Моранн Каддат

Сказка замийской пастушки

Давным-давно маленькая девочка Марисандра… Ах, я совсем уже и забыла, ну с кем ни бывает, что крошка-Мар терпеть не могла, когда ее вот так называли — Марисандра — с громоздкой торжественностью, примерно с какой подданные ее отца носили огромные неудобные головные уборы, увешанные златом, во время преисполненных пафоса праздничных церемоний. Как вы понимаете, девчушку я назвала ее полным именем оттого, что те времена, о которых я поведу свой рассказ — они действительно были так давно, что о них уже все и забыли, за исключением, пожалуй, меня одной.

Не отвлекаться? Разве же я отвлекаюсь, мой дорогой господин, о, не пожалевшей златой чужеземной монеты для старушки за ее рассказ. Нисколечко, я лишь пытаюсь точно вспомнить, когда же все случилось-то с крошкой-Марисандрой, то есть с Мар… Никак не менее трехсот пятидесяти годков назад, смею предполагать.

Хорошо, хорошо. О Марисандре, так о Марисандре.

В тот день, о котором я веду свой рассказ, Марисандре исполнилось семнадцать зим и семнадцать с половиною лет. Это у вас, чужеземцев, к семнадцати годам юноши расправляют горделиво ширящиеся плечи, без двух минут будучи мужчинами, высматривая себе будущих жен среди вчерашних компаньонок по играм в песочнице. А в Замии еще триста лет назад не было редкостью, что семнадцатилетние вовсе и не помышляли в таком возрасте о браке, ибо считались они совсем еще детьми. И потому девчушки семнадцати годков отроду весело и беззаботно проводили свое время — если не помогая матерям по дому да по хозяйству — то собирая в пустыне кактусовый цвет да ягоды на кактусовое вино, да ныряя за съедобными моллюсками на мелководьях моря-Кэтлей, да вечерами прядя, вышивая себе новые юбчонки, да починяя тканые попоны боевым-быкам — метакам своих отцов.

Почему я говорю «юбчонки» вместо «одежка»? Все просто, мой дорогой чужеземный друг, в те времена в Замии ни юноши, ни девушки не носили другой какой одежды, за исключением юбки из пестрой газельей шкуры, да и сейчас еще отказываются заматываться тряпьем по-иностранному, с ног до головы, в некоторых племенах, я слышала, где-то в самом сердце Белой пустыни.

Вот и наша Марисандра, до пояса нагая, ходила в пустыню с подружками за кактусовыми ягодами на вино. К семнадцати годкам у нее были длинные волосы, куда длиннее хвостов ваших коней, чужеземец. И цветом они были черные, чернее Дня Зимней Ночи, что и у нас, в Замии, бывало, случалось, когда Тьма поглощала раз в году готовое народиться на Востоке Большое Светило, оставляя людей на попечении лишь у Луны да Малиновой планеты Войны.

К слову, Марисандра была краше большинства своих сверстниц: тонкая талия, перевитая нитками стеклянных бусин да раковин; длинные, прямые газельи ножки, изящные кисти, блестящие живые глаза, чувственный ротик да торчком стоявшие округлые грудки — ее достоинства можно было перечислять до бесконечности. Жаль, что у Марисандры был один недостаток, решивший ее судьбу — излишняя горячная храбрость заменяла ей рассудительность.

В тот день, о котором я веду свой рассказ, она снова отправилась за кактусовыми ягодами, окруженная стайкой своих подруг, не отстававших ни на шаг от своей прекрасной предводительницы, дочери вождя племени в долине Ниурашпушту.

Смеясь да пересмеиваясь, рассказывая друг другу обрывки новостей из других племен, подавая их под соусом собственных, часто ни на чем не основанных сплетен-догадок — так девушки и проводили день, раздвигая иссохшие космы трав, попадавшихся им по пути, и выискивая среди них мелкие, с ноготок, плоды кактусов; оных в Замии прозвали «золотыми крошками» — не за их желтые колючки, а за прекрасное, на вес золота, вино, которое готовили из их ягод.

Но внезапно девичья тонкая ручка наткнулась не на «золотую крошку» — а на огромный, чуть загнутый птичий клюв, торчавший из головы с мертвыми, сапфирово-молочными глазами. Не знаю, водятся ли в вашей стране гулы, чужеземец? Так вот, в тот день наша Марисандра наткнулась в пустыне на мертвого гула — зрелище само по себе доселе невиданное — никто еще в те времена не имел несчастия видеть гула ни живого, ни, тем более, мертвого. И не нападали еще эти твари в те дни на одиноких пастухов да путников в пустыне под покровом Тьмы.

