Войцех Дворчик

Здравствуй, Таити!

Ночной Папеэте

На горизонте внезапно возникает Муреа, один из островов Французской Полинезии, и почти тотчас из глубин Те Таи о Марама, Лунного моря, неспешно поднимается гористый массив Большого Таити. Плывущий рейсом из Австралии огромный белый корабль «Кастель Фелис» входит в лагуну Папеэте и неподвижно замирает на ее спокойной воде. Пассажиры, вырванные восьмидневным путешествием по океану из привычного жизненного ритма, в радостном возбуждении устремляются на палубу приветствовать Таити.

С пристани порта Папеэте, к которой уже пришвартовался наш корабль, до самых укромных его уголков доносятся звуки полинезийской музыки. На гранитной набережной стоят три черноволосые танцовщицы в золотистых юбочках из растительных волокон и усердно колышут руками и бедрами в такт музыке. На заднем плане вытянулись в ряд киоски с гирляндами цветов и ожерельями из мелких раковин.

Таити приветствует очередную группу туристов.

Пассажиры «Кастель Фелис», мгновенно расхватав все такси, рассыпаются по городу. Гости Таити (включая и меня), как правило, начинают ознакомление с островом поездкой по столице и ее порту.

Главная улица, бульвар Помаре, с магазинами и уютными кафе на каждом шагу, полна моряков и военных, словно здесь развлекается весь местный гарнизон.

Вопреки сведениям всех рекламных проспектов эпоха Бугенвиля навсегда канула в прошлое, по крайней мере здесь, в столице Французской Полинезии. Папеэте — типичный колониальный городок с шестидесятитысячным населением. Здесь смешались разнообразные архитектурные стили — деревянные двухэтажные строения с обширными верандами соседствуют с современными зданиями. Повсюду асфальт и бетон. Папеэте встречает приезжих потоком машин: на дорогах визжат тормозами более тридцати тысяч автомобилей.

Численность населения возрастает с каждым годом — за счет прибывающих с других архипелагов. Рост населения и трудности на рынке труда вызывают усиление миграций с острова на остров. Население Французской Полинезии — примерно сто тридцать тысяч человек, из которых свыше восьмидесяти тысяч живут на Гаити, ее самом крупном острове. А ведь не так давно, в 1860 году, на нем насчитывалось около восьми с половиной тысяч коренных жителей и немногим более полусотни европейцев.

В Папеэте размещается множество представительств судоходных компаний, различные бюро путешествий, магазины. Жители предпочитают импортные продукты и товары, магазины завалены консервами, холодильниками, транзисторными радиоприемниками. Все дорожает, цены очень высокие — несомненно, из-за наплыва туристов и присутствия более десяти тысяч французских солдат и специалистов в области атомной энергии, сотрудников Экспериментального тихоокеанского центра для проведения ядерных испытаний. Местные жители потихоньку ворчат, хотя деньги на Таити плывут рекой. На этом острове, не имеющем почти никакой промышленности, туризм — основной источник доходов местного населения.

Каждый год в Папеэте прибывает несколько десятков кораблей с тысячами пассажиров на борту, жаждущих испробовать все, что сулят им многочисленные красочные проспекты. За одну ночь, положенную для стоянки корабля, они оставляют прекрасному Таити восемь миллионов долларов! Если у них есть возможность заплатить втридорога и остаться здесь дольше, они снимают номера в роскошных дворцах из бетона, именуемых отелями. «На Таити не дают чаевых!» — гласят проспекты. Однако цены в отелях астрономические, и, как правило, гости могут продержаться там лишь несколько дней.

Как на всем архипелаге, так и в Папеэте царит радостное настроение, с легким налетом неги и лени. Много болтовни, смеха и песен. Жара не очень докучает. Завсегдатаи кафе сидят за столиками, расставленными на улице, и разглядывают проходящих мимо прелестных юных таитянок в ярких одеждах. Почтенные седовласые мужи щеголяют в шортах, а их голые, безупречно белые икры неоспоримо свидетельствуют о недавнем прибытии. На всех без исключения просторные таитянские рубашки с красочным рисунком.

Рядом со мной шагает мой знакомый, пассажир с «Кастель Фелис» Яаан де Боэр. Энергичный голландец помогает мне разыскать земляка, жителя Папеэте, рекомендованного моряком Леонидом Телигой. Я обязательно должен где-нибудь зацепиться, прежде чем спишусь с итальянского пассажирского корабля, — ведь здешние отели мне не по карману. Дороговизна не позволяет всевозможным бродягам, хиппи и прочему люду типа «перекати поле» появляться на Таити. Самая дешевая комнатенка в отеле «Метрополь» стоит шестнадцать долларов в сутки, а некоторые отели дерут и по пятьдесят.

Останавливаюсь на минуту окинуть взглядом дивную панораму Папеэте. Город раскинулся вдоль берега огромной сверкающей витриной протяженностью в два километра. Передо мной плотное скопление домов, залитых солнцем и похожих в его сиянии на кристаллы горного хрусталя. Над ними громоздятся холмы и горы, покрытые зеленью, а вокруг — безбрежная водная гладь.

Солнце заливает Тихий океан золотыми и пурпурными лучами; как пришпиленные к небу клочья ваты, висят в вышине облачка. Внезапно эти белоснежные тучи становятся розовыми, красными, голубыми. Огромный огненный шар скрывается за темным гористым островом Муреа, лежащим вдали, как на ладони. Еще совсем недавно на Таити определяли время по положению солнца над Муреа.

Здесь, под созвездием Южного Креста, в мае, то есть в начале таитянской зимы, солнце заходит около половины шестого. Полчаса перед закатом — необыкновенное, особое время: стены домов вспыхивают под лучами заходящего светила, пламенеют паруса яхт, весь город утопает, плавится в потоках этого розового и пунцового света. В час пурпурного заката людей охватывает беспокойство. У них оказывается масса мелких дел в городе, которые необходимо завершить до захода солнца. Они не в состоянии усидеть дома, неодолимая сила влечет их на простор, и бесчисленные толпы захлестывают город. В эту пору на улицах можно увидеть людей всех оттенков кожи — от почти белого, желтоватого, до золотисто-коричневого. Проходя мимо меня, таитяне, в том числе и женщины, смотрят мне в глаза с выражением доброжелательного интереса, готовым в любой миг превратиться в улыбку.

Основательно находившись по городу, мы усаживаемся за столиком кафе, прямо на бульваре, чтобы немного прийти в себя.

— Кока-кола?

Пожалуй, действительно, самое время чем-нибудь утолить жажду.

Я рассматриваю интерьер небольшого кафе — комбинацию бамбука и листьев пандануса, любуюсь стройными силуэтами яхт в портовой бухте. Меня целиком захватывают два ощущения: живительного действия ледяного напитка и дурманящих ароматов Таити.

Кстати, об ароматах! Они поражают каждого сразу же по приезде на остров. Прежде всего характерный, тошнотворно-сладкий запах копры, который волнами накатывается от берегов островка Фаре-Уте, где многие тонны этого сырья заполняют вместительные склады. Запах копры неотступно преследует вас повсюду, даже здесь, на значительном удалении от складов, на бульваре Помаре. Я тогда еще не знал, что этот прогорклый запах будет сопровождать меня на протяжении всего путешествия по Полинезии.

Прибывающих в отель туристов обычно одаривают гирляндами жасмина. У него специфический, незабываемый, одуряющий запах, вызывающий у некоторых людей приступы мигрени. И боже упаси оставить гирлянду в номере или в каюте!

Аромат ванили в последнее время почти эфемерен, но до того сладок, что приводит в бешенство. В наше время он ощущается довольно редко, как правило, поблизости от складов или на задах китайских лавок. Все три аромата несколько приглушены запахом выхлопных газов.

Дом, которые только что пылали багрянцем, внезапно гаснут, и, прежде чем соображаешь, что случилось, опускается ночь. Загораются первые огни. Фронтоны портовых кабаков и витрины магазинов вспыхивают неоновой рекламой. И с той же быстротой, с какой падает тьма, пустеют улицы, исчезают люди, словно панически убегают от нее. Лишь на деревянном настиле под аркадами огромных складов Дональда все еще продолжается движение. Этот настил превращается на ночь в пристанище для приезжих с соседних островов, которые привозят на продажу свои поделки. Сейчас они укладываются спать на циновках с куском белой ткани на голове.

Удивительно, что на вечерних улицах не видно французов, а ведь их в Папеэте довольно много. Здесь, в сердце Океании, на каждом шагу так и веет Францией, а колонии давно осевших в этих краях выходцев из метрополии представляют собой точные копии мелких городишек французской провинции. Чем же объясняется безлюдье на вечерних улицах Папеэте?

Мы только что прошли мимо новенькой, с иголочки, утопающей в зелени резиденции губернатора. Таити, все еще жемчужина во французской короне, с 1958 года имеет статус «заморской территории» Франции. Официальный представитель метрополии родом из самого Парижа.

И все-таки, чем занимаются французы по вечерам, после работы? Днем они, так же как европейцы во всем мире, работают, значит, вечером отдыхают — веселятся, ходят друг к другу в гости, встречаются, чтобы поболтать, устраивают приемы. Одним словом, чувствуют себя как дома.

К услугам отдыхающих в Папеэте радио на французском и таитянском языках, телевидение, пять кинотеатров, в том числе два drive in[1], которые особенно усердно посещают местные жители.

Тишину таитянской ночи нарушают звуки музыки, доносящейся из портовых кабачков. В одном из ночных заведений — «Куинне», «Зизу бар» или «Бар Леа» — устраиваются увеселительные вечера для туристов и местных жителей. Девушки с мягкой благоухающей кожей опоясывают бедра шелестящими юбочками из травянистых волокон, называемых морэ, и демонстрируют танец живота. В барах часто нет дверей, и лишь занавески из бус, нанизанных на шнуры, отделяют помещение от улицы, куда вырываются звуки музыки, запах пива и виски, клубы дыма. Где ты, тихое очарование Таити?

Продолжим поиски знакомого незнакомца, рекомендованного мне в письме из Австралии.

Теперь-то я не ошибся! Конечно, это здесь! Мне ясно видна вывеска бара «Мануиа Таити!» Увы, никто в баре не знает директора Владислава Мухи. Ни в этом, ни в соседнем. Как оказалось впоследствии, я, к несчастью, перепутал пивоваренный завод (Бровар) «Мануиа»[2] с баром «Мануиа». И вот мы тащимся по улицам, заглядываем в магазины, экзотические ресторанчики, портовые кабачки, пытаясь что-нибудь разузнать.

— Иди в «Коль Блю» или в бар «Куинне Таитиан Хат», там наверняка его найдешь… — весело предлагает мне завсегдатай матросского притона.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но уже почти теряю надежду. Заглядываю в «Куинне». Там столпотворение. В субботу кабачки Папеэте трещат по швам от наплыва посетителей: французы вперемежку с цветными, без расовых предрассудков. Англичане попадаются крайне редко, и они, как правило, развлекаются в своих отелях.

Зал «Куинне», отделанный в простом, даже несколько строгом стиле, наполняет приглушенный говор. Французский и таитянский языки удивительно изящны и прекрасно гармонируют друг с другом, так же как гармонируют врожденный такт островитян и обаяние людей с берегов Сены. Спокойно снимают обувь, танцуют любовный тамуре. Любой может поцеловать любую женщину. В «Куинне» это позволено. Однако в других местах Папеэте уже не найти прежних обычаев. Давно прошли времена, когда бородатые матросы китобойных судов платили золотыми серьгами за выпивку и женщину.

Я начинаю посещение «Куинне», все с того же — с расспросов о «месье Мухе». Таитянка, которая распоряжается в баре напитками, отрицательно покачивает головой, улыбаясь мне глазами. Она не знает человека с таким именем. Подает нам два пива. Девушка хороша собой, у нее великолепная фигура, приятное овальное лицо, светлая кожа — ну просто загорелая европейка экзотической красоты!

В нашу беседу включается чуть подвыпивший француз, военный в штатском.

— Вы случайно не австралийцы?

— Нет, из Польши, Поланд.

— Голланд?

— Нет, Поланд.

— А ты?

— Голланд.

Француз с испанской бородкой долго и проницательно всматривается в голландца. В воздухе пахнет грозой…

— Ну ладно, — наконец заявляет он примирительно, — а где вы до сих пор узнавали об этом вашем Мухе?

Он советует заглянуть в телефонную книгу. В самом деле! Но где бы раздобыть эту книгу? Так началось мое чудесное приключение, о котором и попытаюсь рассказать.

Я уже успел привыкнуть к неожиданным встречам, какими изобиловало мое путешествие к антиподам, но эта мне показалась исключительной. Как найти на Таити поляка? Очень просто! Не имея никаких сведений о земляках, я всегда пользуюсь вернейшим средством, о котором сегодня почему-то забыл, — заглядываю в местную телефонную книгу. Книга в Папеэте — слишком сильно сказано! Небольшая тетрадочка, несколько сот имен. Но среди них нет того, которое я ищу. Зато значится некий Малиновски. Неужели на Таити тоже есть свой Малиновски?

Что-то забрезжило впереди. Наверное, это тот самый, с которым еще до войны встречался антрополог Александр Годлевски. Нет сомнений, это мой земляк!

Я позвонил. Ответил мужской голос.

— Вы говорите по-польски? — спросил я.

— Не понимаю… — прозвучал ответ, впрочем, без тени удивления.

— Простите, мне показалось, что…

— Ничего, ничего, подождите немного, я сейчас приеду за вами.

Не прошло и получаса, как Малиновски предстал перед нами. Его открытое, славное лицо сразу же пробудило во мне симпатию. Он приехал на своей машине вместе с сыном. Наполовину таитянин, он полностью обезоружил меня своей необычной прямолинейностью и оперативностью. Да, верно, его отец был поляком, но он уже его не помнит. Среднему сыну, которого он привез с собой, он дал первое имя Клод, а второе… Поляк. Он очень рад. Я первый человек из далекой Польши, с которым он познакомился. Ну что же, от Таити до Польши точно такое же расстояние, как от Польши до Таити. У нас тоже не часто встретишь жителя Южных морей.

Хлопают дверцы, машина трогается. Малиновски забирает нас к себе.

— Насколько мне известно, месье Муха сейчас в отпуске и уехал во Францию, — сообщает Малиновски, склоняясь над рулем. — Но это неважно, вы остановитесь У меня.

Он привозит нас в свой дом, который в течение многих недель станет и моим домом. Благодаря Малиновскому я многое увидел в Полинезии.

Месье Малиновски

Хозяина дома я, по его желанию, называю просто Чарли. В течение всего пребывания в Папеэте Чарли — мой неразлучный спутник. Скажем сразу и без оговорок — спутник, о котором только можно мечтать. Ему сорок три года, он неплохо говорит по-английски, утончен, внешне мягок, в меру улыбчив. Похоже, он послан мне богами!

По приезде в дом я был представлен его супруге Мине и познакомился с остальными тремя сыновьями — старшим, стриженным под ежик Жилем, двенадцатилетним Жоржем и Хейфарой, которому исполнилось целых четыре года. Старший и младший родились в Папеэте, а два средних — на Руруту (архипелаг Тубуаи) и Раиатеа. Родом с Раиатеа и сам Чарли. Там же он нашел и свое «сокровище» — молчаливую Мину, в жилах которой течет кровь знатного полинезийского рода.

Мы живем на улице Октава Моро, минутах в пятнадцати ходьбы от центра, в элегантном, четырехкомнатном фаре[3], с жалюзи на окнах, паркетом, современной мебелью, телевизором и гаражом, где стоит новенький «ситроен».

— Я люблю комфорт и легкую жизнь, какую можно найти в Папеэте, — говорит хозяин.

Чарли не принадлежит к бедноте. По распространенной на Таити неофициальной расовой классификации он деми — наполовину европеец, наполовину полинезиец. Это определяет его социальное положение как по службе, так и в обществе. В столичном городе Папеэте общество делится на классы, трудно перейти из одного в другой, высший.

Читателям, а особенно читательницам, наверное, интересно узнать, что собой представляет будничная жизнь моих друзей, то есть жизнь интеллигентной семьи в Папеэте, прожить вместе со мной один обычный день в семье Чарли.

— Завтрак готов, — будит меня утром голос хозяина.

Когда я усаживаюсь за стол, тщательно накрытый старшим сыном, они уезжают на работу. Чарли работает радиотелеграфистом на главном почтамте, расположенном на роскошном приморском бульваре Помаре. Темноволосая Мина, внешне очень похожая на последнюю королеву, дородную Марау Таароа, работает в том же учреждении, что и муж, с той лишь разницей, что она сидит за окошком.

В одиннадцать они возвращаются домой на ленч и сиесту, продолжающуюся до двух часов. В полдень мы едим особенно обильно. Наш рацион состоит из мясных консервов (чаще всего новозеландских), тунца, жареной или сырой рыбы, мелко нарезанной и залитой кокосовым молочком, овощей, сладкого картофеля, фруктов. К этому подается порция белой французской булки и крепкий таитянский кофе. Кофе здесь изумительный — ароматный, густой и напоминает лучшие сорта новогвинейского. Вечером мы доедаем остатки обеда с большим количеством хлеба и пьем чай.

После работы Чарли сбрасывает европейское платье, оставляет обувь на лужайке и облачается в национальный таитянский костюм (пареу). В хлопчатобумажной юбке, задрапированной вокруг бедер, он убирает дом, моет посуду, тщательно поливает крошечный садик, отдыхает.

— Надень пареу, тебе в нем будет легче, прохладнее, — уговаривает он меня.

Освеженный вечерним душем, я стараюсь обернуть бедра куском красной с белыми цветами материи. Видя, что у меня получается не очень удачно, хозяин показывает, как закрепить пареу на бедрах. Достаточно несколько раз обернуть край ткани вокруг талии — и прекрасно держится.

Пареу необыкновенно удобен, «сшит» словно по мне, и чувствую я себя в нем отлично, действительно отдыхаю. И что немаловажно, в пареу можно щеголять без опаски, что оно свалится в самый неподходящий момент. Однако значительно труднее повязать его в виде шортов.

После ужина мы с Чарли располагаемся на веранде, выходящей в сад, чтобы поболтать и выпить по чашечке кофе. Отсюда хорошо видны остальные члены семьи во главе с хозяйкой дома. Мальчики — кто сидит в кресле в гостиной, кто лежит прямо на ковре, и все смотрят телевизор. Жена Чарли, растянувшись на диване, листает журнал или дремлет. Мина не читает газет, которые выписывает ее муж, но, несмотря на отсутствие общих интересов, она уже много лет его верная спутница. Врожденная беззаботность не мешает ей серьезно относиться к своим обязанностям жены и матери.

По другую сторону от меня сад, за спиной живая стена, покрытая пурпурными цветами гибискуса, отчего создается впечатление, что дом отгорожен от улицы огненным валом. Я срываю цветок и долго вдыхаю его нежный, тонкий аромат. Медленно течет время, льется беседа. Я пытаюсь развить кое-какие политические темы, но Чарли заявляет, что не любит политики и предпочитает футбол. Припертый к стене, он признает, однако, что у него есть свои взгляды, но он не в состоянии слишком серьезно увлечься ими: вид вратаря, который готовится взять штрафной мяч, волнует его вдвое больше. Я подозреваю, что он говорит это из простого упрямства или духа противоречия и как бы в подтверждение этого начинает рассуждать о проблемах своей страны. По его мнению, архипелагом должны управлять люди, которые живут здесь, на этих островах, живут местными проблемами. Разве сердце французов здесь? Сомнительно, ведь всем известно, что каждый французский губернатор только и мечтает вернуться во Францию. В этой стране у них лишь голова, и то приставная, все остальное, в том числе сердце, чуждое, не таитянское — французское. Эйфелева башня полностью заслонила от них таитянские пейзажи.

— Мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Сейчас Таити ищет свой путь к независимости.

— Я ничего не имею против французов, — спокойно поясняет Чарли, — мне многое у них нравится. Обаяние, остроумие или, например, французская мода, я влюблен во французскую литературу. Такие же чувства испытывают многие таитяне. Однако это не означает, что мы готовы отказаться от своей индивидуальности, возникшей на особой почве, в особых условиях. По-моему, уже сейчас местные жители должны постепенно вытеснять из государственного административного аппарата французов, жалованье которых, между прочим, значительно отягощает бюджет страны. Я считаю, что раньше или позже Париж вынужден будет смириться с возрастающей самостоятельностью Таити.

— Несомненно, это только вопрос времени…

— Однако надо признать, что жители Океании отличаются беспечностью. До сих пор они довольно пассивно относятся к чужеземному господству. Это не означает, однако, что в обществе не зреют все более и более решительные устремления. Острова Западное Самоа и Тонга уже получили независимость, а две дюжины островов и архипелагов прямым путем движутся к тому же.

— А как обстоят дела с вашей экономикой?

— До второй мировой войны Таити был бедным островом, но никто с голоду не умирал, каждый вел внешне приятную жизнь, разумеется, по понятиям полинезийцев, потребности которых — что тут скрывать — минимальны. В этом причина того, что на этих географических широтах нужда никого не пугает, не приводит в ужас: даже самые бедные ее не ощущают. Нищета тоже здесь неизвестна, нищенства не существует.

Правда, по европейским понятиям, Таити — бедная страна, так как не имеет никаких природных богатств: ни хлопка, ни каучука, ни полезных ископаемых. Здесь лишь копра, сахарный тростник, немного кофе и ванили. Однако колебания на мировом рынке немедленно отражаются экономической лихорадкой на Таити. Примеры? В последние годы производство копры упало с двадцати пяти до двадцати трех тысяч тонн, ванили — со ста восьмидесяти до ста тридцати тонн, перламутра — с трехсот до семидесяти пяти тонн! Происходит это потому, что на архипелаге нет промышленности. Кроме двух пивоваренных заводов и завода по производству кокосового масла, нет ни одного более или менее значительного предприятия. Среднегодовой дефицит в торговле составляет около четырнадцати миллиардов франков[4].

— Значит, остается только туризм?

— Конечно, он необходим, так как может дать толчок экономическому развитию Таити. Местная администрация считает туризм поистине спасательным кругом.

Таити поздно вошел в число стран, живущих туризмом, — только в 1960 году. Но вошел широкими шагами. С каждым годом наплыв туристов увеличивается. В 1976 году на Таити было восемьдесят тысяч туристов. Построили аэродром для пассажирских реактивных лайнеров в Фааа, возвели несколько отелей, среди которых наиболее крупные «Таараа иyтерконтиненталь» и «Маэва бич», на двести с лишним номеров каждый. Только на Таити процветают двадцать пять отелей и пансионатов. Французская администрация особенно стремится привлечь богатых туристов.

Чарли ставит на стол бутылку алжирского вина и наливает в рюмки рубиновую жидкость. Я провозглашаю тост за будущее, о котором мечтают наиболее просвещенные островитяне.

Мне хорошо в маленьком домике на краю квартала Фарии-Пити, однако пора в поездку по островам. Я еще не раз буду возвращаться в этот гостеприимный дом, и семья Малиновских всегда будет приветливо встречать меня. Частный характер моего путешествия таит в себе огромный риск, ставит судьбу в зависимость от гостеприимства, расположения и возможностей хозяев. Если я иногда и злоупотреблял их гостеприимством, то делал это не по своей воле, а в силу обстоятельств. Чарли понимал меня и, как патриот Таити, принимал на правах фетии, то есть родственника.

Мой друг жаждет, чтобы я как можно тщательнее познакомился с островами архипелага и потом рассказал ему, что там изменилось с тех пор, как он работал радиотелеграфистом. Он дает мне практические советы, записывает адреса своих знакомых, составляет словарь наиболее употребительных слов и выражений таитянского языка. Все звуки в нем произносятся так, как пишутся, а ударение ставится на последнем слоге. Он считает, что мне необходима «охранная грамота», разумеется, на таитянском, адресованная всем таванам (деревенским старостам) и простым людям, в которой подробно объяснялось бы, какая помощь требуется от них настырному европейцу. Полинезия — большая деревня, поэтому, если я хочу узнать что-либо о ее жителях, должен посетить таитянские деревни.

Привожу отрывок из рекомендательного письма в таитянском варианте, которое впоследствии открыло передо мной многие двери и благодаря которому я приобрел немало друзей:

Na te Tavana.

Е teata papai vau no te fenua Polone i Europa. Te hinaaro nei vau e papai te aamu о teie mau fenua i nia ite ora raa о te taata e ta ratou mau peu. Te hinaaro nei vau e ora i roto pu ia outou.

Из этого текста читатель может получить некоторое представление о весьма распространенном языке малайско-полинезийской группы. На нем говорят около тридцати пяти миллионов жителей, населяющих пространство от Мадагаскара до острова Пасхи. В этом мелодичном языке лишь тринадцать звуков, все слова заканчиваются на гласные и нет согласных б, ц, к, л, в. Достаточно выучить несколько сот коротких слов и несложную грамматику, чтобы вполне сносно объясняться.

Чарли тревожит будущее таитянского языка. В школьной программе ему уделяется очень мало места; газеты выходят не на таитянском, а на французском языке; единственная переведенная на таитянский книга — Библия. Прекрасный, богатый язык быстро впитывает заимствования из французского и китайского. Местное радио, ведущее трансляции на таитянском языке, испытывает значительные трудности при определении таких понятий, как «космический корабль» или «реактивный самолет»[5].

Однако пора кончать рассуждения лингвистического характера, так как самое время решать, на каком виде транспорта я совершу путешествие по Таити?

— Не собираешься же ты путешествовать пешком? — смеется Чарли.

— А что ты скажешь о велосипеде?

— Те времена, дорогой, когда по Таити путешествовали верхом или на велосипеде, давно прошли. Кроме того, брать с собой велосипед просто рискованно.

— Думаешь, украдут?

— Ну… не совсем, — говорит он и поясняет: — Взять чужой велосипед, даже если он стоит у чьего-либо дома, на Таити не преступление, особенно если человек очень торопится, например на свидание с девушкой из соседней деревни. Э меа хаама — это стыдно, с улыбкой признает таитянин, а в следующий раз сделает то же самое. Думаешь, это кража? Ничего подобного! Он не украл, он просто позаимствовал! Правда, потом придется искать пропавшую вещь по всем улицам. Аита пеапеа — даже если это и так, то все равно неважно. Хочешь другой пример? Когда таитянин голоден, он протягивает руку и берет ближайший к нему банан или кокосовый орех. Но никто никогда не сорвет фрукты с чужого участка, чтобы продать их. Хуже, когда таитянина уличают в «нападении на дилижанс» (так называют кражу в магазине), когда ему захочется подарить своей девушке какую-нибудь тряпку или украшение. Такого у нас называют «таата римарима» (человек с проворными пальцами). Так образно определяет вора таитянский язык. В этих случаях за дело берется судья трибунала. Обвиняемый надеется на мягкий приговор, и его надежда всегда оправдывается. Таитянская Фемида так снисходительна, что наказание похоже на поощрение. Говорят, даже акулы, подплывая к берегам Таити, становятся ласковее…

Преступления на Таити необычайно редки. Тюрьмы отнюдь не переполнены. Судья трибунала с аллеи Брюа не может пожаловаться на загруженность работой. Как правило, он имеет дело с заурядными нарушениями закона: драками в портовых кабаках, земельными тяжбами, мелкими кражами. Сохранится ли такое положение? Кто знает? Кино и телевидение оказывают пагубное влияние на молодежь, полностью уничтожая старые таитянские обычаи.

Чарли весело и с юмором описывает душевный склад и привычки жителей архипелага, а у меня, сына мазовецких равнин, в голове уже образовался настоящий винегрет из всех этих разнообразных сведений. Хозяин действительно много знает о своих островах…

Рандеву в Папеэте

Первая неделя в Папеэте, беспокойная, лихорадочная, пролетает незаметно. Калейдоскоп новых лиц, новых знакомств, каждый день приносит что-нибудь неожиданное. А еще сколько надо увидеть! Мы с Чарли довольно часто ездим в город, в том числе и на базар. Мой друг не допускает, чтобы его жена работала сверх сил, «на двух ставках», старается разгрузить ее от некоторых домашних обязанностей.

Все жители Папеэте рано утром спешат на базар запастись свежей рыбой, овощами и фруктами, услышать последние новости.

В огромном зале, поделенном на секторы, пульсирует, живет, царит дух прежнего архипелага. Базар переливается всеми красками от цветных платьев торговок и покупателей, ярких плодов земли и даров моря. На деревянных лотках высятся гроздья бананов, горки апельсинов, пирамиды темно-фиолетовых манго, огромные косматые плоды хлебного дерева. Дальше стоят продавщицы корзинок и сумок, сплетенных из листьев пандануса, бус из раковин и семян, нанизанных на нейлоновые нити. Особый сектор занимают мясные продукты и рыба всех цветов радуги. Красочный, душистый базар дает самое полное представление о жизни острова, о том, кто чем занимается. Таитяне торгуют рыбой и фруктами, китайцы держат в руках торговлю овощами, хлебом и мясными продуктами.

Однажды Чарли с таинственным видом предлагает мне поездку за город. Мы минуем мэрию Папеэте, затем храм Нотр-Дам, напоминающий одну из картин Утрилло. На нашем пути оказалась и клиника Карделля, красивое здание парламента, наконец, осененная кронами деревьев аллея Брюа с административными учреждениями по обеим сторонам. Мы сворачиваем влево, на морской бульвар Помаре.

Едем по району Фааа, где находится международный аэропорт.

— Осмотрим?

— О’кей!

Небольшой аэровокзал построен из стекла и бетона. В залах с кондиционированным воздухом много цветов. Цветы украшают также волосы женщин и мужчин, ожерельями обвивают их шеи. Толпы встречающих, толпы провожающих. Звучат мегафоны, гудят моторы. Над зданием то и дело взлетают в воздух небольшие, человек на двадцать, вертолеты, совершающие рейсы между Таити и другими островами Французской Полинезии.

Дальше, на коралловом рифе, виднеется поле более трех километров в длину. Здесь приземляются реактивные самолеты из Сиднея, Парижа, Сан-Франциско и с Гавайских островов. От Папеэте до Сан-Франциско семь тысяч миль по прямой линии, до Гавайских островов — четыре тысячи, до Сиднея — шесть тысяч. Большинство приезжающих на остров высаживаются на аэродроме Фааа и через эти «золотые ворота» попадают в «рай». Реактивная авиация сильно приблизила архипелаг к остальному миру.

— Этот аэропорт вырос на моих глазах, — замечает Чарли. — За последние десять лет возникли также новые доки и портовые сооружения на островке Фаре-Уте и новые жилые кварталы Аруэ и Пираэ. Открытки с видами столицы пополнились новыми символами великолепия:

современными домами с кондиционерами, светофорами на перекрестках, плавательными бассейнами.

Едем дальше, и через четверть часа Чарли говорит:

— Это здесь!

Он показывает мне дело рук своих — раскорчеванный под дом и сад участок целинной земли. Вокруг никого.

Нетрудно догадаться, кто владелец этой парцеллы. Выше виднеются два новеньких бунгало в таитянском стиле, на сваях, с покатыми крышами, крытыми листьями пандануса. Справа океан. На горизонте пастельно-серой массой проступают вершины гор Муреа.

Чарли выгружает из машины мотыги, лопаты, ведра и пластиковые емкости с остатками пищи и очистками, которые закапываем в землю.

— Это удобрит почву, — поясняет Чарли и добавляет:

— На Таити достаточно воткнуть в землю ветку или просто палку — и вырастет дерево! Правда, европейские растения здесь приживаются плохо, иногда гибнут от сорняков и вредителей.

Чарли поручает мне дело: помочь ему раскорчевать дикие заросли в конце участка. Надо внимательно смотреть под ноги, предупреждает он, так как в первые дни работы на участке часто попадались вери — жгучие многоножки. Их укус вызывает отек и сильную лихорадку. Однако, если их не трогать, они вполне безобидны, как все живущее на Таити…

— Сколько стоит построить дом? — спрашиваю я, на минуту распрямляясь и давая отдых спине.

— Миллион франков.

— Это невозможно!

— Земля на Папеэте в цене. Ловкачи наживают целые состояния на спекуляции участками.

Особое место в системе цен занимают стройматериалы, которые приходится ввозить из-за границы. Перевозка стоит дорого, ведь расстояния огромные — транспортное судно из Франции идет тридцать дней, с побережий Тихого океана — девять. Да и пошлина на импортные стройматериалы (на Таити не платят подоходного налога) очень высока. Здесь дорого все — номер в гостинице, машина, продукты. Прожиточный минимум в два с половиной раза выше, чем в Париже. И все-таки Мина и Чарли мечтают о маленьком загородном уютном домике с видом на море.

Вскоре мы заканчиваем работу и возвращаемся. Это очень кстати, так как сегодня у меня назначена встреча с паном Климой.

За время моего пребывания в Папеэте я завел кучу знакомых и друзей. Среди них, например, темпераментный художник-абстракционист Франк Фейе, страстный альпинист Морис Джей. Рассказ о них впереди. К пану Климе, выходцу из Чехословакии, книготорговцу, издателю и метеорологу, я попал на третий день. Предприимчивый Чарли набрал нужный номер телефона и договорился о дне и часе нашей встречи, так же как и о дне приема у директора Службы информации культурных мероприятий, обаятельного Марка Дарнуа, репортера одного из трех здешних журналов.

Площадь Нотр-Дам — «сити» Папеэте. Современные каменные здания, банк, магазины. Несколько минут смотрю на большую витрину книжного магазина.

— Хэлло, как поживаете! — добродушно приветствует нас с порога пожилой небольшого роста мужчина.

Пан Клима, седой веселый чех из Пльзеня, взволнован и не дает нам произнести ни слова.

— Пожалуйста, садитесь, я сию минуту закрою магазин, все равно скоро обед. Ха, я вижу, месье Малиновски, у вас слабость к чехам и полякам? — глаза в частых морщинках щурятся в дружеской улыбке. — А может быть, вы желаете открытки с видами Таити или карты островов Общества? — обращается он ко мне.

Вскоре Чарли покидает нас, и так как наступило время ленча, пан Клима ведет брата-славянина в ресторан «Добро пожаловать на китайский суп» на улице Поля Гогена. При упоминании о китайской кухне у меня замирает сердце.

Миловидная стройная китаянка изящным движением подает меню. Я выбираю холодный суп и сладкую свинину. На столе появляется множество фарфоровых блюдечек с разноцветными приправами и закусками. Здесь и крабы, и оригинально приготовленная свинина с рисом. «Китайский обед — это настоящая художественная композиция, каждый элемент которой глубоко продуман и основан на огромном опыте», — подумал я.

Мы оживленно беседуем с книготорговцем о «деле». Клима жалуется, что на Таити люди почти не читают книг. Жизнь местных журналов коротка, нет читателей, которые удерживали бы их от гибели. Но, если говорить откровенно, на Таити приезжают не для интеллектуальных занятий.

— Я видел в вашем магазине путеводители по Чехословакии на французском языке. Вы заказываете их для земляков, живущих на Таити?

— Нас всего пятеро, — отвечает пан Клима. — Эти путеводители я держу в целях популяризации среди туристов страны моих предков.

