от времени страницами и, высунувшись на анфиладу, опоясавшую весь этаж, крикнул толпившимся внизу конным воинам:

— Ключницу и всю прислугу ко мне!

— Вряд ли кто-то еще остался, — ответили ему снизу.

— Я сказал найти и привести! — Заорал Рокберн, и трактат Анабуса, разорванный на две части, со стуком упал на пол.

Воины не ослушались его приказа и нашли, наконец, ключницу, пару кухарок и горничных. Рокберн, не мешкая, ворвался к ним в кладовку за кухней, где женщины пытались переждать осаду.

— Почему так долго искали, лоботрясы? — Напустился он на воинов. Но конные воины не привыкли к такому обращению, и просто молча вышли из каморки, оставив Рокберна один на один с прислугой.

— Мы ничего не знаем, — дрожащим голосом произнесла одна из кухарок, жавшаяся у большого горшка с солониной.

— Конечно, ВЫ ничего не знаете, — зло гримасничая, ответил ей граф. — А вот эта знает! — Он схватил за локоть ключницу, с пояса которой свисало по меньшей мере несколько десятков разномастных ключей, и выпихал ее в помещение кухни.

Рокберн захлопнул за собой дверь в каморку, оставив прислугу там в полной темноте, и обернулся к ключнице.

— Ну? — Только и смог выдавить он, издерганный собственной беспомощностью. Рокберн не ожидал, что докопаться до тайн Матея, спрятанных в стенах замка, будет так нелегко.

— Ваша светлость, — осторожно начала ключница, теребя пояс дрожащими руками. — Хочет, чтобы я показала вам замок?

— Да не хочет ничего такого наша светлость! — Вспылил Рокберн. — Где герцог Эритринский держит все свои причиндалы, где?

— Я не понимаю, о чем вы, — ключница робко улыбнулась. Ее ровные зубы казались ослепительно-белыми на загорелом обветрившем лице.

Накопившийся гнев переполнил Рокберна, как вода рано или поздно переполняет любой сосуд, и он, схватив ключницу за плечи, потряс ее.

— Я спрашиваю, где Матей занимается магией?

Ключница, вскрикнула, испуганная поступком мэра, отступила на шаг назад, высвободившись из его цепких рук, по пути задев посуду, разбившуюся от падения.

— Чертова неряха! — Рыкнул на нее Рокберн.

— Наш капеллан говорит, что магией заниматься грешно. А его превосходительство герцог…

— Все уже! Договорился ваш капеллан! Больше не будет никого наставлять на путь истинный! — Рвал и метал Рокберн.

Женщина испуганно прижала руку ко рту.

— Говори, где Матей это делает, иначе…

Он замахнулся на ключницу, и та испустила отчаянный вопль, едва увернувшись от удара.

— Я ничего не знаю, ваша светлость, — давясь слезами, проговорила ключница в попытке убежать от Рокберна.

— Не знаешь, так узнай! Иначе к вечеру твоя голова окрасит кровью древко моего копья, и твои жалкие волосенки будут развеваться на ветру вместо флага над Хиль-де-Винтером! — Не унимался Рокберн, закрывая перед ней дверь из кухни. — У меня мало времени… возиться тут еще с вами, чертовы кухонные потаскухи.

Рокберн превратился в пышущий огнем вулкан. За все то время, пока он шел к конюшне, он успел обругать каждого, кто попадался ему на пути. Все еще плохо владея собой, он, наконец, взобрался в седло и приказал переправить себя на сушу. И лишь когда он очутился на пароме, мало-помалу ему удалось-таки обуздать свой гнев. Да, они захватили Хиль-де-Винтер всего лишь за ночь. Его карман вместе с дарственной теперь оттягивал ключ от замка. Но кто говорил, что все в этой жизни дастся ему так легко? Матей — хитрый лис, не зря он был одним из самых богатых и влиятельных людей Сеймурии, конечно, пока Рокберн не провернул все это дельце с лишением его прав на замок. Так с какой это стати секрет Матея должен был быть где-то на виду?

Когда волна гнева и безрассудства улеглась, Рокберн уже был на подъезде к Совитабру. До каземата было рукой подать, и только тогда он сообразил, что Матей и в темнице не станет ему просто так рассказывать, где спрятаны его магические секреты. Ну ничего. В этот раз он не будет брать с собой на допрос святого отца. И, если герцог не сломается под пытками, он применит к нему одно из заклинаний, которое развяжет бывшему владельцу Хиль-де-Винтера язык.

Глава 20. Взятие замка

Они привязали Дыма на утесе под деревом, а сами подползли к самой его кромке и легли, чтобы их не заметили часовые из Хиль-де-Винтера.

Ночь поглотила и небо, и землю, и море Кэтлей, тихое и спокойное, гладким черным шелком расстелившееся перед ними. В лесу у них за спиной все время что-то шумело, протяжно вскрикивал филин, но ничто не могло отвлечь Энсету и Матея от созерцания Хиль-де-Винтера.

— Мне всегда нравился этот замок, — тихо сказала она, поддавшись захлестнувшим ее воспоминаниям.

Хиль-де-Винтер весь пылал сигнальными огнями, словно один большой маяк посреди бескрайнего простора моря и неба. Матей знал, что там, дальше, есть еще острова, которые хорошо просматриваются с башен замка в ясную погоду, но они были не заселены людьми и ничем не выдавали себя под покровом ночи.

— Это она? — Спросила Энсета, костлявым пальцем показывая на маленькую башенку, торчавшую прямо из воды чуть в стороне от Хиль-де-Винтера.

— Это маяк. — Пояснил герцог. — Раньше суда, подходившие в гавань перед замком, часто натыкались на подводную скалу, на которой он стоит. Это продолжалось, пока мой прадед не построил этот маячек-башенку.

— Красиво, — протянула Энсета, глядя на мерцание сигнального огня сквозь витражные окна башенки, делая ее похожей на огромную свечу, словно поднявшуюся из морских глубин. — Вот туда-то нам и нужно.

— Но как? — Матей посмотрел на ведьму, словно на ума лишенную. Отсветы огней замка плясали на ее лице, глаза старой колдуньи искрились, от чего она, казалось, даже помолодела на вид.

— Шевели мозгами, герцог, — посмеялась Энсета.

— Неужели, — у Матея мелькнула безумная догадка. — Ты собираешься превратить нас в птиц?

— Конечно, нет. Ведь тогда нам сначала пришлось бы научиться летать. А у нас на все про все не так уж и много времени. Я собираюсь вызвать Их, Матей.

Герцог молчал с минуту, уставившись на свою спутницу с широко открытым ртом.

— Но стоит ли?

— А почему бы и нет? Ведь они просто созданы для таких задач, которые кажутся на первый взгляд невыполнимыми.

Энсета отошла подальше к лесу, чтобы ее не было видно часовым на башнях.

— Я думаю, небольшая гроза им не повредит, — Сказала она, оглядываясь на замок.

Энсета, сжав в руке посох, резко вскинула руки в каком-то экзальтированном жесте и громко выкрикнула какое-то незнакомое Матею слово, от чего птицы, мерно дремавшие на верхушках деревьев, с шумом и криками поднялись в воздух. Буквально на глазах у герцога темное ночное небо, до того ясное и усыпанное звездами, словно бриллиантами, стало затягиваться белесыми тучами. Тучи слетались на зов колдуньи, набухали и сталкивались, словно дикие звери в схватке. Они закрыли уже и месяц, так похожий на тот, что был нарисован на обороте гадальных карт Матея. И вот, озарив на мгновенье все, блеснула ослепительно яркая вспышка молнии, ударив где-то в море близи Хиль-де-Винтера. Матею даже показалось, что он на миг различил огромные кипарисы, росшие дальше, на Мраморных островах, такой яркой была вспышка. Сразу же за ней последовал ревущий раскат грома, оглушивший его и колдунью, все еще не менявшей своего положения с высоко поднятыми к небу руками. Налетевший порыв ветра поднял в воздух сухие ветви и листья, содранные с деревьев, но тут же затих, потому что с небес на землю хлынули потоки дождя.

Дождь хлестал немилосердно, проносясь серебрящимися потоками над седоволным морем и почерневшей намокшей землей. Он захлестывал на лету, как бич, и Матей с Энсетой были вынуждены спрятаться под большой разлапистой елью, окруженной лиственными деревьями. Очутившись под защитой дерева, Энсета откинула со лба мокрые седые пряди волос и прислонила к стволу узловатый посох.

— Я, конечно, хотела наслать на Хиль-де-Винтер дождик, чтобы он затушил их факелы и сигнальные огни, но я не думала, что это будет такой сильный ливень, — усмехнулась она, явно довольная собой, выжимая промокший подол своего черного платья.

— Может, займемся, наконец, вызовом? — Поторопил ее Матей, глядя, как она движением рук разводит костер и пытается согреться.

— Не торопись, а то кто знает, чем все это кончится, — осадила его ведьма, доставая из карманов плаща необходимое для работы. — Вызвать их — это тебе не дождик наслать.

Матей не стал перечить колдунье.

Энсета магически заставила костер разгореться еще ярче, несмотря на то, что время от времени под ель попадали брызги дождя и пытались затушить пламя. Затем она заставила Матея снять его извечную мантию и повторять за ней. Они долго ходили вокруг костра, пригнувшись, потому что им мешали низко растущие ветви ели. Энсета подбрасывала в пламя пучки душицы, любистока и дикой мальвы.

— У тебя осталось мое любимое зелье, герцог? — Спросила она шепотом в перерыве между двумя заклинаниями. — Я много раз покупала его, пыталась вырастить, но такой, как у тебя никогда не видела. Правы были злые языки, пустившие россказни о том, что у тебя в Хиле растет Смерть-трава.

— Я всю ее израсходовал, — небрежно кинул герцог, чертя вокруг костра пентаграмму прутиком. — И не смерть-, а всего лишь сон-трава.

— Не велика разница, — ответила старая ведьма, внезапно помрачнев. — Мы идем на риск, помни об этом.

* * *

В замке без Рокберна было неспокойно. Войско, которому не было равных, пожалуй, на всем континенте, сгрудилось во внутреннем дворике дворца и на базарной площади Хиль-де-Винтера, боясь подходить близко к разрушенной восточной стене. Им казалось, что какая-то неведомая сила, по слухам, обитавшая в замке, отомстит им за это. Люди и кони жались поближе к огню костров, с замиранием сердца озираясь по сторонам. Пленные торговцы и невольники в кандалах находились тут же, но они не принимали никакого участия в этой всеобщей возне, спокойно ожидая, когда Рокберн вернется и отпустит их восвояси.

Не спали и часовые в башне-маяке. Они заняли ее сразу после взятия замка, добравшись до нее на лодке, и теперь мечтали о том, чтобы кто-нибудь сменил их. Два воина зажгли сигнальный огонь в чаше, и его отсветы заплясали на стеклянных витражах башенки. Сквозь цветные стеклышки на темное ночное море лился свет, то желтый, то зеленоватый, проходя через витраж, и это радовало глаз и веселило душу, но не избавляло от тревоги. Часовые с прошлой ночи не снимали доспехов и крепко сжимали гвардейские копья.

— Как ты думаешь, Эйл, замок нам слишком легко достался, а? — Спросил один второго, грея руки у огня в чаше.

— Почему легко? Сколько наших ходит в ожогах от того огненного душа, который они устроили нам со стен. А говорят еще, что во втором отряде есть убитые. Так что не просто так. Замок — это тебе не девка, так просто не возьмешь.

Они вместе хохотнули. Но тут же умолкли, заслышав крик филина из леса на берегу.

— Я схожу посмотрю, что там в замке творится, — сказал воин, что стоял дальше от костра. — Чует мое сердце, это еще не все.

— Посмотри с лестницы, и будет! У нас ведь одна лодка, так что нечего плавать туда-сюда по одиночке. — Второй воин прислонил копье к стене и поближе придвинулся к чаше.

— Боишься остаться один в этой чертовой башне, — улыбнулся первый, и видно было, что у него во рту не хватает нескольких зубов.

Он двинулся к выходу и, закрыв за собой дверь в башенку, спустился к самой кромке воды, на которой покачивалась лодка. На стенах замка горели сигнальные огни, изредка прохаживались часовые, и в общем все выглядело спокойно.

Эйл вздрогнул и резко обернулся, услышав крик своего напарника из башни. То, что он увидел, заставило его остолбенеть от ужаса.

В башне кроме воина были кое-кто еще. Пришельцы одним махом выбросили воина во всем облачении в открытое море, разбив при этом искусный витраж. В образовавшейся дыре в свете сигнального костра маячили два всадника. Вот только оседлали они вовсе не лошадей. Под ними были гигантские чудища черного, как ночное море, цвета, длинные, похожие одновременно на коней и сказочных драконов. Чудовища метались по комнатке маяка, их выпученные глаза без зрачков бешено вращались, и вдыхали они пламя из сигнального костра, словно бы питаясь им. Одно из чудищ остановилось у образовавшегося проема, как ему показалось, разглядывая его. Оно выдохнуло язычки пламени вперемежку с едким дымом, копотью осевшим на прекрасном витраже. Эйл зажмурился в надежде, что, когда он откроет глаза, ничего этого он не увидит, и из башни ему помашет рукой его напарник. И вдруг он почувствовал сильный толчок в грудь, полетел на камни, наполовину скрытые под водой, и ощутил обжигающую, горячую боль в плече. Когда он открыл глаза, то последнее, что он увидел, был черный полуконь-полудракон, словно какое-то порождение сна, скачущее к замку, едва касаясь блестящими копытами поверхности моря Кэтлей.

Часовые на стенах Хиль-де-Винтера переполошились, увидев двух всадников на черных демонах, быстро приближавшихся к главному входу в замок. Они скакали прямо по воде, а затем вихрем пронеслись по небольшой полоске суши, отделявшей замковые ворота от морской пучины.

— Обстреляйте их! — Кричал молодой командир одного из отрядов, пытаясь привести в чувство остолбеневших от удивления воинов. — Закрыть замковые врата!

Его приказ выполнили четко и быстро. В нежданных пришельцев полетели градом стрелы, но, странное дело, ни одна из тучи стрел не задела их. Замковые ворота закрыли на засов из цельного дуба, но и это не остановило всадников. Один из них, в мантии, что-то крикнул, засов вдруг лопнул и разлетелся на части, а ворота сами собой открылись, впустив эту странную пару в замок. Они пронеслись по паркану, свернули на базарную площадь и поскакали ко дворцу. Тысячи воинов остолбенели от страха при виде черных чудищ, на которых они ехали, но тут же, пересилив себя, бросились в атаку. Один из всадников оказался старухой в черном, с убеленными сединой волосами. Гвардейцы окружили ее, отделив от второго всадника, и приготовились сбить ее со странного коня.

И тут, к их удивлению, черное чудище, на котором она восседала, с шумом втянуло воздух и резко выдохнуло, причем из его пасти вырвался самый настоящий столп огня. Он достиг нескольких воинов, близко подошедших к всаднице, и охватил их целиком. Остальные бросились сбивать с них пламя, но не забыли отойти подальше от опасного чудовища, гневно сверкавшего глазами в поисках новой жертвы. Гвардейцы не растерялись и осыпали его копьями и стрелами из арбалетов. Но те лишь отскакивали от его чешуйчатой шкуры и от всадницы, конь закружился на месте, как юла, а потом вдруг исчез вместе с оседлавшей его старухой, словно их и не было.

А тем временем всадник в мантии прорвался ко дворцу. Каким-то чудом он оказался в одном из закрытых коридоров дворца, ведущих к тронному залу, и нос к носу столкнулся со стражниками. Матей, пользуясь внезапностью своего появления, один за другим проткнул их отнятым у кого-то мечом, и понесся дальше, к внутреннему дворику, придерживая чудище под собой на повороте.

Когда он оказался во внутреннем дворике, в той части, где горничная обычно развешивала белье, его окружило не меньше полудюжины человек. На секунду Матею подумалось, что он пропал, но чудище под ним, почуяв беззащитность хозяина, само вышло из положения. Черный конь завертелся, разбрызгивая вместо пены искры, и через миг появился из Ниоткуда совсем в другом месте.

Матей Эритринский оказался перед входом в одно из подсобных помещений. С его черного коня стекал на землю огненный пот, он хрипел, но вовремя отпрыгнул, когда мимо пронеслось копье, украшенное пурпурным конским хвостом. А выпустил его в нескольких шагах от него восседавший на своем рыжем коне Ноктурнус, с мечом наперевес.

— Это ты, демон! — Сорвалось с его губ. Командующий королевской конницей выглядел растерянным, но не испуганным. К луке его седла было привязано еще одно копье, и Ноктурнус взял его левой рукой. В правой он по-прежнему держал меч. Это трудно представить, но его загорелое лицо вдруг стало бледным, как у мертвеца. И все же главнокомандующий конницей подстегнул коня шпорами и помчался прямо на герцога.

— Я не дам тебе уйти, — крикнул он Матею.

Когда рыжий конь и Ноктурнус оказались в одном скаку от Матея, герцог дернул за поводья — и его черный абисский конь грациозным прыжком оказался за пределами досягаемости копья и меча полководца. Тот развернул коня, но снова нападать не решился, краем сознания понимая, что ему не по силам достать чудовище, на котором восседал Матей.

— А я и не собирался уходить из своего же замка, — ответил ему Матей, развернув черного коня-дракона, чтобы лучше видеть своего противника.

— Замок занят королевской гвардией, тебе, демон, здесь делать больше нечего. — Ноктурнус достал из-за пазухи остро заточенный деревянный дрот, предварительно опустив копье на землю, и, прицелившись, метнул в герцога.

Черный абисский конь взвился на дыбы и, выдохнув пламя, в полете испепелил копье.

Ноктурнус растерялся, и решил больше не нападать, ограничившись тем, что перекрыл герцогу выезд из двора.

— Хиль-де-Винтер — это мои владения, мои по закону, — спокойно ответил Матей. С трудом удерживая на месте буйное создание под собой. — И не стоит становиться у меня на пути, полководец. Лучше уводи отсюда свои войска, пока от них еще что-то осталось.

Матей заторопил свое чудовище к выходу из дворика, но Ноктурнус смело преградил ему путь.

— Мало ты вершил черных мерзких делишек, колдун, ты не уйдешь отсюда живым! — Ноктурнус занес меч, но не решался нанести удар.

— Неужели? Что это у нас здесь? Священный поход против нечисти на замок Хиль-де-Винтер, обитель вселенского зла? — Матей похоже изобразил интонации Рокберна и сам расхохотался своей шутке.

— Это мой поход против тебя… — Ноктурнус выругался. — Одному богу известно, сколько мне пришлось ждать, прежде чем я получил возможность сравнять тебя и твой замок, герцог, с землей.

— Это твой личный план? Похвально. Начальство любит инициативу подчиненных, — произнес Матей, снова подражая голосу мэра Совитабра.

— Я убью тебя за моих братьев и отца, если не сейчас, то позже, — рявкнул Ноктурнус, косясь на клубы дыма, выдыхаемые демоническим конем своего противника.

— Я не знаю ни тебя, ни твою семью, так что можешь вызвать на дуэль кого-то другого, — ответил Матей, разглядывая бледное, незнакомое ему лицо Ноктурнуса.

Полководец молчал. Он считал, что это Матей лишил его семьи, дома и подослал ту страшную лошадь в лесу, когда он был маленьким. Он размахнулся и нанес удар по тому месту, где всего долю секунды назад был герцог Эритринский на своем странном коне, буквально растаявшем в воздухе.

А герцог очутился снова на базарной площади. Энсета в паре метров от него с трудом отбивалась от наседавших гвардейцев, пеших, потому что их кони в страхе разбежались от невиданного чудища. Энсета сыпала заклинаниями направо-налево, ее посох сверкал, как молния, в темноте ночи, но нападавших не становилось меньше. Более того, они прибывали со всех сторон и вот-вот могли стянуть ее с седла.

Матей, применив несколько страшных смертельных заклятий, бросился на помощь к колдунье. Он похлопал своего коня по шее и что-то шепнул на ухо, и чудовище начало выдыхать столпы огня, поджигая остатки палаток торговцев и солому на площади.

И в замке начался пожар. Ливень, вызванный Энсетой, давным-давно стих, еще до того, как они проникли в замок через башенку-маячок. И потому пламя разгоралось все сильнее, пожирая все на своем пути, захватив уже почти всю площадь.

Воины закрывали лицо одеждой, но огонь настигал их, оплавлял железные доспехи. Началась паника. Гвардейцы покидали замок через пролом в восточной стене вслед за своими обезумевшими лошадьми, вплавь пустившимися к берегу. Площадь превращалась в один сплошной костер, посреди которого кружились Энсета и Матей на черных абисских конях. Вся меньше воинов предпринимали попытки добраться до них. Конные гвардейцы целыми полками покидали Хиль-де-Винтер, спасаясь от разгоревшегося пожара.

И только один человек не бросился за всеми к пролому. Он, сколько мог, заставлял коня лететь вперед сквозь огонь и дым, прямо к герцогу на его страшном чудовище. Ноктурнус соскочил, наконец, с упиравшегося животного, в руке он сжимал священное масло — елей, которым изгоняют бесов из больного — его он нашел в замковой капелле. Ноктурнус на бегу отстегнул меч, бивший его по бедрам, осторожно неся крошечную вазочку из синего заморского стекла. Он носил синий плащ, вообще любил синий цвет, и ему показалось знаковым, что баночка с елеем имела этот цвет.

Ноктурнус, закрываясь рукой от дыма и гари, перепрыгнув через горящую лужу китового жира, подкрался к Матею с бока и одним махом вылил на его черного коня священное масло.

Раздался страшный крик, словно десяток волков и людей выли одновременно, и Ноктурнус не сразу осознал, что это кричит черная лошадь герцога. На боку ее, который он окропил маслом, вдруг образовалась пустота, словно бы рана, по краям которой плясали язычки пламени. Конь взвился в воздух, высоко, выше всего на площади, и исчез. На землю полетели искры, пламя и клочья паленой шерсти.

И герцог Эритринский.

Он долго летел до земли с большой высоты. Его горностаевая мантия взметнулась над ним, как крыло, и через секунду его уже поглотило пламя базарной площади.

Ноктурнус не мог больше оставаться на месте. Своды рыночных строений рушились, и если бы он вовремя не пригнулся, его бы задело полыхавшей падавшей балкой. Он накрылся с головой плащом и стал пробиваться к выходу из замка.

Глава 21. Верные ответы

Очнулся Матей Эритринский в своих покоях в замке. Тело болело так, словно все королевское войско пробежало по его спине, а лицо горело, будто он засунул его в камин. Да уж, и кому только могло прийти в голову назвать, скажем, объятья или поцелуи «жгучими»? Дешевая патетика эта не могла иметь ничего общего с ожоговой болью.

Герцогское тело от этой участи по большей части спасла его одежда из замши, но и она, как видно, тлела по швам, отчего на некоторых участках кожи остались некрасивые полосы. «Хорошо, что кто-то вовремя вытащил меня из огня, пока одежда не загорелась», — подумал он.

Пока Матей пытался оценить, сможет ли он встать, в комнату вошла колдунья с отваром в кувшине. Она выглядела осунувшейся и уставшей, наверное, не одну ночь провела, ухаживая за ним.

— Ну вот, — полушутливо, полусерьезно обратилась она к герцогу, хотя ее взгляд выражал только тревогу. — А говорил, что сможешь справиться с конем.

Матей усмехнулся, и это причинило боль.

— Разве это был конь? — С трудом выговорил он, потому что в горле пересохло.

Колдунья улыбнулась в ответ.

— Какое это теперь имеет значение? — Она размышляла вслух, проверяя, нет ли у ее пациента температуры. — Главное, что Хиль-де-Винтер снова твой, хотя и такой ценой.

Ее лицо помрачнело, и герцог понял, что у него жар.

— Здесь немного жарко, — попытался оправдаться он.

— Выпей вот это, — колдунья помогла ему отпить из кубка, в который она налила отвар из кувшина.

— Редкостная гадость, — закашлялся Матей, чувствуя на языке что-то одновременно кислое и остро-соленое.

— Ничего, потерпишь. Замку не нужен парализованный владелец.

— Сколько я уже так? — Матей попытался пошевелить руками и ногами, но это ему не удалось.

Энсета уловила его тревогу.

— Все будет нормально, мы поставим тебя на ноги. Нельзя недооценивать силу магии. Ты поправишься и будешь бегать, как конь.

Матей криво ухмыльнулся, отчасти потому, что Энсета обтерла ему лицо отваром, жгучим, как черный перец.

— Нет уж, хватит с меня абисских коней, — ответил он. — Как замок? Хоть кто-нибудь из стражников выжил?

— Стражники укрылись в одном из подвальных этажей башен. Не все, конечно. Многие погибли. — Энсета вздохнула, снова намочив тряпку в отваре и приложив ее к телу герцога. — Погиб и капеллан.

— Что? — Если бы Матей мог, он бы вскочил с кровати, но он только слабо пошевелился. — Как это произошло?

— Проткнули копьем, когда он собирался отправиться на поиски тебя. Говорят, это их полководец, Ноктурнус.

Матей слабо застонал.

— Ну почему же я не убил этого ублюдка, ну почему? Из-за этого… я теперь лежу здесь, как беспомощный младенец, когда замок нужно восстанавливать. — Матей ругнулся. — Он плеснул на коня что-то, Энсета, от чего тот стал неуправляем. А теперь еще и капеллан…

Колдунья участливо посмотрела на Матея.

— Капеллана похоронили там же, где и твоих предков, у капеллы. А о замке я позабочусь.

Энсета закончила лечение герцога на тот день и оставила его одного. Уже выходя из спальни, она сказала:

— Приезжали послы от короля с требованием сдать Хиль-де-винтер.

— И что ты им сказала?

— Послала их туда, где рос наш королек-Гельне — в деревенскую кучу свиного навоза! — развеселилась колдунья.

* * *

Прошло почти две недели, с тех пор как Матей оказался прикованным к постели. Каждый день Энсета приносила ему кувшин со свежей порцией лекарства и целый ворох новостей о том, как налаживается жизнь в замке. Хиль-де-Винтер полностью восстановили, на это ушли все денежные запасы герцога, и он шутил, что стал нищим, как церковная мышь. Говоря это, он, конечно, сильно преувеличивал. Торговцы вернулись в замок, заплатили налоги и многие даже не потребовали компенсации за сгоревшее имущество, предпочитая не связываться с владельцем Хиль-де-Винтера.

Спустя еще несколько дней герцог почувствовал себя лучше. Ожоги зажили, лишь кое-где остались отметины, но он уже придумал способ избавиться от них магически. Спина больше не болела, все вроде было в норме, и Матей попробовал встать. У него получилось сделать несколько шагов, но затем поясницу пронзила такая боль, что он ухватился за кровать, чтобы не упасть. Вдалеке он вдруг услышал чьи-то приближающиеся шаги и поспешно забрался на кровать, стараясь укутаться в одеяло так же, как его укрывала Энсета.

Это и была она. Колдунья выглядела лучше, может, потому, что сменила свое мрачного цвета платье на более светлое. В руке у нее был кувшин с зельем, но что-то еще в ее облике показалось Матею необычным. Точно. Она забыла взять с собой посох, с которым, казалось, не расставалась, даже когда спала.

— Как себя чувствуешь, герцог? — Участливо осведомилась колдунья, поставив кувшин на тумбу и приготовив пару кусочков ткани, чтобы сделать компресс.

— Также, — Матей вдруг подумал, что не стоит говорить ведьме о том, что он уже способен встать на ноги.

Матей терпеливо ждал, пока она оботрет его всего горячим зельем, напоит лекарствами, такими же неожиданно гадкими на вкус, как и в прошлый раз.

— Рокберн приезжал вчера ночью. — Вдруг сообщила ведьма.

— Что ему было нужно? — Матей нахмурился. Только Рокберна ему сейчас и не хватало.

— Он остановился на мысе, с которого видно остров с замком, но к нам переправляться не стал. Просто стоял и долго смотрел на замок.

— Один?

— Да. Но я не заметила, чтобы он использовал магию.

— О… У него свои приемы. Я до сих пор ни разу не застал его за занятиями колдовством.

— Так может, он и не колдун вовсе?

— Не знаю, но с магией он слишком хорошо знаком, как для простого смертного.

— Ты не боишься, что он может проникнуть в замок?

— Замок хорошо защищен по этой части. Пока я здесь, он не сможет захватить его, пусть даже прилетел бы верхом на драконе.

Энсета улыбнулась.

В душе у Матея, как абисский конь, из ничего вдруг выросли сомнения насчет Энсеты. На что она рассчитывала, когда помогала ему захватить замок? Зачем она ухаживала сейчас за ним? Что ей было нужно?

Матей долго думал об этом, и теперь, когда колдунья вплотную подобралась к вопросу, какие магические чары защищают замок, герцог окончательно утвердился во мнении, что ее поступки не бескорыстны. Она и о Рокберне, его главном враге, неспроста завела разговор, был уверен он.

— Что это? — Удивился герцог, уставившись на дверь.

Энсета резко обернулась, но не увидев и не услышав ничего подозрительного, непонимающе глянула на Матея. Тот постарался придать своему лицу невинное выражение.

— Мне показалось, что кто-то стоит под дверью.

Колдунья отодвинула зелье и направилась к двери, чтобы убедиться, что их разговор никто не подслушал.

Когда травница скрылась за дверью, Матей как мог быстро поднялся и рывком открыл нижний ящик прикроватной тумбы. Он выдвинул его до упора, убрал фальшивую стенку и в руке его оказался небольшой сверток. Внутри оказался черный, как любимое платье Энсеты, уголек, чуть припорошенный золой, которым герцог быстро начертил круг перед порогом. Затем он метнулся к своей мантии, брошенной на спинку кресла, и достал из кармана, в котором лежала колода карт, маленькую книжечку, в которой несколько заклинаний были написаны его почерком.

Когда вошла Энсета, он не успел занять свое место на кровати, и она остановилась, ошарашенная тем, что он поднялся без ее помощи. Она хотела подойти к нему, но взгляд ее упал на круг, в который она только что наступила. Матей, не теряя времени, плеснул содержимое небольшой склянки из свертка и прочитал заклятье из книжечки. Все это время Энсета не шевелилась и молча смотрела на него. В ее светлых лучистых глазах читались обида и укор. Когда Матей закончил, она, наконец, обратилась к нему:

— Я, кажется, не давала тебе повода так обращаться со мной.

Герцог Эритринский молчал. Он с трудом добрался до кровати, держась за стену. Теперь он не был уверен, что сломанные ребра и позвоночник срослись.

— Тебе не следовало помогать мне, — сказал он, пытаясь отдышаться.

— Если бы не я, кто бы вытащил тебя из огня? — Вскрикнула Энсета. Голос ее дрожал от гнева, но она ничего не могла сделать, чтобы выйти из круга.

— Значит, такова была моя судьба, — спокойно ответил герцог.

— Судьба? — Энсета чуть не задохнулась от гнева. — Судьба? Ты имеешь в виду ту судьбу, что прочитал на своих картах? — Она презрительно фыркнула и попыталась сделать какой-то жест в сторону Матея, но круг угрожающе зашипел, вынуждая колдунью отдернуть руку назад.

— Зачем все это? — Крикнула она, указывая на круг, от которого шла чуть заметная мерцающая дымка, словно напоминание Энсете о том, что магией его не сломить.

— Я хочу поговорить с тобой, — отозвался Матей со своего ложа.

— Ты мог бы и так спросить меня, о чем угодно, — укорила она его.

— Мне нужны стопроцентно верные ответы, — возразил герцог.

Энсета промолчала.

— Что тебе здесь нужно? — Бесцеремонно спросил Матей. Энсета вытаращила на него глаза. — Зачем ты искала меня?

— Нет, ты точно ударился головой, когда упал, — почти истерично хохотнула Энсета. — Почему мне нужен повод, чтобы увидеться с тобой, своим старым знакомым?

— Я восемь лет не знал, жива ты или твои кости гниют в Абиссе, от тебя не было ни слуху, ни духу, и теперь ты снова появляешься в моей жизни. — Герцог откинулся на подушки, и колдунья не смогла разглядеть выражения его лица.

— Выпусти меня из этого проклятого круга, — прошипела она, и рука ее непроизвольно сжалась в кулак.

— Только когда это будет необходимо, — отрезал Матей.

— Да что ты сможешь сделать со мной? — Вскинулась колдунья.

— Да все, что угодно, — ответил герцог, поднимаясь с кровати.

Он снова откупорил маленькую склянку и поставил ее нагреваться в огонь, который развел в вазочке с подоконника. От склянки повалил пахучий дым, распространяя запах летнего луга, и почти сразу же глаза у Энсеты начали закрываться. Матей отошел вглубь комнаты, чтобы не вдыхать зелья, укутал лицо в свою неизменную мантию. Энсета тем временем зевнула и опустилась на пол, свернувшись калачиком внутри круга. Ее грудь мерно вздымалась, и от того казалось, что седые волосы, рассыпавшиеся по ее плечам — словно бы морские волны, которые ветер гонит по темной глади моря.

— И заметь, никакого волшебства, — сказал сам себе Матей, глядя на спящую крепким сном колдунью в круге. — Только сонная трава.

* * *

Гард настоял, чтобы выигранные в героической схватке с рино деньги пошли не только на лечение его обожженных лап и руки Като, но и на продолжение празднования. Сидя в самых шикарных апартаментах «Красной розы», прямо на паркете из карельской березы они уже неизвестно какой день подряд врывались по крепким спиртным напиткам. Като только что проснулась, в то время как кота уже где-то носило. С похмелья на оставшиеся виски и ром тошно было даже смотреть, поэтому Като попросила горничную принести легкий горячий завтрак и много, много кефира.

Когда она уже осилила пару фужеров (кефир из фужеров — ведь неплохо?) этого божественного, как ей тогда казалось, напитка, из соседней комнаты с бассейном пришлепал кот, оставляя мокрые лужищи на паркете. Като тем временем, уже приступила к горячим бутербродам с черной икрой, слегка подплавленной моцареллой и бужениной, переложенной слоями какого-то кисло-сладкого красноватого то ли фрукта, то ли овоща — нечто типично сеймурианского, какого, Като была уверена, в Н-ске днем с огнем не сыщешь.

Гард, вылакав свою долю божественного кефира, отважился на маленький ломоть королевского бутерброда.

— Что, перепел? — шутливо спросила его Като.

— Не перепел, а перепил, — устало ответил кот. — Ты права, можно утомиться от всех этих попоек и изысканного безделья. — У тебя голова не болит, случаем?

Глаза кота как-то странно сверкали, или ей это только показалось — Като не разобрала и добавила на свой бутерброд еще немного икры из ведерка со льдом.

— Уже нет.

— Очень жаль, — протянул кот.

— Что значит — жаль? — Като одним махом проглотила очередной бутерброд и забралась на обитый парчой диван.

— Просто знаю одно прекрасное средство.

— И какое же?

Кот замялся.

— Может быть, все-таки по бокалу твоего любимого вермута? — Голос его был необычно слащав, не хуже самых приторных сортов этого напитка.

— А, ты об этом. Ну что же, очень может быть. Нельзя же вот так сразу пытаться перейти на здоровый образ жизни.

Кот хихикнул. Но каким-то странным, угодливым, совсем не свойственным ему смехом. Когда принесли вермут, он не столько пил, сколько наблюдал за Като, стараясь поддерживать разговор.

— Неплохое средство, — отметила Като, ощутив приятный огонь, растекающийся по жилам.

— Да нет же, средство еще лучше, — загадочно резюмировал Гард.

— Что за шарады, кот, валяй.

Гард придвинулся ближе к дивану, не осилив и половины своей доли вермута.

— Позволь мне сделать тебе приятное, Като, — патетично выдал он.

Като наклонилась к нему с дивана, поставив пустой бокал на паркет. Котяра что-то затеял, ни дать, ни взять.

— О чем это ты? — Не поняла Като.

Гард замялся в нерешительности.

— Ну Като… мы так долго с тобой празднуем… и бродим по лесам, стреляем дичь… В конце концов, мы вместе пережили такое — бой с этим чудовищем, шкуру которого ты вот так запросто сейчас носишь, словно рино — это какой-нибудь пушной горностай или шиншилла. В общем, я даже не знаю, как тебе это сказать.

Като вдруг неожиданно для себя самой громко расхохоталась.

— Гарди, если бы ты не сидел сейчас передо мной в кошачьей шкуре, черт возьми, я бы подумала, что ты меня клеишь и хочешь затащить в постель.

Если бы Гард не был сейчас в кошачьей шкуре, он бы, вероятно, густо покраснел. Да уж, бой с разъяренным рино, как ни странно, дался ему куда легче. Да и раньше, в Н-ске, пока он был не котом, а Даниэлем Гардом — у него не возникало проблем с девушками.

— Я всего лишь хотел сказать, что мне приятно, когда ты порой снисходишь до того, чтобы почесать меня за ушком, все такое.

— Хм, — с сомнением протянула Като, внимательно наблюдая за котом. Все-таки какой-то он сам не свой сегодня.

И тут Гард, наконец, выдохнул и сказал это:

— Поэтому не сочти за дерзость или посягательство на твое достоинство. Но я все больше начинаю понимать, что кошачья шкура — это для меня бремя. Не потому что я не могу взять бокал, другое. Я не могу подсобить тебе залезть в седло…

«Как издалека начал», — подумалось Като.

— Я не могу подать тебе руки, когда ты спускаешься где-нибудь. — Не слыша ее мыслей, продолжал Гард. — И самое главное — я не могу заправить прядь твоих волос, выбившуюся на ветру, не могу обнять тебя, чтобы приободрить, когда что-то идет не так. Я не могу сделать тебя счастливой. В таком виде все, что я могу — доставить тебе немного удовольствия, так, небольшой либертинаж, если ты позволишь, и не побоишься моих клыков.

Като побагровела. То ли это сказались дни беспрерывной алкоголизации, то ли она попросту не ожидала такой смелости от кота, и это ее смутило, даже привело в негодование, в общем, вызвало бурю эмоций. Она вскочила, опрокинув бокал, из которого на дорогой паркет вылилось несколько капель белого вермута, крошечными лужицами поблескивая и отражаясь в глазах кота, в которых читалось лишь недоумение.

— Что ты себе позволяешь? — Като сорвалась. На ее крик прибежала даже горничная, постучавшись в массивную входную дверь, она спросила, все ли в порядке.

Отослав горничную, Като сбавила тон, но это не остудило ее пыл, потекший по руслу войны.

— Я действительно думала, — в горле вдруг застрял какой-то комок. — Действительно думала, что нас связывает взаимовыручка, просто дружеские хорошие отношения. Я думала, мы понимаем друг друга.

— Разве одно другому мешает? — Решился вставить кот, но уже каким-то совершенно другим, сухим и холодным тоном, в котором сквозило легкое разочарование.

— Я действительно думала, что ты не как все это стадо, именующее себя сильным полом, а на самом деле кроме этого… как ты это назвал? Либертинажа — не думающего ни о чем.

— Чем я заслуживаю твой очередной жесткий выхлест? — Отчеканил кот. — Я ничего не могу требовать взамен, заметь, я кот.

— Вот именно. А я не зоофилка! — Като вдруг снова сорвалась. Ее мелко-мелко затрясло, по телу словно пробежала судорога. Только вот ее истерика уже мало зависела от нее самой. Гард словно задел какую-то тонкую струну, ступил на какой-то шаткий мосток, соединявший ее обычное самосознание и странные опасения и страхи, которые она держала в себе, отгородившись от них пропастью самоконтроля.

Гарда покоробило.

— Я не животное. — Строго и четко сказал он, при этом в голосе звенели нотки отчаяния. Он вовсе не ожидал такой неадекватной реакции от Като. А ведь как он думал, он уже достаточно знал ее.

Като опустилась на диван, с которого вскочила в порыве этой необъяснимой истерики. И подперев лицо руками, грустно уставилась невидящим взглядом в пол.

— Ответь мне на один вопрос. — Тихо, подчеркнуто холодно начал Гард. — Я не буду сейчас спрашивать, почему ты меня причисляешь к какому-то абстрактному множеству, этому стаду, как ты называешь мужчин. Хотя для меня это новость. Ответь только на это. Даже если кто-то из этого стада что-либо сделал для тебя низкого, плохого, то почему ты отказываешь себе в минуте ни к чему не обязывающей ласки? Даже не минуте, ты должна была уже понять, что мне всегда в радость сделать для тебя что-либо приятное.

Тем временем, к Като потихоньку возвращалась способность к логическим поступкам. Она снова взяла все свои стороны под контроль. Ей было стыдно за свои крики, нелепые высказывания, но почему-то она до сих пор испытывала дикое желание досадить коту, разозлить его, за его нахальное предложение.

— Я не обязана и не хочу отвечать тебе на такие вопросы. И знаешь что? Я больше, чем уверена, что тот же герцог никогда не позволил бы себе такого.

— Ах, герцог! Прешься по дворянству, Като? Так зачем же ты проводишь время здесь, со мной, что мешает тебе прямо сейчас к нему отправиться? Разозленный кот вышел из номера, несколькими минутами позже — из гостиницы. Через полчаса его уже не было в городе. Но Като об этом не знала.

* * *

— Стой! Кто идет? — Услышала она оклик часового с парусника.

Като в нерешительности замерла на месте, так и не справившись с привязью лодки на острове Хиль-де-Винтер, на котором она только что высадилась.

— Я — графиня Като Камбрези, — выпрямившись, чтобы ее лучше было видно, ответила она. Руки ее почему-то дрожали.

Часовой оглядел ее в бинокль с дотошностью.

— Замок в осадном положении, графиня, — таков был его вердикт. — Вам лучше покинуть остров.

— Но мне нужно в замок, — и без того ее тихий голос едва не заглушали всплески моря у береговой линии.

— Замок в осаде, просто так вас туда никто не пропустит. — Крикнули с парусника.

— Но меня там ждут, — не унималась Като.

— В такое-то неспокойное время, — начал было часовой.

Като порядком надоели все эти препирательства. Она молча вытащила из сумочки охранную грамоту и подаренный ей кусочек мантии Матея.

Часовой удивленно взглянул на нее.

— О! Так вы под двумя флагами ходите, графиня? — Его реплика сквозила неприкрытым сарказмом. С парусника вдруг послышался хохот матросов и воинов. — И нашим, и вашим?

— Я э… соблюдаю нейтралитет, — как могла сдержанно ответила она, пряча грамоту обратно в сумочку. — Теперь я могу проследовать в замок?

Часовой махнул рукой. Трое хиль-де-винтеровских стражников, удобно расположившиеся на замковой стене, внимательно наблюдавшие за развернувшейся сценой, попросили Като подойти поближе.

Она с полчаса изучала замковую стену, пока, наконец, герцог не дал добро на ее пропуск, и ей спустили длинную веревочную лестницу. Като зажмурилась, боясь посмотреть вниз, и начала карабкаться на стену по мотавшейся на ветру из стороны в сторону лестнице. Стражникам оставалось только тащить лестницу с «графиней» наверх и извиняться, что в условиях осады ей не могут предоставить лучшего приема.

Глава 22. Канапе для Кицунэ

Герцогу доложили о Като, как только она высадилась на острове, но он не вышел встретить нежданную гостью. Он в раздумьях сидел перед камином в одних из покоев, обставленных, так сказать, «для себя». Рабыня на поводке и в ошейнике мягко растирала его плечи и спину какими-то маслами и травами, от которых по коже разливалась приятная покалывающая теплота. С бокалом знаменитого вермута «Хиль-де-Винтер» в одной руке и шпагой, которой он задумчиво ворошил уголья в камине, в другой, герцог дожидался обеда. Сорок дней прошло с тех пор, как убили капеллана, обычай требовал провести поминки. При мыслях о капеллане к горлу подкатил какой-то комок, и так там и оставался, пока в сознании мелькали, словно фотографии, запечатленные мозгом мгновения жизни священника. И еще вид его могилы. С рясой на кресте, которую в ту злосчастную ночь осады он снял с себя, собираясь бежать из замка, чтобы нести весть его настоящему хозяину, что Хиль-де-Винтер пал.

Герцог с размаху всадил шпагу в кладку у камина.

— Иди-ка ты отсюда, — он бросил поводок растерявшейся рабыне и жестом велел ей убраться.

Из головы все никак не шел их последний с капелланом разговор.

В тот день Матей собирался на праздник Урожая в город. Несмотря на то, что вокруг царила суета, и даже не все еще было подготовлено к отъезду, настроение у него было преотличное. Чуть прикрыв глаза, он представлял себе лучших красоток Совитабра, которые, по традиции, разливали молодое вино всем желающим из пухлых кувшинов. В общем-то, это и было то, ради чего стоило тащиться на этот чертов праздник. Капеллан же, напротив, в тот день был необычайно угрюм и серьезен до занудства. Герцог нашел его в капелле, одного, счищавшего капли воска с подсвечника у иконы. Лицо священнослужителя, обрамленное серебрящейся жиденькой копной волос, казалось, отливало мертвенно-белым, в синеватом свете, лившемся в капеллу сквозь витражное стекло. Он соскабливал каждую каплю воска неспешно и монотонно, погруженный в какие-то свои мысли-воспоминания.

— Тебе никогда не приходилось, Маттеус, — нарочито медленно начал священник. — Защищать то, против чего ты обязан бороться?

Герцог выжидающе молчал. Он терпеть не мог, когда капеллана одолевали депрессивные настроения, и когда разговор по душам превращался в одностороннюю исповедь.

Герцог, любуясь синеватыми витражными бликами, мысленно был уже там, на воле. Капеллан, однако, не спешил объясниться, и Матею пришлось хоть что-то да ответить.

— Я, отец Иоанн, всю жизнь мечтаю пожить для самого себя. — Из головы у герцога все не шли мысли о красотках-простушках. Украдкой он кинул взгляд на древнюю икону, ему показалось, что темперная святая с нее жестом благословляет его, а глядит с немым укором. — Но волею судьбы я вынужден защищать этот замок и Эритринские острова от посягательств всяких ублюдков.

Капеллан все еще молчал, и это начинало действовать Матею на нервы. У замковых ворот его уже ждали сопровождающие и оседланный конь Дым, вычищенный и в парадной попоне.

— Я всегда отстаивал твою честь и невиновность перед людским законом, Маттеус. Но пришло время и мне сделать выбор.

Герцог нетерпеливо барабанил пальцами по рукояти любимого меча под мантией и с трудом подавил зевок.

— Я всегда считал, что обвинения тебя в занятиях магией — ложь и клевета. Но внезапно произошло нечто, заставившее меня усомниться в этом. — Капеллан сделал паузу, но как только Матей открыл рот, чтобы поторопить священника, капеллан продолжил свою речь. — Ты знаешь, я не страдаю любопытством по части твоей личной жизни. Я не знаю и знать не хочу, чем ты занимаешься с пленными и своими многочисленными рабынями. Да, да, я закрываю на это глаза, так что можешь ничего мне не объяснять. — Подняв руку, отче предупредил попытки Матея оправдаться. — Но потрудись объяснить мне вот что. Когда я шел в кузницу, чтобы отдать на починку вот этот подсвечник, то наткнулся на странную дверь. Она была не заперта, Маттеус, и я чуть было не зашел туда, думая, что иду по верному пути. Но откуда ни возьмись на меня налетела ключница и попыталась вытолкать меня восвояси. Как я понял, дверь вела в один из внутренних дворов замка. И я услышал об это месте много нового и неожиданного, Маттеус. И я не думаю, что твои прославленные отец и дед гордились бы тобой, узнай они такое.

Капеллан не смотрел на герцога, он по-прежнему делал вид, что всецело погружен в свое нехитрое дело. Герцог чувствовал себя, как маленький ребенок, которого отчитывают за какую-то шалость. Нужно ли говорить, что это раздражало его больше, чем то, что он мог пропустить большую часть торжества.

— Ключница многое сказала мне про Сад. Поначалу мне показалось, что эта недалекая женщина мелет вздор. Я уже хотел было ослушаться ее и зайти, но она сообщила мне, что все, кто заходят туда, обратно не возвращаются.

— Они просто сходили с тропинки, — пояснил герцог и тут же раскаялся, что сделал это. Капеллан метнул в него возмущенный взгляд.

— Ключница сказала мне то же самое, — Голос капеллана превратился в сдавленный шепот, сдобренный укоризненными нотками. — И еще, что она своими глазами это видела, клялась мне в этом, нечестивица, и что после этого ты велел ей навсегда оставаться в замке и никому об этом не рассказывать. Когда я спросил, что же случалось с нашедшими Сад, она ответила, что все они превращались в деревья. Я, конечно, нисколько не поверил этим сказочным россказням, но и объяснить себе, чего ради она несла всю эту околесицу, тоже не смог. И мне хотелось бы услышать разумное объяснение от тебя.

Капеллан впервые за утро повернулся к герцогу. Глаза у него были серо-голубые, такие же, как у Матея. Но они не блестели герцоговской дамасской сталью, а напоминали аморфно-клубящиеся тучи. И в тот момент среди этих туч словно промелькнула молния.

— Ключница не посмела лгать вам, отец Иоанн. Я думаю, и мне не стоит гневить Господа.

Капеллан, казалось, застыл, как огарок свечи, который он сжимал в руке. Матей не стал ждать, когда тот продолжит свой допрос пополам с морализаторскими увещеваниями. Их беседа и так уже затянулась, а ведь сам король прислал ему приглашение на праздник, показывая, что все пересуды между ними в прошлом. Нужно было явиться в Совитабр в назначенное время. Не стоило гнуть из себя более важную персону, чем первое лицо государства, и являться с большим опозданием. А с капелланом, как он тогда думал, сможет объясниться позже.

* * *

Сейчас, верно, Матей нашел бы в себе силы претерпеть капеллановы занудства. Да некого было больше терпеть. И не к кому больше обратиться за мудрым советом во всем этом огромном замке.

Легко проскальзывающий в глотку вермут приносил краткую, приятным теплом разливающуюся по внутренностям волну спокойствия. Ощущения эти длились всего ничего — он даже не успевал поставить бокал на импровизированный столик, а на деле — поднос в руках полу-оцепеневшей рабыни — как приходилось снова подносить напиток ко рту.

И вовсе он не в настроении для приема гостей. Вошедшую Като Матей приветствовал одним кивком, не поднимаясь. Виной всему были не пресловутые правила этикета или местечковый табель о рангах — просто его спина еще не зажила после падения с Абисского чудовища.

Разобраться в оттенках эмоций, что только что сменили одна другую на холеном герцогском лице — казалось Като непосильным, ибо по лику хозяина замка ритмичной рябью двигались лазурные полосы света, как, впрочем, и по всему, что их окружало. Комната, в которой они находились, была ничем иным, как подводной пещерой, а пол — всего-навсего стеклянной перегородкой, за которой жило своей жизнью со всеми его обитателями море Кэтлей. Часть пола в самом центре покоев вовсе отсутствовала; и ступени из черного мрамора, прожилки которого то и дело омывали набегавшие волны, — были спуском под воду.

— Под правым углом зала живет мурена, — отозвался герцог, явно довольный произведенным на гостью эффектом. — Только она не любит свет, потому сейчас мы ее не увидим.

Свет? Като окинула взглядом своды пещеры-комнаты. В скобах на цепях закреплены промасленные факелы, да отсветы камина — явно не операционная по освещенности, если не сказать, давяще-мрачновато. На потолке — шириной в косую сажень рога невиданного зверя, приспособленные под люстру, но сейчас в них не видно свеч. Небольшие сосуды со светящимися медузами и другими обитателями кэтлейских глубоководий — вот что давало немного света, подобно природным светодиодам, — в этой находящейся под землей комнате. Конечно, ничто из этого не сообщало достаточно тепла, поэтому как только Като опустилась в кресло за тисовым столом напротив герцога, ей был предложен ангоровый плед.

— Спасибо, шкура рино пока еще неплохо согревает, — отшутилась она.

Ее взгляд привлекла невысокая служанка, которая поднесла ей плед. Миниатюрная брюнетка, целиком задрапированная в шифоновые расписные одежды, ничуть не скрывавшие выпуклостей и округлостей молодого тела. Более того, розоватые ареолы сосков на первый взгляд казались частью рисунка ткани.

Като ошарашено проводила взглядом служанку, словно загипнотизированная колыханием шифона в такт ее шагов. Матей тем временем, подал какой-то знак, и слуги принялись за сервировку стола.

Като занялась рассматриванием проплывавших стайками полосатых рыбешек и колыханием ветвистых водорослей под полом комнаты.

И все же рыбки не смогли надолго завладеть ее вниманием. Манящие запахи утонченных кулинарных изысков развернули ее к столу. Подали корзиночки с морепродуктами, пересыпанные разноцветными специями и неизвестной Като молотой крупой; копченое мясо какой-то мелкой дичи, и обернутые в него половинки перепелиных яиц; канапе с кальмарами в ореховой пудре. Присоединяясь к герцогу в потягивании хиль-де-винтеровского вермута, Като взглядом окинула яства, пытаясь на вид определить, что следует попробовать в первую очередь.

— Немного канапе для кицунэ? — предложил герцог.

Като не нашлась, что ответить. Матей назвал ее Кицунэ или же это часть названия блюда? В любом случае, блюда ей не известного.

Матей щелкнул пальцами, и одновременно с бокалом белого вина с легкой зеленцой возле нее появилось блюдо с розоватой форелью, в которую завернули тофу и какой-то пепельный сыр с веточками базилика.

— М, — только и смогла сказать Като. — С вашего позволения, я пока ограничусь вермутом. И еще парочкой этих канапе.

Матей чуть заметно усмехнулся.

— Мы рады, что вы оценили гордость наших винных погребов, графиня. Извольте отведать мяса дикого ягненка в горшочках. Предупреждаю, оно горячо на вкус.

Като едва не поперхнулась закусками — ей показалось, или это было сказано с каким-то грязным подтекстом?

Чувствуя себя огнедышащим драконом, она отхлебнула бульона из молодого кабана со сладким перцем, едва дождавшись, пока слуга не выложит из ее порции букет-гарни. И все же она не смогла отказать себе в еще одном кусочке ягнятины, обжигающе-остром, с кисло-сладким необыкновенным послевкусием. И снова попыталась сбить остроту глотком вермута и ложкой бульона.

Герцог усмехнулся, распиливая а-ля бефстроганов свою порцию ягнятины.

— Надо будет передать повару, чтобы добавлял меньше кайенского перца в готовку. Острого у нас кладут по-мужски.

Еще один спасительный глоток вермута — и Като в состоянии ответить.

— Невозможно остановиться! Эта фруктовая кислинка…

— Плоды хеномелеса. — Коротко ответил герцог, отправляя в рот кусочек за кусочком. — Чтобы сбить остроту, прежде чем отведать следующую перемену, прошу продегустировать пасту с чесночно-мятным соусом.

— О, — простонала Като. — Вы преувеличиваете мои возможности. Еще один кусочек — и я лопну.

— Ну что ж, — с вежливо-разочарованным видом герцог отодвинул свой горшочек, в котором запекли ягнятину, и подал знак слугам. — Небольшой винный экскурс на десерт с нашими слойками с ванильно-кофейным муссом и кексы с лекваром.

Слуга в более закрытой форме одежды, нежели служанка, представил Като все вина и ликеры на серебряном подносе по правую руку от нее. По левую — дымились великолепным ароматом сдобные десерты.

— Не забудьте попробовать мороженое с мангостинами, когда примитесь за вон то черное вино — Скерл-де-Норд-Вэй — оно нам досталось в качестве военного трофея. — Сверкнул глазами Матей, поглощая остатки ягнятины на своей тарелке.

Като рассмеялась.

— Вы захватили его в битве?

И только по взгляду собеседника поняла, что ирония была неуместна.

— Можно сказать и так. — Герцог отпил вина. — За ваш визит, графиня. Нежданный, но тем и приятный. Ведь согласитесь, неожиданности имеют обыкновение приносить больше радости, чем то, что мы ожидаем годами, порой уже не чувствуя тяги к этому.

