Арсений Замостьянов

Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов

«Красная звезда»

Генерал-майор Иван Николаевич Пронин впервые в жизни получил месячный отпуск. Не месяц отдыха по ранению, как бывало. Не служебную командировку на конспиративную дачу, в санаторий или на курорт, а настоящий отпуск – тридцать беззаботных дней. Без перестрелок и загадок государственного значения. Как его угораздило стать отпускником – он и сам не понял. Все получилось само собой. Доктор Китайцев давно намекал, что месяц отпуска при переутомлении и расшатанных нервах просто необходим... Пронин ненавидел входившие в моду слова «депрессия» и «стресс», о которых писали в научно-популярных журналах. «Это американцы придумали для самооправдания. А для нас существует одно слово – НАДО. А кто треплется про депрессию, тот пускай в ней и пребывает. Поменьше бы нам иностранными словами увлекаться». Сам председатель комитета выделил для товарища Пронина служебную «Чайку». Но Пронин отказался от такой чести: «Чайки» слишком бросаются в глаза, а контрразведчику это противопоказано даже в отпуске. Поэтому Пронин сел в свою персональную «Волгу» – даже не черную, а серую. Черные «Волги» тоже слишком выделяются в потоке машин. И шофер Могулов благополучно довез его до места отдыха.

Вообще-то он хотел отдохнуть на берегах «фамильной» речки Прони. Есть такой приток Оки в живописных краях срединной России. Но сподручнее оказалось провести месяц в ближнем Подмосковье, среди ветеранов КГБ и старых большевиков.

Дом отдыха «Красная звезда» – пятнадцать километров по Киевскому шоссе, а потом еще километр по бетонке – затерялся в сосняках. Это был маленький социалистический рай, в который можно было попасть только на время и только за большие заслуги перед Родиной. Русская баня, бассейн, кинозал, теннисный корт. Черно-белые телевизоры «Юность» в апартаментах и массивные цветные «Рубины» в холлах. Май еще не кончился, самые соловьиные вечера! В доме отдыха имелась недурная библиотека, но Пронин привез с собой из Москвы три тома жизнеописаний Плутарха и сборник речей Суслова. Он любил читать древних историков и современных политиков. И там и там находил ребусы для разгадывания.

Пронин устроил, что в эти же дни в «Красной звезде» отдыхал от литературных баталий писатель Лев Сергеевич Овалов. Когда Льва Овалова реабилитировали – его, разумеется, восстановили и в рядах партии. Да еще и с сохранением полного партийного стажа! Он мог считаться старым большевиком! Но в «Красную звезду» попал не за партийные заслуги, а как известный писатель и друг майора Пронина. Меньше всего Лев Сергеевич надеялся встретить своего вечно занятого друга в тихих коридорах дома отдыха. И потому, завидев Пронина, Овалов от изумления принялся протирать очки.

– Да. Лев Сергеевич, это я. Право слово, стоило потратить время на разговор со скучными чинушами из Литфонда, чтобы увидеть ваше удивление! Надеюсь, вам здесь понравится. Мне говорили, кухня в «Красной звезде» знатная. Шеф-повар из «Арагви»!

Им выдали ключи от соседних номеров с общим балконом. Пронин скучал. Каждое утро аккуратно брился безопаской, причесывал и подстригал седые усы, потом надевал отглаженные брюки и чинно выдвигался в столовую. Его вкусы повара знали: чашка крепкого кофе до еды, овсяная каша, яйцо вкрутую, огромная чашка чаю после еды. Овалов из солидарности каждое утро ел нелюбимую овсянку.

– И все-таки, Иван Николаевич, мне трудно поверить, что ваш приезд сюда не связан с работой.

– Никакой работы! Пассивный отдых, и только. На моем гербе отныне – пуховая подушка и плетеное кресло. Главная задача на сегодня – не проиграть в преферанс, а вечером послушать соловьев.

– Но зачем вы заманили сюда меня?

– Во-первых, вы должны изучить наш генеральский отпускной быт. У нас, чай, советская власть уже полвека. Пришло время писать про генералов, которые были когда-то рядовыми бойцами. И майорами. Вот один ваш коллега недавно опубликовал такие стихи:

В Переделкине дача стояла,

В даче жил старичок-генерал,

В перстеньке у того генерала

Незатейливый камень сверкал.

В дымных сумерках небо ночное,

Генерал у окошка сидит,

На колечко свое золотое,

Усмехаясь, подолгу глядит.

Неплохо? По-моему, неплохо и даже таинственно.

Овалов налил из графина клюквенного морсу.

– Да, это хорошие стихи.

Он чувствовал, что этим утром Пронин раскроет ему какую-то тайну. Быть может, эта тайна сгодится для нового рассказа, а то и для повести!

– А ведь вы, Овалов, начинали как поэт. Я с двадцатых годов наизусть помню ваши вирши:

Говорят одно ребята:

Все мы – красные солдаты!

Для палатки зонтик дан,

Нужен только барабан,

Как пойдут веселым маршем –

Шум неугомонный!

Миша – мальчик самый старший,

Маленький Буденный.

Лев Сергеевич засмущался:

– Грехи туманной юности. Я тогда учился на врача...

– А по-моему, это исторические стихи. Босоногие дети двадцатых годов играли в буденовцев. Кто расскажет о них, если не вы? Так что получилось не только бойко, но и правдиво. – Пронин торжественно поднял указательный палец. – Прошу иметь в виду, что это мнение дилетанта!

– Сейчас я стихов не пишу. А для прозы нужен серьезный материал.

– Сенсация нужна? – ухмыльнулся Пронин. – Ну-ну. Вот и ваш собрат и тезка, граф Толстой, все искал сенсации. Одна под поезд бросилась, другой жену убил, третий – крестьянку-любовницу. Какой простор для криминалистов! Впрочем, Толстой – наш классик. Лучший писатель земли русской.

– Я думаю, и за рубежом таких писателей лет пятьсот не было – со времен Сервантеса. Кто из писателей никогда не устареет? Гомер, Сервантес и Толстой. Ну, еще Шекспир.

– Которого наш граф не жаловал! А я из Шекспира помню – «Полцарства за коня!». Частенько у меня эта фраза на языке вертелась. А теперь ни коня, ни половины царства – только генеральская пенсия на горизонте. Да, Овалов, не спорьте. Пришло нам время поступать в ансамбль пенсии и пляски.

Из окон столовой виднелись верхушки сосен в утреннем солнце. Пронин глядел то ли в окно, то ли в какую-то иную даль.

– Весна... А тогда стояла осень. Очень промозглая и туманная. Вся Москва лежала в густых туманах. Снега еще не было. Легкие заморозки по утрам, не более.

Овалов отложил вилку и ложку, вытер губы огромной салфеткой. И замер, чтобы ни жестом, ни словом не вспугнуть пронинских воспоминаний.

– Почему вы не спрашиваете меня, о какой осени идет речь? Нет, это не осень 1917 года, про которую подробно написано в учебниках. Это осень тридцать восьмого... Вы помните, Овалов, ту осень?

Лев Сергеевич всплеснул руками:

– Как не помнить! Я именно тогда как раз задумал первую серию рассказов о майоре Пронине! А братья-писатели говорили мне, что советскому народу не нужен свой Шерлок Холмс! Первый рассказ мне удалось напечатать только в собственном журнале «Вокруг света». Я его тогда редактировал.

– Как же, читал, читал. «Синие мечи». Мы ведь когда познакомились? Лет за пять до этого, в начале тридцатых? А «Синие мечи» – это мое первое дело. Я вам рассказал, а вы цап-царап – и в журнальчик.

– Да, боевое было время. Мы тогда и не знали, что впоследствии его назовут предвоенным.

– Вы не знали, Овалов, а я знал. Обязан был знать. Должен вам сказать, что это время, как ни странно, останется в истории не только в связи с вашими литературными победами и мытарствами. Есть один эпизод, о котором не принято было вспоминать. Вы можете обследовать всю Ленинку – но ни в одной газете, ни в одной книжке не найдете ни намека на это дело... Хотя начиналось оно некоторым образом именно в Ленинской библиотеке. Да и закончилось в библиотеке – правда, не в Ленинской.

Именно такого разговора Овалов ждал все эти дни! Не вспугнуть бы откровенность! Писатель с равнодушным видом налил себе еще морсу:

– Это было осенью тридцать восьмого?

– Да. У вас хороший слух, Овалов, в нашем возрасте это редкость. Все началось в октябре. Участники тех событий уже не способны вспоминать. В живых остался, пожалуй, один я. Но учтите, Лев Сергеич, что это не материал для новой книги! Писать об этом в наше время – безумие. Пожалуй, только ваши внуки получат право написать об этом. У меня нет детей, некому передать тайну... Пускай это будет вашим семейным секретом.

– Вы знаете меня больше тридцати лет...

– ...и ни разу, Лев Сергеевич, вы не дали повода усомниться в вашей надежности. Поэтому я и затеял этот разговор именно с вами. Вы будете единственным человеком, посвященным в тайну тридцать восьмого года. Единственным! Гордитесь и помалкивайте!

– Эти слова давно уже стали девизом писательской профессии...

Пронин улыбнулся:

– А вот иронизировать не надо. Я вывез вас в дом отдыха не для того, чтобы вы посмеивались над моими словами, а для того, чтобы я мог вольготнее посмеиваться над собой... Но этот рассказ – не для столовой. Предлагаю переместиться в мой номер. Коньяк и лимоны у меня есть. Запаситесь терпением часов на пять.

Овалова смотрел на Пронина с восхищением: этот пожилой израненный человек сумел сохранить память, перед которой меркнут все ультрасовременные электронные машины! Он будет говорить пять часов – и ни разу не собьется. Просто народный сказитель, а не чекист! Для него, наверное, не представляет труда близко к тексту пересказать «Войну и мир» или «Тихий Дон». Сколько раз уникальная память помогала Пронину выпутываться из гиблого дела...

– Итак, туманная осень тридцать восьмого года... – начал Пронин, когда они расположились в креслах у открытого окна. – Возьмите яблоко, Лев Сергеич, и пейте понемножку коньяк. Апельсинов, извиняюсь, у меня покамест не имеется.

Бутылка армянского КВ ВК стояла на табуретке. Там же, на тарелке, лежали три яблока и нарезанный лимон – редкость для мая месяца.

– Эта история началась в октябре тридцать восьмого. Берия тогда только обживался в кабинете на площади Дзержинского. А работы у нас было немало...

Труп в читальном зале

– Пронин? Я тебя с утра жду. – Ковров недовольно бурчал в телефонную трубку. – Чтобы через пять минут – у меня.

Майор Пронин рано утром поездом прибыл в Москву из Сочи. В 1938 году жить стало лучше, жить стало веселее, и всесоюзная здравница до глубокой осени принимала гостей. Там он был по служебной необходимости. В поезде не удалось выспаться, а тут еще и Москва обдала холодом после кавказской жары. К полудню он явился на службу – и вот этот скрипучий голос Коврова... Снова будет тормошить, торопить, обижаться. Не может Ковров без психоза. Неугомонный, суетливый товарищ Ковров. И ведь наверняка какая-нибудь мелочь, пустяк – а вот такая у него манера: всех на уши поставить!

– Что-то, товарищ Пронин, вид у тебя не больно веселый? – начал Ковров.

– У меня сегодня вообще-то выходной день. Только вчера в Туапсе в казаки-разбойники играли...

– Наслышан, наслышан. Лихо дело провернул. Эти казачки хотели наш танкер взорвать... А тут ты. Полностью сорвал их вредительские планы. Будет тебе и премия, и орден. А вот выходного дня не обещаю. – Ковров указал Пронину на кожаное кресло. Значит, разговор будет фундаментальный. – Новое дело поважнее прежних будет. Высоко взлетаем – туда, где невесомость.

– В межпланетные путешествия приглашаешь? – Пронин давненько называл Коврова то на «ты», то – со всем почтением – на «вы». Так у них повелось.

– Да, к звездам полетим. На Красной площади бывал? Звезды кремлевские видел?

Ковров платком нервно утирал пот с красной шеи, с массивного подбородка.

– Про Уильяма Бронсона слыхал?

– Журналист американский?

– Как выяснилось, не только журналист. Бойкий малый. Наш пострел везде поспел.

– Так за ним же Нечипоренко бегает. Я-то тут при чем?

Ковров всплеснул руками и заговорил как опереточный баритон – чтобы на галерке слышно было:

– Нечипоренко свое дело сделал. Спасибо ему большое. Вот с его отчета ты и начнешь. Там ясно показано: Бронсон встречается с нашими ненадежными соотечественниками. Встречается тайком. Что за этим стоит – поиск сенсаций, мелкие предательские услуги или большая разведка – я не знаю. А ты должен узнать.

«Так и есть, мелочевка. Слежка за шалуном-журналистом. И ради этого он с такой помпой меня вызывал в день приезда! Эх, товарищ Ковров!»

– И где же в этой истории кремлевские звезды?

– Над Спасской башней. Это действительно необыкновенное дело. Через две недели Бронсон встречается с товарищем Сталиным. Запланировано интервью. На весь мир шуму! А что, если сегодня весь мир прочитает беседу товарища Сталина с Бронсоном, а завтра в какой-нибудь американской газете появится сообщение о шпионской миссии этого Бронсона? Провокация? А что, если нет? Что, если они все продумали до мелочей? Сенсация, подкрепленная фактами, – это уже серьезно. Ты представляешь, как это могут использовать наши враги? Товарищ Сталин пожимает руку махровому врагу мирового пролетариата, шпиону! Ты понимаешь?

Да, такое ответственное задание бывает раз в жизни. Не преувеличивал Ковров.

– Слушаю вас, – Пронин произнес эти волшебные слова уже не ленивым голосом.

– Придется тебе, товарищ Пронин, перевоплотиться в писателя и журналиста. И назначим мы тебя главным редактором журнала «Международная жизнь». Ты по-английски балакаешь?

– Не настолько, чтобы Бронсон меня не обманул. Немецкий – другое дело.

– Да, ты же у нас немец, – хмыкнул Ковров.

– Бываю им время от времени.

– Значит, приставим к тебе переводчика. Или лучше к нему. Это не вызовет подозрений. В конце концов, главный редактор «Международной жизни» не обязан свободно говорить по-английски. У тебя есть одна ночь. Завтра за обедом – знакомство с Бронсоном. Цель – большое интервью с Бронсоном в нашем журнале и интервью с тобой в каком-нибудь респектабельном и продажном американском издании. У тебя когда-нибудь брали интервью?

– Что ж я тебе, Максим Горький или Алла Тарасова? Сроду не давал интервью. До недавних лет я и слова-то такого не слыхивал.

– Значит, боевое крещение будет. Или разведка боем. Угадай, где мы устроим тебе встречу с Бронсоном?

– На Красной площади, под звездой? – Пронин вяло попытался сострить.

– Не угадал! Хотя мыслишь в правильном направлении. Звезды над Кремлем – это новое чудо света. Наше советское чудо. Но у нас много чудес. Одно из них – библиотека Ленина. Ну скажи мне, где могут встретиться два журналиста, два пишущих человека, если не в лучшей в мире библиотеке?

– Пожалуй.

– Там в читальном зале все будет устроено донельзя торжественно. Торт из «Праги», шашлык из «Арагви». Бронсону по душе пришлась наша новая водка – «Столичная».

– Губа не дура. Что ж мне его – напоить, что ли?

– Это в другой раз. Завтра ты должен произвести на него впечатление матерого журналиста. Остроумного, цепкого. Знаешь Михаила Кольцова? Вот это журналист! И для нашего ведомства не чужой человек. Правда, судьба его в ближайшем будущем сложится не вполне гладко. Но это к нашему делу отношения не имеет. А ты к обаянию Кольцова добавь черты карьериста, эдакого служаки – все-таки главный редактор. Костюм выбери в американском стиле – ну, там, твидовый пиджак, высокие ботинки... Все, что нужно, тебе подберут.

– Не люблю я этих пушистых пиджаков. Кургузые они.

– Привыкай. Это тебе не куры Дуси Царевой. Тут дело международное. Мировой масштаб. А то ведь ты у нас не один. Есть Курасов, есть Кесельман, есть, наконец, Дато Квирквелия.

– У Дато большое будущее. Смелый парень. Но на данный момент лучше меня с Бронсоном никто не сработает. И я считаю своим долгом, долгом чекиста...

Ковров перебил разрумянившегося Пронина:

– Скромник ты наш. Международного масштаба!

В квартире на Кузнецком Мосту обстановка не менялась годами – как в мемориальной кремлевской комнате Ленина. Потемневшая от времени гитара возле двери – подарок цыганской певицы Ольги Васильевой, которую Пронин когда-то спас от неминуемой гибели. На тахту спускался дорогой текинский ковер, украшенный старинными саблей и пистолетами, среди них терялся невзрачный короткий кривой кинжал – единственное напоминание о деле, едва не стоившем жизни самому Пронину. Венские стулья, удобное вместительное кресло. У Агаши на кухне все звенело, лязгало, скворчало и шипело. В коридоре носился запах жаркого – с помидорами и перцем. Но Пронину хотелось простого чая и, пожалуй, яблок. Проходя мимо кухни, он крикнул:

– Чаю! И антоновки!

Через пять минут он уже восседал в кресле, одетый в пижаму, которую Агаша прилежно отгладила к его приходу.

– Чаек-то какой хороший. Из Грузии! Получше индийского будет. Его только побольше класть нужно. Я покрепче заварила. Вот вам антоновка, а вот еще брусничка.

С недавних пор кабинет Дзержинского занял Лаврентий Палыч Берия, и в среде чекистов моментально вошел в моду грузинский чай. А вот бруснику он не заказывал, это Агаша допустила самодеятельность.

– А икорки не хотите паюсной? Зернистой сегодня не было. Я вам сама на хлебушек намажу, да с маслицем вологодским. А хлебушек теплый еще! Я, когда брала, – чуть руки не обожгла.

– Что-то ты, Агаша, больно заботлива стала. Я вот думаю: может, тебя удочерить? Образцовая семья получится.

Агашу передернуло от смеха:

– Нашел дочку, папаша! Это я тебя усыновлю.

Агаша оставила Пронина наедине с тревожными думами. Один художник написал в анкете: «Работаю в области вождя». Нынче и Пронину предстояло поработать именно в этой области. А у сильных мира сего скользкие паркеты, там поскользнешься – и поминай как звали. Опасная работа. Опасная и коварная. Пронин даже легкомысленно помечтал о скоропостижной гибели Бронсона. А что? Ну представьте себе: покушал Бронсон рыбу, подавился костью. Приступ кашля, двадцать часов поноса – и некролог. Красотища! Но это маловероятный исход. Придется с этим интуристом повозиться. Что пишут в газетах? «Уильям Бронсон – американский друг Советского Союза. Он подписал приветствие рабочим-стахановцам. Он посетил ударную бригаду Метростроя. Он восхищен работой советской народной милиции...» Наш американский друг. Интересно, как они вывернутся через месяц, эти журналисты? Да я и сам теперь журналист. Вот как бы я вывернулся? Нет опыта. Но чекист должен превращаться в любого профессионала за сутки. Этому я учу Витьку Железнова. Пора показывать личный пример. Посмотрим, что там написал Нечипоренко. Он дельный парень, старательный. Еще два года назад выглядел абсолютным школяром. Налег на учебу, ночами читал иностранные журналы, книги по истории разведки. Бегал на какие-то лекции в университет. И работать успевал, и по линии самообразования наверстывал как ошпаренный. И вот результат: из луганского землекопа получился современный чекист, профессионал контрразведки. В голове вертелась песенка: «Береги страну родную, наш луганский слесарь Клим». Это про Ворошилова. А земляк товарища Ворошилова, славный парень Николай Тарасович Нечипоренко, целый кондуит исписал про Бронсона. Так... Разговоры о современной московской архитектуре. Восторженные отзывы. Дискуссия о конструктивизме. Мудрено! Палладио, Венеция, Флоренция... Иван Жолтовский. Ого, он встречался с Жолтовским. Интервью для американского журнала. Ну что ж, никакого криминала здесь нет, советское искусство пропагандировать можно и нужно. Ага, послезавтра он собирается снова встречаться с Жолтовским и его учениками. Замечательно. Мне придется вникать еще и в проблемы зодчества. А когда же мне связаться с академиком Жолтовским? Не ночью же его беспокоить? Значит, завтра, после исторической встречи в библиотеке.

До глубокой ночи Пронин хрустел антоновкой и штудировал отчет Нечипоренко. А потом глубоко уснул и спал безмятежно, пока Агаша не разбудила его к завтраку.

До Ленинки от Кузнецкого рукой подать. И все-таки Пронин уселся в эмку и, как девушка со знаменитой картины Пименова, покатил по проспекту Маркса.

Все-таки замечательное здание построили для библиотеки! Колонны, барельефы. Античная строгость линий. Сразу видно: храм знаний. Храм науки. Пристанище просвещенного человека, которому принадлежит будущее. Пронин быстро, но без суеты поднялся по ступенькам и заметил в дверях странное скопление народа. Эта толпа не была похожа на ученых и студентов – обычных посетителей Ленинки. Он сразу заметил несколько милицейских фуражек. Толстяк-гардеробщик размахивал руками, взвинченно о чем-то рассуждал.

Только он подошел к дверям – на пути вырос милиционер.

– Гражданин, библиотека закрыта.

– В чем дело, товарищ?

– Попрошу не нарушать, посетителей велели направлять в Гоголевскую библиотеку. Вот адрес. – Он протянул Пронину тетрадный лист с адресами библиотек – весь в кляксах.

– Как тебя зовут-то?

– Королев моя фамилия. Попрошу не нарушать, попрошу в сторонку.

– Давай в сторонку. Слушай, Королев. Не в моих правилах предъявлять документы, но тебе я покажу. – Пронин показал ему издалека лубянское удостоверение и заговорил торопливым шепотом: – Это строго между нами. А теперь расскажи мне, что там за бои местного значения.

Они отошли за колонну. Там можно было поговорить без свидетелей.

– Убийство, товарищ майор.

– Без майоров. Без имен и званий. Давай, Королев, продолжай. Зовут-то тебя как?

– Павел Васильич.

– Скажи мне, Паша, когда, кого и где убили.

– При нем документы нашли. Кандидат математических наук Валерий Семенович Сагалов. Тридцать восемь лет. На вид молодой совсем, рыжий. В читальном зале его нашли, где газеты, журналы всякие выдают. В руках у него был журнал «Вокруг света». Убит ударом кастета в висок.

– Проведи меня к нему. Только без шуму. Я твой должник, Паша, по гроб жизни должник.

Пронин говорил тихо и равнодушно. В мыслях он был где-то далеко – то ли в читальном зале, то ли где-нибудь в городе Нью-Йорке, который раньше называли Новым Амстердамом.

Расталкивая толпу – а это были главным образом сотрудники милиции и работники библиотеки, – они прошли в читальный зал. Вокруг трупа суетились врачи.

– А свидетели где?

– Кто?

– Свидетели убийства. Кто-то же должен был быть в читальном зале, кто-то видел этого Сагалова – хотя бы его труп.

– Таковых оказалось всего двое. Их задержали. Они в комнате охраны порядка. Под присмотром милиции.

– Веди меня туда, товарищ Паша Вергилий. Я в этом библиотечном аду живо заплутаю.

Павел несколько успокоился. Теперь он даже улыбался заковыристым словам Пронина.

Доктор Китайцев уже тогда казался немолодым. Он устало сидел на стуле спиной к трупу. Его пиджак лежал поодаль, прямо на полу. Бросалась в глаза помятая пропотелая рубашка и толстые помочи в яркую полоску. Тучный доктор тяжело дышал и потягивал папироску. На труп не глядел демонстративно – уже нагляделся. Пронин не стал осматривать убитого, не решился и заговорить с Китайцевым. Его дело – поговорить со свидетелями.

В тесной комнате охраны порядка на жестких стульях сидели перепуганные мужчины: один – глубокий старик в потрепанном, но элегантном костюме. Второй – сорокалетний лысый толстяк в роговых очках. Оба глядели в пол и истекали потом.

– Так, товарищи, попрошу представиться, – весело начал Пронин. – Давайте по старшинству. – Они встретились глазами со стариком. Сиплый тенорок отозвался:

– Росинский Иван Николаевич, профессор биологии. Служу в ВАСХНИЛ. Вот мои документы.

– Не серчайте на нас, Иван Николаич, служба такая. Нам нужно знать все об убитом. Все, понимаете? Вот вы, наверное, пользуетесь микроскопом в своих исследованиях? Постарайтесь посмотреть на своего соседа по читальному залу через микроскоп.

Старичок скрипел, задыхаясь:

– Я не обращал на него внимания. Я плохо знаю английский язык. А тут надо было сделать выписки из американского журнала. Для доклада на семинаре, вы можете навести справки. И в парткоме, и в первом отделе.

– Но вы видели, как он вошел в читальный зал, где расположился?

– Краем глаза. Обратил внимание ммм... на рыжую шевелюру. А что он там читал – не ведаю. Пришел он чуть позже меня.

– А вы во сколько пришли?

– Не помню. Честное благородное слово, я с утра без часов. Забыл дома. Молодой человек, вы можете навести обо мне справки в первом отделе академии.

Майор налил из графина воды, подал стакан Росинскому. Надо бы его отправить к врачу. Именно это Пронин нашептал Павлу, и милиционер удалился, обняв за плечи дрожащего старика. Слово взял второй свидетель.

– Я работаю в третьем гастрономе. Главный бухгалтер. Василий Павлович Стукашов. А у нас санитарная проверка, магазин закрыли до вечера. Мне сказали к шести часам явиться, а до того времени – вон из магазина. А утром я позавтракал плотно. Значит, в ресторан идти смысла нет. Ну, я вот решил время скоротать, газетки почитать.

– И часто вы заходите в библиотеку?

– Да в первый раз сегодня! Зачем мне она нужна? Было бы лето – на лавочке посидел бы. А тут ветер, холод. Куда податься? Вот и решил повысить, так сказать, уровень образования. А вы меня в свидетели...

– Что вы можете сказать о погибшем? – спросил Пронин и сам же постыдился такого прямого вопроса: глуповато вышло. Куда важнее проверить – действительно ли он бухгалтер и не врет ли про санитарную проверку.

– Да я ни малейшего внимания... Я вообще его не видел. Читал «Правду». Убивал время, извините за резкое выражение.

– Вы видели кого-нибудь еще рядом с убитым?

– Никого я не видел. Не обращал внимания. Кто ж знал, что здесь такое злодейство случится?

Ерунда. Из таких свидетелей масла не выжмешь. Никаких подозрительных читателей рядом с убитым не было. Убийца сделал свое черное дело очень профессионально и скрылся, как человек-невидимка из книжки Уэллса.

В дверях появился Королев: значит, профессор был уже у врачей. А то как бы мы до второй смерти в этой библиотеке не доигрались. Октябрь, прохладно, но у Пронина шея вспотела и в горле пересохло от суеты.

– А что здесь, Паша, в буфете имеется?

– Бутерброды с сыром, с ветчиной, с колбасой. С карбонатом. Салат «Московский». Котлеты. Капустка квашеная.

– А попить?

– Шампанское имеется.

– Рановато нам шампанское-то пить. Тут уж лучше по пятьдесят и не чокаясь. Да постой ты, это я шучу так нелепо. Квас там есть?

– Квас? Есть, конечно, где его нет. С утра свежий был.

– Будь друг, возьми мне литр. У них емкости имеются?

Пронин сунул в карман милиционеру горсть мелочи. Королев молниеносно переместился в буфет и уже через три минуты был рядом с Прониным. Кувшинчик темно-рыжего кваса и стакан он поставил прямо перед Прониным. В один присест Пронин выпил два стакана и только после этой очистительной процедуры предложил бухгалтеру и Королеву присоединяться.

– Вы, товарищ Стукашов, подкрепитесь кваском и запишите свой домашний адрес, место работы. Ну, анкету вам дали. Составите анкету – и продолжайте убивать время, пока у вас на рабочем месте санитары орудуют.

Пронин даже изобразил улыбку.

Королев дождался, пока Пронин выпьет весь кувшин, и доложил:

– А вас ищут, товарищ Пронин. Капитан Железнов.

– Железнов? Ну что же ты молчал? Давай беги за квасом. А Железнова – сюда.

Стукашов отдал Пронину анкету и удалился чуть ли не на цыпочках.

Виктор в капитанской форме, но без ордена влетел в комнату.

– Старые капитаны встречаются в море.

– А молодые капитаны поведут наш караван! – тут же отозвался Железнов.

– Ты в курсе, что я – главный редактор журнала, рыцарь пера и чернильницы?

– Знаю.

– Так что, будь любезен, ограждай меня от иностранных товарищей. И вообще не нужно шуму.

– Думаешь, это убийство как-то связано...

– А разве я имею право думать иначе? Бронсон будет здесь через пятнадцать минут. А тут суматоха. Может быть, убитый был как-то связан с Бронсоном. А убийца хотел сорвать их встречу. Это один из вариантов. А вариантов, к сожалению, много. Знать не знаю, за какую ниточку тянуть...

– Почему суматоха-то? Труп уже увезли, свидетелей отпустили.

– Так что ж теперь, преспокойненько встречаться с Бронсоном? Да ты пей квасок-то, вкусный он вполне. И не очень холодный.

Напоследок Пронин решил поговорить с гардеробщиком.

– Я за визитерами не слежу, – решительно ответил толстяк.

– А как же профессиональная память?

– Вот из-за нее, проклятой, и не слежу. А то голова болит от разных мыслей. У каждого – своя судьба, свои, прости господи, гнилые зубы. Вот я и не желаю голову забивать. Смотрю мимо людей. Никого не запоминаю. Повесил пальто – и баста. Ни на кого не гляжу. Танцую.

– Танец живота?

Гардеробщик равнодушно посмотрел мимо Пронина, куда-то в сторону цветочного горшка.

– А при моей комплекции любой танец – танец живота. Так-то, дорогой товарищ.

Вторая древнейшая

Встреча с Бронсоном намечалась в самом респектабельном зале библиотеки. Пронин отметил, что начальство не переборщило с показухой. Новенькая библиотека и без потуг выглядела эффектно. На столике организовали «русский чай» – самовар, бублики с маком, шоколадные конфеты. Наготове стояла и бутылка коньяку. Директор библиотеки уже сидел в кресле, дожидался. С первого взгляда было ясно, что он не на шутку нервничает. Оно и неудивительно после убийства. Значит, преступник достиг своей цели, заставил нас психовать? Пронин подошел к директору, крепко пожал его руку и весело спросил:

– Задерживается наш подопечный? Где же хваленая американская точность?

Бронсон появился через мгновение. Его можно было узнать по клетчатому костюму странного, непривычного для СССР, покроя. Рядом с ним вышагивал широкоплечий и высоченный переводчик Тимофеев, которого можно было принять за охранника. «С Тимофеевым прокол вышел. Такой сразу вызывает подозрения. Эх, Ковров!..» – думал Пронин, вставая навстречу гостю.

– Иван Николаевич Пронин.

– Извинения опоздаль! – по-русски начал Бронсон, после чего перешел на родной язык.

– Вашу задержку воспринимаю как дружескую услугу: вы дали нам время вскипятить самовар. Так что прошу по русскому обычаю сразу чайку.

– О, с удовольствием!

– А перед чаем недурно бы и аперитивчику. Не желаете коньячку? – Пронин сейчас улыбчивой угодливостью напоминал полового в трактире. Что делать? Такая служба.

Бронсон с наслаждением осушил миниатюрную рюмку и похвалил советский коньяк. Переводчик монотонно переводил речь американца:

– Я нашел в СССР целую россыпь чудес. Москва преображается. Напоминает Афины времен Перикла. Вот и это здание библиотеки похоже на Акрополь. Я знаю об успехах просвещения в вашей стране, о всеобщей грамотности. Еще недавно Россия была страной безграмотных, угнетенных мужиков. Вашими достижениями восхищается весь мир. На Западе кризис, а у вас в России – эпоха строительства.

Пронин улыбался и кивал. Ему редко доводилось выступать в качестве дипломата – и он откуда-то перенял эти улыбки и кивки.

– Господин Бронсон, ваши слова не только приятны. Они вдохновляют нас на труд. Я уверен, что миллионам людей в СССР было бы полезно услышать такие слова, а лучше всего – прочитать в журнале.

– Нет проблем! Я согласен на интервью под любым соусом. Пресса должна быстро реагировать на любое событие. В нашей стране многие интересуются Советским Союзом. И этот интерес растет. Дело не только в международной политике. Нашим читателям хочется видеть мир в красках, видеть людей, не похожих на нас. Если бы вы – знаменитый советский журналист – согласились на интервью для американского журнала, я бы считал это своей удачей.

– Считайте, что вы поймали удачу за хвост! Мы с вами представители второй древнейшей профессии, нам договориться – пара пустяков.

Бронсон улыбнулся, выслушав перевод реплики Пронина.

– А как в СССР обстоят дела с первой древнейшей? Я слышал, у вас они не в почете. Чуть ли не под запретом. – Переводчик покраснел и тараторил, не скрывая смущения.

Пронин и бровью не повел:

– Почему же не в почете? Мы их уважаем и награждаем. Недавно товарищ Калинин в Кремле вручил звезды героев социалистического труда тридцати представителям первой древнейшей профессии.

Бронсон даже переспросил переводчика, настолько странной и сенсационной показалась ему эта новость.

– Вы разрешите мне со ссылкой на вас опубликовать эти сведения в американской прессе?

– Конечно, для нас это будет великой честью. Мы, признаться, заинтересованы в международном резонансе наших успехов по этой части, а то у вас пишут про коллективизацию невесть что.

– При чем же здесь коллективизация?

– А при том, что первая древнейшая профессия – это профессия хлебороба. Об этом в СССР знает каждый школьник.

Бронсон захохотал:

– Браво, Пронин! Вот теперь я точно об этом напишу. И ваши колхозы получат бесплатную рекламу в Штатах! Это немыслимо: первая древнейшая! Ваш рациональный взгляд на вещи просто восхищает! Это же Телемское аббатство, это Город Солнца!

– Мы интернационалисты. Голос разума понятен на всех языках.

Директор библиотеки растерянно наблюдал сквозь очки за беседой журналистов. У него из головы не выходил труп в читальном зале... Пронин почувствовал это и лично налил директору горячего чайку. Тут-то все и вспомнили про чаепитие.

– Это замечательная русская машина! – Бронсон попытался дотронуться пальцем до раскаленного самовара. – Такой же я видел у вас в музее. В Кремле!

– А у нас в России зима длинная, вечера долгие, холодные. Как уж тут без горячего чаю? Чтобы чай никогда не переводился, выдумали самовар. Самые знаменитые самовары делают в Туле. В Туле с давних времен работают лучшие русские оружейники. Самовар тоже у нас в армии на вооружении. Знаменитые русские генералы никогда не расставались с любимыми самоварами. В музее вы, вероятно, видели походный самовар Кутузова. Победитель Наполеона любил побаловать себя чайком.

– Русские победили Наполеона? – удивленно поднял брови Бронсон.

– А как же? Воевать мы умеем. Страна-то какая огромная. Значит, не нас съедали, а мы кушали.

– Да. И сейчас весь мир наблюдает, как усиливается Красная армия.

– Красная армия всегда была сильна народной поддержкой. Об этом должны помнить офицеры Антанты. Наши босоногие полки показали им, кто хозяин в России. Но теперь, вы правы, перед нами стоит задача перевооружения. Нам нужна современная армия. Армия индустриальной державы. Ведь мы стали индустриальной державой, не так ли? Вы бывали на заводах?

– О да. Я поражен размахом индустриального строительства. Горжусь, что в этом деле принимают участие и мои соотечественники.

– А мы не стесняемся учиться у американцев. Американский деловой размах славится на всю Россию.

– Лозунги! У нас повсюду – коммерческая реклама, а у вас – лозунги. Это очень интересно. Вы дирижируете эмоциями народа. Управляете энтузиазмом. Вот этому весь мир должен учиться у России.

– Да вы просто большевик, господин Бронсон! – Пронин отломил кусок бублика. Мягкого, ароматного! Русское хлебосольство оказалось на высоте. Бронсон умял уже два таких бублика. И дважды подливал себе чаю. На столе была еще плошка с медом. Но все побаивались туда лезть: мед – штука липкая. «В следующий раз мед нужно подавать в маленьких розетках, чтобы каждый мог съесть ее до самого донышка. Нам еще оттачивать и оттачивать мастерство сервировки. Здесь все должно быть продумано».

– Нет, господин Пронин, я не большевик и далек от марксизма. У нас в колледже не поощрялось чтение Маркса, Энгельса и прочих. Но запретный плод сладок, и мы читали «Капитал» – не полностью, конечно. Тайком. Большие отрывки, страниц по сто. Некоторых это увлекало, а мне показалось... Ммм... – Переводчик запнулся.

– Показалось нудятиной, – закончил Пронин. – Обычное дело. Это же не развлекательная литература!

– Я считаю, частная собственность необходима. И на вашу страну смотрю как на увлекательный, но рискованный эксперимент.

– Ну а мы считаем нашу правоту научно доказанной. А капитализм – не что иное, как отклонение от человеческой нормы, – улыбнулся Пронин. – Но это не мешает нам по-дружески чаевничать.

– А ваша библиотека – просто чудо. Я в восторге. Вот об этом мы обязательно расскажем на весь мир. Выйдут статьи с фотографиями. Меня вообще интересует ваша архитектура. Она вроде бы и современна, ультрасовременна. И в то же время – как будто попадаешь в Древнюю Грецию. И как вам удается без частных банков строить такие уникальные здания? Откуда капиталы?

– У нас свое отношение к финансам и к трудовым ресурсам.

Бронсон отправил в рот шоколадную конфету.

– У нас много говорят про голод на Украине. Ходят невероятные слухи.

– Насколько я знаю, на будущий год у вас намечено путешествие в Харьков. Вы своими глазами увидите Советскую Украину.

– Так был голод или его не было?

– Был. Но больше не будет, – улыбнулся Пронин. – А в прежние времена такие трагедии случались у нас регулярно.

– Значит, голод был?

Пронин подумал: «Голод-то был, а вот журналистская хватка у этого человека и была, и есть». А вслух, конечно, ответил так:

– Был. А еще у нас Гражданская война была. И много разного. Россия – это не только самовары-пряники и бублики с медом.

Наконец-то можно было стряхнуть с себя номенклатурного журналиста. Пронин шел по Неглинке, едва не приплясывая. В знаменитом зеленом пальто жарковато, а в одном костюме – холодно. Он распахнул пальто и ослабил галстучный узел. Из букинистического магазина вынырнул Железнов и без предисловий принялся докладывать:

– Личность убитого установили. Инженер Селихов. Молодой. Недавно вернулся из Германии, там он три месяца учился строительному делу у знаменитого профессора Берга. Специалист по железобетонным конструкциям. Все официально, по линии Совнаркома и комсомола.

– Партийный?

– Кандидат в члены ВКП(б).

– Ты выяснил, был ли Бронсон в Германии в то время?

Железнов просиял:

– Сразу навел справки. В то время Бронсон не был. Но вообще бывал в Германии. В последний раз – примерно за полгода до Селихова. У Бронсона в Германии есть, ну, как бы это поточнее сказать, ну, старший товарищ. Барон Дитрих. Бронсон был в свое время представителем фирмы Дитриха в Штатах. Они вместе делали деньги.

– Как это у тебя ловко получается – делали деньги. Кстати, он женат?

– Дитрих?

– Селихов. Ты не сказал, женат ли он.