В двадцатые годы здесь было намного больше выходцев из Чехословакии. Колонисты прибыли на Таити и поселились в долине реки Папеноо. Однако условия жизни в глубине острова оказались для них неподходящими, и они переехали на другой остров — Раиатеа. Колонистам из Чехословакии не повезло: их плантации ванили уничтожил ураган 1926 года. Потерпела неудачу и попытка основать колонию на Нуку-Хива (Маркизские острова).

Пан Клима обращает мое внимание на компанию китайцев, отмечающих за соседним столиком какое-то семейное торжество.

— Они тут устроились лучше других, — бросает он.

— И много их?

— Больше десяти тысяч. Из них половина живет в Папеэте.

Здесь, на островах, «сыны неба» контролируют почти всю торговлю и сферу обслуживания и все делают с китайской тщательностью, китайским трудолюбием, с соблюдением китайской дисциплины. Они идеально организованны, солидарны, хорошо обеспечены. Бегло владеют местным языком, знают и уважают местные обычаи и в то же время живут совершенно обособленно. В Папеэте у них свои школы, оттуда расходятся директивы для всей многочисленной колонии китайцев на архипелаге.

Китайцев привезли в XIX веке на хлопковые плантации острова, которых в настоящее время уже не существует. Полинезийцы не хотели работать на англичанина Вильямса Стюарда, на колонистов, и им пришлось искать рабочую силу в Азии. После смерти плантатора часть кули вернулась в Китай, остальные рассеялись по острову. Робкие, послушные китайцы за одно-два поколения стали хозяевами экономики Таити.

— Папеэте — земля, населенная одними, управляемая другими и экономически контролируемая третьими, — заключает пан Клима. — Земля, на которой ничтожное меньшинство обладает девятью десятыми ее богатств…

Мы допиваем жасминный чай и выходим на залитую солнцем улицу. Наши пути расходятся. Пан Клима возвращается в книжный магазин, я отправляюсь на прогулку по городу, держа под мышкой сокровище — географические карты.

В доме Малиновских я обычно появляюсь в святое время телевизионных передач, которые каждый вечер приносят моим друзьям много впечатлений. Даже удар молнии не смог бы, кажется, оторвать от телевизора младшее поколение Малиновских, истинных детей нашей эпохи.

Меня совсем не привлекают здешние программы, составленные теперешними «владыками» острова Таити, французами, которые развлекают местных жителей показом событий, происходящих в Европе, восхваляют прошлое Франции, находящейся на расстоянии многих тысяч километров, и совершенно замалчивают историю Таити.

«Дельфин» был первым

В Папеэте все труднее дышать, поэтому я следую совету моих друзей и решаю посетить самые отдаленные уголки острова. Сегодня воскресенье, а в воскресенье Папеэте пустеет, и, оставшись в городе, можно умереть со скуки. Мне любопытно, что находится за бульваром Помаре. Правда ли, что за шлагбаумами Папеэте остров так прекрасен? Я размышляю об этом, мчась в машине Чарли к южной оконечности Таити. За рулем хозяин; не представляю себе, что бы я делал без его помощи? Мы проезжаем жилой квартал Пирае. Несмотря на ранний час, от красных железных крыш поднимается пар под лучами жаркого солнца. В таитянском пейзаже преобладает зеленый цвет. Горные хребты рисуются причудливой линией на фоне неба. Охватываю взглядом Диадему, замкнутую цепь зубчатых вершин, напоминающую корону. С той же стороны проход в долину Фау-татуа, где с двухсотметровой высоты, грозно шумя, низвергается в пропасть водопад. Рядом с ним поставлен бюст французского писателя Пьера Лоти, который увековечил свою любовь к Таити в книге об острове.

Итак, я, бродяга, начал свой путь по дорогам острова. И теперь пришла пора сообщить некоторые самые необходимые сведения о Таити.

Таити — не очень крупный, хотя и самый большой остров Французской Полинезии (площадь — 1042 квадратных километра). Остров находится примерно на сто пятидесятом градусе западной долготы, в Полинезии — самом крупном районе Океании, напоминающем по форме гигантский треугольник, вершины которого образуют Гавайские острова, Новая Зеландия и остров Пасхи. Таити имеет шестьдесят километров в длину и тридцать шесть — в самом широком месте. Остров вулканического происхождения, поднялся со дна Тихого океана в отдаленную эпоху.

Таити представляет собой два острова (Большой и Малый Таити) с горными массивами в центральной части, соединенные перешейком, и имеет форму восьмерки. Некогда это были гигантские вершины двух вулканов. Со временем дожди и горные потоки изменили ландшафт, прорезав в горах долины, земля которых очень плодородна.

— Таити похож на рыбу, плывущую в сторону Муреа, — слышу я голос Чарли.

Это определение формы острова связано с полинезийской легендой. Дело было в незапамятные времена. Боги вдруг покарали жителей «священного острова» Раиатеа, наслав на них страх. Никто не решался разжечь очаг, готовить пищу, все попрятались по домам. Лишь одна вахина[6] не спряталась, и ее проглотил огромный угорь. Но он напрасно это сделал. Вскоре, почувствовав невыносимую боль, угорь стал извиваться и так сильно биться о морское дно, что пробил его насквозь. При этом земля, выброшенная им, превратилась в гигантскую рыбу, и та, направляемая богами, поплыла на место, где теперь находится Таити. Здесь рыба превратилась в самый крупный из Наветренных островов — Хити-Нуи (Великий восход солнца), в XV веке названный Таити, а спинной плавник рыбы стал самой высокой горой — Орохена. Другой плавник отломился, отплыл немного в сторону и превратился в Муреа.

Машина мчится с огромной скоростью, мы минуем жилые кварталы, кинотеатр drive in, футбольное поле. На крышах домов поселка Аруе торчат телевизионные антенны. Охраняют людей духи, а информируют их о событиях радио и телевидение. Ради этих чудес островитяне готовы отказать себе в чем угодно.

— Телевидение у нас есть, а вот дорога вокруг острова, как видишь, никуда не годится.

Единственная на Таити дорога, протяженностью сто шестьдесят километров, повторяет его форму. Ее южный конец упирается в скалистый мыс, так что можно объехать только Большой Таити. Бетонные мосты связывают берега рек и ручьев, и теперь не надо переходить их вброд.

Наконец мы останавливаемся. Мыс Венюс, с которого начинается большой залив, лежит несколько в стороне от многолюдья и шума, в месте почти идеально тихом, хотя до города Папеэте меньше двадцати километров. Полоска суши выдается далеко на север, на ее оконечности — белоснежный морской маяк.

С Венюса открывается вид на море и горы. Сначала взгляд останавливается на пульсирующей полосе пены, там, где волны разбиваются о рифы, затем охватывает залив с пунктиром пирог на его поверхности и наконец — темный песок пляжа, обрамленный кокосовыми пальмами. Дальше суша поднимается амфитеатром до самых окутанных дымкой вершин.

Залив не более четырех километров длиной называется Матаваи. По-таитянски это означает «вид на воду», или «взгляд на море». Противоположный берег — это крутой склон горы, которая в прежние времена служила ориентиром для первых европейских мореплавателей и открывателей, заходивших на Таити.

Так вот он — залив Матаваи! Эта тихая большая лагуна могла бы поведать нам многое, поделиться своими воспоминаниями! Как жаль, что я не попал сюда двумя веками раньше, вместе с капитаном Уоллисом!

19 июня 1767 года в три часа экипаж фрегата его королевского величества «Дельфин» заметил в Тихом океане высокую гору, окутанную легким туманом. Некоторое время спустя в лучах заходящего солнца явственно проступили очертания острова. Веселье и радость охватили экипаж английского судна. Моряки радовались недаром. У западного выхода из Магелланова пролива сильнейший шторм разбросал корабли капитана Сэмюэла Уоллиса. На одном из них — «Дельфине» — капитаном был он сам, на другом — «Ласточке» — Филипп Картерет, весьма опытный офицер британского флота. Картерет открыл в 1767 году несколько островов в архипелаге Туамоту и сделал ряд открытий в районе Соломоновых островов. Экипаж «Дельфина» был измучен плаванием по океану, люди страдали от цинги. Они давно не видели свежих фруктов и овощей, дрянную пищу запивали протухшей водой.

В тот памятный вечер 1767 года капитан Уоллис и его экипаж быстро смекнули, что перед ними вовсе не Великая Южная Земля, терра инкогнита с ее легендарными богатствами. Это были времена, когда европейцы не подозревали о существовании множества тихоокеанских островов, считали, что Новая Зеландия — материк, не знали, что восточное побережье Австралии вполне пригодно для заселения, хотя уже были написаны отчеты Кироса, Тасмана, Торреса и Дампира об их плаваниях.

Перед Уоллисом раскинулся прекрасный остров Таити. 20 июня сразу после восхода солнца ликующие моряки «Дельфина» увидели отплывающие от берега пироги. Зрелище было удивительное: более сотни челнов устремились навстречу кораблю, рыскавшему вдоль восточного побережья Таити в поисках удобной якорной стоянки. Среди лодок были видны странные сдвоенные пироги, напоминающие плоты, укрепленные на двух челнах, нечто вроде гигантских саней с лодками вместо полозьев. В руках таитяне держали зеленые ветви в знак мирных намерений, выкрикивали приветствия, после чего бросали в море молодые побеги бананов. Они с удивлением рассматривали одетых с головы до ног людей, о прибытии которых колдун Ваи-та со священного острова Раиатеа рассказывал им задолго до появления «Дельфина». Островитяне стали кричать:

— Тера май, те ва’а ама оре! (Лодка без бокового поплавка!)

Моряки с «Дельфина» знаками давали понять, что охотно поменяют на продукты ножи, ткани и прочие европейские безделушки. Несколько наиболее храбрых таитян вскарабкались на палубу, чтобы рассмотреть прибывших: до сих пор они не видели белых.

Открытие небывалых сокровищ на «Дельфине» породило в жителях острова естественную алчность. Все было для них ново, притягательно. Особенно их заинтересовали изделия из железа. Те из них, кто не поехал за провиантом и остался на палубе, начали вытаскивать гвозди из бортов, надстроек и мачт. Опасаясь за судно, Тобайас Фюрно, выполнявший обязанности командира вместо прикованного болезнью к постели капитана Уоллиса, отдал приказ выстрелить из корабельной пушки. Перепуганные грохотом орудия, островитяне попрыгали за борт и вплавь добрались до берега.

Последующие дни принесли экипажу «Дельфина» немало тревог. Во время прохождения залива Матаваи судно едва не село на мель. К счастью, катастрофы удалось избежать — «Дельфин» оказался в лагуне.

Как только загремела якорная цепь, лагуна закипела от челнов, груженных кокосовыми орехами, бананами, связанными поросятами… Началась старая, как мир, меновая торговля. Однако, когда часть экипажа отправилась на берег, чтобы пополнить запасы пресной воды, островитяне приняли их настолько неприязненно, что моряки поспешили вернуться на корабль всего с несколькими бочонками воды.

24 июня было наиболее богато событиями. Едва рассвело, корабль его королевского величества окружило не менее пятисот пирог с несколькими тысячами островитян. Как сообщает Джордж Робертсон, в каждой пироге находились «одна или две очаровательные молодые девушки, которые делали множество забавных и непристойных жестов»[7], чтобы привлечь к себе внимание моряков, глазеющих с борта судна на происходящее. В то время как девушки продолжали демонстрировать свои прелести, мужчины с повязанными головами внезапно забросали моряков градом камней.

Предупреждения и угрозы англичан не возымели действия. А после того как не помог залп из мушкетов, произведенный, правда, в воздух, пришлось ввести в дело пушку и бить прямой наводкой в полуобнаженных островитян, стоявших в своих лодках. Мало этого. Такой же урок получили и те, что толпой стояли на берегу и спокойно наблюдали за развитием событий.

На следующий день жители опять были возбуждены, и капитан Уоллис приказал корабельному плотнику и нескольким матросам на всякий случай продырявить стоящие у берега восемьдесят боевых пирог. Европейцы опасались, что островитяне приготовили катамараны для нападения на корабль ночью.

Однако, когда полинезийцы убедились, что овладеть «Дельфином» не так-то просто, их поведение резко изменилось. Демонстрация дружеских намерений вчерашних врагов была так искренна, что британцы решились наконец высадиться на берег.

Фюрно, помощник капитана, отдал приказ пополнить запасы пресной воды из протекавшего неподалеку ручья что было сделано без помех. Морякам оказали на берегу торжественный прием и поднесли множество даров. Рядом с мужчинами острова стояли прекрасные девы Таити, без стеснения показывая свои прелести, так что матросы, по свидетельству Робертсона, могли выбрать себе ту, которая была по вкусу. Опасаясь, что моряки не знают, что надо делать с молодыми девушками, продолжал Робертсон, старшие жестами объясняли им это.

Началась всеобщая эйфория, которая продолжалась несколько недель. Члены экипажа каждый день навещали таитянок. Где бы ни появлялись люди с корабля, их тотчас окружали группы дружески настроенных островитян. Поскольку местные жители моментально оценили пользу гвоздей в хозяйстве, обе стороны легко договорились о «плате» за удовольствия: одно свидание — один гвоздь. Гвозди оказались на Таити в большой цене — из них стали делать крючки для ловли рыбы, с их помощью проделывались отверстия в досках при постройке лодок.

Матросы тащили товар для обмена из запасов корабельного плотника, когда те иссякли, начали вырывать гвозди из стен кают и других помещений, вытаскивая даже те, на которых подвешивались гамаки. Стройный фрегат его королевского величества грозил развалиться…

Среди экипажа нашлись и такие умельцы, которые, добравшись до склада плотника, занялись изготовлением гвоздей из свинца, но таитяне быстро поняли разницу между железными и свинцовыми гвоздями. Наконец терпение капитана лопнуло, и он пригрозил команде запретом увольнений на берег. Перед отправкой на сушу теперь каждого матроса обыскивали.

Тем временем больные цингой, в том числе и капитан, благодаря заботливому уходу островитян стали быстро поправляться. За капитаном ухаживала Пуреасама величественная правительница, владения которой находились поблизости от залива Матаваи. Это ее сын Оту вскоре объединил под своей властью шесть мелких племенных союзов и положил начало правящей династии Помаре.

Наконец пришло время возвращаться домой. Полились слезы красавицы Пуреа, расставаясь с матросами, зарыдали таитянские девушки. Островитянки убивались по морякам намного больше, чем матери и жены на их родине. После пятинедельной стоянки «Дельфин» поднял якорь и отправился в обратный путь к берегам Англии.

Выйдя в открытое море, капитан Уоллис конфисковал у всего экипажа, в том числе и у офицеров, дневники и записи, так как британская экспедиция снаряжалась в глубокой тайне, особенно от французов и испанцев, и английские власти не желали раскрывать подробности об острове. Подобное случалось во время путешествий в разные уголки нашей планеты. Не раз открытия держались в строгой тайне, чтобы не привлекать мореплавателей и захватчиков.

Спустя месяцев десять после посещения Уоллиса у берегов Таити появились корабли французского мореплавателя Луи Антуана де Бугенвиля. Личность главы кругосветной экспедиции, его культура и образованность, наличие на борту выдающихся ученых обеспечили успех этой экспедиции, инициатором которой был сам граф Бугенвиль, человек, реализовавший свои планы на собственные средства.

2 апреля 1768 года корабли Бугенвиля оказались в виду берегов Таити. Вскоре он убеждается, что два острова представляют собой единое целое и соединены полоской суши. Экипажи судов любуются величественными горами, глубокими ущельями со склонами, покрытыми цветущей растительностью, чистыми водопадами. С берега веет легкий бриз, как бы напоенный запахом духов. Почти три месяца люди Бугенвиля не видели пи единого стебелька травы!

Появление фрегата «Будёз» и транспорта «Этуаль» вновь нарушает покой острова. Опять выходят в море пироги, переполненные улыбающимися полуобнаженными таитянами. Лодки окружают корабли, стоящие в районе Хитиаа, на расстоянии сорока километров к юго-востоку от теперешнего Папеэте. Островитянки первыми взбираются на палубы.

На Гаити начинается время нескончаемых пиров, праздников, танцев. Французы устраивают на берегу фейерверки. Очаровательные девушки легко вступают в дружбу с матросами. Офицеров тоже охватывают идиллические настроения, и Бугенвиль называет Таити Новой Киферой[8].

Главой экспедиции завладевает дородная Пуреа, та, что так заботливо опекала капитана Уоллиса. Она сама без труда перенесла француза через ручей, чтобы он не замочил башмаки и чулки.

Французский коммодор не мучил своих матросов строгой дисциплиной, желая, чтобы они были сыты и настолько счастливы, насколько это было возможно, позволяя им развлечения во время плавания, и сам иногда принимал участие в подготовке увеселений. Если пребывание в открытом море затягивалось, он уменьшал рацион питания одинаково — как для матросов, так и для офицеров. В течение всей экспедиции, продолжавшейся четыре года, Бугенвиль потерял всего семь человек (первая экспедиция Кука в Тихом океане лишилась тридцати человек из восьмидесяти).

Жители острова одолевали белых пришельцев вопросами, иногда весьма непристойными (по европейским нормам), ставящими в неловкое положение. Особенное любопытство проявляли таитянки. Их интересовало все: как выглядят европейские женщины, как они одеты, какую употребляют косметику, что едят вместе с мужчинами, а что отдельно. «Мой кок, — пишет Бугенвиль в своей известной книге „Кругосветное путешествие“, — несмотря на запрет, улизнул на берег; но вскоре он вернулся оттуда напуганным и полуживым. Едва он ступил на берег с избранной им красоткой, как его окружила толпа туземцев. Его схватили и раздели донага. Кок уже считал себя погибшим, не понимая, что означают возгласы людей, которые поспешно ощупывали все его тело. После осмотра они вернули ему одежду и все, что было у него в карманах, а затем подвели к нему девушку и стали торопить выполнить то, что привело его на берег. Но все было напрасно. Поэтому островитяне вернули на корабль бедного кока, который просил меня наказать его самым строгим образом, заверяя, что он никогда не испытывал передо мной такого страха, какой испытал на берегу»[9].

Во время пребывания французов на Таити произошел еще один забавный случай. Однажды натуралист экспедиции де Коммерсон сошел на берег для сбора растений и семян. С ним был его помощник, который нес гербарий. Внезапно юношу окружили островитяне, крича, что это женщина и что они желают торжественно приветствовать ее на своем острове. И действительно, тот, кого знали как юнгу Жана дю Барре, оказался женщиной! У девушки умерли родители. Оставшись сиротой, она переоделась в мужское платье и нанялась на корабль, чтобы заработать на жизнь и посмотреть свет. Таким образом, Жанна Барре стала первой женщиной, совершившей кругосветное путешествие.

Таитяне были непосредственны, благородны, но… вороваты, что объяснялось их детским любопытством. Бугенвиль записал: «Надо было зорко следить за всем, что приносилось с кораблей на берег, и даже за собственными карманами, так как более ловких плутов, чем эти островитяне, не сыщешь во всей Европе.

Между тем не похоже, чтобы воровство было обычным явлением среди них. В их домах ничего не запирается, все лежит открыто на земле или подвешивается к крыше, нигде нет ни замков, ни сторожей. Вероятно, любопытство, вызванное невиданными доселе предметами, возбудило в них сильное желание обладать ими…»[10].

Великий первооткрыватель и мореплаватель, ценитель природы Бугенвиль и его люди прекрасно чувствовали себя на Таити. Судьба народов, которых он видел во время путешествия, была ему небезразлична, и в этом отношении он далеко опередил свое время. Жажда знаний у Бугенвиля тесно сливалась с гуманизмом в самом высоком понимании этого слова. Его записки полны рассуждений в духе концепции «первобытного счастья», широко провозглашавшейся философией эпохи Просвещения.

«На Таити, — пишет он, — нет таких порядков, чтобы мужчины занимались исключительно рыбной ловлей и военными делами, предоставляя слабому полу тяжелые работы по хозяйству и обработку земли. Поэтому удел женщины — приятная праздность, и самым серьезным ее занятием является уход за своей наружностью, чтобы нравиться мужчинам»[11].

«…Здоровье характеризует островитян, живущих в открытых всем ветрам домах и спящих на едва покрытой листьями земле, безмятежное существование без всяких болезней, когда до глубокой старости сохраняется острота всех чувств, исключительная красота зубов…

Основная их пища — овощи и рыба. Мясо они едят редко, а дети и девушки — никогда, и этот режим, несомненно, предохраняет их от всех наших болезней. То же я могу сказать и о напитках — они не пьют ничего, кроме воды: один лишь запах вина или водки вызывает у них отвращение, так же как и табак, пряности и вообще всякие острые вещи»[12].

В книге Бугенвиля есть также записи, противоречащие ходовым представлениям о «благородном дикаре». Надо отдать справедливость великому путешественнику: несмотря на пышность и очарование тропической природы, которая часто как бы скрывает печальные стороны жизни островных народов, он понимает истинную суть их существования, полного конфликтов и забот, и даже замечает жестокие классовые различия.

«Различие в рангах, в общественном положении и жестокое неравенство очень глубоко укоренились на Таити. Короли и вельможи имеют право на жизнь и на смерть своих рабов и слуг. Я даже склонен думать, что жертвами этого варварского права является та часть народа, которую таитяне называют, тата-эйну“, то есть люди низкого звания; из этой категории отверженных и избираются человеческие жертвы…»[13].

«Медовые месяцы» белых пришельцев и полинезийцев прошли быстро. Пора было свертывать палатки, разбитые в священном доме для лодок[14], который предоставил европейцам местный вождь Эрети. Бугенвиль торопился покинуть остров из-за неудобной якорной стоянки (сильные ветры в любой момент могли выбросить корабли на рифы), а также из-за участившихся стычек между командой и местными жителями.

Все происходило как положено: бутылка, в ней запечатан соответствующий документ, в котором Бугенвиль провозглашает остров владением французской короны. Как Кирос для Испании, а британцы для Англии, так и Бугенвиль захватывает остров во славу своего монарха.

Таитяне проводили европейцев плачем, как того требовал полинезийский этикет. На окрестных вершинах в честь отплывавших кораблей запылали костры.

Вместо драгоценностей и благородных металлов путешественники привезли воспоминания. Те, кто вернулись в Европу, рассказывали, что нашли рай на земле. Так возникла легенда о Таити. Прекрасные женщины, атлетически сложенные мужчины, кокосовые пальмы, плоды, быстро утоляющие и голод и жажду — все это манило и зачаровывало последующие поколения европейцев.

С семидесятых годов XVIII столетня европейские корабли стали на удивление регулярно посещать Таити. Через год после Бугенвиля, то есть в июне 1769 года, в залив Матаваи вошел трехмачтовый барк «Индевр», которым командовал Джеймс Кук. Сын батрака из Йоркшира, в молодости он прошел суровую школу, самостоятельно взбираясь по крутым ступеням флотской карьеры. Кук, пожалуй, одна из наиболее значительных фигур в истории открытий в Тихом океане. Составленное им подробное описание трех кругосветных путешествий — до сих пор неисчерпаемый источник сведений о жизни и культуре народов Океании.

Еще до прибытия на Таити Кук ознакомился с отчетом капитана Уоллиса, который переименовал залив Матаваи в Порт-Ройял. Пышное название со временем вытеснилось прежним, местным — Матаваи. Так не раз случалось в Тихом океане.

Главная, официальная, цель английской экспедиции на Таити — наблюдение за прохождением Венеры через диск Солнца. Не успели еще шлюпки «Индевра» пристать к берегу, как командир корабля издал приказ, начинающийся словами: «Всеми силами надлежит радеть о дружеских отношениях с туземцами. Относиться к ним следует в высшей степени дружески». Англичанин составил также подробный и суровый распорядок для своих матросов, касавшийся общения с островитянами, так как неоднократно случалось, что экипажам кораблей, пристававших к дальним островам, приходилось расплачиваться за обиды, нанесенные населению их предшественниками. Сорокалетний капитан Кук применяет силу лишь в случаях крайней необходимости. «Суровый, но справедливый», — пишет о нем большинство английских историков.

Для наблюдения за Венерой необходимо было смонтировать переносную обсерваторию, но прежде всего капитан Кук приказал построить форт. Небольшая крепость, огороженная крепким частоколом, с хорошо укрепленными воротами резко отличалась от безобидных таитянских хижин. Строители назвали крепость фортом Венеры.

Капитан Кук, которого справедливо называют королем мореплавателей, исследовал все острова, лежащие к западу от Таити. А архипелаг, в центре которого расположен остров Таити, он назвал островами Общества в честь Лондонского королевского общества.

Еще дважды, в 1773 и 1777 годах, Таити принимает Джеймса Кука. Каждый раз англичан встречает сердечный прием — танцы, спортивные состязания, пиры скрашивают их пребывание на острове. Здесь необходимо упомянуть, что еще в первый визит на Таити его превосходительство капитан Кук был усыновлен будущим правителем Таити Оту и получил имя Туте.

В результате трех экспедиций капитана Кука в Тихий океан образ Южного материка с молочными реками, населенного русалками, сияющего золотом, перестает волновать воображение европейцев. Последняя экспедиция Кука на Гавайские острова завершает эпоху Великих географических открытий в Тихом океане.

Залив Матаваи. Легкий ветерок морщит поверхность лагуны и шелестит листьями пальм над моей головой. Я отвлекаюсь от размышлений над историей великих открытий и отправляюсь на прогулку по мысу Венюс. На фоне кокосовой рощи резко выделяется простой белый памятник. Каменный шар на пьедестале напоминает потомкам о самом знаменитом мореплавателе мира — Джеймсе Куке. Благодаря ему двое ученых Лондонского королевского общества получили возможность наблюдать на Таити 23 июня 1769 года прохождение планеты Венера через диск Солнца. В память об этом событии мыс получил свое название.

В нескольких шагах отсюда стоит скромная хижина — музей, имеющий целью увековечить память трех великих европейских мореплавателей и первооткрывателей, которые высаживались на восточном побережье экзотического острова, и здесь же рядом лежит якорь, оборвавшийся с одного из кораблей Кука близ рифов Таити. И наконец — сложенный из камней памятник, с изображением миссионерского судна «Дафф» и датой (1797) высадки первых глашатаев новой веры в заливе Матаваи.

Оанако в таком чудесном, очаровательном месте не хочется размышлять о слишком серьезных вещах. Здесь, у лагуны Матаваи, я впервые чувствую дух Южных морей — пальмы, пляж, воздух, насыщенный запахом морских водорослей. Меня охватывает блаженное ощущение лени. От нагретого песка разливается тепло, с моря веет слабым освежающим ветерком, как бы дыханием пассата, пробуждающегося вместе с солнцем. Воды лагуны Матаваи молчат. А ведь могли бы рассказать самую яркую легенду Южных морей — историю взбунтовавшихся английских моряков и украденных ими таитянских женщин. Этот авантюрно-романтический эпизод второй половины XVIII века стал впоследствии сюжетом для многих литературных произведений и кинофильмов. В 1960 году «Метро Голдвин Майер» снимало в этом заливе кадры к фильму «Мятеж на, Баунти“» с Чарльзом Лаутоном и Марлоном Брандо в главных ролях. Таитяне, приглашенные в качестве статистов, заработали кучу денег. Стоимость фильма составила — шутка сказать — миллион долларов! Однако история бунта на «Баунти» была достойна экранизации.

В октябре 1788 года в залив Матаваи вошел очередной корабль — старый трехмачтовик «Баунти» водоизмещением двести пятнадцать тонн. Его командиром был лейтенант Уильям Блай. Британская администрация поручила ему перевезти с Таити в Вест-Индию саженцы хлебного дерева, где его собирались выращивать, так как плоды были признаны питательными, дешевыми, то есть идеальной пищей для невольников, занятых на плантациях. Блай плавал штурманом у Кука, хорошо знал Таити и мог легко выполнить задание, тем более что в последний визит он подружился с Оту, правителем острова, будущим Помаре I.

Радостный Оту в плаще из красных перьев прибыл на корабль в сопровождении многочисленной свиты. На «Баунти» гостей встретили хорошим обедом, обменялись в знак дружбы дарами. Правитель сам ничего не ел — его кормил слуга, приставленный к нему специально для этой цели; он засовывал вождю в рот лучшие куски.

Командир корабля идет навстречу команде, которая жаждет немного развлечься. Начинаются ежедневные пиры, забавы — как на берегу, так и на борту «Баунти». Островитянки приглашают матросов к себе, иногда сами проводят ночи на фрегате. Через несколько дней по прибытии у каждого матроса уже есть своя подружка.

Капитан Блай между тем не бездельничает. Поблизости от мыса Венюс он высаживает ростки хлебного дерева. Его люди днем и ночью охраняют саженцы, чтобы жители в силу своего легкомыслия не повредили их. Когда все саженцы погрузили на корабль, пора было расставаться с Таити. С большой неохотой оставляли моряки прекрасный остров.

Мятеж вспыхнул на «Баунти» неподалеку от островов Дружбы (Тонга). Девятнадцать членов команды из сорока двух схватили лейтенанта, а также верных ему людей, посадили их на баркас и оставили на произвол судьбы. Претерпев тяжкие лишения, преодолев более трех с половиной тысяч морских миль, Блай со своей сильно поредевшей командой достиг острова Тимор, откуда был отправлен в Англию.

Причины мятежа до сих пор не выяснены до конца. Часть исследователей считает, будто мятежники стремились завладеть грузом и деньгами, однако большинство утверждает, что вспышка была вызвана тяжелыми условиями службы на кораблях его величества.

Да и вообще здесь нечему удивляться. В те времена корабли уходили в рейсы на несколько лет. Команды не выдерживали ужасных условий, всех тягот плавания. Отвратительное питание, цинга, теснота в кубриках, редкие увольнения на берег, жестокое обращение командиров — все это служило причинами недовольства на кораблях.

Служба в британском военном флоте была особенно тяжкой. Экипаж сковывали суровая дисциплина и слепое подчинение капитану, который распоряжался жизнью и смертью людей. Лишь очень сильные характеры были способны выдержать такую службу.

На рубеже XVIII и XIX веков Великобритания владела самым мощным военным флотом в мире. Матросов вербовали повсюду, где только было возможно, не гнушаясь ни посулами, ни облавами. Особенно часто их устраивали на матросов торгового флота. Едва торговое судно вернется из дальнего рейса в родной порт, а уж его поджидают профессиональные «вербовщики». Ничего удивительного, что дезертирство было бедствием английского флота.

Командир «Баунти» Уильям Блай был блестящим моряком, но, умея командовать кораблем, он не умел обращаться с людьми. С матросами Блай был суров и беспощаден. Будучи воспитанником английской морской школы, он считал, что порка — лучший аргумент и единственное эффективное наказание для людей, служащих на кораблях его величества. Поэтому по своему капитанскому усмотрению он то и дело пускал в ход «девятихвостую кошку».

Айзек Мартин, матрос «Баунти», не успел еще забыть последнюю порку, как был наказан девятнадцатью ударами, без причины стукнув таитянина. Не помогло даже заступничество островитян, которым наказание показалось слишком суровым. Шесть ударов девятихвостым кнутом с узлами на концах начисто сдирали кожу со спины. А ведь в английском флоте самым распространенным делом было наказание тридцатью ударами.

Поверженный Блай отплыл в дальние странствия по Тихому океану, а мятежники вслед ему прокричали: «Да здравствует Таити! Ура, Таити!» В то время как все — и новый командир, бывший штурман Флетчер Крисчен, и офицеры, и матросы — радовались возвращению на Таити, Блай записал в дневнике: «Мятежники думали, что жизнь на Таити лучше, чем в Англии, в особенности когда вспоминали полуобнаженных девушек с кожей цвета меда…» Он считал главной причиной бунта мечту экипажа о последнем, единственном райском месте на нашей планете.

Вскоре Флетчер Крисчен решил направить «Баунти» к острову Тубуаи. Бунтовщики полагали, что там им будет не хуже, чем на Таити. Однако они ошиблись. Жители Тубуаи приняли их очень холодно и не пожелали иметь каких-либо контактов с непрошеными гостями. Команде ничего не оставалось делать, как вернуться на Таити. И вот опять на горизонте возникла самая большая вершина Таити — конус вулкана Орохена.

Уже на Таити Крисчен начинает тревожиться за будущее. Что делать дальше? Если Блай, этот упорный бульдог, доберется до Англии, он постарается вернуть мятежников на родину, поэтому предусмотрительный командир, не теряя времени, готовит корабль к отплытию. На фрегат погрузили свиней, корову, быка из стада, оставленного щедрым Куком, кур и уток — подарок Бугенвиля — и пару кошек, дар Уоллиса.

История повторилась. На Тубуаи между экипажем «Баунти» и местными жителями произошло настоящее сражение. Не помогло присутствие на английском судне «таитянских добровольцев». Европейцам приходится отказаться от мысли создать колонию на Тубуаи. Вскоре «Баунти» спускает паруса в заливе Матаваи, где начались все события.

Но на этом не кончается рассказ о моряках «Баунти». Флетчер Крисчен решает попробовать счастья на отдаленном и малоизвестном острове Питкэрн. Однако он хорошо знает своих ребят и понимает: ничто не заставит их покинуть Таити. Поэтому он оставляет на острове шестнадцать особенно непокорных матросов, устраивает прощальный пир, на который приглашает дюжину таитянок, а экипажу приказывает осторожно вывести корабль в море. «Баунти» отправляется в новый рейс. Через многие месяцы поисков (Питкэрн был неточно обозначен на картах Филиппа Картерета) команда благополучно достигает цели. На острове Питкэрн до сих пор проживает около сотни потомков английских мятежников.

Что же стало с матросами, оставленными на Таити? Их радость была недолгой. Два члена экипажа, капрал Чарльз Черчилль и матрос Мэтью Томпсон, трагически погибают на острове, остальных забирает королевский фрегат «Пандора» для отправки в Англию. Большая часть бунтовщиков была оправдана и помилована, и только трое решением трибунала военного флота были приговорены к смерти, заплатив жизнью за свою любовь к Таити.

На высотах Таити

— А теперь я покажу тебе место, где редко бывают туристы, — пообещал Чарли, собирая наши пожитки и усаживая меня в машину. — Это будет твоя следующая экскурсия в прошлое Таити, но совершенно в другом духе, чем предыдущие.

В Аруе Чарли показывает мне могилу короля Помаре V, ставшего последним символом независимой Полинезии. Могила, укрытая тенью кокосовых пальм, расположена — о ирония судьбы! — рядом с протестантской церковью. Останки короля погребены в высокой уродливой базальтовой гробнице. На фасаде видна огромная буква «П», а на вершине — бутылка, выточенная из камня.

— Эта бутылка, — замечает Чарли, — напоминает нам о склонности таитянского владыки к бенедиктину.

Однако, как я узнал несколько позже, могила пуста. В ночь после похорон, останки монарха были тайно извлечены, перенесены в горы и захоронены в древних могильниках таитян.

Итак, мы у колыбели династии Помаре. Ее господство было недолгим — менее ста лет. Вспыхнуло метеором и угасло. Короли ушли, осталась лишь гробница…

Теперь было бы уместно сделать небольшое отступление. Я хочу предложить читателю немного сведений о королях Таити и попутно рассказать о пагубном влиянии разных пришельцев на острова и их жителей. В этом отношении Таити может послужить устрашающим примером.