— О, да, — поспешила согласиться с этой сентенцией девушка. Хотя с чем это она сейчас согласилась, для нее оставалось загадкой. Она чувствовала себя неловко за то, что иронизировала по поводу Скерла из какого-то Норд-Вэя, вызвав, по всей видимости, недовольство хозяина. Требовалось что-то сказать о причинах и целях своего визита, этот намек она уловила. Но что? Она не имела понятия. Сказать, что ей до смерти было интересно побывать в настоящем замке, хотя представилась они при этом графиней, которая, по идее, должна была пресытиться за свою недолгую жизнь замками и подобными чревоугодными пиршествами.

— Не сердитесь на меня, герцог, кажется, я переборщила с вашими прекрасными винами.

— Это легко поправимо. — Учтиво, хотя и несколько сухо ответил он.

Слуга выдвинул какую-то каменную плиту у камина и водрузил на нее богато украшенную турку на двоих. Затем чем-то вроде шила раскрошил в небольшом деревянном ящике чайный блин величиной с голову. И предложил насладиться ароматом чаинок гостье.

— Пуэр! — Като с трудом подавила восторг, узнав свой любимый чай.

— Я смотрю, мне наконец-то удастся вам угодить, — отпустил тонкую колкость герцог.

— О, ну что вы, ваш прием сложно превзойти, — поблагодарила его Като, не отрывая взгляда от ползущей вверх по стенкам турки белой пены кипящего пуэра.

— Мы закупаем пуэр не на западе, как вся провинция. — Поспешил провести краткий экскурс Матей, заметив, что гостье это интересно. — Нам удалось отыскать далеко на юге, посреди Белой Пустыни, небольшую горную цепь. Она тянется не более 8-10 км на юго-восток, и включает две вечно покрытые снегом вершины. С одной из них берет начало горная река Эвстен, и спускается в долину водопадами. А далее сворачивает в Ульмский лес.

Като с трудом подавила удивление. Эвстен был ей хорошо знаком, но не следовало сейчас давать об этом знать герцогу — это может повлечь неуместные расспросы, чем она занималась в тех краях.

— Прямо на этой горе находятся чайные плантации? — Поинтересовалась она.

— О, в другой ситуации я бы счел это за некую степень хамства, графиня, — засмеялся герцог. — Наш пуэр — многовековые дикие деревья посреди лиственничного леса, а никак не плантация. Вот его мы сейчас и будем пробовать. С джемом из кактусовых ягод, начиненных кедровыми орешками.

Като склонилась над своей небольшой пиалой, целиком высеченной из какого-то самоцвета. Ее окутал густой смолистый, теплый земляной аромат. Где-то в самой глубине которого звучали хрустальные нотки неожиданной для пуэра бодрящей и прохладной свежести.

— Это все вода со снежного пика и лиственничный лес, — заметив ее реакцию, отметил герцог. — Надеюсь, вы найдете возможность остаться и в другой раз отведать пуэр с северного склона второго пика, на котором чайные деревья растут вперемешку с дикими грушами. Там находится святилище местного народца, на гору никому подниматься из чужеземцев не разрешают, еще и ломят за чай втридорого.

— Божественно! — Заключила Като, закусив густой пуэр ложкой кактусового варенья, отчего даже слегка закашлялась. — Прекрасно. Прелестно! В жизни не пробовала ничего подобного.

Матей самодовольно улыбнулся, неспешно смакуя свой пуэр, время от времени черпая шиповниковый мед из маленькой розетки галльского стекла, искусно украшенной трилистниками.

Предлагая ей в следующий раз отведать другой сорт пуэра, он ждал от нее чего-то еще. Ну конечно! Като-слоупок. Он хотел узнать, надолго ли она задержится в замке.

— Ваш пуэр, прекрасен, герцог. Только ради этого можно мечтать погостить в вашем замке. До тех пор, пока я не выпью весь ваш пуэр и не надоем вам окончательно. — Отшутилась Като. Она уже освоилась со знаковой системой в замке и не прерывая разговора, жестом дала слуге понять, что желает испить еще понравившегося чая.

— Тогда, возможно, вам понадобится гонец, чтобы известить об этом ваших родных. Я вижу, вы не замужем, — вдруг неожиданно добавил он, переключаясь с варенья на слойки с ванильным муссом.

Като показала герцогу тыльную сторону ладони; на ее пальцах, действительно, не красовалось ни одного кольца или перстня.

— Да, вы угадали. Я не замужем. Отчего? Попробую провести аналогию, хоть я и не сильна в этом. Скажем так, каждый глоток пуэра для меня — это поцелуй. Чуть горький, чуть сладковатый, скользящий влагой с губ дальше, в горло. Теплом катящийся к самому сердцу.

А вот теперь представьте — вам предложили один сорт пуэра. Целую рощу, цистерну, нет, танкер этого пуэра. И вы знаете, что только его вам изо дня в день придется пить всю оставшуюся жизнь.

Герцог угодливо рассмеялся, осыпав шелковую рубашку и мантию кусочками слойки.

— В жизни не видел столь дерзко-остроумной девушки, — продолжая смеяться, герцог сметал с себя салфеткой крошки. Но скоро улыбка исчезла с его лица, владелец замка посчитал неучтивым посмеиваться над своей гостьей. — Ваша позиция в вопросах брака, думаю, мне понятна. Перефразируя одну писательницу Севера, «дикий зверь целее будет, нежели домашняя курица, летящая всякому в руки за горсть пшена».

Като изящно склонила голову. Нет, о ней самой ей хотелось бы говорить в последнюю очередь. Сейчас последуют расспросы о ее «графской» жизни — и все, она пропала. Срочно переводим разговор в другое русло!

— С моря видно, что вы зачем-то перестроили восточную стену замка.

И тут Матей вдруг понял, что она НИЧЕГО не знает о последних событиях и о взятии замка, несколько удивился, и сразу же расслабился. Целиком и полностью расслабился, от души намазав кекс лекваром поверх сливочного масла, и с наслаждением принялся его поглощать.

— Замку уже столько лет, — хитро улыбнулся он. — Что я после каждого шторма на море удивляюсь, как его еще не смыло с острова. Но что это мы все о замке да о замке. На нашем островке, я полагаю, не так много чего происходит, как на большой земле.

— О, не совсем. Вы ведь были на празднике Урожая, так что ничего интересного вы не пропустили. И сейчас там ровным счетом ничего не происходит. А вот вокруг вашего замка почему-то выставлена охрана и никого не пускают ни туда, ни обратно. Мне с таким трудом удалось прорваться сюда.

— У Хиль-де-Винтера сейчас небольшие земельные разногласия с Совитабром, но, я думаю, в скором времени все решится в нашу пользу. Войска замок брать приступом не собираются, так что здесь относительно безопасно. — Герцог сделал вид, что отхлебнул миндального ликера, а на самом деле в упор смотрел на свою гостью. — А эта огненная шкура рино чертовски вам идет, графиня.

Като чуть не поперхнулась. Интересно, как герцог все же понял цель ее визита к нему?

— Может быть, — уклончиво согласилась она, глядя герцогу прямо в глаза без капли флирта. — Но добыть ее оказалось сложнее, чем я предполагала.

— Есть вещи, за которые стоит бороться, — Матей еще раз глотнул ликера и загадочно сверкнул глазами, поглаживая ножку фужера. Като промолчала.

— Я надеюсь, что не обременю вас своим присутствием за пару дней? — Робко начала она.

— Ну что вы, графиня! Я буду только рад обществу такой обворожительной дамы. А то, знаете ли, иногда в этом Мрачном замке чувствуешь себя, прямо как монах в келье.

Като рассмеялась. Монах в келье! Это он-то!

— Мне далеко до вашего остроумия, герцог. И все же, я несколько устала с дороги и после такого великолепного пиршества. Хотелось бы немного отдохнуть и привести себя в порядок.

— У вас большой выбор, графиня, по части мест, где вы сможете удобно расположиться. Но я бы особенно советовал Золотую спальню.

— Ваше гостеприимство, герцог, способно создать уют в любом месте, — парировала Като.

— В любом случае, выбор за вами, графиня, — загадочно улыбнулся он.

На самом деле, конечно, Като не настолько устала, чтобы идти спать в такой ранний час. Просто она всерьез опасалась, что после полуголодного существования в лесу на краденной картошке и редких успехах поимки дичи, а также жизни в «Красной розе», где они больше выпивали, чем ели — она боялась, что не сможет остановиться и лопнет от переедания.

Распрощавшись с гостьей и поручив слуге сопровождать ее, герцог терпеливо подождал, пока Като не отойдет на порядочное расстояние. Он напряженно размышлял о чем-то, поигрывая связкой ключей, а затем залпом допил ликер, вытащил шпагу, и хромая и скрипя зубами от боли, скрылся в одном ему известном направлении, опираясь на клинок, как на посох.

* * *

Комната неподалеку от Тронного зала оказалась интерьерной одой роскоши и величию. Как для спальни размеры ее были неприлично большие, королевские, в ней не спать бы следовало, а олимпийские игры по гольфу устраивать. Форма — строгого квадрата, в самом ее центре — огромная круглая софа, обитая нежно-абрикосовой кожей какого-то неизвестного, экзотического зверя. Софа покоилась на большущей белой шкуре еще одного невиданного зверя, а та, в свою очередь — на узорчатом паркете с пламенеющим рисунком. Стены оклеены светлыми с золотом шелковыми обоями, отчего чувствуешь себя, словно в дворце-музее. Но взгляд в конечном счете приковывали к себе блестящие золотые шелковые шторы — глядя на них, создавалось впечатление, что это вовсе не ткань, а расплавленное золото, чуть колышимое налетавшими порывами южного ветра, струящееся с кованого карниза на пол.

Здесь определенно была и пища для ума арт-эксперта — благородно- бледные рисунки с изображением цветов в стиле пастелей Яблонской и врубелевских акварелей, весьма искусно выполненные, все в рамах из кожи питонов. А как женщине, девушке — Като определенно пришелся по вкусу шикарный цветущий куст пунцовой азалии перед стрельчатыми окнами в псевдо-мавританском стиле. Меж окон была и витражная дверь; она, по всей видимости, выходила на анфиладу, опоясывающую внутренний дворик. От двери направо высилась стена из живого плюща с расписными, мраморными листьями, за которой любопытная Като обнаружила круглую ванную.

На полках возле азалии теснились вазочки из керамики и цветного стекла. Когда Като открыла одну из них, ее окутал густой и теплый аромат сандалового дерева. В следующей вазочке — масло ши, в еще одной — ванильное. В других трех, открытых наугад — масло из персиковых и розовых лепестков, и еще — какая-то странная, скользкая и тягучая прозрачная жидкость, похожая на особо приготовленный сок какого-то растения, к нему добавили имбирь и камфару. Да уж, парфюмом последнюю субстанцию назвать никак нельзя. Тогда что же это?

По всей комнате были расставлены небольшие плетеные табуреты с откидными крышками. Видимо, они были предназначены не только для сиденья. Так, посмотрим, что в них храниться. В экземпляре под окном — маникюрный набор. В табурете побольше, возле стены плюща — какие-то ключи. А вот в том, большом табурете из красной лозы…

Като сглотнула подступивший к горлу комок. Эту комнату ей определил герцог. Что он хотел этим сказать? Два круглых шарика рубинового оттенка, скрепленные между собой шнуром. Кажется, это не для массажа пальцев.

Дальше по курсу шел раздвижной встроенный шкаф. В нем ожидали своего часа несколько новых рубашек — длинных, расшитых шелковыми нитками в тон. Интересно, для кого они были куплены? Като не удержалась, сняла с резной вешалки лимонную рубашку и покрасовалась с ней перед зеркалом напротив окна, то есть, у самого входа, когда в дверь постучали.

— Да? — Като замерла от неожиданности с блузой в руках.

В дверях показалась горничная, угловатая девушка с томным взглядом и чувственным ртом, природно-карамельной кожей и такого же оттенка волосами, заставляющими любоваться, и острыми, выпирающими из-под шифоновых одежд плечами. Поверх прозрачной хиль-де-винтеровской униформы на бедрах служанки было нечто, напоминающее повязку — Като облегченно вздохнула, что ее не будет смущать вид причинных мест, как у остальной прислуги.

— Ваша светлость, меня прислали помочь вам приготовиться ко сну, — тихо и почтительно раскланялась она, но глаза ее с интересом рассматривали Като.

«Графиня» отбросила лимонную блузу.

— Я бы, может, сама справилась…

Горничная вытаращилась на нее.

— Но ваша светлость, это моя обязанность.

— Ну раз так… хм… неплохо бы принять с дороги ванную. — Като критично осмотрела свое вымазанное дорожной пылью черное платье. — Халатик бы мне…

— Как вам угодно, ваша светлость, — вторично раскланялась горничная и устремилась за стену из плюща.

Через секунду карамельная служанка выбежала из комнаты, затем снова вбежала со словами «сейчас принесут воду, ваша светлость», и все это время не переставала раскланиваться. Мда, незавидная у нее работенка.

Пока горничная отсутствовала, Като внимательно изучила ванную. Как и по всей Сеймурии — сток воды был, а вот подача не была налажена, бедной прислуге приходилось таскать воду на себе.

За считанные секунды несколько рабов принесли горячую воду с кухни в больших кувшинах с ручками по бокам, вылили их содержимое в круглый бассейник в полу, а затем удалились. Горничная, едва касаясь ее тела, помогла раздеться и наполнила ванную ароматной солью по ее желанию.

— Вы загораете на солнце, графиня?

— Да, а что?

Служанка странно покосилась на Като, но тут же взяла себя в руки и стала осторожно соскребать с «графини» специальным девайсом оливковое масло с уксусом, которым тут пользовались вместо геля для душа. Надо сказать, в условиях местной жары и иссушающего воздуха это было весьма кстати. Прислужница также помогла Като вымыть ее выкрашенные в иссиня-черный волосы все тем же маслом с яблочным уксусом, и тут взгляд ее упал на покрытые черным лаком ногти Като, который она предусмотрительно взяла с собой в Сеймурию из дому. Пузырек с маслом выпал из руки горничной.

— Что-то случилось? — Като держала глаза закрытыми от масла, ожидая, когда его смоют чистой водой.

— Ничего, ваша светлость, — с трудом справившись с удивлением, проговорила прислужница, поливая Като водой. Этикет не позволял ей докучать гостье вопросами, но она уже всю голову изломала, гадая, чем же это Като вымазала ногти, что они даже не отмываются.

Облачившись в поданный ей легкий халатик в тон комнате, Като проследовала обратно в спальню, за стену из плюща. Горничная тем временем успела спустить воду и торопливо срезала с азалии увядшие цветки. Взгляд Като упал на полку с благовониями.

— Может, кальян?

Горничная тотчас же бросила обрезать куст и занялась приготовлением кальяна, подав его с полупоклоном на журнальный стол тисового дерева.

— Садись, не стой над душой. — Като хлопнула по матрасу, сама же она сидела на полу, на шкуре, облокотившись о софу.

— Но ваша светлость, как же… — Горничная смущенно теребила полы одеяния. Положение прислуги не позволяло ей сесть выше графини и смотреть на нее сверху вниз.

— Да уж, у вас здесь все непросто, — отозвалась Като, осознав причину служанкиной нерешительности. — Это… это что?

Она как бы со стороны вдруг услышала свой осипший голос и принялась сквозь мутное стекло изучать содержимое кальяна. В голову ударила волна удивительной, эйфорической легкости и вдохновленности. И почти тотчас предметы перед ней начали играть в какие-то оптические игры. Уменьшаются, увеличиваются. Уменьшаются, увеличиваются — волнообразно, в такт биениям сердца. И еще ей чудились всплески моря за окном, и по двору вдруг словно бы пронеслась не чайка, а диковинный белый дракон, каких печатали на упаковках пуэра в Н-ске.

— Это сорт «Хиль-де-Винтер», ваша светлость. — Горничная смутилась и опустила свой томный взор, подумав, что Като недовольна местным курительной смесью. Карамельная служанка все же решилась сесть на пол на одном уровне с графиней, но не на шкуру — прямиком на паркет, выказав уважение к мнимому титулу гостьи.

— Да уж, — Като давненько не приходилось испытывать этих ощущений, и она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула чистый воздух. О том, чтобы сделать вторую затяжку — нечего было и думать.

Маленькими глотками она пила холодную воду, поданную проницательной служанкой, и пыталась усилием мысли разогнать Мрак, время от времени накрывавший мир перед глазами.

— У вас тут полная вседозволенность.

— В Сеймурии никогда не были запрещены кальяны с каннабисом, ваша светлость, — рискнула высказаться горничная, открыв окно прохладному вечернему воздуху и крикам цикад и стрижей, и вернулась на свое место у шкуры, ожидая каких-либо указаний со стороны нашей «графини».

Но Като уже была не в состоянии указывать кому-либо, и даже своему собственному телу.

— Я, наверное, полежу… — и как была, в халате, развалилась морской звездой на белой шкуре на полу, даже не сумев забраться на кровать.

* * *

Утром Матей выглядел так, будто спать и не ложился, зато легко шел на своих двоих, не прибегая к помощи меча или трости. Они встретились с Като за завтраком в Большой столовой, в которой уже витали крики ласточек за окном, аромат кофе и специй, и еще — запах какой-то сладковато-можжевеловой древесины с местными острыми фиалками — этой смесью в Хиль-де-Винтере окуривали жилые комнаты.

— Я надеюсь, вам пришлись по вкусу ваши покои, графиня? — Спросил он после приветствия.

— Я даже не помню, когда в последний раз ночевала с таким комфортом, — ответила Като. Хотя она и приврала немного на этот счет. Она прекрасно помнила те счастливые дни, когда Канта почти на месяц исчезла из их съемной квартиры, и она замечательно провела время, несмотря на то, что соседи несколько раз и вызывали полицию. Но как давно это было… А сейчас Като принялась за чашечку кофе-глясе и домашнее печенье с пылу с жару, закусывая блинчиками с финиковым джемом.

— У вас прекрасный вкус, герцог. — Похвалила она хозяина замка. — Восточный шик…

— Южный, я бы сказал, — поправил ее герцог.

Като залилась краской, обсыпалась сахарной пудрой, и собралась уже поспорить как арт-эксперт, когда вдруг вспомнила, что здесь другая география и совсем другие страны.

— Стиль кочевников с Востока — это сущее варварство, — пояснил Матей, также, как и она, принявшись за приторно-сладкие блинчики. — Опасные там края, искусству там не место, и сдается мне, вы там не бывали.

Откуда же ей бывать? Но тактичнее просто пожать плечами. Пусть гадает, откуда же она родом.

— Кстати об опасности. Мне бы хотелось предупредить вас, графиня, чтобы вы не выходили за пределы Дворца без надлежащей охраны.

— Мне кажется, в этом нет необходимости, — почему-то смутилась она.

— Необходимость есть, — возразил герцог. Он кивнул на пейзаж за окном, видимо, подразумевая входящую временами в пролив столичную флотилию. — На такой случай стражники будут ждать вас у входа во Дворец, но все же лучше заранее предупреждайте ключницу, когда соберетесь прогуляться за переделами Дворца.

— Ну…хорошо, — растерялась Като.

— Я дал кое-какие указания прислуге, чтобы ваше пребывание в замке было максимально комфортным для вас, — заверил ее герцог. — Если что-нибудь понадобится, они всегда к вашим услугам.

Като кивнула.

— И все же мне бы хотелось посмотреть замок полностью, хотя сейчас, возможно и не время…

Матей вздохнул, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. У него, видно, были какие-то свои планы.

— Тогда я думаю, ваша светлость не будет против небольшой прогулки по замку. А то что же я буду за владелец, если лично не покажу вам Хиль-де-Винтер? — С усмешкой выдал он.

Като не скрывала, что была на седьмом небе от счастья. Прогулка по настоящему, жилому замку. У-у-у… Ради такого стоило послать к чертям работу в крошечном чулане «Частной галереи». Да и весь этот Н-ск в придачу!

— Не держите на меня зла, графиня, но время, отведенное на нашу прогулку, ограничено внешними обстоятельствами. Для того, чтобы полностью посмотреть замок, нам лучше начать прямо сейчас.

Еще бы она злилась! Блинчики и потом можно доесть.

Глава 23. Ангстлох

Поддерживая ее под локоть на винтовых спусках, герцог неторопливо вышагивал по паркану, в котором они только что очутились, своей роскошной горностаевой мантией подметая вековую брусчатку. Когда они огибали одну из замковых башен, Като заметила чуть позади себя двух арбалетчиков и одного воина с саблей, на четверть вытащенной из ножен. Стражники следовали за ними и время от времени озирались по сторонам.

Като машинально схватила герцога за рукав, разворачивая его в сторону воинов.

— Кто это? — испуганно спросила она.

— А, это, — герцог махнул на них рукой. — Это стражники из Северной Башни. Будет лучше, если они проследят, чтобы наша прогулка была спокойной.

Като не нашлась, что ответить. Ее неприятно удивило, что герцогу есть, чего бояться, даже в собственном замке, и все ее весело-беззаботное настроение и радость исследователя как ветром сдуло.

Матей что-то рассказывал ей, о том, что кое-где по периметру паркан пришлось перегородить недавно возведенными башнями — в другой раз Като слушала бы его, ловя каждое слово с открытым ртом, но не сейчас. Напряженная сосредоточенность заставила ее даже вздрогнуть, когда герцог что-то крикнул процокавшим мимо конным воинам.

Многолюдная и шумная Базарная площадь начиналась от самых ворот замка. Не сказать, чтобы встретили их здесь очень радушно — то ли владельца замка не все узнали, то ли торговцы были сосредоточены на покупателях — Матея приветствовали вяло, да и то не все. Многие предпочли отвернуться или пересчитать что-нибудь на прилавке, когда они проходили мимо. При виде их толпа расступалась, и некоторые даже спешили свернуть в соседние ряды. Были и такие, кто прикрылся воротником или полой пышной накидки, чтобы не быть узнанными герцогом. Все это выглядело, по меньшей мере, странным, и Като сочла неприличным спрашивать об этом у герцога, а сам он не посчитал нужным объяснить, хмурясь и подсчитывая в уме, сколько еще торговцы не будут выплачивать ему налоги в счет своего потерянного товара — в грандиозном пожаре при взятии, по сути, им своего же замка.

Като без особого интереса окинула взглядом расшитые золотом пестрые ткани, которые аршинами отмеряли загорелые мужчины в восточных одеждах, вдыхала острый пряный аромат специй, разноцветными горками высившихся на прилавках. Матей провел ее и мимо коновязи с нервными скакунами. Они часто взбрыкивали, волнуясь из-за базарного шума и суеты, и Като побоялась подходить к ним близко, как и к обезьянкам в клетках со злобными оскалами мордочек.

Дальше на прилавках возвышались большие корзины с диковинными фруктами, мешали проходу огромные чаны с зеленью, на дне которых блестела вода, и повсюду в рядах стояли большие лужи растаявшего льда, в котором хранили сыры и молоко. Над ними свисали, как театральный занавес для всей этой оды пище — засоленные туши гигантских морских рыбин и окорока. Като торопливо свернула в следующий ряд, потому что в замке итак неплохо кормили.

И остановилась, как вкопанная: впереди, насколько хватало взора, были расставлены большие клетки, в которых сидели или стояли, понурив головы в цепях и ошейниках, невольники. У некоторых из них на плечах и груди были тавро с именами хозяев. При этом имена предыдущих также пытались выжечь, отчего тела многих были покрыты сплошными темными пятнами. На женщинах-девушках вместо клейм было что-то вроде татуировок — на запястье или шее. Эти печати неволи были выполнены грубо и наспех, и уж точно их не красили.

Заметив, с каким выражением Като смотрела на это, Матей поспешил оправдаться:

— В Сеймурии, работорговля, конечно, запрещена, но а иначе как бы мы содержали замок и войско в придачу? За нашими рабами приезжают даже из Орленда. И потом, какой резон называть рабов свободными людьми, «занимающими должность прислуги» — если они ими не являются? Вот посудите, графиня, то жалованье, что они получают в качестве прислуги — им же его порой не хватает на пропитание. А еще ведь как минимум нужно купить одежду. А даже если и появляется у них лишняя копейка — идут и пропивают, вместо того, чтобы вложить ее во что-либо стоящее. У рабов куда все проще — нет денег, нет проблем. А работодатель, я хочу сказать хозяин — сам позаботиться о нем и решит, сколько ему выдать на одежду и еду.

Като опустила глаза, чтобы не видеть кандалы на руках и ногах рабов, толпой стоявших у входа в какое-то строение. Она почему-то чувствовала себя виноватой в своей свободе рядом с ними.

— Нам сюда, — позвал ее герцог, открывая перед ней дверь на другом конце Невольничьей площади.

— Что это? — Спросила Като без должного интереса, настроение ее безвозвратно пропало.

— Это ход в подземелье замка.

Пока они спускались по широкой дубовой лестнице, Като осмотрелась и заметила лишь стоящие по сторонам емкости с водой и вином и корзины с провизией.

— Если это продуктовый склад замка, то почему он не сообщается с дворцовой кухней? — Спросила Като, спускаясь все дальше вниз, куда-то под замок по бесконечно длинным лестничным пролетам.

— Потому что это сейчас подвалы приспособили под склад, — ответил ей герцог, поддерживая полы мантии при спуске. — А раньше это был ангстлох.

— Что-что? — Не поняла Като.

— Ангстлох — «черная дыра». Это такая темница для пленников под землей, — охотно пояснил герцог.

— Но сейчас ведь там никого не держат? — Испугалась девушка, вспомнив рабов у входа.

— Для чего их держать? — Ответил вопросом герцог, подавая ей руку, чтобы она могла переступить через шаткую ступеньку.

Като никак не могла понять, что интересного хотел ей показать Матей в этом мрачном подземелье, из которого веяло каким-то могильным холодом, и, честно говоря, она желала только поскорее выбраться обратно к солнечному свету.

Но герцог вел ее все дальше вниз, и после четвертого пролета лестница вдруг круто оборвалась. Като не ожидала, что это случится прямо посреди лестничного марша, и едва не свалилась в открывавшуюся глубокую шахту. Герцог ловко подхватил ее.

— О, — облегченно вздохнула Като, дрожа от страха и вцепившись мертвой хваткой в державшую ее руку. — Как хорошо, что дома на нашу лестницу еще никто не позарился. А то возвращалась бы я как-то домой и…

Като не закончила своей шутки, по большей части потому, что краем глаза заметила, что герцог не слушает ее, а это было ему совсем не свойственно.

— Почему лестница обрывается? — Поинтересовалась Като, вглядываясь в бездонную темную шахту.

— Дальше спускаться небезопасно, — ответил тот, и девушка заметила, что он думает о чем-то своем.

— Да и незачем, наверное? — Като попыталась намекнуть герцогу, что ей не слишком интересно в подземелье.

Герцог не в тему пожал плечами и оставил вопрос Като без ответа. Он еще некоторое время молча смотрел в шахту, а потом, будто опомнившись, совсем другим голосом сказал:

— Вынужден просить у вас прощения, меня ждут кое-какие дела, не терпящие отлагательства.

* * *

После ужина, на котором подавали фаршированную белорыбицу, Матей и Като приятно проводили вечер в Зеленой бильярдной. Он передал ей приглашение с горничной сыграть в пул-девятку, и Като не отказалась. Играть она в эту мужскую игру не умела, но отказать хозяину замка тоже не могла. Като выбрала шары красного дерева, зря она, конечно, это сделала, потому что Матею достались кремовые, слоновой кости, а ей пришлось начинать игру. И вот наша обладательница красных шаров разбила треугольник.

— О, — разочарованно протянула она, силой взгляда пытаясь заставить хоть один из шаров упасть в лунку. — Никогда, наверное, не научусь этого делать.

— Это не так сложно, как кажется. — Терпеливо отозвался Матей, заново собирая шары в треугольник. — Если бить не в центр, а…

Внезапный чудовищный грохот и рев прервал этот безмятежный урок игры в пул. Матей, со вспухшей на виске жилой, бросив в угол комнаты кий, устремился к выходу. Но его опередил вбежавший в бильярдную воин в полном облачении.

— Ваше величество, — запыхался он. — Замок обстреливают из катапульт.

Глаза Матея расширились от удивления, жилка у виска запульсировала, и, забыв о присутствии графини, он ругнулся.

— Они что, на острове?

— Нет, это флотилия с моря. Переправляться к нам они, кажется, не собираются пока.

— Почему их не засекли, я спрашиваю, почему никто не следил за ними, а? Что это, кстати, сейчас был за грохот?

— Они попали в крышу Белой башни.

— Что?! — Матей, разъяренный, выбежал из бильярдной.

Като последовала за ним.

Совсем позабыв о своей гостье, герцог бегом поднялся на стену замка через одну из башен. Като хотела окликнуть его, но их разделил град вражеских стрел. Герцог перебежками добрался до входа в Белую башню, у которой в крыше теперь зияла черная дыра. Из нее торчали обломки балок и стропил, изломанные и согнутые под разными углами, чем-то напоминая ворох коктейльных трубочек чудовищных размеров.

Като так и стояла на выходе из Малой башни, она уже было решилась перебежать к герцогу, но когда перед самым ее носом пролетело пушечное ядро, благоразумно воздержалась от геройства. Ядра и стрелы сыпались на башни и стену, как насыпают пшено курам. И весьма странно было, что кроме проломленной крыши Белой башни других разрушений пока не наблюдалось. Хиль-де-Винтер стоял прочно и несокрушимо, безмолвной глыбой-твердыней, по которой в панике, как муравьи, сновали воины Матея в черненых доспехах. Притаившись за зубьями стен, они заряжали в ответ луки, пушки, арбалеты, катапульты и вообще все, что может хоть чем-то стрелять. Один молодой парнишка за Белой башней метал камни чем-то похожим на давидовскую пращу. Его жалкое оружие вряд ли могло повергнуть Голиафа-королевскую флотилию, но он не прекращал попыток. Надо же! Попал прямо в холщовый парус кораблю. Пусть теперь на фрегате думают, как управлять судном с разорванным парусом.

Матей суетился у пушек; их уже зарядили, а вражеский огонь внезапно прекратился. Герцог начал осматривать стену и башни, словно чего-то ждал. Одновременно раздавая кое-какие поручения, он развернулся лицом к Малой башне и тут обнаружил Като.

— Графиня? Здесь же опасно!

— Да я не буду мешаться…

— Марш в свою комнату! — Рявкнул на нее хозяин замка. — Сейчас не время для прогулок, — уже с большей учтивостью добавил он.

Като со вздохом начала спуск со стены через Малую башню, оглянувшись, она увидела, как Матею на стреле поднесли какое-то послание. Пробежав его глазами, он распорядился принести ему перо и пергамент для ответа и в этот момент встретился глазами с Като. Его посуровевший в одночасье взгляд словно насквозь ее прожег и, содрогнувшись, Като быстрее продолжила спуск, чтобы вернуться в Золотую спальню Дворца, как Матей распорядился, и не вызывать гнев хозяина осажденного Хиль-де-Винтера.

От нечего делать у себя в комнате она взялась за рисование, благо, в комоде нашлись бумага, перо и чернила. Лишь изредка с Дворцовой площади доносились шум и крики. Но окна ее спальни выходили во внутренний дворик, поэтому наблюдать за ходом сражения не представлялось возможным. Скоро Като устала ждать каких-либо известий и заснула.

Утром ее разбудила служанка и передала, что его величество герцог ожидает ее в одном из залов дворца. Като хорошенько причесалась и надела блузу цвета темных изумрудов — из герцогского шкафа.

— Доброе утро, графиня, — приветствовал он ее, отсалютовав чашкой пуэра. Герцог выглядел измученным и заспанным, небритым, словно только-только присел передохнуть.

— Доброе, — согласилась Като. — Я вижу, замок больше не обстреливают. Значит, все решилось?

— О да, — удовлетворенно протянул герцог. — Правда, для этого пришлось пойти на небольшую военную хитрость.

— Какую же? — Като нетерпеливо отрезала кусочек кекса с красным виноградом, который французы называют «клафути».

— Мы написали им в ответ на их гнусные требования сдать замок, в общем, написали, что у нас в плену высокопоставленная особа.

Като прыснула от смеха, виноградины из кекса посыпались на расписное блюдце.

— И они на это купились?

— Естественно. Ведь мы написали, что Вы — графиня из Замии, а у них сейчас большие проблемы с этим государством.

Като расхохоталась, но заметив, что герцогу совсем не до смеха, притихла.

— Если это как-то поможет Хиль-де-Винтеру и его гостеприимному владельцу, то что же, пусть я буду графиней из Замии.

Матей слегка склонил голову в знак благодарности.

— Было бы неплохо, ваша светлость, если бы вы остались в Хиль-де-Винтере хоть ненадолго, пока нам не удастся решить этот вопрос другим путем.

Като хотела что-то сказать. Но герцог опередил ее.

— Мы, со своей стороны, всеми силами постараемся обеспечить вам максимум комфорта и исполнить, по возможности, любые ваши желания.

— Вы и так делаете все для этого, — поблагодарила, в свою очередь, «графиня».

— Еще увидимся с вами перед отъездом, — поставил ее в известность Матей, звякнув о стол чашкой, полной причудливых потеков чайной гущи.

— Как? Вы покидаете замок?

— Меня не будет всего пару-тройку дней, пока все не решится.

— Когда планируете выехать, герцог?

— Ближе к вечеру станет ясно, — уклончиво ответил он, поднимаясь и благодаря Като за компанию.

* * *

Като вышла в направлении, как она думала, спальни. Несколько изгибов и поворотов коридора, переходов через башни, и она поняла, что находится в совершенно не знакомом ей месте. Поблизости не было ничего, что она могла видеть раньше. Девушка устремилось по вдруг обнаруженному ею примыкающему к башне боковому коридору и оказалась этажом выше патио, в месте, напоминавшем заброшенную кузницу или оружейную. Повсюду громоздились какие-то щипцы, кузнечные меха, обломки клинков и черешки копий. На стене коридора как попало были развешены заготовки для стрел. А на противоположной стороне анфилады виднелось что-то, до ужаса похожее на орудие пыток со встроенными цепями и кандалами.

«Что за чертовщина… Понастроили тут», — пронеслось у нее в голове, когда она окончательно поняла, что заблудилась.

Несколько робких криков «есть здесь кто-нибудь» не принесли результата. Ее никто не услышал, она была одна в этом крыле. Взгляд ее снова упал на чудовищную машину боли, и завтрак запросился наружу. Бр-р-р.

Перегнувшись через перила вниз, она разглядела дворик — он был завешен свежевыстиранным бельем и пестрел веселенькими канами и чернобрывцами, что со страшным содержимым этажа выше никак не вязалось.

— Ну что ж, рано или поздно я выберусь из этого местечка. Сама, — решительно проговорила она и двинулась дальше по коридору.

Коридор внезапно снова перерос в анфиладу, с резными деревянными колоннами по правому боку. Вместо капителей — грубо вытесанные подобия лиц, то девушек с выпученными глазами, то уродливые полузвериные-получеловечьи. Анфилада упиралась в массивную дверь с резной в тон колоннам, ручкой. И только Като потянула за нее — на те, здрасьте, столкнулась нос к носу не с кем-то, а с главной в замке по хозяйству — ключницей.

— О… ваша светлость, то есть, я хотела сказать, — у ключницы самой глаза вылезли на лоб как у окружавших ее деревянных статуй. Она торопливо вынырнула из-за двери и поспешила закрыть ее, чуть не прихлопнув Като нос.

— А я тут заблудилась, — сообщила ей Като.

— Пойдемте, ваша светлость. Я провожу вас в ваши покои. — Ключница оставалась на месте, Като пришлось развернуться на сто восемьдесят градусов и идти, спиной чувствуя ее сопение.

— Интересно, далеко ли мы от Тронного зала, — поинтересовалась девушка, чтобы хоть как-то разрядить обстановку и умерить сопение ключницы позади себя, временами переходящее в возмущенное похрюкивание.

Ключница на мгновение поравнялась с Като и шепотом выдала:

— Это Северное Крыло… уверяю вас, от него стоит держаться подальше.

— Почему? — насторожилась Като, замедлив шаг.

— Оно старое, его много веков не ремонтировали. Пол может провалиться.

Като покосилась на стены и свод коридора, по которому они шли. Они выглядели старинно, но, насколько она могла судить, прочно и явно сделанными на века. То же самое можно было сказать и о дощатом настиле пола. Его никак нельзя было назвать трухлявым или прогнившим.

* * *

После козленка на вертеле и фаршированных артишоков, поданных на обед, Като еще полдня отлеживалась у себя в комнате. И как только герцогу с такими харчами удается оставаться стройным, как кипарис? В свои леггинсы Като, конечно, влезла, но заметила, что через них уже перевешиваются бока.

— Нет, ну это ужас какой-то, — разнервничавшись, она отбросила узкие штанишки в сторону и облачилась в длинное платье в стиле ампир — то есть с талией где-то под грудью — еще одну находку из недр шкафа Золотой спальни.

Распахнув узорчатую дверь, выходившую на анфиладу, Като выглянула во внутренний дворик. Этажом ниже его густо заплели пахучие багряные розы, готовые и фонтан обвить без обрезки. Дорожки между ними были посыпаны гравием; не было желания спускаться вниз и гулять по нему в мягких шелковых туфельках.

Потянуло влажным ветерком с йодистым запахом водорослей; на море, наверное, начинался шторм. Как Матей в начинавшуюся непогоду собирается отплыть куда-то? С налетевшим порывом ветра она проворонила свою шелковую накидку — ее унесло вниз, прямо на розовый куст.

Еле-еле Като удалось отыскать лестницу, ведущую вниз. А сорвать с колючек накидку оказалось еще сложнее. И как только, наконец, ей это удалось, с небес на землю хлынул холодный дождь с градом.

Като с воплями, от того, что на макушку ей сыпались, как дробь, льдинки, припустила под защиту анфилады. Эх, дурында, нужно было бежать в сторону лестницы, сейчас бы уже грелась в своей комнате. А вместо этого она теперь ломится во все двери, а они почему-то заперты на засовы.

Неужели… Дубовая, окованная пластинами железа, поддалась. Распахнулась; и Като очутилась в замковой капелле.

Капелла представляла собой одну-единственную, совсем крошечную комнатку. В ней помещалась всего-навсего одна икона какой-то святой, небольшое витражное окно, и алтарь. И никаких разделений на нефы, аналои или еще что-то каноническое.

На полочке перед иконой коптили огарки свеч и увядали срезанные цветы. Некому было присматривать за капеллой. Капеллан куда-то пропал, запропастился.

Богохульно забравшись с ногами на какой-то трон, Като выглянула в окно — посмотреть, закончился ли дождь. Ливень-то перестал, стали реже слышны постукивания капель и градин по крыше дворца. Но зато в окне Като представился неожиданный пейзаж.

Несколько крестов и надгробий. На одном из них — высеченный из гранита суровый воин с мечом и в короне. Наверняка какой-нибудь предок герцога. Рядом беломраморное изваяние прекрасного ангела. (Как потом она узнала, это был памятник матери Матея — Ангелике Эритринской). И вот совсем свежая могила. А на ней…

Одеяние священника.

Значит, капеллан Иоанн недавно почил с миром. Как он ушел? Жаль его все-таки: интересный такой был старичок. То-то герцог ходит пасмурный, как сегодняшнее небо в ненастье.

А вот и ливень стих; сорвав некрепкие бутоны роз, оставшиеся — забрызгал грязью. Сразу ясно, почему слово «ливень» — мужского пола. Негодник.

Глава 24. Гранатовые игрища

Повернув два раза ключ в замочной скважине своей комнаты, Като зажмурилась от полившегося на нее яркого света свечей. А когда глаза ее привыкли к этой иллюминации, она увидела оставленную для нее на комоде коротенькую записку.

«По анфиладе направо, 8я дверь. Вниз 2 пролета. Сегодня, в 8. Гранатовые игрища».

Като понюхала приложенный к записке цветок желтой кувшинки.

Не пахнет.

Кратко, лаконично. Почерк, хоть и с породистыми завитушками — подпорчен поспешностью. Словом, едва читаем. Вполне возможно, что речь идет не о поедании гранатов. В чем же явиться?

Выбрав бордового, в тон гранатам, оттенка парадный туалет, Като удалилась за стену из плюща. Пока не набежало прислуги, можно спокойно принять душ и побрить ноги клинком.

Как оказалось, ноги были бриты не зря — кованая ручка двери на втором пролете вниз впустила ее в пещеру наподобие Каменного зала, только предназначенную вовсе не для официальных приемов.

Кристаллики соли покрывали ее своды — герцог прикладывался прямо к ним после очередной рюмки текилы. И да, у его ног покоилась целая скульптура из долек лаймов. А еще — парочка рабынь в намокших шифоновых одеяниях. Еще бы не намокших, ведь они плескались в бурлящем бассейне.

Завидев ее, герцог поднял в ее честь рюмку из горного хрусталя.

— В вашу честь, графиня! Присоединяйтесь! Не найдете желаемого напитка в одном из фонтанов — мы это сейчас же исправим.

Като только сейчас поняла, как же нелепо она выглядит в этом мини- СПА-курорте — в парадном шелковом платье. Ее окружали несколько бассейнов с термальной бурлящей водой, каскадами лившейся по стенам откуда-то сверху. На небольших островках покоились высоченные фонтаны с шампанским, ликерами, винами… Между ними — емкости с живыми лотосами, кувшинками, какими-то диковинными водными цветами, похожими на райскую птицу в полете… На еще одном островке высились корзинки с фруктами и печеной в них же дичью; чуть поодаль еще один островок заняли музыканты, исполняющие что-то в стиле Diablo Swing Orchestra.

«In love and in glory we worship her story», — Напевала она в такт музыке про себя, направляясь с бокалом в руке к фонтану с чем-то вроде бейлиза.

— Эй, мост шатается! Мне придется добираться вплавь? — Она придерживала полы роскошного платья в попытке не намочить их, все же понимая, что это безуспешно, ибо ее дресс-код попросту не соответствует регламенту вечеринки.

— Конечно, девушки могут это сделать за вас, но как по мне, добытый вплавь бокал бейлиза по вкусу может превзойти обычный.

Като оставила полы платья; и оно тотчас же погрузились на два пальца в воду. Ах, так? Вплавь, так вплавь.

— Подайте отрез шелка, — обратилась она скорее к Матею, чем к рабыням.

Тот пригубил какой-то другой напиток; лаймовую скульптуру куда-то увезли, и вместе с тем одна из рабынь оставила свой пост у его ног и бросилась выполнять желание нашей «графини».

А пока Като отправила еще одну рабыню вплавь за сгущеночным ликером. И нетерпеливо барабанила пальцами по плавучему столику, разглядывая длинную свободную рубашку герцога, насквозь промокшую, но в виду своей плотности не ставшей от этого прозрачной.

— Смею поинтересоваться, в чем же «гранатовость» вечеринки? — Несколько более раздраженным, чем следовало, тоном, задала она давно зревший в ее голове вопрос.

— Всему свое время, — снова поднял бокал в ее честь герцог. — А вот и рабыня с вашим поручением.

Ей поднесли огромный отрез кораллового цвета шелка. Вооружившись ножом для колки льда, Като разорвала ткань в нескольких местах. Затем — отвернувшись от герцога, с помощью служанок медленно, сантиметр за сантиметром, обнажила спину, подвязала отрез наподобие микро-топа, а затем, словно фокусник, медленно спуская непригодное платье, тут же облачала оголившееся тело в импровизированное парео. На уровне колен шелк был снова безжалостно отрезан — и вуаля — купальный костюм готов!

— Удивительно прелестно, — отозвался герцог, заворожено наблюдая эту сцену и пытаясь съесть дольку ананаса со стороны шкурки.

— Извините мое несоответствие дресс-коду вашего сегодняшнего… м-мероприятия. Посему вынуждена была импровизировать, — несколько едко заметила Като, погружаясь в бассейн с бокалом в одной руке.

— Право же, оставьте, — герцог сделал могучее глотательное движение, прежде чем ответил ей. — Это я был должен предупредить вас человеческим языком, а не цветком кувшинки. Примите в качестве извинения тарталетки с дикими фруктами и небольшое ассорти мороженого.

Небольшое — относительно чего? Поднос мороженого на тележке мог бы стать причиной переедания для целого слона. Но Като твердо решила — хотя бы по ложечке — попробовать с десяток сортов, каждый из которых — ароматизирован диковинными цветами и фруктами. Ведь можно не бояться застудить горло или замерзнуть — и погрузиться по самую шею в согревающий термальный источник. После каждой съеденной корзиночки с фруктами она совершала небольшой заплыв, правда, выпитое спиртное не способствовало удержанию на плаву. Скоро пришлось перейти на матэ со льдом в калебасе.

— Я вижу, нашей вечеринке не хватает некоего, как сейчас принято говорить. экшена.

Като поперхнулась даже через трубочку. Настолько неожиданно было услышать это слово из уст герцога — этого живого пережитка средневекового уклада.

Матей, тем временем, оставил выпивку и закуски, хлопнул в ладоши. Служанки тотчас же принесли низенький лакированный столик, на котором в пределах нефритового с рисунком блюда были рассыпаны гранатовые зернышки.

— Забава стара, как мир. Хотя, поговаривают, пришла она от кочевников с Востока. Якобы, так они решали, что делать с захваченными пленниками. — Сообщил Матей подошедшей Като.

— И что делать с этими зернышками? — Держа в одной руке калебасу, в другой — недоеденную корзиночку, Като заинтересованно разглядывала рисунок, который образовали зернышки на блюде.

— Все предельно просто. — Заверил Матей. — Сейчас я расскажу вам правила. И да, разговоры во время игры дозволяются. — Добавил он, чуть склонив захмелевшую белокурую голову.

— Э…

— Вы сегодня настолько молчаливы, графиня, что превзошли саму себя.

— Мм, приснился страшный сон, только и всего. — Като, теребя пальцами конец парео под столом, ответила первое, что пришло ей в голову.

Герцог бросил на нее какой-то не характерный для него взгляд. А может быть, наоборот, Като просто недостаточно его знала.

— Я давно хотела спросить вас… — Като замялась, пытаясь на ходу придумать тему для диспута. — Все-таки ваш титул герцога ко многому обязывает, несмотря на то, что многое и дает. Как вы справляетесь со всем этим? — Като сделала широкий жест кистью руки. — Хиль-де-Винтер и все прочее? Как находите на все время?

— Видите ли, графиня, — герцог сосредоточенно выстраивал гранатовые зернышки для игры. — Времени в сутках определенное количество. А насчет как справляюсь…

«Силен не тот, кто нерушимой глыбою, твердыней

Застыл на пике своего успеха;

А тот, кто вьется беспрестанно у подножья

Змеею Перемен колоссам на потеху».

— Вы же знаете, эти замийские поговорки… Сложно передавать весь смысл их многозначных понятий…

— А что делать, если все-таки первоочередных дел накопилось слишком много? — Като все еще пыталась втянуть ледяной матэ через серебряную трубочку, хотя калебаса давно уже была пуста. Но девушка этого не замечала.

— Слишком много первоочередных дел может быть только в одном случае. В том, если вы не умеете вычленить Истинное из тлена. — Герцог щелкнул пальцами высоко поднятой руки, что в Хиль-де-Винтере означало время чая. — Еще матэ или пуэр?

— Пуэра, — протянула Като, вспоминая всеобъемлющую теплоту от матеевского любимого сорта чая.

— Ваш ход, графиня. Будьте внимательны — в случае проигрыша одна из рабынь достается мне. — Зубами он сорвал со шпажки большую маслину.

— Но… мы же не по-настоящему, в шутку играем, — растерялась Като.

— Конечно, нет. Но, скажем, если вы загоните ваши зернышки в Белый дом в этом раунде — служанка останется вам на вечер. Если же волею случая попадете в Черный дом — устроим шуточную казнь. Раз уж мы играем не по-настоящему.

О чем это он сейчас говорил? Шуточная казнь? Като едва не спросила Матея о его собственной казни, которая неминуемо должна была последовать вслед за его пленением гвардейцами на подъезде в Совитабр. И только в самый последний момент успела захлопнуть рот. Хорошо, что им подали пиалы с чаем. Теперь в такие щекотливые моменты можно делать вид, что она дегустирует, а не решает, что сказать, а что — нет.

— Ох, графиня, — легкое хихиканье герцога на миг переросло в громогласный хохот, который он тут же оборвал, этикет ведь не позволял смеяться над гостьей благородных кровей. — Если вы сейчас хотели повернуть разговор в русло моего недавнего пленения. Право же, я не смогу удивить вас пикантной историей. Все просто и банально — некоторая сумма денег решила вопрос, и казнь была отменена.

Като сузила глаза, изучая герцога сквозь легкую дымку над своей пиалой.

— Да уж, деньги везде правят балом.

— Я бы так не сказал. — Не согласился Матей, снова предоставляя Като право хода, уделив время поеданию какого-то диковинного тирамису. — Да и как по мне, средства борьбы человеческих индивидуумов между собой не представляют такого же интереса, как их мотивация.

Като поймала себя на мысли, что морщит лоб, силясь вникнуть в герцоговский непростой слог.

— Другими словами, вас больше интересуют причины поступков.

— Да, но вы проиграли одного пленника, графиня, смею заметить, вы не расторопны.

— Эта игра мне в новинку, — оправдывалась Като, глядя, как одна из рабынь переходит на сторону Матея.

— У вас еще есть возможность отыграться и оставить меня всего с одной пленницей, — Матей отправил выигранную рабыню за цветком лотоса. — Не печальтесь, графиня, говорят, выпитое с лепестков лотоса вселяет ясность ума и мудрость.

— Что ж, испить что ли с него шампанского из ваших хваленых погребов, — Като это предложение несколько задело. Как и проигрыш хозяину замка. — Разбирайте ваши зернышки, Матей. Извольте рассказать мне немного о человеческой мотивации. Всегда ли вы способны угадать ее.

— Нет, графиня. — Улыбнулся герцог, просчитывая какую-то комбинацию ходов в игре. — О вашей мотивации, к примеру, мне ничего не известно. Имея титул, смею предположить, некие владения или земельный надел, пусть даже в перспективе наследования — что подвигло вас путешествовать налегке, без слуг, насколько я мог судить, даже без лошади, а лишь в компании дикой кошки, которую вы, кстати, не взяли и сюда, с собой в замок — для меня это загадка. А бой с огненным чудовищем рино, против которого, признаться, я сам не осмелился бы выйти, ибо это предельно рискованно — здесь я сдаюсь.

Като почувствовала, что медленно краснеет. О чем рассказать герцогу? Она медленно поставила пиалу с недопитым пуэром на соседний столик, плотнее запахнулась в парео. Рассказать ему о том, что никакая она не графиня, а весь ее «надел» — это съемная квартирешка пополам с сестрой?

— Это действительно было непросто. Я про бой с рино. Но скажем, я почувствовала, что родные стены дома меня стесняют. Что там я не могу испытать свои силы по-настоящему и узнать, кто я и какой дорогой мне идти по жизни.

— Недурно. Можно даже сказать, если бы я не видел перед собой обворожительное девичье личико, я бы принял вашу тираду за слова отчаянного вояки, который пытает удачу на чужбине. Мне жаль огорчать вас, но вы опять проиграли мне пленницу. Возможно, мне стоит играть мягче и дать вам шанс.

— О нет, никаких поблажек, — Като отклонила его предложение, оперев голову о поставленный один на другой кулак, она склонилась над полем битвы гранатовых зернышек. — Это мне нужно быть внимательнее.

Герцог пожал плечами; еще одна рабыня перешла на его сторону, и партия возобновилась.

— Сколько известно комбинаций в этой игре? — Спросила она герцога, не отрываясь от рисунка зернышек.

Матей улыбнулся и вторично пожал плечами. Только что выигранная им, по сути, его же собственная рабыня принялась мягко растирать его затекшие плечи.

— Желаете массаж, графиня? — Осведомился герцог.

— Я пока не выиграла себе служанку на вечер, — отшутилась Като, поглощенная игрой.

— Не уходите в игру с головой, вы нам нужны здесь, — в тон ей ответил герцог. — О… мне кажется, или вы меня обскакали, графиня? — Шумное удивление герцога — это реакция на ее победу.

Като самодовольно улыбнулась.

— Теперь и мне можно массаж, — усмехнулась она, снова принимаясь за спиртное. Выигранная служанка была ей знакома — именно она прислужничала в Золотой спальне и помогала Като в душе. Так что сейчас она легко позволила ей растирать по плечам масла и благовония, но лишь ненадолго — пока это не стало отвлекать ее от игры.

— Ради этого стоило выиграть, — смеялась Като, поднимая бокал в честь герцога. Хотя конечно, ее обрадовал не столько массаж, сколько сам факт победы.

— Осталось еще несколько рабынь, — отозвался герцог, с учтивой улыбкой наблюдая за своей гостьей. — А затем вы сможете насладиться выигрышем в полной мере.

Като пропустила его слова мимо ушей. Стоит ли говорить, что весь следующий раунд она была настолько невнимательна, что не просто позволила герцогу выиграть, она попала в тот самый Черный дом — в былые времена это означало бы проигрыш пленника силам Тьмы, то есть попросту — принесение в жертву.

Герцог продолжал улыбаться. Только теперь еще и легкий блеск предвкушения каких-то особенных развлечений светился в его стальных глазах. Он сделал один за другим два порядочных глотка спиртного.

— Отчего бы и нет. Казнь, так казнь, — веки с белесыми ресницами сблизились, подарив его глазам легкий прищур.

Рабыне, на которую ставили в этом раунде, другие служанки завязали руки за спиной. Пропустив конец веревки несколько раз между кистей для верности, веревку протянули до лодыжек, которые также опутали ею. Невысокая рабыня с каштановыми волосами и острыми, выпирающими из-под одежды плечами, спокойно дала проделать с собой все эти манипуляции. Затем служанки отступили к противоположной стене, оставив ее на милость герцога и Като.

— Ну-с, графиня, назначьте казнь, — предложил он своей сопернице по игре, поднимаясь из-за стола.

— Я не понимаю вас, — вырвалось у нее.

Признаться честно, она была несколько ошарашена происходящим и продолжала оставаться за столом.

— Ну хорошо. Да вы и не обязаны в этом разбираться, право же, — эти слова герцог как будто говорил самому себе, или же в этом момент о чем-то размышлял.

Решение созрело в его голове быстро. Схватив проигранную Тьме рабыню за волосы, Матей рывком подтащил ее к краю бассейна.

— Говори. — И не успела Като опомниться, как он дернул рабыню вниз, головой в воду.

Секунды три — не меньше, он так и держал ее, а затем выдернул обратно на поверхность.

— Говори, — повторил он.

— Я ничего не сделала, — часто и шумно дыша, ответила та. Матей тут же снова погрузил ее головой в термальный источник. Связанные руки рабыни мелко подрагивали.

— Матей! — Возмущенно крикнула ему Като, отбросив закуску и собираясь подняться с места, чтобы остановить истязание.

— Спокойно, графиня, — отозвался герцог, снова давая рабыне возможность отдышаться. — Небольшая встряска им не повредит. Узнаем, чем они грешат и балуются за моей спиной. И потом, вы ведь проиграли эту рабыню в Черный дом, — привел он последний аргумент.

Като так и осталась сидеть на месте. По-настоящему, конечно, рабыня принадлежала герцогу Эритринскому. И он волен был делать с ней все, что ему вздумается. Но с другой стороны — плевать на их местные законы и устои — она ведь человек, и смотреть на эти истязания Като спокойно не могла. Она вцепилась в ручку кресла, не зная, чем апеллировать Матею.

— Спокойно, графиня, вы ведь не думаете, что я стану причинять вред своим слугам. — Негромко, но отчетливо произнес он.

— Но я не…

— Давайте на этом и покончим.

После еще одного принудительного купания с головой рабыня сделалась красная, как рак — она успела наглотаться воды.