– Нет, не женат. Живет с родителями в Марьиной Роще. У них там деревянный домик, три комнаты и кладовка.

Молодчина Железнов! Он научился работать тихо и незаметно. И предъявлять результат работы неожиданно, как фокусник.

– Я вижу, ты хорошо его копнул. И быстро. Хвалю. Значит, предполагаешь, Селихов в Германии столкнулся с Дитрихом или с людьми Дитриха. И вот вам на блюдечке с золотым вензелем связь с Бронсоном. Так?

– Думаете, слишком просто, Иван Николаевич?

– Не знаю. Но связь с Бронсоном искать надо. Не личную, косвенную, какую угодно. А к родителям Селихова поедем вместе. Давненько я в Марьиной Роще не был. Ишь ты, как фонари ярко горят. Все-таки в этом году у нас привели в порядок городское хозяйство. А то ходили по лужам, да в темноте. Эх, края родные – «А все Кузнецкий Мост и вечные французы». Так, кажется?

– Примерно так.

Впереди замаячил огонек подвальной рюмочной. Пронин предложил:

– Согреемся?

В полутемном подвале оставалось полтора посетителя: один был настолько пьян, что за целого человека его считать нельзя. Пронин с Железновым расположились в самом темном углу, на дощатой лавке.

– Я сейчас сплю по два-три часа в сутки. И пить мне не следует: голова уже не та, что десять лет назад. От водки мысли скисают. Но, чувствую, надо. По пятьдесят, не более. Я обязан тебе сказать. Подожди, давай сначала по огурчику.

Осенью в рюмочной подавали соленые огурцы, и чекисты с наслаждением их продегустировали.

– Дело, которым мы занимаемся, Виктор, это такая горячая картошка, которую брать в руки не хочет никто.

– Так мы вроде всю жизнь не с карманниками боремся. Еще в двадцать пятом году троцкистов по рукам били.

– Ну, ты тогда был еще мальчишкой. Да и я еще зеленоват был. Не в этом дело. Мы с тобой пятнадцать лет ловили Роджерса. Он был опытнее нас. Он побеждал. Мы учились работать и мало-помалу становимся профессионалами. Помнишь эти края лет пятнадцать назад, в разгаре нэпа?

– Сейчас говорят – в угаре.

– Неважно, как говорят. Важно, что в темное время суток здесь гулять не рекомендовалось. Даже с пистолетом Коровина. А сейчас мы спокойно прошли по Неглинной, зашли в подвал, из которого в те годы могли бы уже не подняться на свет божий.

– Слава угрозыску! Ты это хочешь сказать?

– Не только угрозыску. Мы, чекисты, не меньше сделали для уничтожения преступности. Без нас бы нэп не одолели, уж извини за бахвальство. Я это к тому, что не считаю нас какими-то слабаками. Но Бронсон... Бронсон приведет нас в такие степи... Направо пойдешь – коня потеряешь. Налево пойдешь – буйну голову отдашь.

– Я не пойму, ты меня пугаешь?

– Не пугаю, но призываю к осторожности. Мы попали в мир большой политики. Что он жесток – это ты и так знаешь. Но он бессмысленно жесток. Мы попали под камнепад в горах. Я тебя прошу, я приказываю тебе: осторожнее! Не отдавай жизнь задешево, береги ее. Селихов – не последний труп в этой истории, уж поверь. Это не чутье, это арифметика.

– Ты хочешь сказать, что в Советском Союзе американские шпионы сильнее, чем мы?

– Узко смотришь. Не в одних шпионах дело. Есть великая сила обстоятельств – океанский ветер. И есть группки – мы с тобой, американцы, наши завербованные идиоты типа Селихова, а еще – правительства нескольких стран, включая СССР. И каждый пытается приноровиться к ветру истории так, чтобы он дул в паруса. Все против всех. И в то же время все связаны взаимными интересами и служебными обязанностями. Так что мы начали игру не в казаки-разбойники. И даже не в шахматы. Это олимпийские игры. То есть сразу – и стрельба, и бег, и скачки, и бокс. Одновременно!

Железнов осушил рюмку. Что такое пятьдесят граммов – ерунда. Но если Пронин сказал «по пятьдесят» – на большее Виктор не претендовал.

– Не пойму я тебя, Иван Николаич. Не дорос, наверное.

Дом на улице Станкевича

Что теперь? Слежка за Бронсоном? Ребята во главе с Железновым будут следить за ним снаружи, а он – изнутри, не отпуская ни на шаг коллегу по журналистскому цеху. Сегодня им предстояло насладиться разговорами об итальянской и советской архитектуре.

Пронин с опаской шел в мастерскую академика Жолтовского. Он уважал этого архитектурного маэстро. Жолтовский – почти старик, но всегда полон творческих планов, как честолюбивый юноша. Для приверженцев классической архитектуры он – вождь. Колонны, башенки, веницианские карнизы... Строгая сдержанность пропорций. Пронин не мог вынести об этом профессионального суждения, но уважал архитектора. А встреча с Бронсоном могла обернуться полной дискредитацией Жолтовского. Достаточно одной провокации Бронсона. Даже не провокации – а случайного злокозненного слова. И – Жолтовского могут записать в ненадежные, а то и спровадить в далекие края. Многое зависит от отчета, который предстоит писать Пронину после встречи. Иван Николаевич не хотел становиться злым гением для почтенного зодчего. В то же время и шельмовать в отчете не имел права. Значит, в случае чего придется бороться за Жолтовского. Объяснять подоплеку провокаций Бронсона. Терпеливо, подробно, без надежды на то, что тебя поймут с полуслова. Такая тонкая, трижды проклятая работа.

Академик архитектуры работал круглые сутки. Спать он ложился под утро, как Сталин. Частенько ночами он проводил совещания и путешествовал по Москве, осматривая строительство. Бронсона он ждал к полудню.

Пронин встретился с американцем у главных ворот Парка Горького. Утро Бронсон провел в парке.

– Какой воздух! И, вы знаете, мне очень понравилась скульптура – спортсменка с веслом. Девушка-гребец. Настоящая эротика ХХ века! Вы могли бы выпускать сувениры – статуэтки. Их бы во всем мире покупали.

– Что, не хуже статуи Свободы?

– Не хуже. Другой жанр, трудно сравнивать. Но уровень высочайший! Людей с утра в парке немного.

– Работают люди. У нас говорят: делу время, потехе час.

– Но те, кого я встретил, – улыбаются. Жизнерадостные молодые люди!

– Оно и понятно, парк – не кладбище и не туберкулезный диспансер.

Мастерская академика находилась в старинном центре Москвы, неподалеку от резиденции Моссовета – на улице Станкевича. Москвичи по старой привычке частенько называли улицу Чернышевским переулком.

Жолтовский вышел в прихожую поприветствовать гостей. Сам он всегда называл прихожую сенцами. Пронин приметил: у лысых мудрецов глаза всегда проницательнее, чем у тех, кто с шевелюрой. Наверное, это обман зрения. Таким был маршал Блюхер, таков сказочник советской кинематографии Роу. И вот академик Жолтовский...

– А я не один! Вы у меня с утра не первые визитеры. Позвольте познакомить вас с моим молодым другом, без которого у нас, пожалуй, не было бы вот этой мастерской.

В большой комнате, уставленной бумажными домами, им навстречу поднялся совсем юный блондин высоченного роста, одетый как на прием у английской королевы: новый темный костюм, белая рубашка, галстук благородных тонов. Он как будто стеснялся своей баскетбольной длины и заметно сутулился.

– Это мой молодой товарищ и помощник, выпускник юридического факультета Дмитрий Васильевич Потоцкий. Прошу любить и жаловать.

Мужчины церемонно перезнакомились. А Жолтовский как гостеприимный хозяин представлял их друг другу.

– Ни один адвокат не желал мне помогать в тяжбе с Моссоветом! Вы знаете, что эту мастерскую хотели отдать клубу нумизматов? Эх, многие кладут глаз на особняк Сумарокова – как будто мне он нужен для развлечения... А я просто не способен работать в другом месте! Привык!.. В нашем районе живет один высокопоставленный коллекционер монет, вот он и положил глаз на этот дом. Со мной работают заслуженные архитекторы, у меня десяток молодых учеников, работу нам заказывает государство – а вот поди ж ты, хотели отправить нас на выселки. И вот он взялся мне помочь. И отстоял! Отстоял наши права перед всеми инстанциями!

– Это было первое мое дело. Никакой моей заслуги. Все по закону. Моссовет не имел права отменять свое же решение о передаче этого дома под мастерскую Иван Владиславича.

А мастерская действительно была роскошная! Целый особняк – нарядный и почти миниатюрный снаружи, но просторный внутри. Когда-то он принадлежал Александру Сумарокову – известному московскому поэту XVIII века, основателю русского театра. Жолтовский дорожил легендами старинного дома.

– Ну не скромничай. Хорошего адвоката в нашей стране сложнее найти, чем хорошего архитектора. У нас ведь на каждом шагу – гении! Каждый второй мечтает о городе будущего. А чтобы вот так устранять бюрократические препоны – это нам лень. Всегда лень. Дмитрий Василич – незаменимый молодой человек благородных устремлений. В вас, господин Бронсон, и в вас, глубокоуважаемый Иван Николаевич, я тоже вижу друзей искусства, друзей архитектуры! А посему прошу всех отведать шампанского в честь нашей встречи!

Пронин сразу почувствовал в Жолтовском человека неутомимой энергии, он и минуты не мог простоять без дела, все время активно рассуждал, что-то затевал...

На круглом старинном столике стояла бутылка брюта «Абрау-Дюрсо» и четыре фужера. «Фужеры, как с Мосфильма – старина!» – подумал Пронин и решительно взялся открывать бутылку.

– Постойте! – закричал Жолтовский – Нужен пятый фужер! – Он покосился на переводчика, который предпочитал оставаться на заднем плане. – Вера Ивановна! Попрошу пятый фужер!

Экономка появилась незамедлительно: зычный голос академика был слышен в самых дальних уголках мастерской. На столике появился пятый фужер, близнец первых четырех.

– Ура! – по-русски отреагировал Бронсон. И добавил через переводчика: – У вас парижская атмосфера!

Жолтовский добродушно возразил:

– Ну уж нет, атмосфера у меня флорентийская. Или венецианская.

Бронсон нахваливал шампанское, Потоцкий скромно присел на краешек кресла, а зодчий начал увлекательную экскурсию по музею собственных творческих планов.

– Быть архитектором – значит быть немножко итальянцем. Мастера эпохи Возрождения знали, что такое гармония. Помните слова Леонардо о золотом сечении?

Пронин кивнул.

– Я мечтаю, чтобы архитектура каждого дома была проникнута золотым сечением. Но я жадный человек, этого мне мало. Я хотел бы строить города на основе золотого сечения Леонардо! Все в мире должно подчиняться такому соотношению: 38 – 62. Вот если вы, господин Бронсон, профессиональный журналист, значит, будьте любезны, отдайте своей работе 62 процента сил. Это немало. А 38 процентов – на самообразование, на увлечения, на семью.

– На любовь! – вставил Бронсон.

– А мне уже за семьдесят, про любовь-то я уже и забыл! Моя любовь сейчас – это дома, улицы, города.

Откуда-то появилась вторая бутылка брюта. Жолтовский витийствовал:

– Я предлагаю выпить за божественную пропорцию – золотое сечение! Оно каждого человека может сделать счастливым. Если случилась беда – не впадайте в уныние. 32 процента неудач – это по-божески, к этому надо быть готовым. Если больше или меньше – уже скверно. А 32 процента – в самый раз. А вы, Иван Николаевич, видный советский журналист. Вы, наверное, партийный?

– Да, я большевик с 1918 года.

– А вы знаете, что наша пятиконечная звезда – это знак золотого сечения? Знаменитый витрувианский человек Леонардо, символ симметрии в человеке и в мироздании – это же пространство нашей красной звезды! Вы помните этот рисунок? Я видел его в Венеции. Два часа тогда простоял в оцепенении! А вот вам репродукция! – Жолтовский бросил на стол картинку. Пронин вгляделся. И впрямь, напоминает пятиконечную звезду. Силен академик!

Бронсон взял слово:

– Разрешите сделать добавление к вашему тосту. Я хочу выпить за ваше искусство, господин Жолтовский! Я видел дом на Моховой, рядом с Красной площадью. Это шедевр! Если бы можно было его купить и перевезти в Америку в дорожном саквояже – я не пожалел бы денег. Влез бы в долги, но купил бы во что бы то ни стало! Я не был знаком с Леонардо да Винчи. Но я счастлив, что лично знаю вас!

– И в сердце льстец всегда отыщет уголок! – процитировал Крылова Жолтовский и захохотал.

– Превосходное шампанское! – заключил Пронин, осушив бокал. – Господин Бронсон только и говорит, что об архитектуре. Я и не предполагал, что наши достижения в этой области могут так впечатлить представителя страны небоскребов.

Жолтовский еще больше оживился:

– И как вам наши домики? На ипподром заехали? Я там дом Скакового общества строил. Много лет миновало с тех пор... А сейчас думаю кардинально перестроить весь ипподром. Превратить его в заповедник городской архитектуры в моем понимании. Такой архитектуры, которая возвышает человека.

Бронсон начал отвечать чуть раньше, чем переводчик по-английски повторил вопрос Жолтовского:

– С вашей легкой руки я стал завсегдатаем московского ипподрома. Во-первых, изучил отменный образец вашей великолепной архитектуры. Во-вторых, стал участником азартной борьбы на свежем воздухе!

– Так вы азартны? Может быть, сыграем как-нибудь в преферанс в нашем журналистском кругу? – спросил Пронин.

– Ну уж нет. Эти коммерческие игры скучны. Подсчеты, расчеты – бухгалтерия, а не игра. А вот скачки, да еще в декорациях величайшего архитектора современности – это действительно великолепно. Не могу побороть соблазн, по три раза в неделю туда хожу.

Когда переводчик упомянул про «величайшего архитектора современности», Жолтовский всплеснул руками:

– Ну вот, в классики записали. А у меня еще столько планов...

Ипподром

Нечипоренко ни слова не написал про ипподром. Прошляпил? Или, может быть, Бронсон приврал, чтобы порадовать Жолтовского, а сам и не был на ипподроме? Как это проверить? Допросить переводчика? – глупо. Бронсон любил шляться по Москве без переводчика. Самый верный способ – мобилизовать завсегдатаев ипподрома. С этой публикой мы не раз работали...

В последние дни Пронин редко посещал свой кабинет на Лубянке. Но этим утром стряхнул личину журналиста и вернулся к своим бумагам и пресс-папье. Вот и Железнов явился с докладом, как в самые обычные дни.

– Виктор, ты, как я погляжу, давненько не был на ипподроме. Не забывай своего азартного увлечения.

– Это так срочно?

– Срочнее некуда. Фотографии Бронсона у тебя есть. Нужно выяснить, бывал ли он на скачках и вообще на ипподроме. Мобилизуй своих завсегдатаев.

– Сложная публика. Но пуганая. Не любят с нами ссориться.

– С нами никто не любит ссориться. Дураков нет. Зато хватает полезных идиотов, как говаривал Владимир Ильич. Ты только им внуши, что огласка нашего интереса к Бронсону непременно будет стоить им жизни. И не по нашей вине. Жду тебя через полтора часа. Через два часа меня здесь не будет. Я с Бронсоном иду на футбол.

– Ого! На международный матч пойдете?

– Конечно. Вся Москва сегодня на «Динамо» едет. Московский «Спартак» играет со сборной клубов Турции. Бронсон к футболу вроде бы равнодушен, но его интересует спортивная жизнь СССР.

Железнов не подвел, вернулся в кабинет Пронина ровно через полтора часа, взъерошенный и веселый.

– Бывал он там, Иван Николаич! Шесть раз бывал! Информация точная, из нескольких источников.

– Значит, прошляпил Нечипоренко. Нехорошо. А вот то, что Бронсона так быстро опознают – нам на руку. Все-таки иностранные господа в нашей стране все еще в диковинку. Очень уж они заметные в своих щегольских костюмах. А в маскарад Бронсон, естественно, не играет: мешает положение официального гостя СССР. В сложную ситуацию попал наш сэр Уильям.

– Иван Николаич, он же не сэр!

– Да шучу я, мон шэр ами, шучу. Помните такого сэра Уильяма Уоллеса? Был такой шотландский вояка.

– Из Коминтерна?

– Да нет, он из древних времен. Ты почитай как-нибудь на досуге. Вообще заглядывай иногда в библиотеку. Может быть, если бы наш брат чекист чаще ходил в библиотеку – в читальных залах меньше бы убивали кастетами.

– Да где ж досуг-то, Иван Николаич? Времени-то нет.

– А для чекиста самообразование – это служебная обязанность. Вот ты сумел бы у архитектора Жолтовского вести ученую беседу? То-то и оно. Надо бы тебя с одним хорошим парнем познакомить – с юридического факультета. Подружитесь, по музеям вместе походите, по театрам. Самообразование, брат, это наша работа. Что еще слышно на ипподроме?

– Бронсон там всех поразил. Делает ставки, проигрывает – и улыбается. Пиво завсегдатаям покупает. Словом, ведет себя как купчик. Познакомился с жокеями, крутился вокруг конюшен.

– Списочек жокеев составил?

Железнов улыбнулся: этот вопрос командира он предвидел:

– Без бумажки ты букашка. – И бросил на стол тетрадный лист, исписанный фамилиями служащих ипподрома.

Пронин аккуратно сложил листок вчетверо и положил его в портмоне.

– Иван Николаевич, а можно вопрос не по уставу?

– А что такое? – Пронин демонстративно собирался в дорогу, проверял наличие платка, очков, ключей. Времени-то не было ни копейки!

– Появились сомнения, – буркнул Железнов. – Вот мы с вами чекисты, большевики. Вы революцию делали.

– Не преувеличивай, я в октябре на фронте был.

– Но в Гражданскую белых били и с Дзержинским еще с Петрограда.

– Это точно.

– Нас называют рыцарями революции. Паек у нас генеральский, боевыми орденами нас иногда награждают. Жилплощадь нам предоставляют в самых лучших домах.

– Давай по существу. – Пронин окончил сборы и залихватски присел на угол письменного стола. – А то я тебе песочные часы поставлю. Две минуты – и шабаш. Яйцо всмятку.

– У меня сомнения, Иван Николаич. Может, мне на границу попроситься? А то чем мы занимаемся? Как холуи какие-то, как шпики – выслеживаем, ходим по пятам за этим журналистом. А если он не враг? По ипподромам бегаем, по ресторанам. Нэпманская какая-то жизнь.

– Значит, считаешь, наша работа тебя недостойна. Тебе бы в бой, шашки наголо. Как артист Борис Бабочкин в роли Чапаева. А на границе ты, конечно, будешь вылавливать дезертиров. Драться будешь. Один против троих. Они вооружены до зубов, а ты – с перочинным ножиком. Полная победа, легкое ранение, фотография для газеты из госпиталя. Ну, конечно, орден Боевого Красного Знамени. Так? Об этом мечтаешь?

– Ну, ты так все переворачиваешь. Высмеять все можно.

– Да, мы работаем в сфере услуг, – Пронин говорил сердито, хотя и негромко. – Да, мы похожи на шпиков царской охранки. Только шпики ловили врагов царя и буржуев, а мы ловим врагов партии и советского народа. И чем больше мы их выловим, тем лучше. Я не знаю более важной работы. Мы охраняем безопасность народного государства. Ты знаешь, что уже принято решение о личной встрече товарища Сталина с Бронсоном? Ты считаешь, что мы имеем право допустить, чтобы товарищ Сталин встречался с отъявленным врагом? Да мы обязаны сто раз все перепроверить, на свет каждый волос с головы этого американца просмотреть! Ты, кстати, читал «Три мушкетера»?

– Дюма?

– Понятно, что не Новикова-Прибоя.

– Ну читал.

– Помнишь, там мушкетеры рискуют жизнью ради того, чтобы вовремя доставить королеве подвески? Королева-то, между нами говоря, не самой светлой личностью была. Мужу рога наставляла. И все-таки они герои. Занимались вроде бы пустяком – гонялись за подвесками. А герои! Вот и на нас можно с такой стороны посмотреть, что плакать захочется – какими глупостями занимаемся! Суетимся. А ведь тоже герои. У каждой эпохи, Железнов, свои алмазные подвески и свои герои. Хотя лично мне больше нравится кардинал Ришелье. Он служил государству, а не чьим-то прихотям.

Виктор нервно поправил ворот.

– Простите меня, товарищ майор. Простите за минуту слабости.

– Да не психуй ты, не психуй. Ступай-ка лучше в буфет, возьми там кексу, чайку. А я на ипподром поеду. Твои сведения помогли, спасибо тебе. Хорошо поработал. И главное – в срок. Срок – это гигиена труда. Вот если ты работу выполнил хорошо, но с опозданием – это все равно что грязными руками кушать блины со сметаной. Лучше сделать похуже, но в срок, чем сделать лучше, но с опозданием. Извини за нравоучение.

На ипподром Пронин отправился эдаким франтом: под любимым зеленым пальто – великолепный галстук, новый отутюженный костюм. На голове – американская шляпа. Усы аккуратно подстрижены и причесаны – впрочем, за усами Пронин следил всегда, в любом образе.

Служебный автомобиль довез его до Белорусского вокзала. Там Пронин попросил Адама остановить эмку и дальнейший путь проделал пешком. Во-первых, он уже неделю не делал утреннюю гимнастику и хотел размяться. А во-вторых, пешие прогулки пробуждают фантазию.

Возле касс ипподрома и в местном ресторанчике как раз и обитали завсегдатаи. Среди них выделялся растрепанный старичок в костюме еще дореволюционного покроя. Он был простужен, то и дело сморкался в огромный клетчатый платок и пискляво чихал.

– Викентий Алексеевич! – подошел к нему Пронин.

– Мы знакомы?

– Да кто ж вас не знает из добрых людей? А вообще знакомы. Помните недоразумение с инженером Воробьевым?

Старик помрачнел.

– Молодой человек, здесь же люди! Для такого конфиденциального разговора требуется укромный уголок.

Они нашли скамейку в безлюдном уголке сада.

– Вы в каком звании? – сразу спросил Викентий.

– А какая разница? Вы сегодня общались с моим товарищем.

– Виктор ваш товарищ? Я вас слушаю.

– Меня интересует американец. Я не буду задавать вам вопросов. Просто хочу вас послушать.

– Американец попался странноватый. Я положительно его не понимаю. Играет, много проигрывает, часто бывает на ипподроме. Деньгами швыряет направо-налево. Вот и мне перепало от него на хороший ужин в «Рассвете». По-моему, он интересуется лошадьми. Наверное, хочет купить в СССР лошадок. Для них это выгодный бизнес, надо думать. Но как он повезет лошадь через таможню? Ума не приложу.

– А с кем из жокеев он якшался?

– Да вроде ни с кем персонально не сошелся. То с одним, то с другим. Я вот что заметил. – Глаз у старика Викентия по-птичьи блеснул. – Он с Прокопием нашел общий язык. Прокопий – мужик угрюмый, молчун. Подсобный рабочий в конюшнях. Вроде бы последний человек на ипподроме. Но всегда такой горделивый, надменный даже.

– Надменный?

– Чувствуется в нем сила!

– А вы сегодня видали этого Прокопия? Он в конюшнях?

– А где ж ему быть? Завтра Большой кубок. Все должно быть, как у нас говорят, обсоси гвоздок!

Пронин долго бродил по ипподрому. Побывал всюду. Поговорил еще с двумя завсегдатаями из списка Железнова. Познакомился со знаменитым жокеем Гаврилюком, с которым они быстро припомнили общих приятелей. Красавец Гаврилюк был вхож в богемные круги, им восхищался сам Алексей Толстой. Он выступал не только на ипподроме, но и в цирке. Пронин смутно вспоминал историю трехлетней давности про юную циркачку, которая покончила с собой, когда Гаврилюк не принял ее любви. Про Бронсона жокей ничего нового не сообщил, только проницательно заметил, что он не похож на других американцев.

– А вы много знавали американцев?

– Да человек сто! И по линии цирка, и на дипломатических приемах, бывало. У меня ж невеста была – дочь замнаркома индел. Ну, вы знаете, наверное. Вам положено знать.

– И чем же он на них не похож?

– Слишком беспечно держится. А приглядишься – нет, он здесь не гуляет, не кутит. У него дело какое-то на уме. Скрытый интерес. Я как с товарищем Виктором поговорил – сразу подумал, что именно этот нюансик может вас заинтересовать.

– Ну а про секретность вам Железнов все уже рассказал...

По конюшням Пронин пробежал, не привлекая внимания. Осматривался, пробираясь через грязь по дощечкам. И все-таки узнал Прокопия! При такой активной жизни, как у майора Пронина, в любой компании немудрено встретить старого знакомого...

И как-то неожиданно хлынул дождь – холодный, ледяной октябрьский дождь. Пронин успел добежать до троллейбуса на Ленинградском проспекте. Эх, пальто за пять минут промокло и висело на плечах тяжелой жижей. Народу в салоне было немного. Галдела молодежь – этот район Москвы не зря называли студенческим. Зачем-то он поднялся на второй этаж троллейбуса и, как ребенок, стал наблюдать за сумрачной, напрочь промокшей Москвой. Пронину нужно было срочно заглянуть в архивы. В портфеле у него припасены две плитки отменного шоколада фабрики «Рот Фронт». Архивистки любят шоколад!

Пронин влетел в архив, быстро сбросил мокрое зеленое пальто и через две минуты уже вручал шоколад Леночке – той самой Леночке, которая не раз помогала Пронину найти редкую и столь нужную бумаженцию. Когда через час Пронин получил все необходимое и даже сверх того, ему пришлось натягивать все то же – еще не просохшее – пальто.

На улице Пронин понял, что дебют партии завершен. Действующие лица ясны. А силы за несколько бессонных суток иссякли. Теперь – пассивный отдых на Кузнецком. Что бы ни говорил Ковров, завтра я работать не стану. Даже Ботвинник в матче с Бронштейном в критический момент взял тайм-аут и восстановил силы. Это в шахматах. А в работе контрразведчика, если силы оставляют, – и рукой-то трудно пошевелить. В таком состоянии продолжать работу может только очень самонадеянный авантюрист.

И тут кто-то дернул его за плечо.

– Ну и промокли вы, Иван Николаевич! Пальто – что у твоего утопленника. Мокрое насквозь!

– Что ты себе позволяешь? – вспыхнул Пронин. – Подкрадываешься сзади. А если бы я выстрелил? Или по зубам тебя отоварил? Мне беззубые сотрудники не нужны. И шалые тоже.

– Я по делу, Иван Николаевич. Еле вас догнал. – Он и впрямь тяжело дышал, запыхался. – Нам звонил старик с ипподрома.

– А, этот антикварный завсегдатай...

– Говорит – важнейшая информация. Тебя требовал. Под великим нажимом сообщил нам.

– Не тяни уже.

– Всего несколько слов, как телеграмма: «Прокопий бежал с конюшни». Восклицательный знак.

– Два восклицательных знака! Свои претензии снимаю. Ты имел право колошматить меня по плечу и даже поленом. Кажется, мы упускаем шанс. Если Прокопий уйдет – меня надо будет переводить в постовые милиционеры на какой-нибудь тихий подмосковный перекресток.

Указания пришлось давать прямо на улице, в сквере. Они присели на лавочку.

– Первое. Дуй на ипподром. Из-под земли достань фотографии Прокопия. Размножить и распространить по милиции и по нашим. По всей России, а по Московской области – с особой дотошностью. Чтобы на каждой автобусной станции, не говоря о железнодорожных, была его физиономия. Всех возможных свидетелей его побега взять в оборот. Запомни: это наш первый козырь против Бронсона. И, возможно, последний. Мотоциклистов подключи к поиску, это дело хорошее. Мне – мотор, Адама и полную информацию о родных, близких и друзьях Прокопия. Все это – на Кузнецкий ровно через час...

Пронин ненадолго остался в одиночестве. Вот и отдохнул. Рабочий день становится трехсуточным... Сейчас бы еще нервишки успокоить. Да здравствует хладнокровие! Как можно взбодриться? Стакан водки? – да ну ее! Таблетку? – нет, это не наш путь. Пронин решил, что лучшая терапия – это музыка. В ожидании автомобиля Пронин затянул песню:

Он шел на Одессу, он вышел к Херсону,

В засаду попался отряд...

Налево – застава, махновцы – направо

И десять осталось гранат...

Пел по правилам, вытягивая все ноты. Пел с выражением, воображая себя соратником героя песни – матроса Железняка, с которым Пронин несколько раз встречался у Дзержинского. Тогда он – молоденький солдат – смотрел на Железняка как на божество. Песня – это отвлечение, трехминутная передышка, отдых перед большим сражением.

Казаки-разбойники

Пронин расположился на заднем сиденье «эмки». Там удобнее было читать в сумерках. Виктор не сплоховал, добыл информацию. Жил наш беглый конюх в одиночестве на Стрелецкой улице. Это по московским меркам недалеко от ипподрома и практически в Марьиной Роще... Рядом с Селиховым, значит, живет. Совпадение? Круг общения крайне узок – замкнутый человек, надо думать. Пронин усмехнулся: «Да он и раньшие времена не был душой компании!» Двоюродная сестра работает в билетной кассе на платформе «Лось» под Москвой. Надо ее проведать, хотя скрываться у сестры – это слишком глупо для игрока с таким чутьем. Женщина по имени Людмила. Точный адрес неизвестен. Место работы – предположительно четвертая швейная фабрика на Преображенке. Небось там под тысячу барышень ткут да шьют. Как там искать Людмилу? Да и где гарантия, что это ее подлинное имя? Письмо по такому адресу не нашло бы получателя... А я должен найти.

– На Стрелецкую, Адам, – сказал Пронин дикторским голосом. Он уже успокоился.

Стрелецкая улица выглядела почти трущобно. Двухэтажные скучные дома, тихо, как в деревушке. Участковый уже ждал Пронина. Вместе они взломали дверь прокопьевской комнаты.

Участковый – сорокалетний обстоятельный усач – решился на комментарий:

– Прокопий Назаров. Жил тихо. Выпивал умеренно. Что еще сказать? Не думал я, что вы им заинтересуетесь.

– Назаров? Ну, пускай будет Назаров. Фамилия вообще-то подходящая.

Жил конюх Прокопий Назаров по-спартански. Металлическая кровать со скрипящей сеткой да грубо сколоченный стол. Больше мебели не было – только два деревянных ящика и чемодан. На столе лежал красивый вышитый рушник – единственная уютная вещь в пропыленном холостяцком жилище.

В ящиках и в чемодане Пронин не нашел ничего интересного. В общей кухне у Назарова, как и у каждого жильца, была своя полка. Запасов съестного он не держал. На полке гордо стояла массивная кастрюля, в ней – три картошины и самые простые столовые приборы: вилка, две ложки, два ножа. Еще имелась металлическая кружка и пачка грузинского чая. Пронин попросил участкового срочно и с превеликой дотошностью обыскать места общего пользования, двор и комнаты, куда Назаров мог проникнуть.

Теперь – в Лосинку, к нашей доброй железнодорожной кузине!

Пронину повезло: он сразу нашел ее на рабочем месте, в кассе. Но там было людно.

– Елена Евгеньевна? А я вас ищу повсюду. Третий день ищу, – зачем-то соврал Пронин. – Вас заменят в кассе, пока мы с вами будем беседовать?

– Гражданин, не хулиганьте! Я милицию позову.

– Позовите. И в сопровождении милиции пойдем в чайную.

В пристанционной чайной они сели за столик, накрытый пестрой клеенкой. Кроме чая, здесь можно было поживиться пирогами с капустой, солянкой, бутербродами с сыром и селедкой. В продаже – свежее пиво и квас. Для более основательных посиделок имелась водка и сосиски с капустой. В общем, самый обыкновенный для таких заведений ассортимент. Время тихое, как раз начинался перерыв в расписании пригородных поездов. И Пронин нашел укромный уголок.

– Взять вам сосисок? Составьте мне компанию. Лично я пообедаю непременно.

– Вы с ревизией? Да у меня все в порядке. А если что – главбух сейчас на месте. Мое дело маленькое. Продаю билеты – и шабаш. Что ж вы все на меня кидаетесь?

Пронин, не дождавшись согласия дамы, заказал две порции сосисок. А еще – две чашки чая и кружку кваса. Полкружки осушил сразу, в один присест.

– Ваши профессиональные дела меня не интересуют. Если хотите – могу походатайствовать перед вашим начальством, чтобы объявили вам благодарность с премией. – Елена Евгеньевна с удивлением выпучила глаза на Пронина. В ее жизни редко случались неординарные события. – Меня интересует только ваш брат.

– У меня сестра.

– Двоюродный брат Прокопий. – Пронин отрезал полсосиски и едва не забрызгал жиром манжеты. Поглядел на горчицу, поморщился и принялся за кушанье без горчицы. – Меня интересует ваш двоюродный брат. Мы с ним были когда-то коротко знакомы. Но я давно его потерял из виду, а он мне очень нужен. А я ему еще больше нужен, просто необходим.

– А чего ж его искать? Он известно где – на ипподроме. За лошадками следит. Он у нас всю жизнь по конской части.

– В том-то и дело, Елена Евгеньевна, что нет его на ипподроме. Пропал. И в квартире нет – на Стрелецкой улице. Так что вы уж нам помогите... Прошу великодушно.

– Чтобы вы, да не могли найти! Нет у меня к вашим словам доверия.

– Что ж я вам доверия не внушаю? – удивился Пронин. – Беда! Я ж всю жизнь на доверии работаю и проверен многократно. Тогда подождите минут пять. Сейчас доем сосиски – и пойдем к вашему начальству. Придется мне вас задержать для дачи показаний. Мой шофер подбросит вас до Лубянки. Вот там и поговорим. Завтра. А может быть, послезавтра. Вам ведь спешить уже будет некуда. Стены у нас толстые, а питание калорийное. Вы сосиски-то ешьте, ешьте. Сочные они у вас. Давно таких не едал. У нас хуже кормят. Поверьте, Елена Евгеньевна, я не люблю выкручивать руки и загонять в угол. Но что делать, если вы мне не доверяете? С волками жить – по-волчьи выть.

Она не притрагивалась к еде. Схватилась за чашку чая – и отпрянула, обожглась.

– Вы сказали, что давно знаете Прокопия...

– Мы вместе служили. В 19-м году.

– Выходит, вы знаете...

– Знаю, знаю, что он не Назаров. Невелика тайна. Когда вы последний раз его видели?

– Неделю назад. Он приезжал. Он иногда ко мне приезжает. Вы знаете, Прокопий живет без женской руки. А я и накормлю, и обошью. Я тогда наш ростовский борщ сготовила.

– И как он вам? Не болел, не нервничал?

– Не болел. Но нервничал, тут вы правы. Какой-то он был перекрученный. Я даже спросила: неприятности по службе? Он не ответил, только головой покачал. Он же молчун у нас.

– Если бы он вам понадобился – где бы вы его искали?

– В конюшнях.

– Он пропал. Нет его ни дома, ни на службе. С чего бы вы начали поиски?

– Ну, у него есть женщина.

– С текстильной?

– Да, Людкой зовут. Живет на Преображенке. На Суворовской улице.

– Ну, вы же знаете адрес. Не тяните, прошу вас.

– Дом семь. А там найдете.

– Спасибо вам, Елена Евгеньевна. Благодарность от начальства вы получите, как я и обещал. Ешьте сосиски, оплачено.

Потяжелевший от горячего обеда, Пронин на этот раз уселся на переднее сиденье.

– Что, Иван Николаич, теперь по всей Москве рыскать будем?

– И не только по Москве. От Кронштадта до Владивостока! А сейчас – на Суворовскую улицу, к Преображенке.

– В момент доставим!

– Хорошая у тебя работа, Адам. Осень, холод. Вода под ногами, вода сверху. А у тебя в машине – чисто и тепло. Крути себе баранку и думай о приятном.

– А вы не завидуйте, товарищ майор. Каждому свое.

– Знаю. Слесарю слесарево. И все-таки автомобиль – великое изобретение нашего времени. Раньше и цари так не ездили! Чичиков в бричке трясся. И Суворов, именем которого названа улица, на которую мы едем, знать не знал такого комфорта.

– И запаха бензина не знал!

– Ну, Адам, это ты зря. Если бы не автомобили с их бензином и скрежетом – мы бы в столице нашей родины погрязли в дерьме. В конском, разумеется. Великие умы лет пятьдесят назад говорили: если города будут разрастаться – проходу не станет от дерьма. И только изобретение автомотора избавило нас от такой участи!

– Чудеса!

– Диалектика.

Преображенская – рабочая окраина Москвы. Опрятные, чистые улицы, скромные двухэтажные дома. Прохожие крутятся только возле рынка и кладбища. Остальные – трудятся на заводах и фабриках, которых в этом районе Москвы было немало. Тихая, извилистая Суворовская улица начинается на задворках Преображенской площади. Они легко нашли дом, и Пронин снова оставил верного Адама в одиночестве.

Управдом разъяснил Пронину, что Людмила уже вернулась с утренней смены, но недавно вышла из дома с кошелками. Наверное, на рынок пошла. Пронин вместе с управдомом вскрыл дверь, и они чинно расположились на стульях в комнате Людмилы. Жилье ткачихи было обустроено не без кокетства. Шелковое покрывало на кровати, гобелен на стене. На фанерном трюмо – фарфоровые слоники. В ее комнате стоял парфюмерный запах, как будто в воздухе растворена пудра. Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула – и они увидели озабоченное, удивленное лицо хозяйки.

– Здравствуйте, товарищ Прохорова! – сказал Пронин. – Не бойтесь, мы люди официальные.

– Здравствуй, Людмилка! – подал голос управдом.

– Обалдел, сердечный! Где это видано – в закрытую-то дверь вламываться. А ну выметайтеся отсюда, пока вас скалкой не отходили.

Пронин продолжал сидеть на стуле.

– Вы знакомы с Прокопием Назаровым?

– А кто вы таковский, чтоб вопросы мне задавать? Вас что, участковый послал?

– Вы про ЧК слыхали? Или хотите, чтобы я с вами поговорил у нас?

– Где это у вас?

– Об этом вам лучше бы не знать.

– Отвечай, Людмилка. Головой рискуешь, – проскрипел управдом.

Пронин впервые внимательно на нее поглядел. Она сдалась, перепугалась и была готова отвечать.

– Вы знаете, что Прокопий пропал? Его нет ни на службе, ни дома. Он скрывается.

– Я не знала!

– Врешь! – крикнул управдом, но Пронин одним движением руки его одернул.

– Верю, вы не знали. Но догадывались, что он может исчезнуть.

– Не знаю. Каждый может исчезнуть.

– Неплохо сказано! Куда он мог податься? Есть же у него укромное место?

– Ничего у него нет. Он как загнанный волк. Всю жизнь живет вполголоса. Я знала, что вы когда-нибудь за ним придете...

– Где нам его искать?

– Не знаю! – она готова была расплакаться. – Мне от матери достался дом под Владимиром. Мы с ним туда ездили однажды. Я не виновата! Я не знала! Если он там...

Пронин встал, собрался уходить:

– Никто вас не обвиняет. И не посмеет обвинить, поверьте мне. Моя фамилия Пронин. Майор Пронин. Куда нам ехать? Дайте адрес.

– Деревня Костерево. Километров сто пятьдесят от Москвы, – всхлипнула Людмила. – Улица Либкнехта, дом шесть.

– По Владимирке? Понятно. Спасибо вам, товарищ Прохорова.