Предок рода Помаре, Паароа-Манахуне, прибыл на Таити в начале XVIII века с отдаленного атолла Факарава на островах Туамоту. Он женился на дочери одного из вождей Малого Таити. Другой, более воинственный Оту, взял в жены принцессу красного пояса с острова Раиатеа. С помощью бунтовщиков «Баунти» он объединил под своей властью оба Таити, утвердив тем самым господство династии Помаре. «Наполеон Таити» вступает в правление как король Помаре I с 1797 года. Но правление его неспокойно. Много забот и тревог доставляют ему непокорные вожди, противники централизованной власти. Несмотря на это, он вскоре становится владыкой Муреа, Подветренных островов Туамоту и Тубуаи.

Итак, династия Помаре берет начало от вождя Оту, который однажды ночью в горах схватил насморк. (По-таитянски «по» — «ночь», «маре» — «насморк»). Благодаря этому факту династия получила свое наименование.

Короли Помаре значительно отличаются внешностью от остальных вождей Таити: роста чуть выше среднего, с кожей, темной, как у всех жителей отдаленных атоллов Туамоту, и им далеко до классической красоты исконных вождей островов Общества[15].

В 1819 году Помаре II, сын Помаре I, принимает христианство и тем самым обеспечивает себе помощь и поддержку английских миссионеров, которые пятнадцатью годами раньше появились на Таити вместе с массой ремесленников и их семьями, положив начало необратимым переменам в истории архипелага. Помаре II стал своего рода рыцарем-крестоносцем в насаждении новой веры. Он предлагал низвергать и уничтожать изображения языческого бога Оро в знаменитом храме в Атахуру на Таити. Огнестрельное оружие, полученное от европейцев, послужило решающим аргументом в утверждении его власти и в доказательстве преимущества новой веры над коренными верованиями. К сожалению, Помаре II принимает от пришельцев в подарок бутылку ликера. С этих пор сила и вкус алкоголя подчинили себе всю таитянскую династию, вплоть до последнего короля Помаре V.

Миссионеры объявили беспощадную войну таитянским обычаям и обрядам. Прежде всего они обязали островитян носить новую, «приличную» одежду и в церковь, и на пляж. Были запрещены танцы, в праздники не разрешалось употреблять любимый напиток кава[16].

Европейцы, которые посещали в те годы Таити, созерцали жителей с обритыми головами, в одеждах из манчестерского ситца. Вечерами остров прочесывали патрули, преследовавшие влюбленные парочки. Захваченных на месте преступления отправляли долбить камни для дороги вокруг острова, которая была проложена в кратчайшие сроки.

Белые пришельцы переделывали жизнь Полинезии на свой лад, по европейский «альтруизм» не принес добра островитянам. Мессианское усердие, наверное, спасло многие души таитян от вечных мук, но в то же время до предела приблизило их переход в лучший мир. Борьба с «неприличной» наготой островитян расшатала их здоровье. Непривычные к одежде, люди стали болеть рахитом и туберкулезом. Постепенно Таити стал походить на протестантский провинциальный городишко в Англии.

Наследнику трона Помаре III исполнился год, когда его отец скончался от пьянства. Малолетнего воспитанника миссионеров торжественно коронуют, провозглашая королем Таити и прилегающих островов. Мальчик прилежно учится в Академии Южных морей на Муреа. Однако питомцу миссионеров не суждено было оправдать возлагаемые на него надежды: в возрасте семи лет он умирает от инфекционной болезни, которая в то время распространилась на острове.

Затем обладательницей славного имени Помаре стала четырнадцатилетиям сестра умершего мальчика, королева Помаре IV. Об этой таитянской «покровительнице песен, танцев, любовных игр» моряк военного фрегата Пьер Лоти писал, что «вместе с ней сошли в могилу остатки очарования и древних обычаев Таити». Несомненно, он был прав.

Королева Помаре IV правила целых пятьдесят лет. В ее правление остров стал ареной многих политических событий и перемен. Наступил период, когда развернулась борьба великих держав за обладание солнечными островами Тихого океана. Раньше всех явились англичане, вслед за ними французы. Сначала все походило немного на драму, немного на оперетку: разгорелись склоки и интриги, завершившиеся стычкой между протестантскими и католическими миссионерами, действующими на Таити.

Англичане одержали победу и выбросили с острова двух католических миссионеров. Это дало французским властям повод для вмешательства. Отряд, прибывший на Таити на военном корабле, преподал полинезийцам урок европейского способа выяснения мелких недоразумений.

Восстание на Таити, поддержанное англичанами, было подавлено. В 1847 году французы принудили королеву Помаре IV принять протекторат Франции. На местном кладбище состоялось торжественное погребение останков моряков военного корабля Франции, павших в боях с англичанами и таитянскими повстанцами. Незадолго до этого адмирал Брюа, губернатор Маркизских островов, перенес столицу из Матаваи в Папеэте, где европейским кораблям было удобнее маневрировать.

В начале своего правления королева Помаре IV пыталась бороться с влиянием миссионеров, но, видя бесплодность своих усилий, окунулась с головой в развлечения, любовные утехи и приемы в своей прекрасной резиденции в центре Папеэте. В этот период порт являл собой зрелище поистине всеобщего разгула.

«…Распущенность в морском порту приобрела невиданные размеры. Каждую ночь драки и разгул, которые сочли бы за позор в самых грязных притонах Лондона. Туземцы, участвовавшие в этом, опустились на самое дно в смысле деградации не только физической, но и моральной. Напрасно искать в этих неряшливых, отощавших, болезненных жителях порта тех обаятельных островитян, о которых упоминал Кук…» — писал врач китобойного судна Ф. Беннет.

В жизнь островитян вторгаются бродяги со всего света. По путям, проторенным мореплавателями-первооткрывателями и миссионерами, к островам полуденных морей хлынули китобои, искатели жемчуга, дезертиры с кораблей и каторжники из мест заключения в Австралии. Все они считают местных жителей товаром массового потребления, все на свой манер разрушают общество островитян, навязывают чуждый им образ жизни.

И самое страшное бедствие, опустошающее Таити и соседние острова, — это завезенные болезни. Уже первые контакты с европейцами обернулись злом для таитян. Вместе с товарами первооткрыватели привезли оспу, коклюш, грипп. Туберкулез и венерические заболевания распространяются с ужасающей быстротой. Сначала полинезийцы были совершенно лишены сопротивляемости к этим инфекциям. Матросы Бугенвиля попрекают матросов Уоллиса тем, что они завезли на остров заразу. Несколько недель спустя после высадки на берег команды Кука треть ее заражается венерической болезнью. Когда же у берегов острова появился «Баунти», живописный Таити уже имел дурную славу. Таким образом, жителей Океании наградили не только оружием, но и другими «подарками».

С 1769 по 1860 год, то есть за неполных сто лет, население Таити уменьшилось в несколько раз! Таитяне заплатили высокую цену за выход из «состояния варварства».

Осталось рассказать о последнем короле Таити, Помаре V.

После смерти королевы на трон взошел ее слабенький безвольный сын Тератане. Его правление было недолгим. Он также унаследовал склонность к алкоголю; за выпивку готов был продать свою страну, что, собственно, и произошло. В 1880 году король отрекся от престола и передал свое прелестное государство во владение Франции. Помаре V прожил еще одиннадцать лет, после чего подданные соорудили ему эту серую уродливую гробницу, с выточенной из камня бутылкой — символом слабости своего монарха, который предпочел бутылку бенедиктина свободе своего народа.

Такова предельно краткая история королевского рода Помаре. Добавим к этому, что европейцы еще дважды нарушали спокойствие архипелага. Так, в 1888 году французские военные корабли появились у берегов Раиатеа и открыли огонь по острову, вследствие чего не покоренные до тех пор Наветренные острова также попали под «опеку» Франции. Во время первой мировой войны повторилась та же история: в 1916 году два легких немецких крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» осыпали градом шрапнели беззащитный Папеэте. В память об этом событии одна из улиц столицы носит название «22 сентября» (день обстрела города). Зато вторая мировая война миновала Таити, не закрыла его голубого неба.

Однако пора осмотреть остров, которого так упорно добивались и англичане и французы.

Мы с Чарли усаживаемся в «ситроен» и отправляемся дальше. За Аруе дорога вьется в гору. Там, наверху, поднимается к небу многоэтажный суперсовременный отель с обширным видом на океан. Чарли не разрешает мне даже заглянуть в «Тааро интерконтиненталь», выдержанный в таитянском стиле.

— Туда не пойдем. Это для американцев — придется платить просто ни за что.

Обгоняем автобусы для туристов, эти стерильные, с кондиционированным воздухом «корабли наземных космонавтов», рассматривающих чуждые миры через оконные стекла. Мчится по дороге еще одна туристическая программа, размеченная по минутам. Уфф! Наконец-то отстали!

Любуюсь видами в окрестностях Папеноо. Картины еще более прекрасные, полные неожиданностей. Сквозь кокосовые рощи голубеет небо, резко выделяются на его фоне черные массивы прибрежных скал в каскадах белой пены.

Араоро — глубокий разлом в скалах, куда с колоссальной силой устремляется стена морской воды и вновь откатывается назад, впрочем, не откатывается, а с грохотом вздымается ввысь, словно водяной фейерверк или гейзер! Прибрежные скалы из базальта, мокрые от водяной пыли, блестят под лучами солнца, будто покрытые черным лаком.

Таити все еще прекрасен за пределами Папеэте. Природа наделила остров всем, что у нее было лучшего. Пышные сады, цветущие круглый год, и какими цветами! Желтые, розовые и фиолетовые бугенвиллеи, белые гардении, розы, транжипании и сотни незнакомых мне растений. От вездесущей цветочной пыльцы щекочет в носу. Не помню, кто назвал остров «Корзиной с цветами и плодами, брошенной в океан». Все, что написано об острове, правда. Теперь у меня нет никаких претензий к авторам, книгами которых я зачитывался в Европе. Таити — вечно зеленый и вечно цветущий остров. Если рай определяется по визуальным впечатлениям, то Таити обладает всеми данными для того, чтобы считаться Эдемом.

В крутых горных склонах то и дело виднеются зеленые впадины, глубины которых теряются в синеватом утреннем тумане. Если тебе придет в голову свернуть с шоссе на гористые, поросшие деревьями склоны, не пожалеешь, так как окажешься в самой крупной долине острова — Папеноо.

Решили свернуть и мы. Скверная дорога карабкалась ввысь, с одной стороны прижимаясь к отвесному склону, с другой — нависая над шумной рекой. В нескольких местах красноватая лента дороги размыта нитеобразными ручейками, которые ниспадают со склона, проносятся под колесами машины и чуть ниже впадают в реку. Стоп! Дальше машина не пройдет, туда, наверх, можно попасть лишь пешком.

Долина Папеноо манит, зовет отдохнуть и насытить взгляд горными пейзажами. Мы располагаемся на траве, чтобы сделать несколько глотков чая.

Впервые мне приходит в голову, что Таити имеет как бы несколько этажей, но на самых верхних редко кто бывает, и они похожи на пустой, заброшенный чердак. В старое время люди из низов, предназначенные для жертвоприношений богам, искали здесь спасения от смерти. В Папеноо им не угрожала опасность со стороны жрецов — в ту пору эта долина была табу.

Именно здесь поселенцы из Чехословакии пытались основать плантации, но не выдержали трудных условий. А ведь в стародавние времена, когда на Таити было значительно больше жителей (капитан Кук называл цифру двести тысяч, но, пожалуй, это преувеличение), люди жили и в глубине острова, возделывали поля под таро, разводили свиней. От тех времен в горах остались фундаменты жилищ и заросшие руины святилищ.

Большая река Папеноо вьется у наших ног по дну таинственной долины. Ее русло ведет к самому сердцу острова, к склонам горы Аорае. Выше нее лишь конус вулкана Орохена, достигающий 2237 метров. Легенда гласит, что там, на вершине, выше туч, мифический великан Тефату беседовал с богиней любви Хиной, женой бога Тане, о назначении человека. Хина вопрошала своего божественного мужа о том, какую судьбу уготовить человеку. Приговор бога был неумолим: «Человеку придется умереть».

Как большинство островитян, Чарли любит поговорить — рассказывает о своих походах по здешним горам. Во время военной службы он дважды пересекал остров поперек, но мне не советует путешествовать в одиночку: в горах на каждом шагу подстерегают лавины выветренного камня, а красная дорога такая скользкая, словно намыленная. Не так давно в горах спасали одного незадачливого солдата, который подвернул ногу на скользких камнях горного потока. Пришлось вызывать вертолет.

В долине начинается горная дорога, пересекающая остров поперек. Она зигзагами спускается на самые низкие и влажные участки Таити, упирается в крутые склоны, теряется в дебрях сплетенной зелени, выбегает на крошечные полянки, чтобы вернуться к морю на противоположном побережье. Буйная, неукротимая растительность покрывает все вокруг, взбирается по сочащимся влагой скалам, заросли самых разнообразных видов тропической флоры стелются в полутени густых рощ. Здесь бьет родник, там на фоне гигантской стены зелени искрится водопад, а бесчисленные горные ручьи то и дело преграждают путь. В глубине острова, в кратере давно погасшего вулкана, находится Морское око[17] Таити — озеро Ваихириа. Говорят, в его холодных водах водятся гигантские угри.

Никогда я еще так не огорчался, ибо у меня не было ни времени, ни возможности познакомиться с внутренними районами острова, которые ждали «первооткрывателей».

— Налюбуешься, когда приедешь в следующий раз, — утешает меня Чарли. — Новая семидесятикилометровая дорога соединит берега Таити.

Чарли не жадный. Он не возражает против того, чтобы все могли испытать те же прекрасные чувства, что и он, путешествуя в самых глубинах чудесного Таити. Он считает, что это будет самый красивый горный маршрут в Полинезии. Каждый шаг принесет путешественнику что-то новое, неожиданное. За эту трассу поперек острова необычайно страстно борется альпинист Джей из Аруе, друг Чарли. Сначала он увлек своим проектом местных жителей, затем администрацию и наконец генерала де Голля, посетившего остров в 1966 году и пообещавшего проложить дорогу в качестве дара за помощь, оказанную при постройке объектов для группы атомщиков на атолле Муруроа. Задача непростая, особенно если учесть, что местность гористая настолько, что негде было построить аэродром для реактивных самолетов. Первый участок дороги уже готов, и к этому в высшей мере причастен Морис Джей с группой энтузиастов.

— До чего же пленителен остров Таити! — произносит Чарли.

Надо признать честно, что оснований для такого заявления предостаточно. Действительно это драгоценный дар, который поднесло людям море, — остров неповторимой красоты.

Бивак под пальмами

Еще не успели зажечься огни на маяке мыса Венюс, а я уже был в пути. В округе Манихи пересел из машины Чарли в маленький автобусик, который курсирует между Папеэте и Таутирой. Этот наполненный шумливым народом «экипаж» отправляется раз в день от городского базара. Его пассажиры — возвращающиеся с базара деревенские жители и путешественники, которые, подобно мне, жаждут посетить отдаленные уголки острова. На Таити нет ни железных дорог, ни трамваев. Вместо этих традиционных видов транспорта ходят небольшие частные автобусики, которые называются на английский манер траками.

Легкий голубой трак мчится с ошеломляющей быстротой вдоль шпалер пальм. Прохожие здороваются с пассажирами. Водитель в прекрасном настроении — без передышки распевает песни, что не мешает ему отвечать на приветствия десятков друзей, а возможно, и родственников. Необычайно оживленный шофер каждую минуту кого-то высаживает, кого-то грузит вместе с сумками, пакетами, узелками.

На крыше трясется куча какого-то старья. Внутри тесно, шумно и весело. С кассетного магнитофона звучат мелодии преимущественно южноамериканских ритмов, которые островитяне обожают. Им не надо объяснять, что такое хорошая и плохая музыка. Дешевые песенки и слащавый джаз вырубаются простым поворотом регулятора приемника.

Любуюсь таитянским пейзажем, глядя в низкие, без стекол и рам окна трака. К вечеру погода резко меняется. С востока наползают гигантские тучи и низко нависают над землей. Я не успеваю освоиться с массой впечатлений, которые ошеломляют своей контрастностью. Слева от меня морской пейзаж, выдержанный в бутылочно-зеленоватом тоне, а о прибрежные скалы с бешенством бьются белоснежные гребни яростных волн. Как под гипнозом, не могу отвести взор от океана, открывающегося мне в своей невыразимой силе и совершенной, абсолютной красоте.

Хитиаа. Через мгновение мы оказываемся под сенью раскидистых хлебных деревьев и пальм. Река Папеиаа полна опаловых форелей, черных окуней и другой рыбы. Протестантская церковь с красной колоколенкой похожа на детскую игрушку. Где-то в этом месте в апреле 1768 года к берегу пристал корабль Бугенвиля. В честь этого события в устье реки стоит небольшой памятник.

Позади памятника раскинулся Малый Таити (полуостров Таиарапу). Слева глубоко вдается в сушу большой залив. Мы пересекаем самое узкое место на острове — перешеек Таравао, который соединяет Большой Таити с Малым. Много столетий назад, говорится в легенде, злой дух тьмы рассердился на жителей Таити и решил ночью разорвать остров на части. К счастью, бог солнца Ра вышел из-за океана раньше обычного и прогнал злого духа. Благодаря этому сохранился перешеек в два с половиной километра шириной.

Не будем задерживаться на Таравао, где французы собирались расположить столицу острова и где пересекаются дороги, идущие и с западного, и с восточного побережья. Мы въезжаем на редко посещаемый туристами полуостров Таиарапу.

Скверная, разбитая дорога ведет нас через округа Афааити и Пуэу. Наконец перед нами появляется несколько домов. Фары трака освещают на мгновение стволы пальм, хижины у дороги. В некоторых горит свет.

Автобус останавливается. Я разгибаю ноги, вытаскиваю рюкзак, выхожу из автобуса, ощущая, что меня порядком растрясло на неровной дороге. Теперь мне понятно, почему туристы неохотно посещают Таиарапу. Энергичная особа, вероятно жена водителя, собирает деньги за проезд. Европейцы платят втрое больше, чем местные.

Наш приезд вызывает всеобщее оживление. Кто-то зажигает керосиновую лампу, раздаются заспанные голоса, минуту спустя на дороге появляются люди. Их темные контуры резко выделяются в свете фар.

Спрашиваю первого встречного, где дом таваны. Он беспомощно разводит руками.

Вскоре выясняется, что ни таваны, ни его заместителя нет дома. Даже жандарм куда-то делся. Остался я «на бобах». Делать нечего, придется ночевать в палатке. Разбить на берегу моря палатку, да еще такую крошечную, как моя, — минутное дело. Укладываясь спать, чувствую легкую и даже приятную дрожь от необычности происходящего. Засыпая, мысленно представляю над палаткой транспарант: «Частная собственность! Табу!!»

Однако со мной ничего не случилось, если не считать того, что примерно в полночь с грохотом свалился кокосовый орех. Тррах! — что-то ухнуло совсем рядом с палаткой. Я нащупал дорожный мешок, вынул электрический фонарь. В двух метрах от моей головы лежал кокос внушительных размеров. Шутка сказать, весит он больше шести килограммов! Я вскинул голову и, посветив фонарем, увидел угрожающе раскачивавшиеся здоровенные шары зрелых орехов. Хорошо, что я поставил палатку между пальмами, а не под кроной. Вероятно, ветер усилился и раскачал верхушки деревьев. А может быть, правда, что у кокосов есть глаза и орехи падают только на дураков? Так или иначе, но на Таити не страхуют от такого рода несчастных случаев.

После этого происшествия ничто не нарушило моего покоя. Утром я выбрался из спального мешка и поспешил к морю искупаться. Черный вулканический песок сверкал под лучами утреннего солнца крошечными кристалликами слюды, проваливался под тяжестью шагов. Там и сям по пляжу пробегали красно-черные крабы, бочком спешили по своим крабьим делам. При моем приближении в панике прятались в норки. Некоторые из них ловко взбирались на пальмы, перепиливали клешнями кокосы и уже на земле расправлялись с плодами.

Однако в целом фауна полинезийских островов невероятно бедна. Таити не назовешь зоопарком под открытым небом. Навсегда останется тайной природы полное отсутствие на архипелаге хищных животных. Полинезийцы не знают змей, не представляют, как они выглядят. Еще Бугенвиль восхищался тем, что на острове отсутствуют тучи насекомых, истинное бедствие тропиков, и что он не видел здесь ни одной ядовитой твари… В этом отношении фауна полинезийских островов еще беднее, чем меланезийская.

Я уже упоминал о том, что домашние животные были завезены на острова европейскими первооткрывателями. Благодаря этому полинезийская свинья, скучавшая в одиночестве, оказалась в приятном обществе. Другой вопрос, что козы уничтожили на Маркизских островах весь подлесок, а олени в Новой Каледонии так размножились, что пришлось устроить настоящую бойню.

Запад предстал перед полинезийцами как образ «семи казней» европейских. Москиты, осы и другие насекомые настолько размножились, что стали кошмаром для жителей острова. Наконец однажды какой-то корабль оставил в Океании парочку здоровенных крыс, которые рьяно принялись за дело и быстро истребили целые виды мелких животных, а сами невероятно расплодились. Клопов на здешних островах тоже никогда не было. В наследство таитянам их оставили испанцы. Когда в 1774 году скончался один из капитанов, его похоронили на Таити. Любопытные островитяне разбили гроб испанца, а клопы, таившиеся в щелях гроба, расползлись и распространились по всему острову. Комары — тоже импортные. Их завез на архипелаг один китобой, ставший на якорь у Муреа. К счастью, этот вид не был разносчиком малярии.

Таким образом, местная фауна «сравнительно безвредна», за исключением комаров, мух, ночных бабочек и прочей крылатой твари. На всякий случай вход в палатку я затягиваю москитной сеткой. Она не может защитить лишь от нона — крошечных мошек, завезенных сюда с островов западной части Тихого океана. Они способны проникать сквозь густую сетку, от их укусов образуются гнойные раны. Нона сплошь покрывают белый песок пляжей, так что он становится черным, тучами летят на огонь.

Я долго плескаюсь в море. Вода такая теплая, что кажется густой. Ниже двадцати градусов на Таити она не бывает, а в лагунах, где дно мелкое, вода еще теплее. Морская вода оставляет на губах горький привкус и жжет глаза. Неудивительно, что местные жители не любят купаться в океане. Тревожно озираюсь: нет ли поблизости акул. Они наверняка есть, но я не вижу ни одной.

Пора выбираться на берег и удалить из волос и ушей морскую соль. В то время как я приближаюсь к палатке с полотенцем на плече, деревушка оживает. Доносится пение — женщины готовят завтрак.

Среди пальм рождается изумительное утро. Потоки света заливают жилища островитян, врываются в мою палатку. Какое блаженство лежать навзничь, впитывая нежное тепло утренних лучей. Морские птицы лениво взмахивают крыльями, описывая в небе плавные круги. Пассат наконец перестал наигрывать свои мелодии на листьях пальм.

Здешний изумительный климат не идет ни в какое сравнение с климатом других тропических стран, нет изнуряющей жары и резких перепадов температур. Растения, даже у вершины Орохены, на Таити цветут все двенадцать месяцев. Днем воздух охлаждается морским бризом, а ночью — ветром с гор. Средняя температура года около двадцати шести градусов по Цельсию и почти никогда не опускается ниже двадцати. Наиболее прохладно в июле и особенно жарко в январе. Таити счастливо обходят разрушительные тайфуны и землетрясения. Условия для лагерной жизни идеальные.

Перед моей палаткой живописный пейзаж: эффектные пальмы, вытащенные на берег пироги, спокойная голубая лагуна. Дальше, за рифами, океан, а слева зеленые горы с крутыми склонами, долина смотрится в морскую гладь. В глубине суши контуры погасшего вулкана Рониу, который господствует над Малым Таити. И в довершение всего — невдалеке река Ваитепиха, оканчивающая здесь свой торопливый бег среди холмов, раскинувшихся вокруг Таутиры.

Заядлый путешественник, не из одной реки попробовавший воду, я немел, созерцая эту «цветную открытку». Вид из моей палатки может конкурировать с теми, что считаются самыми прекрасными на свете. Я неумолимо покорился чарам этого острова, который заставлял безмолвно любоваться собой даже неисправимых скептиков, моралистов и ворчунов.

Тем временем позади палатки развертывались события. Дети, эти местные средства массовой информации, обнаружили попаа[18], передали новость другим, и вот возле моего бивуака уже кишит толпа ребятишек в возрасте от шести до двенадцати лет. Смеются, кричат, бегают, как миллионы их сверстников во всех частях света. Оказывается, палатку я разбил не далее, чем в двухстах метрах от школы.

Здешние ребятишки прелестны. Смуглые, черноглазые, живые, как ртуть. Сразу видно, что им хорошо живется. На Таити нет голодных, больных, запущенных детей. Детство здесь не является страданием, как в Индии или в странах Латинской Америки, где каждое человеческое существо с первого осознанного шага по земле вынуждено вести жестокую борьбу, чтобы удержаться на поверхности жизни. В сравнении с некоторыми районами земного шара, где часто нет места детской радости, Таити подобен седьмому небу.

Таитянские дети как могут платят родителям за их доброту. Я часто видел их за различными хозяйственными работами. Они бегали по поручениям, убирали около дома, извлекали мякоть из кокосовых орехов для обеда. Девочки помогали готовить, а мальчики с необычайной ловкостью взбирались на деревья и собирали плоды.

Полинезийцы необыкновенно любят детей — и своих и приемных, законных и незаконных. Рождение ребенка — великое событие. Все усилия старших направлены на то, чтобы обеспечить малышам счастливое детство. Полинезийцев отличает мягкое, чуткое, всепрощающее отношение к своим золотисто-коричневым малышам. Я никогда не видел, чтобы здесь били детей, редко слышал их плач. Поэтому и бурлит в них радость жизни, а они выплескивают ее в шумных подвижных играх. Охотнее всего они играют в прятки, салочки, скакалки, гоняют в футбол, запускают змеев, а также любят «стеклышки». Кажется, они ни минуты не могут постоять спокойно. А теперь вот целая группа с криком и смехом прячется за деревьями и вытащенными на песок лодками. Какой-то малыш с более спокойным характером мастерит лодочку из половинки кокосового ореха, прилаживает к ней мачту из палочки и парус из круглых листьев. Пускает ее в реку, и лодка уплывает в голубую даль.

Собрались дети, и в тени развесистого хлебного дерева — настоящий митинг. Между старшими мальчиками разгорается спор. Я догадываюсь о предмете обсуждения. Подростков заинтересовал европеец, приехавший неизвестно зачем в самый дальний конец острова. Мой переносной домик, рассчитанный на одну персону, куда менее удобен, чем местные прохладные фаре, и никак не вписывается в таитянский пейзаж. Ничего удивительного, что он возбуждает всеобщий интерес. На островах очень редко видят иностранцев, располагающихся в палатках. Французская администрация не одобряет дешевого туризма и смотрит недобрыми глазами на таких «перелетных птиц», как я. По прибытии во Французскую Полинезию мне пришлось показать обратный билет, без которого не могло быть и речи о моем пребывании на архипелаге.

Я выбираюсь из своей палатки, как моллюск из ракушки. Темные глаза наблюдают за каждым движением, но никто из детей не осмеливается подойти ближе. Если бы меня не было, они, возможно, решились бы приблизиться к палатке, чтобы получше ее рассмотреть, и я уверен, что они ничего не тронули бы и не попортили. При всей своей живости здешние дети очень дисциплинированны, и можно не опасаться никаких хулиганских выходок.

Они все еще стоят почти неподвижно и только напряженно смотрят. Я прекрасно понимаю, чего они ждут. Их привлекает фотоаппарат. Сейчас довольно одного жеста, одного слова, чтобы завязать с ними знакомство. Я бросаю какое-то замечание насчет ракушек. Среди детей вспыхивает оживление.

— Вас интересуют ракушки? У нас дома есть… — отвечают они наперебой.

Младшее поколение часто помогает мне устанавливать контакт со взрослыми. Роль коллекционера раковин дает возможность осмотреть жилища. В качестве потенциального покупателя можно свободно входить в полинезийские фаре, так как покупатель не вызывает опасений.

Мальчики ведут меня к своим домам, приносят раковины. Лучи солнца освещают пустые выцветшие скорлупки, преждевременно погибшие известковые жилища моллюсков. Выбираю неплохой экземпляр — раковину цвета лосося внутри, а снаружи — в коричневую и белую полоску.

Потом меня провожают к местному учителю. Перед зданием школы появляется маленький худой человек в очках и ярко-красной рубашке, в обуви на деревянной подошве.

— Хэлло! — приветствует он меня так радостно, словно встретил старого доброго приятеля. — Меня зовут Эмиль Педюпеб, — протягивает мне руку. — Месье, наверное, из Соединенных Штатов?

Называю свою национальность, что лишь усиливает его радость:

— Поляк! Знал, знал, имел много друзей среди поляков.

Вопрос о морских раковинах решается мгновенно.

— Приходите к нам обедать, я все приготовлю. Хорошо?

— Хорошо…

Эмиль Педюпеб считает для себя делом чести облегчить жизнь иностранца и предлагает у него столоваться. Вот что он рассказал о себе. Ему сорок восемь лет. Францию покинул давно. Некоторое время жил в Вене и наконец осел в Полинезии. На Таити уже двадцать пять лет, из них двенадцать в Таутире. В жены взял таитянскую вахину, от которой у него две дочери. Говорит, что больше никогда не вернется в Париж, хотя его земляки считают, что Франция — прекрасная страна, одна из прекраснейших на всем свете. Но он «заболел островами», построил себе домик, завел семью и не намерен двигаться с места.

Эмиль Педюпеб ведет меня в здание школы. Торчавшие в окнах детские головки исчезают. Школа здесь имеет очень непривычный для нас вид. Ни дверей, ни рам в окнах, ни мастерских, ни кабинетов. В легких деревянных постройках, символически разделенных на классы перегородками, учится более двухсот пятидесяти детей. Все — полинезийцы, китайцы, французы, дети смешанной крови — учатся вместе. Директор представляет спой персонал: всего пять учительниц, все француженки.

Беседуем о школьной системе на Таити. Когда ребенку исполняется семь лет, он поступает в школу. Обучение начинается на таитянском языке и лишь позже продолжается на французском. Здесь скопирована система, функционирующая на берегах Сены, программы аналогичные, уровень весьма высокий. Начальная школа включает четыре-пять лет обучения, гимназия — четыре года, лицей — три. На островах Общества всего два лицея, один в Папеэте, другой на Раиатеа. В начальной школе учатся около девяноста процентов детей, из них только одна пятая попадает в гимназию и едва ли одна седьмая — в общеобразовательные классы лицеев или классы с профессиональным уклоном, соответствующие нашим техникумам. Высших учебных заведений на островах нет. Говорят, что в Новой Каледонии вскоре откроется университет.

На большой перемене царит радостное, веселое настроение. Директор школы быстро что-то объясняет юному таитянину лет четырнадцати, который стоит рядом и с любопытством приглядывается ко мне. Из потока речи я понимаю лишь отдельные слова.

— Реми покажет вам Таутиру, — бросает в мою сторону Педюпеб и немедленно возвращается к прерванным занятиям.

Реми Год прекрасен, как греческий бог. Черные глаза, густые брови, широкие плечи, узкие бедра. Учится в седьмом классе, знает французский и немного английский, понятлив, все схватывает на лету. Мальчик становится моим чичероне в течение всего пребывания в Таутире.

Гитарист из Таутиры

Хочется поближе познакомиться с жизнью этой страны, и особенно таитянской деревни. Таутира, хотя и обозначена на карте, — небольшая деревня и предельно удалена от столицы. Раньше на Малом Таити находилось сильное феодальное государство, насчитывавшее около двадцати пяти тысяч жителей. Существует легенда, что в XVIII веке правителем Таутиры был почтеннейший Тайо, у которого вождь округа Папара украл красавицу жену.

Когда-то в Таутире основали колонию испанцы. Однако просуществовала она недолго и в 1775 году развалилась. Испанец Максимо Родригес был первым европейцем, длительное время (около года) прожившим среди таитян. Он оставил записки, из которых мы узнаем о культуре Полинезии в те времена, когда она была еще свободна от губительного влияния европейской цивилизации.

Удостоил своим посещением Таутиру и знаменитый певец Южных морей Роберт Л. Стивенсон, писатель шотландского происхождения. Здесь он поправлял здоровье под заботливым присмотром таитянки, которая лечила его кокосовым молоком и медом, пока он не почувствовал, что может продолжать путешествие по Океании на своем судне.

Все это успел мне рассказать бойкий Реми, когда мы бродили по Таутире. За деревней начинаются тропические дебри, бездорожье, пустынные, дикие места, суровые голые скалы, гроты со сводами и стенами в густой поросли вьющихся трав, среди которых впотьмах мечутся летучие мыши.

— Это что! — замечает Реми. — Настоящая глушь в конце Таити-нуи, в прежнем округе Паре. Знаете, где скрываются попаа.

Реми имеет в виду полдюжины европейцев, которые покинули общество и укрылись в самом дальнем конце Малого Таити. Эти апостолы «возвращения к природе» ведут в лесистых долинах острова жизнь наших праотцев. Туда не доходит ни одна дорога, никто не хочет начинать строительство. До пещер Паре (легенда рассказывает, что их населяли старые карлики-людоеды, которые пожирали таитянских рыбаков) можно добраться лишь на пироге, ловко управляемой местным Хароном. Он высаживает пассажира на берег и предоставляет самому себе.

— Два из них, Раймонд и Фридерик, регулярно бывают в нашей деревне, — говорит мальчик. — Они получают деньги на почте, делают покупки и возвращаются к себе.

Значит, добровольных отшельников не удовлетворяют дары природы — рыба прямо из моря, плоды хлебного дерева, дикие бананы и апельсины. Старый Фридерик — это личность! Побил рекорд самого Робинзона Крузо, который провел на острове в одиночестве двадцать восемь лет.

Поворачиваем назад. Чистые дворики, прямоугольные дома на невысоких сваях. От начала нашествия европейцев на этот мир прошло менее двухсот лет, а какие огромные перемерил. Лишь немногие деревенские хижины сохраняют элементы традиционной постройки — крыши из листьев пандануса и стены из ниау (плетенка из пальмовых листьев). Совсем исчезли овальные хижины, еще встречавшиеся перед второй мировой войной.

Запах цветов в палисадниках смешивается с дымом кухонь, в которых островитяне готовят сейчас обед. Кухонные шалаши фаре-туту либо стоят отдельно, либо представляют собой пристройку, по так или иначе запахи пищи не проникают в жилое помещение. У жилищ крутятся бело-коричневые собаки, которые почти никогда не лают.

Из хижины на сваях выглядывает таитянка, рукой подзывает к себе. Подходим. Девушка открывает в улыбке здоровые белые зубы, черные, блестящие, смелые глаза с любопытством рассматривают иностранца.

— Американец? — спрашивает она у Реми, бесцеремонно указывая на меня.

Завязывается беседа. Вскоре к нам присоединяется другая девушка в голубом цветастом пареу. Она только что закончила убирать двор от листьев, которые нападали за ночь с окружающих дом деревьев.

Внутри — великолепное убранство. Вдоль стен расставлены скульптуры с Маркизских островов, пол застлан разноцветными циновками, традиционные деревянные ставни защищают от москитов и ночной прохлады. Хозяин дома, англичанин, отсутствует. Он работает в отеле «Таароа». Обе служанки ведут хозяйство мистера Барка Харрисона, который поселился в фаре наперекор всему миру, гордящемуся переменами и уничтожением древних обычаев и достижений полинезийцев и называющему это прогрессом.