— Плеть, — коротко приказал он стоящим поодаль слугам. Тотчас же в его руку вложили короткую двадцати-хвостку. Предупреждая очередной протест со стороны нашей графини, Матей показал ей замшевую сторону орудия. Мол, как можно ею нанести увечья.

— Сознавайся, несчастная, — с ноткой драматизма и все с той же строгостью он обратился к связанной рабыне, пытающейся отдышаться на каменном полу перед бассейном. Все еще придерживая ее за волосы, он несильно стегнул ее чуть ниже спины.

— Герцог, хватит! — Като не выдержала и поднялась.

Матей повернулся к гостье, не выпуская плети из рук.

— Графиня, это мои рабы, и мне лучше знать, как поддерживать порядок в огромном замке.

Сказано это было вовсе не тем тоном, каким он менее часа назад учил ее игре в гранатовые зернышки и рассуждал о человеческой мотивации. Сейчас его голос был избавлен от налета мягкой учтивости, в отсутствие которого представлял собой нечто настолько твердое и жесткое, словно сталь без обшитых бархатом ножен, что ему было страшно перечить.

Вместо дальнейших дискуссий герцог снова принялся за плеть. Для эффективности ударов он освободил рабыню от ее шифоновых одежд, оставив в неглиже. Скоро замшевая плетка начала дарить коже несчастной красные полосы, жертва оставила всякие попытки оправдаться и лишь негромко постанывала с каждым ударом. Като совершенно растерялась при виде всего этого и не могла решить, как должным образом отреагировать; но одно она знала точно — эта сцена разворошила в ней бурю эмоций, разнородных, частью — давно забытых, родом из юности или даже детства. Она сама пребывала в каком-то смущенном напряжении, словно что-то могло случиться с ней самой.

Матею, тем временем, скоро наскучило охаживать рабыню плетью. То ли он устал, то ли был удовлетворен — сказать по виду человека, не слишком, как оказалось, хорошо его зная — для Като это было трудно. Она оставила алкоголь и просто сидела в плетеном кресле за столиком с рассыпанными по нему гранатовыми зернышками. Подошедший герцог разом смахнул стопку какого-то спиртного.

— Сыграем на оставшихся рабов или же продолжим казнь? — Осведомился он у Като.

— А… нет, — Като вдруг поняла, что если она согласится играть дальше, то может проиграть еще одну или даже несколько жертв в Черный дом. — Игра требует такого напряжения…

— Игра ли? — С едва ощутимой ноткой сарказма осведомился герцог, поставив рюмку и занявшись закуской. В правой руке он все еще держал двадцати-тихвостку из отрезков кожи, половина из них была белого, вторая — черного цвета. Покончив с закуской, хозяин замка вернулся к связанной рабыне. — Черт вас дери, слуги, давно можно было пристроить ее как-нибудь поудобнее, — указал он на жертву Черного дома.

Служанки, на ходу кланяясь, направились к своей связанной соплеменнице.

— Мне что, к ноге ее привязать, бестолочи? Где деревянная лошадка?

Като с тревогой наблюдала всю эту сцену, предчувствуя худшее. Деревянная лошадка? Это еще что такое? Матей никогда раньше в ее присутствии не оскорблял и не истязал своих слуг. Эта «шуточная казнь», как он ее окрестил заранее, открыла для Като в нем новые грани.

Убедившись, что слуги поняли его верно, Матей снова занял свое место за столиком с нефритовой чашей и зернышками, которые по взмаху его руки тотчас же убрали. На их месте появилось ведерко со льдом, выпивка и фрукты, а прямо перед ним — немаленькая треугольная в сечении, продолговатая фигура, высеченная из цельного вязового ствола. Так вот она какая, «лошадка».

Обреченную на казнь рабыню осторожно усадили на острую грань фигуры, жертва не доставала ногами до пола, и несколько раз успела вскрикнуть, прежде чем ей кляпом не заткнули рот и не приковали цепью к кронштейну в потолке — за прищепки, зажавшие соски.

— Итак, думается, вам по душе более изысканные удовольствия, графиня, — с ноткой легкого недовольства начал хозяин рабыни. — Признаться, я ожидал большего азарта, фантазии и изощренности ума, и что уж таить, пылкости от девушки, вышедшей один на один на бой не с кем-нибудь, а со свирепым огненным рино.

— Но…

— Вы в чем-то подобны льду, графиня. — Вместе с этими словами герцог воткнул нож в один из кубиков льда в ведерке. — Точно также, как лед: стоит попробовать взять в руки — как он тут же меняет свою форму и убегает мелкими каплями.

Выдав этот опус, Матей еще раз хлестнул рабыню, и тут же прислонил к месту удара лед на ноже. Затем тут же убрал его, и выплеснул на ее тело глоток виски. Короткий, сдавленный кляпом вскрик при ударе, тихий протяжный стон от холода льда и тут же снова крик от обжигающего спиртного. Като только на слух определяла реакцию герцоговской жертвы, потому что в этот момент она наблюдала исключительно за ним.

— Вам это нравится, герцог? — Не выдержала она.

— Отчего же нет? Поверьте мне, графиня, стоны этой женщины сейчас гораздо искреннее, правдивее, чем вопли и стоны тех дам, которые чаще всего оказываются в наших постелях. А правда, разве она не услаждает слух?

— Не понимаю, как может нравиться причинять людям боль.

— Вы забываете, что людям это нравится, они хотят чувствовать боль. Разве вам не приходилось упиваться собственными страданиями, скажем, неразделенной любви или что-то в этом роде?

— Мм, — промычала с сомнением Като.

— Смотреть на то, как другие страдают — как вы считаете, ради чего сотни, тысячи обалдуев, от подзаборных пьяниц и до альбицийских министров — ради чего все они спешили на праздник Урожая? Бесплатная выпивка — хорошо, а рискующие своей шкурой и получающие увечья в бою с фаэрино отчаянные смельчаки — вот что на самом деле влекло их.

Като молчала, она не нашлась, что ответить. А тем временем герцог продолжал водить кусочком льда, насаженным на лезвие ножа, по спине и ягодицам рабыни на «лошадке». Оставив лед, он снова хлестнул ее плеткой.

— Разве вы не замечаете это напряжение, когда я заношу плеть? Не вздрагиваете ли вы, когда вздрагивает она, — Матей снова взялся за лед. — И не задерживаете дыхание, когда она принимает удар? — Он вынужден был положить на стол орудие пытки, чтобы одновременно выпивать и потчевать рабыню ледяными ласками. — И решающий удар по вашим взываниям к моей доброте и милосердию — для участия в «гранатовых играх» я выбираю только тех рабынь, которые предварительно дают на это согласие, и все они, независимо от того, попадет ли одна из них в Черный дом, все они после игры получают по серебрянику.

Като потупив взор, грела в руках бокал спиртного, пытаясь придумать повод уйти с этой гранатовой вечеринки. Если Матею и его рабыням нравятся такие развлечения — что ж, пусть делают это не в ее присутствии.

— Я даже больше вам скажу, графиня, — роль палача и тем более, зрителя, вряд ли сравнится по остроте и разнообразию ощущений с ее ролью. — Лед, подтаяв, со стуком упал на каменный пол, в руке Матея остался один лишь нож, и совершенный им легкий укол оставил на теле рабыни крошечную кровавую точку, растущую в размерах. — Что бы вы сейчас ни думали, я сумею доказать вам, что именно боль доставляет человеку наслаждение.

Следующий удар хлыстом пришелся рабыне по весьма болезненному, судя по ее крику, месту. И тут же крик перерос в несколько сладострастных стонов. Като инстинктивно отодвинулась дальше, когда герцог встал из-за стола, приблизившись к рабыне, опустился перед ней на колени и с чувством поцеловал место укола ножом, а взяв ее за ноги, потянул слегка вниз — дабы жертва сполна прочувствовала грань деревянной коняшки в момент пика этого во всех смыслах, острого, наслаждения. Наша графиня вызывающе шмякнула о стол свой запотевший бокал, собираясь демонстративно покинуть гранатовую вечеринку.

— Вот что, герцог. Я не нахожу приемлемыми ваши жестокие забавы.

— Какое рассудительно-официозное слово вы выбрали, графиня, — подчеркнуто холодно отозвался герцог. — «Приемлемо». И это-то в сфере чувств.

Пускай этот обмен заключительными репликами с хозяином замка мог казаться неучтивым, Като в данный момент мало что заботило. В полу-бреду или трансе она встала и вышла из зала, поплотнее запахнувшись в свое парео. С того момента, когда она использовала тот же нож, разрезая не плоть, а всего лишь шелк для купального костюма, чтобы безмятежно плескаться в термальном бассейне, — прошла словно целая вечность.

Глава 25. Плоды страсти

Раздираемая самыми противоречивыми мыслями, Като отправилась в свои покои. Ни в какой душ лезть не хотелось — она забралась прямиком на свою круглую софу, завернулась, словно в кокон, в мягкое одеяло и постаралась как можно быстрее уснуть.

Где-то ближе к полуночи Като разбудил неясный шорох. Кое-как разлепив веки, она обнаружила, что стена из живого плюща, закрывавшая ванную, колышется. Вспомнив, как страшный сон, эти «гранатовые игрища», девушка, готовая уже буквально со всему со стороны хозяина замка, сдернула с софы шелковую простыню и, завернувшись в нее, как в греческий хитон, решила взглянуть, кто же потревожил ее посреди ночи.

— О, ваша светлость, простите, я разбудила вас, простите, пожалуйста, — ее взору предстала взволнованная служанка, та самая, что убирала ее комнату, выливала на нее в душе кувшины воды и не далее, чем сегодня, разминала ее затекшие плечи во время игры в гранатовые зернышки. А сейчас эта карамельно-волосая девушка с витиеватой татуировкой у основания шеи — сейчас она губкой мыла листья азалии на подоконнике.

— Извините, ваша светлость, — испуганно пролепетала рабыня, в поклоне достав почти до паркета. — Я не успела убраться здесь днем, пока вы отсутствовали, и вы ведь выиграли меня сегодня в игре, я должна была следовать за вами, извините…

Като жестом показала ей, что извинений довольно и можно принять нормальное человеческое вертикальное положение.

— Да уж, что день сегодня, что ночь. — Посетовала Като, отправляясь назад, в кровать, тайком прикрывая от рабыни зевок.

— Простите еще раз, ваша светлость, — опять начала девушка и тут же спохватилась. — Может быть, ваша светлость желает что-нибудь? Кальян? Спиртное? Что-нибудь съестное из кухни?

— Ну, разве что, кальян. Есть у вас какая-нибудь смесь, чтобы крепко спать?

Рабыня, все еще кланяясь, наполнила кальян водой и курительной смесью. Като, расположившись на абрикосовой софе, развлекалась с пузырями в воде за стеклом.

— Что здесь?

— Шалфей, зверобой, душица, дикая мята, ведьмино зелье…

Като закашлялась, представив себе, что сейчас она, как Гард, превратится в кота от этого зелья.

— Что еще за «ведьмино зелье»?

— Сон-трава, ваша светлость. — Пояснила служанка. — Его величество — в замке герцога величали как короля — его величество очень ценит это снадобье.

Като закашлялась вторично.

— Хватит уже с меня вашего герцога!

— Простите, ваша светлость, — в конец смутилась служанка.

— Хватит извиняться! — Прервала ее Като. — Кроме гранатовых игрищ у вас в замке есть что-нибудь более…безопасное для здоровья?

— Бильярд, эритринские нарды, замийские шахматы, карточные игры, — принялась перечислять рабыня.

— Ты и крупье еще подрабатываешь? — Усмехнулась заскучавшая Като. — Вполне возможно, я засну до конца покера «тысяча». Давай лучше сыгранем в дурака.

— Вам угодно на желание, ваша светлость? — Горничная, поклонившись, вытащила из комода шкатулку с картами, тисненую золотом.

— А черт с ним, давай на желания. И не помешало бы закусить что-нибудь. Ну и выпить, разумеется.

Горничная сбегала на кухню. Вернулась с подносом, оставила его на прикроватной тумбе, подвинула к софе журнальный столик и начала технично перемешивать полную колоду. Като, тем временем, успела слегка перекусить канапе с обернутыми сыром креветками и фаршированными виноградинами, отпила глоток легкого белого вина с благородной кислинкой. Приготовилась к игре, как вдруг заметила, что горничная по мере тасования сбрасывает часть карт в отдельную стопку. Като уже подумала, что ее соперница по игре мухлюет, но горничная подвинула эту стопку нашей «графине».

— Вытяните карту на гадание, ваша светлость.

Выполнив ее просьбу, Като перевернула карту и обнаружила на ней изображение рогатого Дьявола.

— Старшие арканы не участвуют в игре, — объявила горничная. — Но из них вам выпал Владыка Тьмы и Мрака, ваше превосходительство, должно быть, вы играете, как Дьявол, и мне вас ни за что не обыграть.

— Глупости, — Като уже мысленно погрузилась в свой расклад из одних почти пик.

Несмотря на то, что горничная играла очень, очень недурно, первые два раза она уже проиграла, и Като заподозрила, что та ей попросту поддается. Като заставила ее выпить бокал вина за первый проигрыш, просто чтобы не пить в одиночку, а вторым ее желанием было взглянуть на танец в исполнении горничной. Критично осмотрев ее маленькую, но вполне грациозную и подтянутую фигурку, Като решила, что девушка должна уметь танцевать.

Поудобнее расположившись на софе и потягивая скользкую внутренность ягод винограда, «графиня» приготовилась к созерцанию сего зрелища, нацепив на себя маску веселья.

Маску — потому что внутри Като ничто больше не могло по-детски ликовать и веселиться. Гранатовые игрища Матея, оказалось, разрушили в ней все это, или же перебросили мост к чему-то новому, сделав ее другой Като? Сложно сказать. Разнородные чувства, эмоции, мысли вперемешку с воспоминаниями хаотично теснили друг друга в ее голове. Танец рабыни не столь обрадовал ее, сколько почему-то расстроил. И она зачем-то пыталась это от нее скрыть.

Като сделала последнюю затяжку из кальяна и допила очередной бокал вина, и принялась наблюдать не столько за движениями горничной, сколько за своими чувствами. Сомнений нет — танцы рабыни будоражили ту часть ее души, что раньше не смела подать голос. И имя ей было — всепоглощающая, готовая подчинить себе все ее естество Страсть. Пока ее горничная то так прыгала на стену живого плюща, то эдак, извиваясь, как змея, нагибалась до пола, приседала и поднималась вновь, Като наблюдала за своей реакцией. То, что она замечала за собой, ее пугало, и она никак не могла определить — конкретно ли эта рабыня вызвала в ней неведомое ранее чувство, или же это гранатовая вечеринка герцога затронула что-то запретное, сняла так старательно создаваемые ею оковы разума для своей же собственной чувственности.

Когда служанка закончила, Като крикнула «браво» и зааплодировала.

— Раздавай еще партиечку.

И каково же было ее удивление, когда осмелевшая горничная оставила Като «в дураках» с козырным тузом и двумя дамами.

— Мне нужно было повнимательнее ходить, — буркнула самой себе Като.

— О, извините, ваша светлость…

— Да ладно уж, как договаривались, говори свое желание.

— Я бы хотела сделать вам массаж.

Като даже растерялась от такого неожиданного желания. Пробудившееся внутри нее чудовище кричало «да здравствует массаж», усилием разума Като отогнала от себя это наваждение.

— Массаж, так массаж, — и, оголившись, перевернувшись на живот, позволила горничной вылить себе на спину массажное масло из цветов персика. Служанка согрела руки и принялась растирать масло. Она проворно и привычно размяла ей косточки, затекшие плечи и руки. Но массируя круговыми движениями графинины бедра, несколько раз, как бы невзначай, скользнула на попу. Като в такие моменты словно обдало контрастным душем, перехватило дыхание. Она списала все свои мысли на озабоченность, ведь чудовище внутри нее твердило «еще, давай еще».

Горничная, словно улавливая ее мысли, только этим не ограничилась. Она потерла Като ребра, а потом, опять будто бы нечаянно пробежалась пальчиками по груди, а затем недвусмысленно коснулась языком ее спины между лопаток — «кошачьего местечка». Като замерла от неожиданности, и тут же резко обернулась к горничной. Во дворе неистово трещали цикады, лунный свет один очерчивал их силуэты в этой комнате — ибо горничная в какой-то момент успела затушить все пять свечей в подсвечнике на окне.

Не помня себя саму, Като рывком притянула к себе свою горничную и наградила ее невиданной пылкости поцелуем. Рабыня от неожиданности растерялась, хотела отпрянуть, но тут же, словно о чем-то вспомнив, покорно и бессильно обмякла. Като тотчас же выпустила ее, осознав свою ошибку.

Нет, не этого требовало ее тело.

Где-то в глубине ее этой ночью растаял огромный ледник, в котором она сама держала в плену, словно сибирского мамонта, доселе неведомое ей Чудовище Чувственности. И когда сегодня, сейчас, оно получило право голоса в ее сознании, это чудовище, она ошибочно приняла его за влюбленность, если хотите, просто тягу — к этой самой горничной. Но поцеловав объект своего вожделения, она не ощутила ничего, с таким же успехом можно было целовать вон те листья плюща, или же покусывать лед из бокала с напитком, или же обнимать камень.

* * *

Едва дверь в подземный спа под Хиль-де-Винтером затворилась рукою нашей «графини» — герцог велел подать живых угрей.

— Графиня пропускает наше коронное блюдо, — изрядно захмелевший, заплетающимся языком пошутил он, выбирая из поднесенных ему ушат угря потолще и энергичнее, — но никто из стоявших поодаль рабынь не вторил ему угодливым смешком — все они застыли в напряженном ожидании.

Матей, выпивая уже наедине с самим собой, снова привлек к себе за волоса сегодняшнюю жертву «Черного дома», избавленную уже от необходимости удерживаться на деревянной «лошадке», впивавшейся в незащищенную плоть. Вертлявый угорь, каждое движение которого теперь сопровождалось ахами и охами рыжеволосой девицы — рукою герцога был направлен меж ее порозовевших от хлыста ягодиц. Жестом он подозвал еще одну служанку, заставив ту зубами придержать за хвост морского обитателя, погруженного во внутренности жертвы Черного дома.

Кто знает, какие чувства вызывала вся эта сцена у хозяина замка, пока он степенно доканчивал бутыль раритетного спиртного, закусывая гигантскими оливами на шпажках. Некому было спросить его о причинах, побуждавших искать усладу взору в столь вычурных фантазиях…

Срывая с острой шпажки очередной плод, и взглядом едва не пожирая двух рабынь, связанных одним трепещущим угрем, герцог, наконец, поднялся. Он быстро смочил кисть в соке сеймурианской гевелии, смешанном с имбирем и камфарой — сие зелье не только отменно смазывало, но и согревало ткани, даря им эластичность.

Быстро и осторожно Матей ввел руку, обхватив угря внутри девушки, так что запястье его оказалось стиснуто кольцевидной мышцей ее прекрасной попки.

В какой-то момент нож для колки льда, направляемый другой его рукой, мелькнул меж девушек — и вот уже зубки одной из них удерживают не целого угря, а лишь его отсеченный, трепыхающийся, брызжущий соками хвост…

Абсолютно грубой и непочтительной пощечиной герцог отодвинул рабыню в сторону, если не сказать — отбросил ее — теперь утирающуюся от маслянистой рыбьей крови, все еще держащую хвост морского гада в руке. И медленным, осторожным, трепетным движением Матей миллиметр за миллиметром начал доставать ополовиненного гада из девичьего телесного «плена» — тут же внедряясь острым лезвием в плоть агонизирующего угря.

— Зажарить.

Угорь на ноже, все еще трепещущий, был брошен рабыням. Те беспрекословно поймали его, рискуя порезать пальчики о торчавшее из него лезвие, и бегом кинулись выполнять герцоговское поручение. Каждая из них знала — «Гранатовая вечеринка» только начинается, и не стоит гневить хозяина замка.

— Ты взял ее? — Равнодушно-буднично спросил герцог вошедшую в пещеру карамельную рабыню, вернувшуюся из спальни Като.

— Нет, ваше величество. Я сделал ей массаж, но она только поцеловала меня и велела уйти.

Герцог не смог скрыть вырвавшегося у него разочарованного вздоха, он раздраженно взъерошил копну своих светлых волос, откинувшись на шелковые подушки в шикарном кресле.

— Не понимаю эту барышню.

Стряхнув налипшие на шелковую одежду крошки изящным жестом, он подвелся на ноги. Гулкий цокот его подкованных металлом сапог для верховой езды отдавался эхом в каменных сводах подземной пещеры.

Еще один недовольный вздох, похожий на фырканье жеребца — и он снова опустился в кресло — на этот раз в то, что стояло у камина. Ему тотчас же поднесли чашу ароматной арабики, однако герцог пить не стал, и водрузил чашу с кофием меж ягодиц пленницы из ангстлоха. Глаза ее были предусмотрительно завязаны, во рту — кляп — ведь герцог не любил многословность и давящие на жалость взгляды, особенно в минуты утех. Собственно, утеха заключалась в следующем — взятая в плен прислужница гвардейских офицеров, не более, чем месяц с половиной назад осадивших Хиль-де-Винтер — была всецело в его власти. В былые времена рабыня, возможно, готовила кушанья своему хозяину — сегодня она грела на своем теле лишь чашку кофе, сама распятая у камина, с волосами, за время заключения свалявшимися, словно ветошь, коей разжигают огонь.

Пленницу удерживало некое гигантское подобие хамонеры, защелкнутой на ее шее, требующей от несчастной пребывать в изогнутой позе с выгнутой спиной. Руки ее были закованы на том же уровне, что и шея, лодыжки — у самого основания «хамонеры», так что несчастная была совершенно лишена возможности двигаться.

На ее груди от жара очага и поднесенных к ней факелов стекал расплавленный кусочек овчинного сыра с плесенью. Прихлебывая кофе, Матей облизывал и обкусывал стекающий горячей волной прекрасный и редкий сыр, разбавляемый женским молоком, вытекавшим из плененных грудей. Едва сыр с зеленоватой плесенью, остывая, начинал твердеть, герцог щелкал пальцами, и в его руку тотчас вкладывали просмоленный горящий факел, коим он снова приводил «блюдо» в нужное ему состояние; чтобы снова смаковать мелкими глотками женское молоко со стекающим на соски горячим сыром, и запивать дьявольски черной арабикой.

— Подтащите ее ближе, к очагу, какого черта я пью холодный кофе? — лишь усилием воли сохраняя относительное спокойствие, владелец замка рявкнул двум рабыням, жавшимся у стены.

Вошедшая карамельная горничная поклонилась и помогла им пристроить страдалицу на каминной решетке поближе к весело потрескивающим поленьям в очаге. Матей закончил «трапезу» и примостил своей жертве на спину ноги, прямо в сапогах с железными подковами.

— Ледяная барышня. Какой смысл строить из себя монашку — я вот что понять не могу? По глазам ведь было видно, пока играли в гранаты, что плотские дела ей не чужды.

— Да, ваша светлость, — горничная подала герцогу чашечку с подогретым кофе; пленницу подтащили ближе к огню, а Матею вложили в руку каминную шпагу. — У нее на груди пошли гранатовые пятна, когда я танцевал для нее.

— Ну допустим вариант — она не хочет заниматься этим со мной. Но с вами-то что ей мешает забавляться? Ясное дело, ручного кота-каракала, да еще и самца, она не просто так за собой таскает — наверняка тот специально выдрессирован. Черт возьми, Адонис, что здесь мешает ей прекрасно проводить время, что?

С этими словами Матей шпагой освободил горничную Адонис от ее прозрачных одежд.

Миловидное, по-детски округлое личико, наводящее мысли о сладком персике или жердели, да шелковистые волосы цвета карамели — вот и все, что было женского в Адонис. Ибо длинная шея переходила в весьма широкие плечи, угловато-торчащие, и далее — длинные руки с трицепсами чуть более выраженными, чем обычно это бывает у женщин. Ни капли не феминная грудь и худощавый, обмускуленный торс также выдавали в Адонисе юношу.

Матей вытащил откуда-то длинную волокнистую веревку, которой Адонис дал связать себя без каких-либо эмоций, даже когда герцог пропускал шнурок сначала меж холеных рук и ступней юноши, и затем — сквозь кольцо, украшавшие уздечку.

И тут вдруг взгляд владыки замка упал на корчившуюся у камина пленницу, зажатую в гигантской «хамонере».

— Отвяжите чернь! И спустите ее назад, в черную дыру, пока я вас самих не выдоил, черт возьми, вы даже это блюдо способны превратить в уголья!

Он терпеливо ждал, пока его указание выполнят; горничная- Адонис в это время языком и губами полировал его шпагу.

— И вообще, — раздраженно продолжил герцог начатую мысль. — Выставила меня каким-то жестоким тираном. «В чем же гранатовость вечеринки?».

В этот момент он довольно хмыкнул, удивившись, как удачно у него получилось передразнить нашу мнимую графиню. — Дай хоть попробую ее вкус.

И с этими словами, притянув к себе горничную за шнурок, продетый в уздечку — впился в его небольшие, но пухлые губы, одновременно поливая плечи и грудь Адонис расплавленным воском поданной ему на подносе свечи.

Гранатовые игрища длились еще некоторое время, герцог дважды или трижды останавливался, чтобы сделать глоток кофе, придерживая при этом горничную за эти прекрасные карамельные волосы. Когда же забавляться с Адонис ему наскучило, герцог одним взмахом ножа разделил надвое спелый авокадо, и окропив его собственным соком, позволил длинноволосому юноше съесть сей плод страсти со своих рук.

* * *

Следующим утром Като побоялась спускаться в Тронный зал на завтрак. После всего случившегося ей было бы неловко сидеть с хозяином замка за одним столом. Хиль-де-Винтеровская прислуга, видимо, решила, что ей нездоровится — и потому завтрак ей подали в Золотую спальню. На чайном подносе было и письмо от герцога, в котором он уведомил ее, что вынужден отлучиться из замка по каким-то своим делам. Прекрасно. Даже не придется выдумывать оправдания за свое отсутствие.

Покончив со знаменитым сыром в золе, подаваемым в Хиль-де-Винтере после трапезы, Като не придумала лучше способа провести время, как отправиться прямиком в… библиотеку.

Не то, что бы она считала себя заядлым книжным червем, вовсе нет. Просто в отсутствие хозяина замка она не знала, чем заняться. И ей требовалась спокойная обстановка, чтобы поразмыслить о вчерашнем.

Ключница — дородная женщина со смешным пушком волос над губой — без лишних разговоров протянула ей ключ от библиотеки, как только Като спросила ее об этом, и рассказала, как туда пройти. Дверь в библиотеку скрипнула, когда она потянула за ручку, и тяжело повернулась на несмазанных петлях. Видно, Матей нечасто заходил почитать.

Внутри все насквозь пропахло книжной пылью. Прислуга явно не утруждала себя уборкой в этой комнате.

Библиотека была большой, всего лишь на пару ярдов меньше тронного зала. Но почему-то в ней было всего два окна, да и те были занавешены тяжелыми бархатными шторами. «Наверное, это чтобы книги не портились от солнечного света», — подумалось Като. Одно из этих окон ей пришлось открыть — дабы обеспечить приток свежего воздуха в этот книжный склеп. В зал ворвался солнечный свет и теплый, морской ветерок — ведь окна выходили не в закрытый дворик, а прямиком на базарную площадь. Очень удобно наблюдать отсюда за всей этой суетой, в перерывах между погружениями в строки мудрых книг. Так Като и решила поступить. Пробежала глазами названия на черешках фолиантов, теснившихся на бесконечных полках подальше от окон и дневного света. Почти все книги были довольно старыми, в добротных, недешевых переплетах, но когда Като взяла первую из книг, в воздух взвилось облачко пыли — ее не открывали, по меньшей мере, сотню лет.

Като побродила еще немного взад-вперед по комнате, изучая содержимое книжного шкафа, но ни одно из названий ее так и не заинтересовало. Девушка прошла в дальний конец комнаты и опустилась в необъятное кресло, придвинутое к самому окну, тому самому, в которое она только что впустила шумы и запахи базарной площади и темноводного моря Кэтлей. Едва коснувшись кресла, она тут же вскочила, почувствовав, что села на что-то. Пошарив по креслу рукой, она обнаружила маленький сверток пергамента, засунутый в обивку у подлокотника кресла. Като улыбнулась, развернув его — это была набросанная карандашом карта Хиль-де-Винтера. Да уж, о такой находке она и не мечтала, когда собиралась провести день в библиотеке. Чьей-то рукой на карту были нанесены все башни, стены и дворец, в котором каждая комната была подписана мелким почерком. Вот кухня с каморкой, тронный зал… спальня Матея, не такая уж и большая, но каких-то причудливых очертаний… бильярдная, как раз та, где они играли в пул. А вот и заветное крыло, в которое ее не пустила ключница. Сейчас мы и узнаем, что скрывается в северном крыле. Хм… оружейная кузница. Это, наверное, тот самый коридор, где она обнаружила орудия пыток. Дальше… дальше почему-то без названий… Дикий сад. Что еще за Дикий сад?

Почему Матей, когда показывал ей замок, не отвел ее в этот Дикий сад? Там, наверное, красиво. Дикие травы по пояс, полевые цветы, может, большие деревья, дубы или сосны. Как хорошо бы знойным летним днем полежать там под тенью какого-нибудь разлапистого дерева и насладиться мохито. Нет, лучше эритринскими ледяными дынями. И тут же Като вспомнились слова ключницы: «Туда нельзя, северное крыло закрыто». И кому понадобилось закрывать такое прекрасное место?

Като дернулась, услышав звук открываемой двери, и еле успела засунуть карту Хиль-де-Винтера в карман. На пороге показалась ключница со свертком, из которого торчали какие-то веревки. «Легка на помине», — подумала Като, недовольно глядя на причину, отвлекшую ее от изучения карты.

— Вы уже выбрали что-нибудь, графиня? — Спросила ключница как бы невзначай. Но Като заметила, что глаза ее обшаривали пространство вокруг кресла.

— Что? — Не поняла Като, занятая своими мыслями.

— Я имела в виду, выбрали ли вы уже книгу для чтения?

— М-м, — протянула Като, разглядывая книжные полки и делая вид, что ее до крайности интересуют все эти древние рукописи.

— Мне придется закрыть библиотеку, потому что здесь нельзя долго находиться. Книжная пыль вредна для здоровья, — на одном дыхании проговорила ключница и вместо точки в разговоре заискивающе улыбнулась. Прошлепала по направлению к открытому Като окну и с вызовом захлопнула его. Като посмотрела ей прямо в глаза. Да уж, у этой женщины на уме явно не книжная пыль.

— Я возьму почитать вот эту книгу, — сказала Като и сняла с полки первую попавшуюся.

Итак, к своему неудовольствию, она поспешила покинуть библиотеку, и ключница двинулась за ней, как конвой. Так они и шли целую анфиладу — Като впереди с книгой подмышкой и картой в кармане и ключница, дышащая ей в затылок. Как только они преодолели анфиладу и вышли на лестничную площадку, Като сделала вид, что хочет поправить одежду и пропустила ключницу вперед. Та, стиснув зубы, направилась в сторону кухни, неуклюже размахивая свертком. А Като заспешила к себе в комнату. Она бы и рада была прежде стащить что-нибудь вкусное с кухни, но ей до ужаса не хотелось встречаться с ключницей, судя по всему, из вредности вытурившей ее из библиотеки. Добравшись до Золотой спальни, Като хлопнула дверью и, развернув карту, на ходу принялась ее изучать. Дикий сад… Дикий сад — звенело у нее в ушах.

Она с разбегу плюхнулась на кровать, рассматривая хитросплетения замковых коридоров и комнат на карте.

Внезапно послышался шорох тапочек, в которых слуги ходили во дворце. Като от греха подальше засунула карту под подушку и открыла библиотечную книгу на первой попавшейся странице, притворившись, что книженция и впрямь увлекает.

— Если графиня желает, чай со сладким можно подать в комнату, — любопытная ключница нашла в себе достаточно наглости, чтобы потревожить титулованную, как она думала, гостью герцога в ее спальне.

— Нет, я позже зайду в столовую, — Като замахала на нее рукой.

Ключница вышла, но дверь до конца не закрыла. Вредная женщина. Като пришлось встать и закрыться. Лучше, если на защелку. Так можно не беспокоиться, что кто-нибудь увидит у нее карту.

На круглой кровати ее ждала открытая книга о геральдике Сеймурии. Вернувшись к первой странице, Като уже пожалела, что ей досталась эта скукотища. Но карту она уже изучила вдоль и поперек, и от нечего делать углубилась в чтение книженции.

«Эмблема королевского дома — птица тур, но до этого ею являлся горностай. Сей зверь рисован был на гербах королевской семьи до того времени, когда герцоги Эритринские не взяли себе оный символ царской власти силою, а герб их — сон-трава, в народе именуемая ведьмино зелье.»

Като испустила ликующий возглас. Сейчас она точно узнает что-нибудь интересное об этом проходимце Матее!

«Цветок сей на родовом знамени не рисовал до них никто, и потому смысл его в геральдике не ведом. Иные говорят, что с сон-травой сравнивают замок их родовой Хиль-де-Винтер, якобы вырос он сам, аль влекомый какою нечистою силою, восстал из пучины морской».

И все. Дальше автор вернулся к описанию символики королевской семьи. Като пролистала книгу. В ней описывали гербы, пожалуй, всех крупных и мелких дворян Сеймурии и других государств на севере и западе, среди гербов были такие несуразные, как, например, рисунок воробья на голове у медведя на фоне харчевни. Като поморгала, глядя на схему этого герба. Явно не в трезвом состоянии придумываются такие вещи. А вот о семье, наиболее приближенной к королю, о герцогах Эритринских, больше не было ни слова. И тем более, никто не посчитал необходимым запечатлеть их герб. Будто их хотели вычеркнуть из истории местного дворянства, словно гадкого утенка, позорящего остальных. Или — в чем-то всех превзошедшего.

Глава 26. С возвращением, герцог

Герцог Эритринский воссоединился со своим «восставшим из пучины морской» Хиль-де-Винтером спустя пару дней. Он, видимо, не предупредил заранее прислугу — обед в Хиль-де-Винтере подали за час до его приезда, и Като успела наесться, а остатки трапезы — порядком остыть. Герцогу довелось ждать, пока служанка разогреет в очаге окорок, начиненный кисло-сладкими фруктами. А Като в это время приступила к десерту и занималась тем, что обмакивала кусочки фруктов в горячий шоколад, запивая лакомство клубничным шербетом. События гранатовой вечеринки все еще не выветрились из ее головы, а самое главное — она даже не представляла, как будет оправдываться перед герцогом за свою собственную ночную выходку. Матей же упорно молчал — ибо был голоден, и пытался скрыть это, делая один за другим мелкие глотки сухого вина, посматривая в сторону разогревающегося окорока.

— Что-нибудь случилось, пока меня не было? — Наконец, спросил он, когда дымящийся окорок очутился перед ним.

У нее что, заметно-виноватый вид?

— Ничего. — Коротко ответила Като, рассматривая льдинки в бокале шербета.

— Сердитесь на меня за гранатовую вечеринку? — Попытался выяснить причину ее настроения герцог.

Като вздохнула.

— Тогда уж вам бы следовало сердиться на мое поведение по отношению к вашим слугам.

Герцог откинулся на спинку стула и присвистнул. На губах появилась легкая усмешка, в глазах — уже знакомый Като блеск.

— Кого-нибудь убили? Избили? Снасильничали, наконец?

На последний его вопрос Като отреагировала жестом «и да, и нет».

— О, — удивленно, с ноткой легкого сарказма протянул герцог. — Вот и славненько. Будем считать, что вы отплатили мне за нелестные высказывания о вас на гранатовых игрищах.

Вспомнив его последнюю реплику там, в подземелье, Като поджала губы.

— Кажется, графиня, вы сердитесь на меня еще и по какой-то другой причине. Может, из-за осады замка? Думаю, скоро все решится. — Заверил ее Матей, один за другим отправляя в рот куски жареного мяса, которое ему только что подали на серебряном блюде.

— А я так не думаю. — Като поставила на стол бокал с шербетом и укоризненно посмотрела на герцога. — Когда я возвращалась с вашей вечеринки, то опять видела огни в море. Они не свернули флотилию, и вряд ли они уйдут. Все равно скоро все узнают, что в Замии нет никакой графини Камбрези, и тогда они атакуют замок.

Матей поперхнулся вином и вынужден был положить нож и вилку поверх недоеденных кусочков окорока.

— Прошу прощения. Я желаю не меньше вашего, графиня, чтобы все поскорее закончилось, но, к сожалению, пока ничего не могу сделать. Если вы пожелаете, то в любой момент можете покинуть Хиль-де-Винтер.

— Чтобы со стороны наблюдать, как его разрушат? — Като бросила клубнику, и она медленно пошла ко дну в миске с вязким шоколадом. — Как только я пересеку их пост на суше, Хиль-де-Винтер тотчас же атакуют.

Матей тяжело вздохнул.

— Осталось совсем немного, Като. — Сказал Матей, не глядя на нее. — А пока вы могли бы найти что-нибудь в моей библиотеке. Там есть книги и трактаты на любой вкус.

— Я уже была сегодня в библиотеке. — Буркнула Като.

Герцог вздохнул еще раз.

— Если желаете, я распоряжусь, чтобы вам показали все замковые подземелья. Только пожалуйста, не появляйтесь на оборонительных башнях и паркане, чтобы не попасть под обстрел.

— Замок давно уже не обстреливают.

Матей потупил взгляд.

— Вы просто боитесь, как бы меня не увидели с кораблей и поняли, что я не из Замии. — Она чуть не сказала «что я никакая не графиня».

Матей торопливо сделал большой глоток вина.

— В любом случае, я не в праве вас неволить. Мои пожелания — это всего лишь мера предосторожности, — попытался выкрутиться герцог.

Като поцокала языком, давая понять, что герцог круто провинился перед ней. На что он невесело усмехнулся.

— Просите, чего угодно, графиня, я перед вами в долгу. Я слышал, ключница попросила вас не задерживаться в библиотеке. Я улажу этот вопрос, вас больше никто не побеспокоит за чтением.

— Жизнь не ограничивается чтением. — Это — с легкой ноткой сарказма.

Момент молчания. Герцог пробежался указательным пальцем по ножке своего бокала.

— Я не так хорошо знаю вас, к несчастью, чтобы угадать ваши желания. Может, стоит прислать к вам портного? Нет? Или же вы выберете для себя рабыню или какого ручного зверя на базарной площади?

Като помотала головой. Ничего этого ей не нужно.

— Есть, пожалуй, одно место, куда я бы хотела заглянуть.

— Какое? — Герцог обрадовался, что нашел возможность договориться с ней.

— Дикий Сад.

Звенящая тишина, казалось, разлилась по залу. Матея эта просьба ошарашила, но он быстро справился с собой.

— Не думал, что вам интересны всякие там цветочки. А впрочем, это ведь естественно для девушки. — Он махнул рукой в попытке скрыть свое волнение.

— Я знаю, что там. — Заговорщицким шепотом произнесла Като, внимательно наблюдая за его реакцией, на самом деле она, конечно же, блефовала.

Что-то в лице Матея дрогнуло, и он спросил ее тоже тихо:

— Откуда ты узнала про это?

Като заговорщицки улыбнулась.

— Пока тебя не было, я штудировала библиотеку.

Матей откинулся на спинку стула, делая вид, что его интересует вид за окном. Вспоминал, наверное, второпях, в какой книге она могла вычитать про Сад.

— Внимание к мелочам — не всегда хорошая черта характера, — несколько сдавленно произнес он. — Есть знания, которые не должны быть вынесены за пределы Хиль-де-Винтера.

Като согласно кивнула.

Матей резко поднялся, не закончив трапезы.

— Будет лучше, если ты не будешь сама искать Дикий сад. Это может плохо кончиться. Я сам покажу тебе его.

В молчании они ждали, пока ключница, эта медлительная упитанная женщина с утиной походкой, принесла ключи от сада. Когда Матей забрал у нее ключ, и, отказавшись от ее услуг, лично повел ее в Сад, ключница настороженно осмотрела Като, словно видела ее впервые в жизни.

Они миновали дворик с кандалами и орудием пыток, без каких-либо объяснений и комментариев со стороны герцога. Затем — коридор с резными колоннами. Сердце Като бешено забилось, когда Матей отпер какую-то дверь, и они оказались на той самой анфиладе, какую она когда-то видела во сне. Сон это был или реальность?

Весь путь до следующей двери они опять же проделали молча, Матей явно сердился на себя, что сам порекомендовал ей провести время в библиотеке. Заговорил он лишь, когда Като остановилась перед дверью в конце анфилады и вопросительно посмотрела на своего провожатого.

— Она не заперта, — тихо ответил Матей. Видимо, пока он мерил шагами расстояние от Тронного зала до Дикого Сада, мало-помалу ему удалось обуздать собственные чувства. — Только предупреждаю тебя, ни в коем случае не сходи с тропинки.

В Дикий сад он позволил ей войти первой. Като тотчас же застыла на месте, пораженная увиденным: знакомые ей по сну кусты золотарника днем выглядели еще прекраснее. Като ступила на тропинку из гравия и, зажмурившись, вдохнула терпкий аромат золотых кустов. Она прикоснулась к одной из веток, провела рукой по листьям из чистого золота, и ее пальцы оказались усыпаны их пыльцой. «Приветствуем тебя, гостья», — едва различимо прошелестели кусты, или, может, ей опять только показалось. Под сенью золотых деревьев землю покрывала трава, словно в инее. Като нагнулась ниже и поняла, что никакой это не иней, и трава эта не совсем такая, какую она привыкла видеть раньше — она была из чистого серебра. Тонкие стебельки тихо позвякивали, качаясь на ветру. Кое-где в траве блестели крошечные цветы — маленькие драгоценные камушки: рубины, алмазы, сапфиры и множество других, названий которых Като не знала. Она не сразу смогла оторваться от созерцания всего этого великолепия и двинуться дальше.

Матей шел рядом, пока что он ни разу не остановился, не заговорил с ней. А Като все посматривала на него, гадая, захочет ли он показывать ей, что скрыто за рощицей из золотарника.

И Матей не остановился. Он преодолел тот самый поворот, который когда-то стал причиной падения Като во сне, и вывел ее на открытую прогалину.

Окруженный кустами с золотыми листочками, на площадке из гравия стоял огромный керамический чан, доверху наполненный землей. Из плодородной торфяной почвы пробивались тоненькие стебельки с белыми пушинками. Их было много, несколько сотен, но все они уже несли коробочки с завязавшимися семенами, и лишь один протягивал солнцу крошечный фиолетовый в белых пушинках цветок.

— Сон-трава, — выказала свою осведомленность Като, заворожено глядя на одинокий цветок.

— Да, ведьмино зелье, — подтвердил герцог. — Только она уже отцвела. Остался один-единственный цветок.

— Зачем же так много? — Спросила Като, осматривая большой керамический сосуд, из которого росли стебельки.

— Сон-трава лечит любую болезнь, любую рану, ее принимают и те, кто уже оставил надежду на выздоровление. — Ответил герцог. — Думаю, Жизнь дороже всех богатств, что растут в этом саду. — Он обвел взглядом серебряную траву и золотые кусты вокруг.

Заметив, что Като не отрывает взгляда от цветка, Матей вытащил из ножен у пояса кинжал и наклонился над клумбой, чтобы срезать последний цветок. Отряхнувшись от налипшей на мантию земли, он протянул его Като со словами:

— Если когда-нибудь в жизни ты отчаешься и не будешь знать, что делать, вспомни о моем подарке. А до тех пор храни его у сердца и никому не показывай — только так он сохранит свою силу.

И Матей поспешно направился к двери, ведущей в замок, по дороге тщательно вымыв руки в фонтанчике.

— Забыл предупредить тебя, что сон-трава — не только лекарство, но и яд.

Като перестала разглядывать цветок и засунула его во внутренний карман с такой поспешностью, как — будто один его вид мог отравить. Перед тем, как покинуть Дикий сад, она последовала примеру герцога и смыла с пальцев сок горного цветка.

* * *

Прежде чем в одиночку отправиться к ангстлоху, Като по карте внимательно изучила все подходы к нему, но нет, единственный вход в него был именно с многолюдной базарной площади, и он тщательно охранялся. Двое стражников перед входом в Малую башню досматривали каждого, кто просто шел мимо, сменялись они каждые четыре часа, так что можно было не надеяться, что они заснут или отлучатся.

Като гуляла по замковой стене, откуда хорошо просматривался вход в ангстлох, в сопровождении двух стражников, приставленных к ней за пределами дворца. День выдался жаркий, солнечный, стражники изнывали от жары в кожаных латах.

— Может, вы сходите освежитесь, а я вас здесь подожду? — С надеждой спросила она.

Стражник с алебардой глянул, как отрезал — ей расхотелось вообще открывать в их присутствии рот.

Так и вернувшись ни с чем в свою комнату, Като уговаривала себя подождать удобного случая. И такой случай представился.

Матей снова отлучился из замка всего на один день, а перед его приездом в замке начался такой переполох, будто встречали короля. Наверное, устроил слугам взбучку за то, что в прошлый раз вынужден был довольствоваться остатками обеда. Матея ожидали к вечеру, а готовиться начали уже с утра. Ключница взяла на себя роль главной в этой суете, у нее совсем не осталось времени следить еще и за Като. Насколько Като поняла из подслушанного разговора слуг, ключница также в чем-то провинилась перед хозяином замка, и теперь пыталась загладить свою вину, заставляя слуг пахать и днем, и ночью.

Так как Матей уехал со свитой, стражников в замке не хватало, но они усердно продолжали создавать видимость, что все его части по-прежнему хорошо охраняются. Но Като уже знала, что кое-где по периметру охрана была снята, остались почти совсем без надзора некоторые башни, в том числе и Малая.

Убедившись, что на этот раз никому нет никакого дела до ее перемещений вне замка, Като прошмыгнула в Малую башню.

Бегом спустившись по лестнице в анстлох, Като, подпоясалась веревкой и как заправский скалолаз, начала дальнейший спуск вниз. Одной рукой держась за веревку — единственную связь с выходом из подземелья, — а другой пытаясь найти углубления в каменной кладке, Като спускалась в шахту — ангстлох. К поясу она привязала большую бутыль, в которую засунула по меньшей мере полдюжины зажженных свечей.

Ее лихорадило от одной мысли, что бельевая веревка, которую она без спросу одолжила на кухне, в любой момент может оборваться, и она полетит вниз.

Пытаясь не думать об этом, Като ускорила спуск.

Сердце ее ушло в пятки, когда нога попала в какой-то проем. Като, наконец, нашла в себе силы посмотреть вниз и обнаружила, что еще чуть-чуть — и она опустится до большой ниши или даже хода.

Отвязав от пояса веревку, девушка очутилась на небольшой платформе. Она подняла повыше бутыль со свечами и увидела, что обнаруженный ею ход ведет в обжитую пещеру. Боязно было стоять на краю шахты, но что-то удерживало ее и не давало ступить на порог комнаты.

Като всматривалась вглубь, в надежде узнать, для чего служила эта пещера. Прямо по курсу находился массивный, шикарно отделанный стол красного дерева, заваленный книгами, рукописями, серебряными чернильницами и гусиными белыми перьями. На одном из фолиантов, с которого давненько никто не стирал пыль, высился — ужас! — рогатый звериный череп, в глазницы которого кто-то вделал два сверкающих рубина. В лобной части отполированного до блеска черепа было небольшое отверстие, видимо, служившее подсвечником. Большое красивое кресло, в тон столу, предыдущий посетитель комнаты в спешке забыл задвинуть на место, и оно стояло на шкуре большой собаки, расстеленной на полу. Шкура, по-видимому, была постелена не для тепла или красоты, она закрывала какую-то фигуру, нарисованную углем на дощатом полу, но углы ее все же виднелись. Дальше слева стояла односпальная кровать под пологом, прикрепленным к большому кольцу в потолке. В комнате было сыро и холодно, и немудрено, что вместо покрывала на кровати лежали войлочные одеяла и звериные шкуры. Над кроватью висело чучело филина с большими янтарными глазами. Оно было пыльным, изъеденным молью, и явно не прибавляло этому мрачноватому интерьеру красоты. Рядом с ним была повешена «ловушка снов» — занятная такая круглая картинка, почерневшая от времени, с дырочками, в которые были вдеты шкурки горностая. Еще дальше слева на стене было прикреплено огромное, в полный рост, зеркало без рамы. Като увидела в нем свое отражение, выглядевшее слегка растерянным. В зеркале она разглядела и то, что находилось на противоположной стене — несколько полок с еще более пыльными, чем на столе, книгами. Там же несколько сухих веток с листьями, пуговиц, монет и прочих мелочей, которые хорошая хозяйка посчитает за сор. Но были там и какие-то странные предметы разной формы и цвета, похожие то на кусок чешуйчатой змеиной шкуры, то на комок глины с перьями. На полке выше теснились чучела, точнее сказать, набитые чем-то головы зверей и птиц. С остекленевшими глазами, в которых застыл ужас. А над полками за рукава было подвешено женское черное платье, напоминавшее одновременно гигантскую летучую мышь и привидение.

Като в нерешительности потопталась на месте, не зная, стоит ли заходить в эту жутковатую комнату или нужно немедленно уносить отсюда ноги. Любопытство тянуло ее внутрь, и, отбросив страх и сомнения, девушка сделала шаг в пещеру.

И тотчас же случилось невообразимое: собачья шкура взлетела в воздух, и, снова коснувшись пола, превратилась в огромную живую собаку. Собака не питала дружелюбных намерений к незваной гостье, она медленно приближалась к Като. Псина скалила зубы, глаза ее горели злобой, но она все же медлила, не решаясь наброситься. Краем глаза Като заметила, что чучело совы над кроватью тоже встрепенулось, расправило крылья и, громко ухнув, заскользило по направлению к ней. Словно почуяв поддержку с воздуха, пес сжался, готовясь к нападению.

В мгновение ока Като вытащила клинок и вытянула руку с ним вперед, преграждая путь зверям. Пес остался там, где стоял, по-прежнему скалясь, а филин, сделав круг, приземлился на письменном столе рядом с черепом-подсвечником.

— Я уже ухожу, — тихо сказала Като, глядя псу в глаза и отступая назад. — Я ничего здесь не трогала, и я уже ухожу, — повторила она дрожащим голосом.

Но стоило ей сделать шаг назад, и пес тоже двинулся за ней, оставляя на полу капельки слюны.

— Знаешь, тебе лучше не делать этого, — сказала ему Като, наблюдая, как пес готовится к прыжку. — Ты же не хочешь навсегда остаться шкурой…

Едва она договорила это, как пес, рыкнув, бросился на нее. Като быстро отступила в сторону — желтоватые зубы клацнули всего в паре сантиметров от ее уха. Приземлившись на все четыре лапы, пес предостерегающе зарычал, готовясь к новой атаке. Отступать было некуда — за ней зияла уходящая вглубь черная дыра ангстлоха. Пока псина выбирала момент для нападения, Като рывком сняла с себя жакет. Конечно, до конца ей проделать это не удалось — собака набросилась на нее именно в этот момент. Рывок в сторону спас ее шею от укуса, но зато псина вцепилась в предплечье, закусив рукав жакета. Като, растерялась лишь на долю секунды, а затем вонзила каблук собаке в пальцы задней лапы. И хотя особой любви к собакам она никогда не питала, визг псины заставил ее содрогнуться. Та чуть разжала челюсть, упустив предплечье Като и запутавшись в жакете, который девушке, наконец, удалось сбросить с себя; второй рукав на секунду завис над пропастью, и собака инстинктивно кинулась за ним. Когда животное развернулось к обидчице, Като ткнула ему в морду бутыль со свечами. Близко, слишком близко бывшая шкура очутилась к краю пропасти. Като оставалось лишь столкнуть в нее псину, цеплявшуюся тупыми когтями за край каменной платформы.

Филин на столе недовольно поежился и, цокнув когтями, пересел на дальний его конец.

— Ты хочешь за своим дружком? — Обратилась к нему Като, самоуверенно размахивая перед собой клинком, который, надо отметить, не так давно совершенно магически вернул себе прежнюю форму — то есть стал таким, каким он был до столкновения с испепеляющей все живое шкурой рино.

Филин продолжал сидеть в той же позе, только перья у него на шее взъерошились.

— Нет? Тогда сиди тихо и не мешай, пока я все здесь не осмотрю…

Като вернулась в комнату и направилась к книжным полкам, как вдруг услышала металлический щелчок у себя за спиной. Она резко обернулась, готовая встретиться лицом к лицу с каким-нибудь стражником, но вместо этого ее взору предстала массивная кованая ограда, лишившая теперь ее возможности выйти из комнаты.

— Да что же это такое?.. — Она тихо выругалась, убедившись, что ограда сделана на совесть, и согнуть ее не удастся. — Что это за сюрпризы все время на мою голову?

Като отвернулась от ограды и, пытаясь взять себя в руки, двинулась к столу. Филин испуганно сжался, когда она поставила рядом с ним на стол бутыль со свечами, и, повинуясь какому-то капризу, вытащила клинком одну из свечей и сунула ее в отверстие в рогатом черепе.

И тотчас же пыльный фолиант на столе, завернутый в черный бархат, сам собой открылся на одной из страниц. Като, зная теперь, что вещи в этой комнате могут отреагировать самым неожиданным образом на любое ее действие, не касаясь стола, склонилась над книгой. Она не очень-то поняла, на каком языке это было написано, а вот то, что было накалякано на скомканной закладке, торчавшей из книги, показалась ей смутно знакомым, будто она где-то это уже слышала.

«На заснеженных горах,

Как в перине — в облаках,

Я смогу найти цветок,

Что пленяет красотой.

Терпкой сливы цвета он,

Белым пухом окружен,

Краше солнца середина,

Пьянит запах, словно вина».

Като, остановившись, достала из внутреннего кармана платья цветок сон-травы, что подарил ей Матей. Он высох и съежился, но сохранил цвет и белые пушинки на лепестках. Сомнений быть не могло — Матей использовал сон-траву не только как лекарство. Выйдя из нахлынувших на нее раздумий, она принялась читать дальше.

«Но цветка не трогай, путник,

А не то закончишь будни

Тотчас, на горе оной,

А затем в земле сырой».

«Хм, так жизнеутверждающе», — подумала Като, читая третье четверостишие. — «Хорошо хоть, этот колдун-Матей предупредил, что цветочек ядовит, аки гюрза».

«Если ты колдун искусный,

Сделай зелье; хоть невкусно,

Исцеляет сто болезней,

Но пред смертью бесполезно,

Если ты не знаешь слова.

Поднять на ноги готово

Повторенье вслух названий

Четырех абисских созданий».

— Ну вот, с чего начали, к тому и вернулись, — разочарованно протянула Като, захлопывая книгу. У закладки низ был оторван, и у нее сложилось впечатление, что окончания стиха она не узнает никогда. — Эти неразрешимые загадки уже начинают мне надоедать. И упоминания об Абиссе и Мраке тоже…

Она двинулась к книжным полкам, надеясь найти что-либо, что укажет на продолжение стиха.

К концу часа, проведенного ею у полок, перед ней высилась гора книг. Она пролистала их несчетное множество, но все, что попалось ей на глаза, это как не встретиться лицом к лицу с «адскими чудищами из Мрака» во время работы с заклинаниями. И больше ничего. На полке осталось всего три книги. Одна из них очень тонкая, наверняка там нет ничего ни про какой Мрак. Так и есть. Что она вообще здесь делает? «Ароматические травы и специи, растущие на побережье Кэтлейского моря». Кулинарные рецепты оставим для другого раза. Вторая книга не многим лучше: «Костоправные заговоры. Вывихи, ушибы, переломы». И в оглавлении ни про какую сон-траву, ни про Мрак — ничего. Осталась третья, последняя книга. Като сконцентрировалась, пытаясь силой мысли заставить появиться на ее страницах хоть что-то, способное пролить для нее свет на происходящее.