– Ну, Адам, вот и отъездились мы по Москве. Поворачивай в Черкизово. В Костерево поедем. Это после Петушков. Под Петушками, помнишь, мы с тобой по грибы ходили?

– Да знаю я те места. И Костерево знаю. Пионерский лагерь там. Мой Лешка там летом отдыхал. Часа за три доберемся, если с дорогами все в порядке.

– Значит, четыре часа ехать, – вздохнул Пронин. – А делать нечего. Самолета мне не дадут. И даже танка не выделят для проходимости по осенним дорогам.

Дорога на этот раз не подвела, и добрались они до Костерева ровно за три часа. Немного покрутились вокруг пруда и нашли улицу Либкнехта с ее обыкновенными деревенскими избами. Одинаковые, стандартные избы отличались только узорами наличников.

– Останови! – Пронин перешел на шепот: – К шестому дому не подъезжай.

Пронин выпрыгнул на воздух, быстро размял затекшие ноги. Зарядил верного «коровина». Зелень уже сошла и спрятаться было сложно. Пробежками от дерева к дереву он добрался до калитки шестого участка. Открыть засов – пара пустяков. А забор высоковат, без шуму не перелезешь. Пронин увидел заброшенный сад, избушку, которую явно давно не подновляли. Ну, вроде бы в саду никого нет. Пронин ухитрился почти бесшумно отодвинуть засов и прошмыгнул в калитку, перепрыгнув через канаву (на ветхий мосток он ступить не решился). Свет в доме не горел. Электричества там не было, но Пронин разглядел бы и свечное пламя. Он уже переложил «коровина» из кобуры в карман и держал руку на курке. Подкравшись к дому, Пронин заглянул в окно. Никого! Но слуховое окошко на чердаке приоткрыто. Кто-то здесь притаился или был недавно, да уехал. Пронин решился проверить дверь. От легкого прикосновения она распахнулась. Он боком вплыл в дом. В сенцах никого, только грязь по углам. Входную дверь Пронин оставил открытой и посматривал туда. Пронин подкрадывался к лестнице на чердак, когда в тишине он явственно услышал конское ржанье и топот. Он бросился к окну. Да, лихой кавалерист наконец перескочил через забор и помчался по улице Либкнехта. Это Прокопий! Кто бы еще такое устроил? Пронин бросился к двери, спрыгнул через несколько ступеней и дух перевел уже в машине:

– Адам, ты видел всадника? За ним!

Но проехать они смогли только до конца деревенской улицы имени немецкого революционера. Дальше – болотистые перелески, потом – круча, речка Пекша и сосновый лес. Сначала – редкий, как в каком-нибудь московском парке. А потом – настоящий густой лес. «Эмка» не танк, погоню придется продолжать как в благословенном XIX веке. А всадник был уже далеко... Пронин видел за Пекшей его фигуру, которая, как в перевернутом бинокле, становилась все меньше. Прицелился, выстрелил в лошадь. Промах! Нет, уже не достать.

Придется делать крюк. По объездной дороге они поехали на колхозную ферму. Там – лошади.

Пронин схватил за шиворот председателя:

– Лучшего коня! – Он сунул ему фотографию Прокопия. – Срочно сообщить милиции. Этого человека надо задержать. Он поскакал через лес в сторону Красной Охоты. Позвонить в Москву. В приемную НКГБ. Передать товарищу Железнову под паролем «Золотая осень». «Преследую казака в костеревском лесу». Ты понял?

Председатель смотрел на Пронина испуганно и осоловело.

– Телефон имеется на станции Болдино. Это в четырех верстах.

– Я повторяю: полцарства за коня! А в Болдино тебя мой шофер отвезет.

Пронин давненько не упражнялся в верховой езде. Но минут через пять навыки к нему вернулись – как раз на переправе через холодную Пекшу. А конь ему достался первостатейный! Пронин наугад выбрал лесную тропинку – и помчался вперед. В лесу его застал омерзительный октябрьский дождь. На зеленое пальто он предусмотрительно накинул старый плащ. И все равно пальто отяжелело. Только сапоги с честью выдерживали пытку осенней погодой. Где Прокопий? Ни ответа ни привета. Пронин стрелял в воздух, но никто не откликался. Тропинка пересекала лес насквозь, километров на шесть. Дальше – колхозное поле и деревенька. Сохранялась мизерная надежда застать Прокопия в деревушке.

Колхозники закончили дневную работу и кто как коротали вечер. Пронин расслышал даже россыпи хрестоматийной гармони – как в фильме про развеселых колхозников. Неужели сейчас я увижу пляску пейзан? В доме председателя Пронина накормили щами, налили стакан самогона, но Прокопия никто не видал. Председатель – бравый, деловитый мужик – взялся помогать Пронину со знанием дела.

– У меня есть молодые ребята. Комсомольцы. Готовятся в армию. Лихие ребята! Пущай прочешут выходы из леса – авось найдут вашего Прокопия.

– Идет, – сказал Пронин. – Давайте уж и мы с вами поскачем на поиски.

Километров двадцать проскакали Пронин с председателем по хлябям земным. Заезжали в лес, дважды переправлялись через реку. Перекусили возле овражка, спели протяжно две песни: старинную «По диким степям Забайкалья» и советскую «Ты лети с дороги, птица!». Не только Прокопия – ни единой живой души не встретили. Молодежные разъезды тоже прошли безрезультатно. В своем тяжелом пальто Пронин продрог. Под утро в деревне его наградили ватником и снарядили в обратный путь через лес.

В Костереве Пронина ждал верный Адам. Он сразу пристал с сочувственными вопросами: «Ну как? Мимо?»

– Мимо, Адам, мимо. Мимо цели. Эх, давно меня так в грязь не окунали!

– Да уж, года два, наверное.

Пронин расхохотался:

– Ты мой летописец, Адам. Давай-ка заводи мотор. На Кузнецкий.

А про себя подумал: «К черту Коврова, к черту всех, кто хочет сейчас меня дергать. Только пассивный отдых!»

Ни от Железнова, ни от милиции не было никаких вестей про конюха Прокопия. А тут еще и не спалось... Как назло, Пронин не мог заснуть в автомобиле: раздражал шум мотора, а на каждой кочке «эмку» трясло. Мысли вертелись как тяжелое веретено – медленно и неугомонно. Разгар дня – а он нарезает километры в тесной «эмке» и не может предпринять ничего дельного. Бессмысленная погоня, теперь – бессмысленное возвращение домой. Пронин знал: вот из таких напрасно потраченных дней и складывается большое поражение. Ну, вот уж и шоссе Энтузиастов. Начинается гранитная сталинская Москва.

Тайм-аут гроссмейстера

Блаженное ничегонеделание, в котором знают толк итальянцы... Это они, фряжские гости, придумали понятие, которое так красиво и соблазнительно звучит для русского уха: дольче фар ниенте. На Кузнецком – прохладно и тихо. Слышно, как трепещет штора. Проснувшись, Пронин почти не думал о Бронсоне. В голове носились какие-то обрывки музыки, стихов и кинематографических картинок. Телефон в кабинете он отключил и Агаше приказал не отвечать на звонки.

Он облачился в полосатую пижаму, в которой сам себе напоминал заключенного из суетливых американских кинофильмов. Чем хороша пижама? В ней удобно в любую погоду и тело дышит. По кабинету разгуливал сквозняк. Это непреложное правило: Пронин не мог существовать без свежего воздуха и любил сквозняки. Пронин вытянул ноги и превратился в студень, расслабив мышцы. Два дня бессмысленной погони, никакого результата... Разбит как швед под Полтавой. От сорока восьми часов стараний осталась только смертельная усталость. Опустошение. На коленях лежит коричневая кожаная папка – совсем легкая, она кажется Пронину свинцовой. Он придвинул к себе журнальный столик – осторожно, чтобы не разлить коньяк. Рюмочка взвизгнула, но не упала. Перед ним на стуле сидел Виктор Железнов – сама бодрость. Прямая спина, целеустремленный взор. Во-первых, он моложе, а во-вторых – сегодня он спал... Крепким сном молодого крепыша, не снедаемого страстями.

Пронин рассуждал на отвлеченную от проклятых забот тему – о превратностях земной славы.

– Если успех сваливается на человека как снег на голову, задарма, – он начинает купаться в лучах славы и превращается в самовлюбленного павлина. Сучит ножками и глупеет. А заслуженная слава приходит после больших трудов. При этом так устаешь по дороге, что никакие фанфары тебя уже не радуют. Хочется просто уехать в деревню и спать, спать, спать. Вот и выбирай – что лучше. Честно говоря, оба варианта хреновые. Мне жаль этих скороспелых генералов. Слишком они румяные и улыбчивые. А с первого щелчка по носу такое дерьмо из них посыплется, что мое почтение.

Виктор поддакивал, а Пронин вдруг заговаривал о чем-то еще более отвлеченном.

– Как ты думаешь, Виктор, в Париже и Нью-Йорке хорошие магазины? Небось не хуже наших нэпманских?

– Шутите, Иван Николаевич? У них там изобилие! Правда – не для всех, как известно... Но за доллар можно купить все!

– Абсолютно все?

– Абсолютно! Таков мир капитала в стадии высокого развития!

– Надо же, за один доллар... Хорошо живут, сердечные.

Пронин теребил пальцами застежку кожаной папки.

– Добро. Будь по-твоему. Тогда такой вопрос. А вот при коммунизме – что будет у нас на прилавках? Колбаса, лодки с веслами, лыжные палки, розовая вода? Как бы ты обрисовал тот ассортимент?

Виктор даже удивился, что Иван Николаевич задает ему такие пустяшные вопросы.

– Всем известно, что при коммунизме каждый получит по потребностям. Значит, изобилие будет полным. Все, что душе угодно, будет на прилавках. И безо всяких денег вы сможете выбрать любой товар по своему вкусу. Любой товар и любую услугу.

Пронин ухмыльнулся:

– Любую услугу? Значит, и дома терпимости будут?

Но Виктора такими вопросцами врасплох не возьмешь!

– Иван Николаевич, вы что ж, меня за школьника держите? Коммунизм – это общество сознательной дисциплины. Преступность и всякие извращения вымрут до наступления светлого будущего. Проституции не будет! В ней не будет необходимости! Будет только бескорыстная любовь.

– Прекрасно. Прекрасно. Вот что значит – высокий уровень политграмоты! Примите, товарищ Железнов, от меня поощрение в устной форме. Значит, вы считаете, что в Париже и Нью-Йорке в наше время за деньги можно купить все. А при коммунизме столь же широкий ассортимент товаров можно будет выбрать бесплатно.

– Вот именно. – сказал Виктор уже не столь уверенно: он чувствовал, что Пронин куда-то клонит...

– Вот в этой папке находится предмет, который я ни за какие деньги не смогу купить ни на Манхэттене, ни на Елисейских Полях. И даже при коммунизме этого предмета в магазинах не будет.

– А у вас он есть?

– А у меня есть. В одном экземпляре, к сожалению. У тебя, между прочим, тоже есть этот предмет.

– Что же это за ценность такая? А, – догадался Железнов, – партбилет! Ну да, конечно. Это не продается.

– Ну, я надеюсь, партбилет можно будет получить и при коммунизме. Или ты считаешь, что с наступлением новой эры отпадет надобность в нашей партии? К тому же ни мне, ни тебе не нужен второй партбилет. Эта святыня должна храниться у сердца в единственном экземпляре. То, что находится в этой папке, я бы хотел купить. Я бы хотел, чтобы у меня было несколько таких вещиц. Но у меня она только одна. И купить вторую или третью невозможно. Ни за какие деньги! Тут не хватит даже всех сокровищ Гохрана!

Виктор почесал в затылке. Ничего не понятно!

– Ну вы и загнули, Иван Николаевич!

– Я никогда не загибаю! Я же из крестьянской семьи, да еще и из староверов! Загибы – это для вас, для городских. Для боцманов там всяких. Петровский загиб и прочие... А меня батя веревкой отучил сквернословить.

Пронин торжественно открыл папку. На стол выпала одна-единственная фотография. Пожелтевшая, старенькая. Но на ней можно было различить три фигуры в косоворотках. Скуластые лица, впалые щеки, бороды.

– Это мой отец с братьями. Единственная фотография. Остальное – в памяти. Крестьяне – кто не из зажиточных – редко фотографировались. Видишь, двое в лаптях. А один – барином, в сапогах. Старший брат. Василий Иваныч. У моего отца сапоги позже появились. Одни на всю жизнь – как фотография. Он как на ярмарке сапоги купил – так на руках их до дома нес. Не надевал! Испачкать боялся. Такая вот смешная история: сапоги – и боялся испачкать. Серьезная, капитальная вещь. И вот тебе то, чего не купишь ни в одном магазине, – фотографии отца, которого уже нет в живых... У меня одна такая фотография, у тебя – несколько. Но ни при коммунизме, ни в логове капитализма новых фотографий отца нам не дадут.

Отец Железнова погиб в Гражданскую. Но сейчас Виктор не хотел окунаться в воспоминания.

– Вы устали, вам отдохнуть надо, Иван Николаич. Я уж лучше вечером зайду.

– Это еще что за разговорчики! Отлагательства – это начало поражения. Что у тебя?

Виктор достал планшет, там были бумаги – обыкновенные тетрадные листки, исписанные мелким почерком молодого чекиста. Он не надеялся на память и всегда докладывал по бумажке – и по службе, и на партийных семинарах:

– В десять часов утра американский журналист Уильям Бронсон вышел из гостиницы «Метрополь» и направился в сквер у фонтана, что на площади Свердлова. Там он в течение десяти минут ходил вокруг фонтана и сидел на лавочке. Ни с кем в контакт не входил. Но поблизости от него нами замечен студент Поликарпов Евгений Фомич. Он читал газету на соседней скамейке. Ушел вскоре после появления Бронсона. Газету засунул в урну. С площади Свердлова Поликарпов отправился на юридический факультет университета.

– Хороший студент. Почитал газетку – и на лекцию товарища Вышинского.

– В тот день не было лекции Вышинского. Лекцию по римскому праву читал доцент Каллистратов.

– Похвальная точность. – Пронин изобразил аплодисменты. – Что еще у тебя написано?

– В десять часов сорок минут к Бронсону подъехал автомобиль «Форд». За рулем сидел посольский шофер Поль Джефферсон.

– Ишь ты! Фамилия – как у знаменитого президента, а имя – как у товарища Робсона, замечательного негритянского певца. Продолжай.

– Бронсон посетил Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Сделал несколько фотографий.

– Ну что ж, любознательность украшает командированного, как скромность украшает большевика. А что же наш юридический малый Евгений Фомич? Он не посещал ВСХВ?

– После лекций он плотно пообедал в ресторане «Изумруд».

– Ишь ты, какой богатый студент нынче пошел. У него есть официальные приработки?

– Да нет. Образ жизни – легкомысленный, даже богемный.

– Богемный? По театрам, что ли, шатается?

– Полуночничает. Любит красивую жизнь. Не пьяница, но любит красиво выпить в интересном обществе.

– У тебя получается прямо роман Эмиля Золя, а не портрет комсомольца эпохи сталинских пятилеток!

– Как вы считаете, брать его или подождать?

Пронин потянулся, словно спросонья.

– Вот вроде бы глупый вопрос. А в точку! Арест Поликарпова – немедленный, неожиданный для Бронсона – может сейчас сыграть на нас. Но можно ли считать этот ход оптимальным? Не знаю. Если бы казак от нас не ушел... Что там по Прокопию?

– Исчез. Каждую избу не обшаришь.

– Каждую и не нужно. Мы знаем, когда он ускакал из Костерева. Вот и считай варианты.

– Милиция прочесывает местность. Мобилизованы все.

– А результата нет. Скверно, друг мой. Скверно. Интересно, где он добывает себе харчи?

Железнов как бы между прочим перешел к главному:

– А тебя Ковров требует. Говорит, «дозвониться не могу».

– Еще бы. Вот от таких-то звонков я и отгородился. Ковров все хочет меня контролировать. Он лучше бы тех парней контролировал, которые работают с продавщицами и директорами магазинов по Владимирской области. А я как-нибудь обойдусь без отеческой заботы. Прокопия упустил не только я. Его и Ковров упустил.

– Ковров говорит, надо писать отчет наркому. Наши рекомендации – можно ли товарищу Сталину встречаться с Бронсоном.

– А товарищ Сталин, конечно, против наших рекомендаций шагу не сделает! Ковров может рекомендовать что угодно, но даже после беседы с наркомом товарищ Сталин не поменяет своего решения. Политика есть политика. Вопрос личной безопасности для товарища Сталина никогда не будет на первом месте. Так что все эти рекомендации – беллетристика, не более.

– Ковров приказал...

– Вот что. Ни сегодня, ни завтра я видеть Коврова не желаю. Ты пойми, я его уважаю и даже люблю, он мой старший товарищ с самых первых дней, с Гражданской... Но так уж складывается расследование, что я сейчас должен побыть в разлуке с Ковровым. Если мы начнем встречаться, обмениваться отчетами и резолюциями – беда. Провал, понимаешь? Сделаем так. Ты от моего и от своего имени напишешь Коврову отчет. Если уж он у нас такой любитель отчетов. Напиши так: доказана связь Бронсона с антисоветским подпольем. Боевик, с которым имел сношения Бронсон, скрылся. Рекомендуем выслать Бронсона из страны как ведущего деятельность, несовместимую с целями дружеского визита... Каково? Красиво? А рекомендовать товарищу Сталину не нужно.

– А ты с Ковровым не поговоришь?

– До послезавтра – никак не могу. Сугубо занят. – Пронин пригубил коньяку. – Ты в письменном виде ему передай, как наш общий отчет. В самый раз будет.

– Слушаюсь, Иван Николаич. Вот это клюква! Про такой отчет анекдоты будут ходить – сам не пришел, помощника послал...

– Не анекдоты – легенды! Как про Геракла и Прометея! Ты поторопись к Коврову-то. И насчет Прокопия всех тормоши, чтобы дергались по цепочке. Чтобы в каждом лабазе его стерегли.

Виктор ушел. Остался Пронин в одиночестве. Если Прокопий исчез навсегда – всю работу нужно начинать с нуля. В дебюте Пронину невероятно повезло: в конюшне он увидал знакомое лицо. Правда, для этого везения пришлось покрутиться под дождем по ипподрому... Случайная встреча доказала причастность Бронсона к белогвардейскому подполью. Но в миттельшпиле это лицо исчезло. Тупик.

Встреча в подворотне

Агаша появилась, как всегда, неожиданно – с кастрюлей борща.

– Борщ сегодня удался на славу!

– Эх, Агаша, сами-то себя хвалить мы все умеем. А толку? Ты мне полтарелочки налей. И хлеба бородинского.

– Вы бы окошко закрыли, Иван Николаич! Просквозит ведь! Сейчас по Москве грипп ходит марокканский! Спасу от него нет. Всенародная вакцинация!

Борщ он хлебал задумчиво и печально. Права Агаша, с таким сквозняком можно и простуду схватить. А порцию свежего воздуха можно принять и на прогулке.

Зеленое пальто просохло и выглядело почти элегантно. Добротный заграничный материал в руках самых маститых московских портных превратился в вещь с большой буквы. Нитки там как-то по-особому крученные...

Пронин надел мягкую фетровую шляпу – и выбежал в подъезд. «Прогуляюсь до сада «Эрмитаж», пройдусь по Петровке – и домой». Возможно, это был последний теплый вечер осени. Теплый и сухой. Как раз на Петровке Пронин почувствовал... нет, не слежку, пожалуй, но чей-то внимательный взгляд. Он надвинул шляпу на лоб. Это наверняка Ковров. Напустил своих мальчиков. Сколько раз объяснял ему, что в работе необходимы тайм-ауты... В районе Каретного человек в кожанке приблизился к Пронину со спины. Пронин резко остановился. «Кожанка» тоже остановился. Бросил под ноги Пронину какой-то пакет – и перебежал через дорогу. До Пронина он пальцем не дотронулся. Никакого взрывного устройства в конверте быть не могло. Значит, это не покушение. Если, конечно, не иметь в виду отравленные конверты и прочую чепуху из книжек с картинками. Пронин поднял конверт, распечатал. Никакой шпионской машинерии там, конечно, не было. Сложенный вчетверо лист папиросной бумаги, а там – надпись синим карандашом: «Жду в два часа. Каляевская, дом 4». Кто это? Прокопий? Пронин не знал его почерка. Неужели он скрывается в Москве? Хочет поговорить по душам, на правах старинного знакомого. Или пристрелить? Скорее всего, возможно и то, и другое – под настроение. В бегах люди дичают. А Прокопий одичал уже давно – с тех пор, как залег на дно. А может быть, и раньше – в мясорубке Гражданской.

Пронин выполнял задание штаба Фрунзе. Внедрился в казачий отряд под Бухарой. С бравым есаулом они тогда были накоротке. Не раз вместе хлестали рисовый самогон. Планировали подаваться за кордон. Пронин тогда головку отряда привел к красным. Всех арестовали. Прокопий тогда был в отъезде, но, конечно, обо всем узнал. Почему он остался в Советской России? Легче всего предположить нечто в духе нашенской шпиономании. Не знаю, был ли он шпионом, но определенно видел себя таковым. Не знаю, работал ли в подполье, но был готов к такой работе. И вот он общается с Бронсоном. Вероятно, все-таки от имени некой организации. Потом он меня заметил возле конюшен, но виду не подал и просто дал деру. Значит, связал мое появление с Бронсоном. Складывать и умножать он умеет. Всегда умел. Этого есаула нельзя недооценивать. Советская власть оставила его в живых по недоразумению. Живет он под чужой фамилией, вдали от родной станицы. Наверняка по его родне прошелся наш большой кистень. Значит, терять ему нечего и он будет мстить. Надо думать, захочет отомстить и мне лично. Я же погубил его боевых товарищей. Для него я – предатель, гнида. Он дошел до отчаяния. И вот решился на последний аккорд: задумал пристрелить меня на улице имени знатного террориста Каляева. Слишком уж это броско. И с диким зверем можно договориться. Неукротимых не бывает. Кроме нас, большевиков, разумеется.

В два часа – значит в два часа ночи. Или наш казак привык встречаться в обеденное время? Но тогда бы он написал «в 14.00». Да нет, это я усложняю. Конечно же, встреча состоится ночью.

Зеленое пальто Пронину изрядно надоело. Уж и промокало, и высыхало оно, и били его в нем, и едва не подстрелили. Хватит! Для ночных встреч у Пронина было черное ратиновое пальто – солидное, дорогое. К нему можно было пристегнуть каракулевый воротник. Еще – две командирские шинели, старая и новая, обе – без опознавательных знаков. Пронин поймал себя на суеверной мыслишке: в зеленом пальто не повезло – может быть, повезет в шинели? Но почему он выбрал Каляевскую улицу? Неужто действительно задумал покушение? Неужто пристрастился к поверхностной символике: Каляев – и покушение. Кстати, Каляевская расположена не так уж далеко от Стрелецкой. Прокопий возвращается из бегов к обжитым местам?

Вернувшись домой, Пронин задумался: как убить время до половины второго ночи и не превратиться в гадалку на кофейной гуще? Слишком много вариантов, слишком много путаницы. Хорошо хоть Ковров не пристает со своим вздорным беспокойством.

Ровно в половине второго, зябкой ночью, из парадного подъезда вышел человек в отлично пригнанной шинели и, смело ступая по лужам хромовыми сапогами, пошел по направлению к Петровке. По дороге до Садового кольца он никого не встретил. В жилых домах не горели огни. В середине рабочей недели Москва крепко спала до утра. К пяти часам – не раньше – в квартирах начнется движение. На Садовом кольце Пронину встретился милицейский патруль. Патрульный бросил взгляд на человека в шинели, но Пронин не вызвал у него сомнений, и никакой проверки документов хлопцы не учинили. Ну, вот и Каляевская. Можно и не спешить, время есть. Приходить раньше – значит нарушить этикет. Суетливых есаул не уважает. Ну, вот и дом четыре. Осталось две минуты. Как раз чтобы дойти до подъезда.

В условленное время возле дома никого не было. Вероятно, есаул решил обосноваться во дворе. Этого стоило ожидать. На улице даже в два часа ночи можно нарваться на третьего лишнего. К тому же есаул наверняка боялся, что Пронин явится не один. Вероятно, он сейчас проверяет – нет ли поблизости чекистской засады. А может быть, и сам Прокопий действует не в одиночку. Письмо-то к ногам Пронина явно бросил не он: тот человек с Петровки ростом был на целую сажень длиннее Прокопия. Значит, наш есаул действует с ватагой. Засядет снайпер где-нибудь возле чердачного окна, разглядит товарища Пронина темной осенней ноченькой – и все. Скромный некролог в «Правде». А в квартиру на Кузнецком Мосту вселится другой товарищ. Возможно, он даже оставит Агашу, и будет она ему готовить борщи. И будет он к ней не так привередлив, как товарищ Пронин. Он, храни его судьба, окажется покладистым, легким человеком. Не станет выстуживать квартиру сквозняками и скрываться от телефонных звонков. А Пронин – что Пронин? Кто будет его вспоминать, кроме Витьки Железнова да писателя Овалова?

...Пронин шагнул в арку. А двор-то темный. Для снайпера неудобный.

– Здравствуй, Иван. Что ж ты без приглашения в чужие избы-то нос суешь?

Да, это был Прокопий. Через восемнадцать лет Пронин узнал этот хриплый тенор и южнорусский говор.

– Я в гости шел. А чужого мне не нужно, ты меня знаешь.

– Знаю? – Даже в темной подворотне Пронин рассмотрел, как блеснули его черные глаза. – Да ты, как змея, поменял кожу. Я тебе верил. А ты справных казаков в яму заманил.

– Я служил Советской России. А из тех казаков четверо стали командирами Красной армии. А Спирька Кошевой нынче председатель колхоза в Узбекистане.

– Значит, ваши не вешали, не расстреливали?

– Почему? Еще один из той компании вернулся в Новочеркасск и сейчас работает в домуправлении. А остальных расстреляли. А как иначе? Не мы Гражданскую войну-то начинали. Как Зимний взяли – никого не собирались расстреливать.

– Ладно, закроем эту тему. У нас поважнее разговор. Обложили меня ваши. Но не так-то просто есаула Прокопия живьем взять.

– А я всегда говорил, что ты не дурак. И вояка путевый. Тебе бы еще политической сознательности прибавить... Не за свое ж дело жизнь отдаешь.

По первым словам есаула Пронин понял, что этому постаревшему врагу советской власти не хватает решимости, чтобы сразу выстрелить, отомстить, уничтожить. Нет, это не дикий зверь. Это темный, несмышленый человек, потерявшийся в жизни... Бронсону такой мог пригодиться в качестве жертвы. На ценного агента Соколов не тянул.

– Поговорим?

– Поговорим. Чего ж не поговорить, коли я тебя пригласил – зловеще, но наигранно ответил казак.

– Давай прогуляемся. Что нам по закоулкам-то стоять, как дама с кавалером, когда потискаться негде?

– На Лубянку хочешь привести?

– А что нам друг дружку бояться? У меня оружие и у тебя оружие. Думаешь, я не один? Я и про тебя могу думать то же самое. Но даю слово: я один. И никто о нашей встрече не знает. Я вообще человек скрытный.

Казак ухмыльнулся:

– Я помню, как ты гоголем ходил, своим в доску притворялся. А что потом было?

– А знаешь поговорку: кто старое помянет – тому глаз вон.

– Ну так кто старое забудет – тому два вон. Тоже мудрость народная, господин товарищ большевик.

– Это точно. У народа много мудрости, на всех хватит, товарищ Назаров. Или господин Соколов? Давай хоть до вокзала пройдемся. Твои ж места-то. А я слово тебе даю, что без помощников, без охраны к тебе пришел.

– Ну и дурак. Убью я тебя, и все дела. Одним большевичком меньше станет. Ты ж чекист. Ты ж вокруг меня на ипподроме крутился, по мою душу пришел...

– Я не знал, по чью душу ходил. Когда тебя увидел – удивился даже. Как будто из прошлого гость.

– Думал, я подох? Думал, нет меня? А я вона где устроился – в Москве!

– Вот это неразумно, господин Соколов, он же Назаров. Обосновался бы где-нибудь в глухом месте – не пришлось бы от меня удирать.

– А ты стрелял по мне. Тогда, в Костереве. Легавая ты шавка.

– Ну, стрелял я, положим, в коня. Лихой ты всадник до сих пор! Не берут годы казака. Стрелял я – и любовался, честное слово.

– У вас это называется подхалимажем. А по-нашему – мягко стелешь, комиссар. Пристрелить тебя – раз плюнуть. А в услужение вашим я все равно не пойду.

– К американцам, значит, пошел в услужение?

– Пробка ты тупая, Пронин. Прокопий Соколов сроду ни перед кем шапку не гнул. Я казак. А ты вот откуда родом? Мужицкое отродье. Иван – коровий сын.

– Да, из крестьян мы, Прокоша, из крестьян. Исконные-посконные. И казаков били, и офицеров. Впрочем, и казаки, и офицеры по нашу сторону тоже сражались.

Пронин все-таки добился своего: они уже минут пять прогулочным шагом двигались к Савеловскому вокзалу. До рассвета было далеко. Пустынная, темная Москва.

– С оружием, говоришь? Один, говоришь? Чудеса! Живой чекист со мной байки травит. А я слушаю. Чудеса...

– В жизни много чудес. Ты вот в двадцатом году от нас утек – тоже чудо. Ничего, мы чудеса себе на службу мобилизуем!

– Давай, мобилизовывай. Не забудь только дырку для орденка просверлить. Ордена-то у вас какие-то бесовские.

– Ну прямо, бесовские! Лучшие в мире у нас ордена. Простые и понятные. Ордена нового мира, в котором трудовые достижения важнее всяких бриллиантов с изумрудами. У меня, если хочешь знать, есть орден – Боевого Красного Знамени.

– Один?

– Один.

– Негусто. У Блюхера их полная грудь была. А все одно расстреляли как врага народа. Так что ты, Иван, поосторожнее. Я тебя не пристрелю – так свои же кокнут.

– А я от тюрьмы да сумы не зарекаюсь. И от смерти не бегаю. По лесам за тобой бегал.

– Это ты хорошо побегал! Размялся. И никогда бы мы с тобою не увиделись, если бы не я. Слабоват ты, видать, по части сыска. Легавый, да не прыткий. Экая жалость!

– Ну, не я, так другие бы тебя поймали. Через неделю, через месяц, через год. Обложили бы, дышать бы тебе не дали. От НКВД не спрячешься. Только с Бронсоном мы бы опоздали. Так что если бы я тебя не поймал – выиграл бы от этого только один человек. Американец.

– А ты меня и не поймал.

– Верно. И не стану ловить. Нам бы просто пообщаться, поговорить.

Есаул Соколов

Пронин огляделся, вдохнул свежего ноябрьского воздуха. Уже доносился шум вокзала. Пронин даже почувствовал запах паровозного дыма. Возле Савеловского толпились колхозники – вполне старорежимного вида, все как один в стареньких тулупах. Они отдыхали возле своих огромных мешков, а для сугреву разожгли костерок. Пронин с Соколовым обходили вокзал поодаль и вскоре свернули на какую-то улицу.

– Но как быстро ты убег с ипподрома! Не успел я обдумать твое появление в нашем деле – и след-то твой простыл. Быстро, брат, бегаешь. Коня-то не угнал с государственного ипподрома?

– Воровать не обучены. Конь-то колхозный был. Я его отпустил за лесом-то. А сам на товарняке уехал.

– Я тебя сразу узнал, друг ситный. Тогда у тебя усов не было, а все равно с первого взгляда видно: Ванька Пронин. Большевичок, шпион красноармейский.

– А я и не скрываюсь. – улыбнулся Пронин. – Я персона не засекреченная.

– Не знаю, что ты за персона, а жизнь вы мне искорежили. Нас, природных казаков, под пол загнали. Русскому мужичью – поклонись. Жиду пархатому – поклонись. Грузинцу этому усатому – поклонись троекратно. А кто мне в пояс поклонится? Землю отняли, землю!

– А кто ее у тебя отнял?

– Известно, кто. Большевики!

– Ну, я, например, большевик. Так у меня ни клочка земли нет. Даже дачного участка не имеется. Земля мне понадобится, когда хоронить будут. На этот случай мне выделят пару метров.

– А ты не юли! Скажешь, не большевики нынче землей-то владеют?

– Не хочу я тебе лекцию по политэкономии читать, Соколов.

– Плевал я на твою политэкономию.

– Вот-вот. Про Маркса, про Энгельса с Плехановым толковать тебе не буду. Не в коня корм. Но ты вокруг себя оглянись. Что большевики – землевладельцы, помещики, латифундисты? Что, они капиталец имеют с землицы-то?

– Зубы заговариваешь, комиссар. Видали таких. Видали и вверх ногами вешали.

– Ах, как страшно! Грозен ты, есаул. Я ведь всю жизнь боюсь повешенным-то оказаться. Потому и в ЧК пошел служить. Самое безопасное место, вроде пробирной палатки.

– У вас и язык-то бесовской, птичий какой-то – ЧК, ЦК, чик-чирик, чик-чирик. Один бес разберет!

– А что тут разбирать? Все ясно. ЦК цыкает, а ЧК чикает. Дело простое.

– Шуткуешь все. А про землю как юлил так и юлишь. Нет у вас грамотного ответа. У жидов теперь земля и у комиссаров. А у казака – вошь на аркане.

– Ты, есаул, про колхозы-то слыхал?

– Век бы не слыхать.

– И что ж там, в колхозах, жиды всю землю к рукам прибрали?

– А кто же у казака землю отнял? Кто ее к рукам прибрал?

– Никто не прибирал. Нет теперь у земли мироеда-хозяйчика. Общая у нас земля. И потому вот дети твои в школу пойдут, в училища, станут рабочими, офицерами. Или колхозниками справными. Все дороги открыты. А что вам давала земля? Ну, доход, конечно. Но это же на пороховой бочке доход! На всех-то земли не хватало. Кто в убогости пребывал – ох, как вас, зажиточных, ненавидел! Опасно это.

– А теперь, значит, тишь да гладь? – не унимался казак.

– Теперь война. Война за правое дело. А ты воюешь за иллюзии. В смысле, за химеры, черт-те за что. А ведь здоровый мужик, неглупый. Эх... Губит тебя упрямство, есаул. Вот и погибнешь за бесценок.

Казак встрепенулся:

– Пропагандируешь? Да у меня уже голова седая. Поздновато пропагандировать-то. Не нужна мне твоя советская власть, и точка.

– Не нужна? Дело твое. Живи как можешь. Но покушение на жизнь товарища Сталина – это тебе не шутки. Ты ж зубы на этом потеряешь вместе с головой.

Казак переменился в лице, побледнел. Рот его дернулся, обычное для есаула выражение ехидства исчезло. И в глазах у него сверкнула какая-то новая, таинственная мысль.

– Это еще что за притча? Какое покушение? Бредишь, комиссар?

– Ты работаешь на Уильяма Бронсона. Есть такой американский бумагомарака. Не отнекивайся, ты на него работаешь, даже если сам того не ведаешь.

Они шли по Божедомке, как приятели, перебрасываясь прибаутками. Казак щурился и поддевал комиссара:

– А скажи мне, Иван, почему в нашем государстве евреи верховодят?

– Это кто ж такие?

– Да вот у нас в Ростове начальником уголовного розыска – Рувимович. Что, скажешь, природный казак?

– А что ж нам, если Рувимович – так в аптечную лавку? В нашей стране все народы равны. Все в армии служат, все за Родину кровь проливают. Ну а если кто увиливает – так это временные трудности. Грешен человек. Ты одно запомни, Прокопий. Наше государство принадлежит большинству. Кто поперек большинства пойдет – погибнет. Это как под поезд бросаться.

– Большинство, большинство – слова одни. Инородцы одни кругом, ихняя власть.

– Ошибаешься. Глубоко ошибаешься. Возьмем царский режим. Вот там действительно русскому мужику в палаты каменные путь был заказан. Да и вашего брата казачка к большим делам не подпускали. А кто делами заправлял? Клейнмихели да Нессельроде. Очень русские фамилии.

– Но они православными были!

– Бросьте. Они ж из выгоды в православие записывались. Это как теперь все диалектические материалисты – потому что выгодно. Перед революцией вся Россия помещалась в кармане французского банкира. А ты говоришь, одни инородцы. Да сейчас и среди вождей, и среди армейских командиров русских мужиков поболее, чем когда-либо со времен Александра Невского. А скоро еще больше будет. Из крестьян, из рабочих будет наше правительство.

Прокопий ничего не ответил. Молча перебирал в памяти фамилии известных комиссаров и командиров. Вроде бы Пронин малость преувеличивал. Все-таки комиссар есть комиссар, без пропаганды они не могут. И все-таки «железные» убеждения есаула поколебались: Пронин рассуждал толково. «Знает он жизнь, этот чекист. Да и на фронте сражался храбро. Наши его уважали: Пронин умел держать слово».

– Ты хочешь, чтобы я привел тебя к Бронсону? Это можно. Бронсона я и пристрелить могу, если надо. А вот дружков не выдам. Своих не выдам тебе на заклание. Лучше сразу меня пристрели.

– Ну что ты взъерепенился? Не нужны мне твои дружки. Все равно их советская власть подомнет. Плетью обуха вы не перешибете. Ты сам объяснишь им, что пора складывать оружие. Советская власть двадцать лет простояла и еще сто двадцать лет простоит, хоть стой, хоть падай. А вот с американцем тебе уж точно не по пути. Они ж нас лакеями считают. А для нас ты – перший сорт, даже если и был когда-то врагом. За Бронсона тебе многое простится.

– Простится? Знаю, как вы прощаете. Пулей в затылок и все дела.

– Это если ты – есаул Прокопий Соколов. Тогда действительно ничем помочь не могу. А вот если ты – справный красный казак Ерофей Иванцов – тогда совсем другое дело.

– Поддельную бумажку мне предлагаешь? Эх, комиссар...

– Не поддельную. Самую настоящую. Будешь ты у нас секретным человеком. Законспирированным, значит. О том, что ты – Прокопий, буду знать только я. Ну, и ты сам, если не забудешь с перепоя. Это честная служба. Это разведка. Донские казачки еще у Суворова были лучшими разведчиками.

– Там другая разведка была. А вы меня что, в доносчики вербуете али в шпики?

Пронин смахнул рукой невидимую, но назойливую муху.

– До шпика тебе, Ерофей Иванцов, еще расти и расти. Там квалификация нужна. А будешь ты у меня просто добрым человеком. Большего и не нужно.

– Значит, я буду по ниточке ходить, ручками двигать, а ты за эти ниточки дергать будешь?

– А что – не пойдет? Лучше – пуля в лоб? Я ж тебе не предлагаю товарищей предавать, не предлагаю убивать, хотя ты сам минуту назад набивался в убийцы Бронсона...

Есаул снова озадаченно умолк на несколько минут. Они шли дворами. В этом районе Москвы деревянные, совсем деревенские палисадники перемежались с респектабельными решетками дорогих особняков. Когда-то в этих дворцах жили купцы и аристократы. Теперь там располагались советские учреждения, а то и просто коммуналки. Один особняк с колоннами весь был завешан кумачовыми плакатами. «Дом пионеров», – прочитал есаул вывеску, различимую в бледном электрическом свете.

– Это для детишков такой дворец отгрохали?

– Ну, отгрохали его для какого-нибудь хозяина прежней жизни. А мы хозяину дали пинка – и передали дворец детишкам. Здесь и твои детишки могли бы на фортепьянах играть. А ты, между прочим, за прежних хозяев кровь проливаешь.