Мы направляемся к выходу. Извиняемся перед девушками за затянувшийся визит.

— Приходите еще, — слышу в ответ.

В Таутире дни тянутся лениво и сонно, в отдыхе среди цветов. Цветы повсюду — в садах, на тканях, в волосах…

Каждое утро таитянки прикалывают к волосам белую душистую гардению, похожую на наш жасмин, или крупный красный цветок гибискуса. Мужчины — и молодые и старые — цветок закладывают за ухо, причем, если вы видите цветок за левым ухом, значит, мужчина холостой, а если за правым — уже занят.

Женщины носят цветастые платья и яркие ситцевые пapey. Пapey годится на все случаи жизни. В них купаются, потому что они быстро сохнут на солнце, а ночью ими укрываются. Мужчины повязывают пареу вокруг бедер или подвертывают наподобие шортов; женщины обертывают их вокруг талии либо завязывают на груди.

Любимый цвет таитян — красный. Они обожают кроваво-красный цветок гибискуса, щеголяют в ярко-красных платьях, украшают свои жилища кусками цветастой красной материи. В иерархии полинезийского общества красный цвет означает принадлежность к высшей племенной знати.

Единственное различие в манере одеваться со времен первооткрывателей состоит в том, что в наши дни жители Таутиры несколько тщательнее, чем прежде, прикрывают свою наготу. Может быть, есть смысл заглянуть в дневник Бугенвиля?

«Обычно таитяне ходят совсем голыми, с одним лишь поясом на талии. Знатные же люди острова прикрываются большим куском материи, спадающим до колен. Так же одеты и женщины, которые умеют очень искусно придать изящество и кокетливость этому простому одеянию. Таитянки никогда не показываются на солнце непокрытыми, маленькая тростниковая шляпа, украшенная цветами, защищает их лицо от солнечных лучей. Поэтому кожа у них гораздо белее, чем у мужчин; у таитянок довольно тонкие черты лица, но что особенно их отличает, так это красота форм их тела, не обезображенного корсетом ради моды»[19].

Мужчины «отпускают бороду, но все бреют усы и верхнюю часть щек. Они отращивают также ногти, за исключением одного — на среднем пальце правой руки. Некоторые стригутся очень коротко, у других длинные волосы завязаны на макушке»[20].

Следует добавить, что как мужчины, так и женщины Таити всегда удаляли волосы под мышками; умащивали тела кокосовым маслом. Татуировка, которая считалась лучшим украшением тела, покрывала ноги и корпус; таитяне не наносили татуировки на лицо, как это делали жители Маркизских островов.

Возвращаясь к современной жизни архипелага, должен сказать, что в Таутире я на каждом шагу сталкивался с гостеприимством и сердечностью. Здешние жители — наследники полинезийской культуры, невозмутимы, веселы, доброжелательны к приезжему человеку. Они не утратили ясности и благородства души, несмотря на то что претерпели от европейцев столько зла.

Однако предмет моего интереса не только черты характера таитян, их одежда и обычаи. Больше всего меня интересует их образ жизни. Здесь, в Таутире, я второй раз по прибытии на остров вижу рыбаков. Деревня живет дарами моря. Рыбу ловят в одиночку, с лодки — с помощью копья (татиа), а также рыбачат сообща, как сегодня.

Возвращения рыбаков на берегу ждут птицы и люди. Похоже, птицы на берегу — явление столь же естественное, как рыба в воде. Люди сидят прямо на земле, в тени деревьев, едят, нянчат детей. Кто-то лежит возле меня, в задумчивости опершись на локоть. Таитянин часами может пребывать в одном положении: либо сидя на корточках, либо лежа. На темном песке полно шелухи. Жители Таутиры коротают время за чисткой напоминающих по вкусу миндаль каштанов, которыми они охотно лакомятся. Кто-то наигрывает на гитаре. Гитара сопровождает таитянина всю его жизнь. Говорят, он рождается с гитарой.

Как же отличаются от меланезийцев высокие светло-коричневые таитяне! Мужчины сложены атлетически. На каждом шагу встречаешь широкоплечих красавцев. На мускулистых ногах шрамы и гноящиеся раны от острых ветвей кораллов, на которых ютятся крошечные существа, называемые зоофаги. Они проникают в царапины на теле и не дают зажить ранам.

Девушки Таутиры стройны, с округлыми бедрами и небольшой грудью. К сожалению, для женщин более старшего возраста характерна излишняя полнота. Говорят, что она связана с какими-то женскими заболеваниями, но наверное, они не слишком серьезны, так как здешние жительницы всегда веселы и спокойны, а их царственная беззаботность вызывает восхищение. Кажется, даже конец света не сгонит радостной улыбки с их уст.

А эти роскошные волосы! Разве они не говорят о здоровье? То, что женщины проделывают с ними, выше человеческого воображения. Они расчесывают их, смачивают водой из ручья и мокрыми укладывают всеми возможными способами, не забывая сбрызнуть духами. Каждая причесывается в своем, только ей свойственном стиле. Если рассыпавшиеся по спине волосы начинают тяготить, женщина зачесывает их назад и укладывает на затылке или завязывает в большой тяжелый узел на темени. Да, полинезийки прекрасны!

Внимание! Вблизи от суши появляются идущие в ряд лодки. Рыбаки тянут к берегу большую сеть. Ожидающие мужчины и женщины входят по пояс в воду, с обоих концов подхватывают сеть и тянут к берегу. На мелкой воде они проворно и метко начинают глушить трепещущую добычу. Сеть выбирают метр за метром не менее часа. Затем рыбу быстро и ловко потрошат и делят между собой.

Рыбаки развешивают зеленые нейлоновые сети на каком-то подобии деревянной рамы. Часть рыбы сразу же загружается в «холодильник» (хупе) — бамбуковую клетку в форме сигары с крышкой в узкой части — и погружается в воду. В этом климате любая пища быстро портится, поэтому нужно знать секреты ее хранения. Лишний улов островитяне отнесут скупщику-китайцу.

На многолюдном Таити рыбу любят больше, чем где-либо, и она всегда в цене. В здешних водах обитают тунцы, бонито, барракуда и другие виды рыб. В некоторых районах, поблизости от Таити, Муреа, Раиатеа или в лагуне Маупити, где запасы рыбы истощены, ее ловят ночью, с фонарями и факелами.

Островитяне очень хорошо знают, в какие дни надо выходить на лов. Когда приближается новолуние (роонуи), рыбы не жди, с наступлением полнолуния (хинохити) ловля будет удачной. Таитянские рыбаки неохотно выходят в открытое море, предпочитая небольшие заливы.

Под вечер, как обычно, заглядываю в дом директора школы. В это время я второй раз принимаю душ, стараясь не отставать от хозяев. Таитяне от природы очень чистоплотны. Древние полинезийцы начинали день с купания, затем купались в полдень и перед сном. Эта привычка сохранилась и поныне.

На улице и в домах они соблюдают чистоту. Везде тщательно подметено. Хозяйки следят, чтобы около жилищ не было опавших листьев. Одежда таитян аккуратна и выстирана.

— Хэлло, месье!

— A-а, хэлло, — директор поднимает голову от стопки тетрадей. Карие глаза смотрят дружелюбно, с минуту он молчит, потом спрашивает:

— Ну как, нравится тебе Таутира?

Киваю головой в ответ. Я уже привык к этому вопросу, француз задает его всякий раз, когда видит меня в своем доме. Несколькими минутами позже мы усаживаемся на широкой веранде и директор школы рассказывает мне об осевших на острове европейцах.

— Да, дорогой мой, нет на свете другого острова, который покинуть трудней, чем Таити, — заключает он. — Белые полинезийцы отлично поняли это. Ты ведь знаешь, что знаменитый Даниэльссон остался здесь жить?

Француз так и светится радостью. Я никогда не забуду его подвижности и постоянной болтовни, сопровождаемой живой жестикуляцией. Хотя он французский учитель, но душой и телом принадлежит миру зеленых островов.

Его жена Теура старается не отстать от своего неутомимого мужа. Природа одарила ее пропорциональной фигурой, но она обнаруживает явную склонность к полноте. После тридцати лет таитянки превращаются в приземистых матрон. Они потребляют слишком мало белков и слишком много углеводов и жиров.

Мне пора уходить. Время светской беседы кончилось. Я возвращаюсь в свой «домик» под пальмами.

Исчез из виду дом учителя и желтоватый свет керосиновых ламп (электроэнергия подается километров на двадцать от Папеэте). Исчезают и все важные проблемы белых людей. Остаются лишь пальмы, шум Тихого океана и зеленый бархат под ногами. Большая и круглая, как апельсин, луна улыбается всем своим ликом. Таитянская луна висит прямо над моей палаткой. В двадцати метрах от меня на песчаном пляже топчутся чайки. Птицы привыкли ко мне и считают меня необходимой частью пейзажа.

Забираюсь в палатку. Сквозь москитную сетку пробивается красный отблеск от факела ночного рыбака. Слышу, как он осторожно гребет, стараясь не распугать рыбу. Зажигаю висящий над головой фонарь, так как решил написать несколько писем. Не успеваю написать и половины первого письма, как меня тихонько кто-то зовет. Фонариком высвечиваю из темноты фигурку Реми. Мальчик выжидательно смотрит на меня. Я очень устал, и поздний визит некстати. Таитянин почувствовал мою досаду, и мне становится стыдно, поэтому я дружески улыбаюсь ему и приглашаю сесть.

Я вспомнил, как на второй день моего пребывания в Таутире в час полуденной сиесты Реми присел на ступенях веранды в доме директора школы и стал играть на гитаре, чтобы мне лучше спалось. Я был тогда приятно поражен. Мне никто еще никогда не играл колыбельную. Это старый полинезийский обычай. Теперь Реми пришел ко мне снова, чтобы сыграть на прощание.

— Вы путешествуете вокруг света, да?..

— Да, вокруг света.

— Наверное, это чудесно!

— Ты хотел бы поехать со мной?

— Еще бы!

— А как же школа?

— Аита пеапеа, неважно. Когда путешествуешь, то нечего и думать о школе.

— Может быть, ты и прав… — сказал я несколько неопределенно, не готовый к такому обороту дела.

Реми был похож на своих земляков. Вечное беспокойство, так свойственное полинезийцам, гнало его навстречу неизведанному. Жизнь в Таутире стала фиу — надоела. Многие полинезийцы переезжают с одного острова на другой, от одних родственников к другим, чтобы как-нибудь скрасить монотонность будней.

Пока мы договариваемся, что он поедет со мной в Папеэте. Мальчик садится поудобнее у входа в палатку, кладет руку на струны гитары и сидит так некоторое время, глядя на огненные точки, мелькающие в море.

И лишь позже разливается в воздухе и летит к звездам мелодия импровизированной песни. Совсем как в чувствительном фильме — луна, гитара, Таити.

Нетрудно догадаться, о чем поет мальчик. Я улавливаю слова «попаа», «Реми», «раирева». Таитянин поет об облаке, которое рождается в море и летит от одного острова к другому. Есть люди, подобные раирева, они внезапно появляются, а потом исчезают так же быстро, как белые легкие, принесенные ветром облачка. Стонущие звуки гитары будят в ночи скрытую в ней грусть.

Я прячу в мешок неоконченное письмо к очень дорогому мне человеку, которому писал о грусти, что приходит ко мне вечерами, когда я вспоминаю вечера другие…

Уже поздно, мальчик собирается уходить. Хочет пожелать мне спокойной ночи, но не успевает, так как я перебиваю его:

— Спокойной ночи, Реми… спасибо тебе…

Может быть, когда-то, если эта книга попадет ему в руки и кто-нибудь прочитает ему эти строки, он поймет, за что я благодарил его.

Как хорошо, что Таутира далеко от Папеэте!

Поездка в Тоаноано

Я еду в Тоаноано, очередную таитянскую деревню, расположенную на противоположной стороне острова, на его юго-западном побережье.

Сразу по приезде меня привели в один из здешних фаре, крытых гофрированным железом. В деревне я пользуюсь любезностью таваны, его просторный фаре становится на время моим домом. Местный представитель знати считает гостеприимство святым делом, но возможно, он находится под впечатлением заметки, которую посвятила мне местная газета «Ла депеш де Таити».

— Как спали? — спрашивает он утром.

— Отлично! — отвечаю я, скребя зудящие ноги.

Этой ночью я долго не мог уснуть, замученный комарами. Меня положили на широкой кровати без москитной сетки. Большинство современных таитян спит на кроватях, ест за столом.

Жилище таваны обставлено по-европейски. Деревянные кровати, застланные легкими покрывалами; белая ткань вышита желтыми, красными, голубыми цветами. Кроме кроватей — комод, шкаф, массивный стол и несколько потрепанных чемоданов. Досадно, что дом такой захламленный и темный.

— Завтрак готов, — приглашает таваyа.

Садимся за стол: вареный рис, бататы, мясные консервы. Мне не дали вилки, так что приходится управляться ложкой. Я голоден как волк и отдаю должное всем кушаньям.

Мой первый завтрак в Тоаноано проходит при участии пиифаре. «Пиифаре» по-таитянски «кошка». У моих хозяев их целых три! Вот одна вспрыгнула на стол и сунула мордашку в блюдо. Две другие под столом ждут подходящего момента. Тавана пытается прогнать их веником, но напрасно: упрямицы не уступают.

Я отодвигаю тарелку и принимаюсь за кофе. Кошки только этого и ждали, чтобы наброситься на остатки пищи. Что ж, племяннику таваны Жану Вонг По легче будет мыть посуду…

Вчера вечером меня встречал как раз этот таитянин-полукровка с коротким ежиком волос и быстрым взглядом. Пока не было дяди, он развлекал меня разговором, успев рассказать, что дядя повез жену в больницу, в Папеэте. Современные таитянки уже не боятся рожать детей вдали от родной деревни. После праздника тиураи (14 июля) больницы Папеэте переполнены роженицами…[21]

После завтрака тавана Метуа Тиниарии показывает мне свое хозяйство. Я осматриваю движок, который дает нам электрический свет по вечерам, потом меня катают на новеньком «ситроене». Тавана хвастает домом, который он недавно построил за четыреста тысяч франков, а затем сдал внаем.

Заходим в протестантскую церковь. Метуа поставил ее, когда был еще священником, — он исполняет функции таваны всего четыре года.

— Пойдем, что я тебе покажу! — таинственно манит меня мой хозяин, и с плохо скрываемой гордостью показывает пять настенных часов, украшающих помещение. Все одинаковые, в старомодных футлярах, они висят на стене в один ряд.

— Хороши, а? — вопрошает Метуа и минуту спустя добавляет: — Я повесил часы на видном месте. Людям нравится на них смотреть и слушать, как они бьют.

Я брожу по деревне, вдыхаю мягкий, насыщенный ароматами цветов и моря воздух. Страна душистых гардений. Прижавшаяся к склону горы Тоаноано расположена как бы в роскошном саду, полном цветов и кустарников. Сама деревня уютная и чистенькая. Я с интересом осматриваю легкие прохладные таитянские фаре, всегда открытые, без замков, а зачастую и без дверей. Занавески на окнах опущены. Зной.

Бесцеремонно заглядываю во все дома подряд. Мне говорили, что у здешних жителей развито чувство прекрасного. Действительно, свои дома, как снаружи, так и изнутри, они стараются украсить чем только возможно. Постройки здесь современные. С фасада вход ведет в гостиную, обставленную удобными плетеными креслами. В гостиной обязательно имеется этажерка, на которой красуется узорчатая подушка в форме морской звезды, обрамленной ракушками. По стенам развешаны вышивки и ожерелья из семян и крошечных раковинок. Вход занавешен голубой или красной в белых цветах тканью. А чтобы было видно все это внутреннее великолепие, занавеска сдвинута в сторону. По убранству дома соревнуются друг с другом.

Наношу визит мадам Рошет, она же Фарауру Меари Шевалье. Чаще всего ее можно застать в просторной гостиной, погруженную в свою работу. Если таитяне что-нибудь делают, то делают это хорошо. Мадам Рошет прекрасно плетет шляпы.

Элегантная дама принимает меня в салоне, показывает дипломы, которые получила на ежегодных конкурсах в Папеэте. Вместе с ее дочерью, стройной, высокой, подобно таитянскому цветку, мы вынимаем из ящиков, изящные работы мадам и раскладываем их в саду на циновке. Под лучами солнца шляпы кажутся букетами живых цветов.

Я усаживаю на стул мадам Шевалье, одетую в праздничное платье. Она торопится. Вижу в рамке легкую улыбку таитянки, щелкаю — готово! Улыбка полна снисходительности, она как бы говорит: если попаа что-нибудь задумал, он обязательно сделает это.

Направляюсь на другой конец Тоаноано, к берегу реки. Поблизости от дороги какой-то крестьянин копается в земле, пропалывает таро с пышными листьями. В Тоаноано у каждого, даже самого маленького растения, каждого деревца есть свой хозяин.

Высоко над дорогой раскачиваются золотисто-зеленые шарообразные с шершавой кожурой плоды хлебного дерева. Группа женщин пытается сбить их длинной бамбуковой жердью. Такое дерево растет почти перед каждой хижиной. Хлебные деревья плодоносят восемь месяцев в году, но хранить плоды можно только в перебродившем состоянии. «Здесь хлеб растет на деревьях, — писал великий Кук по возвращении в Англию. — У кого есть хлебное дерево, тот будет сыт всю жизнь». Однако эти мучнистые плоды далеко не все могут употреблять в пищу. К сожалению, у большинства приезжих они вызывают желудочно-кишечные расстройства. Таитяне же привыкли к ним, очень любят их и умеют отлично готовить из них разные блюда. Вкусом плод напоминает скорее жареные каштаны, чем французскую булку; нарезанный кусочками и поджаренный, он похож на наш хрустящий картофель.

У меня лишь одно желание: смотреть, смотреть, поглощать богатейшие впечатления, наблюдать все новые и новые картины здешнего неповторимого мира.

На берегу речки Тиираи — дети. Они бродят по воде, купаются, стирают пеструю одежду. Девочки трут белье на специальных стиральных досках и складывают его в пластиковые тазики.

Иду вдоль русла реки с двумя таитянами, сыновьями владельца катера для ловли тунца. Мальчики ведут меня через пальмовую рощу — собственность их деда. На зеленой траве полным-полно полусухих плодов, которые дед соберет, когда ему будет нужно, а пока пусть лежат. Один из молодцов взбирается по стволу пальмы и срывает для меня свежий орех. Кокосовое молоко — душистое и холодное…

Дальше — настоящий сад. Буйно разрослись небольшие лимонные деревья, бананы, грейпфруты, высокие и необычайно стройные папайи… Из-под переплетений корней пробиваются ручейки, орошая землю. Корова щиплет высокую сочную траву. Идем по краю зарослей мимозы, удивительного растения, которое каждый вечер свертывает свою листву. Вдоль реки — до самых гор — феерия зелени. Горы недалеко, они укрывают в своем ущелье бурную Тиираи, к берегу которой и лежит сейчас наш путь.

Вскоре выходим к реке. Слизываю капельки росы, осевшие на губах, отираю влагу с лица. Тиираи сверкает на солнце и манит искупаться в своих водах. Ее блеск слепит глаза. На берегу замечаю юную таитянку в коротком пареу. Она ополаскивает ноги, волосы ее еще мокрые, наверное, только что вышла из воды. Пареу не закрывает полные, как спелые плоды папайи, груди. Красавица не собирается бежать, весело приветствует нас.

— Послушай, девушка, тебя кто-нибудь фотографировал до меня?

— Нет! — смеется красотка.

Хотя таитянка и не может служить образцом типично полинезийской красоты, она очаровательна. Мне нравится эта темноволосая Венера, может быть, потому, что У нее теплая, искренняя, сердечная улыбка…

— Молодая вахина — наша племянница, — замечает старший мальчик. — В семье Агер четырнадцать человек…

Таитянские деревни полны детей. В Таутире я познакомился с восемнадцатилетней женщиной, у которой было трое детей, и она ждала четвертого. На островах встречаются сорокалетние бабушки, имеющие более двадцати внучат. Полинезийки достигают зрелости на пять-шесть лет раньше, чем женщины стран умеренного климата. Новобрачные обычно очень молоды и не слишком задумываются о будущем. Первый ребенок часто рождается до брака. Прирост населения на Таити постоянно увеличивается. Статистика показывает, что половина граждан архипелага не достигла еще и двадцати лет. Таити поистине молод!

А вот и дедушка. Он стоит в толпе островитян, суетящихся возле зарезанной коровы. Дед заколол двух коров, и теперь китаец-мясник разделывает туши. Одна из них подвешена на дереве. Надо торопиться, пока мясо не испортилось. Мужчины бросают крупные куски мяса в выстланный листьями кузов грузовика.

Жители Тоаноано — яркая противоположность жителям лежащей за горами Туатиры. Они больше работают и больше устают, у них меньше свободного времени, меньше возможностей развлекать гостя. Цивилизация проникает в эту деревню, наступает широким фронтом, и лишь немногие стремятся сохранять традиции и древние обычаи.

Единственные люди в Тоаноано, у которых много свободного времени, — это старики. Они сидят у своих домов, беседуют, часто возвращаясь мыслями к доброму старому времени, глубоко верят в существование ночных страшилищ тупапау — духов умерших, которые бродят по ночам и для которых старики зажигают масляные; светильники.

Мужчины в расцвете сил обрабатывают плантации, ловят рыбу, выполняют другие работы. Многие молодые женщины уезжают в Папеэте — им мало одних красот природы. Таитянки хотят посмотреть на жизнь белых попаа в столице, а может быть, и познакомиться с каким-нибудь славным парнем. Они нанимаются в отели горничными и официантками, работают продавщицами и портнихами (наиболее популярные профессии на архипелаге). Жители Тоаноано вовсе не считают, что мир кончается за перешейком Таравао.

Чем же занимаются здесь люди по окончании дневных трудов? Если не ожидается футбольного матча (футболом руководит моряк Жербо) или игры в баскетбол, часть молодежи берет гитары, усаживается на велосипеды, мотоциклы или мотороллеры, чтобы отправиться либо в гости к соседям, либо в кино. Молодые люди не желают больше вести жизнь «времен раковин и кораллов».

Но таких горстка. Большинство жителей высыпает из своих домов поглазеть на танцующих юношей или на мужчин, занимающихся тренировкой в гребле. Приближается великий праздник 14 июля, к нему и готовят спортивные команды. До праздника еще три месяца, а подготовка идет полным ходом.

Издали доносится ритмичный бой барабанов, которым обычно сопровождаются полинезийские танцы и песни. Глухой рокот раздается все ближе и ближе, пока не взрывается оглушительным грохотом в центре Тоаноано. Я впервые слышу звуки барабанов в таитянской деревне. Они навсегда остаются в памяти, связанные с представлением о Южных морях.

Перед лавкой китайца группа из тридцати семи юношей репетирует танец, называемый «утка». Большинство парней длинноволосые. Самые маленькие пристроились в конце. Музыканты выбивают ритм на канистрах из-под бензина или деревянных выдолбленных колодах (торе). Капельки пота на лбах и спинах барабанщиков, немилосердно колотящих по своим инструментам, свидетельствуют, что это им стоит немалых усилий.

Руководитель группы Отаа Теиура подает знак — юноши, построившиеся в три ряда, делают синхронные движения руками, ногами, корпусом, другой знак — и они подражают движениям танцора с повязкой на лбу, стоящего в центре первой шеренги. Они будут репетировать много часов подряд. Любительский ансамбль танца из Тоаноано собирается принять участие в танцевальном конкурсе на «приз губернатора», который состоится в Папеэте по случаю июльских торжеств. Конкуренция огромная, так как почти в каждой деревне есть свой «ансамбль песни и пляски».

Лагуна Тоаноано дарит новые впечатления. Поверхность зеркально спокойна, как в тихом озере, вода неправдоподобно зеленого цвета и абсолютно прозрачна. Рифы довольно далеко от берега. Уже в середине XVII века на этом побережье проводились состязания по водному спорту — оруе, катанию по волнам прибоя на обыкновенной доске.

Из-под дерева до меня доносится хриплый женский голос:

— Мужчина, сядь и отдохни.

Отказываюсь, ссылаясь на недостаток времени.

— Умереть всегда успеешь…

Я подсаживаюсь к женщине. Она родом с архипелага Туамоту. Утром эта женщина жаловалась, что в деревне не с кем словом перекинуться, что часто идут дожди. («Когда тяжелые струи дождя рассекают небо и в полумраке заливают дома Тоаноано, я чувствую себя раздавленной».)

Действительно, здесь (не говоря уж о солнечных атоллах Туамоту) выпадает вдвое больше осадков, чем в Папеэте.

На берегу лагуны толпы народа. Не знаю, на что и смотреть — на обнаженные мощные торсы гребцов в скользящих пирогах или на собравшуюся у берега публику. Много женщин и детей, которые явно стремятся обратить на себя внимание, буквально лезут под объектив фотоаппарата, смеясь и жестикулируя.

Фотографирую двух белых котят. Они свернулись в скорлупе кокосового ореха, как в колыбельке, и дремлют под лучами солнца. Таитянские дети очень любят животных, особенно кошек, которым дают ласковые имена. Капитан Уоллис, выпустивший на остров первых кошек, и не предполагал, наверное, сколько радости доставит детям.

Можно часами сидеть на стволе упавшей пальмы, прислушиваясь к болтовне островитян. Прирожденные ораторы, они склонны к мягкой шутливости, этой дочери спокойствия и беззаботности. Приходится все время держать ухо востро — иначе перемоют все косточки. Их современные песни грубоваты, полны любовных эпитетов и остроумных сравнений.

Здесь сидят юноши, похожие на скульптуры Фидия, и девушки с телом цвета кокосового ореха и волосами, черными как ночь. Однако красоту некоторых портит отсутствие зубов. Жители этих мест едят больше мясных консервов, чем жители более удаленных деревень. Иные вставляют золотые зубы и становятся, по их мнению, похожими на американцев.

Лица собравшихся выдают значительное смешение рас — настоящий этнический хаос. Теперь на островах Общества редко увидишь представителя чисто полинезийского типа. Губы у них не слишком толстые, носы более длинные и менее плоские. Некоторые выглядят почти как европейцы. Среди них встречаются голубоглазые, рыжеволосые, с розоватым оттенком кожи. Интересно, что благодаря сильной примеси «белой» и «желтой» крови, местные жители приобрели иммунитет к европейским болезням.

Большинство ученых считает, что полинезийцы ведут свое начало от народов Юго-Восточной Азии. Первая миграционная волна достигла Новой Гвинеи и островов Фиджи, вторая — островов Микронезии, третья пошла на восток (острова Тонга, Самоа, Общества и Маркизские). Это продолжалось примерно с 2000 года до нашей эры по 300 год нашей эры.

Азия подарила Индийскому и Тихому океанам часть своего населения — людей гостеприимных, веселых, работящих, обожающих беседы и танцы. Они привезли на далекие острова все — своих женщин, детей, собак, верования, суеверия, но они не остались здесь навсегда: часть «аргонавтов» двинулась дальше и заселила другие острова — Гавайи, Новую Зеландию, остров Пасхи.

Я не могу отвести камеру от обеих команд, тренирующихся в лагуне, хочу чтобы кинофильм сохранил то, что еще осталось от прежних времен.

— Можно воспользоваться лодкой? — спрашиваю хозяина катера, на палубе которого разложены длинные удочки для ловли тунца, но он предлагает сесть в небольшую пирогу: на ней можно подойти поближе к гребцам.

И вот я любуюсь таитянским пейзажем с лагуны. Живописные горы поднимаются прямо из моря. Впереди, неподалеку от нашей пироги, скользят две изящные спортивные лодки. Таитяне ритмично сгибают и разгибают спины, выбрасывая мускулистые руки, все быстрее и быстрее мелькают весла с широкими лопастями, какие употребляли древние полинезийцы. В командах пет женщин, как в Таутире.

Тренировка окончена. Здесь обычно она проходит дважды в день: рано утром и во второй половине дня До самой темноты. Уставшие, взмокшие мужчины подхватывают лодки, выносят их на берег, выливают из лодок воду и прикрывают их пальмовыми листьями. Наконец можно отдохнуть.

Колумбы Тихого океана

Глядя на плывущие спортивные лодки и отдыхающих рядом загорелых гребцов, я размышляю о морских экспедициях древних полинезийцев, этих замечательных Колумбов Тихого океана, что на больших лодках пускались в дальние плавания по бескрайнему океану, пересекая его вдоль и поперек. Они совершали невероятные по смелости путешествия в Великом океане задолго до первых европейских мореплавателей. Именно они положили начало самым дерзким морским экспедициям, преодолев огромные расстояния. Норманны кружили вдоль берегов Европы, финикийцы — в Средиземном море, но никто не научился таким дальним морским переходам, как полинезийцы.

Десять веков назад по неизвестным причинам часть островитян покинула Таити и на катамаранах, двойных лодках (вака), направилась на север, чтобы, пройдя более четырех тысяч километров, достичь Гавайских островов. Что их заставило бросить свои жилища, землю? Исследователи Океании утверждают: главной причиной миграции послужил естественный прирост населения. В определенный момент на островах стало тесно, начались стычки, войны, надо было искать другие земли. Не каждый народ решится взвалить на свои плечи тяжесть освоения новых территорий. «Викинги южной части Тихого океана» обладали всеми качествами, позволявшими справиться с этой задачей. Теперь они почти утратили способности к мореплаванию.

Я обошел весь Тоаноано и разыскал одного строителя лодок. Сидя в тени мангового дерева, он обстругивал новую пирогу. Насколько же отличались его инструменты от прежних! К началу XX столетия островитяне перестали строить большие лодки; были почти забыты традиционные ремесла, наполнявшие когда-то их души гордостью. В наше время для плавания в прибрежных водах их вполне устраивает небольшая пирога. Последняя крупная лодка, подобная тем, которые вызывали восхищение Уоллиса, была спущена на воду в 1913 году. Одна из подобных полинезийских лодок, рассчитанная на сто человек, находится в Оклендском музее.

Огромная потребность в лодках всех видов благоприятствовала возникновению сильной и привилегированной социальной группы ремесленников-корабелов. Островитяне были истинными мастерами своего дела, хотя не знали гвоздей, заклепок и пил. Они прекрасно справлялись без них, прочно соединяли десятки деталей, знали, какой сорт дерева нужен для корпуса, как крепится боковой балансир, значительно увеличивающий остойчивость и обеспечивающий команде безопасное плавание по бурным волнам океана. Умели крепить мачты и конструировать катамараны. Эти двухкорпусные суда достигали в длину около сорока, а в ширину десяти метров и были способны вместить до ста восьмидесяти человек.

В те времена считалось большим искусством срубить дерево и обработать его. Инструментами для обработки служили базальтовые топорики, осколки раковин и длинные костяные долота. Прежде чем начать постройку, ремесленник опускал инструменты в море, чтобы они свыклись со стихией, которая примет в себя их детище. Когда топорики перегревались и становились хрупкими, их вбивали в ствол срубленного банана для охлаждения. Кроме того, возле мастера всегда стояла скорлупа кокосового ореха с водой и плоский точильный камень для точки быстро тупившихся базальтовых топоров. Строителей называли «те вару» (обдирающие), так как они подолгу остругивали лодки, пока не достигали безупречно гладкой, словно полированной поверхности.

Отдельные детали соединялись веревками, сплетенными из волокон пандануса или кокосовой пальмы. Для того чтобы увеличить борта, их «надшивали» досками, в которых высверливали отверстия, протягивая сквозь них веревки, и таким образом шили лодки, придавая им форму с помощью шпангоутов. Затем конопатили все щели и отверстия, используя для этой дели натуральные смолы, ставили на помосте между двумя корпусами хижину-шалаш, которая служила укрытием для команды и наиболее ценных грузов.

Спуск судна на воду был большим праздником. Ему давали название, убирали подпорки и оно по бревнам соскальзывало в море. Затем его сильно раскачивали, предлагая напиться морской воды, что можно считать своеобразным крещением судна. Восторженная толпа аплодировала мастерам, чествовала их, пела и танцевала.

Весь процесс постройки лодки — от выбора подходящего ствола до спуска на воду — сопровождался множеством обрядов. Сочетание функций ремесленников и Жрецов обеспечивало корабелам особые права и привилегии. Они сами, их базальтовые топоры, а также дома, в которых хранились лодки, — все наделялось святостью. У них были собственные боги-покровители. Спуская на воду крупное судно, строители посвящали его богу Тане[22] и пели:

Когда я плыву в моем челне

По бурным волнам,

Да пройдут они низом,

А челн мои да пройдет по ним,

О Тане!

На лодке непременно помещали алтарь, на котором во время дальних путешествий приносили жертву этому богу. Команда, безгранично верившая в покровительство Тане, смело отправлялась в странствия, и сейчас поражающие своей дерзостью. Древние мореходы вполне могли полагаться на самих себя, так как обладали обширными знаниями в навигации и метеорологии. Вера в богов, в свои корабли и в себя вела полинезийцев к островам, затерянным в просторах Великого океана.

Особенно поразительными были знания островитян в навигации. Путешествуя без карт, буссолей, секстантов и каких-либо других навигационных приборов, они руководствовались положением солнца, луны, звезд, направлением ветров, морских течений, полета птиц, цветом моря и формой облаков над островами. Опытный штурман выбирал в качестве ориентира какую-нибудь звезду (или созвездие), а когда она смещалась, искал другую на том же месте, где была первая. И так от звезды к звезде, до самого рассвета мореходы благополучно достигали места назначения.

Прекрасные знатоки моря, они обладали высокоразвитым чувством времени и пространства. У них не было навигационных карт из палочек и раковин, какими пользовались микронезийцы, однако они умели «читать» море по каждой волне, по поверхности океана, по течению вод под днищем судна, управляя своими ладьями, стоя на палубе и всем телом ощущая малейшую дрожь океана. Полинезийцы не смогли бы преодолевать огромные расстояния, не умей они использовать постоянные ветры, которым дали точные названия. На корме висел «воздушный рукав» для определения направления переменных ветров, а на рее — «священные тыквы», выполняющие роль розы ветров. В дальних плаваниях они употребляли большие треугольные или прямоугольные паруса из панданусоиых циновок. При попутном ветре скорость судов достигала шестнадцати километров в час. Без парусов и канатов, сплетенных из кокосового волокна, дальние морские путешествия полинезийцев были бы невозможны. Силы гребцов быстро иссякали бы, а морские течения уводили бы от цели. «Номадов ветра» не пугало и восточное направление плавания — против ветра и течений. Они не поднимали каменный якорь со дна до тех пор, пока пассат не изменял направления. Плавание таким способом гарантировало Колумбам Тихого океана безопасное возвращение в родные края.

Европейским мореплавателям о морских экспедициях полинезийцев было известно немногое. О том, что они умели ориентироваться по звездам, кроме Кука знал лишь Бугенвиль. Он писал, что таитянин Аотуру, взятый на борт фрегата «Будёз», советовал ему держаться в направлении одной звезды в «плече Ориона», если он хочет попасть на остров, который был ему указан полинезийским мудрецом. Позже Аотуру добрался до самого Парижа, но уже никогда не вернулся на Таити. На обратном пути во время стоянки на Мадагаскаре он заразился оспой и умер.

