Сукачев Вячеслав Викторович

Вилена

Вячеслав Сукачев

Вилена

На улице пуржит, и в доме тем уютнее, чем сильнее бьются в стекла порывы ветра, с шорохом рассыпая снежную крупу. Макушки тополей вздрагивают от этих порывов и тянут к окну бледно-зеленые, словно бы выгоревшие на солнце голые ветви. Возле табачного киоска, который виден из кухонного окна, останавливается высокий мужчина в лисьей шапке. Он достает деньги из внутреннего кармана и протягивает их в окошечко. Получая взамен блок сигарет и сдачу, мужчина неловко принимает деньги, и ветер тут же вырывает из его рук бумажку. Она, переворачиваясь, летит по воздуху, падает на черный, выметенный дворником тротуар и несется в сторону реки. Мужчина, сделав за ней несколько шагов, безнадежно машет, плотнее запахивает утепленное кожаное пальто и торопливо пересекает улицу. Тетя Нина из табачного киоска приоткрыла дверь и поверх очков смотрит вдоль тротуара. Но бумажку уже не видать, и тетя Нина, сердито поправляя очки, с треском захлопывает дверь. Маленький серый комочек, притаившийся за асбестовой трубой, сквозь которую протянуты в деревянный киоск электрические провода, испуганно взмахивает крыльями, и его тут же сносит ветром на молодой тополек. Распушив перья, воробьишка недовольно встряхивается и, мимоходом глянув на окна пятого этажа, улетает. И вновь только снежные змейки струятся по черному асфальту да изредка пробегают осторожные машины, подслеповато вглядываясь в улицу залепленными снегом стеклами.

Вилена вздыхает, поправляет на плечах теплую шаль и, подперев мягко-округлый, детский еще подбородок, вновь смотрит в окно. Теперь ее внимание привлекает дядя Вася из соседнего дома. Он на своей инвалидной машинке заехал в сугроб, который намело поземкой возле детской площадки, и теперь никак не может выехать. Смешная с виду машинка вздрагивала, дергалась, пытаясь вырваться из внезапного плена, и вместе с нею вздрагивала и раскачивалась Вилена у окна. Наконец, словно выбившись из сил, машина затихла, распахнулась широкая низкая дверка, и на снег вывалился безногий дядя Вася. Посмотрел под колеса, сутулясь из-за костылей под мышками, достал лопату с короткой ручкой и, присев на култышки, начал медленно копать. Коротенькие костыли остались торчать в снегу, и было как-то странно и нехорошо на них смотреть. Потом из дома выбежал молодой парень в спортивном синем костюме с белыми широкими лампасами. Он, как показалось Вилене, шутя подтолкнул машину плечом, и она выкатилась на ровное место так охотно, что ему даже пришлось придержать ее. Дядя Вася, повиснув на своих почти детских костылях, снизу вверх протянул парню руку и ловко вскочил в машину. Из тонкой выхлопной трубы выплеснулся сизый дымок, машина дернулась и покатила по двору. Парень проводил ее взглядом и убежал в свой подъезд. Узкие колеи, оставшиеся от колес, задымились снегом и уже вскоре затянулись им, словно лейкопластырем…

Вилена вновь поправляет шаль и только собирается вместо левой руки опереться подбородком на правую, как в комнате звонит телефон. Она вздрагивает от этого неожиданного звука, спрыгивает с белого табурета, на котором стояла коленями, и, чувствуя, как покалывает затекшие ноги, медленно идет к надрывающемуся от звонков телефону.

— Да, — тихо говорит она в трубку и смотрит при этом на небольшой пейзаж Айвазовского, помещенный в небрежно сбитую рамку, покрашенную золотином.

— Вилена, доченька, — слышит она голос матери, — ты пообедала?

— Конечно.

— А что ты ела?

— Грибной суп и гречку с молоком.

— Ну вот молодец, — вздыхает мама. — А уроки приготовила?

— Нет еще.

— Что же ты делала?

— В окно смотрела, — все так же тихо отвечает Вилена.

— Ну и ладненько, — немного растерянно говорит мама. — Но ты все-таки про уроки не забывай… Хорошо?

— Хорошо, не забуду.

— Ладно, доченька, меня уже зовут…

— А на дачу мы поедем? — Вилена упорно и сосредоточенно рассматривает морской пейзаж.

— На дачу? Не знаю, доченька, в такую погоду вряд ли… А ты хочешь на дачу?

— Да.

— Ты ведь знаешь, это надо с отцом решать. Все, Леночка (мать иногда звала ее и так), до вечера.

— Хорошо.

Вилена положила трубку, подошла к картине и потрогала то место, где на морскую гладь падал пучок света от невидимой луны. Но она ничего не почувствовала от этого прикосновения, только шершавую поверхность старательной копии…

Минут через десять телефон зазвонил вновь. На этот раз она услышала голос Миши Горелкина и несколько оживилась, что было заметно, впрочем, лишь по простодушному румянцу на ее бледных щеках.

— Ленка (Мишка звал ее только так), ты опять сонная?

— Нет.

— Что «нет»? Я же слышу.

— Я во сне по телефону не разговариваю, — очень серьезно сказала Вилена и присела на тахту рядом с телефонным аппаратом.

— Ладно, не разговаривай. — Миша, похоже, ухмыльнулся. — Вы на дачу едете или нет?

— Не знаю… Мама говорит, что в такую погоду вряд ли.

— Какая погода? — взорвался Мишка. — Нормальная погода. В лесу сейчас тишина, только белки по веткам прыгают. Я не понимаю…

— А вы едете? — тихо перебила Вилена.

— Конечно! Я в случае чего один поеду.

Вытянув ноги и внимательно разглядывая самодельные тапочки с азиатским орнаментом, Вилена спокойно сказала:

— Ишь ты, герой какой…

— В общем, вечером созвонимся, хорошо? А то тут у меня трубку вырывают. — Послышался неясный шум, какие-то хлопки, а потом вновь приблизился насмешливый Мишкин голос: — Кирка-пробирка будет говорить…

— Виленочка, здравствуй, — протяжно-ласково поздоровалась Кира.

— Здравствуй, Кира, — не поддаваясь соблазну заговорить так же протяжно, ответила Вилена. — Что ты хотела?

— Ой, Виленочка, мне тебе столько-столько надо сказать, но при этом изверге разве спокойно поговоришь по телефону…

— Тогда до завтра, да? — И Вилена опустила трубку.

На следующий день после обеда, когда низкое солнце, перевалив зенит, стало заглядывать в окна и в комнатах рассеялся тот особенно приятный зимний свет, которому, возвращаясь домой, радуешься уже с порога, Вилена, облокотившись на подоконник, смотрела на улицу. Метель уже прошла. Еще утром, когда она уходила в школу, суматошно раскачивались ветви тополей и гремела водосточная труба над хлебным магазином, оторванная штормовым ветром в самом начале осени. Пронзительно-колючий, настывший во льдах и снегах порывистый ветер трепал полы ее шубки, пробираясь под вязаную шапочку и что-то холодное, бесчувственное нашептывая в порозовевшие от его прикосновения уши. Вилена подняла было руки, но побоялась задавить этот шепот, такой тихий и беспомощный, как слепые котята, народившиеся у соседской одноглазой Мурки. А теперь вот ничего этого уже нет… Никуда не бежит ветер, на ходу подметая стаканчики от мороженого, не хлопают плакаты с белыми буквами над зданием метеослужбы, не прячутся от его неловких, колючих прикосновений прохожие люди. Прохожие, потому что они проходят и проходят мимо дома, а люди — потому что все они человеки… Все, кроме одного — Мишиного папы.