Но только девушка сняла книгу с полки, она раскрылась, из нее вылетел целый вихрь страниц, выпавших из разорванного переплета. Одно это, а также потертые страницы, говорило о том, что книгой часто пользовались, несмотря на то, что мелкий убористый почерк, которым она была написана, было трудно читать.

Като собрала все страницы, выпавшие из книги, и направилась к ложу. В подземелье было определенно холодно, и она пожалела, что не взяла теплую кофту и что-нибудь горячительное. Страницы были не пронумерованы, и ей предстояло провести, возможно, не один час в чтении только что найденному ею «Предисловию» Книги.

Глава 27. Предисловие

Я, Раус Грэйд, записал все, что знал или слышал о Шерле и том, что с ним связано, в надежде, что те, кто будут искать его, никогда его не получат.

Те времена, в которых начинается мой рассказ, вряд ли уже кто-либо помнит. Это было так давно, что тогда еще люди не знали ни кровавых битв, ни пышных дворцов, и с Северных равнин первые кочевники пришли к Кэтлейскому морю. Хотели они тогда идти дальше, искать новые, лучшие земли, но наткнулись на одну необычную пещеру в северных отрогах Ульмских гор, что на северо-запад от Жемчужного залива. И в пещере той все: и стены, и пол, и потолок светилось и переливалось неземным блеском. Кочевники осели в тех местах и открыли первые серебряные копи. Они не ушли в дальние края за лучшей долей, а остались здесь, в сегодняшней Сеймурии, и стали называться сеймурианцами. Жили они безбедно, пока могли добывать серебра достаточно, чтобы прокормить все свое племя. Но годы шли, проходили столетия, а извилистая шахта рудника уходила все глубже и глубже под землю, пока, наконец, не достигла таких глубин, что человеку здоровому и не выйти оттуда на свет божий за целый день. Тогда и появились у сеймурианцев люди невольные, рабы, а следом за ними — и первые надсмотрщики. И все они были одного роду и племени, пока жажда наживы не разделила их на властьимущих и тех, кому пришлось навеки поселиться во Тьме рудников.

Никто точно не знает, сколько поколений рабов выросло там, в шахтах, при тусклом свете свечей, не зная ласкового солнечного света, сколько дней и ночей они провели в поисках заветной руды, сколько раз натруженные руки поднимали и опускали тяжелую кирку, вгрызаясь в неподатливую породу.

Но был среди них один раб, единственный, кто вел счет времени, проведенному в подземелье. И это был я.

От рожденья мне не ведомы были ни свет далеких звезд, ни яркого солнца, и день работы для меня измерялся количеством восковых свечей, освещавших мой нелегкий труд. Я работал, пока на уступе скалы, в который я ставил свечу, не оставалась маленькая лужица застывшего воска с потухшим фитилем.

К тому дню, когда произошло ЭТО, я точно знал, сколько свечей потратил. Шесть.

В тот день наша бригада разделилась — половина осталась на старом месторождении, хотя там уже давно ничего не находили, а вторая половина — и среди них я — ушла в один из новых боковых ходов. Порода там была зернистая, неподатливая, и когда догорела третья свеча, я уже не чувствовал рук от усталости. Но бездельничать было опасно, можно было схлопотать кнутом по спине от стражников, и когда я в очередной раз занес кирку над выбоиной, она скользнула в мокрых от пота руках, и сбила наземь осколок скалы. Я ругнулся и хотел было уже продолжить работу, но взгляд мой упал на этот самый отбитый кусок породы, и в слабом мерцании тухнущей свечи я заметил, что одна сторона его светится, преломляя и отражая неяркий свет пламени свечи. Я сразу понял, что это не просто кусок материнской породы, а, может, большой самородок, и незаметно нагнулся, чтобы осмотреть добытое. С трудом я счистил твердую, как гранит, породу, скрывавшую не что иное, как огромный черный камень неземной красоты.

Когда, наконец, надсмотрщики протрубили отбой, я, хоть и устал нечеловечески, не мог сомкнуть глаз. Всю ночь напролет я рассматривал черный камень, и, натерев его до блеска наждачной бумагой, рассматривал странные видения-иллюзии, то появлявшиеся, то исчезавшие в его гранях. Временами мне даже казалось, что в нем я видел солнце, лесистые горы и какую-то пустыню. Хотя, может, мне это лишь чудилось…

Теперь, когда я нашел сокровище, дни неволи стали тянуться бесконечно долго. Мне казалось, что я больше не могу жить как прежде, зная, что там, в кусках отработанной руды у меня припрятано ни много, ни мало — целое состояние.

В очередной раз я проснулся не в лучшем расположении духа и обнаружил, что разбудили меня вовсе не звуки гонга, возвещавшие о начале рабочего дня, (хотя в подземелье, конечно, день — понятие относительное), а ропот работников.

— Что случилось? — Спросил я своего соседа по лежаку, первый раз заговорив с ним в течение долгого времени.

— Все надсмотрщики куда-то делись, — охотно объяснил он, такой же раб, как и я.

— Значит, нам тоже пора выбираться отсюда, — решил я.

— Кто-нибудь знает, где стражники? — Крикнул я так громко, что эхо разнеслось по всей шахте.

Но никто мне не ответил, рабы были заняты тем, что сбивали оковы и собирались идти наверх. Они бежали налегке, побросав внизу, в шахтах все: еду, одежду, спальные мешки, настолько им хотелось поскорее выбраться из этого мрачного подземелья и вдохнуть полную грудь вольного воздуха с равнины. Они и не догадывались, что один из них прихватил на память из подземелья камень, цветом такой же черный, как и глаза его обладателя.

Когда, наконец, мы достигли выхода из мрачного подземелья, то зажмурились и остановились, удивленные, впервые в жизни узрев солнце у себя над головами. Если бы у выхода дежурили стражники с арбалетами, многим из нас это стоило бы жизни, но мы были одни, совершенно одни на много миль, насколько хватало взора осмотреть всю долину, вид на которую открывался с Серебряных гор.

Грязные и уставшие, но окрыленные свободой, мы ни разу не остановились на привал, двинулись на юго-восток, подальше от ненавистных гор.

Мы еле тащились по пыльной дороге, нестерпимо хотелось есть и пить, и за несколько дней мы добрались, наконец, до Альбиции, о которой, живя в подземельях, и слыхом не слыхивали.

В многолюдном шумном городе никто и не обратил внимания на толпу бледных нищих в жалком рубище, никто не спросил нас, кто мы и откуда мы родом, хотя у многих на запястьях виднелись незаживающие следы оков. Большинство из нас разбрелось по столице Сеймурии, смешались с местными жителями, и никто из них больше не встречал своих недавних товарищей, чтобы никогда не вспоминать о кошмарных подземельях.

Многие не знали, куда податься в чужом городе, мы ведь никого здесь не знали, и не у кого было узнать причину ухода стражей из рудников.

Но я раскрыл эту тайну еще на входе в город. Стражник у городских ворот, изнывающий от скуки, с удовольствием во всех подробностях поведал мне, как с юга пришли кочевники, захватили часть Сеймурии вместе с древним городом Орленд, и стали называть ее Замией. Война с кочевниками затянулась, и призвали даже стражей из подземелья, полагая, что у рабов в оковах не хватит ума выбраться оттуда.

Поблагодарив стражника за сведения, я отправился на рынок с целью сбыть свое сокровище и, наконец-то, зажить по-человечески.

Но как только я очутился в базарных рядах, то обнаружил, что карманы мои пусты, а камня и в помине нет там. Далеко в толпе со всех ног улепетывал какой-то голодранец. Вне всякого сомнения, это и был карманный воришка, только что бессовестно обчистивший меня. Я собрал все силы и попробовал угнаться за мальчишкой, но куда там, тот бегал так быстро, что скоро я потерял его след в бесконечной рыночной толпе покупателей и продавцов.

— Разрази тебя гром, гаденыш, — прошептал я, держась за бок и пытаясь отдышаться от быстрого бега.

И каково же было мое удивление, когда светлое до того небо разом превратилось в одну большую темно-серую тучу, и из центра ее в землю ударила ослепительная молния, сопровождаемая оглушительным громом. Послышался истеричный женский крик, торговцы заметались, пытаясь усмирить взбесившихся коней, я же бросился прямиком в самый центр этой неразберихи.

Толпа окружила пепел, который остался на земле от воришки, настигнутого молнией. Я смотрел на почерневшую землю и не верил своим глазам, но все говорило само за себя — мои слова сбылись! Меня обуял такой страх, который не описать никакими словами. К месту трагедии, распихивая толпу, приближался стражник, и, быстро нагнувшись, я вытащил из груды пепла камень и бросился бежать от этого места прочь.

* * *

С тех пор прошло так много времени, что крошечный росток яблоньки, что я посадил под окном своего дома, давно превратился в огромное разлапистое дерево и уже начал стариться, с каждым годом принося все меньше плодов. Я поселился в горах подальше от людских глаз. Но не в тех горах, где были серебряные копи, нет — я построил свою лачугу там, где отродясь не водилось ни людей, ни серебра, только бескрайние леса и Белая пустыня.

Я придумал себе новое имя, Раус Грейд, просто первое, что пришло в голову, но меня некому было звать по имени — ведь я был здесь совсем один. Со мной жил только большой мохнатый пес, который прибился ко мне однажды на охоте, и с тех пор мы вместе следили за сменой времен года в нашем Ульмском лесу.

Ранним утром я нашел когда-то посаженное мной дерево мертвым. Я запустил руку в большое дупло, но пальцы мои нащупали лишь труху. Я набрал побольше этой мертвой, разлагающейся древесины и, разжав пальцы, отпустил ее с внезапно налетевшим порывом ветра. Я с изумлением смотрел на свои пальцы, позабыв о мертвом дереве — рука моя выглядела так же, как и в тот день, когда я впервые вышел из рудника на поверхность, на ней не было ни морщин, ни других следов течения времени. Я достал из кармана камень, с которым с тех пор не расставался, и внимательно всмотрелся в одну из его полированных граней. Сначала я не видел ничего, но потом вдруг, словно по чьей-то прихоти, там проступило довольно ясное отражение моего лица, молодого и свежего, как у юноши.

— И что же мне теперь, жить вечно, что ли? — Крикнул я своему отражению, и белый мохнатый пес, прибившийся ко мне в лесу на охоте, испуганно заскулил.

— Я не хочу! — В отчаянии я бросил камень в горячий песок, прямо туда, где заканчивалась зеленая трава, спускавшаяся с лесистой горы, и начиналась Белая пустыня. — Надеюсь, здесь тебя никто никогда не найдет.

Избавившись от камня, я повернулся в сторону леса и побежал без оглядки домой.

Когда я проснулся на следующее утро, то вспомнил вчерашний день и то, что оставил камень. И мысль, что кто-то может найти его и стать его хозяином, неприятно кольнула меня.

Я понимал, что мое небывалое долголетие как-то связано с тем, что я всегда носил с собой Черный Камень. Пока я жевал кусок вяленого мяса, совсем нерадостные мысли посещали меня, и я уже раскаивался, что днем раньше отказался от Камня.

Покончив со скудным завтраком, я отправился за Камнем.

Но то, что я увидел на месте, где ожидал найти его, не вязалось с обычным ходом вещей.

Посреди Белой пустыни, прямо на том месте, где вчера я оставил Камень, теперь высилось странное сооружение, похожее на холм из ноздреватого песчаника. Вершина «холма» была гладкой и плоской, а в центре ее на постаменте в металлических оковах лежал Камень. Солнце пыталось пробиться сквозь тьму его граней, но он безжалостно забавлялся с лучами, направляя их туда, куда хотелось ему. Сквозь одну грань даже Солнцу путь был заказан, и Камень отражал все падавшие на нее лучи, вызывая нестерпимо яркую вспышку света.

Я долго стоял, изумленный представившемся мне зрелищем, а затем двинулся к Цитадели, как я мысленно окрестил «холм», и обнаружил, что в ней имеется дверь. Старая, изъеденная древоточцами, с проржавевшими засовами, но от того еще более величественная. Она тоже словно светилась изнутри. Чуть скрипнув, дверь впустила меня в Цитадель, и я ахнул от удивления и восхищения — прямо на стенах горели сотни, нет, тысячи крошечных, как у свечи огоньков. Пораженный великолепием, я застыл на месте, любуясь отсветами огоньков на полированных до зеркального блеска стенах, не в силах сдвинуться с места.

— Кто же создал все это за ночь? — Вырвалось у меня.

За тысячи миль от ближайшего поселения я и не ожидал, что кто-либо ответит мне, поэтому вздрогнул, когда огоньки, на мгновение поднявшись до самого свода, слились в одно целое и образовали подобие человеческой фигуры из огня.

— Шерл, о наш Повелитель, ему не должно лежать в песке, словно какому-то придорожному камню, — с легким потрескиванием и шипением, как шипят сырые дрова на костре, ответила фигура, раскачиваясь в такт мерцанию остальных огоньков на стенах Цитадели.

— Шерл — это…

— Одно из имен Того, кого ты посмел бросить, — сурово ответила фигура.

— Я не понимаю, — признался я, ошеломленный появлением Цитадели посреди безлюдной пустыни и теперь еще и разговорами с огнем.

— Мы — духи огня. — Торжественно представилась фигура, и мне вдруг показалось, что остальные огоньки на стенах согласно закивали. — Мы нашли Камень, после того, как ты бросил Его.

— Я знаю, что я бросил его. — Согласился я. — Но это вовсе не потому, что он мне не нравился, просто…

Огненная фигура расхохоталась, если можно назвать хохотом этот рев, и чуть не рассыпалась тысячью искр. Но она быстро взяла себя в руки и продолжила разговор.

— Можешь не трудиться и не рассказывать нам о своей никчемной жизни. Не нам судить, что ты не смог должно воспользоваться ею и малодушно просил у Камня смерти.

Фигура сделала паузу, смакуя сказанное.

— Но ты был не вправе распоряжаться судьбой Камня и бросать Его на произвол в этой глуши. За это тебя ждет наказание.

Сердце мое ухнуло в пятки.

— Быть тебе Хранителем Камня лет, скажем, на тысячу. Ты должен следить, чтобы больше ни один смертный не коснулся его.

— Зачем? Ведь я же нашел его, столько носил при себе, со мной же ничего не случилось… — Пораженно прошептал я.

— Ты не знаешь, ЧТО носил все это время! — Голос огненной фигуры превратился в рев, в котором трудно было различить слова. — Но придут те, кто будут знать ему цену, и бойтесь, тогда, смертные, бойтесь тогда не за свои жизни, а за жизнь ваших Миров!

Фигура вдруг замерцала, как будто огоньки собирались распасться и опять занять свои места на стенах Цитадели.

— Подождите, — вскрикнул я, пытаясь остановить этот процесс.

— Что тебе, смертный? — Нетерпеливо спросила фигура, словно ей поскорее хотелось стать простым огнем.

— А что произойдет тогда, через тысячу лет? — спросил я, пытаясь перекричать все нараставший рев пламени. Огненная фигура ответила мне чудовищным хохотом.

— Никому этого знать не суждено, но, возможно, что конец этого света, — невозмутимо ответила огненная фигура.

Я сглотнул комок, подступивший к горлу.

— Все так ужасно? — Только и смог выговорить я.

— Хуже некуда, — неожиданно ответила фигура. — Ваш мир ничем не лучше Мрака, это хаос, которому никогда не приблизиться к идеалу Абсолюта. Земля погрязла в кровавых войнах, жестокости, лжи и лицемерии. Этот мир вряд ли сможет стать на путь истинный, как и ты, Раус, на твоей совести тот мальчишка с рынка, помнишь?

Я вздрогнул. Откуда эти духи огня узнали мое имя? Ведь это я придумал его себе, кроме меня его не знал никто. Если про мальчишку еще как-то можно было узнать, выследить, то имя… Неужели они читают мои мысли?

— Я же не знал, что камень услышит меня и испепелит вора! — Попытался оправдаться я.

— Ты не имел права лишать кого-то жизни даже в своих мыслях, — просто ответила фигура и, не дожидаясь новых вопросов, рассыпалась на сотни огней, занявших свои места на стенах Цитадели.

— Я еще о многом хотел спросить, — напомнил я им, но огни вдруг исчезли, оставив меня в кромешной Тьме, а потом появились вновь, словно показывая, что к ним лучше не обращаться с глупыми вопросами.

— Так и быть, — проворчал я. — Так и быть, останусь пока здесь, а там посмотрим. Тысячу лет, не больше!

С тех пор прошло так много времени, что мне никаких свечей не хватило бы сосчитать время своего заточения в Цитадели. Время шло, а я все ждал и ждал, кого-то, кто должен был забрести в эту глушь за Камнем, но люди, кажется, забыли, что на земле есть такое место, как это.

Странное дело, но мой пес, которого я окрестил Свордом, тоже не собирался уходить в мир иной, и я благодарил Бога и этих самых духов, что хоть одно живое существо было оставлено мне, чтобы скрасить мое одиночество.

Я остался жить в Цитадели, как и было оговорено, лишь время от времени покидая свой пост, чтобы взглянуть на Солнце и осмотреть верхушку Цитадели с Камнем.

Годы шли, я решил, что прошло не одно столетие с тех пор, как я добровольно заточил себя в Цитадели. Каждое утро я находил еду на алтаре в центре «холма» — какую-нибудь пташку, запеченную целиком, с перьями, словно это духи огня избавляли меня от необходимости охотиться. Конечно, им только и надо, чтобы я поменьше выходил из Цитадели, следил за камушком.

Назначения самого алтаря я не понимал и скоро превратил его в постель.

— Все-таки я не понимаю, какому идиоту понадобится красть этот камень, если ничто живое не сможет выбраться из кольца огня, а, духи? — я, как обычно, размышлял вслух.

— Узнаешь, — услышал я не то тихое шипение, не то свист, как может свистеть только огонь.

— Эй, вы опять на связи? — Я удивился, что мне ответили спустя столько лет.

Ответом мне было лишь почесывание пса. Сразу две мысли, толкаясь, родились в моей голове. Мысль первая: духи огня явно здесь не для разговоров по душам. И вторая: зря я чесал пса на днях. У него, оказывается, блохи. Откуда только они взялись в этой глуши, будь они неладны.

* * *

Покончив с чтением записок, обнаруженных в тайнике герцога, Като поставила их на место и еще раз прошлась по комнате. Одновременно было страшно и любопытно. Но страх — ярмо тех, кто пугаясь всего абсолютно, даже своих мыслей, забивается в нору и так коротает дни. Поэтому, остановившись на секунду перед письменным столом герцога, Като отбросила страхи и решительно выдвинула первый ящик. Записи, документация Хиль-де-Винтера, что-то личное, но нет, не время разбирать чужие любовные переписки. Вытащив пачку писем, бумаг и пергаментов, она осмотрела дно ящика.

Пасьянс. Как странно.

Это были карты со странными рисунками и необычным крапом. Неизвестно, что хотел сказать художник, изобразив на обороте картинок (а карты были рисованные, а не распечатанные на принтере), рассветное море с перевернутым месяцем, своими рожками, словно руками, тянувшимся к морю. Может, это был какой-то знак, символ, явно забытый в нашу эпоху и в нашем мире.

Сами картинки изображали странное существо, с большими горящими глазами, под которыми залегли черные тени, черными же извивающимися волосами и гибким, без намеков на принадлежность к какому-то полу телом. На карте, что лежала сверху, это существо сидело, как одинокий отшельник, скрестив руки, в норе-пещере. На стене висели цепь и факел, на сводах пещеры играли странные красноватые отсветы. На следующей карте он (или она?) стоял с поднятыми к небу руками, как символ отчаяния, а вокруг него танцевали демоны в трансе с хищными оскалами и копьями в когтистых лапах. На третьей карте существо смотрело на расстилавшийся перед ним пейзаж, лениво развалившись на пушистом белом облаке. На четвертой у него в руках был окровавленный нож. Нигде не было видно не надписи, ни пояснения, и толкователем, Матей, судя по всему, не пользовался. Като пролистала колоду, постепенно теряя интерес к тому, чего разгадать не представлялось возможности. И только одна из предпоследних карт кое-что прояснила для нее.

Посреди песчаного фона высился постамент, на котором лежал темный, без оправы, камень. Наверное, это и был тот самый пресловутый Шерл. Его охранял большой белый пес с янтарными глазами. Сворд. Андрогинное существо с предыдущих карт тоже присутствовало на изображении, но на этот раз оно безвольно стояло на втором плане, и все внимание Като захватил рисованный белый пес.

Интересно, Матей знал Грейда? А Грейд Матея? Теперь Като начала догадываться, что Матей не был далек от всей этой истории с Камнем. Но какую роль играл он во всем этом? Как ни притягательно было изображение белого пса, но его вместе со всей колодой придется оставить на том же месте, где они лежали прежде.

Теперь ее внимание привлекли полки со всякой всячиной. В груде красных лоскутков она обнаружила восковую куклу, из груди которой торчала длинная игла. Пугающая игрушка. Затем Като заинтересовало содержимое первой попавшейся склянки полкой выше. Она была из темного, иссиня-черного стекла, покрыта пылью и липкой на ощупь. Вдобавок ко всему от нее странно пахло, словно в церкви. Пока склянка стояла, она ничем не отличалась других таких же склянок, сгрудившихся на полке. Но как только Като взяла ее в руки, ее вдруг охватило необъяснимо странное и пугающее чувство, смесь ужаса и тревоги, она совсем забыла, где и зачем находится. Позади нее громко ухнула сова, и девушка от неожиданности выронила склянку.

Сосуд ударился об пол и разбился на несколько частей; из осколка с горлышком потекла маслянистая жидкость и лужицей разлилась на дощатом настиле. И странное дело — от нее начал подниматься густой белесый пар. Его становилось все больше и больше, скоро он достиг потолка и начал клубиться. Като в страхе отступила вглубь комнаты, но ничего ужасного не произошло. Пар задержался на секунду и заскользил к выходу из подземелья.

Перед тем, как просочиться за пределы ангстлоха, дух, или что это было, завис в воздухе перед решеткой, загородившей теперь выход из подземелья. И тут оказалось, что белый дым из синей бутыли — существо разумное и способное мыслить.

Дым окутал прутья решетки, он обволакивал ее со всех сторон, от низа до верха, пока не послышался лязг и скрежет металла.

Когда он рассеялся, Като глазам своим не поверила — решетки и след простыл, и теперь она могла беспрепятственно выбраться отсюда. Когда она выглянула из комнаты, то еще успела разглядеть следы белого дыма в самом верху ангстлоха, а затем он полностью исчез.

— эй, постой! — Крикнула Като, подпрыгивая на краю пропасти и боясь потерять из виду своего спасителя.

— Ты что такое? Или кто?

Она опоздала. Дым исчез из виду. Като с досады грохнула кулаком по стене. Окинув беглым взглядом осколки синей бутыли и записи, которые у нее не было времени разбирать, Като решила последовать примеру дымного духа и, пока опять чего-либо не произошло, покинуть подземелье.

* * *

Когда Като выбралась из ангстлоха, и ступила, наконец, на лестницу, то не сразу направилась к выходу. Она еще долго сидела у края деревянной лестницы и переживала заново все, что с ней произошло в «черной дыре». Рука неторопливо сматывала бельевую веревку, по которой она спустилась в подземелье, а перед глазами все еще стоял письменный стол колдуна-Матея с рогатым черепом и ожившая сова.

Когда, наконец, веревка была смотана, Като начала подъем вверх по лестнице. Она затушила свечи в банке, потому что в их жидком свете не было больше необходимости. Подъем освещали факелы, которые кто-то заменял на новые раньше, чем старые успевали сгореть дотла.

Като быстро, почти бегом пересекла базарную площадь и, никем не замеченная, прошмыгнула на территорию дворца. Ее вид, наверное, внушал подозрение, потому что попавшаяся по дороге горничная как-то странно посмотрела на нее и поспешила свернуть в соседний коридор. Като беспрепятственно добралась до своей комнаты, чтобы привести в порядок свою одежду и, главное, мысли.

Все так усердно готовились к приезду Матея, что даже не заметили, что некоторое время ее не было во дворце. Но на этот счет Като ошиблась. Все же был один человек в замке Хиль-де-Винтер, которому было приказано совмещать два эти несовместимые, на первый взгляд, занятия. Как только она очутилась в ванной комнате, сбросила с себя платье и погрузилась в воду с ароматными эфирными маслами, в комнату бесцеремонно ворвалась ключница. Като уже и не сомневалась, что Матей приказал ей не спускать с нее глаз. Может, даже, он знал, что она никакая ни графиня, а просто самозванка, проникшая в замок вовсе не из личных симпатий к его владельцу. Может даже, он подозревал, откуда она на самом деле. В таком случае неизвестно, что он с ней сделает, когда узнает, что она ворвалась в его тайник, который он так тщательно скрывал от посторонних глаз. Ее мысли прервала ключница. Служанка заметила конец бельевой веревки с кухни, торчащий из-под покрывала на кровати, и потому без промедлений зашла за стену из плюща, очутившись в ванной. Она приободрилась, как гончая, взявшая след, и открыла рот, тряся зажатой в руке веревкой, но Като опередила ее. Она поднялась из ванной, набросила на плечи махровый халат цветов Хиль-де-Винтера и раздраженно рявкнула на ключницу, как ее обязывал поступить ее мнимый графский титул.

— Ну? — Ее глаза сверкали гневом. Она старалась выглядеть, как Матей в гневе, то есть почти так же, как разъяренный рино. — Что такое могло случиться, что ТЫ почтила меня своим присутствием? — Последнее было сказано еще и с убийственной долей сарказма.

Ключница опустила глаза. Она поняла, что в стремлении уличить Като в каких-то подрывных действиях по отношению к Хиль-де-Винтеру зашла слишком далеко, и взгляд ее не поднялся выше загорелых ступней Като с ногтями, накрашенными черным лаком. Рука с бельевой веревкой безвольно опустилась.

— Я спрашиваю: что? — Като напирала на растерявшуюся ключницу. Ее голос звенел, как сталь, как нож дамасской стали, скользнувший по железу.

— Вы ненадолго отлучились из дворца… Мы везде искали вас… — Промямлила ключница.

— Я была на рынке. Присматривала себе прислугу, которая знает свое место, — быстро сообразила Като и тут же подумала, что нанесла укол по самолюбию ключницы в лучших традициях Гарда. — Мне все равно, что ты не могла найти меня во дворце — это не повод, чтобы беспокоить меня. Думаю, ты не беспокоишь своего хозяина в сортире, чтобы сообщить, что обед готов.

Ключница покраснела. В ее глазах читалась крайняя степень ярости. Казалось, еще один подкол со стороны Като — и она станет выдыхать огонь и облака дыма, как дракон. Ясное дело, она доложит герцогу о каждом ее слове, и герцог может не понять смысла таких странных шуток. Ну и черт с ним, с герцогом.

Теперь, когда Като, наконец, узнала о герцоге Эритринском то, что он так тщательно скрывал от всего белого и черного света, пора была покинуть Хиль-де-Винтер. Узрев тайное, теперь она поймала себя на мысли, что боится его. Ведь герцог оказался магом! А вдруг, узнав, что она залезла в ангстлох, он превратит ее в собаку взамен той, что погибла не без ее помощи?

Если она попробует покинуть замок своим ходом, до его прибытия, наверняка ее задержат стражники. По воздуху она летать не умеет. Равно как и путешествовать под землей. Оставался только один путь побега из Хиль-де-Винтера.

Вечером того же дня у Като был готов план. Конечно, план безумный, но, с другой стороны, лезть к Матею в тайный чулан тоже было форменным безумием. Осуществить задуманное ей могли помешать только стражники, которые по указанию ключницы теперь удвоили свою бдительность и ходили за ней по пятам, не отставая ни на шаг. Като чувствовала себя словно под конвоем.

Как только стемнело, она отправилась на прогулку по замку. С моря веяло прохладой, над Хиль-де-Винтером сгущались тучи цвета ее любимого лака для ногтей. Като выбрала закрытое платье, а сверху набросила на плечи шкуру рино. Поднялся порывистый ветер, от чего язычки пламени на огненной шкуре затухали, но тут же появлялись вновь.

Като захватила свой колчан со стрелами, лук и кинжал, флакон с полюбившимся ей маслом ванили, а также пару мелочей из комнаты на память. Она неторопливо шагала по замковой стене, а у нее за спиной вышагивали, бряцая доспехами и оружием, стражники. Они выглядели так внушительно и опасно, что Като даже не сказала им ничего по обычаю о погоде, кстати, портящейся на глазах. Снизу под стеной громыхали волны, с ревом чудовища разбиваясь о стену замка, обливая камни пеной на высоте в два человеческих роста. Като повернула назад и зашагала по направлению к южной части стены, обращенной к суше, но находящейся подальше от замковых ворот. Като специально выбрала место, где под стеной не высились острые валуны, а сразу было довольно глубоко и, перекрестившись, прыгнула прямо в бушующее штормовое море. Соскочив с высокой стены, она глубоко ушла под воду, а когда вынырнула, то еле успела снова нырнуть под приближавшуюся гигантскую волну. С замка до нее доносились отчаянные крики стражников. Они, наверное, решили, что она хочет утопиться, но в такую бурю никто не решался прыгнуть за ней.

Грести в шубе и с оружием на спине было тяжело, и Като не всегда удавалось оказаться на верхушке волны, и тогда ее с головой накрывало водой. Плавала она неплохо, но шторм был таким сильным, что сколько она не гребла, берег от того не приближался. Тучи все сгущались, волны становились все больше и больше, надвигалась гроза, а Като была одна посреди Кэтлейского моря, и силы ее начинали иссякать. Она попробовала нырять и плыть под водой, но подходившая большая волна всякий раз отбрасывала ее назад к замковой стене. Като уже не заботило, сколько еще осталось плыть до берега, все ее силы уходили на то, чтобы просто держаться на плаву.

Като попыталась вспомнить хоть что-нибудь к случаю из заклинаний Матея, которые она нашла в подземелье. Несколько раз она запнулась, приврала слова, и ее накрыло самой большой волной, какой ей когда-либо приходилось видеть. Като благоразумно решила, что в ее случае магией не поможешь.

— Ну вытащите же меня отсюда, ну хоть кто-нибудь, — взмолилась она, нахлебавшись воды. Она уже была не рада, что решила таким способом вырваться из Хиль-де-Винтера, и была готова принять помощь от ключницы, она даже жалела, что нагрубила ей. Она приняла бы помощь от кого угодно, лишь бы снова очутиться в своей комнате в замке в теплой ванной с безмятежной гладью ароматной воды, а не в штормящем море. С каждой секундой морская стихия рождала все более сильные и мощные волны, больше ее, больше уже даже кипарисов с соседних островов. Она уже рада была бы доплыть хоть куда-нибудь: до суши, на острова с их скверной славой, или же обратно в Хиль-де-Винтер. Ей становилось все труднее держаться на плаву, все чаще ее захлестывали огромные черные, как грозовое небо, волны. Они несли с собой кучи зеленых водорослей, что цеплялись за руки и мешали плыть, и прозрачных, как стекло, медуз, готовых обжечь не хуже шкуры рино.

Като почти не гребла; она уже не слышала криков с замка, шуба на ней намокла и тянула ко дну. Две волны, идущие одна за другой, захлестнули девушку, и больше уже вынырнуть она не смогла.

Глава 28. Белый дым

Белый дым, освободившись из подземелья, просочился на замковую площадь и начал набирать высоту. Поравнявшись с кружившими над Северной Башней ласточками, дым вытянулся горизонтально нитью и, серебрясь и поблескивая, устремился прочь от Хиль-де-Винтера.

Далеко позади уже остались Мраморные острова, поросшие мрачными кипарисами, белый дым снизился настолько, что время от времени сквозь него пролетали пена и брызги моря Кэтлей. На горизонте уже не маячила полоска суши. Дымный дух покружил над открытым морем, видимо, рассчитывая приметить какой-то знак. Наконец, обнаружив колыхавшуюся на поверхности воды кучу водорослей, дух поднялся ввысь и вытянувшись в нитку, влетел с размаху в водоросли.

* * *

Энсета, полуживая, выбралась на берег. Эти передвижения в Сеймурию и обратно жуть сколько отнимали сил. Добравшись вплавь до суши, она, тяжело дыша, некоторое время так и лежала без движения, омываемая прибоем. Ее хижина словно ждала хозяйку, всего-то нужно было сделать до нее пару шагов, но у Энсеты не было сил подняться. У-у, проклятый герцог. Стара она стала, годы уже не те, да и заточение в склянке сделало свое дело. А еще дорога домой по воздуху… Хорошо хоть, она вернула себе человеческий облик, когда перемещалась из Сеймурии в Н-ск, и сэкономила массу энергии.

Сделав над собой героическое усилие, Энсета подвелась на ноги и, цепляясь за ветви фисташек, начала восхождение в гору. Домой, домой! Сколько всего еще нужно успеть…

Дверь нараспашку. Замечательно. Кто же это шарил здесь, пока она отсутствовала? Энсета легко могла узнать, кто это не побоялся забраться в хижину колдуньи, но сейчас требовалось как можно скорее прийти в форму.

Ведунья торопливо побросала колотые дрова в очаг и, разведя руками в стороны, таким образом разожгла огонь. Пламени были отданы на съедение пучки каких-то трав, сушившиеся под потолком, содержимое нескольких глиняных горшочков с пыльных полок. Тотчас же на огонь был водружен котелок с водой и Энсета, нервно наматывая круги по комнате, все не могла дождаться, когда же она закипит. Как только первые пузырьки начали пробиваться наверх сквозь толщу воды, колдунья зажала прихваткой котелок и заспешила с ним к морю. По дороге она завернула за угол дома и опять каким-то непостижимым образом достала из сушившихся на шестах сетей живую рыбину. И так, с котелком кипящей воды в одной руке и трепыхавшейся скользкой рыбиной в другой, она бегом спустилась к морю. Второпях сбросив с себя одежду, колдунья разбавила набежавшую волну кипятком, бросила туда же рыбу и, зайдя в море по колено, окунулась.

Когда Энсета возвращалась обратно в хижину, на ней не было никаких следов усталости. Она легко шагала с поднятой головой, движения ее были пружинистыми и непринужденными, глаза блестели. Казалось, даже сетка морщин на ее обветренном лице расправилась и она помолодела лет на 20.

Наскоро прибравшись в своем более чем скромном жилище, колдунья утолила голод печеной картошкой и копченой по-домашнему зайчатиной, которую отыскала в погребе. Попивая ароматный травяной чай, она осматривала хижину, гадая, кто и зачем побывал здесь во время ее отсутствия. Любопытство взяло верх, Энсета отодвинула глиняную кружку с чаем на другой конец стола. Перед собой она поставила блюдце, насыпала в него немного золы из очага, а сверху установила стакан с водой. Поболтав в стакане спицей, она вгляделась в его дно и одобрительно хмыкнула, определенно увидев там что-то.

— Какие люди, — улыбаясь, мурлыкнула она себе под нос. — А я уж было решила, что это наша красотуля, бесстрашная воительница, угораздило же тебя залезть к Матею в чулан.

Внезапно Энсета вздрогнула и вскочила, забыв про гадание. Перед хижиной послышалось конское ржание и тяжелый стук копыт. Можно было даже не смотреть за окно, чтобы узнать, кто пожаловал. Энсета, бормоча что-то, рывком открыла дверь и остановилась на пороге, втянув вперед руку, в которой что-то сжимала.

— Матей, не двигайся с места, не зли меня, иначе я разожму пальцы, — предупредила пришедшего ведьма.

Герцог Эритринский только и успел, что спрыгнуть со взмыленного жеребца Дыма и застыл от неожиданности перед колдуньей.

— А что это у тебя в руке? — Вкрадчиво поинтересовался он. Энсета к своему удовольствию заметила, что он изрядно нервничает. — Убить меня хочешь?

— Нет, засунуть в маленькую синюю склянку. — Энсета оглушительно расхохоталась собственной шутке. Матей занервничал еще больше. — У меня здесь редко кто бывает, так что тебя никто не вызволит.

Матей, взмокший от бешеной скачки, наконец, нашел в себе силы посмотреть Энсете в глаза. Здорово же он разозлил ее! Пылающий гневом взгляд колдуньи не сулил ничего хорошего.

— Надеюсь, ты не будешь преследовать мою освободительницу.

— Нечего было лезть, куда не следовало. — Парировал Матей, позабыв о хороших манерах.

— Она тебе ровным счетом ничего не сделает, оставь ее в покое, — предупредила Энсета.

Матей молчал.

— Неужели ты настолько меня боишься, что решил избавиться от меня? — Энсета с трудом сдерживалась, чтобы не отходить эту белокурую герцогскую голову, скажем, скалкой.

Матей ничего не ответил, он держал под уздцы переминавшегося с ноги на ногу Дыма и следил за вытянутой рукой ведьмы, в которой, по ее словам, находилось что-то весьма и весьма опасное.

— Может, я тебе чем-то помешала? — Энсета повысила голос. — Может, тем, что вытащила тебя из огня, а потом выхаживала неделями?

Матею сказать было решительно нечего, и он предпочитал не смотреть больше ведьме в глаза.

— Я понимаю, с твоей точки зрения это выглядит не…

— Хватит пустомелить! — Оборвала его колдунья. — Убирайся!

Матей развернул коня и зашагал прочь, но как только он перестал спиной чувствовать на себе тяжелый ведьмин взгляд, то молниеносно обернулся и послал в нее парализующее заклятие.

Энсета, как ни странно, словно ожидала подобного от бывшего ученика и сумела за считанные секунды сориентироваться и, не разжимая пальцев правой руки, отразить заклятье. Оно рикошетом отскочило в того, кто его создал, Матей едва успел его нейтрализовать. Воспользовавшись паузой, герцог хлопнул жеребца по крупу, чтобы тот не мешал их колдовскому поединку, а сам постарался как можно незаметнее угостить Энсету еще одним заклинанием.

Заклинание сработало, только вместо невозмутимо стоявшей колдуньи на землю с криком упала пролетавшая мимо чайка. Глядя на птичий труп с разинутым клювом и остекленевшими черными глазами, Энсета, похоже, потеряла терпение.

— Кто научил тебя, ты, дворянин бессовестный, бросаться направо и налево ТАКИМИ заклинаниями?

И. не дожидаясь каких-либо действий со стороны противника, бросила в его направлении пепел, зажатый у нее до того в руке, и вдобавок наслала на него испепеляющее заклятие.

Матей еле удержался от его силы на ногах, воздух вокруг него нагрелся, как в печи, и начал рябить. По спине герцога ручьями тек пот, он совсем не ожидал, что у Энсеты столько силы, мощи и желания с ним разделаться.

Едва он успел защититься от обжигающей волны воздуха, как возымел действие брошенный на землю пепел. Энсета еще шептала слова заклятья, а земля у ее ног уже разверзлась. У Матея закружилась голова, легкие наполнились тошнотворным липким воздухом, и земля чуть не ушла у него из-под ног. В ожидании худшего, он потратил последние силы на самый мощный защитный заговор, на который только был способен, и в голове понемногу начало проясняться.

И тут он понял, какую ужасную ошибку совершил — оказалось, что неприятные симптомы, охватившие его, были только следствием заклинания Энсеты, а не его сутью. Кто бы мог поверить — ведьма связалась с Мраком.

Потянуло могильным холодом, откуда-то повеяло удушливым запахом разлагающихся останков. Из образовавшегося в земле отверстия один за другим вылезали черти-зомби. Костлявые, со вздувшимися от напряжения мышцами под кожей цвета черной морской глины, с застывшими зверскими оскалами на мордах, увенчанных рогами. Черти трясли наточенными клинками, били себя по ляжкам хвостами от нетерпения, и их все прибывало… Матея бросило в холодный пот, а Энсета дико захохотала, наслаждаясь его ужасом и растерянностью.

Когда число чертей достигло пяти, двое из них бросились в атаку, двое начали обходить его с тыла, а последний заметался вокруг них, выискивая слабые стороны герцога.

Матей сбросил на землю роскошную горностаевую мантию, оставшись в легком шелковом одеянии темных тонов, от чего почти слился по цвету с темнокожими демонами. В руках его блеснул клинок, о, как тогда он пожалел, что его любимый меч остался у Рокберна. «Господи, помоги», — исступленно зашептал он, принимая оборонительную позицию.

Черти, зашедшие с тыла, атаковали первыми. Матей это предвидел, главным образом по тому, что их собратья, брызгавшие ему слюной в лицо, замешкались. Когда сзади послышался раздирающий уши боевой клич атаковавших чертей, он отскочил вправо и резко нагнулся, одновременно быстрым выпадом ранив в бедро правого черта перед собой. Тот взвизгнул, но не упал, и скоро присоединился к нападавшим. Трое чертей ударили одновременно, и единственное, что он успел сделать — это отпрыгнуть назад и влево, так что пришлось отбивать «липким стилем» выпад только черта, стоявшего к нему ближе всех — лезвия остальных его просто не достали. Черти не опечалились неудачей и тут же кучей напали вновь, и герцогу пришлось опять отскочить назад и в сторону, на этот раз отразив выпады двоих.

Скоро уже весь пятачок земли перед энсетиной хижиной был утоптан копытами адских тварей. Двое чертей уже допрыгалось — один, смертельно раненный, исчез под землей, а другой все еще визжал, как недорезанная свинья, скатившись вниз по склону в кусты. Но оставшиеся в живых, если это понятие к ним применимо, темпа сбавлять не собирались. Матею все труднее удавалось уходить от противников невредимым, кисти и локти его покрывались мелкими, но ощутимыми порезами и уколами, и он задыхался. С трудом уже он орудовал исколотой правой рукой. Собрав остаток сил, Матей бросился в фисташковые кусты, где отнял у раненного черта его оружие и таким образом почувствовал себя относительно защищенным и с левого бока. Трио нападавших подоспело вовремя, и Матей не успел прикончить их собрата.

В кустах драться оказалось сложнее, и черти получили преимущество за счет своего количества. Матей ломанулся сквозь фисташки вниз, на берег, и обернувшись на секунду, заметил, что Энсета, улыбаясь, внимательно следит за ходом событий. А ведь сейчас она легко могла уничтожить его любым заклинанием, так как у него попросту не было времени, чтобы его отразить — черти не отставали ни на шаг.

Черти по-прежнему наступали. И пусть их обнаженные торсы были покрыты кровоточащими порезами, а один из них прихрамывал — они сумели загнать герцога в воду, а сами при этом оставались на берегу, оставляя в полосах бурого песка между камнями следы козлиных копыт.

Матей зашел в море по колено, чтобы черти не могли достать его с берега, и те сердито трясли уродливыми рогатыми головами от злости и бессилия.

Решившись, они попрыгали в воду и тут же напали, возбужденно взмахивая хвостами из стороны в сторону. И опять они получили преимущество. В воде двигаться было сложнее, Матей не рассчитал расстояние и получил сразу две раны — под ребра и в правое плечо. Плечо болезненно запульсировало, судя по всему, оно было превращено в фарш, потому что руку он поднять, как ни старался, не смог. В самый последний момент ему удалось отразить атаку забежавшего слева хвостатого. Если так пойдет и дальше, они заберут его изрубленные останки с собой в ад в качестве трофея, а Энсета посадит какие-нибудь цветочки на том самом месте, где они утащат его под землю.

Один из вражеских ударов снова достиг цели, его бок спас только толстый кожаный ремень. Матей сумел-таки проткнуть насквозь хромавшего черта, но когда он вытаскивал из темного тела клинок, еще один черт успел забежать справа и нанести быстрый, но точный рубящий удар по ключице. Герцог потерял равновесие и полетел в воду. На его спину обрушились еще удары, а затем все стихло.

Матей пришел в себя в хижине Энсеты. Когда он необдуманно резко поднялся, то вскрикнул от неожиданно сильной боли в плече. Вообще-то, все порезы давали о себе знать, но плечо… Это просто адская боль…

На крик в хижину прибежала Энсета. Герцог, делая вид, что не замечает ее, на ощупь попытался определить тяжесть ранения и еще раз, только значительно медленнее, опираясь на левую руку, попытался для начала сесть. Это ему удалось, правда, начал болеть еще и проколотый бок.

— Неплохо тебя отделали, а? — Злорадно усмехнулась Энсета, разогревая какое-то зелье в очаге.

Отдышавшись, Матей так же медленно поднялся на ноги и проковылял к столу, надеясь, что в стоявшей на нем кружке — вода. Он сделал сразу порядочный глоток и закашлялся, отплевываясь.

— Попросить воды тебе гордость не позволяет? — Прикрикнула на него Энсета. — Поэтому пьем морскую? — И, демонстративно отвернувшись от герцога, сунула ему кувшин с пресной водой. Он залпом осушил половину, но тут колдунья отобрала у него воду:

— Больше не пей, а то по швам треснешь. Между прочим, я на тебя потратила свои любимые нитки. — Едко заметила она. Глаза ее светились от злорадства. Матей, готовый уже ко всему со стороны старой ведьмы, осторожно сместил повязку на плече и увидел, что края ран стянуты нитками веселой ярко-голубой расцветки. Глядя на его ошарашенный вид, Энсета расхохоталась.

— И на том спасибо, — сквозь зубы ответил он, заметив, что ведьма согнулась пополам от смеха. Герцог, чувствуя, что стоять становится трудно, оперся здоровой рукой о стол.

— Да ты ложись, полежи. — Все так же едко посоветовала Энсета, наблюдая за его действиями.

— Как-нибудь в другой раз. — В тон ей ответил герцог. — Нужно еще Дыма найти, если до него твои черти, конечно, не добрались.

— Да кому он нужен, — небрежно махнула Энсета, зная, что эти слова заденут герцога за живое. — Он на привязи, во дворе.

— В любом случае, вынужден тебя покинуть. Дела, знаешь ли, — Матей набросил на плечи свою неизменную мантию, заботливо вычищенную Энсетой, но не стал продевать руки в рукава.

— А ты ничего мне сказать не хочешь? — Ведьма преградила ему выход из хижины.

— Думаю, мы в расчете.

— А я так не думаю, — возразила колдунья, жестикулируя кочергой. — Ты мой должник. Я спасла тебе жизнь — спасла тебя от чертей, — она принялась загибать пальцы. — Вытащила из воды, даже сделала искусственное дыхание…

— О-о, — протянул Матей, все еще держась за стол. — Не забудь еще про нитки упомянуть твои любимые.

— Шелковые, — подсказала Энсета.

— Именно, шелковые. Но мне пора.

Энсета бухнула на стол всклинь набитую торбу.

— Это еда и питье. Не бойся, не отравленное.

— Надеюсь.

Матей, придерживаясь за стену, вышел из хижины и тяжело взгромоздился в седло, привязал к нему энсетину торбу с продовольствием и тронул поводья. Конечно, лучше было бы остаться у ведьмы, пока раны хотя бы не подсохнут. Но черт возьми, его замок все еще в осадном положении, да еще и без владельца. В прошлый раз за время его отсутствия Рокберн взял замок приступом, а теперь он не собирается давать ему такого шанса. К тому же оставаться в лапах ведьмы… Нет уж, лучше медленно, но все же двигаться в сторону Хиль-де-Винтера.

И как ни тяжело ему было ехать в седле, он заторопился к Белому Древу.

— Ты все еще должен мне за спасение! — Крикнула ему вдогон Энсета.

— Старая ведьма, — прошептал Матей, останавливая и разворачивая коня.

— Я все слышу!

Матей вздохнул. Он был меньше получаса в сознании, но боль уже порядком вымотала его.

— Что ты предлагаешь?

— Для начала мог бы почтительнее относиться к своему наставнику и учителю по Искусству! Не запечатывать, например, во всякие скляночки…

Матей кисло улыбнулся.

— И не являться без приглашения, — продолжала она. — С заклинаниями на смерть наготове. Чему вас, герцогов, только учат! Где твои манеры? Знала бы, что ты приедешь, я бы что-нибудь поинтереснее чертей приготовила…

— Это все?

— нет, не все! Хоть пальцем тронешь ту девчонку, что залезла в твой чулан, я до тебя доберусь, даже в твоем треклятом замке доберусь, слышишь?

— Как же, — сказал про себя Матей и пустил коня шагом. — Удачи, Энсета, не хворай.

— Нет, ты не понял! Даже не приближайся к ней, вот что! Иначе мы из тебя всем адом отбивную сделаем!

— Я пришлю тебе ниток. Спасибо за все, — уже из чащи крикнул Матей.

Энсета продолжала громко возмущаться на пороге своей лачуги, грозя ему кулаком, но Матей уже не разобрал, что она там кричала.

Как только ведьма исчезла из виду, он свернул коня на короткий путь к древу и заставил его идти еще тише, а сам ехал, придерживая плечо и закусив губу.

Глава 29. Дары ткмеров

Не сбоку, а сверху. Именно сверху, через дымоход, лился свет в эту странную хижину. Като мутило и подташнивало, все тело ныло и болело, и она двинулась вдоль округлых стен в поисках хоть капли воды.

Какие-то котелки и корзинки. тьфу, черт, в одной из них спасается от жары змея.

О, бутылочные тыквы. Ну в них-то змеям делать нечего, там точно быть воде.

Сделав несколько порядочных глотков, Като ощутила странный солоноватый привкус. Нет, это не вода. В лучшем случае — сок какого-то растения. Было бы еще хорошо, если не ядовитого.

Где вообще она находится? В рукотворной пещере? Каменные стены занавешены белым войлоком с рыжеватыми узорами хной. Пол — дощатый настил, но что-то ей подсказывало, что внизу, под ней, есть еще один подземный этаж или даже несколько.

На вешалке из антилопьих рогов — шкура фаэрино и вся ее одежда, предусмотрительно кем-то вычищенная от морских водорослей. Только огненная шуба почему-то погасла, и сейчас ничем не отличалась от обычной шкуры. Видно, морское купание не пошло ей на пользу.

Като машинально почесала плечо и отдернула руку от внезапной боли — кожу словно ободрали наждачной бумагой.

Кошмар!

Как же она не почувствовала? Как чья-то рука вспарывала ее кожу, оставляя в ней навеки частички черной краски…Да уж, это явно не мехенди.

На плечах теперь — выбиты словно бы доспехи, на них — черные же плетущиеся узоры… Письмена это или просто рисунки? Татуировки плавно переходили на предплечья, и дальше — двумя извивающимися ветками на кисти. На запястьях и фалангах пальцев теперь словно браслеты и кольца…

С плеч на лопатки будто свисала кольчуга, и дальше до ягодиц — опять какие-то плети…на крестце они свивались в Змея с разинутой пастью, от которого по бокам до самых лодыжек — по тонкой нити узоров…

А спереди на верхнюю часть груди спускались две немаленькие кошачьи лапы, сжимавшие по стреле.

Като непременно оценила бы сие произведение тату-искусства, будь оно на ком-то другом. Но черт возьми, это было ее собственное тело, и теперь это местами вообще не тело, а какое-то полотно в стиле символизм вперемешку с арабесками!

Като, подперев голову рукой, бессильно и беззвучно заплакала. Что и говорить, она была просто в шоке.

Вдобавок ко всему Като еще помнила, как ее захлестывало волнами, ее качало, и ей мерещился соленый привкус во рту. Волосы свалялись в кошму с водорослями, став зеленого, как у русалки, цвета.

Внезапно в комнату, отодвинув невидимый раньше полог, вошла женщина. Она была либо очень загорелой, либо мулаткой. Из одежды — только короткая юбка и свободный легкий плащ, а в волнистых волосах благоухали неизвестные Като крупные желтые цветы.

Женщина, увидев, что Като пришла в себя, заговорила быстро на каком-то неизвестном языке.

— Что? — Не поняла Като.

Мулатка быстро сориентировалась и перешла на понятный Като язык, правда со странным акцентом.

— Где я? — Прервала ее Като.

Женщина поставила перед ней большой поднос с фруктами и только потом ответила:

— У племени ткмеров.

— Где-где? — не поняла Като.

— В долине Ниураупушту.

Снова непонятные слова.

— Это в Замии. — Наконец, первое знакомое слово.

— А, — протянула Като. — Выходит, я нелегально пересекла границу.

Женщина удивленно вскинула тонкие черные брови.

— Как так? — Спросила она, предчувствуя долгий разговор и опускаясь на плетеный табурет.

— Я из Сеймурии. Может, знаете, там есть такой замок Хиль-де-Винтер.

Слово «Хиль-де-Винтер» ничего не говорило женщине. Судя по всему, она не покидала здешних земель и не интересовалась свежими сплетнями из-за границы, иначе бы что-то о замке она слышала точно.

— Так мы далеко от Сеймурии? — Настала очередь Като удивиться.

— Муж бывал там. Говорит, два дня пути. — Женщина пожала плечами и желтые цветы в ее волосах заколыхались. — Думаю, вас вытащили русалки. На вашей одежде было много чешуи.

— Вы думаете, это они пронесли меня столько по морю? — недоверчиво спросила Като, не слишком-то веря в существование русалок.

Она закашлялась и попросила воды. Женщина почему-то вздохнула и протянула ей полтыквы воды. Словно отвечая на ее недоуменный взгляд, она ответила:

— У нас в пустыне плохо с водой.

— А чем же поите скотину? Вы выращиваете скот или охотитесь? — Поинтересовалась Като.

Женщина опять вздохнула.

— Муж давно уже не приносил ничего с охоты. В пустыне водятся гулы, — последнее слово мулатка произнесла шепотом и тут же оглянулась, словно ожидая увидеть этих тварей в своем жилище.

В комнату забежали, играя, мальчик и девочка. Им обоим было лет 5–6, и взгляд девочки остановились на шубе, незаметно сползшей на пол. Она что-то быстро залепетала на своем языке, но мать ответила, как отрезала, а потом обратилась к Като:

— Иджи никогда не видела, чтобы шили одежду из звериного меха.

— Ой, я совсем забыла, — Като встала и, встряхнув шубу, бросила ее прямо в очаг.

Детишки завизжали, когда шуба вдруг ярко вспыхнула, и по комнате полетели, гаснув на лету, пепел и искры.

Като взяла кочергу и вытащила из пламени шубу, а затем повесила ее на корягу, торчавшую из стены над кроватью. Огоньки на шубе весело заплясали свой извечный танец. В доме воцарилось молчание.

— Колдунья! — истерично проверещала женщина. Она сгребла в охапку детей и сжалась с ними в углу, держа в руке какой-то амулет, свисавший у нее с одежды на шнурке. Маленькая девочка заплакала и испуганно прижалась к матери.

— Я не волше… — Начала Като, женщина пронзительно вскрикнула и в комнату вбежал молодой мужчина. Он тоже был в юбке и плаще, с темной кожей, но короткими волосами без цветов. Он непонимающе уставился на женщину.

— Кого вы привели в наш дом? — Вскрикнула она, все еще сжимая свой амулет. — Горе нам, горе нам всем, в нашем доме ведьма! — И она и сама принялась плакать, как и ее дочь.

Пришедший мужчина держал в руке огромное копье, и Като, глядя, как стальное острие переливается в свете огня, поплотнее прижалась к стене.

Мулатка, все еще стискивая своих испуганных детишек, на неизвестном Като языке рассказала вошедшему о случившемся, тыча в нее для наглядности пальцем. При этом маленькая девочка всхлипывала и под конец маминого рассказа очутилась у нее за спиной, закутавшись в материн плащ. Та ловко выудила ее оттуда и, дав какие-то указания на своем языке, шлепнула по мягкому месту. Девочку два раза просить не пришлось. Она выскочила из хижины, как пробка из бутылки шампанского, и еще долго был слышен топот босых ног по бревенчатому настилу на улице.

А пришедший воин уселся за стол, налил себе из тыквенной фляги со стены какой-то напиток и, быстро выдохнув, залпом выпил. Копье он по-прежнему держал в руке. Женщина в цветах так и осталась стоять в углу, прижимая сына. Они все чего-то ждали.