– Опять пропагандируешь? Не надоело тебе?

– Да я из тебя, дурака, человека хочу сделать.

– А обо мне не надо заботиться. Я привык сам брать пирожок с полки и самостоятельно его есть. Привык сам наливать себе воду в стакан и в одно горло пить. Мне камердинеры не нужны. Уразумел?

– Камердинеры тебе не нужны? Отлично. Советская власть, знаешь ли, не способствует умножению лакейских профессий.

Дворами и задворками, шлепая по грязи, они вышли к Кузнецкому – аккурат к дому Пронина, который давненько не видел свой дом с задней неоштукатуренной стороны. У Пронина имелся ключ от черного хода. Именно туда он и увлекал есаула. За эту ночь они пешком исходили пол-Москвы.

– Покажу тебе мой дом. Только старайся никому не попадаться на глаза. А то мне придется тебя арестовать.

– А ты не желаешь меня арестовывать?

– Не желаю. Не по-товарищески это. Ты мне нужен свободный. А, кстати, на каком языке ты общался с Бронсоном?

– С Вилли? Да он по-русски научен. С горем пополам, но балакает. И понимает все.

Подтвердились подозрения Пронина. Переводчик Бронсону был нужен только для солидности. К тому же ему было выгоднее держать в секрете свои познания в русском языке.

Они на цыпочках вошли в квартиру. Агаша уже проснулась и копошилась на кухне. Заслышав масляное шипение сковородки, Прокопий раскис. Оно и ясно, голод не тетка.

– Подкрепимся сейчас! – подмигнул ему Пронин.

– Хорошо живешь, чисто. Хотя баре в прежнее время поинтереснее устраивались, с выдумкой. В сравнении с ними бедновато у тебя.

– Да уж куда нам. Государство предоставило мне квартиру для работы и для отдыха от работы. И ничего лишнего.

Они прошли в пронинскую комнату.

– Текинский? – спросил есаул, взглянув на ковер.

– Слышу голос знатока! Да ты садись в кресло. Сейчас борща отведаем. Не возражаешь с утра-то, после бессонной ночи?

Куда там возражать! Пронин пробрался на кухню и знаками показал Агаше, что ей не следует показываться гостю.

Когда Иван Николаевич с кастрюлей в руках вошел в комнату – Прокопий спал, беззащитно отбросив голову назад. Пронин постелил на журнальный столик салфетку, достал из серванта две тарелки. Себе налил один половник, а гостю – полную тарелку.

– Прошу к столу! – крикнул Пронин, и есаул тут же открыл глаза.

Борщ ему пришелся по душе.

– Не наш, однако, не донской, но с чувством сварен.

– Ну теперь-то я тебя купил? Теперь-то расскажешь про американца?

– Легко живешь, Пронин! Думаешь, за тарелку борща я мать родную продам?

– Не мать родную, а заезжего пройдоху, который роет яму на товарища Сталина.

– Думаешь, для меня Сталин – икона? Думаешь, за Сталина я буду врагам глотки перегрызать? Нет, Иван, мы с тобой с разных берегов... Не моя это власть.

– Чем же тебе товарищ Сталин не по душе?

Казак аккуратно вытер губы льняной салфеткой. Он уже отдышался после борща и теперь поглядывал на коньячные рюмки, которые между делом наполнил Пронин.

– Давай сначала выпьем! Ты мой гость, и я хочу выпить за твое здоровье! А потом расскажешь мне про товарища Сталина.

– А вот коньяк у тебя лихой! – крякнул есаул, осушив рюмку. – Шустовский?

– Да шут его знает. Из Армении прислали. Пьется вроде неплохо, а шустовский или какой другой – это дело двадцать пятое. Если не хочешь говорить про Бронсона – я тебе налью вторую тарелку. А работник ипподрома не имеет права толстеть! – пригрозил Пронин.

– На ипподром я никогда не вернусь. Надоело лакеем-то быть, в грязи ковыряться.

– Тогда выпьем за упокой души конюха Назарова. Он, кажется, безвозвратно покинул этот бренный мир!

Вторая рюмка легла на душу казака как ласковая и надежная старая знакомая.

– Бронсона я раньше не знал. Откуда? И слыхом не слыхал про него. А тут месяц назад пришел ко мне один старый знакомый. Из тех, кто с вашей властью нипочем не смирятся. Сказал: мол, приезжает человек. Иностранец. Нужно ему послужить. На ипподром он придет вполне легально. Через неделю появился Бронсон. Действительно, легально. Гость Советского Союза. Проявил интерес к лошадям, со мной познакомился. Ну, я ему наши конюшни показывал, кое-что рассказывал про лошадок-то. Это для виду. А по правде...

Казак замолк. Пронин решил не наливать третью рюмку, а вышел на кухню за чаем.

– Чайку теперь в самый раз! – хлопотал он вокруг Соколова. – Совсем согреешься.

Прокопий отхлебнул крепкого горячего чаю и продолжил откровенничать:

– Вот ты о Сталине спрашивал... Я ему не судья. Чувствую, крепкий он мужик. Такому так просто шею не свернешь. Сколько мы с Бронсоном проговорили – о Сталине ни разу речь не зашла. Он о своих делах только намеками говорил. Я понимал, что готовится покушение, готовится взрыв. Думал, в правительстве, в райкоме каком-нибудь. Про Сталина я и предположить не мог. Как бы он до Сталина добрался, интересно знать?

– Вполне легально, как ты изволил выразиться. Есть договоренность о встрече Бронсона со Сталиным.

– Это что же – он такая шишка? Сам Сталин его знает! Чудеса в решете. Но я понять не могу, на что он рассчитывал? У Сталина охрана вышколенная, с оружием к нему не пропустят. Да ты это лучше моего знаешь.

– Знаю. Я вовсе не уверен, что он собирался убить Сталина. Скорее – скомпрометировать. Хотя и террористический мотив нельзя отбрасывать, – Пронин говорил задумчиво, как будто беседовал с самим собой. – Чего он от тебя хотел, этот Бронсон?

– Спрашивал, какие связи я сохранил. Готовы ли мы принять оружие, взрывчатку. Принять и использовать в ближайшее время. Он собирался организовать даже учения – ни больше ни меньше. Под Москвой есть рабочий клуб – почти заброшенный. Мы должны были средь бела дня уничтожить сторожа и взорвать домик с колоннами.

– Средь бела дня взорвать рабочий клуб? Какой клуб, где?

– В Алабушеве. Акция намечена на послезавтра. Там днем народу не бывает.

– Но сторожа все-таки нужно убить... Маленький человек становится жертвой.

– Что, нос воротишь? Грязненькие мы? А вы, конечно, кровушку не проливаете.

– Не будем спорить. Сторож не должен погибнуть. Взрыв я вам разрешаю, но сторожа мы эвакуируем.

Казак нахально улыбнулся:

– А он что – твой друг или родственник, этот алабушевский сторож?

– Он мой начальник. Ради него, собственно говоря, я служу.

– А, опять пропаганда. Ты предупреждай, когда начинаешь свою комиссарскую песню. Я в это время коньяк жрать буду.

– Как знаешь. А только сторожа там не будет. Своим ты должен как-то объяснить его отсутствие. Чтобы комар носу не подточил. Клуб отдаю вам на заклание. Теперь слушай внимательно. На мои вопросы отвечай быстро и кратко. Сколько боевиков в вашей подпольной группе?

– Не ведаю.

– Плохой ответ. Совсем плохой.

– Но я действительно не знаю, сколько у нас сабель. И никто не знает. Каждый знает нескольких. А сколько нас по России – одному богу известно.

– Хорошо. А скольких ты знаешь?

– Не больше шестерых. Не считая студентика одного, который по мелким поручениям у нас на побегушках.

– Студентика знаем. А твои шестеро – москвичи?

– А черт их разберет. Про одного точно знаю, что москвич. На Ордынке живет в огромной коммуналке. Еще один вроде издалека добирался. Ему до Москвы часа четыре на поезде. А откуда – не ведаю.

– А тот, который москвич, тощий и на голову тебя выше?

– Поручик пехотный. Да, это он тебе записку передал.

– Не передал, а подкинул. Чем занималась ваша шестерка? Откуда про вас могли узнать за границей?

– Крупных дел не было. Мы готовились, собирались с силами. А про делишки я тебе говорить не буду. Быльем поросли.

– Меня ваши старые дела не занимают. У меня одна цель – Бронсон. И ваша банда меня интересует только в связи с Бронсоном. Почему он вышел на вас? На тебя лично? Ты что у нас – звезда международного масштаба, как Панчо Вилья или Гарибальди? Представляю себе суматоху в самых высоких кабинетах Лондона, Вашингтона и Парижа. «Куда сунуться в Москве в поисках головорезов? – Ну, конечно, на ипподром, к Прокопию Соколову, который выступает под псевдонимом Назаров». «Кто в Москве способен противостоять Сталину? – Есть такой человек. Бравый есаул по имени Прокопий, такой на весь мир один».

– Не очень-то ты постарел, Иван. Повадки все те же. Такой же зубоскал. Помнишь, как мы с тобой красных рубали под Бухарой? А что, если я сейчас подробно вспомню те боевые вылазки? Станут ли ваши разбираться, что ты служил у белых по заданию Реввоенсовета? Или сначала расстреляют, а потом начнут разбираться?

– Нет, Прокопий, я знаю, ты не клеветник. Ты уж скорее пристрелишь меня, чем станешь стряпать поганые бумаги.

– Годы идут, люди меняются. Ты поживи пятнадцать лет при конюшне – не только доносить, воровать научишься.

– А почему ты не направился за кордон? Почему оказался в Москве, где полным-полно нашего брата чекиста? – спросил Пронин деловито.

– Кривая вывела. У батьки моего золотишко было. Он в 19-м году казначеем был. Знаю, что схоронил золотишко в тайном месте. А в двадцатом их всех поубивало. Я мог податься за кордон. И деньги были. Но золотишка пожалел.

– Значит, жадность есаула сгубила? Бывает.

– Вот именно, что сгубила. Золотишка-то я не нашел.

– Да я тебя не спрашиваю, нашел ты его или не нашел. Не интересует меня твой золотишко, – Пронин улыбнулся в усы со своим отточенным лукавством. – Откуда же Бронсон про вас узнал?

– Не знаю я. Я ж человек маленький, как твой сторож из клуба.

– Расскажи о первой встрече с Бронсоном.

– Я работал на ипподроме, в конюшне. Как обычно. За несколько дней до этого меня предупредили, что может появиться гость. Пароль назвали. «Таких лошадей в последний раз я видел во Франции, под Лионом». Дурацкая фраза, на всю жизнь ее запомнил. Внешность Бронсона мне не описывали и фамилию не называли.

– Кто это был?

– Один из тех шести наших, о которых я говорил, я его мало знаю. Чернявый такой. Он мне представился как полковник Ревишвили. Георгий Николаевич. Я так к нему и обращался – по имени и отчеству, без званий. Живет этот Георгий Николаевич в Смоленске. В Москве бывает наездами, но часто и подолгу. Четыре года назад он руководил налетом на один колхоз. Я принимал участие в том безобразии.

– Это мне не интересно. – Пронин не хотел спугнуть казака. И всячески показывал, что не собирается навешивать на Соколова ответственность за дела прошлых лет... – Сейчас Ревишвили в Москве?

– Он передо мной отчет не держит. Но неделю назад он вместе с Бронсоном был у меня.

– В конюшнях?

– Да, во время той встречи с Бронсоном к нам пожаловал и Георгий Николаевич.

– О чем вы говорили?

– Ревишвили обещал доставить взрывчатку. У него есть тайник в подвале старого дома на Моховой. Там конторы, склады, а про тот подвал знает только какой-то дворник. Этот дворник – человек Ревишвили. Бронсон говорил, что взрывчатка понадобится 4 ноября. Я должен был пронести ее до Кутафьей башни, перед Троицкими воротами – там всего-то два шага, но задача – не привлечь внимание. Там же охраны до черта. У Кутафьей сумку возьмет другой человек. Мне он неизвестен.

– Интересно, каким образом этот другой человек проникнет в Кремль? Это непросто. Значит, он работает в Кремле. Что ты знаешь про этого человека?

– У него в руках будет газета «Красный спорт». Он сложит ее пополам и сунет в урну. Там единственная урна, в Кутафье. Я клянусь, не мог представить, что речь идет о покушении на Сталина!

– А я и сейчас в этом не уверен. – Пронин был задумчив и хмур. – Когда Бронсон посвятил вас в эти планы?

– Аккурат при первой встрече. Сказал, нужно будет большевичкам сделать немножко больно. Прямо в Кремле! Обещал перевезти в Штаты, если живым останусь. Ну а там уже на моем счету большие тысячи лежат. В банке-то ихнем.

– Ты сразу согласился?

– А у нас не принято спорить. Как и у вас. У вас служба и у нас служба.

Пронин поднялся с кресла, принялся прохаживаться по кабинету.

– Почему он сразу так тебе доверял? Неужели без проверки? Это не в их правилах...

– Да я уж сто раз проверенный.

– Тоже верно. И все-таки подозрительно. К чаю у меня пастила. Не пренебрегаешь? – Пронин пододвинул у гостю вазочку со сластями. – И, кстати, ты не рассказал, зачем убили Селихова.

– Этого хлыща из библиотеки?

– Его убили в библиотеке. Работал он не там.

– Знаю. Ревишвили сказал, ненадежен этот Селихов. Хочет с Бронсоном работать в одиночку, без нас.

– А он вообще близок был к Ревишвили, этот Селихов?

– Сегодня близок, а завтра склизок, – усмехнулся казак.

К полудню Соколов был возвращен в облезлую комнату на Стрелецкой улице – отсыпаться. На некоторое время ему предстояло снова превратиться в конюха Назарова. Дни самовольного отсутствия зачли в счет отпуска и даже отвалили премию – двести рублей.

А что Пронин? Именно теперь Пронин направился к Коврову. С докладом!

Опасный собеседник

– Нет, Иван, рисковать жизнью товарища Сталина я не позволю! Никаких контактов с Бронсоном. Это же диверсант, убийца! Снюхался с белогвардейским подпольем, с боевиками. Дать ему пинка – и вся недолга.

– Я бы и сам не позволил, но это не зависит ни от меня, ни от вас... Приказывать товарищу Сталину не вправе никто. Рисковать или не рисковать – он решит сам.

Ковров вытер пот со лба клетчатым платком.

– Я передам свое мнение товарищу Берия. Срочно! Их всех нужно арестовать.

– Арестовать Бронсона мы не можем.

– Выслать его из страны к чертовой бабушке! Да я бы его своими руками придушил.

– Вот это можно устроить. И я готов к вам присоединиться в этом благом деле. Но нам ведь нужно выявить всю группу... Бронсон должен привести нас к боевикам. Вот, скажем, тот, который перед Соколовым называет себя Ревишвили. Настоящую его фамилию я не установил. Впрочем, может быть, он и впрямь носит гордую фамилию Ревишвили. Где его искать? А обезвредить его необходимо, он опасен.

– Еще бы! Сегодня же его надо арестовать. Промедление в таких делах – это, знаешь ли, хуже вредительства. Если бы мы медлили да раздумывали – до сих пор бы в Зимнем Керенский сидел, а не Пиотровский. – Ковров загоготал своей шутке.

– Что касается убийства Селихова, – сухо продолжал Пронин. – Обращаю ваше внимание, что бандиты собирались орудовать на Моховой. А убийство произошло в Ленинской библиотеке. Совпадения в нашей работе бывают редко. Рискну предположить, что Селихов стал невольным свидетелем подготовительных работ. Может быть, познакомился с тем самым дворником. И, вероятно, принялся их шантажировать или просто решил прийти к нам.

– А как же зарубежные связи Селихова? Мы ж его в шпионы записали.

– В шпионы вы его записали бездоказательно. Хотя и это нельзя исключать. Возможно, он лично знал боевиков из группы Ревишвили и того же дворника. Но потерял их доверие. Может быть, догадался, что речь идет о покушении на товарища Сталина. Они это не афишируют. Боятся, что в нашей стране даже у антисоветчиков на товарища Сталина рука не поднимется.

– Согласен. Бронсон обманом их втягивает в покушение на товарища Сталина. А Селихов – начитанный парень – мог догадаться о сути предприятия. И тогда Бронсон приговорил его к смерти. А уж найти исполнителя на такое дело для них пара пустяков.

– Такого исполнителя, который не будет задавать вопросы. А просто пойдет в библиотеку – и пристукнет парня кастетом.

Ковров жадно хлебнул воды прямо из горлышка графина.

– И что ты предлагаешь? Выжидать?

– Мы должны, во-первых, исключить малейшую возможность покушения на товарища Сталина.

– Правильно! – крикнул Ковров.

– И во-вторых, – спровоцировать Бронсона на террористический акт. Да так, чтобы ему пришлось мобилизовать как можно больше боевиков.

– Вот тогда всех и захватим. Да, это дело. Это дело. Но как совместить эти два пункта?.. Вопросец. Эх, Пронин, любишь ты сложные схемы... Вот с Нечипоренко проще. Нашел врага – арестовал.

– Мы должны поймать тех, кто глубже плавает. Выдворить из страны Бронсона и арестовать Прокопия с его долговязым другом мы можем уже сейчас. И никто у нас этого не отнимет. Это наш запасной вариант. Найти Ревишвили уже сложнее, но и на это мы способны в настоящее время. Но этого мало! Ты же понимаешь, товарищ Ковров, что этого мало!

Ковров скорбно вздохнул:

– Есть у нас забота поважнее этих боевиков недобитых. Нельзя товарищу Сталину встречаться с Бронсоном. Ни под каким видом нельзя. Однако встреча намечена, все чин по чину. Вот что меня заботит, Иван ты мой Николаич.

– Здесь я тебе не советчик. Доклад мой в письменном виде у тебя есть. Авось поможет в разговоре с наркомом. Но ты не забывай, что мы установили: у врагов есть человек в Кремле! Вот эту гангрену нужно удалять немедленно... Но работать придется так тщательно, – Пронин закатил глаза, – как никогда!

– А ты найди нам эту гангрену. Как найдешь – мы удалим без промедления. Ты нашу хирургию знаешь.

С Лубянки Пронин поехал на ипподром. Это было рискованно: скорей всего, за ипподромом следили. И вряд ли Прокопий знал тех, кто за ним следил у конюшен. Они потому и не проверяли Прокопия перед встречей с Бронсоном, что слежка за ипподромом велась постоянно. В этом Пронин не сомневался. И все-таки решил покрутиться возле есаула. В служебном помещении ипподрома ему выдали рабочую одежду – штаны, фуфайку, черный халат и берет. Так и слонялся Пронин от конюшни к конюшне, от компостной кучи до столовой в виде беспечного, ленивого разнорабочего.

А есаул Соколов работал с толком и даже с ожесточением. Энергично действовал лопатой и граблями, расчищая дорожку к заброшенной конюшне. Потом чинил крышу – и Пронин любовался его умелыми выверенными движениями. Кажется, Прокопий нашел себя в хозяйственной части ипподрома. Справный работник. Если вся эта история закончится благополучно – буду хлопотать, чтобы ему дали комнату получше. Пущай семьей обзаводится. Разве поздно? Пронин и сам был холостяком. Ничего еще не поздно! В пятьдесят жизнь начнется сызнова, с нуля. Тогда посмотрим, кто чего стоит. Пронин не считал Прокопия закоренелым антисоветчиком. Обыкновенный человек, волею судьбы попавший в сложную ситуацию.

С Прокопием Пронину удалось поговорить в пустом дощатом сортире.

– Хорошо работаешь. Часа два уж за тобой наблюдаю.

– Приятно быть лабораторной мышью. – На ипподроме казак повращался рядом с богемой и научился сарказму, который не был ему свойствен во дни сражений с армией Фрунзе.

– Хорошо у вас в сортире. Спокойненько так, безлюдно. И чисто, как ни странно.

– Уборщицы больно хороши, не забалуешь.

– Повезло вам.

– Ну, у тебя на Кузнецком тоже сортир аккуратный. И служанка что надо, готовит хорошо.

– Не люблю слова «служанка». Не наше слово. Агаша, между прочим, на службе. Давай лучше о деле поговорим. Этот рыжий, который к тебе подходил, – из ваших?

– Глазастый ты.

– Выпытывал об отсутствии?

– Точно. Ну, я, как условились, ответил. Ушел в загул, жил у бабы.

– Как ты считаешь, он тебе поверил?

– Видать, поверил, коли меня на Моховую зовут. Сегодня вечером. Будут знакомить с дворником!

– Большая честь для тебя – с самим дворником! Ну что ж, мы уже оборудовали пункт наблюдения.

– Ты только учти, что Ревишвили – мужик опытный. Крыши и чердаки в округе он проверяет.

– Я это учел, – усмехнулся Пронин. – Ты смотри-ка, у вас в сортире и бумаги вдоволь. Культурный коллектив.

Вечером Пронин сопровождал Бронсона в театре. Целая ложа в Малом была предоставлена двум журналистам и переводчику. Бронсон изъявил желание посмотреть истинно советский спектакль – «Любовь Яровая» Тренева. Бронсон с трудом разбирался в перипетиях классовых боев, развернувшихся на сцене. Но главная героиня пленила его волевым напором. Что важнее – личное счастье или революция? – так определил Пронин главный вопрос этой пьесы. Бронсону это напомнило мораль какой-то древнегреческой трагедии, которую он изучал в колледже. Правда, читал он тогда «по диагонали», предпочитая занятия спортом и дружеские вечеринки.

Наконец, антракт! Очаровательная девушка в голубой униформе подкатила к ним тележку с шампанским и фруктами. Пронин наполнил три фужера.

– Давайте выпьем за наше интервью! Еще никогда советский журналист не был так близок к американскому газетному королю!

– А давайте прямо здесь начнем интервью! – отозвался Бронсон, осушив бокал. – Готовы отвечать на вопросы?

– У нас в стране есть детская патриотическая организация – пионеры. Так вот у них хороший девиз: «Всегда готов!» Я хоть и не застал пионерию, но этому девизу верен.

– Значит, готовы? Отлично. Советская идеология интернационалистична. И в то же время в вашей стране побаиваются иностранцев. Видят в них противников, шпионов. Я видел ваш фильм «Высокая награда» про шпионов... Ваша граница – как Великая Китайская стена.

– Есть одно отличие! – перебил Бронсона Пронин. – Китайскую стену можно было обойти и перелететь. А нашу границу переходить опасно. В лучшем случае ошпаришься, а то и голову потеряешь.

Бронсон улыбнулся – и снова Пронин заметил, что он отлично понимает по-русски: улыбнулся-то он до перевода!

– Вы, господин Пронин, рассуждаете как настоящий пропагандист! Такова особенность советской журналистики: вы на службе, вы напоминаете военных...

– Не стану спорить. Россия искони – страна воинская.

– Вы воевали? – Бронсон попытался заглянуть в глаза собеседнику – как Черчилль, наклонив голову.

– А как же? Мне не двадцать лет и я не инвалид с детства. В России все здоровые мужчины моего поколения воевали. Меня призвали на фронт Первой мировой.

– Так вы царский офицер? И вас допустили до советской печати? – язвил американец.

– Во-первых, я был унтером. А во-вторых, царский офицер – это вовсе не обязательно белый. Я записался в Красную армию в 1918 году.

– Стали идейным большевиком?

– Безусловно. И сражался против врагов.

Бронсон снова изобразил мечтательный, несколько легкомысленный вид.

– Трудно представить вас на войне! Стреляющим, убивающим врагов, размахивающим шашкой... Я посмотрел ваш знаменитый фильм про кавалерийского командира. Фильм поразительный, уникальный. Не уступает лучшим картинам Голливуда! Но как страшна ваша Гражданская война...

– А я видел ваш, американский, фильм про Гражданскую войну – «Унесенные ветром». На мой взгляд, очень неплохая картина. Ваши кинематографисты не уступают мастерам «Мосфильма» и «Ленфильма»! И ваша Гражданская война не уступит нашей. Конечно, есть отличия. Семьдесят лет прошло! Другие платья, другие манеры, другое оружие. Но ожесточение все то же. И кровь.

– Вы разрешите опубликовать эти ваши слова в интервью?

– Все, что я вам говорю, может стать материалом для публикации!

– Тогда такой вопрос. У вас рабоче-крестьянское государство. И в то же время повсюду можно увидеть портреты вождей. Так кто же творит историю – массы или личности?

– Вопрос философский. Тут можно долго рассуждать. Мы еще только строим справедливое общество, мы на пути. Мы не утверждаем, что уже проделали этот путь. Мы еще не доросли до сознательности. Как обыкновенные люди, мы нуждаемся в мотивации... Наш энтузиазм нужно подогревать пропагандой. И образы вождей нужны нам, чтобы было на кого равняться. Нужны для мобилизации, понимаете?

– То есть к светлому будущему вас нужно подгонять плеткой?

– Ради высокой цели мы и на это готовы. Без принуждения никак нельзя. Важно, что это принуждение – во имя большинства, а не в интересах элитарной кучки хозяев жизни.

– Это вы хлестко! Значит, в вашей стране не существует элиты?

– В буржуазном понимании – не существует. У нас есть трудовая элита и войти в нее может каждый. Нужно только с энтузиазмом и мастерством делать свое дело.

– А Сталин – это элита? Молотов, Ворошилов?

– В буржуазном понимании – нет. Они пролетарские вожди. Плоть от плоти народного большинства.

– Вы непрошибаемы, Пронин!

– Дали третий звонок! Нам придется прервать интервью.

– Надеюсь, второе действие спектакля будет не менее интересным, чем беседа с вами, господин Пронин!

После финальных аплодисментов они не сразу покинули ложу. Бронсон должен был прийти в себя после революционной трагедии.

– А вы обратили внимание на матроса Швандю? – спросил Пронин.

– Да,да, очень яркий и смешной персонаж! Я удивлен, что в этом спектакле трагедия соседствует с фарсом!

– Вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что прототипом матроса Шванди был не кто иной, как всемирно известный полярник Иван Дмитриевич Папанин. Правда, в годы Гражданской войны он и не мечтал еще стать полярником, а был обыкновенным бойцом революции.

– Вы действительно меня удивили. И об этом можно написать в нашей газете?

– Пишите без церемоний! Мы гордимся нашими полярниками! Кстати, чувство юмора Папанин сохранил и после того, как стал Героем Советского Союза. Рекомендую взять у него интервью, пока он отдыхает после работы на дрейфующей станции!

– Это возможно? Я буду счастлив.

– Почему бы и нет? Папанин – человек общительный. Выдающийся наш современник. Герой и весельчак. Вы знаете, он получил большую премию за свой научный подвиг – и построил роскошную дачу. С фонтаном и садом. Недавно на этой даче побывал товарищ Сталин. Они пили чай с ватрушками, беседовали об освоении Севера... Когда Папанин спросил товарища Сталина: «Как вам понравилась моя дача?» – товарищ Сталин ответил: «Неплохо. Но на воротах не хватает вывески – «Детский сад». И что же вы думаете? Папанин тут же ответил: «Я как раз собирался подарить эту дачу детскому саду! Специально придирчиво следил за ее строительством, ибо в нашей стране все лучшее должно принадлежать детям!» Вот такой остроумный он человек.

– Кто – Папанин или Сталин?

– А это уж вы сами решайте, господин Бронсон!

Из театра они поехали в «Славянский базар» – на «Форде» американского посольства. Всю дорогу Бронсон вспоминал про шутку с дачей Папанина. «Я назову одну из публикаций о поездке в СССР так: «Страна весельчаков»! Нигде я не встречал таких россыпей юмора!»

Пронин ответствовал с самым серьезным, торжественным видом:

– Вот сейчас поужинаем в «Славянском» – и вам станет не до смеха.

Переводчик то и дело краснел, переводя на английский остроты Пронина. Иногда даже цензурировал их, смягчал... Бронсон это замечал, но стойко не подавал виду. Майор все спланировал по минутам: в ресторане Бронсона и переводчика удержит приятный собеседник, а Пронин в это время улизнет на Моховую – выслеживать Ревишвили. План дерзкий. Бронсон только кажется таким мягким и уступчивым. У него за парфюмерным слоем доброжелательности – кремень!

– Чего желаете? – Пронин крутил в руках меню. – Все никак наши мастера сервиса не научатся выпускать меню на английском языке... Только русский и немецкий.

– Я полностью доверяюсь вашему вкусу, – сказал Бронсон и посмотрел на часы. – Перекусим немного – и расстанемся на сегодня. В два часа ночи я должен быть в гостинице. Вы будете смеяться, но у меня назначены телеграфные переговоры с Нью-Йорком. У вас глубокая ночь, а в Америке – самое деловое время суток.

Пронин лениво откинулся на спинку стула и пробормотал вполне беззаботно:

– Что можно решить по телеграфу? Ума не приложу. По-моему, это какая-то глупость. Вот если бы можно было по телефону поговорить с Америкой при наилучшем качестве связи.

– Ну, это только в светлом будущем. А мы живем сегодняшним днем, и дела не ждут. У них есть студень? Мне понравился русский студень! Заливное мясо с перчиком! А от вашей горчицы я теряю сознание – это как пища индейцев.

Пронин заказал студень, пирожки с мясом, а еще – по тарелке щей. Ну, и для довершения ужина а-ля Рабле жаркое по-пражски. Из напитков выбрали хлебный квас, клюквенный морс и поллитровый графин столичной водки. Гулять так гулять!

– Это, между прочим, сверхновая русская советская водка. Лучшие рекомендации!

– Да я уж пробовал и не раз. Действительно, королева водок. У нас как отменили сухой закон – в продаже появилось множество водочных марок.

– В основном – с душком белой эмиграции! – заметил Пронин. – Но главная тайна русской водки осталась в Советском Союзе. Вы в этом убедитесь.

– Вы предлагаете нам закупать «Столичную»? Что ж, я готов стать первым торговым агентом в этом деле.

– Уверен, вы не прогадаете! На алкоголе еще никто не разорялся.

С этими словами они опорожнили первую рюмку – за советско-американское торговое сотрудничество. Бронсон снова посмотрел на часы.

– Ужинать в спешке – последнее дело. У нас говорят: счастливые часов не наблюдают. Я предлагаю в память об этом вечере поменяться часами и спрятать их у нашего дорогого товарища переводчика. Вплоть до окончания ужина. Как вам моя идея?

– Не знаю, что и говорить. В фантазии вам не откажешь.

– Никакой фантазии. Обыкновенная русская традиция – махнуться часами не глядя. Вы сможете перевести выражение «махнуться не глядя»?

Бронсон уступил настойчивости Пронина. У обоих были карманные часы. У Бронсона – швейцарский «Лонжин», у Пронина – отечественные, Первого часового завода. Переводчик с улыбкой отправил их во внутренний карман пиджака – как в сейф.

Тут Пронин увидел кого-то в зале, вскочил и замахал руками:

– Да это же сам Андрей Петрович Старостин, наш знаменитый футболист и тренер! Вот в Штатах не ценят футбол, а в Европе, в Бразилии и у нас это излюбленное зрелище! Вы же хотели написать про досуг советских людей? Считайте, что вам повезло. Братья Старостины нарасхват у советских журналистов – а я вас сейчас лично познакомлю!

Бронсон несколько натянуто улыбнулся:

– М-да, это интересно. Хотя футбол у нас действительно не в чести. Но досуг советских людей – это, конечно, занятная тема.

К их столику подошел стройный подвижный мужчина в элегантном черном костюме, со щегольской прической в стиле американских кинозвезд.

– Немедленно знакомьтесь! Это любимец всего Советского Союза, честь и слава московского «Спартака» – Андрей Петрович Старостин собственной персоной!

– Бронсон! – отрекомендовался американец.

– Дружественный журналист с берегов Потомака, наш американский друг! – пояснил Пронин. – Говорите смело, Андрей, с нами переводчик! Хотя, кажется, за время пребывания в СССР господин Бронсон научился нас понимать.

– Я даже могу произнести несколько слов! – ответил Бронсон, выслушав перевод. – Добро пож-и-аловать, дру-зиа!

– Вам говорят «добро пожаловать», Старостин, вот и садитесь на мое место! А мне нанадолго нужно отлучиться. Прошу прощения! Только уж, пожалуйста, дождитесь меня! Я твердо намерен сегодня заплатить за всех!

Пронин так быстро раскланялся и убежал, что Бронсон не успел возразить. Только глаза его нервно сверкнули.

Поодаль от «Форда» Пронина ждала «эмка». Путь от ресторанного зала до салона «эмки» Пронин проскакал со скоростью братьев Знаменских.

– Ну, давай, Адамчик, на Моховую! – крикнул, не успев закрыть дверцу. – Выручай, дьявол!

Путь до Моховой недалек. Пронин выскочил из машины на ходу, возле приемной всесоюзного старосты товарища Калинина. Впрыгнул в подъезд массивного углового дома и на лифте взлетел на предпоследний этаж. Именно там – а никак не на крыше и не на чердаке – был устроен наблюдательный пост.

Навстречу Пронину выбежал возбужденный, раскрасневшийся Железнов:

– Они уже там! Вы только посмотрите, Иван Николаич! – при подчиненных он дисциплинированно называл товарища Пронина на «вы».

Лейтенант Кирий внимательно следил за злоумышленниками в длинный бинокль. Только вчера здесь меняли окна – и вставили стекло «повышенной зеркальности» – изобретение профессора Ковалева. В стекле были прорезаны два кружка для бинокля. С улицы нельзя было обнаружить ни дыр в стекле, ни глазищ бинокля.

– Там в подвале наши ребята. Готовы немедленно всех арестовать! Преступление налицо! Посмотрите, они тащат какие-то ящики! Дворник с ними. Пристрелил бы я эту сволочь прямо там, на улице. Для него и тюремной баланды жалко. Ишь, под самыми кремлевскими стенами окопался.

– Про него нам все известно, – меланхолически отозвался Пронин. – Раис Фахрутдинов. Потомственный московский дворник.

– Отец небось полицейским осведомителем был!

– Вовсе не обязательно. Не все так просто в нашем хозяйстве, товарищ Железнов. Всех вычислили?

– А их там всего пятеро: Фахрутдинов, Назаров-Соколов, долговязый, о котором вы говорили, и еще двое, которых мы раньше не видели. Один – предположительно Ревишвили. Второй все время рядом с ним. Думаю, он исполняет роль телохранителя полковника Ревишвили.

– Значит, Ревишвили командует парадом? Кутафья башня у нас хорошо просматривается?

– Обижаете, Иван Николаич. Андронов все промерил под разными углами. Бинокль можно поворачивать. Видно абсолютно все.

– Значит, как говорится, все учтено могучим ураганом... Отменно, друзья. А поступим мы так. Брать сейчас всю группу – глупость на грани вредительства. Отпускать всех на четыре стороны тоже как-то не по-нашему. Приказ такой: дадим мерзавцам закончить учения. Пущай радостно расходятся по своим норкам. Слежку установить за всеми. А одного – долговязого – взять по пути домой.

– Слушаюсь, товарищ майор! – радостно воскликнул Железнов.

– Но взять не просто так – чай, не карманник привокзальный. С инсценировкой!

– Это как?

Пронин как будто отмахнулся от надоедливой мухи.

– Найдешь в морге подходящий труп. Тощего да длинного. Таких у нас полно. Такой обязательно найдется. Изувечишь ему лицо. Подбросишь в качестве несчастного случая. А этого долговязого – к нам. Как говорится, не на Волго-Дон, а надолго вон. Это и называется инсценировка. Ясно, что ли?

Стыдно стало Железнову. Он ничего не ответил, только раскрыл планшет и сделал несколько записей в блокноте. А Пронину нужно было возвращаться в ресторан, да побыстрее. На прощание он поглядел в бинокль. Даже с шестого этажа было видно, что Ревишвили нервничает. Ведь он должен был связаться с Бронсоном! А Бронсон тем временем ел фирменный торт «Славянский» и пил дагестанский коньяк в компании с поднадоевшим ему переводчиком и знаменитым футболистом с повадками светского льва...

Пронин влетел в зал «Славянского базара». Усталые оркестранты местного джаза уже сыграли последнюю мелодию и собирались расходиться. В зале было пьяно, суматошно. Ну, вот и столик Бронсона... Даже со спины Пронин почувствовал, насколько раздосадован американский гость... Даже на обаятельного Старостина он поглядывал с волчьей ненавистью. Пронин подошел к ним со стулом:

– А вот и я, друзья! Остаток вечера скоротаем вчетвером. Что вы пьете? Коньяк после водки? Рисковые вы ребята! А вы, господин Бронсон, не опоздали на сеанс телеграфной связи?

Бронсон посмотрел на Пронина пьяными глазами:

– Не будет телеграфной связи. Вы были правы, это пустая затея. Вот вернусь в Штаты и возобновлю бизнес.

– И правильно. Надо же когда-нибудь и отдохнуть, посидеть вот так, за коньячком. А торты здесь отменные!

– Да, кулинария сегодня на высоте положения, – заметил Старостин. – Вильям все хотел нас оставить, но я его соблазнил десертом! Нарушение спортивной формы – дело серьезное, и заниматься им нужно с полным погружением.

– Правильно, товарищ Старостин! Друзья, я предлагаю выпить за самоотверженность! И неспроста. Это понятие нас всех объединяет. Из мира капитала приехать в Советский Союз и честно писать о нашей стране на весь мир – разве для этого не нужна самоотверженность? А переводить с русского на английский и наоборот – целыми днями, без устали. Разве это получится без самоотверженности? Конечно нет! А футбол? Это же игра настоящих мужчин! Наш знаменитый клуб назван именем «Спартака». Правда, я болею за «Динамо», но не в этом дело. И братья Старостины играли так самоотверженно, так отважно, что их не зря – ох, не зря сравнивали с гладиаторами Спартака! Ну, и я...

– А вашу самоотверженность, господин Пронин, мы все уже оценили. – прервал тост Бронсон и добавил по-русски. – Ваше здоровье!

Когда Бронсон на своем «Форде» подвозил Пронина на Кузнецкий, они угрюмо молчали. На Кузнецком Бронсон вылез из машины вслед за Прониным. У него от выпитого кружилась голова, хотелось на воздух.

– Хотите ко мне? Чайку горяченького, али рассольчика капустного? У меня имеется. Яша, переведи ему в точности – что такое капустный рассол и с чем его едят.

Но Бронсон не хотел ничего. Он прижался к стене, скрючился и застонал.

– Худо ему, – сказал переводчик.

– А я предупреждал. Не надо было коньяк после водки кушать. Ладно, не хочет он ко мне заходить – не надо. Но кваску холодного и рассольчику я ему спущу.

Только после агашиного рассола, который в него влили прямо на улице, Бронсон сумел влезть в автомобиль, и шофер повез его в гостиницу – плавно, осторожно, как хрустальную вазу. Тем временем Пронин переоделся в свеженькую накрахмаленную пижаму. Агаша постелила ему на тахте. После удачного дня спал Пронин крепко и спокойно.