— Вилена, доченька! — кричит из комнаты мама. — Ты уже собралась?

— Нет. — Вилена глубоко вздыхает.

— Ну как же, доченька… — Мать, уже в брючном костюме, с дорожной сумкой в руке, заглядывает на кухню. — Скоро папа приедет, а ты еще даже не переоделась.

Мама у Вилены красивая. И зовут ее очень хорошо — Александра Николаевна. Она работает диктором на телевидении. Вилена думает, что таких красивых дикторов, с таким приятным родным голосом и большими добрыми глазами нет даже в Москве. И вообще нигде больше нет. Так она думает уже давно, четырнадцать лет.

— Доченька, вот твой лыжный костюм, переодевайся скорее. Вилена, что ты на меня так смотришь? Ты же в этом костюме поедешь?

Минут через десять Вилена видит, как подъезжает отец на белых «Жигулях». Он всегда ездит очень осторожно и держится всегда только правой стороны. Наверное, это оттого, что папа у Вилены близорукий человек. «Жигули» медленно разворачиваются и замирают у самого подъезда, перекрыв узкий проезд вдоль дома. Вилена знает, что, едва папа поднимется в квартиру, ему начнет длинно и зло сигналить какой-нибудь таксист, и тогда он, роняя в прихожей вещи, сорвет с вешалки пальто и, не дожидаясь лифта, бросится вниз.

— Виленочка, папа уже приехал?

— Да.

— Покричи, доченька, ему в форточку, чтобы он не ставил машину возле подъезда. Только осторожно, не простудись.

Вилена видит, как папа вновь достает ключи и долго возится, открывая переднюю дверь.

Деревья, уставшие от ветра, понуро и терпеливо ждут весну. И даже сегодняшнему солнцу они не рады, потому что оно не греет, а только светит, как настольная лампа. Можно было бы подумать, что деревья с осени спят, как медведи в берлогах, но Вилена знает, что это не так. Деревья не спали…

Отец уже поставил машину в стороне, возле мусорных ящиков, где была небольшая бетонированная площадка. Он вытянул и поднес к глазам руку, а потом быстро пошел в подъезд.

— Доченька, Вилена! — опять зовет ее мать. — Достань, пожалуйста, из холодильника пакет с мясом, а то забудем. И уложи в целлофановый мешок хлеб.

Деревья оживают, когда на них садятся птицы, пусть даже самые маленькие, как эти вот суетливые и любопытные синички. Вилена это очень хорошо видит: ветви у тополей становятся мягче, кора теплеет, и бесконечно долго пружинит какая-нибудь веточка, радостно раскачивая крохотную птицу с хорошеньким зеленым брюшком и черным клювиком. А когда синички начинают прихорашиваться, поочередно приподнимая крылышки и выщипывая из-под них дневную усталость, деревья улыбаются им. Этого нельзя увидеть, как нельзя увидеть глубину моря на картине Айвазовского, это можно только почувствовать…

— Виленочка, папа пришел. Налей ему, пожалуйста, чаю, сделай бутерброд.

Папа пьет чай с бутербродом и читает газету «Известия». И никто ему не говорит, что это вредная привычка. Папу зовут Эрнест Иванович. Когда-то, очень давно, жила его бабушка, эстонка. Мама говорит, что Вилена странно похожа на нее. Папа преподает философию в институте. Они учились вместе с мамой в Московском университете, и еще с ними учился Мишин папа. Они все там и познакомились…

— Вилена, доченька, ты что наденешь, — валенки или сапоги?

Тетя Нина из табачного киоска закрывает окна деревянными щитами и запирает дверь. Суббота. У нее короткий рабочий день. Подбегает маленький человек в заячьем треухе и начинает размахивать короткими руками. Тетя Нина открывает киоск и дает ему пачку папирос «Север». Маленький человек убегает, а тетя Нина долго возится с замком, опечатывая киоск.

— Спасибо, доча, — говорит отец, — очень вкусно.

Наверное, была у отца эта бабушка эстонка, потому что он как-то забавно выговаривает все слова с буквой «ч». У него за этой буквой всегда как бы угадывается «э». Может, потому, что Родина его бабушки тоже начинается с буквы «э»?

Звонит телефон, мама снимает трубку, и уже только по тому, как она говорит: «Да, мы готовы. Сейчас спускаемся вниз и едем», — Вилена догадывается, что она разговаривает с Мишиным папой. Никогда больше не становится у нее голос таким неестественным, каким он бывает, когда она разговаривает с Мишиным папой.

— Вилена, девочка, ты так повзрослела — я тебя не узнаю!

Это мамина подруга Аглая Федоровна, она ведет детские передачи, наверное, поэтому ей кажется, что она хорошо понимает детей. А вот Вилена давно уже знает, что Аглая Федоровна очень хочет выйти замуж. Теперь — за этого Феликса, которого они захватят по пути. Они бы, наверное, и еще кого-нибудь захватили, но больше нет места в машине.

— Что же ты хочешь — восьмой класс, — многозначительно вздыхает мама. — Такой возраст.

— Да, да, Сашенька, в этом возрасте…

Через лобовое стекло дорога кажется гораздо ближе и опаснее. Невольно начинаешь как бы тоже управлять машиной и даже дергаешь ногой, когда надо тормозить. Но зато здесь такой хороший обзор и можно совсем не смотреть на длинное чернобровое лицо Аглаи Федоровны, как-то странно неподвижное, с заметными следами пудры на лбу и щеках.

— Даже сам Макаренко недооценивал всех отрицательных факторов…

Они пересекают площадь, сворачивают на проспект Космонавтов и мимо больших многоэтажных домов, построенных совсем недавно, направляются в западную часть города. Здесь много заводов, больших и маленьких, здесь городская тепловая электростанция, ее видно отовсюду: огромные трубы, словно действующие вулканы, день и ночь курятся жирными столбами дыма, горизонтально плывущими по небу. Вилене кажется, что и люди здесь живут особенные, чем-то похожие на все эти заводы, которые вызывают в ней настороженное уважение и непонимание. Почему-то она упорно представляет, что завод — это множество круглых больших котлов, над котлами горят яркие костры, а мимо них ходят маленькие люди в промасленной одежде и длинной кочергой помешивают огонь. О том, что находится в котлах, Вилена никогда не думала…

— Вон и Феликс! — над самым ухом Вилены вскрикивает Аглая Федоровна. — Вон, за остановкой, Эрнест Иванович, видите?

— Да, конечно, — поспешно отвечает папа и резко тормозит прямо на проезжей части. Грузовик, едва успевший отскочить в сторону, гневно сигналит и проносится мимо.

— Госп-поди, Эрик, — говорит мама, — к обочине-то можно было подвернуть?

Папа вздыхает и виновато молчит.

— Здравствуйте всем! — Феликс всегда говорит так.

Теперь мама сидит за папой, а Аглая Федоровна между нею и Феликсом, маленьким, лысоватым человеком с выпуклыми синими глазами. Высокие и острые колени Аглаи Федоровны стоят чуть ли не на уровне его плеч, и, когда Феликс заговаривает с мамой, он заглядывает через эти колени, как через высокий забор. Вообще-то он смешной, этот Феликс. Он, например, сильно боится морозов и не любит работать: однажды мама попросила его наколоть дров, и он так долго собирался, что их наколол папа, пришедший от колодца с водой. Но взрослым с ним хорошо: он знает много анекдотов и все умеет достать.