Скоро с улицы донесся топот. Только на этот раз его издавали не маленькие детские ножки, а большие и тяжелые, их обладатель точно был не меньше слона. И Като не ошиблась: в хижину с трудом протиснулся темнокожий, очень плотный мужчина, черты лица которого нельзя было различить за боевой раскраской и татуировками. С его пояса и запястий свисали тонкие ремешки с бусинами и ракушками, а на голову и плечи была наброшена шкура льва. Одним словом, это был шаман. Он принес с собой странные предметы, не то свистульки, не то трещотки, и Като, представляя, какой грохот и визг будут издавать все эти, с позволения сказать, музыкальные инструменты, опередила его и задала вопрос:

— Это ведь у вас шкура льва?

Шаман уставился на нее, словно решая, безопасно ли отвечать на вопросы, как он думал, ведьмы. Он ограничился тем, что утвердительно кивнул головой и опять потянулся к своим трещоткам.

— Просто очень похоже на нашего Гарда. — Като говорила первое, что приходило в голову, пытаясь шаману не дать начать «концерт».

— Гард — это королевский каракал. В смысле, конечно, никакой он не каракал, он же ходит за мной, разговаривает. Просто он был человеком, но потом превратился в каракала. Я конечно, тоже виновата в этом. Не надо было давать ему пить того зелья…

Шаман открыл от удивления рот и некоторое время стоял в этой первобытной хижине, как древнегреческая колонна, подпирая низкий потолок. Потом, к удивлению Като, он бухнулся на колени и припал к земле, львиная шкура сползла ему на лицо, он начал бормотать что-то, наполовину на языке туземцев, наполовину на нашем, но с чудовищным акцентом, так что понять его было почти невозможно.

— Львиный дух… львиный дух явился… Воительница явилась… поклонитесь Воительнице, — он дрожал от страха, а голос его срывался на вопль. — Сказано было: явится воительница в огне и спросит с нас души убитых зверей. Возьми, Алаз, его, где душа его, не знаю… — Шаман под конец совсем впал в транс и, сорвав с себя львиную шкуру, положил ее к ногам Като. Последние слова, видимо, были обращены к ней, но почему он назвал ее какой-то Алаз?

Хозяйка дома вместе с мужем и маленьким сыном с возгласами «Алаз-Воительница!» тоже бухнулись в поклон и так и оставались в такой позе, не собираясь в ближайшем будущем подниматься на ноги.

Като понятия не имела, как ей нужно отреагировать на происходящее. Ситуация требовала от нее какой-то речи, но какой? В голове ее крутилась только одна мысль, что татуировки — еще не самое худшее, и не дай бог, в этом племени принято съедать тех, кого называют «Алаз-Воительница». Как и в случае с Хиль-де-Винтером, пора было сматывать удочки, и Като потихоньку начала продвигаться к выходу, захватив оружие, одежду и пылающую шкуру рино.

— Я пойду, наверное, — Като уже огибала коленепреклонного шамана и надеялась, что ее отпустят не съеденной. — Нужно везде проверить, как там поживают души диких зверей…

Шаман с удивительной для его веса скоростью вскочил и преградил ей выход, снова бухнувшись в поклон.

— О, великая Воительница, не покидай наши земли со зверями!

— Так и быть, зверей я вам оставлю, — усмехнулась Като. — Только мне нужно спешить, ехать далековато.

— А где же твой зверь, на котором ты ездишь? — Поинтересовался маленький мальчик, разглядывая «богиню». Мать влепила ему звонкую затрещину и заставила снова прижаться к земле в поклоне.

Като хихикнула при виде этой сцены.

— О! На нем не очень-то поездишь.

— О, луноликая Алаз, прими от нас жертву, — шаман, не дожидаясь ее ответа, выбежал из хижины. Като, пользуясь случаем, что выход свободен, тоже побыстрее выбралась на улицу. Она обнаружила, что находится в небольшой деревеньке прямо посреди Белой пустыни, среди маленьких домиков, вымазанных глиной. Между ними были проложены бревенчатые дорожки, и всю деревню кольцом огораживал невысокий плетень. Лишь у одной хижины жались под навесом высохшие индюшки, да вдалеке за изгородью бродила горбатая коза. Казалось, кроме нее и животных здесь больше никого нет, вся деревня словно вымерла. Солнце нещадно палило, нагревая песок, как сковороду, и нигде не было видно не дерева, ни травинки, лишь далеко на горизонте протянулась полоса цвета аквамарина — Кэтлейское море.

Като задумалась, в какую же сторону идти, как вдруг перед ней возник шаман, ведущий под уздцы двух черноглазых газелей, запряженных в стоячую боевую колесницу для одного человека. Их упряжь была красного цвета, вся в бахроме и кистях, украшенная раковинами. У Като, конечно, не было никакого опыта управления колесницей, но отказаться от такого щедрого подарка она тоже не могла. Она поблагодарила шамана, пожелав его племени удачи в охоте, вскочила в колесницу и, взяв вожжи, стегнула газелей по бокам. Они сразу дернули с места, поднимая в раскаленный пустынный воздух облака песка и пыли.

Като взяла курс на побережье, и скоро они достигли кромки воды. Под копытами застучали обломки раковин, пыли стало меньше, зато колесница то и дело подпрыгивала на кучах водорослей, выброшенных волнами на берег.

Като сняла с себя все, и все равно было жарко. Она не знала, в ту ли сторону она едет, какую нужно, а вокруг не было ни жилья, ни стоянки, чтобы спросить дорогу. Солнце начало припекать, Като почувствовала, что руки и плечи основательно сгорели, вдобавок к тому, что они и так горели от татуировок, и снова прикрылась платьем. Газели устали, трясли рогатыми головами и пытались повернуть назад. Като несколько раз останавливалась, чтобы искупаться в море, которое само уже нагрелось, как парное молоко, и не охлаждало совсем.

Белая пустыня казалась бесконечной. Солнце уже обошло полнебосвода, а конца и края ее все не было видно. Песочные барханы подбирались к самой линии прибоя, и газели еле вывезли колесницу, когда пришлось переехать один из них.

Наконец, впереди показалась земля, покрытая редкой, но все же травой. За ней появились маленькие чахлые деревца — жалкое подобие величественного Ульмского леса. Но Като была рада и этой перемене пейзажа, хотя ей и приходилось все больше идти рядом с колесницей, чтобы дать отдых животным, день не видевшим корма и пресной воды.

Като чуть не проехала мимо двух охотников под деревом, настолько она уже не ожидала увидеть людей в этой глуши. Они странно посмотрели на ее боевую колесницу с газелями, но дорогу до Совитабра охотно рассказали.

* * *

Ульмский лес поглотил колесницу, шумящими на ветру листьями скрыв Като от палящих солнечных лучей. Газелям такие перемены пришлись не по вкусу — хоть и ехали по тропе, они нервно трясли рогатыми головами и шарахались от каждого куста. Като натянула поводья и голосом стала успокаивать животных, но они продолжали упрямиться, то одна газель, то другая вдруг останавливалась и, мелко перебирая ногами, норовила свернуть обратно в объятья пустыни.

Через пару минут пути газели резко свистнули и, взрыв копытами влажную лесную почву, встали.

Откуда-то сверху послышался шорох и смех; впереди что-то сверкнуло в опавших листьях, еще и еще, то там, то здесь. Като подняла голову и обомлела — из развилки ветвей придорожного вяза выглядывали две зеленые пучеглазые русалки с бирюзовыми чешуйчатыми хвостами. Длинными, неправдоподобно-длинными когтистыми пальцами они вцепились в кору дерева, хвостами обвили ствол. Спутанные, как водоросли волосы их частично прикрывали дикие лица и обнаженные блестящие тела. Когда Като столкнулась с ними взглядом, русалки изогнувшись, потянулись к ней, и одна из них издала тихий звенящий смешок. Като застыла на месте, выпустила поводья, а тонкая русалочья когтистая рука дотянулась почти до самого ее горла. Еще мгновение, и она стала бы добычей этих женоподобных чудищ, Като освободилась от оцепенения, нагнулась за поводьями и голосом пустила газелей вскачь. Она так и не нашла в себе сил оглянуться назад, хотя до нее снова донеслось русалочье стрекотание.

Сердце ее билось чаще, чем копытца газелей касались земли, они летели во весь опор, напуганные не меньше ее. И когда Като заметила огни по краям тропы и попыталась остановить газелей, то не смогла этого сделать, и они продолжали мчаться стрелой по лесной тропе, которую кому-то понадобилось осветить в такой час.

Газели скакали, пока не выбились из сил, грациозные, но хрупкие животные. Огни по пути не исчезли, наоборот, их стало больше, временами они сливались в одну сплошную линию.

Откуда-то с моря задул теплый, почти горячий ветер. Огни качнулись, окружающая действительность словно смазалась, потухла, а затем словно родилась заново из ничего. Като согнулась пополам от головокружения, к горлу подкатил какой-то комок, и она выпала из колесницы. Газели мелькнули белыми задами среди вековых деревьев и скрылись, увлекая за собой колесницу. А Като осталась лежать одна на узкой лесной тропе, в глинистой пыли и опавшей листве, одна среди мрачного леса.

Хватая пропитанный чем-то липким воздух ртом, Като потихоньку начала приходить в себя. Очертания ночного леса становились четче, словно кто-то невидимый баловался с резкостью. Деревья перед ней перестали кружиться в полуобморочной пляске, она стала различать лесные запахи и звуки. И как только в голове все вернулось на свои места, перепуганная девушка вскочила на ноги и бросилась прочь с окруженной мерцающими огнями тропы.

— Здесь с тропы не сходят, — предупредил ее невесть откуда донесшийся до нее странный, щелкающий голос.

Като оглянулась. Никого. Впереди на тропе ее внимание привлекла какая-то коряга, но ведь не мог же кусок дерева разговаривать с ней.

— А почему? — Спросила она в надежде узнать, кто говорит с ней.

— И еще не задают вопросов, она этого не любит.

Коряга на тропе слегка пошевелилась.

— Кто она? И кто вы?

— Для начала твое имя, — потребовала «коряга».

Като обуяла смесь страха и тревоги. Для чего этому неизвестному существу на ее пути понадобилось ее имя?

— Канта, — буркнула она первое, что пришло в голову.

— Твое имя, твое собственное, — потребовала «коряга», издавая какие-то странные щелкающие звуки.

— Като. Мое имя — Като Камбрези, — созналась девушка и отпрянула назад, потому что в ту же секунду, как она произнесла свое имя, существо на тропе сбросило с себя плащ и поднялось с четверенек на ноги.

Голову гигантской крылатой фигуры венчали длинные тонкие рога. Сероватое лицо с большими синими, подернутыми белой паволокой глазами чем-то напоминало человеческое, если бы не вытянутый острый клюв, издававший пощелкивание вперемешку с речью. Передние и задние лапы существа напоминали птичьи, отчасти благодаря загнутым когтищам. Кожа, обтягивавшая хвостатую фигуру, делала чудище похожим на ощипанную посеревшую курицу, и лишь синеватые глаза без зрачков и радужки поблескивали во тьме. «Глаза, как сапфиры в тумане» — вдруг пронеслась в голове у Като строка из Книги, и цепочка мыслей замкнулась. Гул, перед ней гул — ночной убийца путников в песках пустынь. Като вспомнила растерзанное тело воина неподалеку от лесной сторожки, и ее пробила крупная дрожь. Нужно бежать, скорее бежать от этого монстра куда подальше. Но ноги словно приросли к тропе, отказались подчиняться ей, сводя на нет все ее попытки к бегству.

— Оставь дурные мысли, — посоветовало ей чудовище. — и следуй за мной.

Гул двинулся вперед, взрывая опавшую листву когтищами на лапах, а Като ноги сами понесли вслед за ним.

По мере того, как они шли по тропе, огней по сторонам становилось все больше, они уже ясно освещали им путь, и скоро их стало так много, что они слились в одну сплошную светящуюся линию.

И тут гул остановился. Потянулся куда-то вверх, чуть расправив кожистые крылья, и принюхался, со свистом втягивая воздух.

— дальше пойдешь одна. Свернешь с тропы на северо-запад к морю…

— А… где это, северо-запад? — спросила все еще не пришедшая в себя Като, глядя, как гул разворачивает крылья чтобы взлететь.

— …Отродья Адама и Евы, — рыкнул гул, предварительно выругавшись и злобно блеснув глазами. — Это прямо и налево. Там тебя встретят, а я теперь свободен.

И, несколько раз с силой взмахнув крыльями, чудовище взвилось в ночное небо, задев верхушку лещины у тропы.

Като постояла еще немного, загипнотизированная покачивавшейся из стороны в сторону лещиной, и побежала с тропы к морю, налево, с такой скоростью, словно гул вернулся и гнался за ней по пятам.

Устав от бега, Като перешла на торопливый шаг. Лес вдруг резко оборвался, уступив место мокрому от росы прибрежному песку. Прямо по курсу шумело Кэтлейское море, крутило соленую воду пенистыми волнами, обрушивало ее на берег, грозя подобраться к Ульмскому лесу.

Перед тем, как исчезнуть, гул предупредил ее, чтобы по выходу из леса она не оглядывалась. Но, забыв советы чудища, Като не смогла побороть искушения, оглянулась и увидела, что лес позади нее исчез, вокруг только бескрайняя белая пустыня, а вместо темных стволов вязов позади нее — целая армия. Только то было не человеческое войско, ее преследовали вооруженные мечами и копьями закованные в латы крылатые гулы. Их сапфировые глаза бешено блестели в ночном мраке, они хищно щелкали клювами, и им вторили волколаки, кишевшие у них под ногами и, судя по всему, бывшие в сговоре с пустынными тварями. Над рогатыми головами гулов кружили черные вороны, падальщики, что непременно бы поживились поверженными воинами любой стороны.

Като, обуреваемая ужасом, бросилась к морю, словно оно могло спасти ее от этих демонических преследователей. Шум позади нее нарастал, тяжелый мокрый песок взрывали сотни, может, даже тысячи когтистых лап, вороны протяжно каркали в предвкушении добычи, подвывали волколаки, гнавшие свою жертву, гулы со свистом расправляли крылья и взлетали в воздух, вызывая недовольство воронов. Еще чуть-чуть и они настигнут ее, по пути Като перепрыгнула небольшой овражек, и вдруг позади все стихло.

Като даже позволила себе оглянуться — и надо же, все демоническое войско исчезло! Позади снова шумел резными листьями на ветру Ульмский лес, верхушками подпиравший звезды.

— Невиданное везение, — изумился кто-то за ее спиной.

Като резко обернулась к морю. Ее словно ждали. На витом троне прямо посреди песка, у самой кромки воды, так что набегавшие волны омывали ей ноги, сидела женщина с длиннющими зелеными волосами, похожими на водоросли, в которых роились крошечные крабы и другая морская живность. В руках женщина держала небольшой белый посох, увенчанный какой-то рогатулькой, голову ее украшала жемчужная диадема, и больше из одежды на ней ничего не было. Более того, ярчайшие, цвета гибискуса, соски и губы вызывающе алели на фоне темно-зеленой кожи, местами переходящей в чешую. По бокам от Морской Владычицы стояли тритоны с факелами, у ее ног жались русалки, освежавшие кожу повелительницы чем-то из больших раковин. В отличие от ее спутников, у Владычицы были настоящие, человеческие ноги, и в целом она могла бы сойти за раскрашенную зеленкой, хоть и весьма экзотическую, девушку — если бы не змеино-длинный живот, какой-то нескончаемый от бедер до пупка — и не заостренные зубы.

— Приветствую тебя, дочь Лары, — спокойно и вроде бы доброжелательно, но все же с ноткой снисходительности проговорила она. Като изумилась тому, что это морское создание откуда-то проведало имя ее матери.

— Приветствую тебя, э… морская Владычица.

Та в ответ расхохоталась.

— Можно и так, можно и так, — проговорила она себе под нос, справившись с приступами хохота. — надеюсь, ты знаешь, кто и зачем привел тебя сюда.

— М-м, — замешкалась Като. — Меня привел сюда гул.

И снова хохот.

— гул действовал по чьему-то указанию, это ли не очевидно? Будь у него такая возможность, он бы напал на тебя, а не устраивал ночные экскурсии.

Като кивнула, выражая свое согласие. Все равно ей нечего было сказать на это. Она все еще не знала, по чьей воле она здесь очутилась и тем более, для чего.

— Возможно, — с нажимом произнесла Владычица. — Ты пожелаешь испить из этой чаши, — и, грациозно выхватив костлявыми пальчиками раковину у одной из русалок у ее ног, протянула Като. Та хотела ответить, что не испытывает жажды, но подумала, что это было бы совсем невежливо, потому подошла ближе и отпила из импровизированной чаши.

Като с трудом сдержалась, чтобы не выплюнуть соленую морскую воду с привкусом водорослей. Но когда она отняла раковину от губ, то чуть не выронила ее от удивления, благо Владычица придерживала ее цепкими пальцами.

Вода в чаше вдруг закружилась, завертелась, на поверхности выступила пена, которая тут же разом очистилась. А на ее месте словно из ниоткуда появился комок свалянных ниток нежно-голубого цвета.

— Все еще не догадываешься, кто вызвал меня сюда? — спокойно и отрешенно, словно о планах на пикник, проговорила Владычица.

Като отрицательно замотала головой, наблюдая, как кружатся нитки в лопающейся пене.

— тогда смотри дальше, — Кивнула на раковину владычица.

Като вгляделась в чашу. Шутит она так, что ли?

Комок ниток вдруг пошел на дно, закружился там волчком, и на поверхности проступили неясные тени. Като нагнулась к раковине так низко, что почти коснулась носом поверхности воды, но все равно не разглядела ничего.

— Подумай о чем-нибудь, — предложила Владычица, также следившая за танцем теней в чаше.

Като вспомнился почему-то круглый диван, кальян и вообще вся ее теплая и уютная спаленка в замке.

И тут же сразу тени закружились с умопомрачительной скоростью, разошлись к стенкам сосуда, и поверхность воды, словно зеркало, отразила небо. Посреди него неслась темная крылатая фигура. Като оторвалась от созерцания чаши и вгляделась в ночное небо. Оно было звездным и ясным, и ни одна птица не разрезала его крыльями.

Владычица улыбнулась.

— Это не та реальность, которая сейчас тебя окружает.

Като хотела было спросить, что это значит, но Владычица шикнула на нее и призвала снова погрузиться в созерцание воды в морской раковине.

Внезапно летящую фигуру в чаше разорвало на куски, тени снова начали свою безумную пляску, и Като почувствовала головокружение и подступающую тошноту.

— Потерпи, — заметив ее состояние, проговорила главная из русалок.

Като еле нашла в себе силы вернуться к чаше.

Сначала кошачьи глаза. Затем весь кот, все яснее и яснее. Это Гард. Он что-то говорил ей, но что? Безмолвная гладь воды не могла передать того, что он кричал ей. И тут его лапы подкосились, и Гард ухнул куда-то вниз. Затем и он пропал, а поверхность воды в чаше окрасилась в багряный цвет крови. Като, испуганно вскрикнув, отпрянула.

— Смотри дальше, — призвала ее владычица спокойным и холодным тоном.

В чаше, как в зеркале, отразилась она сама, вся в слезах, опухшая и раскрасневшаяся от слез. Под глазами у нее залегли синеватые тени, на веках проступили кровеносные сосуды. Она сидела где-то в лесу, на поляне, словно в трансе, раскачиваясь и бесцельно теребя выбившуюся прядь волос. И вдруг все снова распалось на тени, а голубые нитки всплыли наверх. Больше ничего она не увидела.

— Твои враги уже строят тебе козни, — расшифровала Владычица. — Будь внимательной и осторожной, реальность вокруг полна знаков и предупреждений, которые можно читать, как книгу, только вы, смертные, почему-то почти никогда не замечаете их в своей извечной суете.

Като перестала ждать новых видений в чаше и взглянула прямо в глаза главной русалке. Та рассматривала ее высокомерным, но не лишенным живого интереса взглядом.

— Те, кто кажутся тебе врагами, могут протянуть тебе руку помощи, а те, кто был вхож в круг твоих знакомых, могут оказаться недоброжелателями. — Владычица сделала паузу. — Гул, показавший тебе дорогу, был и в той Армии Тьмы, что гналась за тобой до самого берега, а русалка, от которой ты так стремительно убегала в лесу, хотела всего лишь проводить тебя сюда. Племя ткмеров, от которого ты также поспешно ретировалась, приняло твое спасенное русалками тело, они нанесли на твою кожу, я вижу, татуировки. Я слышала, ваше племя умеет сводить их, но не торопись делать это — ткмеры наносят рисунок в трансе, так что это может быть как оберег, так и знак тебе к познанию твоей собственной сущности.

Като погрузилась в философские размышления, на которые ее натолкнули пространные рассуждения Владычицы.

— но довольно слов, — ударив посохом о влажный песок, вдруг вскрикнула та и поднялась с трона. — До рассвета осталось не так уж и много.

Поднявшись, Русалка сбросила с себя налипшие на ее зеленоватую кожу водоросли. Тонкая и гибкая, с гипнотизирующим взглядом лимонных глаз, она невольно подчиняла на каком-то ментальном уровне.

Владычица, подняв костлявые руки к небу и нараспев произнеся какое-то неизвестное Като слово, сделал два шага к ней вперед. И только сейчас Като заметила, что они стоят в центре какой-то фигуры, начертанной на песке. У нее мелькнула безумная мысль, что почти такие же знаки она видела у Матея в подземелье. Неужели она сейчас в руках врагов?

Словно прочитав ее мысли, Владычица прервала исполнение какого-то ритуала и шепнула ей:

— Ничего не бойся.

Като уставилась себе под ноги, силясь прочитать загадочные письмена, что змеились по кругу вокруг фигуры.

— Не рассматривай тайного, — все тем же загадочным шепотом произнесла Владычица.

Пока она кружилась, читая заклинания, тритоны установили по периметру фигуры факелы, стараясь не пересекать разделявшей их с владычицей линии. Русалки, вскрикнув, как чайки, резко и отрывисто, бросили раковины и исчезли в пенистом прибое. Если раньше Като казалось, что у них есть ноги, то теперь в свете луны сверкали чешуйчатые рыбьи хвосты. Тритоны, покончив с факелами, также покинули сушу, оставив Като один на один с их предводительницей.

Владычица, не заходя в углы рисованной на песке фигуры, обходила ее по кругу. Она быстро-быстро читала какое-то заклинание, шум обрушивающихся на песок волн частично заглушал ее слова, и все, что ей удалось расслышать, было несколько раз повторившееся слово «отала».

— Кланяемся тебе, — вскрикнула владычица, и, очутившись возле Като, рухнула на колени, дернув ее за собой. Что это за странный ритуал, в который ее втянули, у Като не было не времени, ни желания разбираться, так что она последовала за русалкой и очутилась на коленях в самом центре рисованной пентаграммы.

Владычица замедлила темп чтения заклинания и теперь произносила его медленно и нараспев, проговаривая каждый слог, раскачиваясь в такт. И так как она схватила Като за руку, девушке волей не волей пришлось повторять ее движения.

Откуда-то, может, из волос, Владычица выхватила кривой и острый нож. Като инстинктивно отдернулась, но цепкие русалочьи пальцы удержали ее на месте.

— Ничего не бойся, — шепотом повторила ей Владычица. Раскачиваясь, немигающим взглядом она смотрела куда-то вперед, ничего перед собой не видя, пребывая в каком-то трансе или экстазе.

Свободной рукой она резко полоснула себя по запястью, и Като почувствовала, как рука, державшая ее, дернулась. Но главная русалка не подала и вида, что испытывает боль, и спокойно продолжала читать заклинание.

Затем она потянулась к Като. Та сжалась в предвкушении боли. Но Владычица лишь обмакнула кинжал в свою зеленоватую кровь, змеившуюся у нее по запястью, и стала чертить на руке Като какие-то ветвистые письмена, слегка царапая кожу. Когда она почти закончила, Като вдруг ощутила тепло и странную легкость во всем теле, у нее возникло удивительное ощущение — будто ее тело способно выполнить любое ее указание. Захочет вскочить на ноги и побежать быстрее ветра — пожалуйста, напрягшиеся мускулы только и ждут этого, захочет взвиться выше облаков — стоит только взмахнуть, как птица, руками.

— Следуй мысленно за мной, — услышала она булькающий голос Владычицы, словно их разделяла толща воды.

Като пригляделась и открыла рот от удивления — они и вправду плыли куда-то под водой, Владычица энергично работала хвостовым плавником, держа ее за руку и увлекая за собой сквозь какую-то морскую пещеру. Пульсирующее покалывание в районе левого виска известило ее о том, что ее сознание находится в одном из измененных состояний. То ли это сон, то ли другая реальность, то ли они и вправду ушли под воду, то ли это просто галлюцинация…

И вдруг — знакомое головокружение, вокруг замерцали, закружились какие-то огоньки, краем глаза она заметила какое-то лимонное свечение, пластом подбиравшееся к ним.

Вокруг проплыло несколько призраков. При виде девушки и русалки они безмолвно рассмеялись и что-то крикнули им вдогонку. Но они уже были так далеко, ведь Владычица морей и океанов плыла с какой-то нереальной быстротой, со скоростью мысли…

Лишь на мгновение она остановилась, изогнув вопросительным знаком чешуйчатый хвост, быстро огляделась и, вытянув вперед белый чуть светящийся посох, снова поплыла, увлекая за собой Като. Затем им открылся странный вид — прямо под ними, на морском песке, изборожденным сетью света, отбрасываемого волнами, была начертана та же фигура, какую они оставили там, на морском берегу. Русалка покружила над ней, читая письмена. «Это она», — буркнула она скорее себе, чем Като, и, взмахивая хвостом, стала медленно опускаться к ее центру. И как только они коснулись дна, все как-то иррационально перевернулось, или поменялось местами, Като пронизал ужас; по коже побежали мурашки, а на спине выступил холодный липкий пот. Что-то начало давить на грудную клетку, все сильнее и сильнее, она попыталась вздохнуть под водой, захлебнулась и в ту же секунду провалилась куда-то.

Глава 30. Встреча

Като встала, отряхнула налипший на одежду песок и огляделась. Она все еще находилась на морском берегу, на промокшем за ночь песке. Она промерзла, простыла и теперь вытирала тыльной стороной ладони нос. И в этот момент на глаза ей попались засохшие зеленые потеки у нее на запястье, совсем не похожие на сопли. В сознании сразу же всплыли фантастические события прошлой ночи, Като еще раз осмотрела запястье, испачканное русалочьей кровью, и огляделась по сторонам. Волны не пощадили нарисованную на песке пентаграмму, исчерченную какими-то закорючками, размыли ее, оставив лишь один угол, нарисованный дальше всего от моря. Рядом валялись потухшие факелы, теперь похожие на простой валежник, да русалочья раковина, доброшенная волнами до самых дюн. Като нагнулась за ней, воды в чаше больше не было, и она стала похожей на самую обычную, ничем не примечательную раковину, которые море сотнями и тысячами выбрасывает из своих недр на сушу.

* * *

О еде и питье она не думала. Она то и дело поднимала голову и наблюдала, как Солнце двигалось к закату. Като планировала дойти к вечеру хотя бы до тропы, ведущей к «Золотому клену», но, как видно, ошиблась в расчетах. Краем сознания она понимала, что сможет преодолеть это расстояние за такое короткое время, только если у нее вырастут крылья или оставшиеся позади газели сами вернуться к ней вместе с колесницей, из которой они, наверное, уже высвободились.

И все же голод становился невыносим. Такое ощущение, что пустой желудок прилип к позвоночнику, и позвонки впечатались в него. Като позволила себе присесть всего один раз, когда живот от бескормицы свело болью. Дрожащей рукой она откупорила тыквенную флягу. Воды в ней больше не было, тыква же не была флягой-самобранкой. Внутренности свело снова. Като поискала глазами хоть какое-нибудь мало-мальски съедобное растение, но природа, словно издеваясь над ней, показала ей самое ядовитое растение в лесу — бледную поганку.

Като угнетало еще и то, что вчера она сгорела под палящим солнцем Белой пустыни, ее знобило, спина и плечи цветом стали напоминать вареную креветку и жутко болели, разукрашенные теперь навечно непонятными рисунками.

Она чувствовала, что у нее поднялась температура, и брела, не разбирая дороги, и все мысли ее были направлены только на то, чтобы найти хоть какой-то источник прохлады и облегчения для сгоревшего тела.

Като плохо помнила, как она шла сквозь чащу сумеречного леса, все вперед и вперед, пока, наконец, не наступил вечер, и солнечные лучи почти перестали пробиваться сквозь шатер из листьев. Может, к полуночи она бы и дотащилась до «Золотого клена», он ведь был ближе, чем город, но силы покинули ее. К тому же Като чувствовала, что может в любую минуту упасть в голодный обморок. Она тяжело опустилась прямо на лесную тропинку и долго так сидела, положив голову и руки на колени. Вдали снова завыл волк, хрипло и протяжно. Но что было совсем ужасно, это что ему ответили один за другим еще несколько волчьих голосов. Хищники вышли на охоту, и безразлично, кто это был, серые обитатели леса — волки или ужасные полулюди-полуволки — Като не чувствовала в себе сил бежать ни от тех, ни от других.

Но как только повелители леса прекратили свою леденящую душу и переворачивающую внутренности песнь, до слуха Като донесся тихий, но равномерный шум. Он шел откуда-то справа, и чтобы понять, что это такое, нужно было сойти с тропинки и отклониться от курса на «Золотой клен». Ну и ладно. Постепенно, по мере приближения, шум превращался в рокот, все ближе и ближе, несколько раз крякнула дикая утка, и Като поняла, что ульмские вязы скрывали от нее там, впереди. Забыв об усталости, она побежала.

Ее встретил гигантский водопад, Звенящая вода, с прямо-таки звериным воем низвергавший пенную воду в Эвстен. Като на бегу сбросила с себя оружие, шубу и платье, белье. Вода Эвстена оказалась холодной, будто текла из самого сердца Арктики, а поросшие водорослями камни на дне скользили. Она пыталась удержать равновесие, размахивая руками, как мельница, но не смогла и полетела в холодной прозрачный Эвстен. Она взвизгнула, хотела уже вылезти из ледяной речушки, но передумала и залезла по горло, выпила столько воды, что стала похожа на барахтающийся в воде арбуз. Она растянулась в блаженстве на спине на водной глади, забыв абсолютно обо всем.

А в это время большой кот-каракал лакал воду из каменной чаши под водопадом. Он подкрался бесшумно, как ночь, и его золотистые глаза светились в подступавшей темноте. Он наблюдал за лежавшей на воде девушкой с улыбкой, если такое можно сказать про его кошачье тело.

— Ну где бы еще я встретил обнаженную татуированную красавицу? — Крикнул он ей, перекрывая шум водопада.

Като от неожиданности пошла ко дну и нахлебалась воды. Пока она отплевывалась и выбиралась из реки, Гард ждал ее на берегу, положив лапу на тыквенный сосуд.

— Это тебе Матей в замке подарил? За какие такие заслуги? — Усмехнулся он, рассматривая вырезанные на тыкве рисунки. — А татуировки тоже от него? Надеюсь, они хоть временные?

— Не говори глупостей! — Като наскоро оделась и выхватила бутыль из лап кота. Она злилась, что он даже не отвернулся, пока она одевалась. — Что мне, что ли, не от кого больше получать подарки?

Кот не ответил. Она зажималась, одеваясь, а он бесстыдно ее разглядывал. Только Като знает, как испортить все удовольствие от созерцания обнаженного женского тела. Какая же она отчужденно холодная…

— Ты в «Клен»?

Като молчала, пытаясь просушить волосы огненной шубой.

— Я домой.

Теперь настало время замолчать коту. Минуту, или даже две, они изучающее глядели друг другу в глаза, и каждый разглядел тревогу и недоверие в глазах напротив.

— Снова оставишь меня? — Первым нарушил молчание кот. — Оставишь в личине кота?

Като торопливо подобрала резную тыкву и другие вещи, завязала их в узел, поднялась, чтобы двинуться по направлению к Белому Древу.

— Ведьма, которая варила заколдовавшее тебя зелье, живет там, не здесь.

Кот хмыкнул.

— Бьюсь об заклад, как только ты вернешься в Н-ск, ты и думать забудешь об этих землях, да и обо мне в том числе.

— Нет, не забуду. — Като размышляла о чем-то своем. — Мне нужно идти.

— Провожу. — Зло кинул ей кот. — А то встретишься в лесу с волколаками или своим герцогом, вдруг еще одной татуировкой на заднице обзаведешься.

Като густо-гранатово покраснела.

— Не надо меня провожать. Как-нибудь встретимся, — и быстрым шагом направилась к Древу.

* * *

А тем временем Ноктурнусу снова довелось предстать перед Рокберном, снова в его кабинете в ратуше, а не в одном из залов завоеванного и вновь упущенного Хиль-де-Винтера. Именно по этой причине Ноктурнус был уверен, что эта их встреча вряд ли будет такой многообещающей, как в прошлый раз.

Рокберн по своей дурацкой привычке снова стоял и смотрел в окно, не повернувшись к вошедшему. Он видел Ноктурнуса на улице из окна, еще перед входом в ратушу, и не счел необходимым одаривать его взглядом повторно.

Воин прокашлялся. Рокберн все так же стоял спиной к визитеру, но жестом показал ему, что тот может сесть. Ноктурнус предпочел остаться на ногах.

Один ус его опалило в том грандиозном пожаре в Хиль-де-Винтере, и он стал чем-то похож на дворового кота, которому усы с одной стороны прищемило мышеловкой. И теперь полководцу казалось, что все потешаются над ним за спиной, над этим его недо-усом. Но даже это не выводило его из себя так, как неучтивость главы Совитабра.

— Плохие вести, Ноктурунус, — наконец, нарушил молчание Рокберн. — Мы с тобой не оправдали доверия Его Величества.

— И что же теперь, — буркнул видавший виды командующий, нервно дергая себя за обгоревший ус.

— И то. — Спокойно продолжал граф. — Тебя лишают звания, а меня — титула главы Мраморных островов и, соответственно, протектора Хиль-де-Винтера.

— Как звания?! — Опешил воин. — Что это еще означает?

— Тебя разжаловали. Теперь ты рядовой гвардеец, каким и был когда-то. Эхз, — Рокберен притворно-участливо вздохнул. — Все конное войско Сеймурии во главе с тобой, Ноктурнус, — Рокберн слегка обернулся, представ на секунду в профиль перед командующим. — Подумать только, огромное войско бежало при виде двух безоружных всадников…

— Так уж и безоружных, — возразил Ноктурунус.

— …Всадников, захвативших замок, — Рокберн не обратил на его реплику ни малейшего внимания. — А вы, поджав трусливо хвосты, бежали…

Ноктурунс резко дернул себя за недо-ус, выдрав из него несколько обуглившихся волосков, и залился краской.

— Да если бы…

— Если бы да кабы, — передразнил его Рокберн. — Вы упустили замок — упустили. Второй раз захватывать его никто не даст, казна не бездонна. Флот останется еще в районе на какое-то время, пусть чертов герцог не расслабляется, а вот конницу придется отправить назад, в столицу. — Рокберн кивнул кому-то за окном.

Бывший командующий потоптался на месте. Его так и подмывало выйти, громко хлопнув дверью, сдать гвардейское обмундирование и отправиться домой, на равнины, возделывать какую-нибудь редиску.

— Стоять, — предупредил его желание Рокберн.

Ноктурунус даже вздрогнул от неожиданности — мэр словно прочел его мысли.

— Учитывая твои былые заслуги перед короной, я все же мог бы выспросить у его Величества для тебя должность командующего. Естественно, эту честь оказываю тебе авансом.

Сердце Ноктурнуса сладостно затрепыхалось. Он мысленно снова восседал на своем грузном жеребце, и что-то кричал бесконечным отрядам бойцов, выстроившихся до самого горизонта.

— Не главнокомандующего конницей, конечно, нет. А командующего, скажем, стражей городских ворот.

Ноктурнуса перекосило от бешенства.

— Все не так плохо, как кажется на первый взгляд. — Елейным голоском проворковал Рокберн. — Во всяком случае, это все, что я могу для тебя сейчас сделать.

Рокберн, разумеется, лгал. Он мог все, ну почти все, имея прямой доступ в королевский кабинет. Говоря все это, он явно наслаждался своим положением. И получал удовольствие, унижая когда-то высокопоставленного воина.

— Ты мой должник, Ноктурунус, — крикнул он воину, когда тот вышел.

Покинув Рокберна, экс-главнокомандующий конницей отправился к городским воротам Совитабра. Шум, возня, ржание лошадей, вопли и рев других животных, крики выезжавших из Совитабра и перебранка стражников с теми, кто собирался въехать в город — все это довело его до дурноты, пока он миновал ворота. Уже отъехав, он круто развернул коня и подъехал к страже.

— Чего тебе? — Буркнул стражник, пересчитывающий серебро — плату за въезд торгового каравана. — Ехал бы ты своей дорогой…

— Ты хоть знаешь, с кем ты разговариваешь? — Напустился на него Ноктурунус и тут же вспомнил, что с должности главнокомандующего его сняли. — Теперь я начальник этих ваших… треклятых городских ворот.

* * *

В тот день незнакомец пришел за лошадьми, когда молодой пастух, по его предположению, еще спал. Накануне вечером ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы хозяева коней больше не вернулись домой и не помешали ему.

Он загнал своего стареющего коня еще до того, как они миновали равнины и достигли Ульмских гор. Четыре жеребца Ноктурнуса были плохо объезжены, но незнакомца это не пугало. Снежные пики в объятиях таких же снежно-белых облаков уже маячили впереди, и цель была близка.

На третий день дороги пешком они достигли гор и забрались на такую высоту, что каждый выдох превращался в пар. Ночами их доставали морозы, но незнакомец только выше поднимался в горы, плотнее кутаясь в свой дорожный плащ.

Наконец, он нашел то, что искал — горную пещеру, скорее даже расселину между гор, в которой по стенам росла зеленоватая плесень и струилась конденсирующаяся влага, а жидкие лучи солнца не могли просочиться туда и одарить теплом его и четверых уставших животных, жавшихся друг к другу в попытке согреться.

Незнакомец привязал коней к большой каменной глыбе, из которой торчало неизвестно откуда взявшееся в этой глуши стальное кольцо. Он сбросил с плеча дорожную сумку и вышел из пещеры, отправившись неизвестно куда и зачем.

Вернулся он с тушкой черной курицы. Остается только гадать, откуда достал он ее в этих местах, незаселенных людьми. Он вытащил из-за пояса нож, из сумки — чашу и почти до краев наполнил ее кровью курицы. Сделал порядочный глоток из чаши, а затем поставил ее перед лошадьми. Те не пили уже второй день, но к крови все же не притронулись.

— Ну ничего, я подожду, — сказал он, вытирая рукавом кровь с губ.

Прошла еще целая ночь и полдня, прежде чем вороной жеребец Ноктурнуса не подошел к чаше. Три других коня безучастно следили за тем, как их собрат пьет свернувшуюся кровь. Незнакомец, тоже наблюдавший за этой сценой, одобрительно похлопал коня по шее, а затем разжег костер и растопил снег с гор, чтобы тот мог напиться. Обессилевший от жажды конь пил жадно, путнику пришлось не раз сходить за новой порцией снега. И все это время остальные кони наблюдали за вороным из своего угла на привязи, а перед ними, словно пропуск к настоящему питью, стояла чаша с куриной кровью.

Ночью незнакомец проснулся от лошадиного фырканья и возни. Сразу два коня — рыжий и субтильный чалый — подступили к чаше и, толкаясь, шумно лакали ее содержимое. Человек с трудом отогнал их и принес им воды.

Утро следующего дня застало человека в капюшоне у потухшего костра в окружении трех коней. Они больше не были привязаны к кольцу в камне, но почему-то не могли уйти из пещеры по собственной воле и полукругом лежали вокруг своего нового хозяина, охраняя его сон.

Оставшийся у чаши белый конь тоже лежал, но не от того, что хотел спать, а от того, что попросту не мог, ослабевший, подняться на ноги. Жажда высосала из него все силы, глаза его подернулись мутной пеленой, но он не решался последовать примеру своих братьев. Человека в плаще это бесило. В приступе ярости он хотел было ударить непокорное животное, но быстро взял себя в руки. Он терпеливо ждал, пока белый конь не свесит безвольно голову до земли, а после беспрепятственно влил ему в рот кровавое пойло. Так и непокорный белый конь стал рабом незнакомца.

Когда еще через неделю человек вышел из пещеры, за ним без всяких веревок покорно шли четыре существа, в которых с трудом можно было узнать прежних коней-красавцев. Шкуры у всех четверых потемнели, стали черными, чернее тьмы, чернее самой темной в году ночи, даже лучи солнца, казалось, не могли осветить их, похожих на большие пятна тени. Теперь вряд ли можно было различить, где был белый, а где рыжий конь, они все стали одной масти — вороной. Только влажные глаза серебрились на фоне темных чешуйчатых шкур. Хвосты их свалялись в канаты, стали похожи на хвосты каких-то ящеров, гривы превратились в хребты драконов, что топорщились при каждом шаге их обладателей. Сами кони высохли, превратились в скелеты, непонятно, живые или мертвые, а их копыта заострились и взрывали землю, по которой они ступали, как стальные лезвия. Шли они легко, будто и не было веса в их телах, и время от времени из их ноздрей вырывался пар, но то было не дыхание живого существа в морозном воздухе, а черный дым, как от огня.

Путник был явно доволен проделанной работой. Он хлопнул по крупу одного жеребца, и у того из пасти вырвалось несколько искр.

Человек вывел их на небольшое ровное место в низине между гор. Он очертил вокруг них на земле несколько странных фигур, развел огонь в центре и начал исполнять какой-то странный и сложный ритуал. Он читал заклинания, и четырем животным, которых и конями-то теперь сложно было назвать, это определенно не нравилось, но они не могли перечить своему новому хозяину и стояли неподвижно, словно высеченные из черного обсидиана статуи. Незнакомец бросил что-то в костер, прошептал ключевые слова, и мир вокруг них начал вращаться.

Когда, наконец, сознание вернулось к нему, он обнаружил, что стоит совсем не там, где стоял секунду назад. Вокруг него не было ни камней, ни гор, его окружала какая-то неземная ПУСТОТА, которая тут же наполнила его голову и душу. Воздух, которым приходилось дышать, был не иначе как липким, он чувствовал его на вдохе и выдохе, чувствовал, как он заполнял его легкие. Он был одновременно и обжигающе-острым, и ледяным, как ветер высоко в горах. Мозг не мог вынести всего этого, правильно оценить и понять все, что с ним происходило, ему то хотелось есть, то его мутило, хотелось кричать, но он вдруг понял, что потерял голос.

Трудно было сказать, идет ли он по какой-то твердой поверхности, или ступает по этому самому воздуху, но ничего, кроме Мрака под ногами он не видел. Более того, когда он еще раз посмотрел по привычке под ноги, у него закружилась голова. Небеса клубились светло-серым холодным пухом так низко, как огромная туча, что ему казалось, подними он руку вверх, он мог бы зачерпнуть немного неба.

Вокруг него по-прежнему не было ничего, только сводящий с ума липкий воздух и бесконечный, искрящийся сиренево-серый туман, покрывавший в этом мире все…

Незнакомцу потребовалось немало времени, прежде чем он снова обрел способность мыслить и вспомнил, что прибыл в это странное место не один. С ним были четыре лошади-нелошади. Может, стоило называть их теперь огнедышащими лошадьми или чем-то вроде этого. Но в общем-то это уже не имело никакого значения, потому что больше их с ним не было. Это было абсурдно, что их не было рядом. Несмотря на годы подготовки, кучу сложнейших заклинаний и заклятий, они смогли взять и вот так просто без его ведома исчезнуть в неизвестном направлении. Все было коту под хвост.

Глава 31. Кухонное разоблачение

Прощание с котом вышло более, чем холодным — решила Като, пытаясь дыханием остудить кружку с чаем. Не менее мерзко она себя чувствовала, вспоминая, что шкуру рино пришлось оставить в Ульмском лесу. А вдруг ее кто-нибудь найдет? Да и спускаясь к морю из лесу в Высоких Кручах, мимо кустов фисташек, казалось, все свои силы бросивших на то, чтобы прижаться к горе и не быть унесенными морским ветром— она обнаружила, что хижина Энсеты пуста.

Ведьмино жилище, казалось, еще больше покосилось в сторону моря со времен их последней встречи, и ветер, холодный от соленых морских брызг, разодрал в клочья соломенную крышу. Она обошла дом вокруг, дырявые сети были на том же месте, что и в прошлый раз, только вот самой колдуньи нигде не было видно. Като постучала в изъеденную древоточцами дверь. Только цикады громко трещали где-то в зарослях, недовольные холодным летом в здешних местах.

Наплевав на правила хорошего тона, Като попыталась открыть дверь. Это оказалось несложно — дверь держалась на крючке, никакого замка и в помине не было.

В энсетиной лачуге было темно и сыро, на земляном полу виднелись следы вчерашнего дождя. Крыша, как говорил Гард, защищала только от солнца и помета пролетавших мимо чаек.

Вся посуда и утварь была расставлена по своим местам, кровать старательно застелена пестрым покрывалом из лоскутов. Угли в очаге были специально затушены. Энсета отбыла куда-то по своим делам, и собиралась она явно без спешки.

И теперь, перебирая в памяти детали интерьера ведьминой лачуги, Като пыталась методом дедукции — или каким другим — определить, куда же она могла отбыть?

И надолго ли?

Гарду еще оставаться в облике кота.

Поставив чайную кружку на икеевский стол, на их общей с Кантой кухне, Като листала Книгу. Собираясь в Сеймурию, она предусмотрительно оставила ее в специально для этого открытой банковской ячейке. Теперь же пробежалась пальчиками по такой знакомой обложке — холодной, кожаной и твердой. Привычно открыла страницу 93 — чтобы в очередной раз полюбоваться на карандашный набросок драконо-лошади.

— Это лошадь Айрека.

Книга полетела под стол, вместе с кружкой горячего чая — Като едва успела схватить последнее, чтобы не пролить на первое. Еще бы! В кухню неслышно протиснулась, пользуясь ее полнейшей книго-поглощенностью, — сестрица, в маске из розовой глины. Выглядит устрашающе, скажу я вам. Особенно если не ожидать ее появления с тыла.

— Какого еще Айрека?

Канта продолжала разглядывать рисунок в Книге через сестринское плечо. Она улыбнулась, подсохшая глина вокруг губ начала трескаться.

— Да, так и есть. Я не рисовала этого, Като, честно. — Глина покрылась мелкой паутинкой трещин теперь и вокруг нахмурившихся бровей.

— Да верю я тебе. Ты и рисовать-то не умеешь. Только причем здесь какой-то Айрек? И будь добра, смой, пожалуйста, этот зомби-грим, я пока нам чай поставлю.

— Айрек Брэндон, — умываясь и отфыркиваясь, вещала Канта. — Какой-то там дальний родственник Ламнари. Мы зачем-то однажды заезжали к нему, а он был в своей конюшне. Фу, как же он мне сразу не понравился! Ростом с полторы табуретки, ручки, как мои, тонкие, хоть бы тату на них набил, что ли. Брови невыщипанные, зубы — кривые, хоть и отбеленные…

— Я смотрю, у тебя к нему какая-то прямо ненависть. — Като выключила плиту, налила сестрице чаю, и повернувшись к ней, обнаружила, что та сидит с томатно-красным лицом.

— Ну да… Ламнари хотела нас познакомить, но он даже не обратил на меня внимания.

Като удивленно вскинула брови.

— Выпей чайку. Он что, настолько пресыщен красотками? Кто он вообще такой?

— Я же говорю: родственник Фарловеллов, катается все время по заграницам…

— Часто отсутствует в городе?

— Ну да, наверное…

— Интересный тип. Продолжай.

Като неожиданно надулась.

— Что может быть интересного? Хам…

— То, что он с тобой не поздоровался, мы это уже слышали. — Като еще раз пододвинула Книгу, развернутую на странице с рисунком, сестре. — Посмотри еще раз. Ты уверена, что действительно видела такое наяву?

Канта хмыкнула.

— Я бы этого не говорила, если бы не видела собственными глазами. Когда Айрек нас встретил, то сразу повернулся к стойлу, или как там это называется, на меня даже не глянул — будто меня вообще не было! Разговаривал о чем-то с Ламной, а ко мне даже не повернулся!

— Вернемся к лошади.

— Далась тебе эта лошадь! Я только голову через решетку и видела. Она точно такая же, как на твоем рисунке.

— Вы перед этим, с Ламной, ничего не употребляли?

— Издеваешься. Не веришь мне. — Канта выразительно посмотрела на сестру, опуская в раковину пустую кружку с осевшей на дно заваркой — а пила Канта только зеленый чай, прочитав в каком-то журнале, что это продлевает молодость кожи. — Лучше сама бы рассказала, где тебя опять носило? Снова гостиницы с герцогами?

Като засмеялась.

— Скажи мне, у Айрека ведь частная конюшня? Как же мне увидеть эту лошадь?

— Никак. На скачках, наверное. Надо спросить у Шерри.

— Шерри? — Наморщив лоб, Като вспомнила семейники, в спешке забытые когда-то сестрицыным парнем в их съемной квартире. — Вы разве все еще встречаетесь?

Канта нахмурилась, сказала почти сурово:

— Встречаемся. И что?

— Это я тебя хотела спросить — причем тут чудовищный конь Айрека и твой Шерри?

Канта помолчала немного, намереваясь отбыть в спальню за какими-то тониками-масками и маникюрным набором.

— Он мне говорил, что раньше был известным жокеем.

— О! — Като не удержалась и рассмеялась, доливая себе еще кипятка в кружку в надежде услышать занимательную историю. — Сестрица, ты не перепутала, может быть, диск-жокеем? Ну ладно, звони своему Шерри, должен же быть хоть какой-то способ вытащить это чудовище из частного стойла на свет божий.

* * *

Повинуясь настойчивым просьбам Канты — а Шеранд так ничего толком и не понял, почему это Като обещала сестрице годовой абонемент в салон, а отдуваться должен он — так вот, уступив, наконец, ее канючению, Шерри набрал номер из своего мобильного, который при иных обстоятельствах предпочел бы не набирать. Вот только эта чертовка угрожала расстаться с ним. Что удерживало его с ней? Он и сам уже не знал. Возможно, не последнюю роль в этом сыграло странное исчезновение Гарда. Может, Шеранд и ошибался, но почему-то ему казалось, что пока он с Кантой, с ним ничего не случится. И он уступил ее просьбам.

Шеранд недолго ждал — знакомые его папочки подъехали по первому звонку, дорогой седан, самого что ни на есть бизнес-класса, с тонированными стеклами, подобрав его на перекрестке, продолжил путь.

— Проблемы? — Мужчина, рядом с которым Шеранд плюхнулся на заднее сиденье, не стал церемониться и обсуждать сегодняшнюю обычную для Н-ска дрянную погоду.

— Мне лошадь нужна, — Шеранд попытался ответить по-деловому, в тон хозяину седана, но больше все-таки получилось похоже на капризы ребенка. — Для скачек с препятствиями. Хорошая лошадь. Нет, лучшая лошадь, какую только мы можем достать.

Его собеседник позволил себе хохотнуть и хлопнуть Шеранда по колену.

— Может, тебе какого-нибудь Хикстеда с того света вернуть?

Черный юмор. В тон авто.

Шеранд молчал.

— Ну хорошо. Ты хотя бы рулить ими умеешь?

Снова хохот.

— Папа обучал меня верховой езде.

Что и говорить, чувства Шеранда были задеты.

— Да я могу тебе любую лошадь достать, из уважения к твоему отцу. Вопрос в том, справишься ты с ней или нет. Скаковая лошадь — это тебе не пони, на которых ты на соревнованиях в детстве выступал. А ты думал, я не вспомню?

С этими словами владелец седана по-отечески потрепал Шеранда по голове. Надо ли говорить, что раздражение нашего Шерри почти готово было выплеснуться наружу.

— Нельзя ли ближе к делу? — Буркнул он, глядя, как за тонированными окнами живет своей жизнью город-муравейник Н-ск.

— Не хами мне, парень, — предостерегающе изрек его собеседник. — Если я знал твоего отца, это не означает, что я буду потакать всем твоим капризам.

Шеранд не нашелся, что сказать, и ждал, пока разговор сам возобновится.

— Мы сейчас заедем, к кому нужно, подберем тебе, что нужно. Как там дела у твоего друга? Ты говорил, за ним следили какие-то недоноски?

Шеранд пожал плечами.

— Исчез куда-то.

Знакомый его отца посмотрел на Шернада не иначе как с презрением. Но сдержался. Остаток пути никто не посчитал нужным поддерживать беседу.

— И это мне?

— Нет, посмотрите, он еще и не доволен.

Известнейший в Н-ске конезаводчик открыл перед знакомым Шеранда двери своей конюшни. Они миновали стойло действующего олимпийского чемпиона, и теперь вся троица остановилась перед нескладной чалой кобылой. Ганноверской, насколько Шеранд мог судить.

Владелец конюшни откусил морковку, которую по привычке носил в кармане, — остатком корнеплода шумно захрустела ганноверская кобыла, к которой они только что подошли.

— О боги, малыш, да это же Мартини Бьянко! Ты хоть знаешь, кто ее родители? Сам Wolkentanz записан ее отцом, а вот кобыла по материнской линии…

Шеранд недоверчиво покосился на заводчика; мудреные трехэтажные лошадиные имена, только что названные им, ничего ему не говорили, а вот почему ему предлагают немолодую кобылу, у которой крестец выше холки, а названа она сама в честь алкоголя для съема девочек — этого он понять никак не мог.

— Ты мне скажи, ему хотя бы на корде доверить можно? — Это он уже знакомому шерандового папы.

— Мне нужна лучшая в Н-ске лошадь, — обиженно выцедил Шеранд, косясь, как нескладная Бьянко уронила кусочек морковки. Черт, на этой старухе будешь думать не о победе, а о том, как бы не вылететь из седла — настолько у нее неудобная для жокея спина, решил Шеранд при беглом осмотре лошади.

— Так и я тебе не пони покатушного показываю, — недоверчивый смешок, и папин знакомый улыбается в тон говорившему с ним конезаводчику. — Ты телевизор хоть изредка включай, а то даже не знаешь, кто два года назад взял Grand National!

Теперь эти двое стоят и ржут над ним в голос.

— Моя девочка, не переживай, мы с ним поработаем, — это он лошади, задабривая ее еще морковкой, в то время как эта Мартини только что чуть не куснула его.

— Мне проехаться? Может, какое-то препятствие? — Шеранд высказал беспокоившую его мысль. Препятствия, которые краем глаза он заметил во дворе, явно были не из тех, что выставляют в школах для верховой езды. Ближайшим к нему было двойное препятствие, причем первая его часть была гораздо выше второй, как оно называется, Шеранд забыл. И он со страхом признался себе, что даже не знает, как правильно выполнить к нему подход.

— Нет, просто иди постой на заднем дворе. Это правда, что ты хочешь помериться лошадиными пипильками с Айреком Брэндоном?

— Откуда вы знаете? — Ошарашено спросил он.

— Твой знакомый мне только что сообщил. Ты ведь отдаешь себе отчет, что если я поговорю с Брэндоном, и он согласится участвовать в воскресном стиппль-чейзе, то назад пути не будет?

Шеранд сглотнул.

— Да не беспокойся ты так, о безродном жеребце, которого он никому не показывает, никто и не слыхивал раньше, его и ставить-то, как видно, стыдно в один денник с такими, как моя Мартиша. Моя ласточка! — Ганноверке перепал еще один кусок морковки.

Юноша еще раз с сомнением оглядел высоченную, нескладную чалую Табуретку. Вот как он бы ее назвал, а вовсе не «Мартини Бьянко».

* * *

Воскресенье, наконец, высветилось на китайских часиках Като.