Крупнейший исследователь Океании Джеймс Кук, подаривший Европе большую часть островов Тихого океана, также пользовался советами местных моряков. Именно по его просьбе великий жрец Тупаи со священного острова Раиатеа начертил карту, на которой обозначил семьдесят четыре острова Полинезии. Это была первая карта Таити и соседних островов; она оказала неоценимую услугу будущим поколениям европейских мореплавателей.

Мало кому из европейцев известны имена предводителей важнейших экспедиций полинезийцев. Они сохранились в устных сказаниях островитян. По самым ранним свидетельствам, древнейшим мореплавателем и первооткрывателем в Тихом океане был Кива, поэтому полинезийцы называют этот океан Моана-нуи-а-кива, то есть Великий океан Кивы. Время, когда он совершал свои путешествия, установить трудно. Во всяком случае, это было не меньше чем на пятьсот, а возможно, и тысячу лет раньше испанского конкистадора Васко Нуньеса де Бальбоа, который первым из европейцев, в 1513 году, достиг американского побережья Тихого океана.

Известно также о некоем мореплавателе Уи-те-Раиги-Ора. В VII веке он якобы отправился с коралловых атоллов Токелау к берегам Антарктиды. По возвращении рассказывал, что видел белые, лишенные растительности скалы и море, покрытое пеной, похожей на муку.

История полинезийцев сообщает нам и о других поразительных открытиях. Примерно на рубеже IX и X веков мореплаватель Нуку отплывает от берегов Таити в погоню за своим врагом Манаиа и на парусных судах достигает северных берегов Новой Зеландии. Однако истинным открывателем огромных новозеландских островов является мореплаватель Купе с Раиатеа. В середине X века он преследовал своего соперника, предводителя флотилии рыбаков, некоего Мата-Ранги за то, что тот воровал у него приманку для рыбы, и настиг его в проливе Кука, в новозеландских водах, проплыв почти пять тысяч километров. Возвратившись на Раиатеу, Купе рассказывал друзьям об открытии Длинного Белого Облака (Аотеароа), то есть Новой Зеландии, определив направление своего маршрута так: «Немного левее ноябрьского заходящего солнца».

Однако больше всего полинезийских экспедиций отправлялось на восток. В конце IV века с Маркизских островов вышла большая парусная лодка «Кауа» и направилась к таинственной стране Те-Фити. Вероятно, имеется в виду побережье теперешнего Перу или Эквадора, так как между Маркизскими островами и этой частью американского побережья нет никаких островов. Легенда сообщает, что в стране Те-Фити путешественники оставались недолго, только чтобы пополнить припасы. И вот вскоре родной остров вновь приветствует колумбов. Несколькими веками позже их потомки посещают Гавайские острова.

Жителям Самоа также сопутствовала удача. В XI веке их мореходы организовали экспедицию к западным берегам Южной Америки. Во главе ее был несравненный знаток моря Мауи с островов Мануа и его сын Хоту. Флотилии, состоявшие из нескольких больших лодок (путешествия в одиночку были в Океании редкостью), плыли через океан друг за другом с интервалами, позволявшими слышать сигналы морской раковины пуу. Вскоре экспедиция достигла неизвестной земли, которую назвали «Страной великих гор». Вероятно, это было перуанское побережье, так как отважные моряки видели очень высокие вершины. Пробыв на континенте около года, экспедиция в уменьшенном составе (Мауи умер) отправилась в обратный путь.

Мауи и Хоту посетили побережье Америки почти на четыреста пятьдесят лет раньше Колумба, привезя оттуда знания о выращивании сладкого картофеля. Возможно, что флотилии островитян забирались еще дальше, достигая Огненной Земли и мыса Горн — мест, которые их предания называют Таитоко (Запрещенное море) и Рагни-рири (Гневное небо).

В конце XIV века почти все полинезийские острова были открыты океанийскими мореходами. Они исследовали все пути, оставалось наладить регулярные плавания между архипелагами, взаимные посещения, торговый обмен, паломничество по святым местам. С XIII века столицей союза полинезийских государств становится Опоа на Раиатеа, куда на торжества съезжались тысячи людей, вплоть до того времени, когда колонизация Полинезии европейцами остановила развитие морского дела у полинезийцев.

Подсознательную привязанность к земле, характерную для жителей большинства стран мира, здесь, в Полинезии, заменяет любовь к морю. Беспокойный дух предков-мореходов все еще живет в сердцах сегодняшнего люда, все еще манит, подвигает на такие предприятия, от которых мороз пробирает по коже. Полинезийцы не боятся моря, море всегда было их союзником и покровителем. Вот и современные потомки полинезийцев время от времени предпринимают попытки переплыть Тихий океан. Примеры? В 1954 году трое молодых жителей острова Пасхи отправились на Таити в украденной восьмиметровой лодке, взяв с собой несколько бутылей воды и мешков кукурузы, сахарного тростника и апельсинов. Единственным навигационным инструментом у них была карманная буссоль. Через двадцать девять дней плавания островитяне высадились на атолле Кауаи в архипелаге Тонга, преодолев расстояние свыше двух тысяч морских миль.

Полным успехом закончилось также предприятие гавайских мореходов в 1976 году. На простой лодке «Окулеа» команда из пятнадцати человек проделала путь с Гавайских островов на Таити за тридцать четыре дня. Единственным признаком современности у команды "Окулеа» был радиоприемник. Рейсом, тоже более двух тысяч миль, они хотели напомнить, что древние полинезийцы проходили этим путем тысячу лет назад, а теперешние жители Гавайских островов — их потомки.

Гоген на Таити

С Артуром Жилем я встречаюсь в Галерее Гуйо в Папеэте. Директор Музея Гогена непосредствен, держится просто, без важности, подобающей особам высокого ранга. Он представляет меня своему знакомому, художнику Фрэнку Фею, с которым у него была назначена здесь встреча.

— Очень приятно познакомиться, — обращаюсь я к художнику. — Мне показалось, что вы журналист по пpoфессии.

— Журналист? — смеется стройный брюнет.

— Один мой земляк писал, что…

— Мой друг Фей, — вступает в беседу месье Жиль, — перепробовал множество профессий — художника, скульптора, гончара, — но мне не приходилось слышать, чтобы он занимался журналистикой. Не так ли? — директор вопросительно смотрит на художника. — Мы как раз грузим его полотна в мою машину, чтобы отвезти на выставку в Музей Гогена в Папеари.

Франтоватый Фей, с платком, искусно повязанным вокруг шеи, показывает мне галерею: установленные на мольбертах полотна современных художников, живущих на архипелаге, развешанные на стенах ткани с ручным рисунком. Галерея Гуйо, так же как и другой известный здесь центр, Винклера, старается помочь местным художникам в продаже их картин. С середины шестидесятых годов Папеэте стал оживленным центром деятельности художников.

Я внимательно рассматриваю рисунок на ткани] узнаю одно из деревьев, вписанных в пейзаж.

— Это хлебное дерево? — указываю на округлые плоды и пальчатые листья, огромные, как рука великана.

— Да.

Художник вкратце передает мне полинезийскую легенду об Уру. В пей говорится, что один отец семейства, не в силах прокормить его, с помощью богов превратился в хлебное дерево. Из его рук выросли раскидистые ветви и прекрасные плоды. С тех пор «дерево жизни» можно найти на Таити повсюду.

С улицы доносятся звуки сигнала машины. Это с нетерпением зовет директор Жиль, он уже ждет меня.

— К сожалению, придется с вами попрощаться, — протягиваю руку художнику.

И вот начался для меня второй этап «открытия» Таити, на этот раз — западного берега острова.

В этой части Таити растительность более скупа, менее разнообразна. Прерывистые цепи гор глубоко рассечены большими долинами. Зато серебряные водопады, срывающиеся вниз и умножающие воды рек и соленых лагун, здесь такие же, как и повсюду. Тихие заливы играют на солнце тысячами оттенков. Черный прибрежный песок уступил место светлому. Золотистый пляж тянется на много километров. Вдали синий массив Муреа, над которым к полудню всегда собираются нагромождения белых клубящихся облаков. Кажется, что воздух наполнен мягким баюкающим покоем. Хотя этот берег Таити не так прекрасен, как восточный, он по-своему очарователен.

В здешнем пейзаже достижения техники часто преобладают над творениями природы. Минуем стоящую на берегу огромную многоступенчатую пирамиду отеля «Моэва бич», напоминающую древние полинезийские святилища (марае), о которых я расскажу позже. От аэропорта Фааа в обоих направлениях мчатся автобусы, полные туристов, намеренных рассмотреть остров поподробнее. Папеэте и Золотой Берег — это места, где земля покрыта полосой асфальтового шоссе с бешено мчащимися машинами, а небо дрожит от непрерывного гула самолетов. И хотя цивилизация нарушает целостность островного пейзажа и упорно уничтожает природу Таити, остров продолжает зачаровывать приезжих с отдаленных континентов.

— Пунаауиа (Ракушка-убежище для тебя), — сообщает месье Жиль. — Вилла Марлона Брандо, двенадцать комнат, кондиционер. Здесь живет жена актера с двумя детьми. Брандо время от времени заглядывает сюда и тотчас мчится дальше.

Минуту спустя продолжает:

— Вон там, у входа в долину, когда-то стояла хижина Поля Гогена. Художник жил в ней во время второго пребывания на Таити. Был беден как церковная мышь…

«Дома, как и люди, не знают своей судьбы», — подумалось мне.

Попа внимательнее рассмотреть фигуру великого Гогена. В его лице Французская Полинезия обрела своего бессмертного посла. На голубом небосводе архипелага очень редко вспыхивают такие крупные светила, как Поль Гоген.

— Гоген прославил Таити, — произносит директор музея. — Еще и сейчас многие люди видят Таити таким, каким изобразил его на своих полотнах Гоген.

Гоген любил Таити. В нем зрело непреодолимое стремление к примитивной жизни и экзотике, которое он и удовлетворил в 1883 году, оставив службу на парижской бирже и покончив с мелкобуржуазным существованием банковского чиновника. Он отправляется в Бретань и там пишет пейзажи и крестьян. Позднее он отмечал, что находил там дикость и примитив. «Когда мои сабо, — вспоминал Гоген, — стучали по граниту берега, я слышал глухой, матовый, мощный тон, которого ищу в живописи».

Сыну француза и перуанки, рожденному в Перу, становится недостаточно Франции. Он задыхается в Европе, его манят яркие тропики. Но он не хочет быть моряком, хотя в молодости ходил в плавания. Для него важен порт, а не море…

При первой же оказии он отправляется в Центральную Америку. Работает на строительстве Панамского канала. Убийственный климат едва не отнимает у него жизнь. Выбравшись из «ада», уже на острове Мартиника он заболевает желтой лихорадкой и дизентерией, которыми заразился еще в Панаме. В 1887 году, больной, он возвращается в Европу.

Несмотря на печальный опыт в Центральной Америке, Гоген сохраняет веру в свои тропики. Idee fixe Гогена — отыскать рай на земле — не покидает его до самой смерти. Как и все гении человечества, он обладает детской верой в истинность своего дела, считая, что европейское искусство можно возродить только вне Европы, в соприкосновении с первобытной природой, не испорченной цивилизацией. Он хочет найти в примитивном (в смысле культуры) окружении искренность, простоту, непосредственность — то, чем был человек в естественной среде, прежде чем цивилизация лишила его этих чувств и инстинктов.

Гоген выбирает себе нелегкий удел. Когда ему удается продать некоторые полотна на аукционной выставке в Париже, он, не колеблясь ни минуты, отправляется на острова, которые так захватили его воображение. В апреле 1891 года Гоген отплывает в свой Эдем. Мечта, столь долго направлявшая Гогена к его предназначению, исполнилась. Художник сходит на берег в Папеэте.

Гоген побывал на Таити еще в молодые годы, когда заходил туда на трехмачтовике «Чили» во время кругосветного плавания[23]. Это было в 1867 году. Уже тогда он был захвачен очарованием острова. Двадцать четыре года спустя, в канун своего сорокатрехлетия[24], художник приехал сюда вновь.

Вторую встречу с Папеэте Гоген переживает почти как шок. Он плохо чувствует себя в этом городе, где человека ценят в соответствии с содержимым кошелька. Его раздражают колониальные чиновники — зачастую совсем неинтересные люди. Жизнь в Папеэте представляется ему карикатурой на жизнь в городах Франции. К тому же через три дня после его прибытия на Таити умирает король Помаре V. Смерть последнего таитянского владыки произвела на Гогена огромное впечатление. «Теперь полностью воспреобладает цивилизация, военщина, торговля и бюрократия, — сокрушается художник, — и навсегда исчезнет полинезийская традиция». Гоген бежит в глушь, как совсем недавно бежал из Европы на Таити.

— Один больной художник с зелено-голубыми глазами и профилем инка оставил после себя больше, чем несколько тысяч серых чиновников, которые копошились здесь с давних пор… — говорю я.

Француз бросает на меня испытующий взгляд.

— Гоген никогда не любил чиновников, — произносит он наконец, склоняясь над рулем. — Своей глупостью и чрезмерным усердием они принесли много зла. Теперь положение изменилось. Таити семидесятых годов отличается от Таити времен Гогена, и чиновники перегибают! палку в другую сторону, относясь к местным жителям как к избалованным детям, которые имеют только права и никаких обязанностей.

Машина летит так же быстро, как и мои мысли. Мы минуем одну деревню за другой. У них экзотические названия: Паэа, Мараа, Папара. В окрестностях Паэа раскинулось царство музыкального гения, американца Эдди Ланда, который запечатлел на нотной бумаге неповторимые мелодии Таити. После Папары растительный покров становится богаче, пышнее.

— Матаиеа. Первое местопребывание Гогена в таитянской глуши, — сообщает месье Жиль.

В этой части острова прибрежная полоса шире, чем где-либо. В низине Атимаоно когда-то находились хлопковые плантации. Сейчас пустоши, пастбища, площадки для гольфа.

Переезжаем через реку Ваиира. Если двигаться по се руслу, можно достичь одноименного озера, расположенного на высоте 432 метра над уровнем моря.

Машина останавливается. Мы подъехали к изящному дому-трилистнику. Директор Жиль приглашает к себе.

— Заглянем на минутку — надо оставить картины, — говорит он.

Беседа продолжается за аперитивом. Я незаметно оглядываю небольшую гостиную. Стены завешаны полотнами с таитянскими мотивами.

— Я вижу, вас интересуют картины современных художников, — отгадывает мои мысли француз. — Вон те две я недавно купил для нашего музея.

Месье Артур Жиль, журналист и критик, несомненно разбирается в живописи. Должность директора занимает с момента основания Музея Гогена, то есть с конца 1964 года. Несмотря на то что месье Жиль явно устал, он терпеливо дает мне пояснения.

— Кого из современных художников вы считаете лучшими? — спрашиваю.

— Француза Ива Сан-Фрона, шведа Пьера Хенмана, англичанина Эндрю Брука, голландца Адриана Германа Гоува… Но последний уже несколько лет как скончался. Мы закупили их полотна и постоянно выставляем в музее.

С давних времен нескончаемым потоком художники устремляются на Таити. Они приезжают из самых разных частей света — одни ненадолго, другие навсегда. Первыми были художники, участвовавшие в великих кругосветных экспедициях. Из-под их кисти вышли бытовые сценки из жизни островитян, портреты мужчин и женщин, пейзажи. В ту пору они выполняли функции репортеров экспедиции.

После смерти Гогена на архипелаг прибывает огромное множество художников. Они создают мастерские, выставляют и продают свои картины, организуют художественные школы. Понимают, что искусство может быть товаром, как копра или ваниль. Из пятидесяти художников, пребывающих сейчас на островах, лишь треть составляют полинезийцы. Есть такие, что пишут только определенный район, например остров Муреа (Эд ван дер Хейд) или атоллы Туамоту (Массон), или только лица и фигуры местных жителей (Жан Шарль Булок). Дела у них идут неплохо, у некоторых даже превосходно, например у англичанина пейзажиста Массона, положившего на свой счет в банке свыше миллиона франков! Он даже обогнал покойного ныне голландца Гоува, до 1960 года самого «кассового» художника архипелага.

— Мы купили одну картину Гоува, но я не поклонник его живописи, — замечает месье Жиль, направляясь к выходу.

— Гоген не разбогател на своих полотнах, терпел нужду, — продолжает ом уже в машине. — После него остались улицы, площади, скверы, названные его именем. Есть этнографический музей, есть государственный лицей в Папеэте…

На пятьдесят первом километре — цель пашей поездки: сказочный ботанический сад на участке в три гектара, а в нем — Музей Гогена.

Сад Моту Овини обязан своим возникновением ботанику Хэррисону Смиту, который был очарован красотой Таити и остался здесь навсегда. Из разных концов мира он завез в свой парк разнообразные цветы, кустарники и деревья. В общей сложности триста видов!

После смерти американского ботаника Моту Овини испытал много перемен в своей судьбе, пока не попал в собственность князя Зингера и не превратился в оправу для Музея Гогена, так как фонд Зингера-Полиньяка в Париже постановил создать музей художника, которого островитяне называли Коке (полинезийская форма трудной для произношения фамилии Гоген). Лишь много лет спустя после смерти художника его талант был признан и оценен по достоинству. С его полотен делают репродукции, его вещи собирают по крохам, создают Музей Гогена. Легкий, деревянный, со стрельчатыми крышами и выходящими в сад залами, он великолепен! В нем все правдиво, здание прекрасно вписывается в окружающий парк.

Перед поездкой в Папеари мне сказали, что в музее нечего смотреть. Это не так. Его залы и экспозиция замечательны. Жаль только, что там нет ни одного оригинального полотна Гогена.

Музей в Папеари — прекрасный мемориал. Это широкая панорама жизни одного человека и его окружения. Глядя на уцелевшие памятные вещи, репродукции и фотографии, легче понять «голгофу» художника, который сумел так верно передать дух островов и особенности жителей, их населяющих.

Передо мной копия палитры и кисти, которыми Гоген пользовался, создавая своих полинезийских вахин. В жизни Гогена женщины играли большую роль. Особенно в Полинезии. Они давали ему вдохновение и позволяли глубже проникать в психику островитян.

У него их было несколько, наиболее известны — Тити, Техаамана, Пауура, Ваеохо. С первой из них он знакомится сразу по приезде в Папеэте. Европа, безумный мир белого человека, холодная датчанка Метте, которая никогда не понимала его, — все это он оставил позади.

В таитянской деревне Гоген надеется найти чистый и неиспорченный мир Южных морей. Он снимает хижину в Матаиеа, и привозит туда женщину из Папеэте. Художник полон энтузиазма, хотя едва знает таитянский язык.

В Матаиеа он живет некоторое время со своей первой «женой», но это продолжается недолго. Пустая, очарованная городской жизнью таитянская полукровка разочаровывает его, и Гоген отсылает ее обратно в Папеэте. Затем некоторое время живет в одиночестве, постепенно привыкая к своему окружению.

Однако одиночество не приносит художнику покоя. Вдохновение все реже посещает его. С Тити ему было плохо, но без нее еще хуже. Вскоре в поисках новой жены он собирается в путешествие по восточному побережью острова, где в Фааоне и находит ее. Это тринадцатилетняя Техаамана (в книге «Ноа Ноа» он называет ее Техурой). В своем дневнике он записывает: «Я поздоровался с ней. Улыбаясь, она села со мной рядом.

— Ты меня не боишься? — спросил я.

— Нет.

— Хочешь всегда жить в моей хижине?

— Да.

— Ты когда-нибудь болела?

— Нет.

И все».

Два года, проведенные вместе с Техааманой, были самыми чудесными в жизни Гогена. Девушка, родители которой были родом с острова Хуахине, становится идеальной спутницей художнику: молчит, когда надо молчать, говорит и весело подшучивает, когда видит, что муж охотно ее слушает. По утрам они вместе купаются в маленькой речушке, бегущей мимо их бамбуковой хижины. И любят друг друга. Боже, как они любят! Тринадцатилетняя вахина возвращает ему подорванные силы, дает вдохновение, себя и… сына Эмиля.

С Техааманой Гоген живет до самого отъезда с Таити, то есть до того дня, когда тратит последний сантим. За это время он создает шестьдесят полотен и не устает писать портреты своей вахины. Я вижу ее на множестве репродукций, в различных позах и ситуациях. Вот она отдыхает на пляже с подругой («Таитянки на пляже», картина, находящаяся сейчас в Париже), сидит с задумчивым лицом в кресле («Мечта», Канзас-Сити), стоит с малышом на руках («Иа орана, Мария» — «Приветствую тебя, Мария», Нью-Йорк) или, обнаженная, лежит в постели с глазами, широко открытыми от страха («Манао Тупапау» — «Дух умерших не дремлет», Балтимор).

Это последнее полотно художник ценил выше всех остальных, написанных в тот период. Оно напоминало ему один случай, когда он, вернувшись из Папеэте, увидел темную хижину, и его охватил страх, что Техаамана его бросила. Но он нашел дрожащую от страха жену в постели, было нечем разжечь огонь, и она очень испугалась ночных призраков тупаху. В эту ночь Гогену пришлось долго успокаивать свою вахину.

В Матаиеа Гоген находит новые объекты для живописи. Он создает картины в таких цветах и формах, которые удивляют мир. Художник делает свою палитру более светлой, не боится бросать на полотно «искрящиеся» и «ослепляющие» краски, он дает их в единой гамме — желтый и пурпурный, голубой и зеленый, — провозглашая радость островной жизни. Ему близка живопись декоративная, мощная «свободная от естественной лжи». Знаменитый польский художник и друг Гогена Владислав Славиньски говорит о нем: «Это величайший декоратор нашей эпохи».

Любопытно, что ни в выборе мотивов, ни в манере их трактовки Гоген совсем не стремится к «красивости». Он показывает островитян в их бесцветной повседневной жизни, избегая дешевой экзотики. На его картинах очаровательные девушки не танцуют, не играют, не улыбаются. Фигуры статичны — лежат или сидят в неподвижности, от них веет первобытной строгостью, лица задумчивы, мысли словно возвращаются к иным, прошедшим временам. Гоген изображает только постоянное, непреходящее, неизменное и вневременное.

К этому периоду относятся и другие его работы. Он обращается к сохранившимся еще элементам прошлого («Парахи те марае» — «Там, где находится марае», частная коллекция, США) или представляет огромных каменных идолов со страшными лицами («Мата туа» — «Когда-то», Нью-Йорк) или свою обнаженную Техааману на фоне горного массива («Тайна ареои», Нью-Йорк). Он пишет окружающих его людей — грустную женщину, сидящую в дверях хижины («Те фаа турума» — «Тишина», Вустер), вахин, болтающих в тени дерева («Парау парау» — «Беседа», Ленинград), трех таитян за столом перед миской с едой («Трапеза», Париж), двух женщин, остановившихся передохнуть в тени панданусов («И раро те овири» — «Под панданусами», Миннеаполис). Мастер увековечивает на полотне многих женщин: «Женщина с цветком» (Копенгаген), «Отахи» — «Одиночество» (Париж), «А ты ревнуешь?» (Москва), «Таитянские женщины на пляже» (Гонолулу). Его картины повсюду вызывают удивление.

Второе пребывание Гогена на Таити приходится на 1895–1901 годы. Приехав на Таити, живописец меняет местожительство, купив в Пунаауиа землю и построив «тропическую мастерскую». На этот раз спутницей его жизни становится Пауура, так как Техаамана в отсутствие Гогена вышла замуж.

Новая вахина хотя и красивее предшественницы, но не так умна, весьма ленива и бесхозяйственна. На столе художника лишь изредка появляется рыба из лагуны и свежие фрукты.

Я внимательно рассматриваю красивую женщину, которая вместе с такой же красавицей-подругой позировала великому художнику для картины «Те арии вахине» — «Королева», или «Женщина с плодами манго» (Москва). Мне очень нравится эта картина с ее настроением безмятежной чувственности. «Тишина» картины создает впечатление абсолютной бесконфликтности. Сам Гоген отмечал, что он еще никогда не писал в такой звучной и серьезной гамме…

Среди картин второго пребывания Гогена на Таити обращают на себя внимание полотна, изображающие белую лошадь, пьющую воду из ручья («Белая лошадь», Париж), стоящую у дороги вахину («Ты ждешь письма?», частная коллекция, США), молодую женщину, кормящую младенца («Материнство», Нью-Йорк), а также самое большое полотно Гогена (1,5 мХ4 м) с тремя вопросительными фразами в левом углу: «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?» (Бостон). Тематика картины касается вопросов людского бытия от рождения и до самой смерти и вечности рода человеческого. Картина — как бы духовное завещание художника. Окончание работы над нею почти совпадает со временем, которое больной Гоген ставил себе пределом своего земного бытия. Это монументальное произведение с множеством фигур родилось в самые тяжелые для художника дни, так как материальные трудности преследуют Гогена даже в Пунаауиа. Деньги тают, парижские посредники по продаже его картин молчат, как воды в рот набрали. Живописец делится с ними своими заботами, его жалобы, полные отчаяния, сохранились до наших дней: «Так или иначе, но общество не может упрекнуть меня в том, что я обманом выманил из его карманов слишком много денег».

Ко всему прочему художник тяжело заболел и вынужден был лечь в больницу. И словно всего этого мало — в Европе умирает его любимая дочь Алина, одна из пятерых европейских детей. Гоген, этот несгибаемый человек, совершает попытку к самоубийству. К счастью, слишком большая доза мышьяка вызывает рвоту, что и спасает ему жизнь.

На некоторое время Гоген откладывает кисть и палитру и поступает на работу в государственное учреждение в Папеэте. Он также сотрудничает в местном журнальчике «Осы», а затем основывает собственный иллюстрированный журнал «Улыбка», в котором остро критикует местную администрацию, духовенство и лиц, совершающих всякого рода злоупотребления. Эта журналистская деятельность приносит ему немного денег, позволяет свести концы с концами.

В августе 1901 года Гоген переезжает на Маркизские острова. Его вынуждают к этому шагу растущая дороговизна в Папеэте и жажда переменить окружение. Гоген, этот неисправимый энтузиаст, мечтает о новых темах и месте, где он мог бы работать, свободный от материальных забот. Художник так и не нашел иного средства от громоздившихся перед ним трудностей, кроме бегства в неизведанные края спокойствия.

Для поселения Гоген избирает самый крупный остров архипелага — Хива-Оа. Средства, полученные от продажи имущества и земли в Пунаауиа, позволили ему построить дом на сваях в живописной долине Атуана. Над входом своего нового жилища он помещает вызывающую вывеску «Веселый дом».

Его «Веселый дом» навещает множество маркизских девушек. Они приходят в одиночку или со своими тане[25], чтобы пить и гулять с Коке, у которого всегда есть ром без ограничений. Их много, но ни одна из них не годится для вахины: слишком стары (Пауура не захотела сопровождать Гогена в «дикую страну» — на Маркизы). Тогда художник берет себе девушку из местного пансионата. Это четырнадцатилетняя Ваеохо, которой он покупает швейную машинку и тридцать метров ткани, чтобы ей было чем заняться. Позже от этого брака родилась дочь[26], которую художник уже не увидел. После Эмиля П, сына Паууры, это третий его ребенок, рожденный в Полинезии.

В Атуане Гоген довольно много работает. Ваеохо приносит ему не только ребенка, по и необходимое каждому художнику вдохновение. Уже несколько месяцев спустя он высылает своему парижскому посреднику Воллару двадцать новых полотен. «Мои бретонские работы по сравнению с Таити — розовая вода, а таитянские картины в сравнении с маркизскими будут одеколоном».

Ничто не ускользает от его внимательного, чуть косящего взгляда. Гоген пишет обнаженных женщин, сидящих на фиолетовой земле на фоне зелени и цветов апельсинового дерева («Золото их тел», Париж); двух вахин с лицами, полными серьезности, из которых одна мягким жестом показывает что-то другой («Призыв», Кливленд); молодую девушку под деревом, с волнением смотрящую на кого-то, проходящего мимо — странного и таинственного («Видение», Чикаго).

В Атуане Гоген встречается с множеством людей, в том числе со служащими местной администрации, жандармами, миссионерами. Они присматриваются к нему с инстинктивным недоверием, которое вызывает в людях все, что им чуждо, не в силах переносить эксцентричность и оригинальность художника. Им не нравятся дружеские отношения Гогена с полинезийцами, к тому же этот «полоумный маэстро» имеет смелость противостоять действиям администрации! Как когда-то его бабка Флора Тристан, Гоген борется с несправедливостью, защищает островитян от чрезмерных штрафов и от людей, за бесценок скупающих их земли, наживая этим врагов. По мере того как его преследуют власти и удручает болезнь, он все больше сближается с местными жителями. Как Роберт Льюис Стивенсон связал свою жизнь с Самоа, так и Гоген связывает свою с Таити.

В конце концов, этот прекрасный и несчастный человек вступает в острый конфликт с епископом и администрацией. Его обвиняют в оскорблении жандарма и приговаривают к трем месяцам тюрьмы и штрафу. Это уже не трагедия, а злая насмешка судьбы, которая сломила его. Организм, подорванный длительной болезнью и невзгодами, не справляется с ударом. Сердце художника перестает биться. 8 мая 1903 года Гогена хоронят на местном кладбище.

В ателье покойного художника нашли всего десять полотен. На мольберте стояла картина на неожиданную тему «Бретонская деревня в снегу» (Париж). Она, как и остальные, пошла с молотка. Но на Маркизах никто не купил ни одной картины. Их перевезли в Папеэте и продали по нескольку франков за каждую. «Бретонская деревня в снегу» (названная «Водопад Ниагара») была продана за семь франков. Несколькими годами позже полотно оценили в десять тысяч франков!

В настоящее время на мировом рынке «гогены» достигли невероятной цены. Они украсили не одну европейскую и американскую галерею. Люди рвут из рук самые крошечные эскизы великого мастера. Да уже вскоре после смерти художника многие начали перетрясать подвалы и чердаки в надежде найти завалявшийся холст. Но в свое время ко многим дарам Гогена относились без всякого уважения: холсты выбрасывали в реку или на помойку, отдавали играть детям, использовали как подстилки.

Позднее картина «Ты ждешь письма?» была продана за сто восемьдесят миллионов франков. Рекордную цену — миллион четыреста тысяч долларов — дали в 1976 году на аукционе в Нью-Йорке за «Натюрморт с японским эстампом». Это самая высокая сумма, какая была когда-либо получена за произведение постимпрессиониста.

Деятельность Гогена-художника продолжалась недолго, около двадцати лет. Великий мастер подарил людям то, что принесло одним — богатство, другим — радость, третьим — вдохновение, возможность оторваться от круговорота будничных забот. Если бы Гоген мог узнать о своем посмертном признании и славе, он разразился бы в своей могиле гомерическим смехом.

При посещении Музея Гогена стоит держать в памяти его верную мысль: «Обязанность художника — работать так, чтобы в искусстве идти вперед».

Залив Паопао — самый прекрасный в мире

Из Папеэте на остров Муреа я добрался на небольшом суденышке «Ниумару», принадлежащем китайцу. После Таити Муреа занимает второе место по привлекательности для туристов. Иностранцев, которые появляются на архипелаге, сначала везут на этот остров, удаленный от столицы на неполных девять миль. Нельзя уехать с Таити, не осмотрев Муреа, который, как гласит легенда, «был создан из меньшего плавника большой рыбы».

Похоже, что мне повезло: «Ниумару» отходит лишь с двухчасовой задержкой — по-таитянским понятиям это нормально, опоздания на сутки здесь не такая уж редкость.

Короткие, рваные волны треплют суденышко, но оно скачет по гребням, как поплавок, и неудержимо устремляется вперед, разрезая воды своим стальным корпусом. У штурвала — сам капитан Таароа, который уже девять лет ходит на этой посудине по океану. Прежде чем наняться к китайцу, он плавал на «Майре», самом крупном судне, обслуживающем эту линию.

Пассажиры «Ниумару» лежат вповалку на палубе, каждый на своих узлах. Только двое молодых таитян стоят, придерживая мотоциклы, чтобы не упали. Между ними крутится матрос, собирающий деньги за проезд.

Я опираюсь о релинг. С кормы доносится однообразный глухой шум — винт перемалывает воду. Каждый его оборот приближает меня к темнеющему вдали массиву острова Муреа, с очертаниями, столь характерными для вулканических островов. С птичьего полета он напоминает по форме треугольник, а еще больше — человеческое сердце. Подходы к острову стерегут острые как бритва коралловые рифы. О них постоянно бешено бьются волны, даже при полном штиле на море. Ловко маневрируя, «Ниумару» проскальзывает через проход между рифами, обрамляющими северную часть острова. Какой-то корабль, видно, повернул не вовремя и застрял на рифе. Сейчас он лежит на мели, опасно накренившись. Ошибки в управлении судами и плохая погода стали причиной многих катастроф в этих водах.

Рейс «Ниумару» на остров Муреа продолжается меньше полутора часов. Мы причаливаем к берегу недалеко от Маарепы. Место, где пришвартовался корабль, выглядит весьма скромно. Здесь даже нет приличной пристани, а только небольшой мол, на который я и кладу рюкзак. Мои спутники поднимаются, собирают свои мешки. На берегу поджидает несколько человек. Мы ступаем на твердую землю, а наше место тотчас занимают другие пассажиры с другими грузами. Вот уже полинезийцы бросают с рук на руки мешки с сахаром в несколько десятков килограммов весом, ящики с пивом и лимонадом. Работают быстро, ловко, словно и не чувствуют усталости.

На зеленом берегу живописно разбросаны павильоны в таитянском стиле. Некоторые стоят прямо в воде. Все они принадлежат отелю «Бали-Хаи». Отель готов к приему гостей, наиболее мощная волна которых приходится на самые прохладные месяцы июнь — июль — август.

Развлечений в отеле масса: теннисные корты, аквариум, пироги, лодки со стеклянным дном. В распоряжении отдыхающих бунгало с кондиционированным воздухом, холодильником и стиральной машиной. Только за сорок долларов в сутки «Вали-Хаи» обещает молодоженам все прелести Муреа. Пальмы, подстриженные газоны, цветы и океан. Атмосфера райских садов — пение птиц, шум моря.

В сотне шагов от нас какие-то белые женщины, кажется американки, с визгом плещутся около берега, ныряют, сбросив с себя тяжесть лет, — ищут ракушки поблизости от отеля. Какая наивность! Вот что делает с людьми здешняя природа!

Среди многих мест на земле, окруженных нимбом исключительной красоты, ореол Таити блистает, пожалуй, с наибольшей силой. Паломничество на архипелаг совершают не только туристы, но и целые сонмы профессионалов — писатели, музыканты, художники, этнографы. Говорят, что человечество делится на тех, кто побывал на Таити, и тех, кто мечтает туда попасть. Во всяком случае, каждый, уезжая оттуда, оставляет там частичку своего сердца.

Однако я не собираюсь ограничивать осмотр Муреа окрестностями отеля «Бали-Хаи» и даже Маарепы. Поэтому я усаживаюсь в местный трак, груженный товаром с «Ниумару», и отбываю в неизвестные края.