— Знаете, как муж ждал жену на остановке? — спрашивает Феликс, стаскивая с головы шапку и расстегивая ворот дубленки. — Жена, значит, говорит: встречай меня после работы…

Вилену всегда волнуют и радуют маленькие, теплые домишки, мимо которых проезжают они на окраине города. Засыпанные снегом, приземистые, они доброжелательно и спокойно смотрят небольшими окнами на проносящиеся мимо машины. Вилене кажется, что люди здесь никуда и никогда не спешат. Вечерами они ходят друг к другу в гости и так долго пьют чай из пузатых самоваров, что их носы становятся морковного цвета, а лица — цвета вареной свеклы. Однажды, взглянув на самовар, они замечают в нем свое отражение и долго, взахлеб смеются. А вечером, когда они расходятся по домам, где их ждут маленькие серьезные дети, эти люди обнимаются и раздают поцелуи, словно прощаются навек…

— Эрик, возле конечной нас ждут Горелкины, ты не забыл? — спрашивает мама.

— Я помню, разумеется, — рассеянно отвечает папа, то и дело поправляя очки и дергая рычаг передачи: пошел сложный участок с крутым подъемом.

Город, можно сказать, кончился. Сразу за подъемом промелькнут грязно-серые строения мясокомбината, несколько жилых домов из красного кирпича с двускатными шиферными крышами и небольшая водонапорная башенка с продолговатыми, узкими оконцами в самом верху. А потом — все. Речка. Мост. Горы песка. Вытащенные на берег катера и баржи, неудобно лежащие на боку. Мелкие кустики тальника, проточки и заливы, которые давно уже подо льдом: на нем неподвижными темными точками сидят рыбаки. И уже только после них начнется настоящий лес, который тянется далеко на северо-восток, пряча под хвойным покровом нарядно раскрашенные дачки, издали похожие на игрушечные домики, в которых живут игрушечные люди — лилипуты…

— Горелкин! — вскрикивает Аглая Федоровна, она умудряется все и всегда увидеть первой.

Едва они останавливаются, подбегает Миша Горелкин (Угорелкин — зовет его Вилена), веселый, возбужденный, в красной лыжной шапочке, лихо сбитой набекрень. Миша высокий, и у него уже обозначился темный пушок над верхней губой, который, как это ни странно, смешно Молодит его. У Миши всегда какие-то дикие идеи: то он хочет на лыжах вернуться в город и зовет с собой Вилену, то вдруг ночью уйдет в тайгу, чтобы проверить свою смелость.

— Дочка, к тебе же обращаются. — Мать толкает ее в плечо. — Ты что, не слышишь? — Она открывает дверцу, и Миша вместе с шумом дороги врывается в машину.

— Лена, пошли к нам. — Миша берет ее за руку, чтобы помочь выйти. — И Кира тебя ждет.

Вилена внимательно и долго смотрит на постепенно скучнеющее лицо Миши и наконец коротко отвечает:

— Нет…

— И почему было не пойти? — вслух недоумевает мама, когда они едут дальше. — Вечно ты, Вилена, с какими-то странностями.

Аглая Федоровна поспешно поворачивается к матери и прикладывает длинный палец к тонким губам, покрытым вишневой помадой, что должно означать: тихо, не травмируй психику ребенка. Это сейчас очень опасно.

Почему так говорят: в лесу, как в сказке? Да нет же, неправильно это! Лес — это и есть сказка. Одна эта елочка чего стоит: высокая, серебристая, стройная, запорошенная снегом, она встала немного обособленно от остальных. Конечно, каждая птица захочет посидеть на ней, и еж укроется под ее низкими, разлапистыми ветвями, где у самого ствола так темно и надежно. Но это летом, а сейчас? Чьи это следы насквозь прошивают полянку и скрываются под еловым сумраком? А вот и еще тоненькие строчки на снежном покрывале, и чем ближе к елке, тем их больше. Мыши? Да, они. А это разгуливала сорока, заглянула под ель, кого-то испугалась и рванулась вверх, ударившись о ветку. С пушистой ветви просыпался снег, и она облегченно прянула от земли, разминая онемевшие древесные суставы.

Вилена трогает еловую ветвь, склоняется над нею и пробует различить ее запах. Едва уловимо пахнет хвоей, смерзшимся снегом и слабым теплом, которое живет внутри каждой иголки под тонкой зеленой кожицей.

А вон тот пенек — разве не сказка? Вилена улыбнулась, разглядывая его. Стоит под большой снежной шапкой, кругляшки от срубленных сучков совсем как глаза и рот, лопнувшая кора в аккурат на месте носа, немного Кривого и тонкого, но так даже лучше. Вид у пенька озорной, задиристый. И вот уже и самой Вилене хочется поправить вязаную шапочку, подбочениться — ответить на молчаливый вызов, войти в сказку.

— Вилена, доченька-а! — кричит мама. — Ты куда пропала-а-а? Немедленно иди помогать!

Вилена вздыхает, ласково проводит пальцами по шероховатой, грубо мужской коже пенька, потом приседает и быстро пишет пальцем на снегу: «Я скоро вернусь». Эти же слова она повторяет шепотом и долго пятится от пенька, который на расстоянии из забияки превращается в поникшего, кем-то обиженного мужичка. Конечно, ему не угнаться за красавицей елью, она и смотреть-то на него не хочет, для нее только солнце да ветры поют нескончаемые песни да манят далекие снежные вершины, куда даже ей навеки заказан путь…

— Доченька, разве можно так? — спрашивает мама. — Посмотри, все взрослые работают, одна только ты у нас бездельничаешь. Нехорошо, Вилена. Папа уже воды принес, печку растопил, мы с Аглаей Федоровной посуду перемыли, ужин готовим, Феликс вещи из машины принес, и только ты еще ничего не сделала. Почисть, доченька, картошку, а потом приготовишь наверху постели. Хорошо?

Аглая Федоровна усиленно гремит посудой, усиленно не слышит, что говорит мама, не смотрит в их сторону, но Вилене сразу все становится понятно.

Вилена садится поближе к печке, берет столовый нож и начинает чистить картошку. Вначале ей это занятие не нравится, и она большие круглые картофелины превращает в маленькие кубики. Но вскоре попадается презабавная картошина, которая чем-то смахивает на Аглаю Федоровну. Она тоже какая-то плоская, с длинной головой на длинной шее, и у нее тоже торжественно-назидательный вид, словно бы картошка сейчас начнет всех учить, как надо из маленькой картошины выращивать крупные, настоящие клубни. Вот только здесь надо немного подрезать, а здесь — проявить тонкие губы и обязательно так, чтобы верхняя накрывала нижнюю, а теперь можно поставить на припечек и вволю смотреть!..

— Вилена, девочка, что это ты такая веселая? — спрашивает Аглая Федоровна. — Тебе нравится чистить картошку? Ну-ну, продолжай.

А вот эта круглобокая картофелина — чем не Феликс? Только надо сверху воткнуть спичку и на нее посадить тоже кругленькую маленькую картошинку. И поставить вот так, рядом… Тогда совсем ум-мора…

— Хм, — поджимает тонкие губы Аглая Федоровна. — Смеяться одной в обществе взрослых, Вилена, считается неприличным. И знаешь — почему? У взрослых может создаться впечатление, что смеются над ними.