А Канта всю дорогу до ипподрома не умолкала ни на минуту. Казалось, даже ее подруга Ламнари Фарловелл устала от ее бесконечного словоизвержения. Но машину вела именно Ламнари, поэтому она сосредоточилась на дороге, пытаясь не слушать в сотый раз, как это круто, что Шеранд умеет управляться со скаковыми лошадьми. Наследница корпорации Фарловеллов вздохнула спокойно, когда, наконец, припарковала свой Land Rover, и возбужденная сверх меры Канта выскочила из машины, вдохнув полную грудь свежего воздуха, в своем пестрейшем спортивном костюмчике от Лурдес, на ногах — новенькие кеды на платформе. Ламнари же была одета гораздо ближе к дресс-коду скачек — серая драповая юбка до колен и лимонная косуха из лакированной «змеиной» кожи. На голове, конечно же, — шляпка, сиреневая с пышными перьями.

— Ну как тебе? — Спросила она Канту, вертясь перед ней, как юла, чтобы та могла осмотреть ее со всех сторон.

— М-м-мило, — протянула подруга, с сомнением уставившись на кислотного оттенка косуху.

Като издевательски хмыкнула. Ламнари впилась в нее взглядом. Впилась, потому что на глазах ее были контактные линзы в тон косухе, с кошачьими острыми зрачками, словно Ламнари уже умерла.

— Ты что-то имеешь против? — Воинственно и презрительно одновременно спросила она.

— По-моему, растаманско-панковская косуха, напоминающая скользкую желтую жабу, и юбка совсем другой фактуры, да и еще такого покроя, будто ты стащила ее из гардероба офисного планктона — совсем не подходят друг к другу. — В довершение своей тирады Като неодобрительно покосилась на фиолетовую шляпку с фазаньими перьями.

Ламнари, в свою очередь, не отрываясь, смотрела на нее своими мертво-кошачьими глазами и молчала.

— Я говорю это как арт-эксперт, — для убедительности добавила Като.

— Надо же, — язвительно протянула Ламнари, все еще не сводя с нее глаз. — Не приходилось разговаривать о высокой моде с любителями фэйковых китайских толстовок и временных татуировок хной.

— Они не временные, — с наслаждением ответила Като, глядя, как глаза Фарловелл округляются, и по-новому рассматривают ее от татуированных причудливыми орнаментами бровей и век — и до кончиков пальцев, к которым из рукавов толстовки также спускались витиеватые замийские татуировки.

Девушки были настолько поглощены словесной перебранкой, что не заметили, как Канта скрылась в неизвестном направлении, и им пришлось искать свои места на трибуне сообща. Като попыталась завести примирительный разговор сначала о погоде, потом о предстоящих скачках, но Ламнари посчитала ниже своего достоинства поддерживать с ней беседу. Они довольно быстро нашли места, Ламнари достала «Я-Телефон» последней модели и начала с кем-то бесконечный разговор. Като сделала вид, что занята проверкой камеры своей старушки-Нокии. Она решила во что бы то ни стало не только увидеть обещанное Кантой чудовище из Книги — но и заснять на видео.

Убедившись, что с техникой все в порядке, она достала из сумки бинокль и направила его на поле, жокеев и лошадей, готовящихся к старту. Шеранд заметно нервничал, то и дело похлопывал Мартини Бьянко по бокам, словно удостоверяясь, что лошадь, которая ему досталась, настоящая. Абсолютно бесстрастным выглядел его соперник — молодой Айрек Брэндон. Он был готов к скачке, экипирован в желтую кепку и иссиня-черную куртку, вот только коня ему до сих пор не вывели на поле.

— Что за конь будет у Айрека? — Вдруг обратилась к ней Ламнари, настолько неожиданно, что Като вздрогнула, едва не выронив бинокль.

— Он очень высокий, — протянула она, изучая при помощи бинокля странное создание, чья тень маячила вдали в отдельном станке. — Это все, что я могу рассмотреть отсюда. Похож на английскую чистокровную, так ведь сегодня скачка для породных лошадей. Может быть, это какая-то восточная порода.

— Точно, — вдруг подхватила Ламнари, обмахиваясь уже Ipad’ом на манер веера. — У китайцев даже лошади фэйковые, такие, что стыдно на поле вывести!

И тут же расхохоталась собственной «шутке».

— С его-то деньгами можно держать чистокровного коня, по статусу. — Насмеявшись, наконец, выдала «золотая девочка». Ламнари не столь желала беседовать с Като, сколько показать себя знатоком лошадей.

— Он богатый? — Брякнула наша владелица старенькой Нокии. Ей лично имя Айрека Брэндона не говорило ни о чем.

Ламнари посмотрела на нее, как на законченную идиотку.

— Брэндоны поставляют сырье в наш бизнес. Правда, у них еще есть доля в прованских винодельнях…

Като мысленно отключилась от малоинтересной информации, вливаемой ей в уши наследницей корпорации Фарловеллов о чужих винодельнях, и принялась рассматривать дорожку для скачки.

Лошадям предстояло состязаться исключительно по травяному покрытию, вспаханных участков земли на дорожке видно не было — иначе, Като была уверена, местные дамочки вроде Ламнари, пришедшие лишь для того, чтобы «засветиться» в высшем обществе в своих новых нарядах — они бы точно окрестили скачки с пашней «колхозом». И не важно, что тот же легендарный стиппль-чейз в Пардубицах включает в себя не один ярд перекопанной трактором почвы. Кстати, здесь, в Н-ске, даже без пашни лошадям придется непросто; им предстояло одолеть один и тот же маршрут трижды, прежде чем выйти на гладкий финиш, и высота херделей с хворостом и других препятствий, которых Като насчитала не менее семи, доходила почти до полутора метров.

Неожиданно внимание Като целиком и полностью оказалось поглощено конем, которого только что подвели Айреку, причем подвели почему-то не за поводья, а на корде.

Это до конца не взнузданное создание было настолько черным, как вороново крыло, что, казалось, даже яркий солнечный свет не мог осветить его, словно вылепленного из самой Тьмы. Конь был крайне тощим и длинным, даже выше в холке, чем раскормленная, по-немецки дородная Мартини, рядом с которой диковинный жеребец смотрелся скелетом с ввалившимся брюхом, а не живым существом. Като заметила, что его ноги, туловище, морда и безгривая гусиная шея казались еще длиннее, чем на рисунке из Книги. Также у чудовищного коня были крайне несуразные, длинные копыта и заячьи огромные уши. В этот момент, злобно зыркнув на трибуны раскосыми чернющими глазищами, конь резко вскинул голову, захрапел, не хуже чудища из Преисподней, и взрыл копытом землю, начисто срезав дерн, словно острым ножом! Он нервно бил себя по бокам похожим на плеть хвостом и перебирал ушами, и в то же время вполне спокойно и методично начал отжевывать мундштук, который в его рот вложил Айрек. Как только хозяин взял его под уздцы, черный конь встрепенулся, затанцевал своими ногами-ходулями, и с губ его на землю полетела пена. «Акхал-теке» — так, кажется, назвал его Айрек служащему, подводившему ему сие Черное Чудище на корде.

— Я купила последнее мороженое, — возвестил довольный голос приближавшейся Канты, нагруженной стаканчиками с шариками фруктовых замороженных сливок.

Като поблагодарила сестру, принимая свою порцию, а Ламнари протянула руку за мороженым с таким видом, словно Канта была ее служанкой. И тем не менее, Канта села возле подруги.

— Они еще не начали? — Спросила она, помахав Шеранду рукой, будто тот мог ее увидеть. — Шерри, давай! Ты лучший!

Весьма серьезного вида мужчины, расположившиеся в ряду перед ними, недовольно оглянулись на крикунью. Ламнари почему-то помрачнела и уставилась в свой высокотехнологичный девайс.

— Они начинают. — Возвестила Като, включая камеру на телефоне и наблюдая, как жокеи заканчивают проверку амуниции перед стартом, и занимают позиции в стартовых кабинках.

— Шерри! Шерри! — безостановочно скандировала Канта, как на футбольном матче, подпрыгивая, словно мячик. Като попробовала усадить ее на место, но не тут-то было. Канта принялась кричать еще громче и, наконец, вся вымазалась мороженым.

— Поросенок на скачках, — усмехнулась Като, протягивая сестре салфетку.

Старт!

Она едва успела нацелить камеру на участников скачки, ибо лошади вылетели на дистанцию, как пули. Шеранд, несколько боязливо и скованно пристроившись в седле своей Мартини, сразу же вывел ее в лидеры. Или же лошадь без труда сделала это сама?

Айрек на своем вытянувшемся в струнку чудище пристроился ему на хвост. Как оно скачет? На что похоже? На борзую собаку. Дракона! Но только не на лошадь в карьере.

За ними едва поспевали остальные участники скачки. Но сколько они не нахлестывали коней, расстояние между ними и Шерандом с Айреком только увеличивалось.

Первый хердель Шеранд будто перелетел на спине своей кобылки на полном скаку. Еще один хердель, еще… теперь ров — прыжок в длину… перед каждым препятствием Мартини, летящая буквально со скоростью пули, почему-то тормозила и закидывала голову, словно была молодой и неопытной. Что же он делает не так, отчего кобылица задирала свою огромную тяжелую голову? Она же не голландская теплокровная, у них у всех такое с шеями, да и это не конкур с «повальными» препятствиями, от чего она сбавляет темп?

Пока Шеранд на ходу пытался разобраться с поводьями и собственной посадкой, Айрек, в свою очередь, делал все, чтобы не отстать от него. И надо сказать, пока что это ему удавалось, причем в довольно непринужденной манере.

Каждый раз, когда кони-стипплеры перемахивали через препятствие, на секунду зависая в воздухе, Канта отчаянно вскрикивала.

— Что ты визжишь? — Осадила ее Ламнари, не отрывая взгляда от Ipad’a — скачка не интересовала ее нисколько.

— Я так боюсь, чтобы с Шерри ничего не случилось, это же так опасно, — твердила Канта, нервно запуская пальцы в свою мелированную шевелюру.

Однако лошади заходили на последний круг, и Мартини с Шерандом, судя по всему, чувствовали себя вполне неплохо, будучи лидерами. Внезапно Айрек на какие-то доли секунды смог заставить бежать своего худосочного коня еще быстрее, так что почти поравнялся с Шерандом. И это несмотря на то, что черный конь его явно выбивался из сил. Мокрым он казался еще чернее, и с губ его разлетались хлопья пены. Предпоследний хердель он прыгнул низко, недостаточно оттолкнувшись, и копыта его задних ног срезали верхушку изгороди, отчего конь и наездник приземлились, окруженные диковинным фейерверком из веточек зелени.

Шеранд, заметив, что его нагоняют, на повороте перед последним препятствием подстегнул Мартини. Покладистая ганноверка увеличила скорость, попыталась тут же притормозить, мелко перебирая передними ногами, а Шеранд, оглядываясь на подоспевшего соперника, не заметил, как съехал в седле вправо, сместив центр тяжести, и заставив ганноверскую кобылку свечой взмыть вверх под каким-то немыслимым углом.

Она взлетела над деревянным палисадом так, что почти в полный рост на секунду зависла над ним и, извернувшись в воздухе, как кролик, которого держат за уши, приземлилась на сустав. Тотчас же раздался хруст, как от ломаемой деревянной доски, и шея лошади опустилась до самой земли, трибуны зашумели, заволновались, увидев, как Шеранд вылетает из седла. А бедная Мартини кувырком полетела в бок, прямо под ноги перемахнувшему через препятствие чудовищу Айрека. Тот приземлился на искалеченную Бьянко, в довершение проломив недавней фаворитке ребра.

Шеранду, поднявшемуся с газона, оставалось только наблюдать, как Айрек на своем вороном чудище, споткнувшемся, но не сбавившем темп, пересекает финишную линию. Он стоял и смотрел, словно во сне, как и другие жокеи преодолевают оставшиеся препятствия и выходят к финишу. И как неудавшаяся победительница н-ского стиппль-чейза, так и не дожившая до конца своей скаковой карьеры, чтобы продолжить славный род ганноверов, чалая кобылка семи лет от роду, Мартини Бьянко — осталась лежать близ самого финиша недвижимой тушей.

Когда все участники заезда уже спрыгивали с коней, Шеранд нашел в себе силы подойти к ней. Лошадь еще дышала, прерывисто и с хрипами, ее глаза были широко открыты, бедняга перебирала ногами по земле, но встать так и не смогла, и скоро подоспели ветеринары с красной инъекцией, отправившей именитую спортсменку в последний путь.

Глава 32. В больнице

В больнице сестрам Камбрези оставалось только ждать выхода врача из палаты Шеранда, куда его привезли, ибо врачи скорой помощи наотрез отказались отпускать его с поля домой, заподозрив перелом ключицы. Ламнари куда-то укатила сразу после скачки, и вердикта о состоянии здоровья нашего неудавшегося жокея сестры ждали вдвоем.

Мимо них прошествовали двое мужчин в накинутых на плечи белых халатах, один — в рабочей одежде, местами запачканной грязью и травой, из кармана его куртки торчала морковка. Второй выглядел более презентабельно — вычищенные до блеска туфли, великолепный костюм темно-сливового цвета. Эти двое бесцеремонно вошли в палату Шеранда, не обращая внимания на протесты Канты «Туда нельзя». Пока она проливала слезы о своем жокее, пытаясь между делом привести в порядок закапанный мороженным костюм от Лурдес — Като размышляла. Она просматривала на мобильном видео скачек, прокручивая несколько раз момент падения Шеранада. Что-то казалось ей странным, но что?

Как только мистер Морковка и мистер Сливовый костюм вошли в палату Шеранда, доктор вылетел оттуда, как ужаленный, придумав для них с сестрой какую-то байку о забытом рентгеновской снимке. Като поставила видео на паузу, с тревогой вслушиваясь в происходящее за дверью.

— Ты хоть соображаешь, что ты наделал? — Обладатель сливового костюма закурил прямо в палате, оседлав больничный табурет и почти в упор пододвинувшись к Шеранду. — Что я теперь должен ему сказать? — Он махнул рукой в сторону конезаводчика, также смотревшего Шераду прямо в глаза, но остановившегося в метре от кровати больного.

Шеранд попробовал отодвинуться от папиного знакомого, но не тут-то было — плечо в гипсе мешало это сделать.

— Я… я отработаю! — Сказал он первое, что пришло в голову.

Скулы конезаводчика нервно задергались.

— Да я его под седлом вместо нее заставлю оксеры и стационаты работать! — Конезаводчик из принципа не разговаривал с неудавшимся наездником, он говорил все это Сливовому костюму. Тот сделал примирительный жест, призывая говорить в больнице тише — чтобы в палату не набежало докторов и санитаров.

— Пусть считает и всех ее нерожденных детей, — с чувством прошипел тот, вняв призыву понизить голос.

Знакомый шерандового папы коротко вздохнул, собирая к переносице брови пальцами левой руки. В правой все еще дымилась сигара.

— Он выполнил твое пожелание, — бизнесмен указал на конезаводчика. — Мы нашли тебе лошадь, достойную победы на этих скачках. Теперь тебе придется выполнять его требования. — Кончиками пальцев, сжимавших сигару, он снова указал на своего спутника.

— Поправляйся, — желчно выцедил конезаводчик. — А до тех пор ни шагу из города, — и с этими словами кинул на больничный столик кусочек морковки.

Шеранд с трудом сглотнул подступивший к горлу ком, взглядом провожая двоих посетителей.

— Шерри! Мой Шерри!

В тот момент, когда эти двое покинули палату, вместо них влетела заляпанная мороженым Канта, и тут же кинулась в объятия парня. Шеранд гадал, не стиснул ли он ее голову в этот момент слишком жестко, вспомнив, ради кого он впрягся во все это, с самого начала обреченное на провал, дельце.

Почти сразу же за Кантой в палату протиснулись ее сестра и доктор. Последний старался не смотреть пациенту в глаза, и на всякий случай прихватил с собой целую стопку снимков.

— Перелом ключицы, несколько гематом, надолго вы у нас здесь не задержитесь, — доктор заискивающе улыбнулся, покрывая нечитаемыми иероглифами больничную карту Шеранда.

Наш жокей шумно сглотнул.

— Вы не могли бы подсказать, который час? Мои что-то совсем из ума выжили, — обращаясь к стоящей за спиной Като, доктор потряс руку с часами.

Като полезла было в сумку за мобильным — но так и застыла с открытым ртом — она ведь поставила видео на нем на паузу. И то, что она увидела в кадре, отняло у нее дар речи. На экране мобильного Шеранд взлетает над палисадом — это последние минуты жизни бедняги Бьянко. А его соперник? Айрек Брэндон, наследник корпорации в Н-ске и виноделен в Провансе — скачет на лошади, разворачивающей перед последним прыжком не что иное, как дымные, призрачные крылья.

— Девушка, вы мне все-таки скажете, который час? — На застывшую стоп-кадром Като теперь недоуменно смотрит не только пожелавший узнать время доктор, но и все, кто находились в палате.

— Что-то случилось? — В голосе сестры она различила тревожные нотки.

— Да. — Коротко ответила Като. — Мы подождем в коридоре, доктор. Я не могу сказать вам, который час, мои часы тоже вышли из строя.

Като схватила под локоть сестру и вытолкала в коридор. Доктор и Шеранд проводили ее недоумевающими взглядами.

— Но… — протестующее начала было та.

— Тихо ты, — Като затащила сестрицу в женский туалет. Удостоверившись, что все кабинки пусты, в одной из них она показала ей странный кадр.

— Ну лошадь с крыльями. Зачем ты мне этот фотошоп показываешь? — Канта непонимающе косилась то на сестру, то на ее мобильный.

— Дура! Какой еще Photoshop! Это видео! И это — Айрек Брэндон. Вот только под ним не лошадь, а чудовище с того света. Абисский демон.

Прежде чем Канта собралась что-то ответить, Като подтолкнула сестру к умывальнику.

— Застирай пятна от мороженного. Я пока найду какую-нибудь одежду твоему Шеранду, встречаемся перед въездом для скорой помощи. Нам всем нужно валить отсюда. Этот рисунок демонической лошади в Книге — я знаю, я уверена — это было нам всем предостережение.

Канта непонимающе нахмурила брови.

— Ты бредишь…

Обе вздрогнули, когда зазвонил телефон Като. Увидев, что звонок от матери, она втиснула телефон в руки сестре и стремительно ретировалась.

— Като? Это ты?

— Нет, это я, мам, — дрожащим голосом ответила Канта, нервно озираясь по сторонам.

— Мое солнышко! Что случилось? Почему Като не берет трубку? У вас все нормально? Как твоя учеба и работа?

Канта прикрыла трубку рукой и несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула.

— Я работаю в банке, все как обычно. Учусь — тоже ничего. По крайней мере, все рефераты сдаю вовремя.

— Моя молодчуля! Я так хочу вас двоих увидеть. Вот, взяла билет к вам на воскресенье.

Канта сглотнула поступивший к горлу комок. Пора, наверное, выдвигаться ко въезду для машин скорой помощи.

— Не стоит, мам. Като в эти выходные работает, да и у меня тоже может не получиться… встретить тебя… да и вообще провести с тобой время.

Канте почему-то вдруг подумалось, что им придется бежать из города навсегда, и что она больше никогда не увидит мать. Странные и глупые мысли — она сама это понимала. Только слезы потекли сами собой, и она бессильно оперлась о серую больничную раковину.

— Канта? Доча? Ты слышишь меня? У тебя все в порядке?

Канта сделала над собой усилие, с трудом прервав вот-вот грозившие начаться рыдания.

— Да, мам. За колледж можешь больше не платить пока что. Нам с Като хватает заработанных денег. Целую тебя, мам.

Словно в последний раз она говорила эти простые слова. И зачем только она взяла трубку?

* * *

Честно говоря, Като совсем не горела желанием брать с собой к Белому Древу загипсованного парня ее сестры. Он ведь слеплен из местного, н-ского теста. Равно как и ее родная сестра — узнает, что в Сеймурии нет центрального водопровода и электричества — вряд ли захочет там оставаться. С другой стороны, сестрица так упрашивала, чтобы Като спрятала «у своего герцога» ее любимого Шерри… Черт возьми, возможно, ради такой большой любви Канта даже сможет прожить без фена и плойки.

К тропе, ведущей к Древу, они едва успели — ближе к концу лета день сократился настолько, что выехав в Кручи засветло, к закату они едва дотащились до энсетиной сторожки. В ней — снова пусто. А Като так надеялась, что ведьма подлечит шерандово плечо. Ну нет, так нет, отходит, сколько положено, в гипсе.

Когда удивление Канты и Шеранда от путешествия на лодке-Древе прошло, Като решила, что остановиться на ночлег все же придется в заброшенной сторожке посреди Ульмского леса, а не в гостинице, как она планировала ранее. Виною изменения плана стал Шеранд — он шел, поддерживаемый Кантой, та буквально волокла его на себе, и был бледен не хуже Белого Древа.

На самом подходе к хижине Като заметила красно-бурые пятна — и на самом пороге тоже. Кто-то был здесь? Что здесь произошло? Это кровь или вино?

Этот вопрос не давал Като покоя и утром, когда сладкая парочка, вечером поглотив купленную ею на остановке в Н-ске еду, все еще безмятежно спала, ничуть не заботясь о завтраке. Старшая из сестер Камбрези отыскала в лесу свою шкуру рино и оружие, и теперь занялась выслеживанием дичи для утренней трапезы — для себя и сладкой парочки.

— Р-р, я волколак! — Услышала она рычание, переходящее в смех у себя за спиной, в тот самый момент, когда целилась в упитанную птичку, ступив одной ногой в сфагнум на болоте чуть ниже по течению Эвстена.

— Эта птаха жрет шалфей, не советую стрелять ее на жаркое, и тем более на бульон, такая горечь будет, словно «букет-гарни» жуешь, — за ее спиной своим чуть приглушенным кошачьим голосом резюмировал Гард.

— Да тебя самого надо с твоим гарни зажарить! Напугал меня! — Като от неожиданности наступила и второй ногой в вязкий мокрый мох, пропустив мимо ушей кошачьи кулинарные рекомендации.

— Давно ты здесь? — Гард, легко прыгая по кочкам, вырывал с корнем кустики костяники, с полуспелыми желтоватыми ягодами — когда в пасти места для них не осталось — он вернулся на твердую землю и отдал их Като. — Была у ведьмы из Круч?

— Не видела я твою ведьму, а здесь я со вчерашнего дня. И я не одна.

Кот присвистнул, глядя как она обирает ягоды и кладет их в рот.

— Со мной сестра Канта и Шеранд Флоу, твой давний дружок.

— Что? С ума сошла?

Като покончила с ягодками и занялась чисткой обуви пучком травы от болотной грязи.

— Что-то не так?

Гард постарался как можно выразительнее посмотреть на нее, понимая, что в кошачьем теле сделать это весьма непросто, поэтому все же счел необходимым ответить:

— Не называй его моим дружком! Он в «Клене»?

— Мы в хижине. Твой Шеранд в гипсе, поэтому до гостиницы мы не дошли.

Гард нервно потоптался на месте.

— Зря ты оставила их там одних.

— Да что с ними может случиться? Они не дети вроде. Предоставила им возможность заниматься своими делами, еще и завтрак принесу в постель.

Гард не поддерживал шутливого настроя Като; ноздри его то и дело раздувались, временами он тревожно озирался по сторонам.

— Отсюда нужно уходить. В хижине кто-то был. Сначала я думал, что это ты. Но там была кровь на пороге и вино, еще и свежий запах лошадиного пота… А как мне помнится, лошадь ты свою оставила в платной конюшне в Совитабре.

— И? Кто бы это мог быть?

— Трудно сказать. Я не ищейка, чтобы по запаху определить, кто.

Като с луком наготове двинулась вглубь леса, дальше от болота — к Эвстену.

— Я могла бы подстрелить дичь у реки, а ты сплаваешь за ней, — предложила она.

Кот усмехнулся.

— Я прямо горю желанием лезть в холодный Эвстен. Ну что же, чего только не сделаешь ради тебя, — вторую часть фразы он сдобрил легкой ноткой сарказма.

Като внезапно посуровела.

— Я, кажется, говорила тебе оставить свои грязные мыслишки и намеки.

Гард грустно улыбнулся.

— В Эвстен, так в Эвстен.

В лесную сторожку они вернулись с уткой и какой-то неизвестной Като пташкой, по крайней мере, кот настаивал, что ее мясо съедобно. Сам он был весь мокрый после заплыва в ледяной речушке, а Като — вымазанная в болотной тине. Такими они и предстали перед сладкой парочкой в хижине. Вернее, перед Кантой — сидя за выскобленным деревянным столом, она поправляла макияж, а Шеранд все еще крепко спал на покосившейся кровати.

— Като, ты выглядишь так, будто в колхозе со свиньями возилась, — упрекнула ее Канта, подкрашивая ресницы, наверное, десятым слоем туши.

— Сегодня будем ночевать здесь. А завтра должны дойти до «Золотого клена» раньше, чем сядет солнце, — Като вымыла руки и подсела ближе к столу, пропустив мимо ушей реплику сестры.

— Не понимаю, почему мы должны так спешить. Мы так давно не выбирались на природу, это так романтично! — Като оживленно размахивала щеточкой для ресниц. — Я правда, не нашла умывальника, а мои влажные салфетки на исходе…

А что же будет в гостинице, когда она узнает, что до Сеймурии еще не дошли такие блага цивилизации, как душевая кабина со смесителем?

Като вздохнула. Лично ей много не нужно. Умыться она может и в холодном Эвстене, а лечь — на полу на теплой шкуре рино. Кот вообще уже привык к ночлегу на земле. А вот неженка-Канта… Она и раньше-то, в Н-ске, могла закатить истерику в кафе из-за того, что ей, видите ли, салат порезали ножом, а не специальными ножницами.

— И вообще, я не понимаю, почему мы торчим в этой дыре. — Канта обвела взглядом убогий интерьер хижины. — И я хочу что-нибудь на завтрак!

Именно в этот момент Като бухнула подстреленную утку на стол, принявшись методично и привычно ощипывать ее. Канта еле сдержала рвотный позыв при виде проткнутой стрелой тушки — нужно ли говорить, что ей приходилось иметь дело лишь с магазинными обезглавленными и выпотрошенными бройлерами.

— Мы что, будем это есть? — Ошарашено спросила она, так и застыв с тушью в руках.

— Чем тебе не нравится? Натур-продукт! Жаль, картошки не осталось, надо посмотреть, не унес ли кто котелок…

— Котелок? Ты собираешься ее варить? — Настроение Канты быстро изменилось с удивленного на воинственное.

— Ах, да, я совсем забыла — ты же у нас не любишь утятину.

— Не люблю? Да я ненавижу! — Вскричала Канта.

Шеранд заворочался на кровати.

— А это еще что такое? — Взгляд раскричавшейся Канты упал на вошедшего в хижину огромного кота.

У Гарда на языке вертелось много остроумных колкостей, но Като предостерегающе шикнула на него: «Молчи».

— Ты мне рот затыкаешь? — Ахнула Канта, все тем же повышенным тоном.

Като, продолжая ощипывать утку, шумно вздохнула. Что и говорить, с сестрой они явно не сошлись характерами.

— Кто это, Като?

Взгляд Канты теперь был сфокусирован на коте-Гарде. Тот подошел ближе к старшей сестре и, наблюдая за ее действиями, положил ей голову на колени, словно призывая к спокойствию, раз уж он вынужден был по ее просьбе пользоваться невербальным языком.

А Като, поглядев в янтарно-желтые, с узким зрачком-черточкой, кошачьи глаза, вдруг вспомнила реплику Гарда о Шеранде «не называй его мои другом». В таком случае — не стоит представлять его заколдованным Гардом — ко всему прочему, она была уверена, что Канта ей не поверит.

— Это ручной кот, просто кот. Помогает мне на охоте. — Гард в ответ одобрительно подмигнул ей.

— Откуда ты знаешь, что он ручной? — Злость понемногу выходила из ее сестрицы, порционно, словно воздух из спущенной шины. И оставался страх перед, как она думала, хищником. Канта невольно отошла к кровати с мирно спящим Шерандом. — А что, если он укусит меня?

— Не укусит. Он как-раз-таки предпочитает вареную утятину.

Канта не нашлась, что сказать и стала торопливо собирать вещи.

— Я не буду есть твою утку. Шеранд проснется, и мы сходим в ближайший магазин.

Като рассмеялась, кот не выдержал и тоже прыснул, но был вынужден выдать это за чихание.

— Ближайший рынок находится отсюда в нескольких часах пути, если не целом дне — учитывая, что твой Шеранд еще не оправился.

— И что же это за рынок? — Канта все еще заметно нервничала, косясь на хищника подле сестры.

— Нечто вроде семейного супермаркета под открытым небом — называется «Хиль-де-Винтер», и купить можно все — от пучка петрушки и пуэра с лепестками цветущей груши — и до ручной обезьянки или же слуги.

Гард внимательно наблюдал за Като на протяжении всей ее реплики. Ведь с тех пор, как она вернулась из герцогских владений, она так и не рассказала, чем она там занималась.

— Отлично. Шеранд, вставай! Мне нужны мюсли! И на чем доехать до этого супермаркета?

Кот снова не удержался и прыснул, тут же скрылся под столом. Като тоже не сдержала улыбки.

— По пути в Совитабре в платной конюшне стоит моя лошадь. До города придется идти пешком.

Растолкав Шеранда, который тер кулаками глаза, еще не зная, зачем его разбудили, Канта потащила его к выходу из хижины.

— Стой, куда ты? — Удивилась Като.

— В супермаркет, этот ваш «Хиль-де-Винтер», куда же еще? — В голосе Канты опять слышалось негодование. Неужели все из-за вареной утки вместо мюсли на завтрак?

Като вытащила откуда-то из-за пазухи расшитый трилистниками кошель — и протянула его сестре.

— Если ты действительно собралась на рынок, вот тебе деньги. Только не трать все. И оставь в покое Шеранда, пускай отдыхает.

— Вот еще чего! Поедим вместе в суши-баре! — И с этими словами Канта выхватила из рук сестры кошелек, повернулась к двери и вытолкала своего парня, и тут же вышла сама.

— Да постой же! — Като бросила возиться с уткой. — Если ты действительно собралась в Хиль-де-Винтер — платная конюшня с моей лошадью находится на Булочной, запомнила? Булочная! Лошадь — гнедая. Это коричневая с черной гривой.

— Коричневая с черной гривой, булочная, — машинально повторила Канта, отдаляясь от хижины.

— Да постой же, чертовка! — Кричала ей Като вслед, размахивая клинком с синим камнем в эфесе, которым она потрошила утку на листе лопуха вместо разделочной доски. — Кот вас проводит до города, а то еще потеряетесь в лесу.

И сама тут же быстро нагнулась под стол.

— Вот что, котяра, никаких разговоров с моей сестрой, только посмей мне пикнуть при ней что-то, я тебя самого на паштет пущу, — прошипела она Гарду.

— Като? С кем ты там разговариваешь?

Като вышла и остановилась в дверях, с ножом в правой руке, левой она трепала кота за ушами, стараясь, чтобы это выглядело как можно естественнее. Тот украдкой удивленно косился на нее.

— Ну же, иди. — Обратилась к нему Като уже громче. — Выведешь их из лесу, и возвращайся. Нечего тебе делать в городе, еще пристрелят.

Глава 33. В канве другого узора

— Возвращайся в наш сказочный лес, — услышал Гард мурлыканье нашей лучницы на обратном пути на подходе к хижине.

Гард усмехнулся. Като в этот момент выглядела так по-домашнему.

— Ты проводил их до Совитабра? — Обратилась она к нему, наливая большую миску ароматного бульона с дикими травами.

— И наслушался много всякого, — ответил кот, легко и бесшумно запрыгивая на табурет у стола.

— О том, что они собирались заказать в суши-баре на завтрак? — Хмыкнула Като, поглощая за компанию какие-то лесные ягоды из плошки.

— Услышал, например, эти двое не хотят оставаться в хижине, потому что все еще думают, что за ними погоня. Оба сетуют на то, что это ты втянула их во все это дело, и вот чем все закончилось.

— Тем, что сестричка осталась без мюсли на завтрак, — Закатила глаза Като.

Гард не поддерживал ее шутливо-веселого настроения и занялся горячим бульоном.

— Если бы наш жокей Шеранд не загубил лошадь, возможно, все было бы иначе, — все еще посмеиваясь, проговорила Като.

— Жокей? — Гард прыснул в тарелку с бульоном, отчего мех его вокруг пасти сделался усыпанным мелкими каплями-бисеринами. — Конокрад! Жокеем он был лет в девять, когда отец еще занимался им. — Ответил он, облизываясь.

Като нахмурила брови.

— А потом преуспевающий финансовый директор одной компании был найден мертвым в подъезде своего дома. Мать Шеранда спустила большую часть оставшихся от покойного денег на подтяжки и пластические операции, и скоро вторично вышла замуж. А Шерри, в свое совершеннолетие вступив в права наследования, умудрился прокутить квартиру. Сначала он обменял ее на квартиру на окраине с доплатой, затем — на квартиру на окраине без ремонта и с доплатой. А затем квартира сгорела — кто-то из его дружков-наркоманов открыл газ на кухне на первом этаже, а спичку зажег через несколько часов — на втором.

— Почему ты ничего этого не рассказывал мне раньше? С кем встречается моя сестра?!

— Я тебе еще не рассказал, чем он занимался все это время. Я ведь не просто так назвал его конокрадом. Сам я, конечно, тоже не святоша, но что касается коней, которых он крал по заказу папиных знакомых — тут я пас. Кстати, ключицу ему уже сломал однажды один горячий арабчик, причем, ту же самую. Им тогда так и не удалось его увести, вот неудачники.

Като не нашлась, что сказать. Она знала парня своей сестры совсем другим — всегда ухоженным, в дорогой одежде, владельцем особняка где-то в центре города, любителем лошадей. Да уж, любителем. Като усмехнулась не без горечи.

— Я не хочу, чтобы она с ним встречалась.

Гард пожал плечами, но понял, что в кошачьем теле это движение теряет свой смысл.

— Мы не в Н-ске, Като. Здесь нет его папочкиных знакомых, чужих особняков и квартир с обгоревшими обоями. Дай парню шанс, быть может, из него еще что-то выйдет. И твоя сестра может помочь ему в этом.

— Или же сама окончательно испортится, — покачала головой Като. Она заметила, что Гард разделался с бульоном, и подала ему запеченную в костре утку с грибным гарниром.

— Сегодня утром, посылая ее в «Хиль-де-Винтер», я и не предполагала ничего такого за Шерандом. Но сейчас я вряд ли бы это сделала. Мне не нравится, что они вдвоем, пусть и всего в нескольких километрах отсюда.

— В тебе говорит обычная сестринская ревность. Ты привыкла присматривать за ней с самого детства, ведь так? Закупать ей мюсли на завтрак впрок, помогать с учебой, платить за квартиру. Дай ей немного побыть самостоятельной, она же не грудной ребенок.

— Из нее ничего не выйдет, если она будет шляться с конокрадами, — мрачно ответила Като. Она отодвинула плошку с ягодами и занялась заточкой и чисткой оружия.

Гард вздохнул. Если бы Като знала, с кем шляется она сама, возможно, она бы не о сестре сейчас печалилась.

А вот Канта в тот момент беспокоилась только о том, что в кондитерской на Булочной мюсли не подавали. А ее любимый кофе с ванилью стоил втридорого. Канта же не знала, что ваниль в Совитабре была настоящей, приготовленной из орхидей, и что поставляли ее из Замии, с которой у Сеймурии были не добрососедские отношения, проще говоря — сейчас были совсем не ванильные времена холодной войны.

Они не забрали лошадь Като из платной конюшни, ибо Канта так и не решилась бы взобраться в седло — она боялась не столько упасть, сколько само животное; Шеранд не рискнул бы ехать верхом из-за сломанной ключицы. В общем, они так и шли до пролива, отделяющего остров Хиль-де-Винтер от Эритринии — пешком.

— Вот это да, — заворожено шептала Канта, разглядывая шитые золотом шелка с узором a-la Givenchy на базарной площади Хиль-де-Винтера, после того, как они нашли какого-то рыбака, согласившегося переправить их на своей лодочке в замок. — Шеранд, я хочу себе такое платье! Шеранд?

* * *

Пока Канта примеряла шелка и парчу на рынке, вдыхала острый запах специй и нежный аромат диковинных цветов, Шеранд отправился прямиком на невольничий рынок, находившийся чуть в стороне от центрального. Он вышел на него случайно, и сейчас вожделенно глазел на полуобнаженных рабынь в клетках. Конечно, не было у них ни томных взглядов, ни ухоженности, как, например, у Канты — но ведь практически любую девушку можно если не превратить в красотку, то хотя бы облагородить парой аршинов дорогих тряпок и несколькими баночками косметики. Обо всем этом, он, конечно, не думал — о чем вообще можно думать, созерцая округлые молодые груди и соблазнительные упругие попки.

Среди гула невольничьего рынка он вдруг услышал громкое шипение, словно большой змеи, которое внезапно переросло в раздраженный крик:

— Убери от меня руки, смерд!

Голос был определенно женский, но настолько необычный, что заставил Шеранда встрепенуться, оторваться от созерцания девичьих прелестей и словно магнитом, его потянуло в том направлении, откуда он доносился, этот странный голос. Его взору предстало неожиданное зрелище — посреди расчищенной площадки, набитой до отказа народом, высилась клетка, вся залепленная тиной и длинными водорослями. Что-то билось и кричало в клетке, но что, с такого расстояния он никак не мог разобрать. Он стал продираться сквозь толпу, чтобы рассмотреть поближе обладательницу диковинного голоска.

— Эй, ты! Куда прешь? Не видишь, здесь забава не для нищих.

Какой-то бугай, не позволявший толпе напирать на клетку, ткнул его в бок. Шеранд показал ему кошель Като, практически доверху наполненный золотом, и его оставили в покое.

В этот момент существо в клетке как-то особенно громко взвизгнуло, заставив его обратить на себя внимание. То, что он увидел, повергло его в глубокий шок. Посреди клетки, едва сдерживаемая веревками, билась девушка с кожей цвета голубоватых бриллиантов. Она метала вокруг грозные взгляды, обещала прикончить всех, кто дотронется до нее, скребла по клетке длинными ногтями и… хлопала кожистыми крыльями. Шеранд даже решил сначала, что попал на какое-то костюмированное представление, мистерию, а все ее необычные части тела — не более чем хорошо сшитый костюм. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, он прильнул к клетке, рискуя получить рану от ее острых когтей. В этот момент дева-демоница расправила крылья, просунув их сквозь прутья, и попыталась дотянуться до него. Она не переставала сыпать проклятьями — но его это ничуть не трогало, Шеранд словно загипнотизированный, глядел в пару огромных изумрудных глаз, и когда на них падал яркий полуденный луч солнца, те поблескивали искрами, словно настоящие драгоценные камни.

Несколько сильных и цепких рук вовремя оттащили его от клетки.

— Куда прешь? Тебе же ясно сказали, ближе нельзя…

То, что он ответил, вырвалось у него само собой, он и сейчас не смог бы объяснить, почему тогда он поступил так. Освободившись из захвата, Шеранд крикнул в сторону трибуны, с которой велись торги людьми:

— Я хочу выкупить ее!

Чтобы не унижать крылатую девушку торгом, парень отдал за нее все содержимое кошелька Като. А именно — 360 золотых стали рекордной суммой, в тот день уплаченной за рабыню. Шеранд и не догадывался, что на деньги, что он высыпал из кошеля перед устроителями торга — на них можно было купить десяток рабынь или жить безбедно не один месяц.

— Пошли, — нерешительно обратился он к своей покупке, когда, наконец, с крылатой демоницы сняли оковы и путы и выпустили из клетки — Шеранд настоял, чтобы ее освободили целиком и ото всего.

В ответ он услышал леденящий душу смешок.

— Пошли? Я не буду тебе рабыней, человек!

Толпа, глазевшая на демоницу, пока она рвала и метала в клетке, начала понемногу рассасываться. Но оставшиеся все еще наблюдали за выходками синекожей девы, и это обескуражило Шеранда.

— Давай отойдем подальше, и поговорим.

— Думаешь, если заплатил за меня, значит, я тебе чем-то обязана? — шипела она ему в спину, пока он тащил ее за руку вдоль рядов парчи, пытаясь в них затеряться от рыночных зевак.

— Шеранд?

Нос к носу наш освободитель столкнулся с Кантой.

— Шеранд? Что это такое?

Парень растерялся, не зная, что сказать, к Канте еще не вернулся дар речи, потерянный при виде чудовищной крылатой девушки. Они так и стояли некоторое время молча, у ряда парчи из Замии, и продавец ткани с интересом разглядывал нашу троицу.

К слову, синекожая дева была освобождена не только от пут, но и от одежды. И если глядя на ее неприкрытое лоно меж львиноподобных обмускуленных бедер, покоившиеся на звериных лапах, — Канта испытала лишь удивление, то остановив свой взор на нежно-голубых сосках больших грудей — которые были куда соблазнительнее ее собственных — она испытала самую настоящую зависть пополам с ревностью.

— Шеранд, кто это такая и почему ты держишь ее за руку?

Шеранд что-то промямлил, потряхивая опустевшим кошельком Като, но запястья только что купленной им демонической женщины от растерянности так и не выпустил.

— Филиала, дева с Мраморных островов, — с легкой ноткой нахальства представилась демоница, склонив голову в шутливом полупоклоне. — Шеранд? Так ты сказала? Только что благородно выкупил меня из неволи.

— Канта Камбрези, девушка твоего нового хозяина Шеранда, — быстро сориентировавшись, Канта ответила в тон крылатой деве.

Торговец замийской парчой, застывший от удивления при появлении Филиалы, молча наблюдал за разворачивающейся перед ним Санта Барбарой.

— Ты ошиблась, девушка, я не рабыня, — холодно и зло ответила ей островная дева.

— Тогда почему тебя можно купить? — Канта не менее зло высказала все это синеватым соскам демоницы. Не могла она отвести глаз от столь шикарных грудей.

— Офицер королевской флотилии не далее, чем вчера, сбил меня пращей, когда я летела по своим делам над морем.

— Ну хватит, Канта, что ты допытываешь ее, ей итак пришлось нелегко, в клетке…

На вступившего в разговор Шеранда с удивлением посмотрели две пары глаз — огромные демонические изумрудные и обычные, девичьи — молочно-кофейные. Три пары — если считать торговца позади них.

— Кажется, у вас, людей, женщины должны слушать, что говорят их мужчины, — стальным голосом, решительно контрастирующим с мямлением Шеранда, сказала дева.

— Ах, женщины?! — Канта, казалось, была в шаге от того, чтобы не повесить шерандову покупку прямо здесь, на базарной площади, за ее дурацкие соски. Черт, до чего же они хороши! Кроме того, глядя на ярко-голубые ресницы, обрамлявшие изумрудные демоницины глаза, девушка прекрасно понимала, что та не нуждается в косметике, чтобы прекрасно выглядеть, в отличие от нее самой, и насколько сама она смотрелась посредственно по сравнению с этой яркой экзотикой с крыльями. Но сдаваться в этом словесном поединке Канта не собиралась. — Женщины не светят голой задницей на всю площадь, Филиала, если уж мы заговорили о настоящих женщинах.

— Купите ткани! — Свой ход неожиданно сделал торговец парчой. Ему показалось, что его реплика была уместной, но Канта одарила его таким злобным взглядом, что тот предпочел зайти за прилавок от греха подальше.

— Я не буду ничего покупать этой продажной особи, — выцедила она и, развернувшись на 180 градусов, поспешила вон из супермаркета «Хиль-де-Винтер».

Шеранд, наконец, выпустив запястье Филиалы, заторопился за ней. Только вот и выкупленная им крылатая женщина не собиралась отставать.

— Куда путь держишь, спаситель? — Насмешливо молвила она, кокетливо заглядывая Шеранду в лицо на ходу. Если пять минут назад она, обретшая свободу, хотела улететь прочь, теперь ее планы изменились с точностью до наоборот. Она с интересом наблюдала за тем, как Канта истерит и сходит с ума при виде ее прекрасно сложенного тела. Во всяком случае, его верхней, человекоподобной части. Ведь Филиала ступала по хиль-де-винтеровской брусчатке когтистыми львиными лапами, и мерно обмахивалась львиным же хвостом. Голубые соски и полупрозрачная, синеватая кожа привлекали к ней внимание юноши, но также и пугали — она видела залегшую у него над бровями напряженно складку, видела и устремленный прямо перед собой, задумчивый, испуганный взгляд.

— У моей сестры особняк в Ульмском лесу. Тебя там не ждут. — Ответила за него Канта, обернувшись и подождав Шеранда. Она демонстративно взяла его за руку, да тот и не особенно был против, хотя и не ожидал этого — заметила демоница Мраморных островов.

Она расхохоталась.

Отчасти, глядя на эту сцену, но также и потому, что Ульмский лес оказался ей знаком.

— В Ульмском лесу на юге Сеймурии есть только две постройки. Одна — не слишком фешенебельная гостиница. Вторая — покосившийся сарай одной старой ведьмы, которая сгинула много лет назад. Не твоя ли это, случаем, была сестрица?

Филиала не удержалась, и взвыла от хохота. Получилось у нее это неожиданно женственно и совсем не грубо, даже соблазнительно. Шеранд оглянулся на нее, отчего Канта с удвоенной силой потащила его на пристань для лодок.

— Вот что, курица, — обратилась она к Филиале, когда вся троица вышла на хиль-де-винтеровскую пристань, с которой открывался чудесный вид на берега Эритринии. — Я не поплыву с тобой в одной лодке.

Филиала снова мелодично расхохоталась.

— К чему лодка тому, кто рожден летать? — И с этими словами, расправив внушительные, один в один, как у птеродактиля, крылья — взвилась в воздух. Тяжелые махи огромных крыльев напомнили Канте полет вороны, Шеранд же заворожено наблюдал за освобожденной голубокожей девой, открыв рот.

— Идиот! Как ты смел потратить все деньги моей сестры? На это!

Не только Шеранд с волнением наблюдал, как Канта вытряхивает из кошеля сестры оставшиеся медные монетки и уговаривает лодочника отвезти их на эритринский берег за копейки. Пристань, ровно как и базарная площадь, прекрасно просматривалась из окна библиотеки хиль-де-винтеровского дворца.

За всей этой сценой наблюдал владелец замка Хиль-де-Винтер, герцог Эритринии и Мраморных островов, Матей. Перед ним на столе лежали какие-то бумаги, перо и чернила, а под столом — стояла на коленях небольшая рыжеволосая рабыня. Он только сегодня купил ее на торгах, на базарной площади, и занимаясь важными делами, одновременно смотрел, на что годна девушка.

— Если рыбак не согласится везти их за пару медяков, тебе придется сходить и упросить его сделать это. Я ведь сразу узнал свой кошелек, который отдал когда-то одной гостившей у меня графине.

Служанка, слушая приказание, смотрела прямо в глаза хозяину.

— Не отвлекайся, — он потрепал ее по рыжей голове. — Иначе мне придется наказать тебя.

Герцог встал, поплотнее задернул шторы, так что библиотеку теперь освещала узкая ниточка света, лившаяся меж двух материй, загородивших окно.

Отрезав полосу ткани от ее же одеяния, Матей завязал рабыне глаза.

— Не отвлекайся, — еще раз повторил он ей, усаживаясь обратно за стол и раскладывая невесть откуда появившийся у него в руках пасьянс.

— Где же эта стерва-графиня… ты не заметила, что-то было общее у той девушки, с белыми полосами в волосах — и этой несносной графиней? Ах, да, ты же ее не видела, саму графиню… да и вообще, что ты сейчас можешь видеть…

Откинувшись на спинку кресла, Матей погрузился в пасьянс.

* * *

А вот кому было совсем не до пасьянсов — так это Гарду. Весь в мыле, запыхавшийся, он лакал холодную горную водицу из каменной чаши у подножья водопада Звенящая вода. Он не на охоте был вовсе, он наблюдал в своем человеческом обличье за Шерандом и Кантой в Совитабре, через который те возвращались обратно в лесную хижину. Стараясь не попасться на глаза Шеранду, он, однако, был замечен особой, следовавшей теперь за ними — синекожей крылатой демоницей. Что ж, сам виноват — подошел к этому трио слишком близко, пока Като уминала самую дешевую булочку в придорожном кафе. Очень уж ему хотелось услышать, что это была с ними за птица.

Филиала.

Так ее раз или два назвал Шеранд. Канта предпочитала не упоминать ее имени; он сразу заметил, что сестрица Като невзлюбила пополнение в их компании. А что это было — извечное женское соперничество или же нечто большее — этого ему узнать пока не удалось.

Звенящей воды он достиг, проделав большую часть пути бегом. Каждый раз теперь, меняя обличье, он замечал, как человеческое тело мало приспособлено для бега по сравнению с кошачьим, покоившемся не на двух, а на четырех пружинистых лапах.

Он видел, как Филиала взлетала с пристани Хиль-де-Винтера. И видел ее посадку в рощице неподалеку от города. Она также привычно опускалась на все четыре конечности, как и он сам, будучи котом. И еще она легко свернула голову галке, птица сама летела к ней в руки, там, в рощице. Может ли быть такое? Летела навстречу своей крылатой погибели — Филиала острыми зубками в два счета разорвала птичье тельце, и насытившись, полетела догонять нашу сладкую парочку, не обременив их созерцанием своей чудовищной трапезы.

Гард бежал к волшебному водопаду, чтобы быстрее предстать перед Като, рассказать ей о демонице, следующей за Шерандом и ее сестрой — все это в кошачьем теле, разумеется. Но когда он вбежал в хижину с криками «Като, Като, послушай меня» — то вдруг понял, что опоздал.

Мало того, что опоздал — он выдал себя. Като ведь просила его не открывать рта при Шеранде, который сидел сейчас за столом подле нее и прекрасно расслышал каждое его слово. А вместе с ним и — Канта, а в углу, возле очага — и синекожая демоница.

Рассерженный взгляд Като.

Удивленный — демоницы.

Ошарашенно-испуганный — Канты.

И задумчивый — шерандовский.

Сердце кота ухнуло в пятки всех его четырех лап. Сомнений быть не могло — старый друг узнал его голос даже в этом обличье.

— Гард? — Переспросил он, не веря собственным ушам.

Кот сжался в комок.

— Еще один демон?! — Истерично взвизгнула Канта, нечаянно опрокидывая стоявшую перед ней плошку с тушеными овощами — Като уже успела где-то разжиться провизией, за то время, пока их всех не было.

И Канта заплакала. Горько, навзрыд, как обиженный ребенок. Като кинула сердитый взгляд на виновника сестринских слез и поспешно прижала к себе плачущую сестру, намереваясь вывести ее из хижины, на свежий воздух, подальше от «демонов».

Всхлипы Канты слышались с торца хижины, где Като, гремя ушатами, колодезной водой умывала расстроенную сестру.

— Ты говорила, он не демон, он — кот! — Вперемешку с рыданиями высказала ей та.

Като потрудилась ответить сестре настолько тихо, что даже чуткие уши кота не смогли разобрать слов.

Гард тяжело вздохнул и лег у порога, не рискнув подойти ближе к очагу с нежившейся у него демоницей. Та с неподдельным интересом разглядывала внутреннее убранство хижины. Взгляд ее блуждал от стола к входной двери, и особенно долго задержался на висевшей на крюке огненной шубе Като.

— Гард, это ты? — Все еще не веря своим ушам, пораженно проговорил Шеранд, так и оставшись сидеть за столом.

И тут вдруг Филиала расхохоталась.

— Это ты следил за нами в Совитабре, да, котенок?

Гард подвелся, переминаясь с лапы на лапу, его ноздри тревожно раздувались.

— Или это был не ты, там, паренек один ошивался возле нас на Булочной. Скажи, как ты меняешь обличья, как перчатки?

— Вампирша.

Кот сказал это как минимум предостерегающе.

— О, — смеясь, протянула синекожая дева. — Кто ты такой, я разберусь, не смей меня запугивать.

— Хватит! — Неожиданно рявкнул Шеранд.

Филиала осеклась. В ее планы вовсе не входило злить единственного, благодаря кому она еще не была выставлена вон за дверь этой полуразвалившейся лесной хижины.

— Милый, я просто…

— Милый? — Передразнил ее кот. — Держи себя в руках, демон, не ты его девушка.

— Не твоего умишка дело, — выцедила крылатая женщина.

Она несколько раз развернула и снова сложила кожистые крылья, просушивая их у очага. Вздохнув, она направилась к выходу, старательно огибая кота в радиусе около полуметра.

— Я бесконечно благодарна тебе, Шеранд. Ты спас меня. Не знаю, что бы я делала без тебя? Но мне здесь не рады.

В этот момент кот хмыкнул.

— Ты и сам это видишь. Я принесу тебе деньги, которые ты потратил, чтобы выкупить меня из неволи. Если не все сразу, то не позже четверти лунного цикла, даю слово.

И с этими словами вышла из хижины, оставляя на притоптанной земле у порога следы неимоверно острых когтей. Расправив крылья за домом, чтобы не встречаться лишний раз с сестрами Камбрези, выкупленная из рабства демоница взлетела ввысь.

Гард ни капли не поверил ее последнему обещанию. Шеранда же ее прощальная реплика тронула, он сидел за столом, не притрагиваясь более к еде, нахмурившись, оперев голову о кисти рук.

— Ты лоханулся еще на том этапе, когда покупал ее. — Гард счел необходимым начать морализаторские увещевания старого друга, пока сестры Камбрези не вернулись в хижину. — Ты обязан был спросить у Канты, ибо это не твои деньги были, а деньги ее сестры. Как там Н-ск поживает? — Последнее он сказал, значительно понизив голос, от чего к нему примешалось легкое рычание — но что поделать, в кошачьем теле порой было трудно передавать человеческие интонации и эмоции.

— Плохо. — Тихо отозвался Шеранд. — Я загубил чужую лошадь.

— Продай квартиру, — все так же тихо ответил ему кот.

— У меня нет столько квартир. — Выдержав паузу, отозвался парень.

— Ну ты и лох, — резюмировал Гард. — И здесь лох, в первый же день.

Шеранд ничего не ответил, и кот предпочел удалиться из хижины. Во-первых, для того, чтобы Канта смогла морально оправиться в его отсутствие, ибо ее пугал говорящий кот, это было яснее ясного. А во-вторых, — Филиала. Есть ведь личности, которых не стоит оставлять без присмотра. И это не только Шеранд.

Крылатая дева интуитивно чувствовала, что кот отправится на ее поиски. Зверя будет нелегко заметить в лесу. Поэтому она предпочла удалиться из Ульмского леса — несколько часов перелета над Белой пустыней, как она считала, было как раз то, что нужно.

За песчаными барханами своим неимоверно острым, как по человеческим меркам, зрением, Филиала узрела спящего гула.

Ее шумное приземление на верхушку бархана — и неопасный днем демон предпочел убраться подальше от синекожей пришелицы, предоставив ей свое убежище в песке.

Можно выспаться.

Именно это она и сделала, стараясь спать чутко и пробудиться, как только палящее солнце склонится к закату.

С последними лучами дневного светила пустыня, казалось, зашевелилась и ожила — как только солнце на небосводе сменила малиновая планета войны, отовсюду начали выползать из своих дневных укрытий гулы-кровопийцы. То там, то здесь поблескивали в сумраке их молочно-сапфировые раскосые глаза.

Но Филиале было не до них. Ночь — это конец торгового дня в Хиль-де-Винтере. А именно туда она и направилась.

Глава 34. Пролетая над Хиль-де-Винтером

Еще около часа перелета — она не прерывала своего воздушного рейса, несмотря на то, что чувствовала голод — ибо надеялась на теплый прием в замке.

— Не повреди там новую черепицу, замок только что отремонтировали, — сам герцог Эритринский открыл окно комнаты, над которой клацала когтями по крыше дворца приземлившаяся Филиала.

— Нерадушный прием, — отметила крылатая женщина, спрыгивая на подоконник.

Матей отошел от оконного проема, чтобы гостья могла войти в комнату. Это были покои неподалеку от Тронного зала, проносясь мимо которого, Филиала почему-то не заметила всегда висевшего в нем на стене ключа от замковых ворот.