Буквально минуту спустя становится заметна разница между видами на побережье вокруг отеля и местным ландшафтом. Здесь уже совсем другой мир. Передо мной врезается в глубь острова залив Паопао (его еще называют заливом Кука). Мне он показался самым прекрасным в мире. Это слова не экзальтированного туриста и не загнанного репортера, у которого никогда не хватает времени полюбоваться красотами природы. В моих путешествиях по белу свету я всегда стремлюсь увидеть не только людей и их проблемы, но и непременно природу — деревья, реки, горы, пустыни, моря.

Красота этого тропического залива ошеломляет, очаровывает настолько, что человек не в силах воспринять ее. Резкий рисунок отвесных склонов и рядом мягкие, округлые линии берегов над синими водами; обширные пространства, покрытые зеленью, как бы достигающей самого дна залива, и наполненный светом воздух, который словно проникает внутрь всех вещей и предметов. Я очарован. Смотрю на вершины Ротуи, Атиати, Моуа-Роа, причудливые очертания которых резко выделяются на лазурном фоне небес. Крутые скалы падают прямо в воды залива. Лагуна, как хорошая оправа, подчеркивает красоту земли, умножая блеск покоящейся в ее обрамлении драгоценности. Этот изумительный вид изрядно портит канонерка, оскалившая зубы в глубине залива. Военный корабль напоминает, что острова входят в состав «заморских территорий» Франции.

Несмотря на этот диссонанс, остров полностью покорил меня. Величественная дикость этого кусочка суши очаровала уже первых путешественников, прежде всего Германа Мелвилла, который описал его красоты в повести «Ому».

Однако залив Паопао — еще не весь остров. Я оставил рюкзак в придорожной лавчонке и не отягощенный багажом отправился осматривать Муреа. Дорога поднимается в гору вдоль деревушки Паопао. Флегматичные деревенские барбосы доверчиво бредут вслед. Спящие на деревьях куры с испуганным кудахтаньем, шумно трепыхая короткими крыльями, срываются с ветвей и скрываются в кустах. В каждой полинезийской деревне можно увидеть свиней, собак, кур, кошек, а на некоторых островах, кроме того, коров и коз.

Речушка неподалеку вызванивает на камнях свою нескончаемую песенку. Меня привлекает доносящийся с берега шум и стук. Подхожу ближе. Таитянин отбивает деревянной колотушкой полоски волокна, разложенные на крупных речных камнях. Рядом на траве сохнет такое же волокно. Мне повезло: я смог увидеть технологический процесс на мини-фабрике по производству материи. Ее штат составляют два человека (одна из них — женщина). Здесь производится полинезийская тапа на юбки для танцовщиков обоего пола. Впервые эти костюмы я увидел на Всемирной выставке в Нью-Йорке и пришел в восторг. Воспоминание о них долго не давало мне покоя. И вот я вновь вижу их в Полинезии. Остров Муреа — одной ногой уже в Европе, но другой — все еще в эпохе королевы Помаре IV.

Что же такое тапа? Материя, которую островитяне вырабатывают из коры молодых деревьев — бумажной шелковицы, различных видов фикуса, хлебного дерева и некоторых других. Сначала они удаляют внешний, наиболее твердый слой коры, потом отделяют луб и вымачивают его в воде, пока он не станет совсем мягким. Эти белые мягчайшие полоски луба укладывают в ряд и бьют по ним колотушкой. В процессе отколачивания они расплющиваются и склеиваются между собой в широкие полотнища. Потом на них наносят орнамент, чаще всего геометрический, и раскрашивают. Однако за все мое пребывание во Французской Полинезии я ни разу не видел ни матриц для тапы, ни самого процесса раскраски.

Тапа прекрасно заменяла островитянам ткань. Мужчинам достаточно было куска этой материи, чтобы обернуть бедра или сделать накидку без рукавов, а женщинам — обернуть его вокруг тела чуть выше груди.

— Можно у вас купить юбку-морэ?

Хозяйка прерывает работу и ведет меня в свой легкий фаре. На кровати лежит с полдюжины неокрашенных юбок соломенного цвета.

— Я еще не украсила их по поясу, — говорит полинезийка.

Но мне некогда ждать, и я прошу ее дать мне недоделанную юбку и несколько мелких морских раковин, чтобы потом прикрепить их куда следует.

Иду дальше. Выше только заросли. Вьющиеся растения так густы, что уже с расстояния в несколько метров кажутся сплошным одноцветным ковром. Время от времени под ногами темнеют кирпично-красные промоины и ямы: потоки от тропических ливней оставили в склонах глубокие рапы. Тропинка теряется в зарослях. Почва скользкая, кругом валежник, между скалами журчат невидимые ручейки. Не уколоться бы шипами одного из многочисленных видов плюща — они ядовиты. Почти у всех растений листья жесткие и толстокожие, как из искусственного материала или толстой вощеной бумаги. Так они защищают себя от излишнего испарения влаги, что позволяет им запасти воду на сухой сезон.

Миную спускающегося с горы мужчину с бамбуковой палкой на плече, на которой висит гроздь красноватых бананов. Дикие бананы (феи) растут у самых вершин.

Наконец край самого большого во всей Французской Полинезии кратера, диаметр которого около десяти километров! Он занимает собой всю центральную часть острова. Минута отдыха. Тропический климат отнюдь не повышает активность человека, я это чувствую по себе. Высокие стены кратера образуют кольцо остроконечных вершин. Над этой цепью «пиков-деток» возвышается Тоивеа — высочайшая вершина Муреа (1212 метров). Общий вид кратера напоминает руины колоссального амфитеатра. Под этой естественной защитой дремлет вулкан.

Кудрявая зелень, словно пушистый мех, заполняет впадину кратера. Море ревет за стенками гигантской воронки. Над зелёным кpатеpoм ленивая, парная тишина. Что за вид!

Я пробегаю взором по этому творению титанов. Справа гора Ротуи со своим острым пиком, направленным в небо, разделяет два залива Паопао и Опупоу. Оба заливчика узки, но глубоко врезаются в сушу.

Спускаюсь в кратер. Поперек пологого склона разрослись ананасы. Издали кажется, что иоле как будто причесано огромным гребнем. Множество рядов параллельных гряд бегут перпендикулярно склону для лучшего задержания дождевой воды.

Ананас не любит побережий и гор. Растет на равнинах, достигающих триста метров над уровнем моря, требует хорошей земли и тщательного ухода. Когда (на двадцатом месяце) созревают плоды, плантация ананасов становится похожа на поля громадных артишоков с острыми листьями, доходящими до пояса. Кстати сказать, самые лучшие ананасы — из банки!

Сейчас как раз полдень. Солнце бьет прямо в голову. В кратере стоит влажный зной. Рубашка липнет к спине, с тоской мечтаю о прохладном фаре на берегу океана. Можно перенести самый сильный зной, если с океана дует ветер.

От жары и усталости перед глазами летают красные хлопья, а язык жесткий, как деревяшка. Неотрывно думаю о холодной, освежающей воде, о журчащих ручейках, о шумящих водопадах…

Микроскопическая полянка, а на ней небольшая хижина, укрытая в тени высоких цветов. Стучу. Ах, какие чудеса делает стакан воды! Мир стал веселее. Сажусь на минутку передохнуть и не могу налюбоваться пейзажем. Краски то слишком голубые, то слишком зеленые, то слишком вызолочены лучами солнца.

И снова упорно бреду в гуще волокнистых стеблей. На дне кратера я, наверное, выгляжу как муравей, ползающий в зарослях джунглей. Зеленые и желтые (в зависимости от возраста) «волосы» метровой длины — сахарный тростник — богатство архипелага. Здешний климат позволяет выращивать эту культуру. Сахарному тростнику для созревания времени надо меньше, чем ананасу — всего двенадцать месяцев. Его завез на Муреа протестантский миссионер Генрих Нотт в конце XVIII века. Благодаря заботам миссионеров здесь появился и хлопок, но островитяне не захотели возделывать его. Привезенные миссионерами ткацкие станки быстро заржавели. Урок модернизации не удался. Сейчас в Долине кратера открыта сельскохозяйственная школа.

Нагруженный репортерским снаряжением, я спускаюсь на шоссе, которое ведет к заливу Опуноу. С облегчением вдыхаю свежий морской воздух, ничто меня не заботит, хотя не представляю себе, что делать дальше, куда идти.

Залив Опуноу, или Папетоари, представляет собой уменьшенную копию Паопао. Как будто та же самая гора, только с обратной стороны, но пейзаж беднее. Залив узенький, с одного берега невооруженным глазом виден противоположный — пожелтевшие пальмы склоняются над изумрудными водами лагуны.

Спасение приходит со стороны шоссе. Я машу проезжающему красному микроавтобусу просто в знак приветствия, который может быть и прощальным. Но вот на повороте взвизгивают тормоза, открывается дверца.

— Ты садишься или нет?

Я тотчас оказался внутри.

— Не узнаешь меня? Я был в «Куинне».

Вот славно, что мне подвернулся этот Мари. Местные жители неохотно берут европейцев в качестве левых пассажиров. Возможно, потому что у большинства из них есть свои машины, туристы пользуются автобусами, а те, кто просит подвезти, не внушают доверия. Битком набитый «басик» идет от аэродрома Темае до отеля «Моана». Пассажиры, сплошь американцы, неодобрительно поглядывают на «зайца».

Поселок Папетоари, по мнению Мари, не представляет собой ничего достойного внимания. Номера отеля — это несколько десятков бунгало для туристов поблизости от пляжа Мауи. По соседству раскинулась огромная плантация кокосовых пальм, за отелем «Моана» кончается северная сторона треугольника Муреа.

На берегу лагуны с кричаще бирюзовой водой небольшой бар с аккуратно подстриженной соломенной крышей и сиденьями из кругляков. За стойкой молодой полинезиец с золотым перстнем с печаткой на безымянном пальце левой руки. Парнишка хорош собой, знает об этом и охотно позирует фотографам.

Сбрасываю одежду и бегу в воду, смываю дорожную пыль и грязь моей «альпинистской экспедиции». Полотенце не требуется, довольно подставить тело под гигантскую сушилку — полинезийский пассат.

Любимое занятие иностранцев — бродить по песчаной полосе вдоль берега лагуны. Более предприимчивые отправляются на один из двух расположенных поблизости островков, поросших пальмами. Часть отдыхающих растянулась под солнцем на разостланных полотенцах. Возле каждого кассетный магнитофон или транзисторный приемник. В яркой голубизне неба то и дело мелькают белым пунктиром морские птицы. Шум океана то усиливается, то стихает, но мере того как волны, разбившись о рифы, сливаются со спокойными водами лагуны. Кажется, что время остановилось, может быть, только что, а может быть, много столетий назад…

Я смотрю на часы. Неужели так поздно? Скорей, иначе не успею! Торопливо натягиваю ботинки и, завершая туалет, мчусь, не разбирая дороги, к шоссе. Поздно! Последний трак до Паопао уже ушел. Следующий — завтра утром.

Захожу в пункт проката транспортных средств. В большом гараже чего только нет — машины, мотоциклы, мотороллеры… Одна американская семейка берет пять мотоциклов для детей. Я прикидываю, не взять ли велосипед, но цена бешеная: триста франков в час! Быстрые раскосые глаза хозяина гаража поглядывают на меня с выражением то ли иронии, то ли любопытства.

— Месье, наверное, не американец?

Кивком подтверждаю эту догадку.

— Аита мони? (Нет денег?) — во весь рот ухмыляется мужчина.

Спешу к выходу.

— Хэлло, бой! — доносится голос с улицы.

Сверкая никелем, на дороге стоит вездеход. Внутри восседает блондин в джинсах, стриженный ежиком.

— Есть тут на что посмотреть? — акцент у него явно американский.

Предлагаю поездку по южной стороне острова, куда редко заглядывают туристы.

В ответ он указывает на место рядом с собой.

— Давай знакомиться, — предлагает веснушчатый блондин, трогаясь с места. — Пол, Пол Сиппл.

Я пожимаю протянутую руку.

— Откуда ты? — спрашиваю.

— Отпуск… Вырвался с базы в Индокитае.

Американские военнослужащие отдыхают во всех уголках мира. Этот утверждает, что вступил в армию без всякой охоты. Рядовой Сиппл никогда не имел никаких политических взглядов. Политика — привилегий eго бывших боссов. Сейчас он уже так не думает. Верхушка делает бизнес, а бедняки гибнут… Однако довольно о грустном. Здешняя райская природа не располагает к обсуждению подобных проблем. Войны, сражения — все это неуместно на Муреа. Полинезия — мирная страна! Когда мы оба пришли к такому выводу, наше настроение сразу улучшилось. Теперь вполне можно путешествовать вместе.

С этой стороны остров посещают значительно реже. Северная часть Муреа полна туристов, южная — вне их досягаемости. В окрестностях Хаапити дома победнее, многие с крышами из листьев пандануса, со стенами из циновок ниау. Мой компаньон страшно удивляется тому, что я то и дело прошу его остановиться «щелкнуть» — ведь это можно делать и на ходу. Но он уступает прихоти спутника, более того — у него пробуждается интерес к картинам островной жизни.

Заглядываю в рыбацкую хижину. Блестящие темные глаза внимательно рассматривают пришельца. Глажу ребенка по головке. Шестилетняя девочка держит малыша, который сидит верхом на ее бедре. Нянчит. Таков на архипелаге обычай: если трехлетняя Митера набедокурит, старшая Аутиа дает шлепка шестилетней Пееа за то, что та не уследила за малышкой, а эта, последняя, в свою очередь, шлепает проказницу. Послушание и уважение к старшим — основа отношений в семье.

Чуть дальше на берегу лежит длинная пирога, выдолбленная из целого ствола дерева. На корме — ласты и очки для ныряния. Рядом рыбак вынимает из черных ракушек студенистых моллюсков, а затем швыряет их в ведро. На песке растет гора скорлупок.

Время подгоняет (оплата за машину почасовая), и мы не можем подолгу задерживаться на одном месте. По дороге на каждом шагу попадаются сушильни для копры на сваях. Стоп! В этом заливчике мы должны остановиться.

— Недурной уголок, верно? — восхищается Пол, самозабвенно щелкая фотоаппаратом.

Полностью с ним согласен. Водная гладь залива располагает к размышлениям. После залива Паопао и хижины в горах это самое очаровательное место на Муреа.

Южная часть острова отличается от северной более пышной растительностью, вероятно, благодаря большей влажности воздуха, так как она развернута как раз навстречу пассатам. Вершины, стеной окружающие кратер, задерживают южные ветры, поэтому растительность северного побережья беднее.

Мы добираемся до населенного пункта Афареаиту («Дом божий») у подножия горы Тоивеа. Здесь находится административный центр острова с больницей, почтой, отделением полиции. Не в Хаапити или прелестном заливе Паопао, а в расположенном на юго-восточной стороне острова Афареаиту. Здесь Помаре II и его воины искали спасения от гнева таитянских жрецов, защитников языческих верований. Здесь королева Марау, жена Помаре V, нашла приют после треволнений, связанных с потерей независимости родины. В Афареаиту миссионеры открыли первую типографию и первую европейскую школу, знаменитую Академию Южных морей, которую посещал юный Помаре III, послушное орудие в руках протестантских миссионеров. Муреа носил тогда название Эймео, что можно перевести как «убежище правящей семьи».

От Афареаиту до залива Паопао около двадцати километров, а весь Муреа имеет всего шестьдесят километров по периметру, на нем проживает всего пять тысяч человек. На последнем участке пути мы проезжаем посадочную площадку для воздушных такси — ворота Муреа. Неподалеку озеро Темае, зеленое и холодное, заросшее лотосом, облюбованное дикими утками. На его болотистых берегах китайцы выращивали рис.

Конец нашего путешествия близок. Лишь несколько шагов отделяет нас от северной оконечности острова.

— Все! — вздыхаю я с облегчением. — Это округ Маарепа, а вот и отель «Бали-Хаи», шоссе вдоль залива Паопао — самая прекрасная дорога для автотранспорта на Тихом океане.

Мы останавливаемся. «G-o-o-o-d luck» — «Счастливого пути» Полу, и я опять один.

Пора искать ночлег. Забираю из магазинчика свой рюкзак, ищу глазами место, где можно разбить палатку.

— Месье, эй месье, там нельзя!

Лишь сейчас замечаю табличку с надписью «табу». Жестяные ободки на пальмах означают, что деревья не бесхозные.

Располагаюсь на самом берегу лагуны, поблизости от большого фаре и двух поменьше, в зарослях неизвестных мне цветов и кустарника. Как обычно, палатку поставил между пальмами, чтобы кокосовый орех не свалился на голову.

На закате солнца Муреа особенно красив. Но мгновения эти кратки. Зубчатые башни гор предстают в красно-коричневых тонах. Над ними царит одинокий и трудный для покорения «Зуб акулы», словно средневековый замок. Пейзаж окрашивается в синие тона. Горы темнеют. День угасает.

Итак, дорогие читатели, я в раю. Днем рай пронизан солнечным светом, а ночью его украшают звезды, и все-таки он остается солнечным. Солнце здесь щедрое, но милосердное. Продовольствия хватает на всех. На Муреа не голодают: кормят и море и земля. Никто не стремится приобрести больше, чем имеет (за исключением китайцев и нескольких попаа, которые, впрочем, хотя и не принадлежат к числу мечтателей, но и злых намерений не имеют). Никто здесь не просит милостыню. На Муреа нет также неоновых ламп, преступлений, психиатров… Когда кто-нибудь умирает, печалятся по умершему не более часа. Девушки пользуются свободой при выборе мужа. На островке нет никаких расовых комплексов; время течет лениво… Закрываю глаза. Как хорошо…

С детства я тосковал по идеальному острову в Южных морях, стремился к нему. Был на Капри и Мадейре, на Бали и многих других островах Тихого океана. Но я нашел его только в Полинезии.

Счастье по-полинезийски

Следующее утро принесло неприятность: испортилась погода. Все вокруг резко изменилось, холодные шквалы сморщили воды залива. Изморось перешла в шумный проливной дождь, а небо от края до края затянулось тучами. Дождь барабанит по брезенту палатки тысячами, миллионами палочек. Море дымится: в десяти шагах не видно лежащей на берегу пироги. Очень некстати эта погода. Голландец, владелец участка, на котором я расположился лагерем, предлагает перебраться под крышу его дома.

Жилище Эда ван Хейда, окруженное живой изгородью, находится прямо у дороги, которая ведет от посадочной площадки до «Средиземноморского клуба». Оно состоит из трех построек, покрытых одной крышей из листьев пандануса, все помещения развернуты фасадом к лагуне, тылом — к горному склону. Помещения настолько просторны, что в них оказалось возможным разместить постоянную картинную галерею, приводящую в восторг туристов.

Голландец зарабатывает живописью — этакий современный «мини-Гоген», какие встречаются здесь на каждом шагу. Он приехал из Роттердама и уже четырнадцать лет живет согласно нормам и обычаям здешнего мира. Выбрал для своей работы страну, которая лучше всего соответствует его целям.

Полотна Эда поражают фейерверком красок. Пожалуй, подобное буйство цветов и оттенков я видел лишь у Гогена. Как и великий французский импрессионист, голландец видит небо в тонах пламени, луга — аметистовыми. Он не стремится к реалистичности в изображении экзотической природы, но выражает ее суть, ее идею, подчиняет форму декоративному ритму. Яркие, гармонически расположенные плоские изображения обведены черным контуром.

Эд пишет только одну тему — залив Паопао в разное время дня: на закате, на рассвете, во время дождя, занимаясь этим целых одиннадцать лет. И это не удивляет меня.

Однако вернемся в жилище голландца. Мы сидим в просторной комнате, украшенной десятками ожерелий, вышитыми подушками и цветами. Из-за дождя окна занавешены. Вход в самую большую комнату закрыт портьерой из куска красной ткани в белых цветах, какая идет обычно на пареу. Как, должно быть, замечательно жить в таком фаре, построенном по местным образцам! На берегу залива нет больше ни одной постройки, более соответствующей пейзажу и климату, которая соединяла бы в себе современность, изящество форм, легкость конструкций, гармонию пропорций, простор и прохладу комнат, полных свежего воздуха; постройки, которая так органически сливалась бы с окружающей природой, словно была создана в один день с лагуной и зубчатыми горами. И впридачу ко всему этому — вахина, собственная яхта, пишущая машинка! Чем таскаться по всему свету, не лучше ли осесть здесь, на берегу сказочного залива? Завидую голландцу. Не могу себе вообразить ничего лучше такой жизни. Кто любит природу и соседство доброжелательных людей и не чувствует тяги «делать карьеру», тому рекомендую залив Паопао на острове Муреа.

— Начинал я с нуля, — рассказывает художник, приглашая меня к столу на чашку кофе, — а теперь устроен неплохо. Поначалу было тяжело. Дождь лил прямо на голову, надо было как можно скорее позаботиться о крыше. Решил сделать ее из пандануса, в таитянском стиле, хотя из-за дождей и крыс такую крышу надо то и дело подправлять. Когда же я поселился под крышей, захотелось электричества. Потом водопровода. Поставил насос — понадобились стальные трубы, так как бамбук здесь не годится. Все это обошлось недешево, да и сейчас обходится, несмотря на то что большую часть работ делаю сам, так как полинезийцы дерут бешеные деньги. Сами они, если только карман позволяет, строят дома из более солидного материала и предпочитают париться в раскаленных солнцем современных домах, чем постоянно чинить стены и крышу. Так что я работаю не покладая рук, все время чем-нибудь занят. Подправляю дом, стригу газоны, ловлю рыбу, хожу за покупками, рисую, выполняю тысячи других работ… Когда живешь вдали от города, приходится осваивать массу профессий.

Я понимающе киваю. Жилое помещение, в котором меня приютили, выглядит уютно. Если бы не голландец, сидеть бы мне в промокшей палатке.

Толково, со знанием дела, но бесстрастно Эд рассказывает о жизни европейских служащих под Южным Крестом.

— Вскоре после моего приезда на Таити я услышал типичное для этих мест: «Ты приехал слишком поздно Надо было приезжать сразу после войны. Какое было чудесное время! Ты опоздал! Представь себе — в Папеэте построили аэродром! Теперь уже все не то, что было раньше».

Эд делает многозначительную паузу, а затем продолжает:

— Спустя некоторое время я познакомился с французом Эмилем Педюпебом. А, и ты его знаешь! Он рассказал мне, что приехал в Папеэте в сорок пятом году из Франции и старожилы уже тогда говорили ему, что он приехал слишком поздно.

Мораль этой истории проста: ехать на Таити никогда не поздно. Конечно, это такой рай, куда входной билет достать очень трудно и где лучшие места давно заняты.

— А Муреа? — любопытствую я.

— Да, это прекрасный островок, более спокойный, чем Таити. Но до рая ему далеко. Не стоит обольщаться…

Эд ставит передо мной бутылку пива и живописует дальше, подробно анализируя все плюсы и минусы.

— Цивилизация лишила меня детства, и никто мне его не вернет. Хотя… здесь кое-что компенсируется. Но не воображай, что жизнь здесь усыпана розами. У нас хватает своих забот.

Эд жалуется, что продукты быстро портятся, что их все время надо оберегать от паразитов. Людям досаждают тучи насекомых, особенно невидимых крошечных мошек, москитов. Москитная сетка — предмет первой необходимости на Муреа. Хотя они и не разносят малярию, но являются причиной другого заболевания — воспаления лимфатической системы, которое переходит в элефантиаз (слоновую болезнь), по-местному фее-фее. Термиты и тараканы нередко производят в доме настоящие опустошения, а крысы однажды сожрали рисунки и документы голландца и даже одно большое полотно…

Улыбаясь, хозяин наливает мне ароматного кофе.

— Кофе на архипелаге великолепный, — замечаю я. — Жаль, что таитяне его не продают.

— После того как мне не удалось заполучить в жены дочь богатого таваны, я нашел себе другую, — продолжает голландец. — Мне хотелось получше узнать островитян — счастливых, приветливых, свободных, разобраться в их душе и однажды создать великое произведение искусства. Почему я выбрал Муреа? Папеэте — не место для человека без гроша в кармане, а у меня, когда я сюда приехал, только и было что принадлежности для живописи. Там не проживешь без денег. Сейчас мало островитян, готовых даром кормить иностранцев. История наподобие той, которую рассказывали о молодом американце, жившем на Муреа на доллар в неделю, сейчас сойдет за сказку. Я последовал совету друзей и приехал на берег залива Паопао. Муреа — это спальня Таити. Сюда приезжает много туристов, некоторые из них покупают мои полотна. Художнику надо зарабатывать на жизнь даже в раю…

Эд одним духом выпивает стакан пива и наливает себе еще.

— Когда я приехал на Таити, мне прежде всего пришлось научиться ловить рыбу. Полинезийцы потребляют рыбы больше всех в мире. Впрочем, сейчас на море смотрят с надеждой многие миллионы голодных. Островитяне научили меня отличать съедобную рыбу от ядовитой, остерегаться акул, агрессивных мурен, жгучих морских звезд, научили лечить полученные на рифах рапы. В таких вещах я всегда советуюсь с местными Ты спрашиваешь, чем я питаюсь? Рыбой, сырой и приготовленной в лимонном соке и с тертым кокосом, сырыми моллюсками в кокосовом молоке, лангустами и тушеными осьминогами, приправленными карри. Лучший деликатес — мясо дельфина, маимаи, можешь мне поверить на слово. Однако здесь не хватает некоторых витаминов, что сказывается на здоровье. Кое-что приходится покупать в магазине.

Я украдкой поглядываю на стройную полинезийку, бесшумной тенью скользящую по комнате. Она подает на стол мое любимое таитянское лакомство пиа[27]. Теива ходит, по обычаю жителей Южных морей, босиком или в обуви на деревянной подошве. Длинные пушистые волосы свободно спадают на обнаженную спину. На ней яркое пареу, стянутое подмышками. Эта красотка с примесью китайской крови родом с Муреа. После завтрака она наденет мне на шею прощальный венок из благоухающих цветов.

— Теива хорошая женщина. Она заботится о доме и обо мне, — коротко сообщает художник, видя, что я приглядываюсь к вахине.

Стук дождя по крыше стихает. Снова слышна глухая музыка прибоя. Выглядываю в окно. Вершины купаются в солнечном свете. Искрятся лужи дождевой воды у дома.

— Поедешь со мной в деревню?

— Еще бы!

Усаживаемся в пирогу с балансиром. Голландец устраивается у мотора. Эхо от стука разносится над голубыми водами залива и гаснет среди пальм на берегу.

Пристали к маленькому мостику неподалеку от устья реки Паопао. В ожидании ушедшего за покупками Эда наблюдаю за пурпурными крабами, которые так и прыскают из-под моих ног. С берега, со стороны недалекой плантации, доносится запах ванили.

— Как идут дела? — спрашиваю голландца, когда мы вновь плывем по заливу.

— Прежде было трудновато. Вначале я продавал свон картины по пятнадцать долларов, а сейчас по пятьсот. Но год на год не приходится.

В свое время Эд выставлял свои полотна в Калифорнии, но безуспешно: после выставки не нашлось даже денег на обратный билет до Таити. Чтобы заработать немного, он нанялся уборщиком, потом портье в отеле. Теперь предпочитает иметь дело с американцами на Муреа, когда они отдыхают от своих трудов. Здесь с ними легче договориться…

Эд разоткровенничался:

— Понимаешь, у жителей Полинезии, находящихся вне влияния нашей цивилизации, пульс намного реже, чем у европейцев, и оттого им значительно реже угрожает инфаркт. В Европе каждые две минуты кто-нибудь умирает от инфаркта. Полинезийцы употребляют в пищу растительное масло, чаще всего кокосовое, очень мало курят и пьют, их работа требует движения. Но те из них, кто за сравнительно короткое время перешли к навязанному нами образу жизни, имеют гораздо больше шансов раньше переселиться в мир иной.

Однако вернемся к нашей теме, — продолжает Эд. — Жить без денег тоскливо. Терпеть не могу, когда меня припирает к стенке. Мне уже скоро сорок. Хочется построить еще два дома, один там, высоко на горе, с видом на оба залива, другой поблизости от этого. Я уже купил участок…

Земля — последнее приобретение Эда. Другой был бы доволен безмятежной жизнью в таком прелестном уголке, как залив Паопао, только не этот голландец, привыкший к энергичной деятельности. Кровь предков определяет направление его предприимчивости: он отвоевывает землю у моря. Вгрызается в близлежащий склон горы и добытую оттуда землю сбрасывает в море. Для этого он нанял рабочего. Постепенно, из недели в неделю, растет участок Эда. Приобретенная земля будет дорожать с каждым годом. Спекуляция участками, пригодными для постройки отелей и жилых домов, приобретает на Таити невиданные размеры. Люди покупают целые острова!

— Как вы отнеслись бы к тому, что Муреа превратится со временем в музей-резервацию для туристов и разделит участь Гавайев?

— Отвечу вопросом на вопрос. Что же нам, держать острова под колпаком? Хотя должен признаться, что меня иногда раздражают эти табуны туристов…

— Если туризм возрастет в несколько раз, Таити будет безвозвратно уничтожен, и надо будет бежать отсюда. Только куда! — ворчу я сквозь зубы.

Художник не боится «белой опасности». Для мечтателей и мизантропов в Полинезии еще довольно много островов, где можно построить дом. На всех морях мира есть острова и островки, которые только и ждут своих робинзонов. Гамбургская фирма «Бем унд Влади» занимается посредничеством по продаже трехсот двадцати островов. Они находятся в Балтийском и Средиземном морях, в Тихом океане и даже у самого полярного круга. Упомянутая фирма имеет также в своем распоряжении большое количество мелких островов, принадлежащих Индонезии, которые правительство этой страны сдало в аренду на 999 лет. К числу клиентов гамбургской фирмы принадлежат любители природы, бизнесмены, пенсионеры, просто усталые люди, которые скверно чувствуют себя в этом безумном мире. Очень доволен посредничеством гамбургского маклера Влади звезда голливудского экрана Марлон Брандо. Через немецкую фирму он купил два атолла. На одном, поблизости от Таити, он построил суперсовременную виллу и отель для туристов, а на другом — ферму по разведению омаров.

Эд вполне счастлив. Во всяком случае, он так утверждает. Пишет картины и продает их; живет, круглый год не надевая галстука (большинство белых поселенцев носят их только по праздникам), не платит подоходный налог. Чего еще желать…

Наконец мы приближаемся к знакомому берегу, где желтым пятном виднеется «хижина» голландца. Теива приветствует нас улыбкой.

После обеда укладываемся спать. Эд и его вахина на своих кроватях, я — на своей, но под другой крышей. Хозяин ставит на полу около моего дивана зажженную курительную свечу в форме спирали, отгонять москитов.

— Хэлло, бой, как дела? — весело приветствует он меня вечером. Отдохнувший, довольный, Эд сражает меня, сообщая как бы между прочим:

— В отеле «Эймео» нас ждут танцы.

Вот здорово! Конечно, я иду на полинезийские танцы, ведь это первая обязанность каждого иностранца.

В ресторане многолюдно и оживленно. Шум, как п кабаке «Зизу Бар» в Папеэте. Местые жители и явившиеся из всех отелей туристы потягивают за столиками виски, пиво, обмениваются замечаниями. Начинается шоу.

В большом зале выступают изящные полинезийки с украшениями на головах, напоминающими папскую тиару. Бедра танцовщиц слегка колышутся под аккомпанемент гитар, юбочки из растительных волокон то обнажают, то снова прикрывают колени. Ансамбль из района Темае необычайно слажен, движения отдельных танцовщиц сплетаются в идеально гармоничное целое. Сразу видно, что танец — их стихия. Дважды в неделю девушки демонстрируют это мерное колыхание бедер.

Туристы не теряют времени даром, как безумные щелкают фотоаппаратами. Осиным роем жужжат миниатюрные кинокамеры. Шестидесятилетние дамы украсили седые волосы красными цветами. Вид европейской женщины, одетой под полинезийку, ничуть не привлекает, скорее напротив — отталкивает. Пожилые мужчины — в ожерельях из ракушек. В венках на лысых головах они выглядят комично, даже гротескно. В путевках этих паломников в Полинезию будет отмечено галочкой еще одно «мероприятие».

Под конец танцовщицы бросаются на штурм столиков и расхватывают посетителей, увлекая в вихрь танца. Верти задом, пей, веселись! Надо делать вид, что умеешь танцевать даже в таитянском стиле. Передо мной два мира: с одной стороны великолепно сложенные полуобнаженные юноши и сильные, красивые, рослые девушки, с другой — тощие американки, блеклые, помятые людишки. При виде этого проституирования островной традиции белыми людьми меня внезапно охватывает отвращение и ярость оттого, что я принадлежу к той же расе.

С меня довольно. Пошли отсюда. Теива смотрит на меня с возмущением, карие глаза блестят, как у кошки. Эд колеблется, вопросительно смотрит на меня. Остаюсь.

Так мы и сидим за столиком, болтаем о том, о сем. Мой спутник осушает один за другим стаканы местного пива. Я расспрашиваю голландца о вахинах.

— Это особая история, — начинает художник. — В пышный благоухающий букет Таити надо включить и его женщин. Здешние девушки — милые, славные, практичные, но очень быстро толстеют и стареют. Они нравятся тем мужчинам, которые не ищут в спутнице жизни интеллект и которым не нужны женщины с комплексами. Но таитянки тоже умеют показывать коготки. Гордые и своевольные, они то и дело обижаются, так что с ними надо иметь безграничное терпение. При всем этом сколько в них врожденной беззаботности! Иногда непонятно, хорошо это или плохо. Ну что ж! Ведь любят не только за достоинства — тогда вообще не было бы любви, — сентенциозно заключает Эд.

Таитянки считаются самыми красивыми женщинами в мире, хотя их красоту трудно определить классическими мерками. Не каждая женщина архипелага похожа на Элизабет Тейлор, и вообще если они и красивы, то не на европейский лад. В их красоте чувствуется что-то первобытное, она излучает силу. С детства воспитанные в гармонии с природой, они сохранили свободную, легкую походку и кошачью гибкость. Об их волосах я уже рассказывал. Похоже, вахины приобрели репутацию необычайно привлекательных женщин именно благодаря волосам и золотистому оттенку кожи.

— Посмотри вон на ту танцовщицу. Какая гладкая кожа, — показывает художник.

Действительно, у нее золотисто-коричневая нежная кожа, упругая грудь, великолепно вылепленные бедра. Гибкая, с изящными движениями, как у всех здешних островитянок; и даже ее квадратные крестьянские кисти рук и крупноватые стопы с широко расставленными пальцами не портят общего впечатления. Кстати, эти особенности телосложения подчеркнуты на многих картинах Гогена. Несомненно, таитяне — красивый народ, но рассказы о необычайной красоте полинезийских женщин — все-таки преувеличение.

— А своим браком ты доволен, Эд? — спрашиваю художника в лоб. Эд улыбается — понял с полуслова.

— Сейчас объясню, — загадочно заявляет он в ответ. — Да, мир куда сложнее, чем мы думаем, замурованные в свой европейский эгоизм, занятые только собой. Видишь ли, Теива — моя вторая жена…

— А первая? — не удержался я от любопытства.

— Первая два года назад сказала мне «фиу» и исчезла. Удрала из дома и сейчас околачивается в Папеэте. Женщины непредсказуемы, нельзя к ним относиться серьезно…

«Похоже, мой приятель чокнутый», — думаю я, бросая взгляд на Теиву. Вахина сидит за столиком, с руками, сложенными на груди, и дуется, как девочка.