Раздвинув чахлые колосья травы, мешавшие ей осмотреть тушу гула целиком — Марисандра, наконец, узрела его. Серое, будто ощипанное, тело, кожистые крылья, конечности с острейшими когтями, и, конечно же — птичья голова со смертоносным клювом и демоническим, манящим взглядом сапфировых раскосых глаз.

— Что там, Мар? — Окликнули девушку подруги, обиравшие ягоды с большого куста опунции чуть поодаль.

— Ничего. — Соврала наша красавица, она уже и сама не знала, отчего не сказала подругам правды. Забыв о «золотых крошках» — она некоторое время так и сидела, уставившись на серебряный кинжал, торчавший из птичьей груди мертвого демона пустыни.

Вот я и говорю, ничего бы с ней больше не случилось, кабы она забыла об убиенном демоне да присоединилась к своим подругам, направлявшимся к следующему кусту опунции, раскинувшему спелые пурпурные ягоды-отростки во все боки. Так нет же — Марисандре хватило безрассудства вытащить кинжал с синим камнем в эфесе, до странности походившим на сапфировые глаза этого самого гула. Оказалось также, что кинжал вовсе не весь и не целиком был из серебра — скорее, его выковали из дамасской стали, а благородного металла хватило кузнецу лишь на гарду да эфес.

… И мертвое чудище, до того неподвижной тушей лежавшее меж пустынных трав — оно разом было поглощено песками Белой пустыни.

Спрятав кинжал под юбку из шкуры редкой королевской газели, Марисандра направилась к своим ничего не подозревавшим подругам, и глаза ее то и дело теперь поблескивали странным, молочно-сапфировым блеском.

— Марисандра, дочь моя, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, отчего так долго? — Это отец ее, вождь племени, убеленный сединами двухсотлетний — нет, еще не старец — а крепкий мужчина-воин — он с тревогой в голосе приветствовал свою крошку-Мар, задержавшуюся в Белой пустыне дольше всех своих подруг.

— О отец, давший плоть мне, кровь и имя! Я оттого возвратилась позже обычного, что отыскала в пустыне плоды священного пейота, я думаю, наш жрец будет рад моей находке.

И выскочила вон из дома, пытаясь скрыться от неудобных вопросов.

От первоначального ее намерения показать найденный ею кинжал жрецу-шаману не осталось и следа. Вместо этого с лишком храбрая крошка-Мар отправилась на то самое место, где и обнаружила странный кинжал — в сердце Белой пустыни.

— Ну здравствуй, человеческий отпрыск, — прогаркал с хрипотцой тот самый гул, дожидавшийся ее на том самом месте, где она вытащила из его груди кинжал.

И крошка-Марисандра, едва не выронив злосчастный кинжал, пустилась было наутек — не тут-то было. Чудовище пустыни развернуло с шумом свои кожистые крыла — да пронесшись над ее черноволосой главой, приземлилось снова пред ее ликом.

— Не твой это кинжал, девица, ужель не видишь — не твой глаз заточен в эфесе из этого поганого металла, — продолжал вещать демон песков.

Марисандра, действительно, пригляделась — то, что она сначала приняла за самоцвет-лазурит — на деле более походило на сапфировый, с молочными прожилками, глаз чудовища перед ней.

— Видишь? — Снова молвило ей чудище. — Это око гула.

— Гула? — Непонимающе переспросила девушка, не знакомая доселе с демонами пустыни и их именем.

— Да, гула, крылатого демона Ночи Белой пустыни, — засмеялось чудище, громко клацая своим огромным острым клювом. — Какой только выродок вашего племени додумался вдеть этот глаз…

— В нашем племени не делали этого клинка, — уверенно ответила Марисандра.

— Я имею в виду в вашем, человеческом, племени! — Продолжая гоготать, отозвалось чудище. — Отродья, глумящиеся над оком, полным магии…

— Магии, говоришь? — Заинтересованно прошептала Мар, по-новому разглядывая синий глаз в эфесе и весь кинжал в целом.