Он налил себе и ей можжевеловой водки и распорядился, чтобы гостье подали сырую дичь. Служанка, кинувшаяся выполнять поручение хозяина замка, с радостью покинула комнату, опасаясь демонической пришелицы.

— Помнишь мои вкусы, — усмехнулась та, кривясь от отсутствия приемлемой для себя закуски — все эти печеные и фруктовые кулинарные изыски на подносе перед ней не влекли ее никоим образом.

— Но я несказанно голодна, я уже так давно не чувствовала вкус любимого блюда… — Сказала она как бы невзначай, быстро дотронувшись до предплечья герцога, восседавшего на просторном ложе, в противоположном углу которого испуганно жались полуобнаженные рабыни. Филиала кинула на них алчный, голодный взгляд.

— Рыжую подать сюда, эту, с сегодняшнего базара, — приказал герцог, не глядя на своих рабынь, лицо его помрачнело, в руках он грел стопку водки.

Филиала поставила свою опустевшую рюмку, она не упускала ни одной детали приготовлений— внимательно следила, как новой герцогской рабыне связали руки и ноги, собрали волосы в хвост, завязали глаза и рот.

— Чертовка вела себя плохо? — Не отрывая от рабыни взгляда, засмеялась Филиала. Она с трудом могла усидеть в волнительном предвкушении на ложе подле ног герцога.

— Чертовка попыталась меня убить. — Сдержанно ответил Матей, он так и не выпустил из руки стопки и взглядом отрешенно витал где-то за окном.

— В какой это было момент?

— Когда я приказал сделать ей пирсинг.

— Языка? Сосков? На лице?

— Другом месте. — После паузы отозвался герцог.

Когда приготовления были окончены, Филиала хищной птицей набросилась на девушку, острыми, как бритва, зубами впиваясь в незащищенное тело «другого места». Жертва трепетала в когтях демоницы, хлопавшей от возбуждения крыльями величиной от потолка до пола. Оторвав окровавленную пасть от тела отданной ей на растерзание рабыни, она подтолкнула ее к ложу герцога, почти любовно взяла когтистыми руками его правую ногу в сапоге со стальными подковами, и поставила ее жертве на шею. Затем, улыбаясь до ушей своими фиолетовыми темными губами, вонзилась зубами в грудь рабыни.

— Еда хороша, пока она горяча и свежа, а, герцог? А не лежит бесчувственным бревном?

Слова пирующей демоницы отчасти заглушал визг ее жертвы, прорывавшийся даже сквозь импровизированный кляп, и в этот момент к ним примешались звуки тошноты. Герцог не стал оборачиваться — чтобы убедиться, что одну из рабынь, жавшихся за ложем, от всего этого кровавого зрелища стошнило на каменный пол.

— Убрать за собой и вон. — Коротко сказал он, жестом указав рабыням на дверь.

Послышался звук отжимаемой ветоши, капающей воды, затем кто-то наскоро подтер с пола съеденную до прибытия демонической гости еду.

Герцог так и сидел, напряженно-задумчиво всматриваясь в пейзаж за окном, стараясь не передавить рыжеволосой жертве горло, но и не дать вырваться из-под своего подкованного сапога.

Испуганный визг теперь смешивался с тяжелыми рыданиями. Филиала опять-таки бережно, словно любящая женщина или заботливая мать, передвинула герцогский сапог в подкове своей жертве на голову, сама прильнула к ее шее. Рыдания стихли, несколько сдавленных хрипов — последний — протяжный, оборвавшийся на высоких нотах — и трепетания под ногой герцога затихли. Филиала шумно глотала; Матей залпом опорожнил свою стопку, не закусив.

— Ты удовлетворена? — Сурово спросил он ее, кинув ей в руки покрывало, чтобы она вытерлась от кровавых брызг.

— Более чем! Именно такой прием я ожидала от тебя.

— Здесь тебе не место, проваливай!

Филиала, казалось, опешила, застыв у его ног с покрывалом в окровавленных руках.

— Я не…

— Ты сюда прилетела за деньгами.

— Да я могла…

— Что ты могла? Нападать на путников в пустыне, словно мерзкий гул, отбирая у них деньги, пока не набралось бы нужной суммы?

Тон герцога был чеканно-суров. Демоница опустила взгляд, собрала довольную улыбку в более нейтральное выражение.

— Ты думала, я не узнаю, кто и сколько заплатил сегодня за тебя на рынке? — Он усмехнулся, со злостью, и налил себе еще водки — некому было прислужничать ему, в этой комнате кроме них с Филиалой и трупом ее жертвы больше никого не осталось.

— Ты мог сам…

— Заплатить за тебя? — Продолжил ее фразу герцог.

Не дожидаясь ее ответа, он выплеснул ей в лицо содержимое стопки.

Филиала прижала к глазам когтистые руки, силясь молча перетерпеть боль.

— Скажи спасибо, продажная дура, что тебя вообще принимают в этом замке.

С этими словами он рывком поднял ее с пола, схватив за локоть; вытолкал прямо в раскрытое окно. Полуослепшая от водки Филиала спаслась только тем, что вовремя расправила крылья, спикировав вниз три этажа, она упала наземь, запутавшись в бельевых веревках, раскинутых во дворике внизу.

Ей вслед зазвенел брошенный кошелек с деньгами.

— Я могу как-то отплатить тебе? — Осторожно начала она, вглядываясь постепенно возвращающимся к ней зрением в то окно, из которого только что была выброшена.

— Нет. Ты мне не нужна.

Окно со стуком закрылось.

Герцог закурил, глядя, как мимо замковых окон проносится крылатая фигура, высвободившаяся из развешенного ключницей белья. Когда слуги запоздало подали в комнату свежезарезанную индюшку, он сплюнул на пол и велел отдать ее псам.

* * *

В кошельке денег оказалось чуть больше, чем было отдано за нее, но Филиалу это не особенно радовало — ей самой деньги не были нужны, и она часто хмурилась, вспоминая нерадостную встречу с герцогом.

Она вернулась и отдала все деньги Шеранду, как только смогла справиться с собственными эмоциями.

Денег Канте с Шерандом хватило на «Красную розу» — Като настояла, чтобы сестра отдохнула в привычной для себя среде — то есть в городе. Филиала наблюдала за безмятежным времяпровождением парочки на удивление спокойно. Ибо Шеранд втайне от Канты снял еще один номер, этажом ниже. Для нее.

Разумеется, демонице не по нутру было гостиничное существование. Несколько раз она прилетала к нему, ночью, но сама не жила в «Красной Розе» — она упросила Шеранда принять временно на хранение только одну свою вещь — маленькую резную шкатулку.

На этот раз, заглянув за ней в свой номер, Филиала чутьем поняла, что она здесь не одна.

Чуткий слух Гарда также различал все ее движения во Тьме, и даже чуть участившееся дыхание.

Демоница, к счастью Гарда, забыла запереть дверь в номер, и кот с трудно скрываемым торжеством приник к узкой щелке между дверью и косяком. Но тут же резко отпрыгнул — Филиала сидела к нему лицом. Гард тихо, осторожно вернулся к созерцанию узкой щелки в ее номер — эти обжигающе-холодные, демонические глаза напротив все же не были сфокусированы на нем, как он заметил. Филиала сосредоточенно рассматривала шкатулку на низком столике перед собой. Гард облегченно вздохнул и придвинулся ближе к проему.

— Я вижу тебя, котяра, — захохотала она, откинувшись на спинку стула и захлопнув свою шкатулку.

Гард некоторое время все еще оставался на своем наблюдательном пункте, переминаясь с лапы на лапу. Он понимал, что правила приличия требовали зайти в ее комнату и объяснить свое позорное поведение, но к черту правила приличия в отношении кровопийцы-демоницы, ему совсем не хотелось оставаться с ней наедине. Гард догадывался, что Филлиала отомстит ему за подглядывание по полной программе. И хотя за глаза он называл ее «от хвоста два вершка» и «синюшная индейка», ему стало жутковато.

— Ты все еще торчишь там? — Недовольный голос крылатой женщины вывел его из оцепенения. Пока он думал, как же ему быть, она успела убрать куда-то шкатулку и теперь поджидала его, хищно поигрывая длинными ногтями.

Гард на глаз сравнил длину собственных когтей с филлиалиными, и понял, что, если что, она достанет его раньше. И все же он решительно переступил порог ее номера и подошел к ней почти вплотную, остановившись только тогда, когда Филиала угрожающе расправила крылья, как бы предупреждая, что ближе нельзя.

— Ну, — все еще злорадно усмехаясь в предвкушении расправы, спросила она его. — Что ты здесь забыл, котик?

Гард молчал, стушевавшись под ее пристальным взглядом, поблескивающим во Тьме.

Ответом ему был жутковатый хохот, долгий, как целая вечность. Гарду надоело его слушать, этот хохот, и он бесцеремонно развернулся, чтобы выйти из комнаты. Тихий, с присвистом, шепот Филиалы все же заставил его задержаться на секунду на пороге.

— Не надо играть в кошки-мышки, котик. А то кто знает, на чьем месте в следующий раз ты окажешься — кошки или же мышки.

* * *

Утро следующего дня ничуть не предвещало событий, имевших место произойти в «Клене» ближе к вечеру. Хотя Гард впоследствии утверждал, что при нынешнем положении дел, рано или поздно это все равно бы случилось.

— Ты даже не представляешь, как ты меня утомил, — говорила ему Като, вылезая из бассейна во дворе «Золотого клена». Гард подал ей полотенце, если так можно назвать то, как он волочил его по плитке, закусив один уголок.

Като благодарно приняла его, наскоро промокнула волосы и укуталась в пушистый халат, подсев за небольшой круглый столик, на котором ее уже ожидала откупоренная бутыль молодого красного вина с легким коричным привкусом. Убедившись, что кот не составит ей компании, она плеснула себе напиток и застыла с бокалом в руке, любуясь палевым небом на горизонте.

— Я все никак не могу понять, почему ты с самого начала взъелся на Филиалу, — продолжала она, смакуя вино. — Канта-то — понятно, но ты чего? Тоже приревновал Шеранда? И я сразу говорю тебе, давай, хотя бы сегодняшний вечер мы обойдемся без того, что я буду слушать о том, какая Филиала «подлая ощипанная курица-кровопийца» и так далее.

Като так похоже изобразила его манеру выражаться, цитируя его же нелестные отзывы о Филиале, что кот от души расхохотался.

— Самому смешно?

Гард нехотя кивнул.

— Като, как ты можешь пребывать в состоянии-дзен, зная, что кроме твоей сестры Шеранд шпилит демоницу в комнате этажом ниже?

Като поставила бокал на стол.

— Я не собираюсь обсуждать личную жизнь моей сестры, — просто ответила она, наблюдая за все разгоравшимся закатом. — Если она хочет быть с Шерандом — это ее дело.

— Но Филиала…

— Просто давай поговорим о чем-нибудь другом, — несколько разражено, но не зло перебила его Като. — Ты не находишь, сегодня такой замечательный закат.

От необходимости сказать что-то про чахлые три облачка, висевшие в небе где-то на уровне линии горизонта, Гарда избавило появление самой Канты, запыхавшейся и пахнувшей морем. Вид у нее, как минимум, был удрученный, глаза не блестели, как обычно, а в руке она сжимала большую сумку. Девушка добрела до их столика и, налив себе полный стакан, залпом осушила его. Като сразу же убрала бутыль с багряным каберне от сестры подальше.

— Вино, сестренка, придумали не для таких случаев, — сказала она первое, что пришло в голову — ей не нравилось, что приходилось отнимать у Канты бутылку, как у неразумного дитяти.

— А для каких же? — Устало осведомилась та.

— Думаю, для веселья, — уклончиво ответила Като.

— Да уж, — кисло улыбнулась Канта, присаживаясь за столик рядом с Гардом. — Веселья у меня сегодня хоть отбавляй! Только что забрала свои вещи из «Красной Розы».

С этими словами она кивнула на сумку, что стояла на скамье подле нее.

— Ну ничего. Снимем тебе отдельный номер, — утешила ее Като, украдкой делая большой глоток красного. — Если хочешь, завтра можем отпраздновать твое возвращение, так сказать, в лоно семьи.

— Вот только не надо сейчас говорить, какой Шеранд урод, — предупредила ее Канта, слегка повысив голос.

— Не буду, конечно, ты сама это знаешь, — осторожно поддакнула Като. — Я сейчас говорила о том, что тебе не помешало бы развеяться. Давай завтра закажем шашлык и рванем куда-нибудь в лес или на побережье, а?

— Я развеюсь только тогда, когда шашлык мне подадут из этой… Филиалы. — Не поддержала энтузиазма сестры Канта.

Гард невольно поморщился, услышав вычурное ругательство из уст девушки, но тактично приберег остроумие для другого раза.

— Попробуешь ляпнуть какую-нибудь свою колкость, я тебя первым на шашлык пущу, — пригрозила ему захмелевшая Като после того, как сестра пошла разбирать вещи в их номере.

— Я вообще-то, ничего не сказал, — оскорбился Гард и отправился восвояси.

— Куда пошел? — Крикнула ему вдогонку Като, допивая вино. Гард, обернувшись, недовольно посмотрел на свою уже изрядно захмелевшую компаньонку.

— Я так поняла, что ты заснуть не сможешь, пока с кем-то не обсудишь Филиалу, — весело крикнула она на весь двор, заставив корчевника на секунду оторваться от приготовления алкогольного коктейля ядовито-зеленого цвета.

И Гард вернулся. Они заказали еще красного, но кот в перерыве между ругательствами, адресованными демонице, оценил его как «кислятину». Като откровенно веселилась, глядя, как он пытался выпить через трубочку тот самый зеленый коктейль.

Канта не усидела в номере, выглядывая поминутно в окно и наблюдая, как эти двое отрываются. Вытерев слезы, она спустилась к ним, помогла Като с вином, а Гарду — с коктейлем, после чего они все вместе отправились на пляж встречать рассвет. А наутро от той горечи измены, поселившейся в ее сердце, почти ничего не осталось.

* * *

Так и проходили теперь ее дни — с котом и сестрой. Временами Канта изъявляла желание съездить в город, но Като не пускала ее одну. Вместо этого они однажды взяли с собой кота и отправились в Совитабр все вместе. Скрипя сердце, Като продала там свою лошадь, все равно животное томилось в платном постое, а девушкам нужно было расплачиваться за гостиницу.

Канта часто бывала на море, Като отправлялась с ней туда все реже. Нечто томило и беспокоило ее.

А именно — днями и ночами она читала и перечитывала Книгу. Она чувствовала, что решение взять ее сюда было единственно правильным.

И хотя за окном стояли погожие деньки, что на побережье в это время года в Сеймурии было не редкость, Като и не думала об отдыхе. Она упорно пыталась вникнуть в колдовские записи — так она окрестила про себя содержимое Книги. Гард, наслаждавшийся теплом и солнцем во дворе «Золотого клена», больше мешал ей, чем помогал постоянными предложениями позагорать на пляже.

— Не вижу, чтобы тебе это было нужно, — отвечала ему Като, высунувшись из окна и разглядывая его золотисто-коричневый мех.

— А тебе бы не помешало, бледная вся, как кефир, — тихо сказал сам себе Гард, устраиваясь поудобнее на клумбе между кустом акации и пионом и собираясь вздремнуть.

А Като с головой ушла в разгадку рукописи. Она столько раз перечитывала ее, что наверное, выучила наизусть, но все равно не выпускала ее папирусные листы из рук, вчитываясь в загадочные строки.

— «Кто имени вслух не боится созданий

Из Абисса черных, произнести,

Тому я без лишних каких назиданий

Скажу, как влиянье на мир обрести.

Имея лишь Камень, ты много изменишь,

Свою жизнь, других или целой страны,

Все сделает он, смотря что больше ценишь,

Но душу отдашь ты слуге Сатаны.

Вас четверо — так вы придете к нему,

Там граничит пустыня с лесами.

Сквозь столпы огня продираясь, тяну

Я руку за ним вместе с вами.

Быть первой колдунье всегда суждено

В печалях за черные знанья.

Она видит призрачное наяву,

Она — ваш оплот в начинаньях.

Тот камень дороже сокровищ земных,

Того приведет он к богатству,

Кто живет уж средь гор золотых,

И в богатствах привычен купаться.

Он дорог тому, кто на острове Жертв

Одного за другим убивает людей.

В нем нет никаких добродетельных черт,

Но все-таки он необычный злодей.

Он дарит четвертому власть над землей,

Хоть властью правитель не обделен.

Любые печали ты камню открой —

И явью он сделает даже твой сон».

Глава 35. Огненная шуба

А Гард тем временем проснулся от того, что во сне перевернулся на другой бок и лег прямо на ветвь шиповника. Вздрогнув от боли, он поднялся с клумбы и хорошенько отряхнулся от земли. Солнце уже почти зашло, и в полированной каменной плитке отражались его последние золотисто-оранжевые лучи. Темнело на глазах, лес вокруг гостиницы становился похожим на сказочное чудище, обступившее «Золотой клен» со всех сторон. Над головой у него пронеслась стая белоснежных чаек, спешащих на ночлег, да цикады неистово верещали где-то в кустах. Все, кто жил в гостинице, видимо, вернулись в свои номера, потому что в окнах то там, то здесь зажигался свет, и скоро почти все они светились, образовав на стенах «Клена» нечто вроде светящейся мозаики. Не светилось лишь одно окно номера Като.

Неслышно поднявшись по главной лестнице, кот лапой толкнул дверь в ее номер. Она была не заперта, а сама девушка дремала прямо за столом, склонившись над рукописью. Как только Гард вошел в комнату, дверь и раскрытое окно разом оглушительно захлопнулись от сквозняка.

Като мигом проснулась и подскочила на стуле, но при виде кота на ее лице появилось обычное для нее сосредоточенное выражение.

— Хорошо, что ты разбудил меня, Гард. У меня нет времени на сон, когда в руках у нас такой документ…

— И много ты разгадала, днюя и ночуя за этим документом? — Прервал ее кот.

— Конечно! — Като не обратила внимания на его недовольный тон. — Я, например, поняла, что здесь описывается четыре человека, которые могли украсть камень.

— Там есть имя, фамилия, е-мэил и домашний адрес? — Съехидничал Гард.

— Нет, но кое-какие приметы могут навести на след…

— Какие такие приметы? — Гард и не думал сменить гнев на милость и допрашивал Като с пристрастием, надеясь доказать ей, что она тратит время впустую.

— Я так поняла, что здесь говорится о ведьме, каком-то очень богатом человеке, убийце с какого-то острова и правителе.

— Хороши приметы, ничего не скажешь, — буркнул Гард, но это получилось больше похожим на звериный рык. — Ты знаешь, сколько богатых людей, правителей и наемных убийц в Сеймурии? А в Замии и других соседних государствах? Я уже не говорю о том, что это могут быть люди оттуда же, откуда и мы, понимаешь? Это даже не сотни, это тысячи людей. Да нам и целой жизни не хватит, чтобы их всех проверить. К тому же, я так и не понял, как ты собираешься их проверять.

Выдав всю эту убийственную тираду, Гард уже раскаялся, что сделал это. Като, казалось, стала бледнее обычного. Она сидела, облокотившись на стол и глядя куда-то мимо своего собеседника, совсем другим голосом спросила:

— И что же нам теперь делать?

Гард шумно сглотнул. Он вовсе не хотел расстраивать ее.

— Я думаю, нужно бросить эту идею с поиском камня, о котором там говорится. Нам всем так замечательно жилось без него и без этой твоей Книги!

Като отрицательно покачала головой.

— Ты стал котом, никто из нас не может вернуться домой, в Н-ск, ты забыл?

Затянувшаяся пауза заставила Гарда сказать хоть что-то.

— Может, пойдем подышим морским воздухом? — тихо спросил кот.

— Уже темно и поздно. — Ответила Като, закрывая окно и задергивая шторы. Она осталась один на один с Гардом в темной комнате, и на мгновение у него мелькнула безумная догадка.

— Хочешь, я тебя вдохновлю? — Еще тише спросил Гард.

— Ты опять за свое? — Разочарованно протянула Като, зажигая оплывшую свечу на комоде.

— Ну всего один разок.

Она сосредоточенно, нахмурив брови, взглянула на кота.

— Ты без этого страдаешь, что ли? Где Канта?

— Спит в своем номере, наверное.

Като застыла у комода, не решаясь двинуться к дубовой кровати.

— Като, вот только ответь мне на один вопрос, — умоляюще начал кот. — Если бы я был человеком, то есть, в человеческом обличье, ты бы спала со мной?

— Еще чего.

В голове у кота словно кто-то нарисовал жирный крест поверх сцены у водопада Звенящая вода, из которого он пьет волшебную воду и возвращает себе тело парня.

Кот шумно вздохнул.

— Чего ты скис? Просто полежи со мной рядом.

С этими словами Като сняла с себя верхнюю одежду и завалилась на перину скрипучей дубовой кровати.

Кот, не веря своим ушам, бесшумно запрыгнул, пристроившись совсем близко от нее, головой чуть ниже груди. Она машинально принялась трепать его по голове, за ушами, как уже неоднократно делала. Она все еще о чем-то напряженно размышляла, порой взъерошивая волосы на собственной голове.

— Может, лучше потушить свечу, — предложил Гард и сам не узнал своего вдруг изменившегося голоса.

— Лучше видеть, что делаешь, — ответила Като, явно думая о чем-то своем.

Черт, до него вдруг дошло — в непосредственной близости от себя она воспринимала его вовсе не как парня, а всего лишь как пушистую меховую подушку. Или еще хуже — домашнюю кошку, уютно пристроившуюся в постели хозяйки на ночь. Гард сокрушенно вздохнул.

Като же явно была погружена в какие-то свои мысли.

— Пока что я знаю, я так думаю, что знаю — только двоих, кто может быть причастен ко всей этой истории с Шерлом. К одному из них мне вход заказан, не то еще превратит в собачью шкуру.

— А второй кто? — Изображая интерес, отозвался приунывший кот.

— Ясно кто, колдунья-Энсета!

Догадка Като повисла в воздухе, как лист с дерева, опавший по осени. Примерно столько времени — сколько падает лист — понадобилось Гарду, чтобы собраться с мыслями и попытаться опровергнуть предположение Като, такая уж у него была натура.

— Мы еще даже не знаем, настоящая она колдунья или нет.

— Но ведь это она указала мне тропинку, ведущую к Белому дереву.

— Это ни о чем не говорит. Может, она просто вытолкала тебя из дому, а в какую сторону, ей было все равно.

— А как же тогда то, что ты превратился в кота?

Гард замолчал; с этим трудно было поспорить, но он не собирался сдаваться.

— По легенде, как там, камень может дать все, чего захочет его обладатель? Если бы камень был у Энсеты, она бы жила сейчас в каком-нибудь десятиэтажном дворце на берегу моря.

— Но так она и живет на берегу моря.

— Да, только в жалкой лачуге с прогнившей крышей, под которой, держу пари, в дождь можно стоять, как под душем.

— Но… — Като задумалась, подыскивая подходящие аргументы. — Может, не всем нужны блага цивилизации, чтобы наслаждаться жизнью.

Гард хмыкнул.

— Като, ты видела, в чем она ходит? Это же настоящее тряпье. Речь не о благах цивилизации, а просто о нормальной одежде. Я не думаю, что это мечта всей ее жизни — ходить в каком-то мешке с дырками для головы и рук.

— Ну хорошо, — Като не унималась. — Может, она не хочет привлекать внимание, скрывается на время?

— Скрывается от кого, Като? ты же слышала, что Шерл делает человека всесильным.

— Но может, нет, мы же не знаем…

— В любом случае она могла бы переехать, хоть бы даже и сюда, в Сеймурию, если бы ее преследовали. И жила бы здесь спокойненько.

— Чего, Като?

— Как там говорила Канта? Филиала что сказала обо мне, когда они только ее купили?

Вот уж о ком Гард не ожидал услышать в этом разговоре, так это о Филиале. Но все же сдержался.

— Она намекнула, что хозяйка хижины — ведьма, которая ее давно покинула.

Като даже повернулась на кровати к коту.

— А что, если Энсета покинула когда-то Сеймурию, что, если она жила в нашей хижине?

Когда Като обнимала его за шею и была с ним в одной постели, в такой непосредственной близости, Гард не мог ей возражать.

— И значит, камень в Н-ске! И ей об этом известно! Вот зачем она живет там в лачуге, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания!

— Ну…

Когда Като пробормотала «так и есть!» и снова вернулась в свое положение на спине, отпустив его шею, Гард попробовал перейти к более решительным действиям.

Быстро нагнувшись к ней, он запустил свой невообразимо длинный шершавый язык под жесткий пояс брюк девушки к ее мягкому, гладкому телу.

Именно в этот момент незапертую, чуть приоткрытую сквозняком дверь в их комнату отворила Канта.

— Като?!

Когда Канта поняла, свидетельницей чего ей только что пришлось быть, она застыла на пороге, не менее шокированная, чем, скажем, знакомством с демоницей-Филиалой. В ее взгляде читались шок, укор, неприятие — и Като чувствовала, как сама краснеет до корней волос перед младшей сестрой. А кота — его она готова была просто растерзать голыми руками за эту выходку.

— Я возвращаюсь в Н-ск. — Сдавленным голосом пробормотала Канта.

— Ты не можешь! Там слежка!

— А здесь — парень и сестра зоофилы! Вам чего всем не хватает? Шерри — крылья подавай, тебе — кота-переростка? Долбаные извращенцы!

Гард кинул возмущенный взгляд на Канту. Котом-переростком его даже Като еще не обзывала.

— Этого больше не повторится, — одновременно сказали Гард и Като, и тут же сердито глянули друг на друга.

— У вас даже это уже синхронно получается, — выпалила Канта.

Что и говорить, девушка была не в лучшем настроении с самого приезда их в Сеймурию, а тут еще раз за разом — новые потрясения.

— Я сказала — не повторится. — Отчеканила Като, добавив суровости в тон, правда, больше для кота. — Канта, тебе стоит отдохнуть, давай завтра посидим в нашей любимой кафешке в Совитабре?

Канта, все еще с таким выражением, словно вот-вот заплачет, молча вышла из комнаты.

* * *

И хотя солнце обошло на следующий день своим вниманием «Золотой клен», оставив его на попечение сизых туч, Като решительно повела младшую сестру в обещанное кафе. Выглядела та неважно, не стоило в такой момент оставлять ее один на один с грустными мыслями.

Тучи цвета штормящего моря висели так низко, что казалось, Ульмский лес подпирал их своими верхушками. Дождь за ночь разлил широкие лужи во дворе гостиницы, и все еще давал о себе знать каплями-бисеринами, по одной сыпавшимися с небес.

Большинство постояльцев «Клена» разъехались по каким-то своим делам. Те же, кто остался, практически не покидали своих номеров. Дворик и три этажа «Золотого клена» были безлюдны и пустынны, впрочем, как и пляж — чтобы сумрак вязового леса не давил на психику младшей сестренки, Като повела ее в город по морскому берегу.

Ветер с воем проносился мимо гор песка — барханов — на подходе к пляжу. Он свирепствовал, как никогда, поднимая волны выше человеческого роста, с ревом обрушивающиеся на мокрый от дождя песок. Брызги соленой морской воды летели во все стороны пополам с дождевыми каплями, захлестывая девушек. Хотя они и запаслись предусмотрительно куртками с капюшонами, капли дождя преодолевали и эту преграду на пути к их телам..

Далеко впереди из лесу выбежала небольшая фигурка, погнавшись за летучей рыбой с длинными, отливающими радугой крыльями — эти создания прыгали по волнам тут и там, порой вылетая за пределы морской стихии, проносясь еще некоторое время в тумане, и безвольно шлепались на мокрый песок.

Рыбина, воспарив в насыщенном влагой воздухе вверх — скоро потерпела крушение на верхушке мокрого песчаного бархана, где ее и настиг преследователь. Фигурка его быстро приближалась, неся трепещущую плавниками-крыльями рыбину в пасти, и скоро Като увидела, что это Гард.

— Погода шепчет! — На бегу обратился он к ней, выплевывая себе под ноги свою добычу.

— Мы собирались в город, значит мы идем в город, — холодно отозвалась Като, косясь на хватающую воздух рыбину. — Я надеюсь, ты не собираешься есть ее здесь живьем?

Гарду показалось, что татуированная лучница сделала ударение на слове «здесь», затем перевел взгляд на заплаканную Канту, тоскливо наблюдающую за тщетными попытками рыбины оттолкнуться от суши и взлететь. Ему ничего не оставалось, как расстаться со своей законной добычей — выплюнув летучую рыбу обратно в набежавшую волну. Если бы не Канта, подумалось коту, он бы предложил ее сестрице пострелять летучих рыбин из лука.

Но она молчала, и все шагала вместе с младшей сестрой вдоль кромки прибоя, волнами откусывающего песчаный берег; по направлению к Совитабру.

А коту не оставалось ничего иного, как затрусить обратно в гостиницу, по дороге поймав себе несколько рыбин на завтрак, который уже некому было у него отнимать.

Тем временем некто также следовал по золотистому коридору «Клена» по направлению к их с Като гостиничному номеру.

Остановившись на красной ковровой дорожке перед дверью, ведущей в комнату Като, создание с мерцающей голубоватой кожей заговорщицки осмотрелось по сторонам. Не моргнув и глазом, Филиала засунула свой длинный коготь в замочную скважину, провернула его там, и прошмыгнула в комнату, где решительно открыла платяной шкаф Като.

Гард, конечно, мечтал подловить «индюшку» на горячем, на каком-нибудь бесчинстве, но он и не ожидал, что удача сама вспорхнет ему в руки!

Вернувшись в «Клен», весь мокрый от дождевых капель, он направился в номер за махровым полотенцем — а дверь — настежь открыта!

Гард опешил, но тут же пришел в себя, когда мимо на предельной скорости пронеслась фигура с крыльями, прижимавшая к своей голубоватой груди огненную шубу Като.

— Положи на место! — Прошипел он ей вслед.

Филиала резко обернулась. Лицо ее покраснело, но Гард подумал, что это отражается огненная шуба на ее чуть прозрачной голубоватой коже.

Филиала двинулась к нему плавно, напомнив Гарду привидение из фильма ужасов. Инстинктивно он прижался к двери в их с Като комнаты, которую воровка оставила настежь открытой. В тот момент, конечно, он еще не понял, что соврешил ошибку — Филиала сильно толкнула его, и Гард полетел внутрь комнаты.

Гард открыл было рот, чтобы закричать, но внезапно понял, что потерял голос. Филлиала же отбросила шубу в сторону и засмеялась, облокотившись о потертое кресло. Паркет при этом поскрипывал под ее когтистыми лапами — но разве это могло служить сигналом тревоги для хозяев «Клена»? А он даже не в состоянии позвать на помощь…

— Я же предупреждала тебя, котенок, — сказала демоница отрывисто, от того, что все еще давилась от хохота.

Справившись с собой, крылатая дева сделала шаг в его сторону и начала что-то шептать. У Гарда шерсть встала дыбом на загривке, когда он понял, что это ни что иное, как заклинание. Не особо веря в магию, но в то же время стараясь не смотреть на Филлиалу и не слушать, что она шепчет, Гард повернулся к окну, и недолго думая, выпрыгнул, разбив стело. Морду и передние лапы изрезало острыми осколками, и упал кот прямяком на плитку, ему оставалось благодарить судьбу, что это была пусть твердая, но все же гладкая глинобитная плитка, а не, скажем, колючие плети растений из дворика «Красной розы», грозящие выколоть глаза шипами чуть ли не с девичий мизинец. Что поделать — сеймурианские розы хоть и неописуемо прекрасны, но также и еще более опасны.

Наскоро отряхнувшись от стекла, Гард поднялся. Голова кружилась, его мотало из стороны в сторону, он с трудом нашел в себе силы взглянуть в окно, из которого только что выпал. Там все еще маячила фигура с крыльями.

Филлиала растерялась — ей и в голову не пришло, что кот решится выпрыгнуть с высоты третьего этажа. Она прекрасно понимала, что звон разбитого стекла наверняка привлечет хозяев «Золотого клена», и им не понадобится много времени, чтобы обнаружить, какое окно разбито и что в номер пробрался чужой.

Поэтому прижимая к себе горячую шубу, трепещущую на ветру огненными язычками, Филлиала вскочила на подоконник, с трудом протиснулась сквозь оставшиеся в раме острые осколки, и спикировала вниз. Гард, наблюдавший за этой сценой, подпрыгнул, пытаясь схватить демоницу, но той достаточно была взмаха крыльев — и вот воровка уже в недосягаемости для него и ловит попутный поток под пушистыми облаками, держа курс на юг.

Гард печально проводил ее взглядом и сам поспешил скрыться, услышав шаркающие шаги приближавшегося корчевника.

Филлиала от волнения сделала петлю. Она поняла это, когда узрела под собой золотые поля пшеницы, приземистые садовые деревья с обклеванными фруктами, деревянные домишки с прогнившей соломенной крышей — это ведь никак не Ульмский лес, она слишком далеко взяла на юг.

Филлиала не сразу обратила внимание на то, что гигантские грозовые тучи над ней все сгущались, и где-то далеко уже пророкотал гром. И только когда ее захлестнуло холодным дождем, демоница пошла на вынужденную посадку, опасаясь, как бы ее в полете не подпалило молнией. Может, не стоило закладывать такой крутой вираж, снижаясь на лесную полянку, но дождь все сильнее стучал по ее кожистым крыльям, а первая молния разрезала небо, как ей показалось, совсем близко.

Филлиала не приземлилась, а, скорее, упала прямо на корни большого кряжистого вяза. В другой раз, может, он бы поправила разметавшиеся от ветра волосы, но сейчас ей было не до этого. В ее голове прочно засела только одна мысль — пока шуба у нее, надо успеть, не упустить свой, может, единственный шанс заполучить то, о чем она так давно мечтала.

Небольшая прогулка по мрачному лесу под все усиливавшимся дождем — и вот уже показалась Звенящая вода. Рев легендарного водопада сливался теперь со стуком дождя по гладким, словно отполированным, черным камням. Филлиала достигла каменной чаши, в которую водопад низвергал свою воду пополам с кусками белой пены, в ней, как в зеркале, отразилось ее лицо — помятый видок не красило даже выражение спокойного удовлетворения. Косметика, которой она пользовалась для Шеранда, поплыла, смылась черная обводка вокруг больших изумрудных глаз, блестевших каким-то потусторонним, мистическим светом. А может, это лишь отражались в них огоньки шубы Като, которую воровка все еще прижимала к себе.

Филлиала развернула шкуру фаэрино и попыталась втиснуться в нее, сложив за спиной промокшие кожистые крылья.

Моментально согревшись, будто попала на залитый летним солнцем пляж, Филлиала получше запахнулась в волшебную шкуру, набросила один из ее углов на голову, вроде импровизированного капюшона. Затем взобралась по скользким камням почти до самой вершины водопада — и бесстрашно шагнула куда-то сквозь поток летевшей вниз холодной воды Эвстена.

Очутившись в пещере за водопадом, Филлиала облегченно вздохнула. Ей ведь никак не удавалось попасть сюда, несмотря на все заклинания, обряды, которые она проводила. Ибо надо признать, этот мерзавец действительно придумал что-то новое, дабы защитить свое сокровище. Но теперь-то уже не его!

Вот о чем размышляла Филлиала, разглядывая Шерл — черное чудо на своей голубоватой когтистой ладони, озарившейся его внезапными отблесками.

Спрятав камень во внутренний карман огненной шубы, Филлиала еще раз преодолела водный заслон, на этот раз на выходе из пещеры. Кто знает, сколько времени она провела там, внутри? Она и сама не знала, и даже не бралась предполагать — ибо помнила легенду о том, что Посланцу Вечности под силу нарушить течение времени.

Непобедимость или же бессмертие? Деньги или власть? Чего ей хотелось больше всего? Ощущения безграничной свободы действий, отсутствия запретов и преград во всех начинаниях — вот то, к чему она стремилась. Ибо всю ее демоническую жизнь что-либо не давало ей осуществить задуманного, а ее тело сирены создавало постоянную угрозу для нее быть убитой в этой извечной войне людишек с оборотнями-волколаками и пустынными кровопийцами-гулами, когда стреляли прежде, чем любое существо, выглядящее иначе, чем человек — заговорит. И даже когда она была в относительной безопасности, при любом удобном случае ей всячески подчеркивали, что она не человек, и потому не может претендовать на человеческие права и чувства. Ни один из ее романов не закончился удачно лишь по этой причине — так считала демоница.

Но теперь-то в ее власти все изменить!

Кто-то прошел сквозь водопад из пещеры наружу, — сигнализировал Шерл замечтавшейся сирене. Странно. Она никого там не видела.

Дева уже хотела было обернуться, взглянуть, кто же этот незваный пришелец, как вдруг почувствовала прикосновение холодного клинка к горлу.

— Дрожишь от страха? — По-своему понял пришедший ее движение — Айрек Брэндон, пусть и немного более взволнованный и резкий, чем мы с вами видели его на скачке в Н-ске.

— Неужели ты думала, животное, что сможешь забрать Его, и я ничего не узнаю об этом? — Наследник прованских виноделен говорил все это довольно сбивчиво, пусть он и крепко держал в этот момент клинок у горла Филли.

Демоница, конечно же, могла отправить его в нокаут ударом когтистой руки, ею же она могла лишить его глаз; не менее опасным в рукопашной схватке было и ее крыло, не говоря уже о сильных задних лапах, также вооруженных смертоносными когтями. Но разве сейчас это имело значение? У нее в руках был Всесильный Посланец Мрака Шерл.

Айрек вовремя почувствовал исходящую от камня угрозу — все-таки не один год он был хозяином Черного Посланца Вечности.

Филиала связалась с силами, таящимися в черном камне, рассчитывая на легкую победу. Но не тут-то было, и это пренеприятнейше ее удивило. Айрек каким-то образом угадывал ее действия еще до того, как они становились видимы невооруженным взглядом. Наверное, пока она размышляла об этом и о том, какую смерть выбрать Айреку — а она не собиралась оставлять ее в живых — ее лицо приняло озадаченный вид.

— С тобой биться, Фили, все равно, что в замийские шахматы играть, — раздался короткий смешок Айрека из кустов под скалой. — Если хочешь, я пока могу рассказать тебе, как я здесь оказался — ту черную лошадь я не отпускал обратно в Абисс, в отличие от вас, идиотов.

Филлиала и не думала, что ее противнику по силу перемещаться из одного места в другое с такой быстротой — лавина огня, что она обрушила на куст, за которым Айрек стоял секунду назад, не встретила на своем пути ничего одушевленного, камень дал бы об этом знать.

— Трус, — сказала Филлиала, чувствуя, что сама-то дрожит от волнения.

Как же она не услышала, как Айрек подкрался сзади? А когда камень предупредил ее об этом, было поздно. На этот раз он не использовал нож, а просто послал в нее одно из своих знаменитых коротких заклятий. Он и раньше так развлекался, но обычно это было что-нибудь гораздо более безобидное, а не заклятие остановки дыхания.

Филлиала имела несчастье ощутить на себе все прелести асфиксии в течение первых нескольких секунд. В глазах у нее помутилось, и перед ней быстро закружились, то исчезая, то появляясь вновь, разноцветные, в основном малахитово-зеленые круги, челюсть свело сильной давящей болью. Филлиала едва не слетела с уступа вниз, но камень вовремя смог нейтрализовать действие заклятия.

Отдышавшись, сирена угрожающе подняла камень повыше, расправила крылья, правда, все еще не поймав противника в поле зрения. Несмотря на огромное ее преимущество в виде всевластного камушка, у Айрека все же были, хоть и мизерные, шансы на победу — и это заставляло ее действовать медленно, зато наверняка. Для начала сирена приказала камню создать вокруг нее самую лучшую защиту, которой под силу отразить любую угрозу, будь то нож, стрела или слово. А потом сделала то, на что раньше без определенной подготовки бы не решилась — заклинанием взяла себе часть его силы.

Сначала ей показалась, что она попала во что-то прозрачное, но тягучее, даже жидкое, словно пудинг или студень. Солнце почти перестало для нее светить, все погрузилось в приятный лиловый полу-Мрак, время от времени освещаемый странными, словно электрическими вспышками. Они казались ей беспорядочными, случайными, пока она не заметила у себя над головой нечто, похожее на светящуюся траекторию, скажем, идущего лифта. Только вместо лифта двигалась расплывчатая, как тающий воск, фигура Айрека в полусогнутом положении. Филлиала чувствовала это движение скорее кожей, нежели сетчаткой глаз, и насколько она могла судить, Айрек благоразумно бежал с поля боя.

— Вот так-то, — Крикнула демоница, так что с соседней горы отломился и упал на верхушки деревьев огромный кусок горного песчаника. — Я все равно найду тебя. Когда захочу.

Оставшись в одиночестве, которое, надо сказать, в последние годы ее устраивало гораздо больше, чем чье бы то ни было общество, Филлиала повернулась лицом к водопаду. Ее настолько заинтересовало, каким это способом Айрек узнал, что ей удалось заполучить Шерл, что она решила найти это, как она полагала, заклинание в пещере. Ее не пугало, что на это придется потратить время, ведь время теперь не было властно над ней, как и привычный ход вещей.

Каким-то новым для себя способом сирена вдруг почувствовала, что на нее снова готовится покушение. Там, внизу, в долине, к водопаду приближалась целая вооруженная группа. Айрека среди них не было.

Новая хозяйка Шерла отложила исследование пещеры и хотя бы из вопросов этики повернулась к пришедшим. Перед ней стояли сестры Камбрези, их котик, как она его называла, и Шеранд Флоу. В рощице ниже по течению, она знала это — они оставили трех коней, на которых примчались сюда.

— Вот уж чего я никак не ожидала, — сказала Фили вслух, рассматривая возлюбленного. Он держался за рукоять свисавшего с пояса длинного ножа, что правда, оставив его в ножнах.

Демоница вдруг явственно почувствовала какую-то слабость, недомогание, и подумала, что не стоит больше испытывать себя на прочность, подпитываясь от всесильного камня, и полностью отключилась от его энергии, оставив при себе его лишь в качестве украшения.

— Отдай нам Шерл! — сверкнув глазами, крикнула ей Канта. Конечно, ей больше хотелось заполучить обратно сердце Шеранда, но о таких вещах просить она не могла.

— Забери, если сможешь, — небрежно кинула ей Филиала, на всякий случай приготовив крылья к полету.

— Шуба, кажется, тоже не твоя, — включилась в разговор Като.

— Она мне больше и не нужна, — крылатая дева сбросила вниз шкуру фаэрино, та развернулась в полете и одним рукавом упала в Эвстен — рукав тут же погас.

— Мне не нравится ее тон, — обратился Гард к Като так, чтобы его слышали все. Он из принципа не разговаривал с Филиалой.

Като молча достала лук и одну из своих деревянных стрел.

— Я думала, ты так и не узнала, жительница Н-ска, для чего нужна эта штука, — кивнула Филиала на оружие лучницы и диковато хохотнула.

Кот в тот момент с интересом наблюдал за своим бывшим другом. Как он теперь относится к своей любовнице, узнав о ее темных делишках? Но лицо Шеранда в этот момент не выражало ничего.

Като пустила стрелу в направлении Филиалы, но с таким расчетом, чтобы не задеть воровку. Деревянная стрела угодила в Звенящую воду и тут же на глазах у всех рассыпалась в мелкую пыль.

— Finita la comedia, — усмехнулась Филиала, делая взмах огромными крыльями. Като было подумала, что та сейчас улетит, но вместо этого дева развела руки в странном жесте и только поудобнее устроилась на скальном выступе. Демоница-сирена вдруг начала петь.

Внезапно Като почувствовала удивительную легкость. Ее ничего больше не волновало — ни кража шкуры рино, ни этот пресловутый Шерл. По правде сказать, она вообще перестала думать о чем-либо, и в ее голове начала ширится приятная пустота, разливавшаяся по всему телу. Она чувствовала, что, стоя на месте, она больше не сможет наслаждаться этой пустотой, и ноги сами понесли ее к Филиале. Она шла по направлению к водопаду, не осознавая, что, едва коснется летящей вниз воды — с ней случится тоже, что и с ее стрелой, рассыпется пылью…

Краем глаза она заметила, что остальные, за исключением кота, тоже спешили по направлению к Филиале с какими-то сладостно-пустыми выражениями, застывшими на лицах. И все. Като окончательно потеряла способность мыслить, осталось только тупое желание достигнуть Филиалы, расположившейся над водопадом, раньше других. Она помнила, что камень нужно забрать, что ни в коем случае нельзя приближаться к водопаду, но филиалино пение теснило эти мысли на задворки ее сознания, не дав им управлять телом.

А в это время Гард единственный оставался на месте и не понимал, куда это все направились, словно зомби. Он окликнул сначала Като, потом Канту. Наконец, Шеранда. Но никто ему не ответил. А Филиала все продолжала петь что-то протяжное и мелодичное на неизвестном ему варварском языке. Глаза ее при этом смотрели в одну точку, словно она была в трансе. И не только она. Похоже, в трансе были и все остальные. Кроме него самого.

До водопада оставалось совсем немного, но никто из них так и не пришел в себя. Еще чуть-чуть, и они погибнут. Какого черта тогда он все еще торчит здесь?

Глава 36. Битва за Шерл

Распластавшись в невообразимом прыжке над чашей, в которую низвергался водопад, Гард вторым прыжком преодолел еще несколько метров подъема. В третий раз оттолкнувшись от каменистой земли, он налетел на Филиалу, сбив ее с ног. Демоница, видно, не смогла вовремя выйти из транса и отразить атаку. Но петь прекратила.

Тот час же Гард почти физически почувствовал, что друзья позади него очнулись. Послышался испуганный крик Канты. Она была ближе всех к водопаду, и теперь ужаснулась, как близко она подошла к смерти.

Филиала попыталась сбросить его с себя, а он твердо решил убить эту беспринципную кровопийцу. Закрыв глаза и потянувшись к ее горлу, почти исполнил задуманное, наполовину сомкнув челюсти. Но внезапная резкая боль в боку между ребер остановила его. Он выпустил Филиалу в попытке узнать, что причиняло эту невыносимую боль, но потерял сознание.

Сирена вскочила на ноги, как только ей удалось столкнуть с себя бесчувственную тушу кота. И сразу же глаза ее встретились с черными, как смоль, глазами Айрека, поблескивавшеми за стволом вяза вниз по течению Эвстена. Айрек метнул в Гарда свой кинжал с такой силой, что сам потерял равновесие, но вот уже в его руке сверкнул второй нож, приготовленный, скорее всего, для лучницы Като. И не успела Филиала хоть как-то повлиять на ход событий, Като вложила в лук свою последнюю серебряную стрелу и спустила тетиву. Крылатая дева послала Айреку защитное заклинание, однако же, поздно. Стрела достигла его сердца раньше, нежели слово.

Почему Айрек вернулся и уберег ее от смерти? Только из-за камня или, все же, он питал к ней какие-то чувства, неужели она что-то значила для него?

На размышления времени не было. У лучницы-Като наготове была уже третья стрела, и она не сомневалась, что на этот раз предупредительного выстрела в воздух не будет, и грубо заточенная стрела поразит цель. Недолго думая, Филиала подпрыгнула и, взмахнув крыльями, воспарила в воздух. Деревянная стрела просвистела в паре миллиметров от ее виска. И откуда только эта паршивка набралась такого мастерства? Сирена с трудом уклонилась от стрелы, для чего ей пришлось в полете лечь на одно крыло, под неестественным углом изогнув другое. Еще одна стрела также почти достигла цели, когда Филиала снизилась к земле, протягивая руку за телом Айрека. Схватив его за шиворот, она тут же попыталась быстро набрать высоту, одновременно петляя на лету, дабы затруднить прицел.

Татуированная лучница Като продолжала целиться, однако у нее по-прежнему ничего не выходило. Филиала поднималась все выше и выше, растворяясь в безоблачной синеве небес с заветным камнем.

— Целься лучше, — шепнул ей на ухо подошедший Шеранд.

— Не получается, — нервно огрызнулась Като. Ей никогда еще не приходилось стрелять по людям, и после убийства Айрека у нее здорово тряслись руки.

— Дай мне, — потребовал Шеранд.

Като без промедления исполнила его просьбу. Щелчок… Резкий свист… Сдавленный крик Филиалы, и вот она камнем падает вниз вместе с телом Айрека. Като напряженно всмотрелась ввысь и успела заметить, что Шеранд ранил Филиалу несерьезно, демоница уже снова набирала высоту, но что-то, выпавшее из ее кармана, когда она на мгновение перевернулась вниз головой, летело к земле отдельной траекторией. Шерл, черный и сверкающий — поглотил волшебный быстрый Эвстен. И как теперь отыскать его, среди сотен и тысяч камней, насмешливо поблескивающих, подмигивающих на перекатах горной реки?

Едва сирена скрылась из виду, Канта и Шеранд, не сговариваясь, оттащили кота на ровную влажную землю, подальше от рокового водопада. Один раз Канта взялась за ручку ножа, торчащего меж поросших густым мехом ребер — второй — кот начинал скрести землю лапами, и нож дрожал в руке девушки. Отчаявшись, она поискала глазами Шеранда; тот подпирал ствол лиственницы чуть поодаль. Его мутило от вида крови, однако поддавшись немому укору бывшей девушки, он, спотыкаясь, приблизился к трепыхавшемуся телу кота и одним рывком выдернул нож.

И кровь хлестнула из раны потоком, выливаясь наружу и вовнутрь, в грудную полость.

Нельзя было терять ни секунды…

Но Като вдруг осознала, что потеряла ориентацию во времени, и похоже, что и пространстве.

Она внезапно обнаружила сестру с оголенной грудью, а свою одежду та полоскала в каменной чаше Звенящей воды.

— Шеранд сменил меня, эта уже насквозь пропиталась, — тихо сказала Канта, поймав на себе вопрошающий взгляд сестры. Словно в подтверждение ее слов пена, стоявшая в чаше от падения воды с большой высоты — окрашивалась тут и там в розовато-алые тона от вобравшей в себя кровь ткани, и уносилась багряными вихрями и водоворотами дальше, вниз по течению.

Сказать ей, что все ее меры по спасению кота недейственны? Что зияющую дыру в гардовской груди следовало бы закрыть куском целлофана, чтобы разверстая рана не затягивала в легкие воздух пополам с хлещущей кровью? В Сеймурии нет целлофана, нет скорой помощи, которая могла бы приехать и спасти ему жизнь, так что на кой черт цитировать выдержки из рефератов для медицинского колледжа, если они бесполезны здесь и сейчас.

— Като?

Сестра окликнула ее, как видно, уже не в первый раз, в голосе прозвучало удивление. А все потому, что она сама куда-то направилась, зачем-то занесла лук, словно собралась стрелять в кого-то… Странное, гнетущее ощущение двойственности сознания, нарушения восприятия потока реальности. Като даже присела на камень на берегу Эвстена, напряженно покусывая губу и пытаясь унять подкатившую тошноту.

«Но пред смертью бесполезно,

Если ты не знаешь слова.

Поднять на ноги готово

Повторенье вслух названий

Черных абисских созданий».

Эта мысль, словно чья-то чужая, раздраженно вклинилась в череду ее собственных. Словно какая-то обретшая самостоятельность часть ее прежде единого сознания раздраженно укоряет ее! Хотя в чем можно ее укорить? Она ведь ничем не может помочь умирающему.

…Упругие плети свившихся воедино цветов, серебряной печатью застывшие на обложке Книги. Цветок?

С прерывающимся от волнения дыханием, Като с трепетной осторожностью извлекла из нагрудного кармана своего плаща съежившийся и засохший цветок сон-травы из Дикого Сада замка Хиль-де-Винтер. «Но цветка не трогай, путник».

Видение пропало. Перед глазами — снова пенные воды, по каменистому руслу Эвстена следующие в девственную чащобу Ульмского леса.

Снова подкатившая тошнота и ощущение насильной разбуженности.

…Выжженное солнцем пшеничное поле, черный и мускулистый, молодой жеребец без труда нагоняет усталого коня впереди себя. Серый и белый, несутся чуть поодаль, а рыжий, задержавшийся вначале скачки, скоро поравняется с остальными.

Набрав в маленькую флягу воды из резной чаши Эвстенского водопада, Като вооружилась кинжалом вдовы Клико. Правду ли говорят, что дареное оружие обладает большей силой?

Несколько обломанных веток сухостоя, сухая прошлогодняя трава и опавшие листья вяза, да всего одна спичка из коробка, принесенного в сей мир из Н-ска. Вот и готов костерок, потрескивающий беззаботно и весело на фоне распростертого кошачьего тела чуть вдалеке. Канта по-прежнему не отходит от умирающего, в силу своих скудных медицинских познаний не предпринимая уже ничего. Она просто сидит, временами берет запястье кота, пытается считать пульс. Глупышка. В такие моменты наличие сердцебиения нужно проверять на шейных артериях.

Шеранд отрешенно, и вместе с тем растерянно, смотрит то на бывшую девушку, то на бывшего друга; руки в нелепых татуировках засунуты в карманы джинсов, он также, как и Канта, без майки — их мокрая и окровавленная одежда прикрывает теперь проткнутый ножом кошачий бок. А кот — скорее всего, уже не дышит. И не холодно ему, не жарко под грудой мокрых тряпок.

Потрескивание все громче, костерок горит уверенно и ярко. Очертив в мокрой почве ножом вокруг себя окружность с чуть дрожащим контуром, зачем-то прижимая к себе склянку с водой, Като резко выпрямилась.

Превосходящий и Утонченный, Преследующий и Непокорившийся.

Вот кто они, эти четверо, о которых она прочла в Книге.

И зачем-то бросила цветок сон-травы разгоревшемуся пламени на съеденье.

Первый из вызванных ею абисских демонов обрел плоть из самого языка пламени. Светящиеся глаза его были без зрачков, и по телу бежали неясные блики, и все же сам он был вылеплен из тени, из Тьмы.

Отчаянный визг сестры и бегство Шеранда в лес — выходит, призрачный драконо-конь — не галлюцинация, она не одна его видит. А вот для чудовища, похоже, кроме Вызывающей его Като никого вокруг не существовало. Выдохнув пар из багряных ноздрей, чудовище придвинулось ней, поставив копыта вплотную к вычерченному ею на сеймурианской земле кругу.

Второй. Третий. Она не видела их, ибо появились они сбоку и позади, но, скорее, чувствовала их. Каждое движение чудищ она словно бы ощущала своей кожей, вот они обступили круг плотным кольцом, и она знала: взгляды всех троих прикованы к ней одной.

— Черти!

Срывающийся, истеричный вопль Канты, не оставившей, однако же, умирающего Гарда. Вся демоническая троица Тьмы вывернула свои иссохшие костистые шеи по направлению к кричавшей девушке; и Като знала, что это произошло только потому, что она им разрешила.

Она обвела взглядом мрачных пришельцев. Быстро и пугливо глянула на их острые, стальные гривы, выступившие из-под блестящей чешуйчатой кожи ребра, позвонки и сухожилия — на нелепых гусиных шеях, тонких ногах-ходулях и безворсом хвосте. Она опасалась останавливать взор на их головах с вогнутым профилем, ибо там поблескивали Бездной маняще-гипнотизирующие, чуть раскосые пары глаз.

— Где четвертый?

Самой себе, но вслух, задала вопрос девушка.

Чудовища замотали головами, увенчанными не то рогами, не то остриями стальной гривы, зафыркали, и земля под их ногами стала черной от их жаркого дыхания.

Внезапно из чаши Эвстенского водопада поднялась и сошла на берег закутанная в одежды фигура. В руках она держала маленького зверька, с вытянутой, как у жеребенка головой, черными не по-звериному мудрыми глазами, заячьим хвостом и мягкими прямыми лапками. На длинном и заостренном, свисавшем ухе красовалась свежепроколотая круглая серьга, и Като словно откуда-то знала: это чтобы зверь не убежал.