— Нелегко угадать мысли таитянина, — продолжает художник. — Но еще труднее понять сердце таитянки. Сплошная загадка, вернее, целая серия загадок. В минуту, когда кажется, ты крепко держишь ее в руках, она от тебя далеко, далеко… Моя первая жена умчалась в Папеэте…

Здешние жители не придают большого значения постоянству брачных уз. «Только не официальный брак», — ставят они условие. Если что-нибудь не так, вахины уходят и потом повторяют попытку выйти замуж. Много браков смешанных. Правда, полинезийцы не жалуют европейских женщин, особенно голубоглазых блондинок. С таитянками дело обстоит иначе, немалую роль играет врожденное женское любопытство. Однако вахина редко бывает счастлива в браке с белым. Можно ли удивляться? После краткого периода бурной любви белый тане становится ей чужим. Ей непонятен его образ мыслей, его поступки. Может случиться, что однажды она скажет «фиу» и уйдет от него навсегда. Таитянки не отличаются покорностью, в противоположность японкам, согнувшимся, не смеющим смотреть в глаза, буквально ползающим на коленях…

— Здешние женщины готовы искать любовных приключений на стороне по первому знаку, — говорит Эд. — Измена не нарушает их спокойствия и хорошего расположения духа.

Похоже, что таитянки поступают в соответствии с высказываниями одного моралиста XVIII века: «…от этого немногие умирают, но многие живут». Обольстительные и кокетливые, они не отказывают себе в удовольствиях. Когда их белый тане, устав, отдыхает после обеда, они успевают сбегать на свидание с другим. Однако неудивительно, что тане устает. Влажный зной размягчающе действует на европейца, а желание ничего не делать сильнее жажды деятельности. Он откладывает свои дела на завтра, потом опять на завтра, пока они не растворятся в потоке времени. Здесь существует только «сегодня». Европеец впадает в состояние размягчающей лени (аита пеапеа). По-русски это можно выразить словами «что бог даст» или «будь что будет», а по-арабски «иншалла» («как пожелает Аллах»). Пока аита пеапеа сидит под кожей — не страшно, но не дай бог, лень проникнет в мышцы…

Мы встаем из-за столика. Пора возвращаться домой. День — это солнце. Ночь — тьма, потеря времени.

Медленно бредем вдоль берега залива. Ничто не нарушает ночной тиши. Из-за кокосовых пальм доносится шепот океана, звезды кажутся такими крупными, как в планетарии. Аромат гигантской оранжереи. В воздухе разлит блаженный покой, исключающий мысли о спешке, заботы о завтрашнем дне.

Под небом, которое прозрачно днем и до самого горизонта усеяно звездами ночью, хочется говорить о любви.

И я прошу Эда:

— Расскажи о полинезийской любви…

— Это не так просто, — отвечает он. — Сексуальная сторона играет в Полинезии значительно большую роль, чем где-либо.

— Как деятель искусства, ты, наверное, склонен к преувеличениям? — подзадориваю я Эда.

— Я говорю серьезно.

— Не думаю.

— Серьезно говорю. Полинезийцы — дети природы. Когда они голодны, срывают с дерева плод, кому бы он ни принадлежал. Они не стесняются и своей любви. Здесь не живут по принципу: хочешь выпить бутылку пива, купи пивоварню. Однако полинезийку надо завоевать, она не отдается без любви. Ей нравится мужская сила, она питает уважение к своему тане, который время от времени поколачивает ее. При этом вахины любят ставить нас, попаа, в пример своим мужчинам как людей спокойных, вежливых, которые не поднимут руки на женщину. Их не поймешь…

Они отождествляют любовь с симпатией и сексуальным влечением. Главное для них — физическое наслаждение. Взять женщину — значит взять ее без слов, грубо, но, разумеется, с согласия. Долгие ухаживания попаа, усложняющих себе жизнь, встречаются убийственным смехом. Просто жаль времени на глупости. Такого попаа вахины называют титои (мужчина, который хочет выйти сухим из воды). Любовь полинезийцев не знает ни ухаживаний, ни скромности. Любовные отношения отличаются искренностью, лишенной какой-либо двусмысленности и эмоциональных нюансов в нашем понимании. Они не знают платонической любви. «Белые женщины, — говорят они, — выше пас по образованию, в красноречии, а мы лучше их в постели».

С момента открытия Таити не прекращаются разговоры о моральном кодексе полинезийцев. Прежде всего о том, что здешняя мораль ниже европейской. В действительности она не ниже и не выше — просто она другая. Ни один житель Полинезии не ложится спать голодным, а старики окружены уважением и заботой. Полинезийцы — это люди со здоровыми принципами, а их образ жизни наверняка более свободный, чем где-либо. Незамужних матерей здесь не преследуют, не лишают уважения и доверия, напротив — окружают заботой, так же как их детей. На Таити нет детских домов, осиротевшего ребенка забирает какая-нибудь семья. Кстати, относительно детей в мире существует неукоснительная закономерность: чем примитивнее культура, тем нежнее забота всего общества о потомстве — законном или незаконном, моем или соседском. Неухоженные, выброшенные из домов, нежеланные и нелюбимые родителями дети — явление, характерное прежде всего для высокоцивилизованных стран.

Подходя к своему дому, Эд вдруг говорит:

— В своих поездках по белу свету я не раз приходил к выводу, что мир делится не на континенты, государства и географические зоны, а на мужчин и женщин.

Мое любопытство удовлетворено, я меняю тему и спрашиваю его о европейцах, пустивших корни в сердце Полинезии:

— Мои знакомые, осевшие здесь навсегда, не нахвалятся своей жизнью, — отвечает Эд. — Они порвали с суровой действительностью будничной жизни в странах Запада и не жалеют об этом. На островах нет лицемерия, нервотрепки. Чиновники, приехавшие на временную работу, по окончании контракта неохотно возвращаются в Европу. Мы, белые полинезийцы, говорим: «Три недели на Таити — это слишком долго, три месяца — слишком мало». Кто сумеет найти здесь подходящее для себя занятие, ведет спокойную, полную прелести жизнь, которую так полюбили Жербо и Гоген.

Мануиа, или удача

И вот я снова в Папеэте. Однажды Чарли сообщил мне, что пан Муха срочно просил позвонить. Он только что вернулся из отпуска, который проводил во Франции. Таким образом, наше знакомство началось с телефонного разговора.

— Добрый день, пане, я приехал из Польши, ненадолго остановился в Папеэте. Меня интересуют поляки на Таити. Мы не могли бы увидеться?

— Разумеется! О чем речь?

Через четверть часа я ждал его перед входом в здание Индокитайского банка, и инженер Муха безошибочно узнал во мне земляка.

Едем в ресторан «Матаваи», расположенный неподалеку от места работы поляка. Несколько минут спустя прошу инженера рассказать о своей судьбе. Из военного училища война забросила его во Францию, где он некоторое время находился в Альпах, участвуя в Сопротивлении. Потом женился на француженке, имел от нее двоих детей, теперь уже взрослых. Учился в Лионе, где и получил диплом инженера в области пивоварения. Потом законтрактовался на работу во Французскую Полинезию, считая, что климат в Папеэте благоприятен для его болезненной жены и что он найдет здесь широкое поле деятельности. И не ошибся.

— Спустя девять месяцев после начала строительства «Брассери дю Пасифик Мануиа» пиво полилось в бутылки, — с гордостью говорит он.

Я внимательно слушаю рассказ земляка. Какой великолепный польский язык! И это после двадцатилетнего скитания по свету! Говорит без малейшего акцента. Инженер Муха никогда не перестает думать о Польше, выписывает польские газеты, достает пластинки и книги.

За десертом он предлагает:

— Хочешь посмотреть мой пивоваренный завод? Это недалеко.

Мы посвящаем осмотру царства Владека не менее часа. В одном цехе производят лимонад «бум», в другом варят пиво «мануиа», а в следующем делают лед. Есть также разливочный цех, единственный в Папеэте, где разливают по бутылкам вино, импортируемое из Испании и Франции.

«Всего одна пивоварня, около двадцати пяти тысяч литров пива в год и столько шума», — может сказать читатель. Конечно, это предприятие — не чета таким, как наша «Хута Катовице», но по меркам Таити — настоящее достижение. Какие планы на будущее? В ближайшее время инженер Муха собирается на Новую Каледонию, где начнет строительство более крупного пивоваренного завода. Он не просто работает — он работает как вол, принадлежа к тому сорту людей, которые ничего не делают наполовину. Это хорошо знает его руководство в Париже, поэтому инженеру доверяют огромные суммы, которыми он может распоряжаться по своему усмотрению. Владек реалист, но в то же время не лишен некоторой романтичности. Он — представитель того поколения эмигрантов, которое выходит в жизнь, имея высокий уровень как общей культуры, так и специального образования, и уже на этой основе пускает в ход неисчерпаемые сокровища поистине польского романтизма.

Владек ведет меня в свой кабинет.

— Попробуй, пожалуйста! — он наливает в стакан пенистой жидкости и смеется. — Не уступает «окоцимскому»[28].

Минуту спустя добавляет:

— Здесь у нас прекрасная родниковая вода.

Пиво действительно прекрасное. Я рассматриваю кабинет директора, генеральный штаб предприятия, откуда Владек руководит, торгует со всей периферией, добираясь до островов Хуахине и Бора-Бора. С одинаковой проницательностью понимает он тайны технологии и хитрости китайского торговца, особенности права таитянина и показное расположение и сердечность конкурентов.

Приглядываюсь к Владеку. Ему уже за пятьдесят, шатен, среднего роста, лицо сосредоточенное. Но мне не лает покоя ощущение одиночества моего земляка. Я знаю, что вот уже несколько лет как он свободен, его жена не захотела больше делить жизнь с человеком, который погружен в работу с утра до ночи. Наконец я прерываю молчание и спрашиваю, не хочет ли он видеть рядом с собой милую, славную польскую женщину, любящую жену. Вопрос подействовал как прикосновение раскаленным железом.

— Конечно, хотел бы! Сейчас я словно без одного крыла, — говорит он.

— А таитянки? Разве они не хороши?

— Да, пожалуй, они очень темпераментны, но. к сожалению, им не хватает двух качеств.

— Каких же?

— Тепла и понимания…

Владек улыбается, но я вижу, что ему не до смеха.

— Но я же видел, с какой искренней сердечностью смотрят на тебя девушки из твоего бюро.

— Ну и что? Не хочу. Я мог бы жениться на богатой китаянке, но брак — это не бизнес. Кроме того, таитянки редко сохраняют постоянство.

На следующий день мы встречаемся снова, но уже втроем, трое поляков: инженер Муха, Генек Солярек и я. Пожимаю руку коренастому мужчине с бледно-голубыми глазами, директору отеля «Принцесса Хеиата». С нами нет только модельера Петра Цихочевского (он уехал в отпуск), не то вся польская колония на Таити была бы в сборе. Мне хорошо запомнился этот вечер в отеле на берегу моря, на противоположном от Польши конце света.

— Послушай, ведь ты скитаешься по земному шару не столько в силу обязанностей или по принуждению, сколько из-за потребности посмотреть мир, без заранее намеченной цели и маршрута, так или нет? — первым обращается ко мне хозяин отеля Генек.

— Ну нет — цель у меня есть. Маршрут тоже…

Владек усмехается.

— Недавно я получил письмо из Польши от какого-то коллекционера открыток, — продолжает Генек. — Еще не успел ему ответить.

— У нас есть люди, которые всерьез занимаются изучением книг о путешествиях и пишут письма с просьбами завязать переписку, выслать открытки, марки, — не без намека отвечаю я.

— Я тоже немного поездил по свету, — произносит Генек.

Нашу беседу прерывает официантка, принесшая пиво «мануиа», которое варит Владек.

— Как вам здесь работается, — спрашиваю я его, когда она отходит.

— Мне, наверное, легче было бы работать в Африке, — говорит директор отеля. — Там по крайней мере предупреждают за несколько дней, когда хотят уйти с работы. Таитянин же просто говорит «фиу» и даже не берет положенной зарплаты, — Генек горестно отхлебнул из кружки.

Несмотря на смешинки в глазах, он грустен:

— Если хочешь жить в Океании и быть счастливым, — снова возвращается он к теме разговора, — становись чиновником, судьей, жандармом, а еще лучше туристом. Только не заводи собственного дела, так как попадешь в полную зависимость от капризов природы и людей. Таитяне делают только то, что им хочется.

— Как директор завода, — вступает в беседу Владек, — я довольно часто сталкиваюсь с этим словечком «фиу». Понятие «фиу» (его смысл — «довольно», «я устал», «мне надоело») лежит в основе полинезийского характера. Вероятно, оно родилось на заре мореплавания, когда инстинкт толкал полинезийцев к миграции. Они капризны, как дети, любят перемены, им трудно усидеть на месте. Я разрешил своим людям переходить из одного цеха в другой, разнообразить работу, лишь бы удержать их на предприятии. Фиу — таитянская специфика. После фиу ничего нельзя сделать, это конец отношений с теми, кто произносит его. Если таитянин хочет уйти, его не удержит никакая сила. У меня на заводе был один парень, я очень им дорожил. И вот он сказал «фиу» и ушел. Я разыскал его на острове Маехетеа, где он спокойно ловил рыбу. Я просил его, убеждал, умолял хоть немного поработать, так как получил крупный заказ. Я говорил ему, что труд обогащает, укрепляет, труд созидателен, а лень разрушает, кто не работает, тот не ест. Таитянин вежливо слушал, но не уступал. Я обещал ему выплатить зарплату за все время, что он не выходил на работу, дать бесплатно ящик пива, а он только слушал, ерзал как на иголках и в конце концов сказал, что ему не хочется. Ничего не поделаешь, работодателям при найме на работу приходится учитывать эти особенности сынов полуденных морей.

Мы еще посидели в молчании. Сердечно прощаясь с земляками, я подумал, что, если им придется побывать в Европе, они обязательно посетят Польшу, и тогда будут моими желанными гостями.

Подветренные острова

Я ненадолго задерживаюсь в Папеэте — только повидаться с земляками, сложить багаж, пополнить запас пленки. Чарли называет меня раирева — странствующее облако.

— Куда теперь? — интересуется он.

— На Подветренные острова!

Меня охватило непреодолимое желание посетить острова, лежащие к северо-западу от Папеэте. Ведь Таити и Папеэте — еще не вся Полинезия.

Французская Полинезия — это сто десять крупных и мелких островов, поднимающихся над поверхностью Тихого океана, общей площадью около четырех тысяч квадратных километров. Все они составляют пять архипелагов: Общества (Наветренные и Подветренные острова), Маркизские, Туамоту, Гамбье и Тубуаи.

Я отправляюсь в местное пароходство в поисках судна, на котором можно добраться до Подветренных островов. Дело подвигается с неимоверным трудом, но я твердо решаю добиться своего. Я уже знаю все пароходные конторы, названия основных судов, даже фамилии] некоторых капитанов. Оказывается, шхуна «Вэтэр» конторы Дональда не берет пассажиров, так как везет груз, состоящий из баллонов с кислородом. Я останавливаю свой выбор на видавшем виды судне «Темеани», которое по вторникам совершает рейс на острова Хуахине и Раиатеа, а раз в две недели заходит и на Бора-Бора. В стоимость билета не входит питание, значит, надо везти с собой продовольствие.

Контора требует от меня разрешения на посещение островов, без него отказывается продать билет. Длинные руки Европы протянулись и сюда, в далекие Южные моря. Паспорта и французской визы недостаточно. Без особого согласия «Иммиграционной службы» мне; дозволено любоваться только островами Таити и Муреа. Я еще раньше знал, что не смогу увидеть ни островов, Тубуаи, ни атоллов Хао и Мангарева. Но Подветренные острова? Для жителей Бенилюкса правила более мягкие: до трех месяцев без визы. Прочие иностранцы обязаны представить документ о прививке оспы и обратный билет. Профессиональные фотографы и кинематографисты должны иметь специальное разрешение французских властей. О время, старое, прекрасное время свободных передвижений по морям и океанам, где ты? Как мы тоскуем по тебе, от того что поле нашей деятельности становится все более и более ограниченным!

После завершения всех формальностей я отправляюсь в Фаре-Уте. Вдоль берега стоят суда, белые как снег и быстрые, как дуновение пассата. Среди них шхуна «Моана-Рау». Ее трюм забит мешками с рисом и сахаром для центральных и западных островов архипелага Туамоту.

Являюсь на борт «Темеани» за целый час до отхода. Несколько минут брожу по кораблю, ища, кому бы сдать билет, но, похоже, никто моим билетом не интересуется. На верхней палубе меня ожидает приятный сюрприз: встречаю Пола, того самого, с которым совершил поездку по Муреа.

— Хэлло! — радостно приветствует меня Пол и указывает на единственное свободное место рядом с собой.

Корма заполнена пассажирами. Публика пестрая, но, несмотря на это, я неплохо себя чувствую в обществе этих людей: у полинезийцев намного сильнее развито чувство юмора и больше душевного равновесия, чем у моих соотечественников.

Наблюдаю погрузку судна. В трюм «Темеани» опускаются ящики с пивом, кока-колой и лимонадом. На палубе стоит вездеход.

«Темеани» — небольшой транспорт, переполненный людьми и грузом, дает последний гудок. Трап поднят. Судно, осуществляющее постоянную связь между Таити и Раиатеа, отходит от берега.

Вскоре спокойная лагуна и коралловый риф — крепостная стена Таити, остаются за кормой. Минуту спустя исчезает из виду остров Муреа. По правому борту на горизонте виднеется крошечный островок, похожий на брошенную на воду зеленую шапочку. Это атолл Тетиароа. Когда-то он служил местом отдыха таитянских королей. На Тетиароа владыки Таити предавались сладкой неге (фар ниенте), сидя целыми днями без движения в тени дерева и быстро полнея. Королева Помаре IV тоже посетила прелестный уголок и так растолстела, что, когда ей надо было сесть или встать, придворным дамам приходилось поддерживать ее с обеих сторон.

Вытягиваюсь на спальнике, расстеленном прямо на палубе, закуриваю. Тишина и покой. Глухой ритмичный шум корабельной машины действует на пассажиров усыпляюще. Полинезийские вахины закончили расчесывать волосы на ночь. Утихли разговоры и смех. Местные жители лежат на своих циновках, без которых не ступят и шагу. Колоритное общество, смешанное, как коктейль.

Перебираюсь со всеми пожитками на свободную койку на палубе. Просто чудо, что ее никто не занял. По одну сторону от меня спит полинезиец, не сняв шляпы, сплетенной из листьев пандануса, — сувенир из Папеэте; по другую — лежит грузная женщина. Недавно она едва двигалась на больных ногах, раздутых слоновой болезнью, теперь ей немного легче. В настоящее время на архипелаге широко развернулась борьба с элефантиазом, который наряду с проказой был вековым проклятием Южных морей. Однако, чтобы заболеть, надо прожить здесь не менее десяти, а то и двадцати лет.

Палубу заливает темнота. Прохладно, но не холодно. Я рад, что переезд займет всю ночь. Мне не надо заботиться о ночлеге, сочувствую пассажирам, спящим в душных, жарких каютах верхней палубы. Свежий и отдохнувший, я совершу славную экскурсию по острову.

— Раиатеа! Раиатеа! — раздается чей-то крик.

Просыпаюсь, тру заспанные глаза. Еще совсем темно, я едва различаю предметы вокруг себя. Спотыкаясь о спящих, подхожу к борту, отодвигаю брезент. Мы в открытом море. На горизонте рисуются неясные контуры Раиатеа и соседнего острова Тахаа, а еще дальше на северо-запад видны характерные контуры горы Бора-Бора. Солнце, как обычно в тропиках, быстро выкатывается из-за горизонта, и вот уже сияет новый день. На людей, расположившихся на палубе, падают первые лучи.

«Темеани» направляется к проходу в рифовом барьере, окружающем остров. Раиатеа и Тахаа имеют общую лагуну. С каждой минутой растут, увеличиваются постройки порта Утуроа, расположенного у подножия горы Теуиры. О владыка океана Таароа! Благодарение тебе за удачное плавание!

По сравнению с Папеэте, Утуроа — лишь скромное подобие города. В нем нет ничего от веселой красочности столицы. Унылая набережная из мертвого кораллового рифа покрыта пылью. В помещении, похожем на вокзал или огромный склад, до самой крыши громоздятся мешки с копрой. Зловоние от них стелется по набережной и достигает судна.

С соседней «шхуны» доносится визг и хрюканье черных свинок, которых тащат по трапу за хвост и уши. В Утуроа нет грузовых кранов, и погрузка производится вручную. Здешние свиньи мельче европейских; коротконогие, с редкой щетиной, они напоминают китайских свиней. Кстати, небольшое отступление: свинья и собака — единственные домашние животные, известные полинезийцам до прибытия первых поселенцев. Всех животных не местного происхождения они называли свиньями (пуаа), добавляя соответствующее определение. Так, коза получила забавное название пуаа-руху (свинья рогатая), корова — пуаа-торо (свинья-бык), лошадь — пуаа-орофенуа (быстробегущая свинья). Досталось также и европейцам. Жители Маркизских островов, в прошлом любители полакомиться человеческим мясом, одарили их почетным прозванием «длинная белая свинья».

Схожу на берег. Поблизости от «Темеани» — небольшая пристань для моторных лодок и пирог, курсирующих между Раиатеа и Тахаа. Есть лодки — рыбные лавки, лодки — водные трамваи, десятки лодок с моторами и без них. Чуть дальше на океанских волнах гудит гидроплан. Кажется, он имеет какое-то отношение к отелям «Хинано» и «Бали-Хаи».

Мы идем завтракать в кабачок «Пиа Тоетое», где с потолка свисает рыбацкая сеть, украшенная сушеными крабами. Чернобровая раиатеанка подает яичницу с хлебом, похожим на французскую булку. Мы очень проголодались и набрасываемся на еду, жадно прихлебывая кока-колу.

На улице бело, тепло и сонно. На базаре под навесами сидят на корточках перекупщики. Над всеми запахами преобладает сладкий аромат дынь. Этот запах всегда и везде будет напоминать мне родину дынь — остров Маупити.

Сворачиваем на «Маршалковскую»[29] Утуроа. На углах улицы высятся старые и очень некрасивые трансформаторы на столбах. Эту улицу не назовешь элегантной. Как и весь городишко, она вся в пыли, неухожена, невыразительна. Единственная отличительная черта ее — китайские лавочки, которых я насчитал целых тридцать две. Торговцы ждут, но ждать им недолго. Товары на витринах манят непреодолимо. Эта приманка привела многих полинезиек в китайские семьи.

Мне предстоит поездка в Опоа, «древний Рим» Полинезии. До появления европейцев Опоа был в Океании крупнейшим культурным центром. Остров Раиатеа назывался тогда Гавайи, или Гаваики, легендарная прародина новозеландцев[30].

Потрепанный трак с медно-коричневым раиатеанином за рулем станет для нас чем-то вроде машины времени, которая позволит нам совершить путешествие в прошлое.

Поездка на юг острова проходит без осложнений. Вокруг виды, к которым я уже привык: заливы и мысы, линия прибоя у рифов. Раиатеа, крупнейший из Подветренных островов Полинезии, покрыт складками гор, рассеченных ущельями. Самая высокая точка острова — Темеани достигает 1029 метров над уровнем моря. Согласно легенде, в расселине кратера погасшего вулкана живет страшное чудовище.

Мы мчимся мимо пальмовых рощ по долинам, заросшим пышной зеленью. Раиатеа — плодородный остров. Теплый тропический дождь вымывает из красной земли микроэлементы. С потоками воды они стекают вниз, в долины, где оседают, создавая наносные слои аллювиальных почв. На этой щедрой земле растет ваниль, кофе, кокосовые пальмы, грейпфруты, овощи.

Короткая остановка, пассажиры выходят, вынося покупки, сделанные в Утуроа. Какой-то полинезиец недосчитался дынь и ищет их под нашими сиденьями, вызывая всеобщий шум и веселье.

Двигаемся в путь, но скоро останавливаемся из-за неисправности в машине. Водитель пытается запустить мотор — не тут-то было. Пока он копается в моторе, многие усаживаются на обочине, а мы подходим поближе к плантации.

— Пол, что ты знаешь о ванили?

Приятель равнодушно пожимает плечами. Ваниль явно не интересует его. Может быть, идущий к нам человек что-нибудь расскажет об этом?

Высокий мужчина, голландец (везет же мне на голландцев!), искренне рад встрече: все-таки какое-то разнообразие в монотонной деревенской жизни. Он приглашает нас «а минутку зайти в дом, стоящий рядом, среди деревьев. Коротко рассказывает о своей плантации, которую унаследовал после смерти отца: ему пришлось оставить учебу в Папеэте и заняться хозяйством. Он доволен, дела идут неплохо. В прошлом году в награду за достижения в сельском хозяйстве провел отпуск во Франции. Жан Бротерс из Фаарета держит плантацию кокосовых пальм и ванили, разводит свиней.

— Пожалуйста, расскажите о ванили, — прошу я.

Внешне ваниль похожа на фасоль и вьется вокруг жердей, вбитых в землю. Зеленые стручки собирают в апреле — июне, тщательно сушат семь-одиннадцать недель. Во время сушки вся округа наполняется приятным запахом ванили. Ваниль — род наземных растений семейства орхидных, ее родина, как и ананаса, Южная Америка. Произрастает в жарком и влажном климате, требует легкой, богатой гумусом почвы. Таитянский сорт менее ароматен, чем мексиканский, наиболее ценимый на мировом рынке. Таитянская ваниль известна в торговле под названием папете или сонда. Употребляется главным образом в парфюмерной промышленности. У ванили есть враг — микроскопических размеров, но грозный, как тигр, грибок (Penicilinum). В последнее время этот грибок обнаруживает зверский аппетит, буквально пожирая достояние плантаторов.

Покончив с ванилью, мы перешли к другой, тоже интересной для меня теме — морским раковинам. У голландца отличная коллекция. Дети хозяина показывают нам раковины всех цветов и форм, разложенные на полках рядами по семь штук каждого вида. Почему именно по семь? Собрание считается коллекцией только при этом условии — таково правило на архипелаге! Что город, то норов.

До наших ушей доносится звук сигнала: водитель автобуса дает знак к отъезду. Плантатор Жан поручает нас заботам знакомого учителя, который тоже едет в Опоа. Спасибо, месье Бротерс!

Дальнейший путь обошелся без приключений. В какой-то деревушке, не помню ее названия, мы пересаживаемся в пирогу с мотором, так как на дороге в Опоа идут строительные работы, и вскоре сходим на землю в местности, которая сыграла огромную роль в истории Полинезии.

Рыцари красного пояса

Марае Тапутапуатеа можно посещать беспрепятственно, так как это развалины, покинутые людьми. И вот мы ступаем на землю этой реликвии в кокосовой роще, огражденной колючей проволокой.

Что осталось от былого великолепия святилища? Фрагменты стен. Но и эти остатки достойны внимания. Руины марае — это единственный, сохранившийся до сего времени памятник, свидетельствующий о ранней материальной культуре полинезийцев.

Марае Тапутапуатеа — обширный комплекс развалин нескольких построек. На территории урочища я насчитал шесть культовых сооружений. Самое крупное святилище — большая прямоугольная площадка, выложенная камнями и посыпанная гравием. В торце высокая платформа — алтарь из каменных глыб, тщательно отесанных и пригнанных. Алтарь встроен в каменную стену, окружающую святилище, и составляет единую с ней кладку.

Святилища-марае, где отправлялись культовые обряды, приносились жертвы, существовали почти в каждой деревне и являлись центрами религиозной жизни народа, племени, территориального округа. В святилище находилось множество изображений божеств, героев и предков, сделанных из камня или дерева. Здесь хранились предметы культа, необходимые для обрядов и церемоний, а на алтаре приносили в жертву плоды, животных, а иногда и людей.

В самом центре площадки помещен четырехгранный камень, у которого верховный жрец проводил богослужения и восседали король и его семья. Полинезийские святилища не служили местом сборищ верующих, а были «жилищами бога». Не каждый имел доступ в святыню, это было место для жрецов и людей благородного происхождения.

В марае Тапутапуатеа есть развалины меньших размеров. Две прямо у воды, две — ближе к деревне Опоа. Как правило, это пустые площадки, усыпанные щебнем из коралла, огражденные тесно поставленными большими камнями из коралла. Как их сюда перевозили, вероятно, навсегда останется тайной.

В редкой пальмовой роще стоит огромный столб из цельной скалы, напоминающий лингу[31], уже издали привлекая внимание своей высотой, которая достигает почти трех метров. Он символизировал рост и размеры древних владык Раиатеа, которых «короновали» красным поясом. А может быть, это был символ мужской творческой силы или место отдыха умерших душ перед путешествием в страну предков?

Марае было посвящено божеству Оро, рожденному на Раиатеа. Оро, бог земли и войны, сын создателя мира Таароа и богини Хины. Таароа подарил сыну город Опоа и марае, которое с этого момента стали называть Тапутапуатеа, вместо прежнего — Феоро, помнящего времена восьми предыдущих правителей Раиатеа. Святилище-марае украшали изображения божества Оро, вырезанным из казуаринового дерева, и пучками длинных красных перьев из хвоста птицы-фаэтон.

Знающие люди утверждают, что в образе бога Оро выступает глава второй морской экспедиции полинезийцев, которая в конце X века достигла Раиатеа, совершив путь с западных островов Полинезии. Первый правитель красного пояса Хиро утвердил могущество и значение священного острова Раиатеа, заложил столицу в Опоа и, будучи потомком королей Мануа, унаследовал от них власть над феодальными государствами Полинезии. К XIV веку влияние Раиатеа простиралось очень далеко. В последующие века (XIV–XVII) Опоа играл выдающуюся роль в истории феодальных государств Полинезии. Здесь, на Раиатеа, перекрещивались все важнейшие морские пути. Опоа был главным портом острова. В столичный город являлись посольства из самых отдаленных районов Западной Полинезии, с далекого острова Ротума, с Раротонги, с островов Тубуаи, с Таити и даже Новой Зеландии. В те времена полинезийцы делили год на тринадцать месяцев.

Смотрю на каменные стелы, идущие от берега моря до стен марае. Когда-то они служили дорожными указателями для полинезийских пирог, направлявшихся к лагуне Опоа. Эти каменные столбы возбуждают воображение. Перед моим мысленным взором рисуются сцены, описанные моими предшественниками:

«С дальних и ближних островов Полинезии к Опоа устремлялись большие парусные ладьи, называемые тевахаао те матахи (большие лодки на ветру), везя богатые дары и ритуальные человеческие жертвы. Под палубой-платформой, соединявшей обе лодки, были сложены фигурки божеств, бубны, раковины, а на самой палубе лежали трупы людей вперемежку с наловленной ранее рыбой и черепахами. Жрецы в белых одеждах восседали позади этих кошмарных жертв. Прорицатели были также в белых одеждах, с тюрбанами на головах, тогда как моряки и воины носили шлемы разнообразной формы. Они сидели на веслах, в ярких поясах, повязанных вокруг бедер. Череда лодок преодолевала проход в стене рифов, окружающей остров. Затем одну за другой лодки вытаскивали на берег, где их уже поджидала знать острова во главе с королем красного пояса и жрецами, чтобы приветствовать прибывших. Началу переговоров и общего веселья предшествовали продолжительные религиозные церемонии под аккомпанемент хорового пения. Вначале все присутствующие тянули на веревках лодки с фигурками божеств и денными дарами по уложенным на пути к святилищу трупам людей и животных Лодки расставляли под деревьями от одного залива до другого, а изображения божеств каждого государства жрецы заносили внутрь знаменитого святилища Тапутапуатеа (Великий святой свет). Кроме жрецов и колдунов, никто не имел права участвовать в священном ритуале паи атуа (собрание богов). На всем острове никто не зажигал огня, не ел, все прятались по домам в страхе перед гневом божеств…»

Я переписал этот отрывок с максимальной точностью из обширной работы «На Южных морях» пера выдающегося знатока полинезийской культуры, антрополога и этнографа Александра Леха Годлевского. Наряду с Kyбари и Малиновским профессор Годлевски был одним из трех поляков — исследователей Океании.

Добавим к этому описанию сведения о полинезийском пантеоне. Почти всем островам были известны божества Таароа, Тане, Оро и Оту. Самый главный из четверки — Таароа — это уже известный нам творец мироздания, и в том числе рода человеческого. Его царство — океан, и он лелеет его и заботится о нем. Богу Тане приписывается создание первой в мире женщины, матери людей, а также многих менее значительных божеств. Бог Оро — покровитель земледельцев, его владения — царство растений, где он присматривал за полями ямса и таро. Наконец, Оту следил за военным ремеслом. Особым почитанием этот бог пользовался на Гавайях. Кроме общеизвестных богов почти каждый архипелаг располагал своим собственным пантеоном[32].

На полинезийских островах существовал и культ вождей, как живых, так и усопших много веков назад. Вожди островов, округов, деревень стояли на вершине социальной лестницы, окруженные ореолом святости. После смерти судьба вождей складывалась значительно лучше, чем у их подданных. Перед ними, так же как перед жрецами, были распахнуты ворота страны Роутуноаноа, лежащей на вершинах гор Раиатеа. Души людей из низших слоев отправлялись в мрачное и унылое царство мертвых, находившееся глубоко под землей.

Жизнь таитянского народа была не столь радостной, как ее изображали многие путешественники. До прибытия на острова Полинезии европейцев общество там делилось на четыре класса: тахуа — жрецы, арии — знать, раатира — земледельцы, монахуне — народ. У бедняков не было почти никакой собственности, и знать могла в любой момент отобрать у них последнее — жизнь.

Однако вернемся в древнюю столицу Опоа. Она была не только центром сильной монархии, но и своего рода обиталищем языческих богов Полинезии, резиденцией главы многих тысяч почитателей бога Оро, основателя религиозного общества «ареои». Здесь, на Раиатеа, находилось средоточие жрецов. В мирное время ареои давали театральные представления (упаупа), а когда начиналась война, становились воинами и сражались в первых рядах. Их стараниями на Раиатеа возник один из крупнейших художественных ансамблей Океании, выступления которого по праву можно сравнить со зрелищами древних греков.

Как и другие религии, культ бога Оро имел свои догматы, от которых нельзя было отступить ни на йоту. Кандидаты в общество «ареои» выбирались из наиболее способной молодежи (в том числе и девушек) всех классов общества, однако высшие степени посвящения могли получить только члены рода вождя. Бог Оро был требователен, он заставлял ареоев убивать всех новорожденных, кроме первенца. Одни полагают, что это явление представляет собой примитивную форму контроля за приростом населения, продиктованную ограниченностью резервов питания на островах, другие же считают, что жрецы попросту опасались перепроизводства избранных и, как следствие, дискредитации ареоев.

Большинство кандидатов в ареои проходило различные степени посвящения и обучения искусствам (прежде всего танцам). Тип одежды и татуировки зависел от положения человека в иерархии. Претендующих на высшую степень называли «мастерами красного пояса». Их ноги до самых бедер покрывала татуировка, они носили красные пояса и подчинялись непосредственно королю из Опоа, будучи его «глазами и ушами» на всех островах архипелага.