Садовник

Человек в темно-зеленых галифе и белой гейше навыпуск сидел на тахте. Рядом имелось кресло, но он застыл в неудобной позе на жесткой тахте, напрягая спину. Он и любил, и ненавидел беседы с иностранными журналистами. Ненавидел, потому что приходилось выкраивать время, да еще и накануне этих встреч всегда в голову лезли разные необязательные мысли. Он привык спать по утрам – а тут после ночной работы утро нужно было посвящать дурацким сомнениям и репетициям будущей беседы... Потом голова болела. Значит, из-за двух часов интервью – два дня ишаку под хвост. Но, общаясь с зарубежными журналистами, он частенько чувствовал вдохновение, начинал импровизировать, становился артистичным и остроумным – как в юности, как в семинарии, когда удавалось переспорить друзей и рассмешить девушек. Журналисты, писатели – это инженеры человеческих душ. В комнате – ни души, но он произнес вслух, хрипловатым голосом, который знали миллионы людей в СССР и во всем мире:

– Ленин в самое сложное время не пожалэл времени для бесэды с Гербертом Уэллсом. Бронсон – не Уэллс. Помельче литератор. Но у меня найдется час-другой для беседы с Уильямом Бронсоном. Даже римский папа дает пресс-конференции. А я всего лишь секретарь ЦК партии.

О чем он будет спрашивать? Закончился процесс. Враги дали признательные показания. А ведь это – вчерашние товарищи по борьбе и вожди Советского Союза. Вот об этом-то и будет спрашивать человек с именем великого Шекспира и с фамилией знаменитого производителя зажигалок, если убрать букву «Б». Для нас не важен сиюминутный престиж Советского государства. Мы смотрим дальше. А стратегически самое важное – уничтожить врагов, тех, кто мешает нам идти вперед. И здесь только никчемный горлопан будет ставить во главу угла честь партийного мундира! Мы знаем, что кое-кто из наших бывших друзей на Западе скажет: если первые люди советской страны оказались преступниками – может быть, не стоит доверять и всей большевистской партии? В учебниках истории приходится заклеивать портреты. Это может посеять зерна сомнения в молодых сердцах. Мы рискуем. Но это война. Стране советов нужен надежный тыл. Хорошо бы подтолкнуть его к разговору о просвещении. В нашей стране открыта дорога истинно народному просвещению. Нам нужны сотни тысяч инженеров, офицеров, тысячи новых учителей. Нужны грамотные люди повсюду – агрономы, рабочие, трактористы. Миллионы грамотных людей, профессионалов! А где их взять? Выписать из Америки, по каталогу? Не получится. Поэтому наша партия сегодня – партия садовников. Мы осторожно, терпеливо выращиваем социалистического человека. Не только за школьной партой. Человека воспитывает и книга, и музыка, и кинофильм. Вы смотрели «Чапаева»? Вот об этом обязательно нужно рассказать нашему рыжеволосому другу Уильяму.

А новый нарком с Лубянки, который так хорошо показал себя в первые месяцы работы с чекистами, твердит свое:

– Товарищ Сталин! Встречаться с Бронсоном нельзя. Это опасный человек, у нас на него три папки материалов.

– А на тебя у меня четыре папки. И что? Только на дураков нет материала. У дельного человека всегда за плечами такое прошлое, что его можно сразу приговаривать к расстрелу. Можно. Но нужно ли?

– Товарищ Сталин, этот Бронсон разоблачен как агент американской разведки... Он связан с белогвардейскими недобитками.

– И ты готов об этом официально заявить на весь мир? – Берия молчал. – А если не готов, то молчи и не лезь в международную политику. У нас без тебя специалистов хватает. Кругом асы дипломатии, а прочный договор ни с Англией, ни со Штатами подписать не можем. Война на горизонте. Большая война. А мы не защищены. И Бронсон в этой комбинации – не ферзь, но полезный слон. А слон стоит трех пешек.

– Товарищ Сталин, партия не может рисковать вашей жизнью.

Сталин махнул рукой:

– Ты всегда преувеличиваешь. Оно и понятно: так легче выслужиться. Есть хорошая пословица: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Вот и я не буду бегать от смерти как заяц. Бронсон приедет сюда завтра в десять часов. Думаешь, мне приятно жертвовать утренним сном ради беседы с этим господином? Я это не для своего удовольствия делаю. Вообще, Лаврентий, дорогой, с годами я понял, что в этой жизни делать нужно только необходимое. Все остальное не стоит наших усилий. Хотя ты и любишь это дэло. Э, да ты еще не разучился краснеть. Значит, не зря я тебе доверяю. Оставайся пить чай. Мне прислали хороший липовый мед. Из-под Калуги прислали. Мед действительно липовый, но хороший.

Нарком понял, что перед ним непрошибаемая стена. Но решился на последнюю попытку:

– А если Бронсон не сможет завтра присутствовать в Кремле? Если он заболеет или умрет?

– Он не заболеет. И кирпич ему на голову не упадет. Ни сегодня, ни завтра. И из Советского Союза он уедет с букетом цветов и саквояжем подарков. Если ты против нашей международной политики – поговори с товарищем Литвиновым. А мне пора пить чай.

Нарком уже подходил к двери, когда его окликнул негромкий голос:

– А мэжду прочим, почему у нас под носом действуют белогвардейские недобитки? Это что – подполье?

– Товарищ Сталин, говорить про подполье мы не можем. Просто жалкая группка нэдобитков. Дэморализованных после наших побэд.

– А вот это зря. Говорить о подполье можно и нужно. Тут нужен политический подход. Наши побэды делают врага злее. И поэтому затаившиеся враги активизировались. Это историческая закономэрность.

– Классовая борьба, – в тон Сталину сказал Берия.

– Не только классовая борьба. Еще и тайная война государств. Мэждународных блоков. Есть германский антикоминтерновский блок. Есть англо-американский буржуазный блок. И есть Советский Союз и наши союзники во всем мире. Период мирного развития в Европе заканчивается. Начинается период войны.

Потешный дворец недавно выкрасили в уютный желтый цвет. К семи часам стемнело, от сырой брусчатки шел холод. Берия семенил к автомобилю, за ним легко поспевал Ковров.

– Любишь морозы, Ковров?

– Привык, товарищ нарком.

– А я никак нэ привыкну. Собачий холод. А что зимой-то начнется? Как может человек жить и работать в таких условиях? Холодно. Ты в революцию где был?

– В Петрограде.

– Да я знаю. Ты у нас участник вэликих событий. Скажи, тогда было так же холодно?

– Не помню. У нас тогда идея была в головах. Не до погоды.

– Пьяные, что ли, были?

– Да нет. Как-никак это при сухом законе было. Любая бутыль спирта на вес золота шла. Все эти байки про винные склады, отданные на разграбление революционным матросам, – полная чепуха и происки врагов. Ну, может быть, была одна бутылка на пятерых, но не больше. А с этого и школяр не опьянеет.

– Молодец, Ковров, трезвый человек. Сейчас бы по сто грамм не помешало. У меня в автомобиле имеется. А с Бронсоном придется сработать деликатно. Международная политика – это не ведро кураги.

– Товарищ нарком, Бронсон опасен. Ему осталось полгода. Такой на все пойдет.

– Знаю. Десятый раз повторяешь. Мы должны Бронсона изолировать. И в то же время товарищ Сталин завтра должен беседовать с Бронсоном. Смекаешь?

– Куда мне? Такие загадки нам, революционным матросам, не по зубам будут.

– Нам нужен свой Бронсон! Советский! И надежный. Найдешь такого человека? Гримеры с Мосфильма такого двойника могут сделать – родная мать подвоха не заметит. А товарищ Сталин этого Бронсона никогда не видел.

– Двойник... За одну ночь двойника подготовить непросто.

– А ты поколоти зайца – он и спички зажигать научится. Выпьем сейчас по рюмке за это дело – и вперед. В полночь доложишь. Без звонка приходи. Времени нэт.

Через сорок минут Ковров раздраженно глядел на Пронина, которого вызвал для инструктажа. На высоком красном лбу тучного чекиста выступал пот.

– Товарищ Сталин категорически настаивает на встрече с американцем. И у наркома родилась счастливая идея: подготовить для товарища Сталина двойника. Товарищ Сталин знает Бронсона по фотографиям, так что сходство обязательно. Ну и гримеры «Мосфильма» к нашим услугам.

– И этот чекист должен говорить по-английски, – задумчиво проговорил Пронин.

– Зачем?

– Ну а как еще он сможет изображать американца? Он же должен вопросы задавать, беседовать с товарищем Сталиным. Тут просто необходимо отменное знание английского языка.

– Это усложняет вам выбор?

– Да уж. В Москве у нас не много сотрудников свободно владеют английским. Я, например, в английском не силен.

– Знаю, знаю. Ты ас в немецком. Полчаса тебе на поиски. Через полчаса приведешь сюда чекиста лет сорока, схожего с Бронсоном и балакающего по-английски.

– Слушаюсь.

Пронин скептически отнесся к затее с двойником. И потому решил немного поманеврировать:

– Вообще-то дел у меня по горло. Я, конечно, готов подбирать двойников. Но мне нужно следить за Бронсоном, разрабатывать Соколова...

Ковров легко дал себя уговорить:

– Ладно, двойников поручим Нечипоренко.

– Нечипоренко? Но дело поручено мне. Логичнее поручить смежное дело моему сотруднику.

– Есть предложения? – насупился Ковров. Капризы Пронина все же несносны!

– Виктор Железнов никогда нас не подводил. Вы уж его не обижайте.

– Любишь ты протекции, развел любимчиков...

– Так я ж его не на воды в Карловы Вары командирую. Горящее дело – это не горящая путевка.

Москва кабацкая

После нэпа таких заведений в Москве осталось немного, а оставшиеся потеряли лоск. Это была обыкновенная коммунальная квартира, заселенная родственниками. Почти все родственники разъехались по деревенским родительским домам – и в огромной коммуналке заправляла одна мадам – Катерина Витальна. Ей удалось договориться с управдомом и участковым, и они закрыли глаза на то, что жильцы, прописанные в комнатах этой коммунальной квартиры, постоянно отсутствовали, а жилплощадь была превращена в кабак. Вообще-то участковый давно хотел прихлопнуть это гнездовище, но коллеги майора Пронина не рекомендовали ему браться за Катерину Витальну. Полезно было иметь в столице несколько таких «малин». Пронин в этом доме никогда не бывал. Хозяйка не знала его в лицо.

Обстановка этой квартиры напоминала старомосковский трактир, но с примесью нэповского угара. На древних, пропитанных водкой и квасом деревянных столах расстелены свежевыстиранные рушники. Вдоль столов – длинные лавки. В темном углу бородатый гитарист лениво перебирал струны. На него многозначительно поглядывали две дамы самого нахального вида: яркая помада, нога на ногу, сетчатые чулки. Одна из них – рослая и бойкая – вдруг запела почти оперным контральто развеселые куплеты:

Не хочу я чаю пить

Из большого чайника,

А хочу я полюбить

ГПУ начальника!

Пронин устроился за столом. Он сейчас напоминал молодящегося купчика. Даже усы наодеколонил и по-пижонски закрутил. От галстука до ботинок он оделся преувеличенно модно. «Лопни, но держи фасон». Песенку про начальника ГПУ он знал давно. Странно, что про НКГБ такой не сочинили. Боятся? Но нас боялись и во времена ГПУ. Наверное, НКГБ в частушечный размер не попадает.

Хозяйка поставила перед Прониным полный граненый стакан самогона и тарелку сочной квашеной капусты. Граненый стакан в этой квартире был, пожалуй, единственной зримой приметой советского времени. Пронин намотал на вилку капусту и принялся рассматривать обитателей заведения. Долговязая уже не пела куплетов, а просто подвывала под гитарный перебор. Вторая девица устало курила кривую самокрутку. Похоже, она не первый день болталась в запое и совсем обессилела. Гитарист не унимался, все бренчал и бренчал. Древнерусский бородач – такого бы в руки Петра Первого, он живо бы его подстриг. К его темной косоворотке, пожалуй, больше подошла бы балалайка или гармошка, а не семиструнный инструмент городского повесы. На дальнем конце стола собралась молчаливая и колоритная компания. Был там и классический кавказский абрек в черной черкеске и при папахе. Нет, по всем приметам это был не Ревишвили. Можно напялить парик, надеть карнавальный костюм, но превращать впалые щеки в округлые полковник не стал бы. Рядом с абреком хлебал щи румяный светловолосый хлопец. А возглавлял троицу высокий лысый гражданин в добротном, хотя и поношенном костюме. Он руководил их трапезой, произносил тосты и разливал самогон из огромной бутыли. Прямая спина, офицерская выправка! Пронин осторожно приглядывался к лысому. Определенно, из военных. Ну и что? Возможно, это бывший красноармеец или честный фронтовик Первой мировой... Многие старые фронтовики потерялись в жизни, превратились в кабацких завсегдатаев. Потом их за три копейки используют в своих делах урки, а то и наши клиенты международного масштаба...

Вот еще один посетитель – этот пришел с дамой. Проштампованный, клейменый блатарь в клетчатой кепке. И девица соответствующего содержания. Такого хоть сразу в исправдом. Милиция может брать его под стражу без проверки документов, за одно выражение лица. Вот про таких поет товарищ Утесов: «Ремеслом я выбрал кражу, из тюрьмы я не вылажу...» Правда, внешний вид бывает обманчив. А вдруг он – скромный учитель геометрии? Просто набрался где-нибудь по случаю блатных манер, нахлобучил кепку... Да нет, уж тут ошибки быть не может. Блатарь с большой дороги, бывалый и сиделый. А вот и кавалер Катерины Витальны – молодой товарищ, одетый слишком чистенько для здешнего климата. Безошибочно узнаваемый типаж любимца дамочек бальзаковского возраста. Потому и брюки со стрелочкой. Прислуживали в заведении мужеподобная девка в легком сарафане на волейбольных плечах и юркий рыжий парень с прилизанной прической. Сейчас рыжий оказался за спиной у Пронина:

– Не желаете развлечься в деликатном обществе?

– А хоть бы и пожелал, кадры-то подходящие у вас имеются? – спросил Пронин нарочито пьяным голосом.

– Есть и перший класс, есть и ширпотребный вариант. Комната чистая, портвейн и шоколад – за счет Катерин Витальны.

– А мне нужен не просто перший класс! Мне нужно единственную и неповторимую, чтобы лучшая была! А куперы мы имеем, не боись. – Пронин сунул в карман рыжему пару ассигнаций.

– Капитального человека сразу видать! – просиял половой. – Будут вам две на выбор. Для самого избранного клиента бережем. Извольте только подождать уно моменто.

– А я не спешу. Ты мне настоящей водочки принеси. И картошечки горяченькой. Капустку тоже обнови и огурчиков соленых.

– Уже делается. – Юркий половой моментально скрылся в предчувствии щедрых чаевых...

Вот это уже удача! Без амурных приключений на Ревишвили не выйти, а тут дамочка, которую можно было целый час искать, навлекая подозрения блатных, сама плывет ему в руки...

Пронин с капризным, напыщенным видом вместе с рыжим прошествовал в деликатную комнату. На них с одобрительной улыбкой смотрела Катерина Витальна. В комнате, пропахшей сладкими духами, на диване сидели две девицы. Кто из них мог понравиться Ревишвили? Обе выглядели броско, у обеих к лицам была приклеена кокетливо-сонная обалделая гримаса. Обе в париках – одна в блондинистом, другая в каштановом. С мушками на щеках, с подведенными глазами. Обе слегка пухленькие. Возраст определить было непросто – но, наверное, не больше двадцати, но не меньше семнадцати. Пронин взвешивал четыре варианта. Любовницей Ревишвили могла оказаться рыжая, могла – блондинка. Третий вариант – они обе. Четвертый, которого тоже нельзя исключать, – никто из этих девиц не уединялся с Ревишвили... Отрабатывать варианты будем по порядку. Пронин прищелкнул пальцами в сторону «каштановой». Половой быстро устроил им тет-а-тет. На этажерке красовалась бутылка портвейна, а на ее полочках – и тут не соврал рыжий – лежал ротфронтовский шоколад. Не меньше трех плиток! «Сладкая житуха в этом террариуме».

– По рюмочке? – спросила девица с переслащенным кокетством.

– Я тебе совет дам бесплатный. Никогда не торопись и суетись по минимуму. А портвейн должен разливать мужчина. Если он мужчина. – Он покрутил в руках бутылку. – Мужчины вырождаются.

– Просто кошмар! – вставила словечко «каштановая», ошарашенная ворчанием Пронина. А что еще она могла сказать?

– Вот теперь выпьешь со мной. – Пронин протянул ее рюмку. – За настоящих мужчин для настоящих женщин! А ты вообще-то видала настоящих мужчин? Офицеров!

– Да я офицеров немало повидала, – она впервые улыбнулась.

– Офицер офицеру рознь. Настоящие офицеры – они, как говорится, с царским боем. Как тебя зовут-то, подруга?

– Тамара. – Девица выпила портвейн, облизнулась и села Пронину на колени.

– Тома, значит. Ух, тяжеловато. Да сиди, сиди, коли села. Мужчины, они разные бывают. И офицеры разные. Я в кавалерии служил.

– Ты у меня боевой.

– Наши мужчины измельчали при совдействительности. Раньше бы я тебе золотой кулон преподнес за свиданьице, а теперь – хрусты бумажные и баста. С хрустами-то оно и спокойнее при конфискации.

– Да ладно тебе. Деньги они всегда нужны.

– Золотые слова, Томочка. Раньше были деньги, а теперь – слезы. Раньше были времена, а теперь – мгновения. Эх, давай по второй... Я служил с такими орлами. У нас в полку много джигитов было с Кавказа. Вот это офицеры были! Чуть что не так – голову с плеч и все, мокрое место. «На Кавказе есть гора самая большая, а внизу течет Кура – мутная такая! Если на гору залезть и с нее швыряться, очень много шансов есть с жизнию расстаться!» – запел Пронин, разливая портвейн. Тамара захохотала.

– Так и будем языком работать?

– Да ты не бойся, заплачу по полной. И даже сверх того. Я сегодня гуляю. А в нашем полку все знали: если я гуляю – не подходи, не перечь. Хоп! – и все. И баста. Глотай портвейн, глотай.

Тамара выпила, кашлянула и осоловело поглядела на странного клиента.

– Рыжий ваш сказал, по высшему разряду тысяча с меня. Я тысчонку под вазу положу. – Он положил деньги как бы между прочим, не переставая говорить. – Потом еще получишь, понравилась ты мне. Тут дело такое: вырождается Россия. Сколько наших перестреляли – уйму. Вот и вырождаемся. Только среди абреков кавказских мужчины и остались. Как твое мнение?

– Ну, если ты говоришь... То я...

– Ладно, не гундось. Скажи мне прямо. Профессия-то у тебя общительности требует, с разными людьми дело имеешь. Вот скажи мне, как на духу. ...Ой, какая ты тяжелая. Да ладно, ты сиди, сиди. Вот, скажем, тебе по работе настоящие офицеры старой закалки еще попадаются?

– Я ж сказала, бывали такие. И командиры Красной армии бывали.

– Не про них речь. Я про настоящих джигитов говорю. Кавказского корня!

– Есть такие.

– Ну, слава богу. Значит, не все еще за кордон подались, будет с кем краснопузых резать.

Девушка глядела на Пронина теперь уже со страхом.

– Да не боись, пьяный я, пьяный. А с пьяного какой спрос? Никакого политического спросу. Люблю я горских офицеров царской закалки! Со своих боевых лет люблю. И такие тебе небось попадались?

– Ходят и такие.

– И хороший мужик?

– Козырный.

– При деньгах?

– Голытьба сюда не ходит, вроде при деньгах.

– Да ладно врать-то. Это я при деньгах, а они все – так, фикция. У меня сегодня полные карманы. Эх, шальные денежки! У тебя еще такого кавалера не было.

– Это точно, – она не слишком обаятельно хмыкнула.

– А кавказец-то твой – действительно офицер? Навряд ли. Сейчас много с Кавказа понаехало шантрапы. На словах вроде все князья, а поскребешь такого князька – обычная штафирка.

– Да нет, полковник он. Все говорят, что полковник.

– Ой, как страшно – полковник! Еще на дуэль меня вызовет. Горцы народ горячий.

– Он спокойный вроде, рассудительный такой.

– Понятное дело. Немолодой уже, хладнокровный. Ростом повыше моего, верно? Лицом не очень похож на джигита. Нос с легкой горбинкой, лицо вытянутое. По русски шпарит чисто, без этого ихнего «Вай-вай, моди-моди». Вот моя гордость – усы. Потрогай, мягкие какие, а? У меня – усы, а у него – усики. Верно?

Тамара смотрела на Пронина как на безумца.

Она кумекала: «Ну, знаком он с Георгом, ну и что? Хочет о нем поговорить за свои деньги? Идиот какой-то. Или допился до чертиков. А может, мильтон? Да нет, не похож. Да и зачем мильтону вот так выведывать про Георга. Георг не в бегах, живет открыто...» А Пронин тем временем опрокинул очередную рюмочку портвейна и поморщился от приторного вкуса: «До диабета я дойду с этой Томой». Так он подумал, а вслух сказал:

– Да что мы все про твоих хахалей-то вспоминаем? Давай лучше споем. Гитару мне!

Тамара встала, полоснув по щеке Пронина шелковой комбинацией, подала ему гитару и сама села рядом, уже не на колени странного клиента...

– Смотрела фильму «Голубой ангел»?

– Да вроде ходили в АРС. Я их забываю быстро, фильмы-то.

– Про твоих коллег, между прочим, фильма. Так вот мой любимый романс так и называется – «Голубой ангел».

Пронин привыкал к гитаре, перебирал струны, потихоньку настраивал любимый инструмент. Наконец, откашлялся и принялся петь:

Ночь нам покой несет,

И когда все уснет на земле,

Спускается с горних высот

Голубой ангел во мгле.

Он неслышно входит в наш дом,

Наклоняется к нашим устам,

И спрашивает нас об одном:

О тех, кто дорог нам.

Он допел всю песню до конца и ни разу не пустил петуха. А на гитаре Пронин играл неплохо: цыгане научили, когда он расследовал одно заковыристое дельце... Тамарочка была в восторге:

– Ну, ты артист! Блеск! Может, ты в оперетте поешь? Или в ресторане? Прям цыган вылитый. И голос приятный.

– Да обыкновенный. В принципе, нет у меня голоса. Я, как Утесов, пою сердцем.

– Утесов! К нам однажды утесовские лабухи заходили, но без Ивана.

Иваном Утесова называли музыканты. Как известно, блатные называли Иванами главарей. Тамара узнала эту кличку певца от музыкантов, которые развлекались в этом вертепе.

– А грузинец-то твой в последние дни часто заходит? – Пронин нашел время для решительного вопроса. И она ответила как миленькая:

– Да позавчера вроде был. Ночью наведался. Он уже год ко мне ходит. Каждую неделю бывает.

– Денег, наверное, у тебя оставил прорву. Такую сумочку, что дом с мезонином купить можно.

– Ну уж вы и скажете, – прыснула Тамара.

– Это точно. Уж я скажу так скажу. Я тебе еще тысчонку положу. А ты мне в подробности про грузинца расскажи – что да как. Когда бывает? Когда снова быть обещался?

– А что это ты такой любопытный?

– Счеты у меня с ним мужские. Как офицер с офицером хочу с ним поговорить, поняла? Я и без тебя его найду – не такой уж это труд. А если мне поможешь – буду тебе платить регулярно. Зарплату тебе положу на год. Как директор парикмахерской будешь жить. Отдыхать в Сочи поедешь на скором поезде. Ты на поездах когда-нибудь каталась? В международном вагоне – уют, чай с конфетами приносят, крахмальное белье. Все в наших руках.

– Ты меня приглашаешь? – Глаза у нее так расширились, что даже макияжа почти не было видно.

– В некотором роде. Да попутчика-то ты себе всегда найдешь, только свистни. Я тебе средства дам. И не шальные деньги, как у твоего грузинца, а четкие, как в наркомфине. Ать два – и в дамки.

– А кто я тебе буду?

– Про платоническую любовь слыхала? Не слыхала. Ну, иначе говоря, будешь сообщать мне про тех клиентов, которые меня интересуют. Обещаю тебе, что таких будет немного – двое-трое за год. Грузинский полковник – первое и самое важное задание. Пожалуй, я сегодня оставлю тебе еще одну тысячу. Ты не возражаешь?

Она молчала и лихорадочно размышляла. Скрип ее мозгов заглушал патефонные фокстроты.

– Молчишь? Значит, согласна. Молодец! Ты умная девочка и сразу мне понравилась. По сердцу пришлась. – Пронин хмыкнул. – Бывает же такое! Ну, давай, мать, прячь денежки понадежнее и говори, когда ждешь грузинца?

– Да сегодня он прискочит! – всхлипнула Тома.

Пронин возбужденно сверкнул глазами.

– Так. Может быть, он уже сейчас где-то здесь?

– Ночью обещался...

«Удачный денек вырисовывается. Мастит мне сегодня!» – подумал Пронин. И тут в шею ему уперся какой-то холодный и толстый штырь. Конечно, это было револьверное дуло. Тамара сидела на своем диванчике в слезах по сочинским круизам... А Ревишвили командовал парадом:

– Здравствуйте, господин чекист! Руками только дергать не надо. Зачем нам лишний шум и лишняя кровь?

– Здравствуйте, полковник. И долго вы просидели в шифоньере?

– Вы недооценили наш профессионализм. Типичная ошибка лапотных советских управленцев!

– Я знаю, что вы прошли школу врангелевской контрразведки, товарищ полковник.

– Знаете – и оставили в живых? Ладно, потом мне все расскажешь. – Полковник перешел на «ты». – У нас с тобой целая ночь впереди. Это по меньшей мере. А потом я тебя пристрелю или на волю отпущу – это уж как ты решишь. – Он повернулся к Тамаре. – Пшла вон. Эта комната мне нужна на сутки. А вы, Пронин, повели себя слишком предсказуемо. Плыли по течению, уповали на удачу. И вам везло, не правда ли?

Ревишвили с презрением посмотрел на бутылку портвейна, достал из шкафчика коньяк, налил себе полную рюмку.

– И это – контрразведка! И это хваленое ЧК, ГПУ или как вас там! Плохо вы у нас учились. Эти ваши художества на уровне церковно-приходской школы. Вы рассчитываете, что Бронсон поверил в советского переводчика? Или кем вы ему представились – политиком, экскурсоводом, журналистом? – Ревишвили говорил по-русски без акцента, что удивительно для грузина. И никакой кавказской пылкости он не демонстрировал. Пронин видел перед собой хладнокровного, спокойного противника.

– Пожалуй, вас ценят ваши начальники, эти малограмотные комиссары. Иначе вас не прикрепили бы к американцу. Это же почетное, престижное поручение! Дорогой друг, вы сдали мне туза в прикупе, а сами остались болваном. И это для вас последний кон. Если мы уберем агента, которого ценит ваше начальство, – на Лубянке начнется замешательство как минимум на двое суток. За это время мы успеем убрать еще одного человека, гораздо более знаменитого, чем вы... Террор – это очень эффективный метод политической борьбы. Вам ли не знать. Вы даже улицы называете именами Желябова и Халтурина...

Пронин бросился в ноги полковнику, столкнул его на пол, но не успел вытащить «коровина». А Ревишвили лежа выстрелил и попал Пронину в ногу.

– Не торопись, комиссарчик. Этой ночью ты мне нужен живым.

Ревишвили поднялся, достал нож и полоснул Пронину по другой ноге.

– Вот так спокойнее. И не дергайся. А то придется тебя по кусочкам разбирать, а такие зверства не по мне.

Тут в комнату постучали. Четыре коротких стука – условный знак. Ревишвили открыл дверь.

– Здорово, Соколов, – Пронин корчился на коврике, но первым поприветствовал вошедшего есаула.

– Ты где пропадаешь? На пятнадцать минут опоздал. Как прикажешь понимать?

– Петлю пришлось делать, ваше высокоблагородие. От слежки уходил.

– Ушел?

– Все чин-чином. Никого не привел.

– Пляши, Прокопий. Ты у нас нынче меньше всех рисковать будешь. Служба у тебя будет конвойная, от линии фронта удаленная. Если нас поубивают – ты останешься. Считай, что фортуна тебе подмигнула. Так сказать, за многолетнюю непорочную службу. Будешь этого стеречь. Не беспокойся, мы его свяжем. Воды ему давай, сколько влезет. Кормить не надо.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Ревишвили повернулся к Пронину:

– Видишь, господин чекист, какие у нас орлы! Вышколенные ребята. Воинская элита будущей России. России без большевиков.

– Без большевиков, зато с американцами! – прохрипел Пронин.

Ревишвили, не раздумывая, почти без размаха, ударил его – лежащего – ногой по лицу. Ударил сильно: из расквашенного носа хлынула кровь.

– Грамотно бьешь, полковник.

– Да, я, князь Ревишвили, полковник русской армии, буду бить вас сапогом по лицу. Буду вешать и жечь. А про американцев лучше не говори. Я не только с американцами, я с самим дьяволом готов заключить союз, чтобы только большевистского духу не было в России. Чтобы чернь вернулась в стойло! Я готов ради этого американцам сапоги чистить.

Все это он произнес обыденным будничным тоном, даже не повышая голоса. А потом быстро – в два счета – стянул Пронину руки и ноги шершавыми потертыми ремнями. Методично, спокойно. Бил он Пронина тоже, не теряя хладнокровия. И ушел из пропахшей духами комнаты с прямой спиной, не ускоряя шаг. Красиво ушел.

Пронин посмотрел на Соколова. Раненые ноги болели так остро, что хотелось орать, не переставая. Но Пронин от боли только хмурился, а кровь струилась по лицу. «Все-таки это мой день. Он оставил меня с Соколовым. Это удача. Большая удача. Не вспугнуть бы ее».

Спартакиада народов СССР

Соколов молчал. Не мог подобрать слов – мысли путались. Просто брызнул на Пронина холодной воды из графина и достал из шкафа какую-то тряпицу. Тут же нагнулся, чтобы вытереть кровь с пронинского лица. Ножом перерезал ремни, и Пронин перевел дыхание...

– Здесь у Ревишвили есть верный человек. Так что языком молоть не будем, – шепнул он Пронину.

Вот оно как. Кто же из местных завсегдатаев может оказаться человеком Ревишвили? Уж не господин ли Альфонс? По крайней мере у него есть повод постоянно находиться в этом притоне. Никто и не удивится – даже наши товарищи. Честный жиголо. И никто им всерьез не занимался. А он, значит, человек полковника Ревишвили... Пронин уже не сомневался в своей догадке.

– Да что ты все про этих упырей-то. Дай я тебя перевяжу... – Соколов принялся разрывать простыню на бинты. А потом очень сноровисто разрезал на Пронине брюки и принялся колдовать над ранами.

– Прямо фельдшер. Где это ты научился?

– Я и фельдшер, и ветеринар. В жизни многому приходится учиться.

Пронин даже сумел улыбнуться:

– Ну, если ветеринар, то я, как чекистская скотина, могу чувствовать себя спокойно.

– Погодь, погодь, товарищ Пронин, сейчас больно будет. Глотни еще самогончику. – Стакан оказался тут как тут. – Ишь, как он тебя ножичком-то! Собака бешеная.

Через полчаса Пронин возлежал на полу, возле теплой стены, помытый и перевязанный.

– Будем тикать? – спросил его есаул.

– Мне на Манежную площадь надо.

– Опять в гущу лезешь? Мало тебя стреляли да резали?

– В меня можно стрелять, но пристрелить затруднительно.

– Ага, заговоренный ты у нас. Колдун. Так, что ли?

– Ты включил бы патефончик. Вот многим людям громкая музыка мешает, а я люблю. Патефонная музыка – отличный фон для мысли, для работы и для досуга.

...И шифоньеры проверь. Они здесь хитрые.

Снова заиграла томная музыка. Модный Вадим Козин надрывным тенором пел: «Смейся, смейся громче всех, юное созданье!..»

– А теперь слушай сюда. Следит за нами, конечно, этот франтик? – Соколов кивнул. – Кто же еще? Ну, его ты должен уничтожить. Это несложно. Ревишвили тебе все еще доверяет?

– Я не почуял неладного.

– Значит, о наших встречах он не знает. Он мог об этом узнать от долговязого. Но нам повезло: не узнал. Позови ко мне Тамару. Пока ты будешь разбираться с франтом, я успею с ней по душам поговорить. Уйдем отсюда вместе, втроем. До ближайшего отделения милиции. Там телефон и автомотор... Знаешь, где здесь милиция?

– Я этот район – как свои пять пальцев. Эх, Иван, а я ведь тебя предупреждал, что Ревишвили – мужик опытный. Не учел ты этого, не поостерегся.

– Не учел, это верно. Зато урок получил на всю жизнь, если она у меня продолжится.

– Не боись, Иван Николаев! Нож-то удачно прошел, не только жить, ходить спокойно будешь. А пуля вообще ляжку насквозь прошила – да и все. Терпи, казак, атаманом будешь. Выкарабкаемся.

Соколов действовал четко и вполне профессионально. Пронин ревниво отметил превосходную выучку офицера старой школы. С любителем бальзаковских дам есаул справился почти бесшумно. Тем временем (и в этом тоже была заслуга Соколова!) зареванная Тамара появилась перед Прониным.

– Я все поняла... Поняла я... Вы из чеки, а он заранее в шифоньере спрятался. Я не знала, честно слово, не знала!

– Трудно мне тебе поверить, Тамара. Но я верю. Помоги мне сейчас. Все, что я тебе обещал, остается в силе. Если я сдохну – то и ты останешься навсегда на помойке. Понимаешь?

– А я санитаркой была, я раны перевязывать умею!

– Меня уже Прокошка перевязал. Ты на раны-то не смотри. Обыкновенные раны, не смертельные. Я ж не бухгалтером работаю.

– Я поняла, где ты работаешь. Честно говоря, я б тебе и бесплатно помогала. Враг он, Георг-то мой.

Не то чтобы Пронин ей верил. Он понимал: стоит Ревишвили снова вылезти из шифоньера – как эта девчонка снова зальется слезами и покорно убежит. Убежит, ясное дело, не в милицию, а на кухню, где можно умыть руки, как это делал в былые годы Понтий Пилат. Но в этом притоне он хорошо знал только одного человека – Прокопия Соколова. На кого еще можно опереться? Конечно, на Тамару: ведь он перед ней битый час метал бисер. И, кажется, почти переманил на свою стороны. «Если когда-нибудь я напишу мемуары об этом деле или стану рассказывать о нем Льву Овалову – надо будет подчеркнуть, что расследование держалось на психологии, пропаганде и агитации. Главное для меня – суметь перевербовать нестойких врагов. Это всегда важно, но в этом деле – особенно».

– Правильно мыслишь, Томочка. Что ты видишь в этом притоне? Ну, колечко подарят иной раз. Ну, зарабатываешь на уровне парикмахерши. А сколько опасностей! И что будет завтра? Тюрьма, про которую у вас стонут под гитарку? Невеселые перспективы. Да ты знаешь, что такое перспектива?

– Преспе... Не знаю.

– Ну, вот сегодня ты работаешь в ресторане. Например, официанткой. Что у тебя в перспективе? А в перспективе у тебя – получить комнату в новом доме, встретить жениха – молодого офицера. А там детишки пойдут. Для них перспектива – школа, калорийное питание. Лечиться будете в чистой поликлинике. Лучшие врачи бесплатно будут вести осмотр. Прививки всякие, чтобы не хворать. Бесплатно! Вот такая у тебя будет перспектива. А сейчас?

Тамара налила Пронину немного коньяку, заботливо поднесла рюмку.

– Вот это правильно. Подлечиться мне не мешает. Еще водички простой нацеди. И не забывай патефон раскручивать. Музыка должна играть все время.

В комнате появился Прокопий.

– Сделано дело. Кокнул я франта этого. Уходить пора. Полковник наверняка подстраховался. Я думаю, кто-то следит и за франтом...

– Да, полковник непрост. Порасставил дежурных. Не продохнуть от них. Сколько же у него человек?

– Сейчас больше стало. Как Бронсон приехал – они по всем сусекам поскребли. Между собой мало кто знаком, а Ревишвили всех контролирует.

– Просто какой-то Наполеон белогвардейского подполья. Ты его силу не преувеличивай. Он за ниточки не дергает. Он сам – пешка. А передвигают фигуры в Нью-Йорке и Лондоне... Он не игрок, твой Ревишвили. В лучшем случае калиф на час. Но мы и на час ему не позволим калифствовать.

– Не хвались, идучи на рать, товарищ Пронин. Ты сегодня ранен, а Ревишвили в силе.

– Тогда – седлаем коней. Донесете меня до милиции-то? Я тяжелый.

В комнате свиданий нашлось немало постельного белья. Прокопий с Тамарой из простыней и пододеяльников сделали крепкие носилки, на них водрузили Пронина – и вперед. В притоне все так же постанывали певцы и бренчала гитара. Только средняя степень опьянения на душу населения заметно возросла. Притонные страдальцы не обратили внимания на вынос окровавленного и перебинтованного пронинского тела. На воздухе у Пронина закружилась голова: он слишком долго сидел в прокуренном помещении, да и крови потерял немало.

– Что, тяжеловато? – ослабелым голосом спросил он у Тамары. – Вот поправлюсь и сяду на овощную диету. Одну картошку стану лопать. С салом, конечно. В следующий раз вам будет легче меня нести.

– До милиции дотянем. Три квартала осталось.

«Притон в трех кварталах от милиции! Слишком уж это нагло! – подумал Пронин. – Я понимаю, что все санкционировано, но нужно же соблюдать приличия!»

Соколов своим стуком разбудил сонное отделение.

– Батюшки, да у вас раненый! – всплеснул руками лейтенант милиции, протирая глаза.

Пронина внесли в коридор.

– Все комментарии потом. Позвоните на Лубянку Коврову. Я майор Госбезопасности Пронин. Срочно позвоните на Лубянку Коврову. Комиссару второго ранга Коврову.

– Кому позвонить?

– Комиссару Госбезопасности второго ранга Коврову. – Пронину казалось, что он уже орет от возмущения, но ослабленный голос звучал тихо.

Пока лейтенант копался с телефоном, два плечистых милиционера внесли Пронина в кабинет.

– Ему срочно нужен доктор! – сказал Прокопий.

– И воды. И накормить, – вставила четыре словца Тамара.

Толстяк сержант засуетился вокруг Пронина.

– Врач прибудет с минуты на минуту. Дайте я вам подушечку под голову. Вот так.

– Нужно, чтобы я мог говорить по телефону. Провода хватит?

– У нас длинный провод, свободно хватит! – Толстяк широко улыбнулся.

Лейтенант торжественно протянул Пронину трубку:

– Ковров на проводе!

– Ковров! Ты меня слышишь?

– Слышу! Только погромче говори, сынок! – Перед всклокоченным Ковровым стояла бронзовая пепельница, переполненная окурками. – Как будто из колодца говоришь.

– Считай, что я звоню с того света. Я в девятом отделении милиции. Со мной двое друзей, которые спасли мне жизнь.

Лейтенант многозначительно посмотрел на Прокопия и Тамару. Тамару он раньше уже видал...

– Да что с тобой случилось? Ты искал Ревишвили? Ты был в притоне? – кричал в трубку Ковров.

– Ревишвили меня переиграл вчистую. Он появился неожиданно, из засады. Меня взяли в плен. Но не в этом дело. Они готовят взрыв сегодня. Они не стали дожидаться беседы товарища Сталина с Бронсоном.

– Так у нас все готово. Железнов с ребятами дежурят на Моховой. Я пришлю за тобой машину, тебе нужно в госпиталь!

– Мне срочно нужно к Железнову, на Моховую. Ты меня знаешь, Ковров. Я это дело никому не отдам. Пришли за мной Кирия. Пускай с ним приедут два солдатика. Пускай один из них будет примерно моей комплекции. Найдется такой?

– Не велик труд.

– Все это нужно срочно! Я считаю минуты.