Фигура, с одежды которой наземь лились потоки воды, выпустила эту нелепую зверушку из своих объятий, и существо галопом понеслось навстречу Като, так же, как и лошади-демоны, остановившись у самого края начертанного круга.

— Хотела обратить его зайцем, да природу не обманешь, — Энсета откинула с лица мокрый капюшон.

Като, открыв рот, во все глаза смотрела на ведунью, словно омолодившуюся со времен их последней встречи. Сомнений быть не могло — это ее лучистый взгляд, ее небольшие кисти с тонкими, коротковатыми пальцами в складочках морщинок. И это ее зверь.

— Что стоишь? Ты же звала четвертого, Непокорного? Не совсем угадала имя, да он и так забился, заметался у меня по хате, чуть в очаг не угодил, еле успокоила.

Дар речи, похоже, к Като пока еще не вернулся. Она во все глаза смотрела то на зверя, то на саму пришелицу из Высоких Круч. Вместе с ней взгляд с одного на другую переводили три пары драконо-лошадиных глаз. Боковым зрением Като заметила, что Шеранда и след простыл, сестра же легла у морды Гарда, одним движением закрыв ему глаза.

И Като не смогла сдержать судорожных рыданий при виде этого зрелища. Ноги ее подкосились, и она едва не рухнула тяжело в круг. Отмучился, наконец-то.

Энсета проследила за взглядом Като, и губы ее непроизвольно сжались, меж бровей залегли две неожиданно глубокие складки, на всем лице в какой-то миг проявились все ее морщины, исчезнувшие до этого от зелий и волшебных слов.

— Я…

«… думала, ты вызвала Четверых забавы ради, вот и пришла уберечь тебя от гибели». Благодаря бабкиному зверю, которого она вызвала вместе с тремя другими чудовищными конями, Като была уверена, что слышала энсетины слова до того, как та собралась произнести их вслух.

«Превосходно, так еще лучше,» — прочитала она еще одну ведуньину мысль. Теперь Энсета в курсе, что ее мысли могут быть ею прочитаны. «Его душа уже не здесь. Но еще не там,» — быстро пустилась в мысленные объяснения бабка. — «Мы с Шаини можем попробовать нагнать ее по пути, если он еще пересекает Мрачный предел». Она кинула выразительный взгляд на распластанное тело Гарда позади себя.

Като наморщила лоб. «Шаини?»

Ведунья мысленно усмехнулась. «Я попыталась не только превратить его обратно в какое-либо обычное лесное животное, не-демона. Я старалась сделать его добрым, и дала ему другое имя. Из Непокорного он стал Сияющим».

Като по-новому глянула на яркий и блестящий мех бабкиного Шаини, прямую противоположность черным доспехам-шкурам коней из Мрака.

«Но если мы с Шаини уйдем во Мрак,» — при этих словах бабка судорожно вздохнула. — «Кто-то должен будет подготовить тело здесь. Иначе все может быть впустую».

Решение мгновенно созрело в голове девушки.

«Я сама пойду во Мрак. С Превосходящим. Он самый быстрый, он еще может настичь».

«Мрак — это безумие, дочка». В глазах Энсеты горечь смешалась пополам с участием.

«А здесь — бездыханный труп, который холодеет тем больше, чем дольше мы пустословим!»

Ведунья приблизилась к костерку, разведенному Като.

«У тебя не осталось сон-травы из Хиль-де-Винтеровского Сада?»

«Нет,» — запальчиво, с ноткой гнева ответила ей мысленно Като, чувствуя, что каждая секунда промедления здесь может дорого обойтись ей во Мраке.

Энсета глубоко вздохнула, переборов желание колко ответить молодой и горячей собеседнице.

«Что ж, отправляйся во Мрак. Выплесни половину своей склянки в костер, когда заберешься на своего Превосходящего и будешь готова идти. Вторую половину, если выживешь, прими вовнутрь во Мрачном пределе, когда найдешь своего „кота“, и тебе нужно будет вернуться. Не медли!»

Усилием воли Като заставила себя выйти из защищавшего доселе ее сознание круга. Тяжелая депрессия разом же навалилась на нее, не давая лишний раз глубоко вздохнуть. Не помня себя, она взобралась на спину Превосходящего, выдохнувшего в ходе этого действа несколько настоящих искр. Пока чудовище переминалось с ноги на ногу, Като, одной рукой держась за его колючую, вспоровшую ее кисть гриву, второй рукой и зубами откупорила свою маленькую флягу и выплеснула часть ее содержимого прямо в костер.

Глава 37. Во Мрак

Шипит и пенится.

Нет, не костер, а ее мозг. Не воздух (ибо здесь не существует атмосферы), а ее голова наполнилась сотнями и тысячами голосов, и все вместе они слились в один бесконечных гул.

Конь под ней споткнулся, бесшумно ступая по прозрачной, чуть клубящейся дымке с лаймовыми искорками, то загоравшимися, то затухающими в неясном Ничто.

«Тише,» — попыталась она успокоить и выровнять чудовищного коня под собой, удержать от падения в Никуда.

И конь перешел на шаг, повинуясь ее приказу.

Като огляделась. Белесая Тьма, искрящаяся, временами прорезаемая какими-то пародиями на реальные предметы, или только ощущениями от них, по принципу «горячо-холодно, гладко-шершаво». И еще эти самые обломки вещей вокруг нее постоянно играли с ней в какие-то сводящие с ума игры: уменьшаются-увеличиваются, расплываются в мареве — появляются вновь, уменьшаются, и снова увеличиваются…

И что самое страшное, это вокруг, Извне, очень скоро стало проникать в ее сознание, смешиваться там с продуктами ее мыслительного процесса. Это становилось невыносимым, и ее охватило отчаяние.

Конь под ней вдруг резко ухнул куда-то вниз.

«Тише!» — Като огромным усилием воли удалось справиться с собой, с конем, и заставить абисское чудовище снова брести вперед, неторопливо переступая стальными копытами по беспредметному мареву, а не безвольно падать вниз.

Она сильнее сжала рукой его гриву, пока внезапно не почувствовала резкую боль. Взглянув на свою кисть, девушка узрела проткнувший ее насквозь стальной шип гривы, словно стилет, вышедший меж костей на тыльной стороны ладони. Странное дело, сама рука ее не подавала сигналов боли, болевые ощущения рождались самим мозгом.

Като попыталась собраться с мыслями-силами и отогнать от себя все то, что выходило за пределы ее понимания. Сейчас было необходимо просто оставаться в сознании, и по возможности отыскать Гарда, ибо каждое мгновение в Мрачном пределе стоило ей неимоверных усилий.

Так они и брели мысленно с демоническим конем, когда-то носившим имя Ночной Ветер. А сейчас он — абисское чудовище Превосходящий. Като подумалось — если самый сильный жеребец ноктурносовской четверки бредет во Мраке, с трудом переставляя ноги, то как медленно бы продвигалась Энсета на своем Шаини, последнем из Ветров? Она должна ускориться, найти кота, пока не стало слишком поздно.

Принуждение двигаться быстрее пошатнуло баланс ее сознания. Ей даже показалось, что ее более не существует — она всего лишь придорожный булыжник, а вот встретившийся ей во Мраке антропоморфный камень, высившийся из белесой дымки — напротив, ожил, обретя способность мыслить. И тут же снова растворился в клубящемся Ничто…

«Где же ты, кот?» — С трудом вновь собрав части своего сознания воедино, с горечью крикнула Като. Мимо начали проплывать обрывки ее воспоминаний, по реалистичности превосходящие все то, что окружало ее в этой нереальной реальности.

Толчок в грудь. Нет, не реальный, но едва не заставивший ее слететь с коня. Это она подралась когда-то с кем-то еще в школьные годы.

Нельзя отвлекаться на былое, дела давно минувших дней. Ей нужен кот, кот, кот!

Двумерно-линеарный кот мысленно поздоровался с ней. Только что. Тот самый, которого она рисовала на полях экзаменационного листка, когда пыталась поступить на фармацевта.

Ее обуяла тревога.

Кот? Где же ты?!

Ощущение резкого падения одновременно со всплеском боли заставило бы ее вскрикнуть, если бы во Мраке возможно было кричать.

Это не Гард. А всего-навсего уличный котенок, за которым она погналась однажды в подъезде. Не успела… Котенок, не рассчитав прыжка, уже летел вниз, в пролет меж перил, пока на ее глазах не коснулся заплеванного пола первого этажа. Голова маленького животного медленно, безвольно поникла, а под ним растекалась лужица.

Огромным усилием воли остановив свободное падение в Никуда, Като попыталась заставить чудовищного коня под собой снова продолжить движение вперед, вперед, а не вниз!

Мгновенная остановка дыхания, легкое покалывание.

… Она уколола руку о любимые бабушкины розы на даче. Красные, крупные. Переезжая с семьей за сотни миль, они ведь не оставили их дичать, взяли на новое место с собой. И все же новые корни на чужбине суждено было пустить не всем — две розы в цвету, а третья погибла.

Крупные, красные…

… Хозяйка роз, ее бабушка, сгорела от рака — быстрее некуда. А сама она в тот момент защищала дипломную работу за сотни миль от дома. Она вылетела к ней первым попутным рейсом, и все же их единственный разговор был последним.

Крупные, красные…

Вот уже с нее обмыли кровь, до того, как Като вошла. Врач скорой помощи, пышечка с пирсингом в носу, уже засвидетельствовала Смерть.

Больше нет.

Боязни за свою жизнь и вообще этого самого желания — жить. Пышечка с пирсингом в носу вколола ей Сон и Успокоение, ох, лучше бы она этого не делала.

Закладывает уши, сейчас разорвет барабанные перепонки.

… Отъехали от высоких лесистых гор, раскинувшихся всего в нескольких шагах от места ее работы. Не справившись со своими чувствами после семейной трагедии, она просила увольнения. Все потому, что в этой извечной погоне за лишней копейкой она не смогла уделить времени человеку, которого рядом больше нет, и чувствовала свою вину в этом.

Прочь!

С проспекта, в маленькие улочки, куда угодно, третий час уже они стоят в пробке. И обмякнув на заднем сидении авто, она борется с охватившим ее приступом. Что-то словно погружает ее во Мрак, в вечный сон… Она едва успевает заметить багряную сеточку на своей бледно-серой, в каких-то неживых красках шее — в зеркале заднего вида.

И холод. Он пронзает насквозь.

Потому что она в придорожной грязи. А сверху сыплются на нее снежные звездочки, а там, еще выше — светят настоящие, холодные, безучастные и далекие.

Прохожие — они так невозмутимо следуют дальше, по своим делам, ничуть не задерживаясь при виде распростертой на земле девушки. Это то, к чему стремилось наше общество, со всеми техническими прогрессами?

И это пропало. Вот уже она разговаривала с лошадьми. Не настоящими, нет! Хотя… вот же они, стоят, пасутся в лаймовых звездочках Мрака, как живые.

Живые или нарисованные?

Она же сама их рисовала, старательно вырезала из бумаги в таком далеком детстве.

И вот они, пасутся! Их много!

Как жаль, что она уже не всех их помнит по именам. Вот тот, длинный и стройный бумажно-белый жеребец, как же она его называла? Не суть; их было, может быть, двести, или даже больше. А ей было всего шесть. Да нет же, и после она рисовала их, двусторонних, и расставляла пастись по шерстяному ковру родительской квартиры. А сейчас они пасутся здесь, в лаймовых искрах Мрачного Предела.

… На нее несется гигантский пылающий вихрь. Сметающий все на своем пути.

Он реален.

Через несколько секунд (или, может, недель?) она перестанет быть реальностью, чудовище поглотит ее.

Абисский конь заметался под ней, что-то заклокотало в его пасти. На этот раз они не проваливаются вниз, и вместе с драконо-лошадью Като недвижимо зависла в невесомости Предела, словно приколотая иглой к стенду коллекционная бабочка, словно бабочка, Като приколота рукою к гриве Превосходящего.

И ни сдвинуться, не избежать летящего на них ужаса. Это конец.

Резкий толчок.

Сама Като почему-то никуда не летит вместе со своим Превосходящим-Ночным Ветром. Это огненное чудовище столкнули с его траектории, и столкнул его сам Кот.

Прозрачный, с малиновыми контурами кошачьего тела, внутри которого заключено такое реальное, почти осязаемое человеческое тело Гарда.

Она на расстоянии чувствует ершик его обычно короткой, но теперь отросшей стрижки. Едва ощутимый вкусный цитрусовый запах янтарного парфюма, которым он пользовался в Н-ске, и который преследовал ее в можжевеловых кустах в Высоких Кручах, до самого Белого Древа, на выходе из обычного мира…

«Гард» — она силится крикнуть и не может. А его каким-то странным дуновением относит все дальше. Сам Гард все понимает, кивает головой, говорит, что так нужно и что он ничего сделать не может. «Оставь меня».

Като закрывает глаза. Но странное дело, Извне (уже практически целиком и полностью слившимся с ее сознанием, и поглотившим ее) не меняется. Она видит и чувствует все происходящее (или происходившее?) как прежде, с закрытыми глазами.

«Вперед, Превосходящий, подойди к нему, и я возьму его за руку».

«Подойди к нему, и я возьму его за руку!!!!!»

«Подойди…»

Остатками сознания, способного к анализу происходящего, она понимает, что у нее из носа от напряжения потоком хлынула кровь.

Но Като не сдается.

«Еще чуть-чуть! Подойди к нему».

Да!

Чудовище под ней словно очнулось, обрело снова способность перемещаться по Пределу.

Медленно (каждый шаг измеряется не сантиметрами, а вечностью), медленно они приближаются к коту-Гарду.

И вот настает миг, когда Като дотягивается пальцами до его руки.

Рука восковая, неживая. Да нет же; это не его рука. Это ее рука — его. А держит она (он) — руку своей матери. Желтоватую и восковую, в ней ясно прощупываются мелкие косточки, благодаря которым неживое более тело все еще не утратило человеческих форм; душа покинула ее, с нами ее больше нет.

А мелодия Морриконе, зацикленная, призванная не дать ему погрузиться в сон во время многодневного бдения над умирающей — она, напротив, будет длится столько, сколько потребуется.

Целую Вечность.

Тянется своей, живой рукой…

И берет объемистый сверток. И Като известно, что в нем. Какие-то выводящие из равновесия тело и мозг порошки.

«Это — не мне» — поясняет вдруг появившийся в ее голове разум Гарда.

«Все так говорят!» — Возражает ему разгневавшаяся Като.

Только получается, что спорит она в этот момент сама с собой.

Темной ночью какие-то мужчины что-то выносят из его первой мастерской в сарае на окраине Н-ска.

Ярость.

Като также не питает к ворам приязни, но зачем же было взрывать мастерскую, так, что все ее содержимое вместе с полуночными незваными пришельцами разлетелось винегретом по всей округе?!

«Остановись!» — Кричит она сама себе в мыслях, с трудом прервав поток некоей иной, не имевший к ней отношения реальности.

Да, вот, хорошо, не взрыв, а лаймовые звезды вокруг — так должно быть в ее видении Мрачного предела.

Она (он) едет в машине попутчика. Они смеются. В руке Гарда — револьвер, во второй — какой-то мешок. А на коленях перед ним — девчушка, в чулках в сеточку и сверх всякой меры короткой джинсовой юбке, выше которой деваха полностью свободна от одежки. Ее кожа пепельно-черна, затуманенный взгляд не сфокусирован ни на чем абсолютно, и рот ее застыл безвольно-растекшейся гримасой. В машине остро пахнет серой.

«Думаю, я сделаю ей одолжение».

После тихих слов Гарда оглушительно-громко прозвучал выстрел револьвера, дулом приставленного к виску безвольного девичьего тела, с головой, засунутой в мешок.

«Нет!» — вскрикивает Като в ужасе.

«Нет, ну могли же еще с ней позабавиться на обратном пути» — это слова водителя авто, он только что закурил сигарету-самокрутку, так спокойно и равнодушно облизав край папиросной бумаги, что Като снова пробило в дрожь.

Еще больше времени теперь понадобилось ей, дабы унять судороги и снова обрести себя. Лаймовых звезд вокруг поубавилось. Они с призрачным конем и Гардом остались практически в полной Тьме.

Взрыв реальности.

Мрачные пределы порваны на куски, эта боль невыносима, это ожог оголенного сознания о грани боли!

Мимо, сгорая на лету, как бумажные самолетики, летят лепестки красных бабушкиных роз.

Разлетаются во все стороны, чернея в пепел, бесцветно-белые и раскрашенные фломастерами бумажные лошади и пони.

Истлели и сердца-листья лип, растущие у дома, не слышно смеха родом из беззаботного детства, оно куда-то уплывает, в бесконечное Ничто.

В Никуда.

«Като, ты что-то должна была сделать» — слабеющий, из самых отдаленных глубин ее сознания голос-напоминание от Гарда.

Воды…

Она должна была выпить воды из своей маленькой фляжки, едва только встретила Гарда в Мрачном Пределе.

Она торопливо пьет.

И ее начинает тошнить.

Она пьет еще, в надежде проглотить хоть несколько капель.

И снова рвота.

И снова.

И снова.

Осталось всего две капли.

Не придумав ничего лучше, своей головой, будто полыхающей изнутри огнем, как и все вокруг, как летящие на нее отовсюду тлеющие бумажные лошадки.

Като вылила эти две оставшиеся капли Спасения прямо на свою вспоротую гривой абисского чудовища кисть.

* * *

— Можешь пока заняться девчонкой.

— Герцог?!

Като ощупала пальцами реальность под собой — никакой это не холодно-чешуйчатый абисский конь. Это чуть влажная, покрытая опавшими листьями вязов почва Ульмского леса. А слева клокочет Звенящая вода, и убегает вдаль речушка Эвстен.

В поле ее зрения появилась Энсета, с надо сказать, весьма озабоченным видом, и ее сестра, чьи обычно с презрением и чванством смотрящие на все молочно-карие глаза сейчас превратились в красноватые озерца отчаяния с опухшими берегами век.

— Очнулась, умница-разумница? — С тревогой в голосе пожурила ее ведунья, давая ей какое-то душистое питье. — А говорила, сама справлюсь, как же, — сварливо приговаривала она, придерживая голову Като, пока та отпивала из какой-то глиняной посудины.

Девушка с трудом находила в себе силы, чтобы не терять сознания.

— Гард? — Слетело с ее губ.

— Да лежи ты! — Чуть повысила на нее голос Энсета, с неожиданной силой удержав ее на месте и не давая подняться. — Очнулся твой кот, как ты его называешь, Матей пока продержит его в сознании, пристроили ему на рану пузырь эвстенской рыбы.

Ну конечно! Что ей-то самой мешало подстрелить в тот злосчастный момент птицу или рыбину из лука и не использовать оболочку желчного пузыря вместо целлофана, чтобы закрыть ею гардову рану?

Но нет же. Понадобилось идти сложным путем. Чрез дебри Мрака…

На секунду Като показалось, что она снова в Пределах, и перед ней мерцает одна-единственная лаймовая звездочка, с которой сыплются ей на голову по одной редкие снежинки.

Голова взорвалась невиданной доселе болью.

— А ты как хотела? На отдыхать, думала, на Превосходящем едешь? — Заметив ухудшение ее состояния, принялась ругать ее ведьма. — Хорошо хоть, догадалась на рану свою вылить ту склянку, раз уж тебя полоскало.

— Вы все видели? — Ошарашенно прошептала девушка потрескавшимися, пересохшими губами.

Ведунья кивнула на своего пушистого любимца, зависшего над ликом лежащего неподалеку Гарда. Парень редко, но ровно дышал, хоть глаза его были прикрыты. И не было больше никакого кошачьего облика!

— Удивлена, да? Шаини следит за ним, не беспокойся, второй раз он не даст ему от нас уйти.

— Не Шаини, — начала было заплетающимся от усталости языком Като.

Но Энсета пожала плечами — она не стала уточнять, что так удивило и взволновало девушку, а просто заставила ее выпить отвара снотворных трав.

Но мы-то с вами знаем — Като не ожидала увидеть Гарда в его человеческом обличье. Ведь Матей с Энсетой, прекрасно зная о магических свойствах каменной чаши водопада — напоили Гарда водой прямо из нее, едва парень пришел в себя. И они вовсе не считали его перевоплощение обратно в тело юноши чем-то удивительным и невероятным.

Каким-то образом Энсете удалось залатать рану Гарда, да так, что с боком, стянутым шелковыми нитками веселой лаймовой расцветки, спустя лишь пару дней он уже не терял сознания, и хоть пока и не включался в беседу, лежа на кровати «Золотого клена», но слушал рассказ Матея. Ведьма отбыла куда-то по своим делам, предпочитая не задерживаться более, чем это было необходимо, в гостинице, пребывая где-то на свежем воздухе. И Като, отметив не слишком-то хорошее расположение к себе ведуньиного ученика — Матея, в отместку попросила его рассказать о том, как они с Филиалой, Айреком и Энсетой в один прекрасный день надумали выкрасть пресловутый Шерл, теперь исчезнувший в пенистых водах волшебного Эвстена.

Герцог скривился. Сначала предложил ей свежеприготовленного отвара из девясила, японской софоры и некоторых других, типично сеймурианских трав, и только потом принялся за рассказ. Потчуя ее лекарствами, он тянул время и собирался с мыслями.

А Като, полулежа в плетеном кресле неподалеку от ложа Гарда, плотнее закуталась в овчинное одеяло, поглощая дольки ледяной дыни и попивая мелкими глотками горячий горький отвар, приготовилась слушать.

Глава 38. Сказание о Хиль-де-Винтере

— Восемь лет назад я жил при дворе в Альбиции. — Нехотя начал герцог, разрезая для нее еще одну ледяную дыню, и неожиданно сморщился — это брызги ментолового фрукта попали ему в глаз.

— У меня были шикарные покои, прямо на одном этаже с царствовавшим королем, приходившимся мне близким родственником. Мы часто ездили с ним на охоту с борзыми, ибо оба были азартны и предпочитали быструю езду. Вечерами мы играли в эритринские нарды — этой игре Брига Мудрого когда-то научил мой отец, герцог Эриринский, и она сразу же пришлась монарху по вкусу. А через стену от меня, в не менее шикарных покоях недавно поселился побочный отпрыск королевы-матери шалунишка-Гельне. Он, кстати, никогда не присоединялся к нам с королем в наших забавах.

Тут Матей усмехнулся, одновременно силясь протереть глаз от капли ледяного сока.

— Представьте, графиня, как он бесился, когда его так звала королева-мать на людях! «Шалунишка-Гельне»! Помнится, слуги придумали насчет этого какой-то анекдот.

— Какой же? — Полюбопытствовала Като, проглотив очередной кусочек лакомства.

Матей смутился, почему-то покосился на лежавшего рядом Гарда. Наверное, анекдот был не таким, который прилично было рассказывать в обществе девушки.

Они немного помолчали, пока Като не спросила:

— Почему она называла его шалунишкой?

— Да, ему всего-то было двенадцать, — герцог обрадовался, что не придется пересказывать пошлый анекдот. — А Бриг, напротив, был уже довольно стар и слеп на один глаз… Приболел он тогда серьезно. Обращался к разным врачам, но лекарства ему совсем не помогали, и становилось только хуже. И вот настал момент, когда светила медицины перестали собирать консилиумы у королевских покоев. Вместо них у ворот дворца толпились уличные гадалки, ведьмы, цыганки, и все, кто не побрезгует и своровать что-нибудь. Король смотрел на них с балкона, качал головой и не решился пускать их во дворец. Только когда однажды его совсем прихватило, он велел привести самую лучшую колдунью. Ту, что сумеет поставить его на ноги.

Матей прервал свой рассказ, потому что у него пересохло в горле, и он откусил ледяной дыни.

— И как же он узнал, кто из них лучше? — Нетерпеливо спросила Като.

— Сказал, что только та будет достойна лечить его, что сможет совершить чудо.

У него побывала не одна сотня гадалок. Они брали его высохшую руку, говорили ему в мельчайших подробностях, что с ним было и когда. Цыганки также раскладывали перед ним колоды карт, рассказывая ему такие подробности его жизни, о которых знал только он. Но короля это не впечатляло, он говорил им всем, что и его придворные дамы умеют раскладывать пасьянс.

И вот однажды, когда мы уже отчаялись найти ему настоящую колдунью, она явилась к нам сама.

Я плохо помню, как она тогда выглядела, и во что была одета, но до сих пор вспоминаю, что она в те времена — до своего путешествия по Мраку — она словно вся светилась изнутри. И этот свет озарял также все, до чего она дотрагивалась. Переступив порог королевских покоев, она направилась прямиком к королю, но он жестом остановил ее.

— Мы бы хотели сначала удостовериться, что ты настоящая колдунья, — слабеющим голосом произнес король, полулежа на ворохе подушек. Вместо одеяла на нем была накинута моя горностаевая мантия.

Колдунья остановилась на полпути и звонким голосом ответила:

— Если вы, ваше величество, желаете посмотреть представление, то лучше бы вам позвать вашего шута.

Что тогда было! Придворные никогда еще не слышали, чтобы кто-нибудь так дерзко обращался к королю. Он тогда тоже рассвирепел и хотел уже ее заточить в тюрьму, но она заговорила первой:

— Я вижу, ваш камин потух, ваше величество, а вам следует оставаться в тепле.

После этого она подошла к камину и просто развела перед ним руки в стороны. И Като, можешь мне не верить, но в камине затрещал настоящий огонь.

Король сразу понял, что это и была самая настоящая колдунья из всех, что приходили к нему, и на радостях решил не казнить ее за дерзость. Он даже позволил ей приблизиться, дабы узнать причину его болезни. Колдунья подошла к нему так близко, что свет, который она излучала, упал и на изможденный недугом монарший лик.

— Ваше величество, — начала она. — не мудрено, что вас точит болезнь; Вы подле себя держите змею, что своим ядом загонит вас в могилу.

Признаться, я тогда подумал, что это она так — про королеву-мать. Змеюка стояла в тот момент по левую руку от меня и все время подавала своему прихвостню, первому советнику, какие-то знаки.

Король задумался, но пожелал узнать, как же ему вылечиться.

— Если вы останетесь во дворце до утра, то навряд ли ваш народ еще увидит вас живым, ваше величество.

Придворные громко зашептались, но король терпеливо слушал, что колдунья скажет дальше.

— Вас спасет только вода из озера, что лежит в кратере потухшего вулкана, на Юго-Восток от Альбиции. Его еще зовут озером Духов.

Не сказав больше ни слова, колдунья вышла из зала, причем никто не видел, куда она пошла, она словно испарилась.

Король приказал немедленно собираться и выезжать к этому таинственному озеру. Он спрашивал «который час» у каждого, кто проходил мимо. И вот, когда все уже было готово к отбытию, королева-мать каким-то образом убедила его, что это все выдумки колдуньи. Не знаю, как она ему это доказала, наверное, ее очень задело, что та сравнила ее с ядовитой змеей. Солнце село, и король остался во дворце.

Рано утром уже пол-Альбиции знало, что Бриг Мудрый почил. Я проснулся от того, что по коридору беспрестанно топали туда-сюда сотни ног. Я, неумытый и в одном шелковом халате, выглянул в коридор. Давным-давно рассвело, а никто даже не потрудился затушить свечи, дымившие в подсвечниках под потолком. Мимо моей двери пронеслось с десяток фрейлин, щебетавших, как целый птичник. Как я понял, они искали траурное платье для королевы. Надо сказать, они его нашли довольно быстро, потому что королева велела его втайне сшить, едва монарх занемог. От фрейлин я тогда не добился ни слова, и они унеслись так же быстро, как пугливые птицы. Следом за ними куда-то торопился старый конюх с ворохом черных перьев; мой давний друг, который научил меня отличать худого коня от доброго, и которому я доверял свои юношеские тайны.

Лицо Матея слегка порозовело то ли от воспоминаний, то ли от пригубленного им заморского портвейна, привезенного из своих личных запасов в «Золотой клен».

— Когда я окликнул конюха, он остановился. Как вкопанный. Бухнувшись в поклон до самой земли, сказал: «Да здравствует король Сеймурии! Ваше величество, не угодно ли вам облачиться в ВАШУ горностаевую мантию? Коронация состоится в Тронном зале».

— Подождите, — Като перебила герцога. — Как же это вы могли быть королем Сеймурии, если вы не были принцем?

Матей вздохнул с таким видом, словно она спрашивала о чем-то очевидном.

— В Сеймурии королем может быть только совершеннолетний ближайший родственник короля. Дети Брига, равно как и мой отец погибли в битве с демонами и кочевниками при Горэйле, когда я был совсем маленьким, так что единственным наследником был я.

Уверенный, что мой звездный час настал, я направился тогда в Тронный зал, рассчитывая раздать указания к церемонии моей коронации. Я шел как есть, в шелковом халате, занятый мыслями о короне и горностаевой мантии, в которую меня вот-вот должны были торжественно облачить.

Поэтому первым, что мне бросилось в глаза в зале — была великолепная расшитая золотом мантия, струившаяся тяжелыми складками с резного трона Сеймурии. Уже после я обратил внимание, что собравшиеся в Тронном зале все, как один, держали руки у пояса, где подвешено оружие, и пристально следили за мной, слишком пристально, ожидая, когда я приближусь к ним. Я взглянул в глаза вдовствующей королеве и понял, что просто так престол она не отдаст, и остановился в нерешительности, застывший, как памятник Первому королю во дворе у фонтана.

— Что же вы медлите, герцог Эритринский? — Обратилась она ко мне, не замечая, что вопреки закону назвала меня герцогом. — Все уже приготовлено к церемонии.

Я в нерешительности топтался на месте, краем сознания понимая, что меня ждет. Проблема была в том, что я никогда не сталкивался ни с чем подобным, с изменой и предательством, строго говоря, я вообще жил при дворе словно у короля за пазухой, пестуемый им взамен всех его погибших при Горэйле детей. Наконец, я самонадеянно решил, что никто и ничто не может мне помешать получить мантию престолонаследника, и я двинулся за ней.

Я скорее чувствовал, чем видел, как меня медленно окружали со всех сторон. Звенели мечи, вытаскиваемые из ножен, лица их обладателей принимали жестокое и циничное выражение. Краем глаза я заметил, что они ходят и выстраиваются на шахматном полу дворца, как пешки. И лишь королева оставалась на своем месте, словно ферзь, ждущая своего хода, чтобы нанести решающий удар противнику.

Я ринулся к дверям, надеясь спастись бегством. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прыжками преодолеть парадный коридор и достичь главной лестницы. Я бежал так, как не бегал никогда в жизни, понимая, что от этого зависит моя жизнь. Одним прыжком я перемахнул через полпролета, но тут же заметил, что навстречу мне неслась дюжина вооруженных стрельцов из королевской охраны. По иронии судьбы они сейчас занимались противоречащим своим прямым обязанностям делом.

Я повернул обратно, хотя и оттуда слышался топот моих преследователей. Наконец, настал момент, когда я очутился прямо в центре узкого коридора, а справа и слева ко мне приближались гвардейцы. Я в ужасе заметался в поисках выхода. Мне казалось, все, я загнан в угол и участь моя предрешена. Но выход все же был. И я воспользовался им, выпрыгнув из окна третьего этажа.

Като от удивления пролила на себя остатки отвара.

— Как же вы ничего не сломали? — спросила она, энергично растирая пятно салфеткой со стола.

— У жены трактирщика есть чистая одежда, графиня…

— Я бы хотела послушать, что случилось дальше, — ответила Като, бросив салфетку.

— А дальше мне просто повезло. Если бы я упал на спину, то неминуемо повредил бы хребет, а гвардейцы прирезали бы меня в том кусте гортензии, как поросенка для праздника Урожая. Но, как я уже говорил, мне посчастливилось упасть на руку, которую я тут же и сломал.

Като хмыкнула.

— Невелико счастье.

Герцог почти сердито посмотрел на нее.

— Нужно благодарить судьбу за то, что не случилось чего-то худшего, а не сетовать на нее, за то, что жизнь не постелька с розами. — Матей явно смотрел на мир иначе, чем Като. Помолчав немного, он продолжил.

— Радуясь, что так легко отделался, я подвелся на ноги и узрел откуда-то взявшегося взнузданного и оседланного пасущегося скакуна, прямо под окнами покоев, на королевской клумбе. Думаю, его предусмотрительно оставил там для меня мой старый мудрый конюх. Вскочил я тогда на коня как раз вовремя: гвардейцы едва не настигли меня, когда я на полном скаку пронесся мимо.

Не зря говорят, что у страха глаза велики. Сколько мы скакали по городу, столько мне казалось, что за мной гонятся. И даже когда мы свернули в лес на окраине Альбиции, мне чудился стук копыт позади. Нервы мои окончательно сдали, я и не замечал, что постоянно подстегиваю скакуна, заставляя его нестись все быстрее и быстрее. Мы не доехали даже до первого хребта северных отрогов Ульмских гор, и бедное животное пало от изнеможения. Мне ничего другого не оставалось, как бросить загнанную лошадь и продолжить свой путь пешком, одному, в мрачном лесу без оружия. Я не захватил даже перочинного ножа, а со всех сторон до меня доносился вой и крики диких зверей, вышедших на охоту. Но тогда я боялся встречи с гвардейцами больше, чем с самым свирепым хищником.

Я шел сколько мог, есть хотелось неимоверно, и как назло я не нашел в лесном дерне ни одной ягодки. Хотя, думаю, они бы только раздразнили мое чувство голода. Усталость тоже взяла свое, и я опустился под ближайшим деревом, потому что ноги мои подкосились. Вокруг ползали муравьи, дождевые черви и какие-то жуки. Помнится, я смотрел на них и гадал, такие же они гадкие на вкус, как и их вид, или нет. Спать не хотелось. Так я и просидел до утра, размышляя о том, куда мне идти и к кому податься. Вспомнив, что до Совитабра должно быть меньше дня пути верхом, я решил идти в этом направлении. Я надеялся обратиться к главе города, наивно думал, что он поможет мне вернуть законный престол. А сейчас мне смешно, когда я вспоминаю подобные мысли. Уж кто-кто, а главы этого городишки всегда умели остаться при своем и не перечить Первопрестольной.

Но тогда я полагал, что глава с радостью отдаст мне все войско Совитабра, чтобы с ним я обрушил свой гнев на столицу-Альбицию. Да он бы даже не стал меня слушать, тем более что на город постоянно нападали.

— Волколаки?

— Тогда еще нет. Проигравшие битву при Горэйле пустынные народы. — Матей заметил, что Като не понимает, кто такие пустынные народы. — Дикари настоящие. Заходят иногда в Ульмские горы, чтобы поохотиться. Но это настоящие дикари. Никаких благ цивилизации.

Като слабо улыбнулась. Что Матей мог знать о благах цивилизации?

— Нападали регулярно, — продолжил он. — А теперь о них ни слуху, ни духу. Что-то у них стряслось, а что, никто в Сеймурии толком не знает.

Но речь сейчас не об этом. Спустя какое-то время я достиг южных отрогов Ульмских гор.

В тот день я не встретил никого в лесу, и подумал, что действительно был на много миль один. Я с трудом нашел реку Эвстен, так как хотел искупаться в ней и предстать перед главой города в чистом виде. Эвстен — горная река, вода в ней холодна, как полярная ночь, и не согревается даже под палящим июльским солнцем. Но это меня не остановило, и, скользя по камням на дне, я вошел в реку. От холода у меня зуб на зуб не попадал, но я старался как можно тщательнее смыть дорожную пыль и грязь. Можете представить себе мое удивление, когда меня окликнули по имени. Я оступился и нахлебался воды, представляя, что это гвардейцы настигли меня. Но когда я вынырнул, то обнаружил, что это всего-навсего та самая ведьма, что развела огонь в очаге королевских покоев. Она сидела прямо на берегу и задумчиво бросала камешки в воду, подперев голову рукой. Но как только я вознамерился выйти из воды, она проворно вскочила и не появлялась, пока я не оделся. Думаю, она все равно подглядывала за мной, спрятавшись за деревом, потому что когда она, наконец, появилась, на ее лице играла странная улыбка.

— И угораздило же тебя родиться герцогом, — вздохнула она с таким видом, словно сей факт расстраивал какие-то ее личные планы.

Отвернувшись от меня, она снова повторила свой колдовской фокус, и на берегу закружились, засвистели языки пламени. Правда, все остальное она делала своими руками, как и все женщины. Колдунья достала из своего мешка что-то похожее на котелок, наполнила его до краев водой и повесила над костром. Затем из ее мешка появился копченый окорок, который она, не колеблясь, весь отдала мне. А я был так голоден, что обглодал его в мгновение ока. Колдунья наблюдала за мной, как за животным в зверинце. В ее глазах плясали искорки смеха, но голос ее был серьезен, когда она ко мне обратилась.

— Куда путь держишь, герцог?

Я не стал от нее ничего утаивать и рассказал, что направляюсь в Совитабр за помощью. Когда я сказал ей это, она взглянула на меня, как на неразумное дитя.

— Нужно идти на Хиль-де-Винтер, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Признаться честно, никто еще не смел вот так просто указывать мне, герцогу, Эритринскому, что делать, а что нет. Тогда это меня сильно задело, но я промолчал. Она это заметила и усмехнулась.

— Ты еще молод, герцог, — услышал я от нее. — Кто знает, как дальше сложится твоя жизнь, а замок, твой наследный Хиль-де-Винтер Эритринский — может стать твоим оплотом и несокрушимой твердыней, для какого бы ни было врага.

— Даю голову на отсечение, что замок уже стерегут люди королевы. Она знает, что это единственное мое законное владение, и без боя Хиль-де-Винтер не отдаст.

— А ты все-таки умеешь мыслить, герцог, — неожиданно засмеялась она. — А я уж думала, что при дворе это совсем не принято.

Она снова вывела меня из себя. На этот раз мне потребовалось гораздо больше усилий, чтобы сдержаться.

— Хиль-де-Винтер нужно брать, — задумчиво проговорила она, бросая в закипающую воду в котелке пучки душицы.

— Может быть, у тебя имеется войско? — Саркастично поинтересовался я.

— У меня есть сила, — ответила она тихо. — Помрачать людские умы.

Думаю, мой ум она точно помрачила. Иначе как бы ей удалось убедить меня идти на замок, пока мы пили чай?

Колдунья попросила меня рассказать об устройстве замка. Для наглядности я даже сделал его план из речных камней, обозначая посты часовых пучками травы. Все это время, пока я рассказывал, она ни разу не перебила меня. А только внимательно слушала, так и не сказав, как она собирается без войска брать замок, огромный и неприступный, скалой высившийся на острове посреди моря Кэтлей.

— Завтра выступаем, — небрежно кинула она мне и легла спать прямо на траву, я последовал ее примеру, подложив под голову ее походный мешок.

Когда я проснулся, меня уже ждала моя порция завтрака, состоящая из свежезажаренной рыбы, заветрившего куска хлеба и травяного чая. Это был настоящий крестьянский завтрак, о котором мы при дворе не имели ни малейшего понятия, и мне первый раз в жизни довелось отведать такую скромную пищу.

Сама колдунья куда-то отлучилась, но остался ее мешок. Меня раздирало любопытство, очень хотелось узнать, что настоящие колдуньи используют в работе. Но в тот момент меня неожиданно больше заинтересовало другое: моя сломанная рука перестала болеть и двигалась вполне нормально. Наверное, она каким-то образом вылечила перелом, пока я спал. Все-таки она очень наблюдательна, если заметила, что я не левша, а ел и пил с помощью левой руки. Это было еще одним проявлением ее силы, и я поймал себя на мысли, что опасаюсь ее.

Мои тревожные мысли прервало ее появление. Она что-то мурлыкала себе под нос, и весь ее вид выражал беззаботную радость. Это никак не вязалось с тем, что она в одиночку собиралась захватить замок. Я напрямик спросил ее об этом.

— И чего ты беспокоишься? — Удивилась она.

— И все-таки я до сих пор не понимаю, как мы сможем это провернуть, — настаивал я, требуя объяснений.

— Это не твои заботы, — отрезала она. — Но если у меня все получится, ты мне кое в чем поможешь.

Я почувствовал, как у меня в груди екнуло сердце. Я уже представил себе, как она сделает из меня своего подопытного кролика и будет испытывать на мне страшные заклинания.

Внезапно налетевший сквозняк, оглушительно захлопнувший двери и окна самого просторного номера «Золотого клена», очень кстати позволил герцогу прервать свой рассказ. Гард тихо застонал, и Като, поднявшись, для того, чтобы дать ему попить колодезной воды, отметила, что все еще проваливается во Мрак, когда совершает резкие движения.

— Думаю, мне стоит поторопиться со своим рассказом, я и так уже слишком долго перенапрягаю вас, графиня.

Като помолчала, удобнее усаживаясь в кресле и прикладывая к горящему, как ей казалось, лбу, графин с ледяной водой.

— Больше всех нетерпения в день похищения шерла выказывал Айрек. Я заметил также, что Филиале неприятно, что ее помощник ведет себя подобным образом, поэтому счел нужным осадить его вместо моей дамы.

— Не кипятись, сынок, — Айрек в тот момент едва сдержался. Все-таки я имел право говорить ему такие вещи, потому что…

Герцог снова прервал свою речь, подав нашей графине новую порцию успокаивающего зелья, заметив, что она зеленеет на глазах в тон лаймам из корзинки с ледяными дынями.

— Может быть, закончить в другой раз?

Като махнула на него рукой.

— Нет, нет, очень интересно, продолжайте.

— Ну что ж, — сокрушенно вздохнул владелец Хиль-де-Винтера.

Пока мы с Айреком смотрели друг другу прямо в глаза, как два мартовских кота, в ожидании, кто же первым отведет взгляд, Филиала помогала Энсете чертить пентаграмму. Нам нужна была огромная фигура, чтобы вместить нас всех, да еще и лошадей, а Энсета своими трясущимися от старческих болезней ручками в одиночку вряд ли способна была сотворить фигуру величиною с целое поле.

— Все готово, — неслышно подошла к нам Филлиала. — Айрек, помоги МАСТЕРУ с заклинаниями. Ты это уже умеешь.

Она говорила о нем, как учитель начальных классов о своем подопечном: «Вот, пожалуйста, полюбуйтесь! Мы уже кое-что выучили!» Такой тон задел его неимоверно, но когда он обернулся за разъяснениями к Филлиале, она прильнула ко мне и у него на глазах поцеловала со всей страстью, на которую была только способна.

Гард в этот момент через силу усмехнулся, что Матей не мог не заметить.

— Так вот, — продолжил Матей, делая вид, что не замечает гардовского саркастичного смешка. — Айрек скорчил физиономию разъяренного хорька и ошибся в заклинании, перепутав строку, за что получил еще и нагоняй от Энсеты. Самое смешное, что возразить ей он не мог, иначе вместо него быстро нашли бы кого-нибудь другого. Пожалуй, когда в деле участвовали три мастера, четвертым мог быть кто угодно, даже попугай, лишь бы он повторял за всеми слова заклинаний. И думаю, он был бы лучшей кандидатурой, ему бы никогда не взбрело в его птичью голову стащить у нас из под носа камень. Признаться честно, это был самый большой позор не только в моей жизни, но и в памяти Энсеты, как она теперь говорит. Филиала же подобными подробностями с нами не делилась, а мы не спрашивали.

Перед тем, как вызвать этих абисских чудовищ, мы решили как можно веселее провести день. Мы прекрасно понимали, что если хоть кто-нибудь из нас хотя бы запнется во время вызова, мы можем все расстаться с жизнью. Единственное, мы не позволили себе выпить ни капли спиртного, потому что они этого не любят, эти кони. А так хотелось уединиться с графином какого-нибудь кроваво-красного шато и забыть обо всем: о риске, на который мы шли, об этом камне, из-за которого так круто изменились наши жизни. Права была Энсета, когда говорила, что простому смертному нельзя приближаться к таким вещам. Этого мы не учли.

Тянуло выпить нестерпимо. Особенно, когда в сознании то и дело проносились мысли о смерти. И я не выдержал.

Но как только я откупорил пробку, в моем чулане появилась Филиала, она вырвала у меня из рук бокал, но не удержала, и он разбился о пол, разлив свое содержимое. Багряное шато плохим предзнаменованием разлилось по паркету, в нем отражалось взволнованное до невозможности лицо Филиалы.

— Ты хочешь нас всех угробить? — Голос ее дрожал, а на лице заблестели большие, как ее глаза-изумруды, слезы.

— Иди сюда, успокойся, — я усадил ее рядом с собой.

Она прильнула ко мне, и больше уже мы с ней не говорили о том, что нас ждет…

Энсета закончила все приготовления, это дело мы доверили ей вовсе не потому, что нам самим было лень этим заниматься. Просто она все это умела и знала лучше нас. Айрек помогал ей, и она послала его за нами, сказать, что все готово. Можно представить себе его чувства и эмоции, когда он нашел нас в разгар наших утех. Филиале, по-моему, было почему-то особенно приятно мстить ему таким образом за что-то. Но за что — я так и не успел ее спросить. Направляясь к двери, которую Айрек совершенно бестактно оставил распахнутой, она задержалась на секунду, и ее взгляд на мгновенье остановился на моем лице, словно она хотела запомнить его получше перед долгой разлукой. Мне хотелось, чтобы с ней остались не только воспоминания о проведенных вместе со мной безоблачных днях, но и что-то, что напоминало бы ей обо мне. И тут я вспомнил, что в моей комнате все еще находилась эта странная шкатулка, привезенная однажды рыбаками с острова Жертв, родины Филли. Не сказав ей ни слова, я взял ее за руку и повел в свою комнату, банально пообещав «сюрприз». Мы долго шли по мрачным, величественным дворцовым переходам, опоясанным высокими каменными колоннами, петляли, взбираясь по бесконечным узким винтовым лестницам, по которым я долгие годы ходил бок о бок только со своим одиночеством. А теперь, вернее, тогда, у меня была она. И я не хотел ее терять, за те чувства, что, мне казалось, она мне дарила, я готов был отдать все, что имел, включая этот замок, пустой и мрачный, такой же, как и я сам.

Но что я мог сделать, чтобы задержать ее? Продлить хоть на несколько мгновений то время, что судьба отвела нам? Тогда мне казалось, что в жизни ничего более счастливого и теплого у меня больше не будет, и я так и сказал ей. А она рассмеялась, когда я с этими словами подарил ей шкатулку. Ее бездонные, как хаос, глаза при этом заблестели, и я понял, что она встречалась со шкатулкой раньше или, по крайней мере, знает ее предназначение. Мне так хотелось спросить ее об этом, но нас снова нашел ее ученик. Он нашел нас не совсем обычным способом, использовав свои магические способности, но Филиала предвидела это и успела скрыть от него шкатулку под своим крылом.

После этого у нас больше не было возможности поговорить наедине. А если бы и была — я не знал бы, с чего начать. Слишком многим хотелось поделиться с ней. Но такова жизнь: счастье всегда имеет обыкновение заканчиваться так неожиданно.

Голос Энсеты неожиданно вырвал меня из раздумий:

— Мы теряем время. Пора начинать.

Какое это все-таки глупое выражение — терять время. Как можно терять время, находясь рядом с любимой? По-моему, потерей времени была вся эта пустая затея с кражей камня. Но понял я это в последний момент, когда поздно было что-то менять и отказываться. В конце концов, я не мог подвести Энсету, я слишком многим был ей обязан.

Меня охватило знакомое головокружение и тошнота, к которым я так и не привык, несмотря на все старания Энсеты. Поэтому, когда мы достигли Цитадели, я приходил в себя настолько медленно, что ей опять пришлось применить одно из лечебных заклинаний. Если честно, я был признателен ей за это, потому что вовсе не хотел свисать с седла в полуобмороке на глазах у Айрека и Филлиалы.

Сквозь постепенно исчезавшие радужные круги, плывшие у меня перед глазами я, наконец, смог рассмотреть то, ради чего мы все это затеяли — на постаменте из грубо обтесанного песчаника светился Шерл. Как раз вовремя тошнота прошла, я еле смог удержаться в седле, потому что конь Мрака подо мной взвился на дыбы, неестественно долго зависнув в воздухе. Краем глаза я увидел, что нас теперь окружала стена из настоящего огня. После того, как мне удалось успокоить нервного демона, я запрокинул голову вверх и не смог разглядеть, какой высоты была стена из трепетавших на пустынном ветру язычков пламени. Наверное, она заканчивалась далеко за облаками, а может, еще дальше.

Филиала вытащила откуда-то горсть прибрежного песка и бросила в пламя движением, напомнившем мне сеятеля газонов. Ее старания не увенчались успехом. Стена оставалась такой же неприступной, самые мощные заклинания не могли ее укротить. Тогда она взмахнула крылом и, выкрикнув какое-то странное слово, обрушила на стену пламени грохочущий водопад. Сначала мне показалось, что ей частично удалось потушить огненную стену, но, присмотревшись, я понял, что стена только ближе подползала к нам. Сирена тоже, видимо, это заметила, потому что оставила попытки сломить ее магически и сказала:

— Нужно брать камень и уходить. Чего мы ждем?

— Как только ты возьмешь камень, Филиала, связь разрушится, — менторским тоном заметила Энсета. — И никто не знает, где мы все окажемся.

И не успела она это договорить, как Айрек рывком заставил своего коня подвинуться ближе к постаменту с камнем. Мы подумали, что его конь сам прыгнул в центр круга, испугавшись наступавшей на нас огненной стены, но мы ошибались. С быстротой молнии он схватил камень и так же быстро исчез.

В тот момент мне показалось, что кто-то опустил мне на плечи весь земной шар, и я безвольно повис в седле, потеряв сознание.

Очнулся я только на следующее утро посреди Белой пустыни. Ветер и песок еще не успели скрыть следы вороного коня, которому, наконец, удалось сбросить мое бесчувственное тело и вернуться в Абисс. В двух шагах от того места, где я лежал, в песке остались углубления от его копыт, а дальше след неестественно обрывался. Видно, почувствовав свободу, конь сразу же перенесся в Третий мир, хотя мог достигнуть Абисса и обычным путем — на горизонте земля была покрыта густым туманом, а скользкий влажный воздух клубился над ней волнообразно, как бушующее море — там начинался Предел.

Голова моя раскалывалась так, что я с трудом понимал, где я и что я здесь делаю. Я еще все не мог поверить, что Айреку удалось обмануть нас всех и выйти сухим из воды, вернее — невредимым из огня. Если я не выдержал напора огненной стены, то Филиала и Энсета вполне могли погнаться за ним и настичь, вернуть камень. Поэтому, не обращая внимания на дикую жажду и палящее солнце, я сосредоточился на заклинании обнаружения следов. Язык мой заплетался, когда я читал простенькое заклинание, и выбери я что-нибудь посложнее — кто знает, чем бы все закончилось, может быть, отправился бы в Путь через Абисс.

Сделав ставку на простоту, я не прогадал — в нескольких километрах от меня находилось само Святилище, а у его подножия — следы двух лошадей. Они вели в одном направлении, но скоро обрывались. Оставалось только гадать, кто преследовал Айрека (первый след, несомненно, принадлежал его лошади), Филиала или Энсета? Еще один абисский конь, как видно, перенесся сразу в Мрачный предел, ибо следов его я не обнаружил. Кто же, будучи на его иссохшей спине, последовал в Пределы Мрачного Безумия — ведьма, учившая меня искусству, или моя демоница?

Силы мои были на исходе, я падал от охватившей меня слабости, поэтому добрался до Хиль-де-Винтера не многим меньше десяти дней. За это время я не использовал ни одного заклинания, даже костер в лесу развел собственноручно, лишь бы поскорее прийти в себя. Вся эта история с камнями вымотала меня и морально, и физически.

Когда я, наконец, добрался до замка, я сразу же принялся разыскивать своих вчерашних соратников. На поиски Айрека, разумеется, даже не стоило тратить сил и времени: с помощью Шерла он стал недосягаем. След Энсеты обрывался где-то в Абиссе, я был уверен, что ей не удалось выбраться оттуда живой, мне не раз приходилось слышать от нее истории о людях, побывавших там. По ее словам, никто еще не вернулся из Третьего мира живым и в полной мере здоровым, если сумел вернуться вообще.

А вот Филиалу я искал не один месяц, и даже год. Я искал ее здесь, в Сеймурии, потому что знал — она ни за что не появится на вашей земле — там она слишком необычный персонаж, как она любила говорить. Я прочесывал Ульмский лес и горы всеми заклятиями, которые мне удавалось вспомнить, я часами просиживал перед кристаллом в библиотеке, пытаясь уловить в его дымке знакомый силуэт с крыльями — все без толку. За несколько лет я исследовал всю Сеймурию — можете мне поверить, никто не знает нашу небольшую землю лучше меня, но так и не нашел ее. Конечно, для крылатого существа воздух — тоже место обитания, но там искать практически бесполезно, также, как и под водой, и я утешился мыслью, что она находилась в одной из этих двух стихий. Страшно было подумать, что с ней что-то произошло или Айрек расправился с ней. Поэтому скоро я перестал называть ее имя, когда раскладывал подаренный ею пасьянс и переключился на поиски Айрека, хотя заранее знал, что это все равно, что с закрытыми глазами искать иголку в стоге сена.

И вот, спустя столько лет, мою демоницу привозят на лодке в Хиль-де-Винтер, на продажу, выставив ее нагой, на всеобщее обозрение, на невольничьем рынке. Офицеры, вознамерившиеся заполучить деньги за сирену, объяснили свои действия так — крылатая женщина крала у капитанов из разных стран золото и драгоценности, иногда монеты большого достоинства — для этого она, завидев торговый корабль, бросалась неподалеку от него в воду с расчетом, чтобы ее «спасли» и взяли на борт. А там, как оказалось, демоница всегда действовала по одному сценарию — кутила с капитаном корабля.

Матей несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул.

— К чему вам все эти подробности, графиня?

— Никакая я не графиня, — начала было Като.

Герцог Эритринский властным жестом призвал ее к молчанию.

— Прекратите говорить глупости. Я уже вижу, что утомил вас долгим рассказом, да и вашему другу не мешало бы отдыхать и набираться сил. Энсета скоро подменит меня и наверняка сварит какое-нибудь чудодейственное зелье, о котором я и не слыхивал. Мой вам совет — устраивайтесь поудобнее и вздремните хоть часок, вы слишком многое слышали и видели за последнее время. Вот так, давайте я прикрою окно. Спите спокойно. А рассказы о Хиль-де-Винтере никуда от вас не денутся, они будут ждать своего часа.

Content

Моранн Каддат
Сказания о Хиль-де-Винтере

Глава 1. Не то сон, не то дракон

Глава 2. Все в шоколаде

Глава 3. Мисс К. Камбрези

Глава 4. Высокие Кручи

Глава 5. Мадам К. Камбрези

Глава 6. Взрыво-вишня

Глава 7. Охота на полузверя

Глава 8. Казнь и «Красная роза»

Глава 9. С возвращением, Като

Глава 10. Преследователь и перевоплощение

Глава 11. Вдова Клико

Глава 12. Голодными тропами

Глава 13. Без коня и жизнь не та

Глава 14. Звенящая вода

Глава 15. Цепной кот

Глава 16. Огненный рино

Глава 17. Кому веселье, кому — работа

Глава 18. На коне-горе

Глава 19. Падение Хиль-де-Винтера

Глава 20. Взятие замка

Глава 21. Верные ответы

Глава 22. Канапе для Кицунэ

Глава 23. Ангстлох

Глава 24. Гранатовые игрища

Глава 25. Плоды страсти

Глава 26. С возвращением, герцог

Глава 27. Предисловие

Глава 28. Белый дым

Глава 29. Дары ткмеров

Глава 30. Встреча

Глава 31. Кухонное разоблачение

Глава 32. В больнице

Глава 33. В канве другого узора

Глава 34. Пролетая над Хиль-де-Винтером

Глава 35. Огненная шуба

Глава 36. Битва за Шерл

Глава 37. Во Мрак

Глава 38. Сказание о Хиль-де-Винтере