Вилена выбегает на крыльцо и здесь сталкивается с покуривающим сигаретку Феликсом.

— Виленочка, дорогуша! — изумляется Феликс. — Первый раз вижу тебя веселой! Что произошло? Что стряслось в этом мире?

Феликс пучит на нее свои добрые рачьи глаза и всплескивает короткими руками, в самом деле озадаченный столь бурным весельем. Но разве можно удержаться от смеха, когда после картофельного смотришь на живого Феликса? Когда у него такой вот кругленький живот, а у Аглаи Федоровны…

В спальне — она располагается на втором этаже все еще холодно. Скрипят морозные половицы, густо пар валит от дыхания, спину без шубки сразу пробирает мороз, который через неделю, в следующую субботу, станет Дедом и придет на праздничную елку. Кружевницы, белошвейки Деда Мороза разукрасили окна в спальне тончайшими узорами. Сложные линии, каждая тоньше паутинки, замысловато переплетаются, чертя самые неправдоподобные сюжеты и мотивы. Можно часами стоять и смотреть на это чудо, оно кажется вечным, никаким силам не подвластным… Но вот уже первая капелька появляется в верхнем углу стеклянного квадратика. Она потихоньку полнеет, набирается сил и скоро, очень скоро вырвется из своего угла и покатится по этим чудо-кружевам, оставляя после себя светло-молочную разрушительную полосу — будто метеорит пронесся по тунгусской тайге. Крохотный уголок, из которого вытаяла капля, начнет расти и постепенно опускаться вниз, начисто слизывая волшебное рукоделие, но зато за ним, за этим пространством, освобожденным ото льда, проявится, как на фотопленке, целый мир: со снегом, тайгою, птицами и зверями и высоким белесоватым небом, наискось перерезанным тающим следом самолета…

— Вилена, мама передала тебе шубу, — поднялся в спальню отец. — Надень, пожалуйста.

— Папа, — Вилена пристально смотрит на него темно-синими глазами, — а как звали твою бабушку?

— Мою бабушку? — удивленно тычет указательным пальцем в переносицу отец. — Гм-м-м… Ее звали Регина Эрнестовна.

Ужинают они уже затемно. Электричества на даче нет, и потому зажигают сразу три толстые свечи: одну ставят на старый кухонный шкаф, вторую в центре круглого стола, а третью свечу держит в руках отец, не в силах сообразить, куда ее можно пристроить. Огонь от свечей особенный, это Вилена заметила давно: внутри свечного огня есть как бы еще один огонек, поменьше и побледнее. Но именно этот внутренний огонек, если на него долго смотреть, вдруг превращается в самые разные загадочные фигуры… Вот эта, отдаленно похожая на человеческую, стоит как бы на воткнутых в землю шпагах, а голова у нее муравьиная, и эта более чем странная фигура тоже внимательно смотрит на Вилену, глаза у нее очень выпуклые, даже не так — выдвинутые вперед и медленно вращаются вокруг оси, а внутреннее пятнышко зрачка остается неподвижным. Потом Вилена припомнит, что…

— Эрик, мы ведь тебя ждем, — громко говорит мама. — В конце концом, поставь ее на припечек! А ты, доченька, можешь включить магнитофон. Мы же отдыхать приехали…

— Да-а, можно вообразить, что сейчас творится у Горелкиных, — многозначительно произносит Аглая Федоровна.

— Чего там, они отдыхать умеют. — Мама вздохнула.

— Кстати, про отдых, товарищи. Приходит однажды муж домой и видит…

Музыку, которая сейчас звучит, Вилена не любит. Особенно не любит она очень модную певицу, большеротую, заплывшую успехом. Вилене больше нравятся тихие лирические песни, которые можно петь, не размыкая губ, про себя. Тогда успеваешь многое: петь и думать о деревенском вечере у маминой бабушки, когда на озере кричат гуси, а девчата уже идут с дойки и поют частушки. Так было в прошлом году летом в деревне у небольшого озера, густо заросшего камышом, среди которого поселились водяные крысы — ондатры… Вилена ходила в клуб, там устраивались танцы под гармошку. И, кажется, там, слушая гармошку, она поняла всю прелесть таких песен, как «Вот кто-то с горочки спустился», «Темная ночь», «Подмосковные вечера», «Огонек». Эти песни как-то особенно тревожили Вилену. И когда кто-то принес магнитофон, подключил его в сеть и запустил громкую и визгливую музыку, Вилена просто-напросто ушла из клуба. Магнитофонная музыка показалась настолько неестественной, как если бы в детский сквер пришли люди с бензопилой…

— Вилена, доченька, ты почему салат не ешь? Он очень вкусный. Попробуй, это Аглая Федоровна готовила.

— Дети сейчас — им не угодишь. — Аглая Федоровна высокомерно взглянула на Вилену. — Уж они-то себе ничего не смогут приготовить, за это я ручаюсь. Столовские щи для них будут высшим мерилом кулинарного искусства.

— Возможно, что к тому времени столовые будут иными, — заметил отец.

— Я очень сильно сомневаюсь. Феликс, вам еще положить салату?

— Да, конечно! Спасибо, очень вкусно, — скороговоркой отвечает Феликс: у него смешно шевелятся (ходят по голове, как определила Вилена) уши, когда он ест.

— Вилена, что за музыку ты поставила? — недовольно хмурится мама. — Мы же не на деревенских посиделках, право.

Слышатся приглушенные хлопки, и комната наполняется тревожным зеленым светом, в котором покачиваются и плывут предметы на кухне.

— Это Горелкины! — вскакивает мама.

— Конечно, — подтверждает Аглая Федоровна. — Они прекрасно умеют отдыхать, широко: с выстрелами, ракетами, лыжными вылазками… Ведь так, Феликс?

— О, да! Безусловно, — торопливо дожевывая, отвечает Феликс.

У всех этих скрытых (якобы скрытых) упреков и намеков один-единственный адресат: отец Вилены, который, конечно же, отдыхать не умеет, потому что любит и более всего ценит на даче тишину, покой, уединение. Шум, гам, сюрпризы ему надоедают в институте, но этого никто не хочет брать в расчет.

Распахивается дверь, и в комнату влетает вывалянный в снегу Миша Горелкин. Он сощуренно разглядывает собравшихся за столом, заразительно смеется, блестя в полусумраке зубами.

— А мы на лыжах поехали!

— Как — уже?! — в один голос восклицают мама и Аглая Федоровна.

— Да, поехали, — повторяет Миша. — Папа сказал, чтобы вы нас догоняли.

— А вы что, поужинали уже?

— Давно! — Миша опять смеется. — Мама сварила пельмени.

— Вот видишь, — шипит и с упреком смотрит на мать Аглая Федоровна. — Люди пельмени поели, просто пельмени. Зато теперь уже на лыжах. А вот нам надо было обязательно потушить картофель, наготовить всего, как на свадьбу?

— Собственно, куда нам спешить? — пожимает плечами Феликс. — Лыжня за час не растает, вечер еще только начинается.

— Ах, как вы всегда спокойны, Феликс, — одними губами улыбается Аглая Федоровна.

— Молодой человек, передайте всем, — поворачивается Феликс к Мише, — минут через двадцать мы будем.

Миша отыскивает настороженные прищуренные глаза Вилены, подмигивает и, впустив облако морозного пара, исчезает за дверью.