— … магии ока Первобытного Демона Пустыни…

— Так подойди и отними у меня его, если он тебе нужен, индюшачий переросток! — Выпалила дочь вождя, размахивая кинжалом перед самым клювом пустынном твари. — Или твоя тушка годна лишь бесполезно торчать с верхушки бархана, как цветок кактуса, воткнутый ради красы в кактусовое желе? Что ты там разглагольствуешь о Первобытных временах?

Демон сложил и разложил свои морщинистые серые крылья, громко щелкнул клювом — на этот раз не смеясь, а от злобы.

— Прародитель пустынных гулов испокон веков лакомился лишь младыми девичьими телами, выбирая таких, как ты — с тонким мускулистым станом и благородной кровью, с красивыми глазами на десерт, да трепещущей, аки перламутровый кактусовый цвет на ветру, грудью…

Но Марисандра уже не слушала пустынное чудовище, она со всех ног неслась обратно в деревню.

— Отец, о воля над моей волей… — Вбежав в жилище вождя, она остановилась, словно наступила в зыбучие пески, совсем забыв о том, что хотела спросить его о самом первом из пустынных демонов.

— … и оставь ее у развилки дорог меж двух больших опунций, там, где этих тварей видят чаще всего… — Отец ее также прервал свою речь, узрев перед собой так неожиданно ворвавшуюся посреди Ночи к нему в покои Марисандру.

У ног его лежала, связанная, одна из ее подружек, с которой они вместе ходили по кактусовые ягоды; девушка пусть и не блиставшая красотой, зато, как и Мар, благородного происхождения — гулам она определенно пришлась бы по вкусу.

— Куда… — Начала было она, краем сознания начиная понимать, какую участь уготовили ее подруге. Та, наморщив лоб и черные узкие брови, — смотрела теперь с напряженной обреченностью на ворвавшуюся так не кстати дочь вождя.

— Марисандра…

— Отец! — Крикнула дочь его. — Как ты посмел! Я думала, ты ограждаешь наше племя от всяческих напастей, тогда как ты…

— Да как ты сама посмела так разговаривать с отцом, о причина моего гнева, о распущенность от моего потакания тебе!

— Причем здесь потакание! Ты потакаешь гулам-демонам? Ты отдаешь им благородных кровей девушек из нашего племени, этим мерзостям из пустыни?

Где-то у переносицы ее отца собралось несколько не предвещавших ничего хорошего складок.

— Связать ее вместо Фелиандры, о мой народ, моя длань возмездия за дочернюю неблагодарность на все мои заботы о ней, — полным ярости, но в то же время и беспросветной печали голосом молвил он.

И тотчас же войлочные полотнища, выкрашенный рыжеватой хной, развешенные по каменному жилищу тут и там — отдернулись, и небольшая круглая комнатка, занесенная снаружи почти доверху песками пустыни — комнатка вместила в себя десяток воинов из его личного отряда. Я же говорила, что горячая голова Марисандры покоя ей не даст отведать…

— Куда делся кинжал, после того, как они отдали деваху гулам? — Спокойно и беспристрастно спросил старуху-рассказчицу путник-чужеземец в накинутом по самые глаза капюшоне, восседавший все это время на гарцующем под ним черном, как смоль, коне без гривы. Старуха-пастушка, закутанная в цельное полотнище, как в последнее время все чаще стали облачаться замийцы — она даже перестала в какой-то момент бормотать самой себе всю эту историю, и взгляд ее больше не следил за вислобрюхими черными свиньями да горбатыми быками-метаками, разбредавшимся все более по окружавшей их Белой пустыне в поисках корма.

— Куда делся кинжал? — Переспросила старуха, и в этот момент в ее выцветших глазах вдруг особенно ярко промелькнул какой-то сапфирово-синий отблеск. — Откуда же мне знать, куда делся этот злосчастный кинжал? Отец не отдал меня на поживу гулам, и еще до следующего утра огромный Первобытный гул, втрое превосходящий свое племя размерами и свирепостью, но не имевший одного глаза — гул унес из деревни всех женщин и детей, а мужчины-воины, включая моего отца, отправились на их поиски. Конечно, я отдала ему кинжал с Оком Первого гула, лишь бы это помогло ему отыскать их всех. Да только никто не вернулся, я так и осталась в этой деревне одна, да так и пасу с тех пор оставшуюся скотину…

Content

Моранн Каддат
Сказка замийской пастушки