Пронин так разговаривал с Ковровым, как будто это он был комиссаром второго ранга – то есть чекистским генералом. А может быть, и впрямь в какой-то секретной иерархии позиции Пронина уже котировались выше, чем позиции Коврова? Кто знает...

– Ты ранен?

– Раны пустяшные. Мне сегодня весь день везло. Здесь в милиции мне нашли квалифицированного доктора. Жду Кирия!

Ковров удрученно вытер пот со лба. И тут же на лбу выступили новые капли – крупные, как виноград. «Ничего себе – ему везло! В плену побывал! На волоске от гибели». Ковров принялся звонить Кирию. Если Пронин сказал – значит надо.

Хотя Пронина бросило в жар и говорить ему было непросто – ему удалось запустить механизмы в головокружительном ритме. Вот появился доктор. Поменял бинты, сделал уколы.

– Вам сейчас, батенька, больничка нужна, постельный режим.

– Да за мной и дома хорошо ухаживают.

– Кто вас пользует? У вас на службе есть опытный хирург?

– Я служу в Госбезопасности. Все у нас есть.

Доктор ушел недовольным, обиженным. Неуправляемый попался пациент! Только ушел доктор – в отделение ворвался Кирий.

– Товарищ Пронин! Иван Николаич! – он бросился к Пронину чуть ли не в слезах.

– Ну, ну, спокойнее, друг мой! Посмотри, какие свежие бинты! Пахнут лучше любого одеколона. За мной, как за царем, ухаживают.

– Иван Николаич, кто ж вас так...

– Тот самый человек, которого ты выслеживал на Моховой, пока тебя не вызвали сюда, за стариком Прониным.

– Полковник Ревишвили? Значит, вы его поймали.

– Как видишь, это он меня малость поймал.

– Иван Николаич, я вас срочно в госпиталь отвезу.

Огромный – под два метра ростом – широкоплечий увалень Кирий готов был разрыдаться.

– Никаких госпиталей. Мы сейчас с тобой отправимся на Моховую и сыграем главные роли в вечернем спектакле. Впрочем, нет. Сравнение с театром не подходит. У нас будет не спектакль, а соревнование по нескольким видам спорта – бег, стрельба, бокс, прыжки. Спартакиада народов СССР! Вот точное название. Сегодня вечером на Моховой будет Спартакиада народов СССР. Возможно даже – с участием зарубежных гостей.

– Вы ранены!

– Бесполезно уговаривать, – сказал Прокопий Соколов, которому сразу понравился могучий чекист Кирий. – Я его осмотрел. Раны болезненные, но не опасны для жизни.

– После уколов я и боли не чувствую. Вперед, друзья, нас ждут великие дела!

Кирий сам вел черную «эмку» по мокрой Москве. Темное, мрачное ноябрьское утро не предвещало покоя...

– Остановить надо за два квартала, где-нибудь во дворе. Ревишвили наверняка оставил соглядатаев на трассе. Учти, сегодня они работают не шестеркой. Сегодня он собрал всех, кого сумел найти. Всех подонков Москвы и окрестностей.

– Вот всех и возьмем, – весело сказал Кирий.

– Только для этого нам пахать придется до кровавых мозолей. Такого дела давно не было. Ревишвили работает тонко. Ловушка, которую он мне устроил в комнате свиданий, – это высокий уровень. Он просчитал мои шаги и не ошибся. А я мог сорвать нам все дело... Так что ты не больно нос-то задирай, друг мой Кирий...

С ними увязался и Прокопий. Он с энтузиазмом бросился воевать против бывшего патрона. За долгие годы у него накопились обиды на Ревишвили, и сейчас он ненавидел полковника куда сильнее, чем Пронин.

– Тебя, Прокопий, мы пошлем к Ревишвили. Доложишь ему, что нагрянули чекисты и меня отбили. Скажешь, мол, предательство в притоне. Ясно?

– Хорошо придумано. Рискнем.

– А чего нам терять, окромя головы? Приходится рисковать. Вот здесь останови, в Брюсовом.

– Далеко же, Иван Николаич!

– Ничего, дотопаем. Меня вон ребята в носилках из белья тащили. А у тебя настоящие носилки имеются. Живо донесете. Дворами доберемся до нашего пункта.

Носилки у Кирия действительно были роскошные – из легкого, но нерушимого металла, с удобными ручками. По спецзаказу сделаны как раз для такого случая...

– Кроме этого пункта, вы расставили людей по округе? Я говорил, что нужно засесть и поближе к этому дворнику, как его там...

– Трое наших ребят во главе с Лифшицем засели в подвале того дома. Специальный секретный подвал. Даже дворник про него не знает!

– Ну уж и не знает, вы его недооцениваете. Наверняка в этом доме он знает каждый квадратный сантиметр. Нельзя, друг мой Кирий, считать врагов дураками и разинями. Тут лучше переоценить, чем недооценить. Иначе в лужу сядем.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть! Знаю, – блеснул богатырь ходячей остротой.

Ему даже не понадобилась помощь Прокопия, чтобы внести Пронина через черный ход в заветный дом и заветный лифт. Соколов шел рядом, страховал.

– Спокойно, ребята, попрошу без аплодисментов, да и без вопросов. – Пронин резким движением руки прервал Железнова, готового броситься ему на шею. – Объясняю ситуацию. Сейчас товарищ Соколов отправится к Ревишвили.

– Това-арищ Соколов, – фыркнул кто-то из людей Железнова.

– Да, именно товарищ. И ты, Игрунов, заруби это на носу. Товарищ Соколов в этом деле уже на медаль «За отвагу» наработал. А тебе еще для этого повоевать придется. Так вот, повторяю для всех любителей перебивать командира. Соколов пойдет в логово врага. Объяснится с Ревишвили. У них начнется переполох. Они станут действовать ускоренно, лихорадочно. И мы их возьмем при помощи товарища Соколова, по моей команде.

Железнов не стерпел, вскричал:

– Иван Николаич, вы ж ранены! Что же это творится? Нельзя вам в бой!

– Не кричи, Виктор. Разве я учил тебя службу горлом брать? Не собираюсь я в бой. В бою я бы вам только обузой стал. Я здесь расположусь, как Кутузов на командном посту. А как иначе-то? Теперь докладывай, на каком свете мы находимся.

– Иван Николаич, что у вас с ногами? Немедленно пошлю за врачом, немедленно!

– Отставить. Врач свое дело уже сделал. Вишь, как грамотно меня перевязали? Спокойно, Виктор, это вы сейчас пойдете под пули. А моей жизни ничто не угрожает. Этот стервец меня оградил от участия в боевой операции. Ходить не могу – а рана неопасная.

Виктор смотрел на Пронина недоверчиво. Он во всем доверял Пронину, кроме одного: Иван Николаевич всегда слишком оптимистически рассуждал о своем здоровье.

– Ты докладывай, друг мой Виктор, докладывай. Ревишвили на месте?

– На месте. Все, как мы и ожидали. Вся компания, кроме долговязого.

– Ну, это понятно. Долговязый-то у нас. Они его считают убитым. Что дальше?

– Копаются с мешками, с ящиками. Дворник дерганый какой-то сегодня. Нервный.

– Это понятно. Я у них вроде как в заложниках. Но спокойными они быть не могут. Понимают, что мы по следу идем. Только вот переоценили, видать, майора Пронина. Они думают, у нас все на мне замыкается. Думают, связали мне руки и ноги, заперли в своем притоне – и никто их теперь не повяжет. А у нас система! Отлаженный, промасленный механизм. И вы бы в лучшем виде их повязали, даже если бы я сдох там, у них, в комнате для любовных утех. Но теперь я прошу вас, ребята, брать Ревишвили живым. Хочу ему в глаза посмотреть. Но это все – пустое. Теперь о главном. Какая связь у тебя с Мишей Лифшицем?

– Через освещение в соседней комнате. Когда там зажжется свет – они с ребятами выйдут из засады для окружения бандитов. Если свет мигнет два раза – срочный захват Ревишвили со стрельбой на поражение.

– На поражение – отставить. Даже в голове не держи. Только чистая работа. Так что пускай свет там не мигает, а зажигается плавно и неотвратимо, как коммунизм.

Железнов хмыкнул. Если Иван Николаич начал шутить, играть словами – значит, все на мази. Верная примета. Еще ни разу не случалось, чтобы после шуток Пронина мы шлепнулись лицом в грязь.

Соколов уже отправился к «своим», которые стали для него чужими. Пронин приник к биноклю.

– Светает. Это хорошо. Они решили на зорьке поработать.

– Правильно решили. Все знают, что товарищ Сталин любит отдыхать под утро. И охрана в эти часы расслабляет удавку.

– Ну, это твои досужие предположения, друг мой Виктор. Ты их изложи товарищу Власику в специальном рапорте. Он тебе даст на орехи. У охраны служба круглосуточная. Тут не в этом дело. У них сейчас задача – устроить взрыв в Кремле и скрыться. Они создают фон перед встречей товарища Сталина с Бронсоном. А на жизнь товарища Сталина сегодня покушений не будет. Если хочешь знать, это у них намечено на послезавтра.

Железнов убедился, что для Пронина в этой истории уже не осталось загадок. Скажите, кто из великих сыщиков нашего времени способен сохранять оптимизм с простреленными ногами? Шерлок Холмс? Но его интересовали головоломки, а не перестрелки. Нат Пинкертон? Вряд ли. Этот старый хлыщ всегда берег свою шкуру. Ник Картер? Эркюль Пуаро? Не смешите людей. Они же просто белоручки. Ниро Вульф? Да он же не покидал своих апартаментов! Про мисс Марпл не стоит и вспоминать. Комиссар Мегрэ? Да, он тогда уже вовсю действовал в Париже, хотя подросток Жорж Сименон про него еще не слыхал. Он, пожалуй, больше других походит на Пронина: настоящий мужчина в любой ситуации. Он бы прижился и в московском угрозыске, и в Госбезопасности.

– Ага, вот и наш соколик начинает действовать.

– Засланный казачок! – вставил Железнов словечко из какого-то еще не снятого фильма.

– Кажется, все в порядке. Ревишвили подзывает своего подручного. И дворник тут же. Все забываю, как его кличут.

– Фахрутдинов Раис Анвярович. Вы же сами выясняли, Иван Николаич!

– Да, да. Сейчас они или прекратят операцию, или станут действовать в ускоренном режиме. Вот тебя Виктором зовут – так есть женское имя Виктория, вполне популярное. Меня Иваном назвали. Тоже имеется женский вариант – Ивана. В некоторых областях Советского Союза это имя вполне распространенное. А вот его зовут Раис. Редкое имя!

– Почему же редкое – вполне обыкновенное татарское имя.

– Так женский вариант – Раиса – вполне привычен и для русского уха. А мужчин у нас так не называют. Или называют, но редко. Как думаешь, почему?

– Да тут есть целый ряд причин. Во-первых, популярность имен зависит...

Пронин перебил Виктора:

– Напиши об этом диссертацию. Вон он, этот Раис. С метлой. Большая у него метла, вместительная. Ты к ней приглядывался?

– Ну, приглядывался. – Железнов обиделся, что Пронин прервал его рассуждения о популярности имен. – Ну, черенок там с секретом.

– Не просто черенок, а футляр для лимонок и всяческих других гранат. Запасливый парень этот Раис. Десять лет под боком у кремлевской охраны – и хоть бы хны. Никаких подозрений. Примерная биография. И в Красной армии служил, и ранение имеет в боях с Юденичем.

– И в Красной армии бывали предатели. Последние процессы это показали.

– Процессы много чего показали. Но там признание – царица доказательств, а мы должны выявлять преступления на стадии подготовки. Да так, чтобы в нашей стране не было взрывов среди бела дня. И ночных тоже.

Соколов что-то объяснял Ревишвили, размахивая руками. Рядом стояли уже шесть человек – почти вся шайка. Где-то поблизости слонялись еще двое. А на подступах к Моховой – еще несколько человек. Подручный Ревишвили махнул выразительно рукой. И тут же к шестерке присоединился еще один человек, работавший поодаль.

– Сейчас все соберутся. Железнов, седлай коней. Перенесите меня в соседнюю комнату, я включу там свет, когда будет нужно.

– За мной, товарищи. – Железнов проверил оружие. Двое чекистов, не говоря ни слова, перенесли Пронина в другую – маленькую – комнату. Там тоже был оборудован наблюдательный пункт с биноклем.

Первым вышел из подъезда Железнов, за ним – Кирий, за ним – другие товарищи. Пронин видел, что Ревишвили пока не заметил врагов. Он наблюдал, как его ребята с мешками и коробками движутся к Кутафьей башне. Соколов не отходит от Ревишвили. Молодец есаул! Железнов с двумя чекистами пошел в обход – к Троицкому мосту. Туда, где враги должны были встретиться с неизвестным предателем.

Над Троицкой башней, над самой рубиновой звездой, ослепительно блеснуло солнце. Блеснуло ненадолго, как это бывает поздней осенью, в пасмурное предзимье. «Кажется, все спортсмены заняли стартовые позиции. Что ж, можно начинать».

...И Пронин включил электричество на полную катушку. Окно засветилось. Тут же Миша Лифшиц отбросил подпиленную решетку, и засадный полк вылез из подвала. Уж тут Ревишвили все понял. Но даже не успел заорать, как Соколов выстрелил ему в ногу. Он не прицеливался, не вытягивал руку, просто выстрелил снизу – и попал. Ревишвили попытался удержаться, но осел. Три человека тут же стали целиться в Соколова. Но им на плечи бросились ребята Лившица. А Кирий, перемахнув через ограду, навалился на самого широкоплечего подпольщика...

Раис отбросил свою метелку и оцепенел, прислонившись к стенке.

– Всем стоять! – крикнул Кирий. – Сдать оружие!

На этом фронте все в порядке. А что же у Троицкой башни? Пронин не мог увидеть в бинокль, что творилось на Троицком мосту.

Железнов по веревочной лестнице поднялся сразу на середину моста: и оказался между кирпичных зубцов. На мосту никого не было. Железнов осторожно прокрался до самых Троицких ворот. Никого! И ворота надежно заперты. Горит огонек в комнате охранника. Железнов подтолкнул ворота. Заперты надежно. И – ни звука что на мосту, что за воротами. Железнов нервно махнул рукой: «Поторопились! Или опоздали. Во всяком случае, нашумели. Теперь он затаится, затихнет. Вот так мы провалили дело. И Иван Николаич ранен...»

Что делать? Москва слезам не верит. Железнов пробежался по мосту и вернулся на Моховую, где Кирий и Лифшиц сортировали пленников.

– Тринадцать человек! – широко улыбался Лифшиц. – Одного ребята с крыши сняли.

Тюремный грузовик уже фыркал возле приемной всесоюзного старосты.

– Всех – в машину, а Ревишвили пойдет с нами.

– Для вас – господин полковник! – негромко бросил Ревишвили.

– Господин? – Кирий поднял густые брови.

– Только так и никак иначе.

– Это точно, генералом вы уже не станете, – нашелся Виктор. Не слишком остроумно, но зато ко времени.

В лифте с Ревишвили ехал Кирий. Третий просто не помещался в кабине!

– Надеть ему наручники? – спросил товарища Лифшиц.

– Шо? Да я его одним пальцем раздавлю.

– Куда вы меня ведете? Что это – тайная тюрьма ГБ напротив Кремля? – спросил Ревишвили Кирия.

– Скоро сам все увидишь.

И он увидел. Он увидел Пронина, восседающего в черном кожаном кресле.

– А, это вы. Какая выдержка! Он даже не соизволил отлежаться в госпитале. – Ревишвили скривил рот. – Герой! Думаете, после этого я признаю вас русским офицером? Вас, обыкновенную пролетарскую сволочь? Вы цыганский барон, а не офицер.

– А вы неосмотрительны, Ревишвили. Неужели вы думали, что я действую в одиночку? На что вы надеялись, если знали, что за вашей группой следят?

– Отвечать на ваши вопросы ниже моего достоинства. – заявил Ревишвили, но все-таки ответил: – Однако вы не нашли меня, пока я сам не вылез из шифоньера... У меня не было оснований подозревать, что вы вышли на наш след. Я видел только попытки... Лихорадочные попытки. А их я вижу уже пятнадцать лет. И перестал бояться.

– Снизили бдительность, проще говоря.

– Это ваш большевистский словарь. Вы же всех подозреваете. И друг друга в первую очередь.

– И подозреваем не без оснований. Вы назовете человека, который должен был впустить вас в Троицкие ворота?

Ревишвили только усмехнулся.

– Вы представляете меня предателем или трусом? Я никогда не был ни тем, ни другим.

– Считайте мой вопрос шуткой. Трусом я вас не считаю. Но своего предателя мы все равно найдем. Если уж сумели арестовать вашу организацию. Мы научились работать.

Пронин давно предложил полковнику стул, но Ревишвили не тронулся с места.

– Нет. Вы не стали профессионалами. Топорная работа, господин чекист. Вы раздавили горстку героев целым выводком лубянских идиотов. Разве так работают профессионалы? Профессионал появился бы в последний момент. Взял бы нас уже на территории Кремля.

– Это спорный вопрос, коллега. Во-первых, мы не хотели рисковать. Не хотели шума. А во-вторых, нельзя гнаться за двумя зайцами. Ваша организация разоблачена, следующий на очереди – человек с той стороны кремлевской стены. Вам пора пересмотреть принципы работы. Ведь это не я сижу во врангелевской контрразведке, а вы угодили к нам. Факты говорят громче слов. Учитесь проигрывать. Выигрывать-то вам уже не придется.

Ревишвили картинно скрестил руки на груди.

– Прошу отправить меня под арест. Буду ждать расстрела молча. Разговаривать с вами не собираюсь.

– Под арест? Извольте.

И тут Ревишвили снова нарушил обещание молчать: он заговорил.

– Вы думаете, что победили? Да, меня вы уничтожите. Браво! Это у вас получилось. Вы, наверное, сейчас испытываете головокружение от успехов, как это принято у советских людей. Что дальше? Наша группа – это маленький островок в океане. Против вас встанут лучшие люди страны.

Надоел Пронину этот господин. Слишком уж он красуется своим надменным презрением, своим непреклонным антисоветизмом. Пожалуй, он не так противен, как приспособленцы, которые на первом же допросе начинают пресмыкаться перед чекистами, лебезить. Ревишвили можно уважать за отвагу. Но его непробиваемая самоуверенность выглядит жалко. Он волевой, но глуповатый человек... И все-таки мы снова сдали работу с помарками. А кремлевский предатель оказался осторожнее, чем нам бы хотелось.

Раут с костылями

Пронин должен был обедать с Бронсоном: стайерское интервью продолжалось... Нужно было как-то объяснять ранения... С десяти до двенадцати часов Пронин спал в госпитале, выпив кружку теплого морса. Потом доктора поколдовали над ранами. Лечение лечением, но без костылей Пронин передвигаться не мог!

– Не волнуйся! – сказал Ковров, заглянувший в госпитальный бокс к Пронину. – Обед с Бронсоном отменять не будем! Посмотри! – Он швырнул на стол свежие «Известия». – Ради тебя сегодня газета вышла с опозданием на три часа. Цени. Там на четвертой странице, в подвале...

– «Несчастье на Ленинградском шоссе. Журналист Иван Николаевич Пронин попал под грузовик. Водитель грузовика задержан сотрудниками ОРУДа». Чушь какая-то. Сроду таких заметок «Известия» не публиковали.

– Специально для Бронсона!

– Не поверит. Шито белыми нитками, – отмахнулся Пронин.

– А мы от него и не ждем доверия. Просто соблюдаем приличия. Он про тебя уже давно догадался. И про то, что взяли Ревишвили, прекрасно осведомлен. Так что у вас теперь поединок в открытую, но с соблюдением проформы. Понимайт?

– Понимайт. Попал под грузовик, но пришел на обед. Хотя и на костылях. Советские журналисты несгибаемы. Фарс. Просто фарс.

– Пожалуй. Но ты умеешь работать в этом жанре. Будь я Немировичем-Данченко или Таировым – только в фарсах тебя бы использовал. А выглядишь ты неплохо для раненого! Бодро выглядишь. Прямо как я в молодости. Эх, где та молодость... А что мы имеем по кремлевскому предателю?

– Изучаем людей. С Бронсоном общались трое, да и то – мимолетно. Один – знаменитый искусствовед Захарьин. Глава комиссии по музейному наследию Кремля. Уважаемый человек. Награжден советской властью. По биографии бесконечно далек от военных приключений. Бронсон познакомился с ним на приеме в доме работников искусств. Второй – старшина караульной службы Толстиков. Бронсон его расспрашивал о достопримечательностях Кремля. Случайно встретил в Александровском саду. Это подозрительно, но не более.

– Ничего себе – не более. Работайте с ним.

– Третий – замнаркома финансов Спиридонов. Он в эти дни регулярно бывает в Кремле по службе. Бронсон брал у него интервью. Больше ни с кем из тех, кто работает за кремлевскими стенами, американец не общался. Хотя, конечно, предателем может оказаться и человек, не знакомый с Бронсоном лично, – вздохнул Пронин.

Пронин заранее занял столик в «Метрополе». Выпил стакан лимонной воды и заказал кофе по-турецки. Тут-то и появился Бронсон.

– Мой друг, что я вижу? – спросил он по-русски, показывая на костыли.

– А вы не читали сегодняшнюю прессу? Я попал под грузовик.

– Под грузовик? Господи, почему вы не в больнице? Это же опасно! – запричитал Бронсон через переводчика.

– Ерунда. Только ноги и пострадали.

– Я вижу, у вас и на лице шрамы. Ах, эти проклятые грузовики! Сколько от них неприятностей!

– Давайте не будем говорить о дорожных неприятностях. Я чувствую себя вполне сносно и готов по этому случаю зверски напиться!

– Но костыли! На них страшно смотреть!

Пронин разглядывал Бронсона. Румяный, чисто выбритый. Настолько чисто, что Пронин машинально дотронулся до собственной щеки – и почувствовал легкую щетину. Настоящий денди этот Бронсон! Нам еще далеко до таких стандартов элегантности. И пахнет от него приятно: свежестью, но без приторности. Умеет человек пользоваться одеколоном, знает дозу.

– Я постепенно привыкаю к русскому обычаю весь день пить водку. Первое время голова болела нещадно. А теперь с удовольствием пью. Что я буду делать в Америке? У нас этого не поймут, придется отвыкать.

– Что же, ваши знаменитые ковбои и шерифы, которых мы любим по кинолентам, пьют только по вечерам?

– Да нет, они тоже пьют весь день. Но не водку, а виски.

– А, ну, да, это совсем другое дело. Виски я вам не предлагаю. Пить виски в России глупо. В России надо пить водку и грузинские сухие вина. А еще – баловаться коньячком из наших Закавказских республик. Подойдут еще шампанское из Нового Света и Абрау и сладкие массандровские вина. Но я не люблю сладких вин. Но, если вы хотите, могу заказать вам массандровского «Черного доктора». Хотите?

– Это сладкое вино?

– Десертное. Есть и портвейны высокого качества.

– Портвейн располагает к сигаре, к размеренной беседе. А мне хочется борща и энергичного интервью. Так что остановлюсь на водке.

– Не скрою, мне приятен ваш выбор. Как русский человек, я испытываю к водке патриотический сантимент.

– Она хороша и без всякого патриотизма. Отменный продукт. Вашу водку будут покупать во всем мире. Знаете, почему? Таковы законы рынка. Когда мы тратим деньги – мы рискуем. А вдруг результат окажется непредсказуемым? Штаны могут порваться. Вино может не прийтись по вкусу. Бритва может неожиданно сломаться. А водка – русская, качественная водка – всегда дает искомый результат. И я советую вам энергичнее торговать водкой на международном рынке.

Пронин дипломатично кивнул:

– Да мы и рады. Только многие государства, да и корпорации до сих пор относятся к нам как к изгоям. Не дают торговать на равных!

– Ну, это дело времени, – сказал Бронсон, отхлебнув лимонной воды. – Я вам вот что скажу. Если Советский Союз и дальше будет стоять как мощный крейсер, если ваше правительство сохранит стабильность – рано или поздно вас признают все государства и все корпорации. Поверьте, это просто дело времени.

Принесли нарезанные калачи, вологодское сливочное масло. Наконец, разлили по тарелкам борщ.

– Как у вас называют густой борщ?

– Наваристый. На свежей, жирной говядине, – наугад ответил Пронин, не привыкший вмешиваться в епархию Агаши.

– Украинский?

– Борщи любят на Юге России и на Украине. Впрочем, в наше время весь Советский Союз уминает борщи за милую душу. Так что можете смело называть это блюдо советским.

– Так я и напишу. Вся Америка узнает советскую кухню. А каковы ваши гастрономические вкусы?

– Вопрос для интервью?

– Конечно. Нам интересно знать, что может себе позволить король советской прессы.

– Любите вы преувеличивать, – смущенно улыбнулся Пронин. – У меня на столе все то, что может себе позволить квалифицированный рабочий. Люблю блины и оладьи со сметаной. Яблоки. Моя хозяйка наловчилась жарить котлеты. Практично и вкусно! А жареная картошечка – с лучком, да еще и залитая яйцами? К ней подать огурчиков соленых, огурчиков свежих, квашеной капустки и кубанский помидор. И укропчику! А еще – теплого калача с маслицем. К чаю с лимоном хорошо бы калачика с черной икрой. И тоже, чтобы теплого! – Пронин разбередил себе аппетит и в два счета доел большую тарелку борща.

– Вкус у вас неплохой.

– У нас говорят: губа не дура, – изрек Пронин, пережевывая мясо.

– Нашим читателям ваши любимые блюда покажутся экзотикой. Это хорошо. Экзотика привлекает. Позвольте следующий вопрос. Вот вы живете в респектабельном районе Москвы. У вас квартира со всеми удобствами. А большинство рабочих в СССР живут в общих квартирах, даже в бараках. Барак – это нечто вроде казармы, но не для солдат, а для рабочих.

– Я знаю, что такое барак, – улыбнулся Пронин. – Французское слово, кажется. Это временное жилье. Мы строим новые заводы, разворачиваем большие стройки и не успеваем строить для рабочих достойные дома. Тут нечем гордиться, это скверно и постыдно. Временные трудности, как мы говорим.

– Где же равенство? У вас квартира, а у кого-то – угол в бараке?

– Не все сразу, друг мой. Когда-то наши аристократы жили во дворцах, а у бедняков были избы, похожие на гробы. Господа Рябушинские могли купить весь мир – а фабричный рабочий не умел писать. Сейчас такой разницы нет. У нас страна равных возможностей. И деньги не во главе угла.

– Это я заметил. Тогда – еще вопрос. Ваша пропаганда готовит к войне. Даже детишек готовят к труду и обороне. Как вы оцениваете эту политику?

– Россия – страна воинская. У нас огромная территория, ее нужно защищать. К тому же оборонная необходимость мобилизует науку и промышленность. Для нас это полезно. Но мы не хотим большой войны и никогда ее не начнем.

– А маленькие войны? Советский Союз стремится поглотить соседние страны – так говорит мировая пресса.

– Глупо доверять прессе. Уж мы-то с вами это знаем. – Пронин лихо рассмеялся. – А что вы будете на второе?

– Седло барашка, пожалуй.

– Присоединяюсь. Завтра вы сможете проверить мастерство правительственных кулинаров?

– Да, я встречаюсь со Сталиным. Буду донимать его вопросами.

Пронин посмотрел на Бронсона изучающе. Глазами чекиста, а не главного редактора.

– К товарищу Сталину допускают только самых проверенных людей. Выходит, вы из таких?

– А как же? Из Соединенных Штатов в СССР тоже непроверенных не посылают.

– Это верно. Вот жизнь как складывается! Я большевик, много лет тружусь в советской прессе. Не имею выговоров и порицаний. А вот товарища Сталина ни разу близко не видел. Только с трибуны Мавзолея. А вы – заезжий гастролер или, точнее говоря, наш дорогой гость – приехали и сразу к Сталину. Несправедливо.

– Завидуете?

– О нет. Люди делятся на жадных и завистливых. Эти два порока редко сочетаются в одном человеке. Так вот, я – жадный. Это грех, и я вам в нем признаюсь. А чужое добро меня не интересует. Даже скучно о нем думать. Кстати, не хотите попробовать наши папиросы? От портвейна и сигар вы отказались, а под водку хороши простые советские папиросы. Что может быть лучше ленинградского «Казбека»? Угощайтесь.

Бронсон не отказался от папирос, закурил.

– Похожие я пробовал в Испании. Очень тонкий вкус.

– Я подарю вам пару пачек. И «Беломора». Будете на той стороне океана угощать друзей.

– О, это наилучший сувенир!

Ишь, как расплылся в улыбке! Как будто Пронин предлагал ему алмаз «Орлов». А ведь и «Казбек», и «Беломорканал» легко можно купить в любом киоске – за бесценок! Вы дипломат, господин Бронсон.

– Вы спустились в ресторан прямо из гостиничного номера? – беззаботно спросил Пронин.

– Увы, у меня слишком насыщенная программа. С утра на ногах. Сегодня меня возили в Загорск, осматривать знаменитый монастырь. Я не успел побывать в номере, сразу к вам...

– Вы настоящий друг. И самый профессиональный журналист на свете. Ради хорошего интервью пожертвовали отдыхом после дороги. Я бы так не смог. Мы – пролетарские агитаторы – гораздо проще смотрим на вещи. Сразу от монастырских стен – к борщу в ресторане. С корабля на бал.

– А почему вас это удивляет? Я впервые в России, здесь мне все интересно. Не хочется терять ни минуты.

Пронин повернулся к переводчику, который во время бесед был тенью Бронсона и никогда не встревал с самостоятельными репликами:

– Вы тоже побывали в лавре?

– Нет, Иван Николаевич, я присоединился к господину Бронсону перед обедом, здесь, в холле.

– А вот эти пирожные с глазурью вы просто обязаны попробовать. Это гордость «Метрополя»! – воскликнул Пронин, завидев приближающегося официанта.

Бронсон с грустью посмотрел на пирожное и ковырнул его ложкой.

Каверзные вопросы...

В физкультурном зале НКВД шуршали бумаги и скрипели сапоги. Никто не щеголял в спортивных тапочках. Это Виктор Железнов показывал Коврову кандидатов на роль Бронсона. Для этого он отобрал человек пятнадцать. Это были не только чекисты, но и сотрудники милиции, а также один армейский старшина, удивительно похожий на американского журналиста.

– И ты считаешь, что этот верзила похож на Бронсона? – Ковров скептически оглядел одного из кандидатов – рослого усача из охраны Калинина.

– А вы представьте его без усов. Пропорции лица – один в один! Побреем, подгримируем – чистый Бронсон получится.

– Побреем, подгримируем, – это я понимаю. А куда вы денете его рост? Бронсон ниже как минимум на пятнадцать сантиметров. Куда вы денете рост?

– Попросим его посутулиться, – нашелся Железнов. – Втянет шею – вот вам и пятнадцать сантиметров.

– Но Бронсон не сутулится. Понимаете вы это, черт побери?! У Бронсона прямая спина.

Железнов игнорировал волнение командира, отвечал спокойно и нахально:

– Вы думаете, товарищ Сталин в точности знает рост Бронсона?

– Товарищ Сталин знает все! Рекомендую исходить из этого.

Железнов снова возразил:

– Товарищ Сталин знает все только о необходимом. А засорять голову лишней информацией не в правилах товарища Сталина.

– Ты меня на слове не лови. Тебе дано задание: подобрать людей, похожих на Бронсона по комплекции. И с такими лицами, чтобы можно было загримировать под Бронсона. Гример готов?

– Прошу любить и жаловать.

Железнов подтолкнул к Коврову маленького скрюченного человечка в бархатной куртке – как у художников. Длинноволосый, морщинистый, по-видимому крепко пьющий гример представился:

– Я Клеверов с «Мосфильма». Роберт Иванович.

Коврову он сразу не понравился. Вертлявый какой-то, к тому же – слабак. Такие не внушают доверия.

– Вы изучили портрет человека, под которого нужно загримировать наших товарищей?

– Мне дали целый альбом – лицо во всех ракурсах. Что я могу сказать? Интересная линия скул, волосы растут несколько клочковато, лоб низкий. На носу... – запел тонким голосом Роберт Клеверов.

– Понятно, Роберт Иванович, – строго прервал его Ковров. – Что скажете, годятся эти люди на роль того человека?

– Из пятнадцати трое определенно годятся. Берусь с ними работать.

Клеверов указал на этих троих. Одним из них оказался рослый усач. Ковров поморщился.

– Вы на рост тоже обращайте внимание. Рослые и низкорослые нам не нужны. Метр семьдесят пять, плюс-минус три сантиметра. Ясно?

– Ясно. Но мне не было сказано о росте. Я дико извиняюсь, но по фотографиям этого не видно. Там крупные портреты в разных ракурсах. Я даже не знаю, насколько он упитанный, не знаю, какие у него пальцы, как он постригает ногти. Я полагаю, меня должны ознакомить с этими... ммм... нюансами.

– Ознакомим. Если сочтем нужным. Не нравится мне этот водевиль, – последнюю фразу Ковров бросил уже Железнову.

– Мы реализуем вашу идею. Ведь это вы предложили заменить Бронсона двойником... Гениальная задумка, между прочим.

– А ну не язви! Мне славой считаться не с кем. Я выход из тупика искал. Вот кого из этих пятнадцати лично ты бы выбрал?

– Почему из пятнадцати? Товарищ Клеверов уже отобрал троих.

– Плевал я на твоего товарища Кредерова! – рявкнул Ковров – да так, что сутулый Клеверов подпрыгнул от ужаса. – Ты мне свое мнение дай!

Железнов издевательски улыбнулся:

– А вот Иван Николаич идет, он вам свое мнение и скажет.

По физкультурному залу и впрямь, ловко орудуя костылями, шел Пронин. Он широко улыбался и выглядел весьма беспечно.

– Иван! – Ковров бросился ему навстречу. – Вот скажи мне, кто из этих пятнадцати подходит на роль Бронсона. У меня глаза разбегаются.

– И правильно разбегаются. Никто не подходит.

– Никто? Что же делать?

– С товарищем Сталиным встретится настоящий Бронсон.

– Как это настоящий? Да ты с ума сошел. – Ковров повернулся к Клеверову и заорал: – А вы что здесь делаете? А ну в коридор!! Давай, товарищ Пронин, в сторонку отойдем.

Они присели на лавку в складской комнате, где хранились мячи, скакалки и гимнастические козлы.

– Ты отвергаешь саму идею двойника?

– Глупая идея. Уж извини, товарищ Ковров. Неужели ты думаешь, что товарищ Сталин не отличит настоящего американца от ряженого?

– Операция одобрена наркомом, между нами говоря...

– Предложи наркому новую идею. Нам головы оторвут, если товарищ Сталин обнаружит подмену. И правильно сделают, что оторвут.

– У тебя есть задумка?

– Давай превратим интервью в беседу троих. Представляешь, за круглым столом – товарищ Сталин, Бронсон и я, советский журналист.

– Сомнительно. Товарищ Сталин знает всех крупных журналистов.

– Пускай нарком объяснит Сталину, что мое присутствие необходимо. А журналист я или тракторист – это не так уж важно. У нас любой труд почетен. Или ты другого мнения? За безопасность товарища Сталина во время беседы я отвечаю головой.

– Надо подумать. Если случится катастрофа – твоя голова все равно уже не будет иметь значения. Как и моя. Так что гарантии твои меня не впечатляют, уж извини.

Пронин развел руками:

– Дело не в гарантии. Мы зашли в тупик. Перед нами запертая дверь. Что остается? Идти напролом. Вот я и пойду напролом. Усядусь на одном диване с товарищем Сталиным и Бронсоном – и все. Погибать, так с музыкой.

– Меня беспокоит человек по ту сторону Кремля, которого упустил Железнов.

– Почему упустил? Просто нам не удалось его захватить. Операция прошла успешно: мы захватили группу Ревишвили. Я на большее не рассчитывал. Неужели ты думал всех врагов переловить как котят? Нельзя быть таким оптимистом. Ты ж не комсомолец.

– Если пролузгаем это дело – я не только комсомольцем, я и коммунистом не буду. Шуганут меня из партии за милую душу. – Ковров повернулся в сторону открытой двери и закричал истошно: – Принесет нам кто-нибудь чаю или нет?!

– Чаю хочешь? – ядовито спросил Пронин.

– Хочу, представь себе, выпить с тобой чаю в этом закутке, пропахшем кожей и резиной.

– И физкультурным потом молодых чекистов.

Легкий на помине молодой чекист принес чай в изящных фарфоровых чашках.

– Ух, горячий! Хор-рошо! – Ковров не любил держать чашку за ручку. Он брал ее в свою широкую ладонь. А чтобы не обжечься, подложил носовой платок. – Не очень-то я доверяю служебным кабинетам. Самые главные мысли легче высказывать вот здесь, в спортивном закутке, на простой крашеной лавке.

«Как будто он не знает, что физкультурный зал прослушивать еще легче, чем кабинет комиссара Госбезопасности... С тех пор как у нас появились магнитофоны – в недрах НКВД записи велись регулярно. Многие говоруны на этом погорели. Что ж Ковров? Играет в откровенность? В задушевность? Зачем-то ему это необходимо». Пронин отхлебнул чаю – это был настоящий крепчайший, пахучий чай, не опошленный сахаром.

– У тебя сложилось впечатление о Бронсоне? В общих чертах, так сказать.

– А как же? Литров пять водки с ним выпили. Он не камикадзе, не фанатик. Он не вопьется в горло товарищу Сталину. Но он разведчик, мастер многоходовых диверсий. Ставка на Ревишвили не сыграла. Уехать восвояси без концерта он не может. Значит, он готовит новый концерт. Московское белогвардейское подполье нами основательно потрепано.

– Уничтожено. Всех взяли. – Ковров потирал руки.

– Не горячись. А то придется записать тебя в прожектеры и аллилуйщики. Мы их потрепали, обескровили, но кое-кто в подполье остался. На то оно и подполье. Но вряд ли эти глубоко засевшие кроты могут выйти на связь с Бронсоном. Бронсон действовал через группу Ревишвили. Если у него и есть запасные ходы – он не успеет подготовить новых агентов к теракту. К тому же после поимки Ревишвили они надолго присмиреют. Остается загадочный человек из Кремля.

– На него-то и рассчитывает Бронсон!

– Выходит, искать мерзавца нужно среди охраны товарища Сталина? Или среди поваров. Кто еще может вертеться поблизости во время интервью?

– Пожалуй. Хотя есть еще охрана других вождей, есть электрики, ремонтные рабочие, уборщики... Кремль – огромное хозяйство. Я тебе вот что хотел сказать. Тебя ранили. Ты вон без костылей теперь не ходишь. И вот что мне сегодня сорока на хвосте принесла. Не все довольны твоим участием в деле Бронсона.

– Участием... – повторил Пронин. – Я не участвую, я веду дело.

– Вот именно. Есть мнение, что ты больше не годишься для оперативной работы. Увечия, инвалидность, не слишком удачная операция... Все против тебя. Вот и распустили языки сволочи... Я б им головы поотрывал, но ты действительно ранен.

– Мне повезло. Через полгода буду как новенький.

– Дело не в этом. Дело в том, что если завтра не будет полной победы – жди беды. Тебя уберут из моего отдела.

– Куда?

– Может быть, инструктором в нашу школу. Может быть, начальником какой-нибудь тихой провинциальной конторы от нашей фирмы. У нас немало опальных вакансий.