Луна. Такая огромная и низкая, словно хрустальный шар, внутри которого поставили зажженную свечку, ту самую, что была в руках у отца… Молочный бледный свет, длинные прозрачные тени, крепкий мороз, хруст ломкого наста под лыжами, колючий воздух обжигает дыхание, звонкая невесомость тела, когда кажется, что стоит посильнее оттолкнуться палками, и полетишь с этого вот взгорка над лесами и лугами в незнакомую и светлую даль, прошитую цветущими полянами и парным теплом коротких ливней…

А все — Луна. Не отвести от нее глаз. Она так и тянет, пьет и не напьется твоим взглядом, и уже трудно разобрать, кто кому Нужнее и кто кого любит больше. Если Луна, как говорят умные книги, естественный спутник Земли, то кто для нее человек? Почему эти же книги не скажут, что человек — естественный спутник Луны? Не в том смысле, что попутчик, а именно — спутник. И если Земля — мать человечества, то кем же приходится ему Луна? Надо будет спросить у отца, он все знает. Может быть, Луна — старшая сестра? А может…

— Вилена, доченька, не отставай! — кричит мама далеко впереди. Голос у нее радостно-возбужденный, звонкий и молодой, совсем не похожий на тот, каким она говорит дома.

Но вот уже и горка, с которой все так любят кататься. Она довольно круто падает вниз, плавно поворачивает вдоль речки и постепенно упирается в щетинистую полосу леса, за которой пробита дорога в город. Самое опасное здесь — середина спуска, когда надо поворачивать вдоль речки. Хорошо спускаться по свежему снегу, тогда скорости нет, и даже Вилена с Кирой благополучно добираются до леса. А если как сейчас, когда снег плотно сбит и утрамбован лыжами и морозом, когда он матово светится под луной и даже на взгляд кажется опасно скользким и жестким…

— Держи-ись!

Сбоку, на скорости, налетает Миша, в последний момент хочет затормозить, но не успевает, и Вилена вместе с ним падает в сугроб. Нога неловко подвернута, палки — в разные стороны. Ах, как глупо! И вдруг у самого уха теплый ветерок, живой и щекотный, а потом такой же теплый шепот: «Лена, ты чего?»

— Ничего, — тихо отвечает она. — Мне больно ногу.

— Сейчас! Я сейчас…

Миша поразительно быстро поднимается на ноги и протягивает ей руку. А щека у нее горит и как раз возле того уха, в которое… И Миша почему-то отворачивает лицо. Да что же это такое? Неужели он… Миша срывается и отчаянно уносится вниз, поперечными проездами умело гася скорость, а Вилена, сняв варежку, осторожно трогает то место, что хранит еще тепло Мишиного прикосновения.

Мама, Аглая Федоровна и Феликс уже барахтаются в снегу на повороте, и их свежие, веселые голоса хорошо слышны здесь. А снизу навстречу им поднимаются Михаил Васильевич и Мария Павловна Горелкины — Мишины родители. Впереди с лыжами в руках торопится в гору Кира.

— Ну, доча, поехали? — спрашивает отец, который кажется в спортивном костюме выше и стройнее. Круглые очки его взблескивают под луною, и Вилена хорошо знает, как не хочется ему туда, вниз.

— Вилена-а! — кричит снизу запыхавшаяся Кира. — Подожди… меня-я…

— Поехали, — решает Вилена. — Только я впереди.

— Хорошо, — обрадованно отвечает отец.

Перед поворотом, когда лыжи начали вырываться вперед, а Вилена ногами как бы уже не успевала за ними, она зажмурилась и повалилась на бок. И тут же рядом с нею тяжело упал отец.

— Как, доча, не ушиблась?

— Нет.

— И я, слава богу, очки не потерял…

И так смешно было услышать в его голосе чуть ли не мальчишескую радость от этого обстоятельства.

— Виленочка! Держи меня-я-я!

Кира уже успела надеть лыжи и теперь катилась к ним, испуганно присев на корточки и чертя палками по снегу. Даже издалека было видно, как боятся ее расширившиеся глаза… В самый последний момент она упала, но не так, как надо, а на бок, и ее перекувырнуло несколько раз. Взблескивая под луною, мелькали отполированные снегом поверхности лыж, наконечники лыжных палок, смеющийся Кирин рот.

— Уф! — Кира перевернулась в последний раз и оказалась в аккурат подле ног Вилены. — Наконец-то я вас догнала…

Еще раз они падают на самом повороте, а потом уже не страшно, дальше — пологий спуск и лес, таинственно и тихо живущий среди ночи.

— Догоняйте! — задорно крикнула уже возвращающаяся в гору мама, когда они проезжали мимо по пологому спуску. — Мы будем наверху.

Горелкины их подождали, и дальше они поднимаются все вместе: мама, Горелкины, Аглая Федоровна и Феликс. Нет только Миши.

— Виленочка, — щебечет неумолчная Кира, — нашему Мишке пришла повестка из военкомата, воображаешь? И он совсем заважничал. А это их просто в шестнадцать лет на учет берут. А у него такой вид, словно бы он завтра в армию уходит. Воображаешь? Когда он вчера…

У Киры две маленькие черные косички с синими бантами, прыгающие по плечам, и круглые, веселые щеки. Глаза узкие, цвета грецкого ореха, но такие маслянисто-живые, такие жизнерадостные, всегда веселые, что от одного взгляда на них Вилену охватывает беспричинная радость.

— Он так и сказал? — Вилена тихо смеется.

— Воображаешь? Но и это еще не все, Виленочка…

Луна поднялась чуть выше и косо взглядывает на них, стоящих у самой кромки таинственного леса, из которого внимательно и весело наблюдают за ними неотступные блестящие глаза.

Когда они возвращаются, неожиданно сыплется снежная крупа. Ровный и сильный шорох заполняет лес. Сразу же темнеет, и только этот бесконечный, словно бы переливающийся из одного сосуда в другой шорох свернувшихся в комочки снежинок. Их колючее прикосновение холодит лицо, а когда Вилена поднимает голову и пытается разглядеть то облако, из которого все сыплет и сыплет замороженный дождь, неприятная, жгучая боль заставляет ее поспешно опустить глаза. Но длится это всего несколько минут, а потом Вилена слышит, как поспешно уходит шорох в глубину леса. Он все тише, слабее, слабее и, наконец, гаснет совсем… Нет луны, нет шороха, и лишь доисторическая тишина томит землю, тепло и пушисто покрытую снегом…

— Вилена-а! А-у-у! — далеко впереди кричат ей.

— Мы все идем к Горелкиным. — Это уже мама — тем ненавистным для Вилены голосом.

Миша с Кирой давно уже на даче: их послали протопить камин и убрать со стола. И едва Вилена успела подумать о них, как по всему лесу разнеслось странное шипение, вскоре сменившееся пронзительными звуками наимоднейшей песенки. И лес уже больше не был лесом: приговоренный, растерзанный многократно усиленным голосом, он стал походить на обыкновенный городской парк с маслеными бумажками от пирожков, стаканчиками из-под мороженого, окурками, бранчливыми голосами подвыпивших горожан. «Наш Мишка во-от такой динамик раздобыл и на крыше поставил, — вспомнила Вилена тихо счастливый, заговорщический голос Киры. — Только это пока секрет. А то он меня убьет и под елкой похоронит…» Музыка резко оборвалась, вновь послышалось шипение, потом какие-то щелчки и затем неправдоподобно громкий, изломанный микрофоном Мишин голос:

— Вилена! Доченька! Сейчас же ступай к нам! — Миша не выдержал, засмеялся и уже своим обычным, почти натуральным голосом добавил: — Ленка! Иди скорее. Мы тебя ждем.

А потом повалил снег. И сразу такой густой и плотный, что ближние елки словно бы размазались и поплыли по поляне. Снег рушился отвесно, крупный и пушистый, и легкая радость от его чистоты и невесомости переполнила Вилену.

— А снег идет, — прошептала она слова давно слышанной песенки. — А снег идет… — И, нажимая на палки, побежала к даче по уже сильно припорошенной лыжне. Еще издалека увидела между деревьями слабый огонек, рвущийся сквозь замерзшее окно, и плотно падающий ей навстречу снег. И этот огонек в глубине снегопада, крохотный и теплый среди пустыни зимней ночи, вдруг показался ей похожим на ту бесконечную глубину, которую угадала она в картине Айвазовского. И там и здесь ей виделся целый мир, тайный и глубокий, в который так хотелось заглянуть. Что там, за этим пламенем, и что там, в толще серебристо-голубой морской воды?

Она вошла в дом, запыхавшаяся от бега, с красными щеками и узко сощуренными от света глазами. Горела на столе свеча, в стакане с водой плавали желтые дольки ее отражения, темно проступал квадрат окна.

— Вилена? — Отец вопросительно взглянул на нее.

И так беспомощны были его глаза за круглыми стеклами очков, так устало сведены слабо развитые плечи, и весь он так жалок был и беспомощен, в сиротском одиночестве коротавший минуты над какой-то ученой книгой, что Вилена не выдержала и бросилась к нему, обняла родную голову и порывисто, захлебываясь с детства знакомым запахом его волос, принялась целовать. И отец, словно бы почувствовав эту ее, далеко не детскую уже, жалость к нему, эту горячую и неожиданную ласку, приобнял дочь за холодные плечи, легонько погладил, смущенно уклоняя голову и пряча глаза.

— Ну, доча, успокойся, — наконец сказал он. — И почему ты здесь, а не у Горелкиных?

— Я не хочу к ним…

— Напрасно, — вздохнул отец, наблюдая, как Вилена расшнуровывает и снимает задеревеневшие от мороза лыжные ботинки. — У них весело.

— Тогда почему ты сидишь здесь?

Вилена вдруг почувствовала, как странно и незнакомо выговорился у нее этот звук, эта двойная закорючка, обозначающая букву «ч».

— Мне надо кое-что почитать… Я не успеваю просматривать литературу.

— Папа, а кто она была, твоя бабушка? — Вилена, спрятав руки за спиной, прислонилась к печке и оттуда пристально смотрела на отца.

— Как — кто? — растерялся от неожиданного вопроса отец.

— Кем она работала?

— A-а! — Отец улыбнулся и поправил очки. — Ты вот о чем… Твоя прабабушка была прекрасной матерью и вела большое хозяйство. Она родилась в тысяча девятисотом году — на стыке двух столетий. Понимаешь? Закончился девятнадцатый век, и начинался двадцатый… А ты, если все будет хорошо, доживешь до третьего тысячелетия. Вполне возможно, — отец вновь улыбнулся, — что твои дети появятся на стыке двух тысячелетий…

— Папа, а мы в Эстонию когда-нибудь поедем?

— В Эстонию? — Отец задумался и уже откуда-то издалека ответил: — Да, конечно. Мы обязательно съездим в Таллин, по всей Эстонии проедем.

Падал за окнами снег.

И еще перед сном у нее была одна тайная, сокровенная минута, совершенно не похожая на все остальные минуты в двадцати четырех часах суток. Эта минута, словно пограничный столб, стояла на страже реальной жизни, не впуская мысли на территорию сопредельной стороны — сна. Эта минута разделяла два великолепных и совершенно противоположных мира: сознание и подсознание.

И что за сладость была эта минута! Вилена, уже отсутствующая здесь, в своей комнате, и в то же время еще не присутствующая там, во сне, сказочной принцессой царила над загадочным Межвременьем. Она пыталась осознать, что же это за царство такое, называемое Межвременьем, и вот что представлялось ей.

В глубине Северного Сияния есть никем не замеченная стеклянная дверь. За этой дверью и начинается ее царство, ее законная территория. Люди здесь не ходят и не летают, не разговаривают и не поют. Звуками, мелодиями пропитано здесь все пространство, по которому бесплотно перемещаются подданные Вилены — все ее родные и близкие. И сама она, не чувствующая своего веса, не знающая понятий тепла и холода, добра и зла, рождения и смерти, присутствует в каждом атоме этого пространства… Более всего она похожа на хрустально-прозрачную снежинку, невесомо перемещающуюся вверх и вниз, вперед и назад. Блистая гранями, светясь, эта снежинка лишь одна из многих, радостно и беспечно существующих в Северном Сиянии. Круговое вращение снежинок непроизвольно, ни от каких природных сил не зависит, а потому и не может служить поводом…

И тут распахнутая ветром форточка громко ударилась о наличник. Несколько секунд Вилена непонимающе смотрела в темноту перед собою, но свежий, морозный воздух из форточки достиг кровати, забрался под одеяло, выщупывая тепло во всех его складках; Вилена глубоко вздохнула, выскользнула из теплой чистой постели и в одной ночнушке босиком побежала к форточке, прилипая горячими ступнями к холодным половицам. Она вскочила на стул, стоявший под окном, потянулась за форточкой и в этот момент хорошо расслышала голос Михаила Васильевича Горелкина:

— Еще только две минуты, Сашенька, очень прошу тебя…

— Но… — И дальше было не разобрать приглушенный шепот матери.

— Умоляю, еще минуту…

И потом там, под козырьком веранды, неясный шум и тишина, очень гулкая, напряженная тишина, в которой можно различить скрип поворачивающихся звезд, невидимых за обвальным снегопадом.

Прикрывая горло тонкой рукой, Вилена с треском захлопнула форточку, спрыгнула на пол и увидела в окно, как громоздкая фигура, напоминающая шкаф, сутулясь более обычного, пересекла двор и сразу за калиткой растворилась в снегопаде.

— Что там за шум у тебя, Вилена? — спросил из-за перегородки отец.

— Я проветривала комнату, — не сразу отозвалась Вилена.

— Да ведь и так холодно. — Отец повернулся на диван-кровати. — Я думаю, не протопить ли нам на ночь еще раз?

Вилена не ответила. Она лежала с открытыми глазами, и предметы, расположенные в комнате, постепенно проступали из небытия. Письменный стол на двух тумбах, в которых нашли приют ее старые куклы и игрушки. Допотопный желтый комод с металлическими ручками в виде перевернутой створки морской мидии. Стул с необыкновенно высокой спинкой, сиденье которого было обито натуральной кожей п так хорошо и вкусно пахло. Раньше этот стул находился в кабинете у отца, и она очень любила сидеть на нем и читать какую-нибудь умную книгу, составляя список вопросов на отдельной бумажке. Вечером, вернувшись из института, отец серьезно и подробно отвечал на каждый ее вопрос. А потом купили новую мебель, и стул переехал сюда, на дачу. И здесь Вилене было уже нетрудно отстоять его для своей комнаты. А еще шифоньер горбился в углу, привалившись спиной из деревоплиты к простенку. На нем лежал разобранный подростковый велосипед со спущенными, жалкими шинами.

— Доченька, ты спишь? — различила Вилена настороженный шепот матери.