Пронин ковылял к автомобилю и думал совсем не о тех угрозах, на которые так прозрачно намекал Ковров. Температура взлетела, раны по-прежнему ныли и думать о чем-либо, кроме работы, Пронин не мог. Просто не хватало сил. К костылям-то он приноровился, но от жара рябило в глазах. Думал он о Бронсоне. Почему господин американец хотел его убедить, что прибыл в ресторан прямиком из Загорска, без захода в гостиничный номер? Если это было правдой – откуда столь выбритые щеки? За пять-шесть часов непременно на лице возникнет хотя бы легкая щетина. Что же, он брился в машине? Или осчастливил парикмахерскую в Загорске? Маловероятно. Поездку в Загорск можно проверить. Скорее всего, он там действительно был. А потом все-таки вернулся в номер, но не хочет, чтобы я об этом знал. При этом он опрометчиво побрился после утомительной дороги – скорее всего, самостоятельно. Потому что вызов парикмахера в номер тоже легко проверить. Что же было в номере, кроме бритья? Скорее всего, встреча с каким-нибудь секретным человеком, которую он так старательно конспирирует. Самое простое предположение: это тот самый кремлевский предатель. Ну, на это – пять шансов из ста, не более. Кто еще – агент из числа запасных? После провала Ревишвили такой отчаянный шаг вполне возможен. Но возможны и другие варианты. Пронин спросил Адама:

– А кто возил Бронсона в Загорск?

– Не знаю. Шоферская бражка об этом молчит.

На Кузнецком его ждал Железнов.

– Кто следил за Бронсоном сегодня с утра?

– Вася Калинин.

– Отчет был?

– Ничего подозрительного, обыкновенная поездка в монастырь. Осматривал культовые заведения, памятники старины.

– И во сколько вернулся?

– Да он же сразу на обед пошел, к вам.

– Где Калинин его отпустил?

– У дверей «Метрополя».

– А точное время Калинин указал?

– Все по инструкции. 13.25.

Теперь бы еще вспомнить, когда Бронсон появился в ресторане... В отличие от усердного Васи Калинина, Пронин не зафиксировал время встречи с американцем. Снова оплошность. Может быть, действительно пора мне уходить с оперативной работы. Займусь воспитанием молодых чекистов, буду, как у нас говорят, передавать свой бесценный опыт. Стал же футболист Якушин тренером «Динамо»! Всему свое время. Вот Калинин не подвел, а я опростоволосился. В этом деле я попадаю впросак каждый день. До костылей уже докатился. Что дальше?..

– Ну передай Васе Калинину мой горячий привет. А после привета выясни, пожалуйста, кто из парикмахеров брил Бронсона в «Метрополе» за последние три дня. Все они должны быть у меня на Кузнецком в течение часа.

Железнов удивился, но вопросов задавать не стал.

Через сорок минут Виктор уже разговаривал с Прониным под сенью текинского ковра, в знакомой комнате на Кузнецком.

– Представляете, Иван Николаевич, нам повезло. Бронсон – человек консервативный и все время приглашал одного и того же парикмахера. Стал, так сказать, постоянным клиентом.

– Действительно повезло. И когда он брился в последний раз?

– Вчера утром. Да ты сам можешь расспросить парикмахера, он ждет в коридоре. Волнуется, наверное, сердечный.

– Зови.

Железнов ввел в комнату плотного мужчину с аккуратно подстриженными усами, в добротном, но помятом сером костюме.

– Меня зовут Пронин. Майор Пронин.

– Лебедев, Виталий Сидорович, – голос парикмахера дрожал.

– Чувствуйте себя как дома. Пускай мое звание вас не смущает. Правда, наша беседа должна остаться в тайне...

– Я понимаю, товарищ майор Пронин. Мы часто работаем с иностранцами... Нас проверяют! Все как положено. Раз в полгода. О подозрительных мы докладываем. Все документы у меня в порядке. Если вкралась ошибка – я даже не знаю, что думать...

– Приятно иметь дело с осведомленным человеком. Садитесь в кресло, Виталий Сидорыч. Хотите квасу? У меня домашний квас. Виктор, сбегай на кухню, к Агаше.

Пронин видел, что в присутствии двоих чекистов парикмахер впадает в ступор.

– Вы ходите в тридцатый номер к американскому туристу Уильяму Бронсону.

– Так точно. Брею его чуть не каждый день, а однажды постриг его прямо в номере.

– Каждый день?

– Не совсем. Иногда он бреется сам. Не успевает вызвать меня, куда-то уезжает. Я у него бываю примерно четыре раза в неделю.

– А в парикмахерскую он ходит?

– А зачем? Удобнее в номере. У нас давно такая услуга. Нас проверяют – мастеров, которые обслуживают иностранных гостей. Все официально, никакой кустарщины.

– Сегодня были у него?

– Нет. Вчера был. Вчера с утра. Побрил, как полагается. Прическу поправлять он не стал. Говорит, через пару дней постригаться будем.

– А как вы с ним общаетесь? Через переводчика?

– Зачем? Я знаю английский. Даже экзамен сдавал. Ваши же товарищи меня экзаменовали.

– Завидую. Я по-английски только газетные статьи могу читать, да и то со словарем. Объясняться не получается.

Появился Железнов с кувшином кваса.

– Вот, пожалуйста, отведайте квасу.

Виталий Сидорыч с наслаждением выпил целую кружку не отрываясь.

– Хорош квасок? Квасок у меня отменный. Вот вы сказали: «Иногда он бреется сам». Это предположение или вы точно знаете, что он не прибегает ни к чьей помощи, кроме вашей?

– Да он сам мне как-то сказал: вот, вчера не успел вас дождаться, побрился сам и уехал... Никто из наших, кроме меня, его не бреет. Это точно.

– И сегодня он вас не вызывал?

– Нет. Сегодня не вызывал. Иногда он вызывает по вечерам, так что...

– Так что – еще не вечер! – улыбнулся Пронин. – Вам остается надеяться и ждать. Но я сегодня обедал с Бронсоном и скажу вам по секрету, он был выбрит весьма чисто.

Пронин церемонно провожал парикмахера до лифта и обещал как-нибудь у него постричься. Что ж, надо думать, он брился сегодня самостоятельно. После поездки в Загорск. Или брил его человек, связь с которым Бронсон тщательно скрывает. Завтра – в Кремль. Завтра – встреча со Сталиным. Придется ловить «предателя» прямо в Кремле, на официальной встрече. Неприятная ситуация. Мы загнаны в угол. Но и у противника земля под ногами горит. Бронсон держится самоуверенно, выдержка у него поразительная. Даже в разговоре про бритье он не показал волнения. И все-таки Бронсон испуган. Дергается. С кем-то тайно встречался в собственном номере. Не где-нибудь в темном закоулке, а в люксе «Метрополя», у всех на глазах!

Следующим посетителем квартиры на Кузнецком был гостиничный дежурный по этажу. Закончилась его смена в «Метрополе» – и Железнов притащил дежурного к Пронину.

Не в пример парикмахеру, гостиничный повеса вел себя раскованно и солидно.

– Кудряшов моя фамилия. Кудряшов Алексей Алексеевич. По старым документам – Кудрявый. Поменял фамилию на более благозвучную. В двадцатые годы можно было поменять фамилию, заплатив за это цену одной бутылки вина.

– Пожалуй, все-таки – коньяку, – улыбнулся Пронин. – Хотя, конечно, вина бывают разные.

– А квартирка у вас хорошая. Солнечная сторона. И двор тихий. Я бывал в этом доме – у вашего соседа, комдива Лебеденко. Мы с ним в одном санатории отдыхали, в Мухалатке. И каждый вечер резались в преферанс.

После недавних чисток в армии Лебеденко возвысился, его карьера стремилась ввысь, и Кудряшов гордился престижным знакомством.

– Ну вот. Побывали у Лебеденко – а теперь пришли ко мне. Все логично. Только прошу вас никому не сообщать о нашем разговоре. Лебеденко – человек известный, про него в газетах пишут. А я – другое дело. Тут любая огласка – преступление.

– Понимаю, Иван Николаич. Мы в «Метрополе» – люди проверенные.

– У нас кругом – проверенные, однако преступления против советского государства пока еще случаются. Меня интересует один ваш постоялец – Уильям Бронсон.

– Есть такой. На моем этаже проживает, в люксе. Спокойный человек, интеллигентный. Женщин не водит. От пьяных выходок воздерживается. Хороший жилец. Да я и вас с ним видел, припоминаю. – Кудряшов хитро сощурился.

– А я и не скрываю, что работаю с этим человеком. Он опасен, мы следим за каждым его шагом. Но иногда упускаем... У вас превосходная зрительная память. Цепкая, профессиональная. Только что я в этом убедился. Сегодня вы дежурили с утра. Мне нужно знать, кто заходил к Бронсону.

– Ну вот. Теперь будете клещами вытаскивать из меня информацию. Вы скажите, что вам нужно. Кого я должен был увидеть. Я подпишу.

Пронин помрачнел:

– Вы меня не поняли. Мне нужна только точная информация. А топить никого не надо. Просто опишите тех, кого видели.

– Если бы вам была нужна точная информация – вы бы предупредили меня заранее. Уж я бы всех запомнил. А так – это все ерунда.

– Значит, к Бронсону никто не приходил?

– Не знаю. Сегодня пятница. Много посетителей, компаний. Люди так и шныряли с утра. Туда-сюда. Пару раз я видел Бронсона. Вроде бы он был один. А заходил ли кто к нему в номер – не знаю.

– Незадолго до обеда вы видели Бронсона?

– Видел. Но его никто не сопровождал. А почему вы недовольны? Вы хотели правду – вот вам правда. Ешьте ее с маслом. Если нужны какие-то конкретные показания – я готов подписать. С органами я дружу. Я не коммунист, но сочувствующий и патриотически настроенный гражданин.

Вот таких ребят мы развели в сфере услуг, как рыбу в мутной водичке. На все готовы. «Чего изволите?» – вот их девиз. И наглость. Они ничего не боятся!

– Спасибо, товарищ Кудрявый. Вы нам очень помогли.

– Моя фамилия Кудряшов.

– В нашей фирме любят девичьи фамилии.

Кудряшов ушел. Компанию Пронину составил Железнов, который все это время деликатно отсиживался на кухне.

– Бронсон обманул меня. Обманул в невинной ситуации: не рассказал о своем возвращении в гостиницу. Почему? Самый простой ответ: у него был визитер. Я логично рассуждаю?

– Уж куда логичней.

– Если бы у нас были подозрения... если бы мы могли показывать фотографию предполагаемого визитера... мы плохо работаем, Виктор. Мы сейчас перед Бронсоном голенькие. И это – перед генеральным сражением. А ты говоришь – Бронсон у нас в руках...

– Я такого не говорил.

– Не говорил – значит, думал. И не отпирайся, когда командир говорит правду. Горькая правда – она всегда лучше кислой лжи.

– Сладкой лжи?

– Да нет, насчет сладкой я бы еще посомневался. А кислая ложь точно хуже горькой правды. В этом деле я с самого начала был пассажиром, который отстал от поезда и бежит за ним, разбрасывая вещички.

– Любишь ты самокритику, Иван Николаич!

– Это не самокритика. Это жалобы турка. Посуди сам: идиотская погоня за Соколовым. Осенние леса хороши, когда бродишь по ним с корзинкой грибника, а погони по топким хлябям – это, скажу я тебе, удовольствие сомнительное. Потом ранение. Потом наша операция. Кремлевский предатель по-прежнему может спать спокойно. Вот такое суматошное, а для меня – позорное дело.

– Иван Николаич, но на все это можно посмотреть и с другой стороны! Вы мастерски перевербовали Соколова. Это раз. Вы организовали арест группы Ревишвили на месте преступления. Взяли матерых боевиков – и ни один из наших при этом не погиб! Такое нечасто бывало.

– Соколов – это действительно наша удача. Я ж его с Гражданской знаю. Парень путаный, но не подлец.

– Соколов нам уже помог – будь здоров! И, наверное, будет полезен еще много лет.

– Если его не пристрелят. А охота за ним начнется, как только они очухаются. Таких предателей подполье не прощает. Так что придется нам соколика охранять как члена ЦК. Вот если он доживет до старости, до персональной пенсии – это действительно будет наша победа. И хороший пример для колеблющихся антисоветчиков... Педагогика! Так что месяц-другой подлечим Соколова в нашем госпитале. Уж туда враги не пробьются. А потом придется нашего дорогого есаула хорошенько засекретить.

Давно стемнело. В большой комнате горела только одна настольная лампа. Пронин и Железнов беседовали в полумраке.

– Ужинать пора! – На пороге появилась Агаша. – А что это вы в темноте-то сидите, ровно заключенные?

– В темноте сидят не только заключенные. А еще – люди с больным зрением и любовники. Впрочем, мы не имеем отношения ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Как ты думаешь, Агаша, зачем мужчина бреется перед обедом, а потом врет, что пришел в ресторан прямо с дороги?

Агаша всплеснула руками:

– Вы всегда такие вопросы задаете, Иван Николаич, что я просто теряю самообладание! Вам-то про бритье виднее. Уж лет тридцать, наверное, каждое утро бреетесь.

– Ну, у тебя, Агаша, тоже есть некоторый опыт.

Иногда Агаша стригла и брила Пронина. И Иван Николаевич, весьма привередливый к уходу за усами, любил ее руку.

– Не знаю я ваших служебных тонкостей, Иван Николаич. Но думаю, что если человек врет, то это неспроста. Кто один раз обманул, тот и в пятый раз обманет. Нет ему доверия.

– Суровая ты женщина, Агаша. С тобой не забалуешь. Конечно, ему нельзя доверять.

Когда Агаша, охая, удалилась на кухню, Пронин включил торшер.

– Итак, Виктор, прикинем, с чем мы пришли к генеральному сражению. Бронсон все еще опасен. Надавить на него мы не можем. Но группу боевиков, на которую рассчитывал Бронсон, мы ликвидировали.

– Их разве уже ликвидировали?

– Какой ты кровожадный! Ликвидация – это не только пуля в затылок. Группы Ревишвили больше не существует – значит, она ликвидирована. Продолжаю. Цель Бронсона – устранить, скомпрометировать или изувечить товарища Сталина.

При слове «изувечить» Железнов похолодел. А Пронин произносил страшные слова обыденным тоном. Таким тоном врачи говорят о болезнях.

– Ну, устранить товарища Сталина ему не удастся – даже ценой жизни. Тут максимум, на что он может рассчитывать, – это шум и дым коромыслом. Но мы предполагаем, что Бронсон может воспользоваться помощью агента иностранной разведки, работающего на территории Кремля. Его имени мы не знаем и это, конечно, не делает нам чести. На что способен этот агент? Если они идут ва-банк – он может устроить террористический акт на глазах у Бронсона. В кабинете товарища Сталина это невозможно, но на территории Кремля – вполне вероятно. Этот акт через Бронсона получит вполне официальную международную огласку. И мы не сможем выкрутиться: Бронсон-то вполне официально будет пастись в Кремле... Другой вариант – Бронсон просто мило побеседует с товарищем Сталиным. Весь мир будет умиляться, что вождь мирового пролетариата нашел общий язык с американским журналистом. А через несколько дней случится громкий скандал. Обнаружится, что Бронсон – закоренелый антисоветчик, шпион, что он связан с белогвардейским подпольем в СССР, что один из его агентов работает в Кремле. Ради такого случая они пожертвуют агентом. Это будет весьма доказательная сенсация. Ни слова лжи!

– Черт побери! – не удержался Железнов. – Неужели Бронсон рискнет репутацией?

– Вполне возможно. Ты посмотри, как велика ставка! Троцкий в Мексике до потолка подпрыгнет. До сих пор он писал о товарище Сталине озлобленные мемуары, в которых весь мир видел только желчь и зависть. А тут во всех компартиях мира пойдет обсуждение связей товарища Сталина со шпионом многих разведок Уильямом Бронсоном. Троцкий получит козырного туза. Как ты понимаешь, это на руку всем тем, кто хочет ослабить советское государство. Такого оружия против товарища Сталина ни у Троцкого, ни у господ с берегов Потомака до сих пор не было...

– Значит, именно эту версию ты считаешь наиболее вероятной?

– Назовем эту гипотезу «Поцелуй Троцкого». Помнишь про «поцелуй Иуды»? Кто годится на роль Иуды лучше, чем Троцкий? Но мы не будем отдавать пальму первенства ни одной из версий, я просто рассуждаю, не более. И ты будь осторожен! Мы пытаемся предугадать действия врагов, но враги все равно действуют по-своему. Никогда чрезмерно не увлекайся гипотезами, не впадай от них в зависимость. У нас есть щит и меч. Будем обороняться и нападать так, что враги пожалеют. Пожалеют, что пришли к нам с мечом.

– Ты собираешься драться на костылях?

– Неприлично напоминать инвалиду о его увечьях! Не могу же я ждать, пока раны заживут. Бронсон-то ждать не будет. А ты не смейся над костылями. При нашей работе от них зарекаться нельзя. Между прочим, при случае костыль может пригодиться и в качестве оружия.

– Хотите огреть Бронсона по макушке?

– Не огреть, а отоварить. Не отказался бы.

– Товарищ майор, у меня есть предложение, – сказал Железнов официальным тоном. – Разрешите обратиться?

– В романах в таких случаях говорят: я весь – слух!

– Если Бронсон так опасен, если речь идет о престиже советской державы, если этот американец стал угрозой для товарища Сталина – я предлагаю хирургическое вмешательство. Давайте просто пристрелим этого негодяя. Я бы мог взять на себя эту операцию. Мы с Кирием...

Пронин повелительно поднял руку – и Виктор замолчал.

– А вот это выбрось из головы и закопай в пустынном месте. Стыдно, товарищ Железнов!

– Не понимаю, Иван Николаевич. Что же, у нас не может произойти бытовое убийство иностранца? Сто раз такое бывало. И в любой стране такое случается. Люди гибнут на улицах, в такси, в гостиницах. Такова жизнь.

– Нет, Виктор, жизнь не такова. Закон жизни заключается в том, что ты – разведчик, чекист. И твоя работа – обвести вокруг пальца противника. Прижать его. Хитростью и силой заставить его работать на нас или сесть в лужу. Мы не снайперы на фронте, а разведчики. И не стоит вам с Кирием стремиться в наемные убийцы. Это в Америке убийство стало профессией. Знаешь, как там называют убийц? Не знаешь? Очень просто – киллерами. Нам такая специальность не нужна. Киллеры не помогут в социалистическом строительстве. Стыдно, Витька! Это к тебе, наверное, от голода всякая дичь в голову лезет. А то Агаша нам только напомнила об ужине – и пропала.

– Ты сам ее запугал вопросами.

– Такую запугаешь! Просто она решила немного поморить нас голодом по заданию американской разведки. Но мы ее разоблачим.

Стены древнего Кремля

Спал Пронин недолго. Главное – он все-таки поспал перед сражением. Тот, кому приходилось работать до двадцати часов в сутки, знает, что поспать час и даже полчаса – это гораздо лучше, чем не спать вовсе. А ровно в шесть часов утра сквозь сон его озарила гениальная мысль: он понял, как бороться с Бронсоном. Пронин немедленно проснулся, но гениальная мысль куда-то испарилась. Так он ее и не вспомнил. Что делать? Стричься, бриться, умываться. И выкручиваться без гениальных ходов, которые таинственно приходят и так же таинственно исчезают. Проснувшись, Пронин быстро превратился в бодрого и озабоченного человека, который аккуратно пил кофе и ел яйцо всмятку, натягивал отутюженные бостоновые брюки с помочами. Поправлял гейшу и надевал на нее парадную белую рубашку с большим жестким воротником, от которого пахло больничной чистотой. Собрался по-военному быстро и пешком, вприпрыжку (это заменяло ему утреннюю гимнастику) спустился в подъезд.

– Доброе утро, Адам! Сегодня в Кремль едем. Через Троицкий мост.

Ну вот и Моховая – роковая улица этого дела.

– Странная улица эта Моховая – как ты считаешь, Адам?

– Улица как улица.

– Ну посмотри: улочка-то фактически вдоль Кремля течет, в самом центре столицы нашей Родины. И при этом – такие скромные двухэтажные домишки. Просто какие-то казармы в провинциальном городке. Разве это не странно? Все-таки Москва – не столичный город.

– Это как?

– Очень просто. Не столица, а большая деревня. В которой есть и архитектурные шедевры, и размах имперский, а рядом – избушки да бараки. Так было всегда. А во-о-он там видишь здание с колоннами? Архитектор Жолтовский построил, совсем недавно. Был я у этого архитектора, он в этом деле сыграл определенную роль. Можно сказать, вывел меня на есаула... И вот этот его дом – красавец! – смотрит на все наши мельтешения по Моховой. Вот такой я вижу Москву будущего.

Они въехали в Троицкие ворота. Охранник тщательно проверил документы и у Адама, и у Пронина. «Вот этот голубоглазый парень может оказаться тем самым кремлевским предателем... А не хотелось бы», – думал Пронин. В Кремле даже в пасмурную погоду по утрам по-особому светло. Здесь можно подставить лицо всем московским ветрам. Пронин любил Кремль – эту лучшую в мире крепость в центре московской деревни.

И конечно, стоило Пронину выйти из автомобиля, как его начал трясти за плечи Ковров.

– Все по-твоему устроили. Все, как ты заказывал. Через час – начало интервью. А ну, выше нос! Что это ты смурной с утра? На мир нужно глядеть бодро! Приехал ты вовремя. Молодца. Помни: у тебя в запасе один час. Через час здесь не будет майора Пронина. Только Пронин-журналист. А сейчас с тобой хочет поговорить нарком.

Комиссар потрепал Пронина по щеке и куда-то энергично направился.

Высокий, тучный Ковров бодряком вразвалочку балансировал кривыми ногами по скользкой брусчатке. Одно слово – кавалерист.

– И ты уже здесь? – меланхолично спросил Пронин Железнова, который появился вслед за Ковровым. – Все вы ранние пташки.

– Да, иногда приходится ночевать в Кремле.

– Да, на постели Ивана Грозного, – машинально и не слишком удачно пошутил Пронин.

– Товарищ Берия ждет тебя. Я провожу.

– Ты, я вижу, здесь освоился... Прямо – дьяк Тайного приказа.

Они шли по лабиринтам кремлевского дворца, в котором переплетались древние корпуса и постройки пышного XIX века. Они шли то подвальными переходами, то открытыми галереями, то ординарными коридорами. Без Железнова Пронин бы здесь заблудился за милую душу.

– Тот самый майор Пронин! – так начал нарком. Он даже вышел навстречу Пронину и сразу пошутил: – Два друга: старый да малый.

– Здравия желаю, товарищ нарком!

– Называй меня Лаврентий Палыч. Товарищ нарком – это слишком сухо и официально. К бою готов?

– Готов, Лаврентий Палыч. С Бронсоном мы уже ящик водки выпили.

– И он тебя изучил!

– Ну, по крайней мере рассекретил. После ареста Ревишвили журналистом он меня не считает.

– Да, он нэ дурак. Мы на дураков и не рассчитываем. Ты запомни: если мы сегодня провалимся, нас с тобой обоих отправят работать куда-нибудь в Омск. Меня – дирэктором школы, тебя – учителем пения. – Нарком усмехнулся. – Это, конечно, если не расстреляют.

– Лучше уж в школу, чем под расстрел.

– Лучше. Но выхода у нас нэт. Даже товарища Сталина пришлось бэспокоить. Он этого Бронсона уже никогда не забудет. Нужно, чтобы он его помнил как врага, которого мы разоблачили. А не как больную мозоль.

– Все понимаю, Лаврентий Палыч. Меру ответственности осознаю.

– А как твое самочувствие? Не трудно на костылях?

– Чекиста так просто не убьешь. На нас много пуль нужно. В работе мне костыли не мешают. Единственное – бегать не могу. А голова работает нормально.

– Боли нэ бэспокоют?

– Я получаю наилучшее лечение. Мне прописали заграничные обезболивающие порошки. Помогают.

Берия откинулся на спинку кресла. Он внимательно вглядывался в Пронина – в мимику, в выражение глаз.

– Если тебэ, нэсмотря на костыли, поручают самую ответственную работу, значит, ты – незаменимый. Так?

– Незаменимых у нас нет, Лаврентий Палыч.

– Выходит, что есть. Тебя-то по ранению не заменили. Значит, наш лозунг – полная мура? Надо менять лозунг!

– Не согласен, Лаврентий Павлович. Лозунг правильный. И меня можно было бы заменить на более молодого и здорового товарища. Только накладно получается: сколько червонцев государство вложило в подготовку контрразведчика-профессионала майора Пронина? А мы сейчас готовимся к войне. Значит, было бы расточительством разбрасываться государственными людьми. И, наконец, я взялся за дело Бронсона, когда был здоровехонек. Вводить другого в курс дела – это снова потери. Потери пострашнее, чем денежные, – это потеря времени. А в деле Бронсона у нас все на волоске.

– Правильно говоришь. Я слышал, ты давно в ЧК.

– Еще в Петрограде с Дзержинским работал, в самые первые дни.

– Молодец. Спасибо тебе, товарищ Пронин, за прошлую службу. И надеюсь, что смогу сказать тебе спасибо за сегодняшнюю работу. Вот я с Дзержинским почти нэ общался. Я тогда в Закавказье работал, советскую власть устанавливал. Старые чекисты – это наш фундамент. Выдерни фундамент из-под Кремля – весь Кремль обвалится. Станэт как груда мусора. Молодежь должна подрастать, но она должна учиться у таких, как ты. Есть разговоры, что товарищ Пронин стал нэ тот. Ранили товарища Пронина. Пора ему лечиться и отдыхать. А я считаю, лечиться будут те, кто распространяет такие вредные разговоры. А товарищ Пронин будет работать. Как работал с Дзержинским в Петрограде. Еще в восемнадцатом году! Думаешь, я нэ знаю про дело синих мечей? Когда тебя эти кадеты со своей старухой в подвале заперли? Знаю я, знаю.

Наркому все-таки удалось смутить Пронина! Иван Николаевич опустил голову и даже слегка разрумянился. Берия поймал эту эмоцию собеседника и удовлетворенно хмыкнул.

– Мы за тобой давно следим, товарищ Пронин. Следим не в том смысле, как следят за врагом. Следим, как следят за выступлениями знаменитого певца. Или за новинками знаменитого писателя. Нэ вешайте нос, товарищ Пронин. Перед сражением самое важное – сохранить оптимизм.

Только сейчас Пронин стал осваиваться в этом секретном кабинете Берия. Нарком сидел при слабом освещении: горела одна самая обыкновенная металлическая настольная лампа. На письменном столе – ни одной бумажки. Одинокое пресс-папье и пепельница с серпом и молотом. Рядом – уютный резной сервант, который нисколько не сочетается со здешней атмосферой. На полочке стоит большой хрустальный графин с серебряным горлышком. Графин винный, но вместо вина в нем – вода. Боржомчик, наверное.

– Хочешь воды? У меня не какая-нибудь бурда-мурда из-под крана. Настоящий боржом! Из бутылок в графин переливаю. Я наладил выпуск боржома, когда еще работал в Тбилиси!

Не дожидаясь ответа, Берия встал, вытер граненый стакан салфеткой и щедро налил боржому. Кавказское гостеприимство!

– Угощайся! Примешь сейчас стакан боржома – и вся беседа пойдет в нужном русле. Это для меня добрая примета. Ты веришь в приметы?

Пронин сделал несколько глотков. Да, настоящий боржом!

– В приметы? Да не верится как-то. Я в диамат верю.

– Молодец, товарищ Пронин. И в этом ты молодец. Будем верить в диамат и преодолевать трудности по мере их поступления.

И тут Берия оставил беззаботный тон и заговорил резче:

– Тепэрь о главном. Вы докладывали, что у наших врагов есть агент в Кремле. Кто он – неизвестно. Может быть, военный, может быть, рабочий, а может быть – чиновник. Я правильно понял?

– Правильно, Лаврентий Палыч. Показаниям Соколова можно верить. Соколов вообще – очень полезный для нас агент. Кроме показаний Соколова, есть и другие подтверждения версии о так называемом кремлевском предателе.

– Спасибо. Я читал доклады Коврова. Версия действительно правдоподобная. Вы считаете, что этот предатель может как-то себя показать во время пребывания Бронсона в Кремле?

– Это вполне возможно, Лаврентий Павлович.

– Я понимаю, что возможно. Об этом и речь. Я тебя прошу, Пронин, ты не показывай виду, что есть такой предатель. Что бы ни произошло. Этот скандал нам не нужен. Он нам просто вреден. Можешь даже устранить этого приятеля – черт с ними, с показаниями. Но – без шуму!

– Ситуация может сложиться так, что я...

Берия перебил его:

– Не подводи меня, Пронин. Не огорчай. Как бы ни сложилась ситуация – про кремлевского прэдателя никто не должен узнать, кроме наших. Ты, Ковров, я – и твои люди. Все. Намотать на ус – и не забывать.

Значит, ситуация усложняется. С предателем придется работать в белых перчатках. Получается не операция против Бронсона, а танец на праздничном столе, между хрустальных рюмок и фарфоровых тарелок. И танцевать придется с костылями!

– А теперь спешите, товарищ Пронин. Бронсон приедет через пятнадцать минут. Вы с пэрэводчиком должны встретить его в предбаннике. Там для вас организуют кофе. А то пэрэводчик мерзнет там на улице уже минут двадцать. Ну а потом – товарищ Сталин... Долгий дэловой разговор.

Пронин вышел из кабинета, в котором нарком собирался провести еще несколько часов – пока не завершится операция. Железнов все это время ждал его в приемной.

– Ну что, Иван Николаич?

– Веди меня куда положено. Кофе будем пить. Я в этих лабиринтах запутаюсь.

И снова проворный Железнов вел его по коридорам и галереям, заворачивая в подвальные переходы. Снова пахло древней сыростью, а еще – краской, горелыми проводами и кухней.

В предбаннике было тепло и светло. Пронин уселся на изящный диван. Перед ним на столике стоял кофейник с китайскими чашками вокруг. Какой-то старшина привел переводчика – как в воду опущенного, с выпученными глазами.

– Замерзли? Утро прохладное. Хлебните кофейку горячего, – засуетился вокруг него Пронин. – У вас сегодня хороший день, знаменательный день. Вы будете переводчиком товарища Сталина! Вам доверяют. Сейчас вам нужно одно: побороть волнение.

– Спасибо, Иван Николаевич. Действительно, холодновато.

Пронин с материнской заботливостью налил ему из кофейника кофе, и переводчик мгновенно осушил миниатюрную чашку – обжигаясь и покрякивая.

– Я б вам коньяку предложил, но инструкция запрещает... – посетовал Пронин и тут же подмигнул старшине. Старшина исчез и вскоре появился с блюдом бутербродов. Колбаса, красная икра, семга – целая гора закусок, украшенная веточками укропа.

– Перед работой надо подкрепиться. Не наесться до отвала, а именно подкрепиться. Чтобы мозги работали, чтобы думать не только о еде, но чтобы и в сон не клонило, – сказал Пронин и начал энергично, с треском пережевывать бутерброд с семгой.

– Прекрасно, они и маслом намазали. – Пронин отхлебнул кофе и принялся за второй бутерброд с той же семгой. – Питаться надо со смаком! – наставительно произнес он, не переставая жевать. – Вкусная гастрономия – великое дело! Самая роскошная кухня – наша, советская. Признаться, я гурман. И мне больших усилий стоит соблюдать умеренность. А то бы давно стал обжорой... Нельзя отказываться от мирских удовольствий... Товарищ Сталин всегда хорошо кормит сотрудников перед ответственной работой. Даже Мартин Лютер – большой скромник и аскет и, как никак, церковник – под старость лет придумал такие стихи:

Wer liebt nicht Wein und Weibe und Gesang,

Der bleibt ein Narr sein Lebelang!

Вот я английского не знаю, а по-немецки балакаю.

– Да, у вас прямо берлинское произношение! – сказал переводчик.

– Я могу привести русский перевод этих стихов – и даже в рифму:

Кому девы не любы, ни песнь, ни вино,

Тому жизнь прожить дураком суждено!

Недурно, правда? Так что ешьте колбасу, икру, пейте кофе. А семгу я съем сам.

Пронин, напустив на себя торжественный вид, подцепил третий бутерброд с красной рыбой.

Переводчик не отреагировал на шутку. Он пил четвертую чашку кофе и вяло жевал бутерброд с варено-копченой колбасой. Лязг челюстей заглушил тяжелый шаг Коврова.

– Что расселись, голубчики? Встреча в зале заседаний. Айда за мной!

Пронин и переводчик быстро допили-доели все, что оказалось под рукой, и побрели за Ковровым.

– Царскими лабиринтами вас проведу! Дорогой Малюты Скуратова! – усмехался тучный комиссар. – Здесь специально все так построено, чтобы враг не нашел дороги к царю. Некоторые так и умирали от голода, не найдя выхода из лабиринта. Мы иногда находим здесь бренные останки. Ну, конечно, сдаем в медицинские институты, для опытов.

«Врет Ковров, заливает, как Троцкий. Для опытов он косточки сдает! Вот краснобай-то. Ничего, пущай отвлекает переводчика страшными историями. Ему полезно отвлечься».

– Ты, товарищ Ковров, еще про Тунгусский метеорит расскажи. Как оттуда наши инопланетные товарищи вываливались живые и невредимые. А ты их в медицинский институт сдал, для опытов.

– Вот всегда он задирается! – Ковров повернулся к переводчику. – Ни в грош не ставит уважение к старшим... Останки здесь мы находили не раз. Не веришь – можешь навести справки. Об этом даже в газетах писали.

– В газетах и про библиотеку Ивана Грозного писали.

– А ты и в нее не веришь? Ты темный человек, Пронин! Тертый профессионал, но темный, непросвещенный человек!

Препирательства продолжались еще минут пять – и оттаявший переводчик даже улыбнулся. Возможно, именно этого и добивался Ковров своей болтовней. Вот, наконец, длинный коридор в бывшем здании Сената. В лица охранников Пронин поневоле вглядывался с подозрением. Ковров усадил Пронина и переводчика в удобные кресла возле длинного стола.

– Товарищ Сталин будет через десять минут.

А что же Бронсон? Его вел к Сенату Виктор Железнов. Пронин приставил к американцу Железнова, чтобы избежать провокаций на территории Кремля и заодно надежно отследить возможные контакты с предателем. Кому еще доверять, если не Виктору?

– Принять машину американского посла! – зычно прокричал офицер охраны. Нет, не тот старшина караульной службы Толстиков, который был на карандаше у Пронина, а безукоризненный чекист. Из лимузина вылез Джозеф Дэвис – горбоносый, лысоватый господин, посол Соединенных Штатов в СССР, чувствовавший себя в сталинской империи как рыба в воде. За ним показался и Бронсон.

– Господин Дэвис, вы примете участие в беседе? – спросил Бронсон.

– Это ваш крест, друг мой. Мы должны четко исполнять договоренности. Сегодня со Сталиным будете беседовать вы. В это время в другой комнате я пообщаюсь с госсекретарем Литвиновым. А уж обедать будем все вместе. Это давно решенный вопрос. И запомните, Уильям: регламент – это воздух дипломатии. Без него мы задохнемся. А любая договоренность с такой великой державой, как Советская Россия, заслуживает уважения.

– Вам так нравится Россия. Может быть, вы попросите у Сталина политического убежища?

Джентльмены улыбнулись.

– Хорошая шутка. Можете использовать ее в одном из репортажей. Только добавьте: Россия для меня – это страна, пригодная для дружбы с моей Родиной. В этом качестве я ее уважаю.

– Многие уважаемые люди в Вашингтоне придерживаются другого мнения, – как можно легкомысленнее заметил журналист.

– Эти многие недооценивают систему Сталина. Вот увидите, в предстоящей большой войне Сталин выстоит. И нам придется разговаривать с ним на равных. Или почти на равных. А все эти скептики, сравнивающие Сталина с немецким ефрейтором, окажутся аутсайдерами. Если вы принимаете советы от человека, прожившего три года в Советском Союзе, вспомните о моих словах, когда будете разговаривать с дядюшкой Джо. И президент оценит ваши старания.

– Я не государственный человек, господин Дэвис. Это вы у нас – оплот американской идеи. Мне важно, чтобы интервью стало мировой сенсацией. Тогда оно принесет мне десятки тысяч долларов.

– Друг мой, вы пытаетесь выглядеть прагматичнее, чем вы есть. Это делает честь вашей скромности. Признаться, я не люблю патетических болванов и патриотических дураков. А их немало водится и у нас на родине, и здесь, в России.

Наступала пятиминутка дипломатических улыбок и рукопожатий. Пути посла и журналиста расходились. Одному предстояло чаепитие с милейшим Максим Максимычем Литвиновым, другому было суждено беседовать с самим Сталиным.

Литвинов неплохо подготовился к чайной церемонии по-советски. Молодой офицер внес в комнату дымящийся самовар, который вскипел во дворике под надзором пожарной охраны. Он приготовил для американского посла и несколько подарков «по чайной тематике»: очаровательную чашку Ломоносовского фарфорового завода, серебряную чайную ложечку с выгравированными инициалами американского посла. Наготове был патефон с пластинками: песни Руслановой, «Богатырская симфония» Бородина... Русский колорит в своем лучшем проявлении ждал американского гостя.

А Бронсон плечо к плечу с Железновым шел по кремлевской тропинке к дверям большого ампирного дома.

– Мы, кажется, встречались?

– Впервые вас вижу! – ответил Железнов на сносном английском.

– А мне кажется, я вас где-то видел. То ли в театре, то ли в библиотеке. А вы часто бываете на ипподроме?

– Совсем не бываю.

– А мне понравилось у вас на ипподроме. Я к нему пристрастился. Щекочет нервы! – говорил Бронсон, но Железнову трудно было понять столь эмоциональную английскую скороговорку.

Вот уже и последняя проверка документов. Железнов остался в приемной. Пронин и переводчик заждались гостей... Стуча костылями, Пронин встал навстречу Бронсону.

– И снова мы вместе! – Бронсон широко улыбнулся. – Мы приговорены к сотрудничеству, господин Пронин!

– Для меня это не приговор – награда!

Они не ограничились рукопожатием, по русскому обычаю Пронин сжал Бронсона в объятиях. Прощупал на всякий случай на предмет вооружения: хотя охрана уже досматривала визитеров, проверка лишней не бывает. Бронсон все понял и грустно улыбнулся.

– У вас сегодня замечательно подстрижены усы, господин Пронин. Очень элегантно. Ваши усы так и просятся на обложку журнала мужских мод. Мы и не знали, что в СССР есть джентльмены экстра-класса.

Язвительный американец давал понять, что вчера он поймал пронинский взгляд на свежевыбритые щеки...

– Ну, сегодня, я надеюсь, мои усы будут не на первом плане. Вот-вот придет товарищ Сталин. А я вообще-то из крестьян. В джентльмены не гожусь, наверное. Куда нам.

Бронсон уселся рядышком с переводчиком. Пронин задумчиво побродил вдоль стола и в конце концов сел по соседству с американцем. Значит, Пронин и переводчик смогут в случае необходимости зажать Бронсона. Американец смотрел на маневры Пронина с улыбкой. Пронину эта улыбка показалась натужной. Бронсон напуган. По крайней мере, неприятно удивлен. Или наоборот – расставил ловушки, а теперь смеется над нами? И тут в зал вошел Сталин. Один, без свиты. Вошел по-хозяйски, как ремесленник каждое утро входит в мастерскую. Все встали. Сталин подошел к Бронсону:

– Рад приветствовать нашего уважаемого гостя.