Вилена слышала, как поднималась мать по деревянной лестнице на второй этаж, сопровождаемая бурными напутствиями чем-то взволнованной Аглаи Федоровны. Теперь она могла даже отличить ее дыхание от дыхания снега за окном и разглядеть в темноте ее профиль, срезанный по пояс лестничным люком.

— Виленочка, доченька, ты в самом деле спишь? — вновь спросила мать.

— А что случилось? — не выдержал, откликнулся из-за перегородки отец.

— Ох, извини, я тебя разбудила? — быстро и уже погромче заговорила мать. — Я только хотела спросить, поели вы или нет. Там в холодильнике всего полно: холодец, сыр, колбаса…

— Спасибо, Саша, мы поели.

— Как-то нехорошо получается, Эрик, — вздохнула мама. — Мы у Горелкиных, а вы одни здесь. Почему ты не пошел с нами?

— Я не хотел оставлять Вилену одну.

— Но, возможно, пошла бы и она…

— Вряд ли… Ведь недаром она так похожа на свою прабабушку… Извини, Саша, я хотел еще немного позаниматься…

— Да, конечно. — Мама выдержала длинную паузу и вдруг с неподдельной горестью сказала: — А мне было так одиноко без вас…

Когда Вилена возвращается в покинутое Сияние, она, к своему удивлению, обнаруживает здесь палача. Это так странно, что она чуть было не вернулась назад, готовая вновь превратиться из принцессы-снежинки в обыкновенную Вилену, но в последний миг разглядела жертву палача. Что-то огромное, темное, зловещее, похожее на шкаф, неуклюже скользило по пространству Межвременья, и все хрустально-прозрачные снежинки равнодушно сторонились этого чего-то, проникшего в царство Северного Сияния через запертую стеклянную дверь. Вилена отвернулась и безмятежно поплыла по кругу, а когда вновь взглянула туда, где был шкаф, увидела лишь большую грязную кучу снега, тяжело осевшую на задворках ее царства.

— Вы только взгляните, сколько за ночь снега навалило, — отдергивая штору, сказал утром отец.

Вилена, еще лежавшая в постели, бросилась к окну и на мгновение ослепла от белого нестерпимого сияния, ударившего ей прямо в глаза. А когда она разомкнула веки и еще раз взглянула — не поверила глазам. Посередине двора в небольшом сугробике стояла высокая пушистая елка, нарядно украшенная игрушками и щедро расцвеченная флажками и блестками…

— И елочка во дворе за ночь выросла, — сказал отец тихим голосом, в котором чувствовалась легкая улыбка. — Да сразу с игрушками, нарядная.

— Вилена, доченька, — сонно сказала мама, — растопите, пожалуйста, с папой печку, а я сейчас встану.

Внизу, у печки, почему-то особенно холодно и неуютно. Все кажется чужим и чуть ли не враждебным. Перед топкой небрежно валяется обувь Аглаи Федоровны, конечно же, сырая. Она даже не знает, что обувь надо ставить в припечек или на загнеток.

С вечера заготовленные сухие щепки загораются от крошечного кусочка бересты. А через пять минут в топке начинается ровный упругий гул, который так любит слушать Вилена. Все меньше становится дыма, огненные завитки постепенно сливаются, и вот уже единое пламя, синеватое внутри, выгнутое в сторону дымохода, туго бьется в кирпичные стены, облизывает чугунную крышу и, наконец, бросается к темному, закопченному выходу. Тяга большая и Вилена немного прикрывает вьюшку, чтобы тепло сгорающих дров успевало накалять хитрые проходы обогревателя, идущего колодцами вдоль всей печки. Про колодцы и обогреватель она знает потому, что прошлым летом вместе с отцом помогала старому печнику. Не уставая рассказывать про секреты своего мастерства, этот печник как-то необыкновенно ловко поворачивал кирпичи в крупных красных руках. Например, он говорил, что раньше печи клали так, чтобы на них и лежать можно было. Вроде бы их сбивали из глины большими деревянными молотками… Внутри такой печи мог выпекаться хлеб, круглый, с хрустящей корочкой, а наверху одновременно могли спать и согреваться люди. Такое трудно себе представить, но…

— Вилена, ты уже растопила? — удивленно спросил отец, спускаясь по лестнице. — А я пока очки нашел… Хорошо, я в таком случае пошел за дровами.

Вода, пролившись из чайника, сворачивается в маленькие мутные шарики и ошпаренно катится по раскалившейся плите.

Вилена надевает свою шубку, шапку, повязывает длинный шерстяной шарф и в маленьких аккуратных валенках выбегает на улицу. На веранде она сталкивается с отцом: высоко вскинув голову, почти ничего перед собой не видя, он несет огромную охапку сухих березовых дров.

На улице свежо, чисто, снежно. Невысокое еще солнце в радужном ореоле — к морозу, который Вилена ощущает почти сразу же: он пощипывает уши и щеки, заставляет спрятать руки в карманы шубки.

Вокруг елки сильно припорошенные следы — большие и поменьше. Все понятно: Кира увязалась за Мишей.

Елка пока что почти как живая: еще густо-зелены ее иглы, упруги широкие ветви, не шелушится и но осыпается кора. Но через неделю, через две она умрет, а затем скорее всего сгорит в их печке, как горят в ней сейчас березовые поленья, некогда бывшие белоствольными деревьями. Глупо, конечно, устраивать сюрприз за счет погибшей елочки.

Вилена медленно обходит елку, потом быстро большими буквами пишет на снегу: «Неспасибо тебе!» Немного подумав, она решительно собирает игрушки с елки и этими игрушками выкладывает свои слова. Теперь даже издалека видно, что написано на снегу: «Неспасибо тебе!» На восклицательный знак ушла очень красивая, яркая сосулька.

Проваливаясь в рыхлом снегу, Вилена медленно идет в сторону леса, но так и ие доходит до него, потому что в валенки набился снег, растаял и вымочил ноги. Она поворачивает к даче и видит, как сказочно красив сейчас их домик, по самые окна затопленный сугробами, с ровным синим столбом дыма над острой двускатной крышей. А вон и окно ее спальни, вновь расписанное морозом…

Когда Вилена возвратилась, все уже встали, умылись и теперь сидели за большим столом, молча наблюдая за тем, как мама готовила яичницу с ветчиной.

— Вилена, доченька, ты не замерзла? — обеспокоенно повернулась к ней мама, гладко причесанная, со слегка подкрашенными ресницами — красивая, строгая, какой она бывает по вечерам на экране телевизора.

— Виленочка, девочка, умывайся и садись за стол. — Аглая Федоровна доброжелательно смотрела на нее крупными, бесцветными со сна глазами. — Сейчас будем завтракать.

Дрова в печке прогорели, и теперь она дышит ровным, устойчивым теплом. В комнате слегка пахнет угаром — это от пролившегося на плиту жира. Теперь хорошо бы сесть на низкую скамеечку, привалиться спиной к жаркому обогревателю и немного почитать Фенимора Купера. Представить себя на месте изящной и смелой Мэйбл Дунхем и избрать в спутники, конечно же, не Джаспера Уэстерна, а великодушного и доброго Следопыта, быть ему женой и дочерью одновременно, спасти его от старости. Нет, как все было бы хорошо! Они бы поселились в большом двухэтажном доме на берегу Онтарио и по вечерам разжигали в гостиной большой камин…

— Доченька, иди кушать.

— Я не хочу.

— Как же не хочешь? — изумляется Аглая Федоровна. — Завтрак не мамина прихоть, завтракать надо обязательно. Это непреложное условие для всякого, кто хочет сохранить свой желудок в здоровом виде…

— Да, Виленочка, Аглая Федоровна права, — рассеянно говорит мама.

Завтрак проходит в неспешных разговорах, крутящихся все вокруг одного — предстоящей лыжной прогулки. Но уже ни у кого нет вчерашнего подъема, никто не горит желанием поскорее разделаться с завтраком и встать на лыжи. Даже Аглая Федоровна сникла, и стали заметнее мелкие морщинки в уголках ее глаз. Отец неуверенно заметил:

— Я, собственно, хотел сегодня полистать журналы…

Но тут мама неожиданно категорично и горячо заявила:

— Эрик, в таком случае я тоже не иду на прогулку.

— Ох, уж эти мне прогулки! — тяжело вздохнул отец и пошел наверх переодеваться в лыжный костюм.

Неумело отталкиваясь палками, он последним уходит по лыжне. Вилена еще некоторое время медлит у калитки, а потом круто сворачивает в сторону леса.

Под грузом снега отяжелели лапчатые ветви кедров. Густые кроны вечно моложавых пихт и елей оделись в пушистую кухту. А тонкие и такие ломкие на вид веточки берез превратились в волшебные гирлянды из сверкающего инея и снега… На посветлевших зимою липах и осинах яснее стали выделяться курчавые зеленые шары омелы, похожие на большие птичьи гнезда, щедро усыпанные бусинками оранжевых плодов.

Однажды Вилена сорвала такое «гнездо» и с отвращением переломила жирно-зеленую веточку, неожиданно упругую, со светло-волокнистой мякотью внутри. Что-то было отталкивающее, неприятное даже на взгляд в этой омеле, уже успевшей иссушить молоденький ствол поблекшей осинки. И Вилена, морщась и страдая, брезгливо отбросила этот ядовито-зеленый клубок, беспечно покатившийся на дно неглубокого оврага.

Когда она свернула на свою поляну и увидела безобразно высокий, в белых потеках содранной коры еловый пенек, она лишь глубоко вздохнула и долго смотрела перед собою ничего не видящими глазами. Ей показалось, что лес потемнел, деревья сгорбились и отвернулись от нее, и даже старый пенек, еще вчера так задиристо разглядывавший ее, поглубже надвинул снежную шапку, словно бы не желая встречаться с ней глазами. Она вспомнила слова, выложенные игрушками с этой елки, молча развернулась и медленно побрела в сторону дачи.

— Ленка! Ты где пропала? — встретил ее возле дачи весело улыбающийся Миша, поправляя сбитую набок красную шапочку. — Я уже весь лес объездил, а тебя нигде нет.

Вилена молча прошла мимо него.

— Ленка! Ты чего? — удивился Миша. Он забежал вперед и заступил ей тропинку.

— Ничего, — тихо ответила она.

— Кончай губы дуть! Поехали на горку.

— Ты читал? — одними губами спросила Вилена, глядя мимо Миши.

— Что? — не понял он.

— Там, возле елки…

— А что там? — Миша удивленно крутнул головой.

— Сходи и прочитай.

Вилена отстегнула лыжные замки, обошла Мишу и поднялась на крыльцо веранды.

— А на горку? — крикнул Миша, растерянно шоркнув варежкой ниже носа.

Покачивался замок на дверной ручке, где-то в снегах утонуло короткое эхо да сорвалась откуда-то из-за дачи небольшая стайка снегирей, веером расплеснувшись по лесу.

Домой они возвращаются поздно вечером. При свете фар дорога кажется другой, незнакомой, ведущей в незнакомый город со множеством домов, расцвеченных изнутри плоских окон всеми цветами радуги. И теперь даже не верится, что за всеми этими окнами находятся люди, очень много людей, разгороженных тонкими кирпичными простенками, узкими дворами и широкими улицами.

Заканчивается выходной день, и люди торопятся прожить его, чтобы завтра с утра начать новый.

— И вот один профессор приходит в зоопарк, — говорит за спиною Феликс, — и видит там шимпанзе…

Если закрыть глаза и немного посидеть так, с закрытыми глазами, а потом резко открыть их — огни всех домов как бы бросаются к тебе навстречу, и в самом их центре можно на мгновение разгадать эту пугающе тяжелую и призывную глубину, как на картине Айвазовского… Люди давно подметили и любят сравнивать все необычное, мало понятное им, с глубиной: глубокий простор, глубокая тишина, глубокий сон… Простор — это когда смотришь с горы до самого горизонта и речка Сиротинка без устали петляет по долине, сморщенной небольшими холмами, распаханными под колосовые. Глубокая тишина — это когда под козырьком на веранде вдруг замолкают мама и Мишин папа, так похожий на безобразный шкаф… Глубокий сон — это Северное Сияние, ее, Вилены, беспредельное царство с верными подданными, над которыми без конца и начала…

— Вилена, девочка, обязательно приходи на новогодний утренник. — Аглая Федоровна трогает ее за плечо. — Я на тебя очень рассчитываю, смотри не подведи меня. Обязательно перечитай эту современную сказку, которую я тебе дала в прошлый раз, там очень много умного, интересного в познавательном отношении. Договорились?

Перед въездом на площадь машина останавливается, и все идут прощаться с Горелкиными. Вилена смотрит, как закурили мужчины, как Мишин папа обошел свой «Москвич» и попинал все четыре колеса. Потом все вернулись, кроме Феликса, и дальше их машина поехала уже одна.

— Нет, Сашенька, это невозможно, — горячо шептала за спиною Аглая Федоровна, — он не может не понимать, в какое положение ставит меня…

Вилена потянулась и включила радио. Передавали хоровую музыку. Что-то грустное, похожее на продутую всеми ветрами поляну без красавицы елки, неумело срубленной Мишей Горелкиным. И так голо и незащищенно пробегали теперь мимо высокого пня чьи-то тройчатые следы…

Подрулив к подъезду, отец остановил машину и устало откинулся на спинку сиденья: ночью из-за близорукости ему особенно тяжело было вести «Жигули».

— Все, приехали, — хрипловато сказал он.

— Вилена, доченька, захвати продуктовую сумку, — попросила мама, подхватывая рюкзак. — Только осторожнее, не разбей термос.

И лифт поднимает их на пятый этаж, сухо выщелкивается черная пуговка кнопки, распахивается полосатая дверь, приглашая покинуть зависшую над пятиэтажной пустотой деревянную клетку.

— Слава богу, наконец-то мы дома, — с облегчением вздыхает мама, перешагивая порог квартиры.

В доме какая-то странная, незнакомая тишина, холодно притаившаяся во всех трех комнатах, и лишь на кухне у подоконника так уютно белеет табуретка, оставленная Виленой всего лишь вчера. В самом деле — прошло немногим больше суток. А кажется, что…

— Вилена, доченька, я тебе набрала в ванну воды.

На улице тихо. Светят фонари. У табачного киоска останавливаются двое. Он приваливается к киоску спиною и осторожно обнимает спутницу. У нее дорогая соболья шапка, холодно поблескивающая ворсинками. Вилене почему-то кажется, что эти ворсинки, похожие на еловые иглы, мертвы, как на той елке, что стоит во дворе их дачи.

— Вилена, вода стынет.

Падает на светло-голубую морскую гладь пучок света от невидимой луны. И бездонная глубина угадывается среди волн старательной копии с картины Айвазовского.

Content

Сукачев Вячеслав Викторович Вилена

Вячеслав Сукачев Вилена