Бронсон ответил ему велеречиво. Переводчик с трудом успевал тараторить. Сталин пожал руку переводчику, а под конец – и Пронину.

– Я вас помню. Вы Пронин. Наш известный журналист. Читал ваши репортажи. Вот этому человеку все советские люди боятся попасть на карандаш! – добавил Сталин персонально Бронсону. – Я был журналистом недолго. И о вашей профессии имею приблизительные представления. Но еще Ленин завещал нам уважать прессу, без которой нэ существует ни политики, ни массового просвещения. Мы не имеем права забывать этот завет Ленина. А что вы стоите? Прошу садиться.

Приветствуя Сталина, Бронсон сделал несколько шагов и сел на новое место – подальше от Пронина. Но Пронин не постеснялся, помахивая костылями, подойти к Бронсону и снова сел по соседству... Правда, переводчик оказался в двух креслах от американца.

Сталин сел напротив заморского гостя и, улыбнувшись, положил на стол руку с трубкой. Трубка не дымилась.

– Самое трудное в любой беседе – это пролог. С чего начать? У нас говорят: лиха беда начало. Это народная мудрость. Поэтому я предлагаю отбросить традиции этикета и сразу же говорить о самом наболевшем. О деле. А обменяться дежурными любезностями мы всегда успеем.

Бронсон достал блокнот и модерновое, невиданное в Советском Союзе перо. На этой встрече не было стенографисток! Они отвлекают, мешают свободной беседе...

– В мире немало сторонников социалистического развития, – начал Бронсон. – В годы Великой депрессии даже в моей стране власти стали учитывать опыт Советского Союза. Ощущаете ли вы себя вождем интернационального сообщества коммунистов? Или все-таки – только главой Советского государства?

Сталин, кажется, не успел выслушать перевод вопроса, как начал медленно, обстоятельно отвечать:

– Вы упомянули Великую депрессию. Мы предсказывали ее. Но когда горячие головы объявили депрессию концом мирового империализма, концом буржуазии – я нэ смог с этим согласиться. У капитализма еще есть силы, есть ресурсы, чтобы видоизменяться и развиваться. И нам долго придется сосуществовать на одной планете. Во всяком случае – десятилетия...

Сталин говорил долго. Он не отвечал на вопрос напрямую: в таком случае Бронсон постарался бы прижать собеседника к стене. Сталин хладнокровно и логично теоретизировал. Бронсона эти финты не удивили: он высоко оценивал риторическое мастерство Сталина. Это германский фюрер любил покричать, погримасничать, размахивая руками. А Сталин спокоен и даже ироничен. Но за этим спокойствием чувствуется и впрямь стальной каркас. Все-таки эти большевики находят на редкость точные псевдонимы! Сталин – это твердость металла, это индустриализация. Молотов – это настойчивость туповатого, но тяжелого инструмента, изображенного на гербе СССР. Вот только насчет Ленина у Бронсона не было предположений. Странный псевдоним.

– Господин генеральный секретарь, я провел в Советском Союзе несколько недель. Они были насыщены событиями. Эти недели развеяли для меня немало небылиц, которые ходят у нас о вашей стране. Я увидел людей, которые умеют работать и верят своему строительству. Но уровень жизни... Несмотря на власть рабочих и крестьян, ваши рабочие подчас живут беднее своих зарубежных коллег. Как это объяснить?

Сталин улыбнулся.

– А вы бывали в России до семнадцатого года?

– Не бывал. Но у меня сложилось впечатление, что ваши агитаторы и пропагандисты несколько преувеличивают в живописании ужасов царизма.

– Наши агитаторы? – Сталин выразительно посмотрел на Пронина. – А вот мы у них и спросим. Товарищ Пронин, прокомментируйте, пожалуйста, впечатления господина Бронсона.

Пронин сперва кашлянул, а уж потом ответил:

– В любом благородном деле бывают перегибы. Гражданская война у нас окончилась совсем недавно – меньше двадцати лет назад. Все взрослые мужчины так или иначе принимали в ней участие. Вот мы и не можем обойтись без пропаганды. Да, преувеличиваем. Да, сгущаем краски. Но посмотрите, как преобразилась страна за последние пятнадцать лет! Сколько первоклассных мастеров, инженеров, даже профессоров вышло из беднейших крестьян, из фабричных рабочих глухой провинции? У вас в Штатах респектабельная газета вряд ли будет писать о делишках ку-клукс-клана? На войне должна быть тайна. В мирной жизни – фигуры умолчания. Но ни в одной стране мира агитаторы и пропагандисты не пишут с такой прямотой о классовой борьбе, как пишем мы.

– Вы пишете о классовой борьбе в СССР? – удивился Бронсон.

– Ну конечно! Мы не скрываем, что с каждой новой победой социализма классовая борьба в нашей стране обостряется.

– В нашей стране это уважаемая точка зрения, признанная миллионами рабочих. В школах, техникумах и вузах молодежь изучает эту закономерность. Люди мужают, становятся опытнее, получают профессиональные навыки...

И снова Сталин отвечал долго и толково. Время от времени он держал долгие паузы, улыбался и брал в рот давно погасшую трубку.

Ответив на пятый вопрос Бронсона, Сталин неожиданно заговорил беспечным, шутливым тоном:

– По-моему, мы славно поговорили. Как сделаете интервью – пришлите мне на подпись. Доверяй, но проверяй. За свои слова я отвечаю, но дополнения и купюры нежелательны. Как старый газетчик, я ваши хитрости знаю... У нас говорят: делу время – потехе час. А значит, нам нужно хорошенько подкрепиться. За годы жизни в России я мало-помалу растерял навыки грузинского гостеприимства. Но русское гостеприимство не уступит закавказскому. Для нас приготовлено вино и скромные закуски.

Сталин встал, повернулся и пошел к двери. Все двинулись за ним. В небольшой комнате был сервирован стол. Бронсон и Пронин сели рядом с хозяином.

– Что будете пить? – участливо спросил Сталин Бронсона.

– Да я в Советском Союзе к русской водке привык.

– Тогда рекомендую перцовку. Если будете пить водку – скоро захмелеете и с вами будет неинтересно разговаривать. А перцовка не такая крепкая. На вкус приятна.

Бронсон пожал плечами. Его блокнот был испещрен записями. По случаю журналистской удачи он готов был выпить все, что угодно Сталину. И Сталин лично налил ему стопку перцовки. Американец сразу ощутил ее острый запах.

– Я предлагаю выпить за здоровье нашего гостя! – с расстановкой начал Сталин. – Я его сегодня увидел в первый раз, как и он меня. Мы познакомились. Мне пришлось по душе его умение слушать, изучать, вглядываться в нашу жизнь. Мы ему, конечно, кажемся персонажами какого-то странного спектакля. Слишком уж не похож советский уклад на ту жизнь, к которой он привык у себя в Соединенных Штатах. И поэтому я...

Бронсону уже поднадоел монотонный голос Сталина. Хотелось скорее опьянеть, чтобы увидеть мир в ярких искаженных красках. А тут еще и перцовка «не такая крепкая»! Кто-то подложил Бронсону два добрых куска говяжьего языка, ложку пахучей горчицы и соленый помидор.

– Квашеной капусты ему положите! – беспокоился Сталин. – Я ее полюбил в ссылке. Да так с тех пор и не могу отвыкнуть. А в нее – сахарку. Простая, но такая вкусная русская пища. Я что-то нэ вижу на столе капусты...

Пронин нашел в углу стола хрустальное блюдо с квашеной капустой, осторожно взял его в правую руку и передал Бронсону.

– А я уже успел оценить это кушанье. Мы с господином Прониным уже участвовали в настоящих русских пирах. И я с удовольствием закушу перцовку квашеной капустой.

– А как аппетитно она хрустит! – улыбнулся Сталин. – И не захочешь, а нальешь вторую рюмку. Прошу, товарищи. А кто возьмет слово?

Руку поднял Бронсон. Захмелеть ему не удалось, и, чтобы не слушать Сталина, он решил самолично произнести спич:

– Мои дорогие советские друзья! Именно друзья, потому что за эти дни я стал относиться к вам как к родным, близким людям...

Сталин вслушивался в английскую речь. Он немного говорил по-немецки, более-менее хорошо знал латынь, а с английским сталкивался редко. И вот теперь пытался понять речь американца без переводчика. Когда слова переводчика подтверждали догадки Сталина – вождь улыбался. «Для журналиста он говорит скучновато. Округлыми общими фразами. Или он боится нас, или просто сам по себе является вялым деятелем – ни рыба ни мясо. Наши писатели говорят куда ярче. Даже когда увлекаются подхалимажем и аллилуйщиной», – так думал Сталин, которому уже осточертела пустопорожняя вежливость Бронсона.

Подали горячее: весьма прихотливое кавказское жаркое с таким сложным названием, что бывалый переводчик спасовал. Бронсон с аппетитом налегал на мясо в остром соусе – и, по совету Сталина, заливал пожар в утробе грузинским сухим вином.

– Сегодня нэмного нарушим режим! – сказал Сталин. – Попробуем и закуски, и горячее, и дэсэрт. В честь такого дорогого гостя мы можем себе позволить...

– А я могу себе позволить мешать перцовку с вином в честь главной беседы в моей журналистской судьбе, – сказал Бронсон и тут же встал. Сталин удивленно посмотрел на американца. А Бронсон с офицерской деликатностью спросил у переводчика: «Где я могу помыть руки?» Переводчик сам был впервые в столь заветном месте и в столь избранном кругу. Пришлось Пронину сопровождать американца в сортир.

– Господин Бронсон! Мне кажется, за время пребывания в СССР вы неплохо выучили русский язык?

Бронсон загадочно кивнул.

– Тогда я расскажу вам историю про кремлевский сортир. Если хотите – исторический анекдот.

Они остановились. Бронсон закурил и заинтересованно взглянул на Пронина.

– Несколько месяцев назад с товарищем Сталиным обедал наш гость из Франции. Лидер тамошней компартии. Очаровательный человек, между прочим. Где-то между горячим и десертом, после перцовки и сухого вина, он тоже захотел помыть руки. И провожать его вызвался сам товарищ Сталин, которому тоже потребовалась гигиеническая процедура. Возле писуара французу в голову пришла лихая шутка, которую он поторопился сообщить товарищу Сталину. Француз, кстати говоря, неплохо говорил по-русски, что вполне типично для деятелей Коминтерна. Он сказал, указав на писуары: вот единственное место в странах капитала, где рабочий держит средство производства в своих руках! И, представьте себе, товарищ Сталин ответил молниеносно: «Для социалистической страны это тоже верно!»

Бронсон не все понял из рассказа Пронина, но рассмеялся.

– А вы-то откуда знаете эту историю? – спросил он по-русски. – Вы что же, прятались за рукомойником?

– Я б вам ответил, господин Бронсон. Но простому ответу вы не поверите. А сложный – не поймете. Все-таки в русском языке вы еще не дока. Вот, например, я произнес: «дока». А вы и не знаете этого слова! А по-немецки вы говорите? Вот по-немецки я бы с вами побеседовал основательно.

– По-немецки – хуже, чем по-русски. Гораздо хуже.

Бронсон грустно курил неподалеку от мужской комнаты. Он смотрел в окошко, там в сумраке ноябрьского вечера переливались золотые купола. Пустынный тихий Кремль казался огромной осажденной крепостью. Бронсон запутался, заплутал в этой холодной стране. «Здесь невозможно работать. Все общество у них пронизано контрразведкой. Даже вот этот усатый журналист, несомненно, работает на НКВД. И не просто работает между делом, как наши газетчики. Это первоклассный агент. Я уверен, что он в совершенстве владеет английским. Но ему удобнее лгать, вилять, маневрировать. Я не успеваю за его кульбитами. Остается Виктор. Вся надежда на Виктора».

Когда они под ручку вернулись к столу, Сталин откашлялся в кулак и незаметно рассмеялся. Как сдружились эти журналисты! Что ни говори, а профессия сближает... Потом были новые тосты, слово брали Дэвис и Литвинов. Наконец, был десерт, и пошатывающегося Бронсона пришлось бережно нести к машине американского посла. Не было только одного: намека на террористический акт. И «кремлевский предатель» снова никак себя не показал.

Первый снег в Нескучном саду

Что такое московский Нескучный сад? Тихий райский уголок в большом городе, на берегу реки, одетой в гранит, неподалеку от шумного, по-комсомольски задорного ЦПКиО имени Горького. Тропинки Нескучного сада помнят Екатерину Великую, помнят могущественного промышленника Прокопия Демидова. Это по его приказу здесь разбили сад. Наш старый знакомый – Иван Владиславич Жолтовский – тоже приложил руку к этому московскому уголку. Здесь он строил павильоны первой сельскохозяйственной выставки, он же руководил перепланировкой сада. Словом, исходил дорожки Нескучного вдоль и поперек. Именно Жолтовский позаботился о реставрации здешних старинных павильонов и мостов. Денег не хватало, порой маститый архитектор из собственного кармана платил малярам и штукатурам.

Бронсон посетил десятки достопримечательных мест Москвы и выбрал именно Нескучный сад для прощального банкета. Особенно приглянулась ему библиотека-читальня. Этот уютный домик как будто с полотен Ватто перенесся в сталинскую Москву. Сам Дэвис договорился с директором библиотеки – и вечером двенадцатого ноября для читателей этот центр просвещения был закрыт, о чем и сообщало специальное объявление. Редко, ох, редко библиотеки закрываются на спецобслуживание. Библиотека – не обувной магазин, не ресторан и не гастроном. Но американский посол похлопотал, советские компетентные органы согласились – и директор библиотеки принял решение: банкету быть.

Когда-то он сдуру вступил в кадетскую партию... Он – Иван Никитич Повечеровский, сын гимназического математика, студент Московского университета. Он был пленен лекциями профессора Кубацкого. И не только лекциями. Старался подражать манерам профессора, его взглядам на мир, его походке, его язвительным шуткам. Кубацкий был историком права и философом. На его лекции сбегалась вся Москва, иногда им интересовалась жандармерия. В сорок лет он считался университетским светилом. Кубацкий досконально знал немецкую философию, но кумиров у него не было. Он критически относился и к Гегелю, и к Марксу, хотя, конечно, отмечал и сильные их стороны. Щеголял прогрессивными идеями, нередко публиковался в либеральной прессе. Особенно нашумела его критика коммунистического манифеста Маркса – Энгельса – критика не с монархических, а скорее с либерально-элитарных позиций. Кубацкий не считал, что просвещение масс является долгом интеллигенции. Свои надежды он связывал с элитарным кружком молодых интеллектуалов, в который заманивал и потенциальных меценатов – образованных купеческих сынков. И вот Кубацкий вступает в кадетскую партию. В партию, которая, несомненно, перехватит власть у заскорузлых царских вельмож... Ведь будущее России – в английской системе, в конституционной монархии, когда кадеты будут дирижировать могущественным парламентом. Конституционные демократы – как заманчиво и прогрессивно это звучит! Профессор Кубацкий познакомил Повечеровского с профессором Милюковым. Молодой правовед восторженно смотрел на «отцов русской демократии» и зачитывался не только Милюковым и Маклаковым, но и Цицероном. В первый год войны партии потребовались молодые кадры. И Кубацкий сделал своему преданному студенту лестное предложение. Да он и не думал отказываться! Сам Набоков пожимал руку молодому юристу, пополнившему ряды кадетов. А Кубацкий сиял от гордости за талантливого воспитанника. Февральскую революцию он встретил с восторгом. Пришло их время, время кадетов! Повечеровский стал корреспондентом восторженной февралистской газеты, у него оказалось легкое перо. Но уже летом конституционные демократы воспринимались как герои минувшего времени. Иван Повечеровский быстро почуял опасность и уехал подальше от всех фронтов – к двоюродной тетке в Тобольск. Устроился там учителем, купил домик. Кубацкий проклинал его, называл предателем. В ноябре 1917-го Кубацкого взяли под стражу, но через два месяца отпустили. За это время кадетская Россия умерла навсегда. Профессор возненавидел новую власть – власть темной, беспорточной толпы, матросни и местечковых неучей... Профессор немного покуражился в окружении Деникина.

Издавал газету, руководил пропагандой. Но у белых ему было неуютно, и он постарался поскорее оказаться в Берлине. А Повечеровский пересидел в Тобольске все «огненные годы» Гражданской войны. К советской власти относился лояльно с самого начала. В двадцать первом году он вернулся в Москву. От пятикомнатной квартиры отца осталась одна комната в подвале. Там и поселился дипломированный юрист Иван Повечеровский. Но правоведение его не манило: он предпочитал держаться подальше от ведомств Феликса Дзержинского. Образованные люди были наперечет – и его, по распоряжению Луначарского, быстро произвели в директора библиотеки. Сначала он скрывал свою связь с кадетами. Потом понял, что скрывать опаснее, и придумал целую историю о нерадивом студенте, который был вынужден согласиться на предложение профессора, чтобы закончить университет. Несколько раз ему приходилось общаться с бдительными товарищами, устно и письменно объяснять «пятно в биографии». В итоге он остался директором библиотеки, не узнал ни тюрьмы, ни сумы. Стал советским человеком – беспартийным, холостым, но почти благонадежным. Даже тридцать седьмой год тихо пересидел в Нескучном саду. Семьей он так и не обзавелся, близких знакомств ни с кем не водил. Жалованье тратил на отменную еду и портного. Имел сбережения в сберегательной кассе – вполне легальные.

...И вдруг – разговор с американским послом, а потом – объяснения в ГБ. Эта ситуация тяготила Повечеровского. Даже любимые коричневые кожаные ботинки стали ему малы. Когда жмут ботинки – целый день ходишь с кислой миной. И директор библиотеки маялся, места себе не находил. Даже повысил голос, накричал на пожилую библиотекаршу. И куда делась его знаменитая сдержанность? Гостями библиотеки в этот вечер будут политики, дипломаты, чекисты, придет и академик Жолтовский. Повечеровский ожидал новых проверок, новых объяснений, ожидал копания в своем небезупречном прошлом. В библиотеку уже приходил огромный двухметровый чекист с кошачьей украинской фамилией. И он говорил с Повечеровским не слишком любезно. А как же – интеллигент «из бывших». Удобный крючок, чтобы повесить на него всех дохлых собак. Вот и новый визитер – улыбчивый и немолодой усач в зеленом пальто. Опытный директор библиотеки сразу определил в нем очередного проверяющего. Повечеровский пропустил его вперед, угодливо открыв дверь кабинета:

– Сейчас нам принесут чаю.

– В одиночку пить не стану. А за компанию с вами, Иван Никитич, – с нашенским удовольствием.

– Вы хотите поговорить об этой американской затее? Ох, товарищ...

– Пронин. Майор Пронин. А для вас – просто Иван Николаевич. Мы с вами тезки. – Пронин улыбнулся. Надо было как-то успокоить этого напуганного человека. Повечеровский мучительно тужился, теребя пуговицу пиджака, который он то распахивал, то застегивал. – А уж коли тезки, так найдем общий язык?

– Вы из милиции или из Госбезопасности? Да что я спрашиваю, вы же не имеете права разглашать...

– Почему? Я как раз имею все права. А вот вы действительно не имеете права разглашать содержание нашего разговора. Да и сам факт такого разговора.

– Разумеется, разумеется. – Повечеровский покраснел как рак.

– Поэтому скажу вам прямо: я служу в Госбезопасности. За вами второй день следят наши люди. Это тоже я сообщаю вам откровенно – как тезка тезке. Мы Иваны, на нас вся Россия держится.

– Вам, наверное, доложили, что я в студенческие годы... Словом, что я состоял в кадетской партии. Очень короткое время.

– Я знаю. Но мы же доверили вам кресло директора библиотеки. Рекомендация товарища Луначарского дорогого стоит.

Сколько таких симпатичных деятелей с рекомендациями Луначарского оказались врагами! Скольких вывел на чистую воду майор Пронин! Повечеровского такими словами не убедишь, не утешишь.

– И происхождение у меня не пролетарское, – нудно повторял он.

– У меня тоже, – улыбнулся Пронин. – Я, как говорится, из беднейших слоев крестьянства.

– Из беднейших! – с завистью повторил Повечеровский. – А я никогда не знал нужды. Не на медные деньги учился.

– Ну и что? Вашу семью уплотнили, вы честно работаете. Мы уважаем трудовую копейку. А что до золотых червонцев вашего отца... В конце концов, он был слугой просвещения. Мы были бы наивными дураками, если бы считали врагами всех дворян скопом. Мы боремся с привилегиями дворянства, с пагубным неравенством. А не с людьми, которые служат людям. Вы согласны со мной, Иван Никитич?

– О, это золотые слова. Если бы все ваши коллеги рассуждали таким образом!

– Вы обижены на моих коллег? Напрасно. На обиженных воду возят. Вы не водовоз, вы директор библиотеки. Помните песенку: «Удивительный вопрос – почему я водовоз?» – Пронин спел целый куплет из популярной кинокомедии, подмигивая Повечеровскому.

Директор библиотеки растерянно наблюдал за комикованием чекиста.

– Зачем же я к вам заходил? – Пронин театрально вскинул руки. – Ах да. Просто хотел вам сказать: не волнуйтесь, Иван Никитич. Работайте в штатном режиме. Банкет с американцем – это не страшно. Я, между прочим, в числе приглашенных. Так что ответственность лежит на нас, а ваша задача – сохранять спокойствие. Справитесь?

Повечеровский ответил откровенно, со слезами в голосе:

– Честно говоря, трудновато. Внутри все клокочет. Ваш визит только подтвердил мои подозрения... Сейчас такое время... В такое время с иностранцами лучше не общаться. Эх, лучше бы я работал в Тобольске, подальше от международных провокаций...

Пронин улыбнулся:

– В Тобольск всегда успеете. Я вам по знакомству могу организовать многолетнюю командировку в любой городок Восточнее Урала. Да бросьте вы хандрить. Про командировку я пошутил. Мы ценим вас как высокообразованного человека. Вы хорошо наладили работу библиотеки. Паркет-то какой настелили – залюбуешься! Мы вам после этого банкета новый ремонт организуем. На высшем уровне. За счет НКВД.

Пронин прошелся по Нескучному, примериваясь, где можно разместить «засадные полки». А нужны ли они? Повечеровский запуган донельзя. Надоело подбадривать заруганных человечков! А приходится... А если он разыгрывает более сложную партию? Если он – человек с тройным дном? Биография библиотекаря этого не исключает. Дышится в Нескучном легко. Влажный осенний воздух – как отдохновение от жаркого городского лета.

Ковров нервно бегал по собственному кабинету – от письменного стола до сейфа, от сейфа – до дверей и снова к письменному столу. Пронин утопал в черном молотовском кресле.

– Ну что, товарищ Пронин? Встреча с товарищем Сталиным ничего нам не дала. Кремлевский предатель затаился.

– Благодарите бога и диамат, что беседа с товарищем Сталиным прошла без внештатных ситуаций. Чего вы ждали? Взрыва, перестрелок?

– Теперь выйдет интервью, а потом Бронсон покажет себя матерым фашистом. Ты понимаешь? – кричал Ковров. – Мы не пресекли провокацию. Не скомпрометировали Бронсона до выхода интервью. Плюс – кремлевский предатель. Да это провал, Пронин! Позорный провал, срамотища.

Пронин смотрел на разъяренного Коврова с любопытством натурфилософа. К чему этот театр одного актера? Или он действительно ждал от встречи со Сталиным легкого триумфа, ждал «кремлевского предателя» в наручниках?

– Товарищ Берия просил тебя поблагодарить, – в той же брюзгливой интонации бросил Ковров. – Не знаю, чем ты ему приглянулся. Но товарищ Берия недавно в нашем наркомате. А я твой непосредственный руководитель. И я возмущен.

– Сейчас я занимаюсь банкетом в Нескучном саду. Нужно достойно проводить Бронсона.

– Пристрелить его надо бы, а не провожать с банкетом. Очень мне не нравится этот Бронсон.

Гости съезжались на банкет... Лучезарный Бронсон стоял на пороге библиотеки, встречал приглашенных. Повечеровский, блистая новеньким ярким галстуком, нервно улыбался, стоя за спиной Бронсона. Пронин пришел сюда раньше других. И прогуливался по саду вокруг библиотеки. Вот и Железнов явился. И Кирий, и Лифшиц – гвардия Пронина. Вот и Иван Владиславич Жолтовский пришел. Академик архитектуры придирчивым взглядом смерил постройки Нескучного, а мгновение спустя улыбнулся, приветствую Бронсона. Пронин тут же оказался рядом с Жолтовским.

– Рад видеть вас, Иван Владиславич! Как на ваш профессиональный взгляд – сколько человек может поместиться в этом здании библиотеки-читальни?

– Да вообще-то тысячу человек можно вместить. Но если люди собираются жестикулировать – уже в два раза меньше. А если они хотят еще и выпить за здоровье господина Бронсона – тут уж придется ограничиться сотней человек. И то будет тесновато.

Председатель комиссии по музейному наследию Московского Кремля явился с супругой. Пронин залюбовался этой великосветской парой. Павел Васильевич Захарьин даже на фоне иностранных гостей выглядел изысканным аристократом. Даже с Дэвисом он разговаривал как боярин со стрельцом – не стирая с лица снисходительной усмешки. Захарьин свободно изъяснялся и на английском, и на французском. А как он умел носить костюм! Таких элегантных людей и среди дореволюционной элиты затруднительно было встретить, а уж в кипучей лаве второй сталинской пятилетки, пожалуй, лишь один актер Анатолий Кторов так непринужденно и ловко носил костюмы разных эпох...

– Павел Василич, вы один держите марку Москвы, а мы все в английском разбираемся как свиньи в апельсинах, – сказал Пронин Захарьину.

– Ну уж и я один, – махнул рукой Захарьин. – Образованных людей у нас немало. Да и невелика премудрость – выучить английский. У нас в Оружейной палате неплохая коллекция английского серебра. Так что английский язык помогает мне исполнять профессиональные обязанности. Не больше, но и не меньше. Тренинг и муштра, как говорил Станиславский. То есть каждый должен учиться профессионально работать на своем месте – так говорит наш дорогой товарищ Молотов.

Молотов на банкет не приехал, да его и не ждали. Как не ждали и товарища Сталина. У главных вождей каждый день неотложные дела, нет у них времени бегать по нескучным садам. А вот наркоминдел Максим Максимыч Литвинов почтил отвальную Бронсона своим высоким присутствием. Он узнал Пронина, весело ему подмигнул. А вот замнаркома финансов Спиридонов явился. Супругу он не притащил, поскольку был закоренелым холостяком. Увидев Пронина, да еще и Кирия, он помрачнел и поздоровался с чекистами суховато. А вот с Бронсоном они долго и утомительно обнимались.

В библиотеке ощущался аншлаг – как на престижной премьере в Художественном или в Камерном театре.

– Ну, господин Повечеровский, ведите нас к столу! – скомандовал Бронсон через переводчика.

Повечеровский дернулся и махнул рукой:

– Прошу, товарищи! Прошу за мной! – И, покраснев пуще прежнего, пошел в читальный зал, где гостей ждал стол а-ля фуршет.

– Я был гостем Советского Союза! Я многому научился у вас, мои московские друзья! Я хочу выпить за то, чтобы этот визит был не последним. Чтобы он был первым в длинной веренице дружеских визитов! Ура!

Переводчик так и сказал – «в длинной веренице». Он только вчера был во МХАТе на «Синей птице», и в ушах вертелась известная песенка.

Пронин громко беседовал то с Литвиновым, то с Повечеровским, а сам тайком приглядывал за Бронсоном. Американец ожидал слежки и, конечно, чувствовал взгляд Пронина. Он даже улыбался, издевательски улыбался, вертя головой – назло Пронину. Чтобы знал этот чекист-журналист: сегодня, как и накануне у Сталина, ты не схватишь меня за руку, уйдешь несолоно хлебавши. Наконец бутерброды с семгой закончились, антоновка тоже. Немало было выпито шампанского и кваса. Бронсон привез с собой полный чемодан пухлых, многостраничных американских газет, пестрящих рекламой.

– Я хотел бы каждому из гостей подарить по сувениру! Газету с моим репортажем о Советском Союзе! Каждому надпишу персонально, с именем и пожеланиями. Господин Повечеровский предоставит мне для этой цели комнату?

Повечеровский неуверенно пожал плечами.

– Я не знаю, насколько мой кабинет подойдет...

– Я думаю, подойдет, – кивнул Пронин.

Гости радостно зашумели, а Бронсон занял место в кабинете директора библиотеки. И первым для автографа пришел Пронин.

– Затворите дверь, пожалуйста. Мне мешает шум, – сказал Бронсон по-английски. А потом перешел на русский:

– Что мне вам написать? Напишу так: «Дорогому коллеге на память об американском друге. Искренне желаю успеха во всех дальнейших делах! Сердечно ваш Уильям Бронсон».

– Замечательный автограф! И надпись душевная. Не буду вас задерживать, там человек пятьдесят страстно жаждут сувенира.

Пронин поклонился и пошел к двери, откуда тут же ввалился Кирий. Он даже подтолкнул Пронина широким плечом и яростно замахал руками перед американцем:

– Такой подарок! Моя фамилия – Кирий. Так и запишите – «Товарищу Кирию, моему московскому другу!» – И Кирий громко загоготал.

После Кирия за порцией сладкого явился сам директор библиотеки.

– У меня сложная фамилия. Дайте я вам напишу по-английски: Povecherovsky.

– Действительно сложная. Такие встречаются в романах Достоевского.

Повечеровский покраснел:

– Да нет, он про моих предков не писал. Спасибо вам, господин Бронсон. Спасибо за лестный автограф.

Из собственного кабинета он уходил на цыпочках.

Следующим был наркоминдел. Как истинный демократ, он, не считаясь чинами, честно встал в очередь и оказался четвертым. Бронсон встал навстречу советскому канцлеру:

– Для меня большая честь...

– Это для меня большая победа видеть вас в СССР, в обыкновенной московской библиотеке... – парировал Литвинов на путевом английском.

Бронсон покосился на дверь – плотно ли закрыта? Он не любил писать при открытых дверях. Дверь слегка скрипнула. Пустяки. Бронсон подписал Литвинову газету и передал ее стоя, в поклоне.

– «Следующий! – сказал заведующий», – крикнул Литвинов, уходя.

Следующим был Жолтовский. После Жолтовского – Захарьин.

– Что может быть лучше такого сувенира? – Захарьин чистенько говорил по-английски. Он сел напротив Бронсона. – Что это за газета? Washington Post? Отменно. Много лет ее читаю. У нас в Ленинской библиотеке можно кое-чем поживиться. Хотя, конечно, маловато актуального американского чтива. Мы же по разные стороны баррикад мировой революции. Ирония истории.

Пока Бронсон писал, Захарьин положил на стол белый конверт и повернул голову куда-то в сторону стенгазеты. Наверное, его заинтересовал какой-нибудь рисунок местного карикатуриста.

– А теперь прошу вас сделать два шага направо и встать у стенки. Руки за голову, господин искусствовед.

У Бронсона забегали глаза: «Откуда возник Пронин? Ах, это тот двухметровый чекист закрыл ему обзор. Пронин спрятался, как Пинкертон в романе... Значит, все кончено».

Захарьин побледнел, но ловко выполнил приказ Пронина. Встал у стенки, заложил руки за голову.

В кабинете было окно. Пронин вспомнил, что это окно никто не стерег с улицы. Значит, нужно вызвать Кирия или Железнова, чтобы встали у окна. Что сначала – нацепить на него наручники или позвать Кирия?

– Захарьин, если жизнь вам дорога, стойте смирно! Бронсон, сидеть! – Бронсон и так боялся шелохнуться. Сидел в оцепенении. Одна секунда – поворот к двери. Вторая секунда – шаг. Рука на дверной ручке. Крик: «Кири-ий!» Тут Пронин почувствовал удар со спины, по шее. Били чем-то стальным, бугристым. Пронин упал. Захарьин рванулся к окну. Кровь текла по шее, перешла на грудь, испачкала галстук густой жижей. Пронин сумел собрать силы в комок и ударил Захарьина костылем по колену. Искусствовед дернулся, поскользнулся, упал на колени. Пронин направил на него «коровина».

– Стреляю!

– Твоя взяла, твоя, – выдохнул Захарьин. – Победил ты, быдло лапотное.

Тут же рядом с искусствоведом выросли три человека среднего роста в серых костюмах. Один из них приставил к спине Захарьина пистолет, другой нацепил наручники. Его быстро повели к машине. Кирий бодро отгонял гостей Бронсона подальше от тихого кабинета директора библиотеки. Гости Бронсона – люди надежные. Каждый из них благоразумно сделал вид, что ничего особенного не случилось. И ничто их не интересовало, кроме первого снега! Жолтовский первым изъявил желание подышать воздухом, погулять в саду. Новое светское развлечение всех оживило. Адвокат Потоцкий захватил с собой две бутылки «Клико».

– Хорошо бы еще фейерверк устроить! – сказал он.

– Пожарная комиссия запрещает! – горько вздохнул Повечеровский. – А вот патефон можно взять.

Веселой гурьбой гости вышли в сад. И Бронсон вышел вместе со всеми и даже смеялся шуткам Жолтовского. Правда, смех получался нервный.

Никто не вызвал врача для Пронина. Его забыли, как старого слугу Фирса в пьесе товарища Чехова «Вишневый сад», которую Бронсон неделю назад смотрел во МХАТе. Рядом с Прониным остался один Железнов.

Рана от кастета болела. Сейчас она болела сильнее, чем в первые минуты, когда нужно было действовать. Пронин сильнее сжал губы, подавил крик.

– Что ж ты его не пристрелил? Эх, Иван Николаич. Теперь эту собаку судить будут... Мы его биографию сегодня дополнили. Оказалось, он княжеского роду, Захарьин-то!

– Ну, я ж не князек какой-нибудь. В нашей деревне лежачего не бьют. А князьки, между нами говоря, всегда предателями были. Меняли хозяина за пять целковых. Вассалы, сюзерены – а ну их! А у нас рабоче-крестьянская повадка: с родной земли умри – не сходи! Да подними же меня и костыли подай.

Где-то шумно похохатывал Ковров, перемигивался с друзьями усталый великан Кирий, о чем-то запальчиво спорил с усатым старшиной Лифшиц... Кто-то в десятый раз подряд крутил на патефоне песню Изабеллы Юрьевой «Саша, ты помнишь наши встречи». Но все это было далеко от Пронина и Железнова. Про них забыли. А Пронин и Железнов сидели на скамейке, не обращая внимания на дождь. Они молчали. Просто сидели рядом – и с каждой минутой молчания исчезала усталость. Но на душе у Пронина лежал камень – полновесный кремлевский кирпич. Так бывает после длинного дела, когда смерть ходила рядом, когда понятие «государственная безопасность» из абстракции превращается в топор, нависший над тобой и над твоей Родиной.

Эпилог

– Я окончательно утомил вас, Овалов, – сказал Пронин, сняв очки. – Каюсь, друг мой, каюсь. Что может быть скучнее стариковских воспоминаний? Политическая актуальность этой истории весьма сомнительна. Война, а потом и смерть Сталина изменила все на свете. Иногда я чувствую себя динозавром, пришельцем из далекого прошлого. А ведь тридцать лет – ничтожный срок для истории. Я вот намереваюсь еще хотя бы раз отмерить этот срок. А там доживу до коммунизма – и уже смогу жить, сколько захочу. Ведь все будет по потребностям! ...Именно так шутил наш общий друг Леонид Утесов. Сейчас он редко дает концерты, все больше хворает. Эх, все забываю позвонить... И так всю жизнь: годами не вижусь с друзьями. Разве это жизнь? Одна Агаша перед глазами вертится. А так иногда хочется вернуться на Кузнецкий, в мою старую квартиру.

– Я и не знал, что вы уже до войны общались со Сталиным! Это же мировая сенсация.

– Как видишь, общался. Под личиной журналиста.

– А что стало с Бронсоном? Его обезвредили?

– Бронсон и виду не показал, что потерпел крах. Выдержка у него была просто стоическая. Он спокойно трепался с Жолтовским, с Повечеровским... И мы его не арестовывали. А во всех утренних газетах Советского Союза вышли одинаковые заметки с безвкусным названием – «Раскрыто осиное гнездо». Торопились газетчики, вот и не смогли ничего посолиднее придумать. А в заметке – показания Захарьина. Искусствовед очень хотел жить. Да и содержимое конверта нам удалось расшифровать. Захарьин подробно описывал все кремлевские входы и выходы, вплоть до толщины стен. Он неплохо знал Кремль. Были там и другие данные – уж и не помню, на какую тему. Но отпираться Бронсон не мог: доказательства веские. Поэтому он не уехал из СССР, а был выдворен. И стенограмму нашей беседы – той самой, сенсационной беседы с товарищем Сталиным – мы у него законно изъяли. Так что честь вождя чекисты отстояли. А потом Хрущев эту честь замарал, когда ни товарищ Сталин, ни мы ответить не могли. Товарищ Сталин – потому что лежал в мавзолее. А мы, потому что не могли предположить, что Никита решится на такую глупую подлость. Вот тебе и весь сказ.

Пронин хлопнул ладонями по столу. Вроде как поставил точку в рассказе. Но у писателя еще были вопросы.

– Одного не понимаю, – Овалов встал, разминая ноги. – Почему Бронсон решился принять пакет в библиотеке? Он же рисковал! И своей головой, и ценным агентом.

– Так мы ж его в ловушку заманили. Посуди сам: Ревишвили удален, слежка за Бронсоном – особенно после памятного бритья – установлена постоянная и дотошная. Он это видел. На кремлевской встрече он воздержался от провокаций. Тем самым дал нам понять, что признал поражение, отчаялся. И с такой ненадежной страховкой он решил выйти на Захарьина. Другого шанса у него просто не было, а уезжать без сведений не хотелось. Вообще-то он неплохо все продумал и, не спрячься я за спиной Кирия... мы бы в тот вечер Захарьина не вычислили.

– Вы победили в борьбе нервов! – торжественно заключил Овалов.

– Пустяшное приключение. Если бы в нем не участвовал Сталин – нечего было бы и вспоминать. А так, конечно, история. А сколько шрамов у меня от того дела! Хорошо хоть хромым не остался, хирургам нашим спасибо.

– А Сталин вас как-то отблагодарил?

Пронин загадочно улыбнулся и достал из кармана бархатную коробочку:

– Полюбуйтесь.

В коробке был орден Боевого Красного Знамени.

– Это меня в больнице наградили. Сталин лично приезжал. Здорово Захарьин-то, их светлость, тогда меня кастетом окрестил...

Овалов не мог произнести ни слова. Он сидел в кресле без пиджака, взъерошенный. И никак не мог вернуться из осени тридцать восьмого года в май шестьдесят восьмого. Он вздрогнул от будничного, простецкого пронинского тона:

– Однако мы засиделись. Ужин в 19.00. У нас есть ровно час, чтобы нагулять аппетит. Немножко промозгло, но соловьи... По калошам, друг мой, по калошам!

Пронин уложился в пять часов: ровно столько продолжался его рассказ. Все как по заказу.

Москва, 2010

Content

Арсений Замостьянов
Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов

«Красная звезда»

Труп в читальном зале

Вторая древнейшая

Дом на улице Станкевича

Ипподром

Казаки-разбойники

Тайм-аут гроссмейстера

Встреча в подворотне

Есаул Соколов

Опасный собеседник

Садовник

Москва кабацкая

Спартакиада народов СССР

Раут с костылями

Каверзные вопросы...

Стены древнего Кремля

Первый снег в Нескучном саду

Эпилог