В летние месяцы ареои совершали турне по островам, выступая перед жителями[33]. В их распоряжении были великолепные легкие лодки, которые переносились на руках, а их небольшая осадка позволяла без труда преодолевать рифы. Можете себе представить флотилию из ста пятидесяти лодок-катамаранов с высокой резной кормой, празднично убранных цветами, пучками перьев и трепещущими на ветру флагами?

На каждой такой лодке обычно находились запасные паруса, длинное рулевое весло, которое обслуживалось сразу несколькими людьми, черпаки для воды, каменные, якоря на длинных веревках. В рейс непременно брали запас провизии, в том числе «концентраты» из тертых плодов, живой провиант, тыквы с пресной водой. Не забывали и о божествах: на палубе сооружались для них переносные святилища. Изображение одного из таких полинезийских божеств — Тики — сейчас находится на паруснике «Дар Поможа»[34]. Во время стоянки учебного судна на Гавайях жители поднесли его экипажу со словами: «Пока Тики на корабле, „Дар Поможа“ будет счастливо бороздить моря».

Высадившись на берег, мореплаватели-артисты лава ли ритуальный спектакль, за зрелище жители платили ценными подарками и продуктами. Спектакль состоял из хорового пения, танцев, декламации, восславлявших деяния мифических героев и богов. Свои одежды они называли небесными облаками, путешествие по морю — полетом, а лодку, на которой прибыли, радугой. Капитан Кук повстречал флотилию из семидесяти лодок, переполненных людьми в фантастических нарядах. Она только что отплыла от острова Хуахине и направлялась к другим островам архипелага.

Беспокойный дух гнал полинезийцев к незнакомым островам Тихого океана. Высадившись на острове, они закладывали первый камень для нового святилища. Такой камень обычно брали из родного марае, чтобы сохранить священную связь с покинутой родиной. Рыцари красного пояса стояли на страже традиций и играли огромную роль в укреплении контактов между жителями островов. В данном случае безмерное пространство океана оказалось меньшей преградой для поддержания связей между отдельными народами, чем джунгли и высокие горы в других регионах Тихого океана.

В музее древности, какой являет собой марае Тапуталуатеа, царит гнетущая печаль. Кладбищенская печаль Полинезии, где человеческую жизнь можно сравнить с дуновением ветра марааму. Среди немногих посетителей совсем нет островитян. Нынешние полинезийцы не ищут связи со своим прошлым, не думают и о будущем. Их интересует только сегодняшний день.

Брожу среди руин. Заметно, что здесь поддерживается порядок. Тайны Океании открываются постепенно. Однако нет ни одной скульптуры. Последние сохранившиеся каменные изображения Тики я видел на Таити, в парке, окружающем Музей Гогена в Папеари. Лицо бога поражало своей задумчивостью, а скульптуры казались бесполезными и заброшенными среди тропических деревьев и кустарников. С Тубуаи на Таити их перевезли уже давно. Местные жители считают, что они явились причиной смерти людей, которые отважились посягнуть на их покой.

С Раиатеа была перевезена на Таити скульптура бога Оро, а также символ высшей власти — красный пояс. Гордый король красного пояса Томатоа III отдал его дочери Те Тупайи вместе со всеми правами на власть над ареоями. Те Тупайа, в свою очередь, передала королевские регалии своему сыну Оту, известному под именем Помаре I. С момента передачи священных символов на Таити начался упадок Раиатеа. Европейцы завершили дело.

Сувенир из Опоа

Просыпаюсь около семи, ранним солнечным утром. Тишина. Через открытое окно в комнату тянутся ветви усыпанного цветами жасмина. Тяжелый запах цветов заполняет просторное помещение. За другим окном — высокое хлебное дерево.

Я осматриваю наше пристанище. Меблировка более чем скромная: две широкие кровати под москитной сеткой, небольшой стол у окна, два стула и таз на табуретке. Правда, в пристройке есть еще кухонька. Ночью оттуда доносилась крысиная возня. Пол перед сном забыл спрятать хлеб в шкафчик. Представители этого многочисленного вида грызунов пожирают здесь все, что плохо лежит.

В Опоа мы попали в руки китайца Фелу, который поместил нас в своем доме. Ловкий старик этот Фелу, Вообще-то у него два дома в городе. Тот, в котором мы находимся, предназначенный для приезжих, как раз пустовал. Когда Фелу узнал, что я знаком с директором «Браасери дю Пасифик Мануиа», он пригласил нас к себе. Перед этим в заднем помещении его магазинчика за несколько десятков франков мы съели по порции риса с мясом и соусом и выпили по кружке чая.

— Бонжур, месье, рано встали сегодня, — приветствует нас Фелу.

Мешки под его усталыми глазами, словно кошельки, набитые тайными воспоминаниями и разочарованиями, которые принесла ему жизнь.

— Вы, наверное, голодны? — продолжает он. — Прошу в мой магазин. Располагайтесь. Вахина подаст вам завтрак и уберет комнату.

Китайская семья держится с нами предупредительно вежливо, у всех на лицах застыла улыбка. Их манера вести себя абсолютно исключает грубость. Нам, европейцам, иногда трудно понять этих людей. Вот, например, улыбка на лице старого Фелу. Часто она появляется в совершенно неподходящий момент. Он улыбается, видя, как мы нервничаем или поступаем не совсем тактично. Как легко при этом возникают недоразумения! Люди, которые много лет провели на Востоке, знают, что там подобная улыбка имеет совсем иное значение, чем у нас, часто бывая отражением робости, растерянности, смущения.

Фелу хлопает в ладоши, вызывая кого-нибудь из своей многочисленной семьи. На этот раз является мальчик лет шести.

— Он отведет вас к дому таваны, — бросает китаец.

Сначала была Опоа-марае, теперь Олоа-деревня. Жара. Листья на деревьях безжизненно обвисли. Пусто, ес| ли не считать стаи уток, которые переваливаются гуськом вдоль дороги. Прямо у меня под ногами перебегает дорогу кошка. Чуть дальше возятся в луже два карапуза. Куда ни посмотришь — всюду красные и зеленые крыши деревенских фаре. Дома стоят на низких сваях, если они расположены на земле, и на высоких, если — на воде.

— Что это? — спрашиваю мальчика, указывая на крошечные домики на воде.

— Туалеты…

Почти у каждого построенного на воде фаре есть своя уборная, расположенная отдельно от дома, на собственных сваях. Этими будками застроена часть морского берега.

Со старостой мы встречаемся на окраине деревни, знакомимся. Я показываю таване «верительную грамоту», но этот мрачный тип и не думает улыбнуться. Он бесцеремонно сует письмо в карман, будто оно адресовано только ему одному.

Мое интервью с таваной кратко:

— Сколько жителей в деревне?

— Около тысячи.

Я едва сдерживаю улыбку. Куда бы я ни явился, почти в любом месте архипелага мне называют одну и ту же цифру. Совпадение? Честолюбие?

— Наверное, у вас есть ансамбль песни и танца?

— Да. Но в этом году он не будет выступать в Папеэте.

— Почему же?

— В прошлом году мы принимали участие в празднике тиураи, но нам не дали награды, хотя мы были лучшими.

— А, может, все-таки стоит попробовать?

— Нет, танцев не будет!

Господин староста чешет левую лопатку в знак того, что аудиенция окончена, и спустя мгновение его щуплая фигура скрывается вслед за удаляющимся грузовиком, груженным копрой.

На обратном пути перевожу Полу свою беседу со старостой.

— Плохой тавана, — вставляет маленький китаец, едва поспевая за нами.

— ?!

— Мой папа говорит, что месье Гюи развращает деревенских детей.

— Как это?

— Он дает нам папиросы и вино…

Из этого следует, что личная жизнь таваны (которая в действительности являет собой общественную, так как на островах ничего не скрыть от людей) отличается полным пренебрежением к условностям.

Затем мы наносим визиты двум другим представителям власти — пастору и директору школы, господину Мишелю.

На званый обед четы Мишель собираются сливки здешнего общества. Пришел заместитель директора школы, два духовника — швейцарец-миссионер, пребывающий здесь проездом, и местный пастор, с которым мы уже знакомы.

После обеда, обильно запитого вином (был подан настоящий схаб!)[35], в доме французов воцаряется атмосфера сердечности. Жена директора школы включает проигрыватель, и звуки мазурок Шопена наполняют помещение. Когда вдобавок хозяйка сообщает, что они дали своему сыну имя Фредерик, я принимаю это как реверанс в мою сторону. Мне вспомнилась поездка на Новую Гвинею, дом одного французского учителя, который тоже был влюблен в Шопена.

Хозяин дома показывает нам свою коллекцию резьбы до дереву. Он купил изделия у одного жителя Раиатеа, в горах. Где его теперь отыщешь? Да, кажется, он больше не занимается резьбой. Резчики по дереву есть еще на Бора-Бора и на Маркизах. Именно жители Маркизских островов создали свой особый стиль резьбы и достигли в этой области значительно большего мастерства, чем где-либо в Полинезии. С ними могут сравниться только мастера Новой Зеландии и острова Пасхи.

— Вы не читали последний номер «Депеш»? — спрашивает Мишель. — Там сообщают, что один американец нелегально вывез очень старую скульптуру бога Тики. Губернатор уже начал расследование.

Часть общества возвращается к прерванным занятиям, а наша беседа переходит к довольно щекотливой теме. Пол, радуясь, что со швейцарцем можно досыта наговориться на языке сынов туманного Альбиона, после нескольких рюмок приходит в воинственное настроение и обрушивается на миссионеров прежних времен, которые бросались с топорами на скульптуры, начисто сносили святилища, а аборигенов заставляли закрывать тело по шею.

Это верно. Европейцы, поддавшись страсти обращать островитян в свою веру, не щадили предметов прежнего культа. Во имя догматов новой религии пылали на кострах скульптуры Тики и других полинезийских божеств. Европейцы явились сюда спасать души, насаждать истинную веру, воевать за всех со всеми. Они не могли выбрать более удобного момента. На месте ниспровергнутых Помаре II старых богов и авторитетов они воздвигли крепости новой веры. Островитяне ходили в церковь, чтобы не ссориться с миссионерами, которые владели своеобразными приемами, позволявшими им крепко держать паству в руках. Рьяные служители церкви убили душу этого народа, научили островитян показной добродетели. Многие века заносчивая Европа стремилась «осчастливить» нецивилизованные народы, даже против их воли, наперекор их желанию.

— Благодаря миссионерам островитяне перестали веровать в своих богов, отказались от обычая убивать людей, в том числе и детей, для жертвоприношений, забыты каннибальские пиры и сексуальные оргии на Туамоту и Маркизах, — возражает Полу швейцарский миссионер. — Миссионеры сделали много добра для здешнего народа. Освободили его от тирании ареоев, способствовали раскрепощению манахуне и отмене многих табу, отягощавших жизнь простых людей.

— Довольно! — воскликнул я. — А сейчас? Что вы хотите делать дальше?

— Церковь не должна останавливаться в своем развитии. Если это случится, она изменит своей миссии. Признавая это, мы тем не менее находимся в известной оппозиции к некоторым новшествам, внедряемым в жизнь архипелага. Например, мы против влияния европейского и американского стиля жизни. Обескультуривание парода ведет к его дехристианизации. Конечно, этого взгляда придерживаются не все священнослужители… Взять хотя бы мормонов…

Полинезия всегда была объектом энергичной деятельности всевозможных христианских течений и сект, особенно мормонов и адвентистов Седьмого дня. Многие годы все кому не лень стремились спасти души жителей архипелага. Во время моего пребывания у четы Малиновских однажды появились две элегантные дамы, представительницы секты мормонов, и принесли просветительную литературу на французском языке. Чарли принял их любезно и дал им немного мелочи, но как только закрылись двери за этими напористыми последовательницами преподобного Джозефа Смита, хозяин швырнул брошюрки в корзину. Я был поражен его выдержкой и терпимостью. Однако в таитянских условиях религиозная терпимость естественна и следует из сосуществования многих верований на архипелаге. В настоящее время на островах примерно пятьдесят пять процентов населения составляют протестанты, двадцать четыре процента — католики, двадцать один процент — приверженцы других религий.

Включаюсь в беседу:

— Хотя Таити и держит первенство как самое красивое место в Тихом океане, а возможно, и в мире, он несколько разочаровал меня. Мне кажется, что он много потерял в области народного творчества, в противоположность Индонезии и даже высокоиндустриальной Японии, не говоря уже о близлежащих островах Тонга или Самоа. Что вы на это скажете?

— Это вызвано несколькими причинами, — отзывается швейцарец. — Первые европейцы так долго и безжалостно раскачивали Полинезию, что она рухнула. Вторая причина связана с правлением европейцев, которые диктуют жизненный ритм этой стране. Французская колониальная система известна своей нетерпимостью к традиционным формам общественного устройства в отличие от английской системы. Черпая значительные материальные выгоды из своих доминионов и колоний, англичане не мешали им следовать прежним обычаям и не импортировали образцы культуры из Европы. Поэтому соседние архипелаги Тонга и Самоа сохранили преемственность своей культуры и вводят только те усовершенствования, которые им подходят, главным образом в экономике. Жители Самоа в противоположность таитянам гордятся своеобразием своей культуры и историческим наследием. Здесь же, к сожалению, не стремятся сохранить традиции, не препятствуют натиску нашей цивилизации. Конечно, в том, что народ утрачивает свои исконные черты, следует винить французов. Но лучше оставить эту тему. Были случаи, что с Таити удаляли миссионеров и солидарных с ними священнослужителей-иностранцев. Я сам знаю одного священнослужителя, который слишком много намудрил здесь, поехал в отпуск и больше не вернулся в рай…

Мы прощаемся с швейцарцем. Пол идет вздремнуть, а я отправляюсь осматривать местность. Меня сопровождает супруга директора школы.

После полудня в Опоа вновь кипит жизнь. Зной спал, люди взялись за работу. Посмотрим, что делают женщины позади магазинчика китайца. Работа кипит, смуглые спины полинезиек склоняются — все заняты кухонными делами. Угрюмые псы шатаются между столами. Кто-то поет, плачет грудной ребенок, женщины судачат.

— Добрый вечер, вахины! — здоровается с ними жена директора школы.

— Добрый вечер, мадам Мишель, — отвечают они.

Мадам Мишель ведет меня от одного стола к другому, показывает, объясняет. Я наблюдаю, как раиатеанки выколупывают «глаза» у устриц и смешивают их с кокосовой мукой. Потом накладывают серую массу в нарезанные кусками трубки бамбука, выполняющие роль упаковки. Деревенские жители поминутно подходят, платят и уносят с собой лакомство.

Еще одно рабочее место. Здесь-то я и увидел реликт давно минувшей эпохи.

— Пестик! — воплю я в лицо француженки. — Настоящий пестик!

Раиатеанка, удивленная моим криком, на минуту прерывает работу. В ее руке каменный пестик (пену) для растирания мучнистых плодов. Раньше таким орудием разбивали плоды хлебного дерева. Вот это находка! Однако женщина не хочет продавать! Я куплю ей новый, красивый, медный…

Но она привыкла к старому — и все. Вмешательство француженки не помогло. Женщина возвращается к прежнему занятию: в скорлупе кокоса растирает копру.

Обманутые в своих ожиданиях, мы собираемся уходить, как вдруг к нам подходит женщина.

— Если попаа хочет, у меня дома есть такой же пену. Он, правда, старый, немного выщербленный. Я только спрошу согласия v мужа…

— Жюльетта, сбегай за этим пену, — просит мадам Мишель.

Через некоторое время запыхавшаяся Жюльетта приносит огромный каменный пестик.

— Возьми, это тебе!

У меня разгорелись глаза. Такие пестики теперь встречаются редко.

— Сколько? — спрашиваю дрогнувшим голосом, в страхе, что на покупку не хватит денег.

— Мадам Наеи не желает денег. Это подарок, — вмешивается мадам.

— Но это невозможно, — бормочу я. — Женщина явно не знает ему цены…

— Не отказывайтесь, пену надо принять, иначе она обидится, — шепчет мне на ухо француженка.

Раиатеанка, шельма, всовывает мне в руку пену. Я сдаюсь, не могу противиться искушению. Однако не дает покоя мысль, что я присвоил себе вещь, с которой полинезийка не рассталась бы, не будь здесь жены директора школы.

— Я не уверен, что должен принять такой ценный подарок, — обращаюсь я к француженке.

— Вы не можете поступить иначе: отказ принять дар в понятии полинезийцев равносилен нанесению обиды. Однако вы счастливчик!

Я послал за Полом. Хочу хоть чем-то, хоть символически отблагодарить женщину. У американца фотоаппаратура лучше моей — с приспособлением для моментальной фотографии.

Крепко сжимаю в руке свою добычу. Подумать только, что это сокровище я нашел здесь, в Опоа, в бывшей столице полинезийского государства. Я внимательно рассматриваю пестик. Ручка с одной стороны слегка надломлена, нижняя часть зеленоватая, как бы покрыта патиной. Долго, очень долго лежал в тайнике пену. Несомненно, это редкость. Какую прекрасную форму придал ему старый мастер! Трудно поверить, что он сделан без токарного станка.

Пестики с Подветренных островов отличаются удлиненной, очень удобной для держания формой. Рукоятка широкая, поверхность полированная. Их производили на небольшом острове Маупити, и они долгое время составляли предмет меновой торговли с другими островами. В Папеэте мне сказали, чтобы я и не мечтал достать подлинный пестик. В магазинах продают имитации из коралла. У таваны из Теапоо был один, но он запросил за него мой фотоаппарат, который я не мог ему продать. Несколько старинных пестиков есть в музее Папеэте. Некоторые сделаны из базальта на Маркизских островах. В том же музее я видел много других интересных вещей: пурпурные плащи и головные уборы из птичьих перьев, тяжелые деревянные копья, нагрудники, предохраняющие грудь в бою, деревянные блюда и пироги, базальтовые топорики и другие примитивные орудия труда, королевские регалии, витрины с документами и гравюрами прошлого века.

Вернувшись на свою квартиру, я с удовлетворением подумал, что осмотрел в деревне почти все, что достойно внимания, но я ошибался. Вечером к нам зашел старый Фелу и спросил:

— Хотите посмотреть кино?

С раннего утра деревня жила ожиданием кино. Современные полинезийцы ощущают возрастающую потребность изменить старую модель жизни, и особенно досуга. После работы они все чаще берут в руки газету, слушают радио, ходят в кино.

Задолго до начала сеанса начинают стекаться толпы людей из ближних и дальних мест. На темной дороге там и сям мелькают огоньки моригазы[36]. Деревенские жители идут, несмотря на дождь, — промокшие, но жаждущие развлечения. Вахины выжимают длинные волосы и вновь надевают на голову нарядные «короны» из листьев или искусственных цветов.

Кино в Опоа. У входа в магазинчик китайца женщины продают лимонад, лакомства. Входной билет — шестьдесят франков. За эту сумму можно смотреть кино с семи вечера до полуночи. Выручка пойдет на постройку протестантской школы второй ступени в Папеэте. Страна не знает голода, но на экономическое и социальное развитие никогда не хватает средств.

В просторном магазине китайца толкучка. Сюда сошлось не менее половины жителей Опоа. Расставлены десятки длинных лавок, в глубине вместо экрана висит мятая простыня. В воздухе стоит запах ванили, смешанный с сигаретным дымом. От одежды идет пар.

Начинается сеанс. Киножурнал сначала показывает президента Эйзенхауэра, потом демонстрацию мод в Париже. Свист в зрительном зале — реакция на обнаженные ноги парижских манекенщиц. Разве они не видят здесь белых женщин?

Наконец приходит очередь серии ковбойских фильмов сороковых годов. То, что надо! Полинезийцы вскакивают с лавок, словно подброшенные пружиной, вопят, хлопают от удовольствия. Временами в зале стоит адский шум. Здешним любителям кино ничуть не мешает, что вестерны идут на английском языке, что пленка то и дело рвется, а актеры говорят неестественно низкими голосами, словно в замедленной съемке. Главное, чтобы ковбои много стреляли и была погоня на лошадях. Психологические фильмы, излишняя болтовня на экране непопулярны, возможно, потому, что фильмы идут без перевода.

Полинезийцы не всегда понимают, что представления о жизни попаа, которые они получают благодаря кино, кассетной музыке и наблюдениям за туристами, либо ложны, либо карикатурны.

Выходим из помещения. С облегчением ловим дуновение свежего легкого ветерка. Дождь кончился. Слабый бриз с моря осторожно трогает мясистые листья деревьев, и они прикасаются друг к другу с едва слышным шелестом. Довольно впечатлений! Никогда не забуду этого вечера и ужасного сладковатого запаха ванили…

Храмовой праздник под сенью марае

На острове Раиатеа стоит побывать в один из знаменательных дней, например на шумном храмовом празднике в Тевиатоа. Тогда сразу окунаешься в гущу событий. Мы приезжаем в деревню в воскресенье. Воздух наполнен смехом, стонущими звуками гитар, грохотом петард.

Вся деревня вскипает радостной энергией, накопленной за последнюю неделю. Люди высыпали из домов, разгуливают по центральной площади для игр, болтают, шутят, развлекаются.

Центральная площадь раскинулась между берегом океана и холмами, закрывающими внутреннюю часть острова. У самой воды высится новехонькая церковь, которой не постыдился бы любой город в Европе. Рядом с ней марае Таинуу — самое высокое в Полинезии и лучше всего сохранившееся. С остальных сторон площадь ограничена полукругом построек — деревенский танцзал, дом пастора (еще недостроенный) и начальная школа. Все в окружении цветов и зелени.

На площадь пришли жители соседних деревень. Явилась также местная знать и званые гости. У входа на площадь висит транспарант: «Добро пожаловать!»

Чуть не забыл пояснить, по какому случаю праздник. В Тевиатоа состоялось открытие дома для общественных мероприятий. Школьники пропели Марсельезу на таитянский лад, под французским флагом состоялось перерезание ленточки. Дом был очень нужен и для администрации, и для собраний, и в качестве дворца бракосочетаний. Чего только не планировали!

Праздник позволяет организаторам убить сразу двух зайцев, так как это не только праздник, но и выручка, которая пойдет на постройку новой протестантской школы в Папеэте. Пасторы Раиатеа не дремлют.

Организация праздника великолепна. Тавана Темаури Тетуони ни о чем не забыл и тщательно подготовил программу. Еда и питье для гостей, театрик и танцы для полинезийцев, выручка — в кассу миссии. В программу входят разнообразные развлечения: волейбольный и баскетбольный матчи, выставки цветов, стрельба из духовых ружей, лотереи, выступление вокально-инструментального ансамбля. Я очень рад, что попал на этот церковный праздник под сенью марае.

Мы с Полом бродим по площади, без зазрения совести глазея по сторонам. Головы женщин и мужчин покрыты плоскими шляпами, сплетенными из листьев пандануса. Некоторые украшены венками из белых душистых гардений. Хороши венки-короны, сделанные из крошечных светло-оранжевых ракушек, собранных в горах Раиатеа. Мода носить на голове венки из листьев или цветов идет из глубины веков и, вероятно, никогда не пройдет, так как венки предохраняют голову от жгучего солнца. Зато традиционное пареу постепенно отступает под натиском джинсов и других атрибутов европейского гардероба. Однако следует признать, что одежда сшита со вкусом. У женщин особенным успехом пользуются платья с оборочками на рукавах и понизу, сшитые из материала пареу. Мужчины охотно носят шорты или потертые голубые джинсы. При всей своей элегантности большинство женщин ходит босиком, а мужчины — во вьетнамках. Хотя есть исключения. Например, один раиатеанский денди выступает в ковбойских сапогах. Узкие, с высокими голенищами и каблуками, они немилосердно терзают его широкие, крупные ноги, привыкшие ступать по горячему песку и зеленой мураве. Необыкновенно яркая рубашка с затейливым рисунком на груди прибавляет моднику великолепия.

А вот три девочки-подростка, в общей сложности — большая порция прелести, вышагивают впереди нас, держась под руки и хихикая. Обольщают юношей цветком, кокетливо приколотым к волосам, и призывными взглядами черных живых глаз. Я долго не могу отвести взгляда от местной красавицы с правильными чертами лица и необычайно изящными движениями.

Привлеченные шумом, подходим ближе. У «колеса счастья» собралась большая толпа. Мужчина, который обслуживает диск с написанными на нем цифрами, зазывает публику сыграть, прельщает разложенными на столике кусками ткани, кастрюльками, электрическими фонариками и другими «атрибутами» белого человека.

— Кто хочет найти свое счастье! Оно здесь! — обращается он к публике.

«Колесо счастья» вертится. На какой цифре остановится? Кому принесет выигрыш? Диск остановился. Номер три. Награда выдается без промедления, чьи-то руки хватают утюг.

Праздник в Тевиатоа скрашивает скуку повседневной жизни, которую проклинают повсеместно. Она терзает людей с момента появления на архипелаге европейцев. Раньше жизнь островитян была полнее: религиозные церемонии, танцы, песни, обрядовые спектакли ареоев, спортивные игры, придворные забавы.

Наше внимание привлекает очередной объект. Под наскоро сколоченным навесом выступает вокально-инструментальный ансамбль, издавая невообразимый шум.

Конечно, праздник без музыки, что лес без птиц. Оркестр состоит из двух гитаристов, одного ударника и парня с погремушкой (ча-ча). Только жители Южных морей, которые с детства играют на гитарах, могут достичь подобной виртуозности.

Южноамериканские ритмы зовут и манят молодежь. Девушки начинают покачивать бедрами уже на пороге церкви. Полинезийцы вообще прирожденные танцоры. Танец их стихия, был стихией их отцов, дедов и прадедов. Разве мог островитянин представить себе жизнь без танца? Внезапно звуки гитар стихают. Наступает тишина. Перерыв.

Музыканты работали не жалея сил и теперь уселись на траве немного отдохнуть. Старший же подходит к нам и просит назвать свои имена и национальность, а затем приветствует нас от имени жителей, и его слова повторяются в мегафоны на центральной площади. Он хочет показать нам, что цивилизация достигла и этих мест. Замечу сразу: о Польше здесь или ничего не знают, или, осторожно говоря, имеют не очень точную информацию.

— Хэлло, господа! — к нам приближается мужчина с малышом на спине. — Наконец-то я вас разыскал!

Это половина семьи Ричмондов, местных учителей, которые разрешили нам расположиться в школе. Мадам Ричмонд долгое время была соседкой четы Малиновских, когда те жили на Раиатеа. Сейчас француз тянет нас к длинному столу.

Усаживаемся. Кроме нас здесь уже несколько человек. Стол под открытым небом украшен свежими цветами. Полинезийские вахины снуют среди гостей. Позади — дополнительный столик, заставленный местными блюдами. Соблазнительные пудинги из тертых кокосов, фруктовые салаты, бутерброды, шашлыки и изобилие тропических фруктов.

Я проголодался и заказываю барбекю, а Пол набросился на аппетитно поджаренные бананы. За столом собралась оживленная, говорливая интернациональная компания: несколько французов (главным образом чиновники из администрации), два местных жителя, один американец, один поляк, да еще наш знакомый по Опоа — швейцарец. Столом под открытым небом пользуются только мужчины. Женщины подают.

— Пиво? — обращаюсь к учителю.

— С удовольствием.

— А вы? — спрашиваю сидящего рядом раиатеанина.

Отказывается.

— Месье Роопиниа не пьет ни пива, ни спиртного вообще, — спешит пояснить учитель.

— Больной? — спрашиваю у француза полушепотом.

— Да нет, здоров как бык! — весело смеется учитель.

— Так в чем же дело? — не унимаюсь я, поглядывая, как островитянин выжимает лимонный сок на мякоть папайи.

— Знаете, что такое «Блю круа»?

— Нет.

— Это последнее табу Таити. Протест против пьянства, свирепствующего на островах. Будем надеяться, что мой друг выдержит свой обет…

К сожалению, пьянство в Полинезии — непреложный факт. Раньше островитяне выпивали по случаю больших праздников, танцев, пения. Сейчас повсеместно пьют пиво. Пьют много, особенно в конце недели и на праздники. Потом делаются пьяными (таео). Однако большинство избегает крепких напитков. В прохладную погоду в ход идет красное алжирское вино. Все это наблюдения не только мои личные, но и проживающих здесь поселенцев.

Табу, или тапу, — священное веление богов. В прежние времена существовала целая система правил — разрешений и запретов, касавшихся предметов, действий, людей. Женщинам запрещалось есть вместе с мужчинами, употреблять определенные блюда, входить на территорию марае. В руках вождей и жрецов табу представляло собой основной инструмент власти, выполняло функцию правовых законов и королевских указов, регулировало религиозные и имущественные отношения.

Мы первыми поднимаемся из-за стола. Скоро начнется выступление артистов. Пересаживаюсь с одного стула на другой. Для особо важных гостей приготовлены стулья (самая высокая цена), остальные сидят на лавках или прямо на траве, часть публики стоит. Все места заняты. Сидят целые семьи, знакомые семей и знакомые знакомых. Матери с грудными детьми, беззубые старики, выплевывающие дынные семечки. Со всех сторон шумными стайками сбегаются дети. Все хотят увидеть прекрасные декорации и костюмы, которые старательно готовились несколько недель. Артисты опаздывают. Но это Океания, где время — понятие растяжимое.

Перед нами мини-театр. Наскоро сколоченная сцена, но есть и кулисы, и занавес, и освещение. В ее оформление вложено много сил. Разноцветные фонарики, развешанные на ветвях раскидистого дерева, освещают площадку. Электрический свет тоже своего рода развлечение, особенно там, где его нет в домах. Полной грудью вдыхаю неповторимую атмосферу тропического праздника.

Начинается представление. Поднимается (вернее, раздвигается) занавес, и на сцену выбегают несколько ангелочков в белых ниспадающих одеждах. Перед нами пантомима на религиозную тему — слащавая и чуждая островитянам. Потому и аплодисменты жидкие. Вот художественный руководитель дает знак, и на сцену выходит школьный хор. Звучная мелодия плывет, взлетает к небу и опадает, как океанская волна. Потом выступает с декламацией раиатеанин. Я не понимаю ни слова, но чувствую в его словах пафос и страстность, присущие прирожденному оратору. Говорят, полинезийцы обладают выдающимися ораторскими способностями, пользуются в речах аллегориями, а их язык полон оборотов и метафор, безошибочно создающих у слушателей необходимый эмоциональный эффект.

Энтузиазм зрителей достигает апогея во время танцевального номера актеров-пародистов. Начинается полинезийский театр. Какая приятная неожиданность: в танцовщице узнаю недавно гулявшую по праздничной площади красотку. Ее партнер, изображающий танец европейца, производит невообразимо комическое впечатление. Ноги у него то заплетаются, то разъезжаются в разные стороны, он не поспевает за девушкой. Темп музыки ускоряется, движения танцовщицы подобны вихрю. Внезапно музыка обрывается, и увлеченная танцем девушка застывает с поднятыми руками. «Европеец» все еще перебирает ногами.

Восторженные зрители кричат: «Ауе! Ауе! Те амаитаи!» (Браво!) Заставляют танцевальную пару повторить свой номер. Нет ничего смешнее, чем танцующий попаа. Дети закатываются смехом, украдкой посматривая в нашу сторону. Пол смущенно оглядывается на меня, сидим как на угольях.

Объявляется перерыв, чтобы немного поразмять ноги. Кстати сказать, перерывов во время спектакля довольно много: то внезапно погаснет свет, то застрянет занавес, то отстегнется какая-нибудь деталь костюма выступающего. Островитяне принимают все со свойственным им чувством юмора и соответствующими комментариями.

Заглянем за кулисы. Здесь закапчиваются лихорадочные приготовления к следующему номеру. Юноши и девушки застегивают пуговки парадных костюмов, готовятся к танцам. Первым будет исполнен танец новозеландских маори, так как танцоры одеты в юбки из длинных волокон, а в руках держат мячики пои[37].

На сцену одна за другой выходят группы юношей и девушек, которые исполняют вечно живые полинезийские танцы. Толпа не сводит глаз с нарядных танцовщиц в ярком освещении рефлекторов. Танцы говорят о жизни, любви, приключениях, о морских экспедициях, изображают рыбную ловлю. Танцоры ритмично раздвигают в стороны колени (танец отеа) или выстраиваются в форме звезды — фетиа. Апарима — последний танец этого вечера, вызывает особенно сильную бурю аплодисментов. Девушки сидят, а двигаются у них в основном руки. Корпусом они делают наклоны то в одну, то в другую сторону, призывая юношей движениями рук. Каждый жест, каждое движение кисти, пальцев — само совершенство.

Наконец представление окончено, начинаются всеобщие пляски. Для молодого поколения это только начало веселья, потому что молодость, как и повсюду на земле, обожает петь и танцевать. На площади гаснут электрические фонарики. Вместе с остальными я спешу в дансинг.

Всего несколько часов назад это помещение служило складом и уборной для артистов. На циновках в углу лежали грудные дети молодых матерей, участниц представления. Сейчас зал преобразился, жужжит, как пчелиный рой. Огромное помещение украшено разноцветными бумажными гирляндами, листьями и цветами. Вдоль стен ряд скамеек. Несколько девушек со сложенными на коленях руками уже поджидают партнеров.

Веселятся и молодые и старые. Иногда танцуют только девушки. Но дамы постарше тоже, несмотря на полноту, легко кружатся в танце. Инструментальный ансамбль вовсю наигрывает румбы, фокстроты, самбы и модные европейские ганцы. Танцуют от души.

— Приветствую, приветствую. Как понравился концертик? — останавливает нас тавана, пробираясь сквозь толпу.

— Прекрасный!

— А отчего вы не танцуете?

Бормочем что-то невнятное. Староста извиняется, подходит к двум молодым вахинам, стоящим у стены, и что-то шепчет им на ухо. Девушки подбегают к нам, набрасывают на шею тяжелые венки из цветов тиаре. Слегка запыхавшись (ох уж эти обязанности!), тавана сообщает, что это дар жителей Теваитоа.

Мы уже знакомы со стоящими у стены девушками. Они спокойно смотрят на нас, поблескивая глазами, терпеливо ждут.

Пускаемся в пляс. В сельском танцзале царит радостное, непринужденное настроение, без тени хулиганства. Единственно, что здесь плохо, — отсутствие вентиляции. Зал недостаточно проветривается, и, несмотря на чистоплотность местных жителей, явно ощущается запах пота и кокосового масла. На рубашке Пола виднеется большое мокрое пятно. Ничего удивительного, мой компаньон куда усерднее меня. Ему приглянулась Репета, так что он, не жалея сил, уже третий раз приглашает ее на танец. Если бы он знал, чем это кончится… На горизонте внезапно появляется плечистый мужчина, возможно, брат или муж вахины, и, раздраженный ухаживаниями американца, дает девице шлепка по заду. Элементарная вежливость заставляет нас отнестись с уважением к этому предостережению. Девушек Теваитоа зорко стерегут, деликатно, но надежно.

В буфете мы берем молодые кокосы с отрубленным верхом (напитки в бутылках кончились), полные освежающего сока. Одним духом выпиваю «скорлупу» до дна.

— Видишь вон ту вахину? — показывает Пол.

— Ну…

— Тебе не кажется, что она какая-то чудная?

— Да это не вахина, это маху!

Неподалеку от нас, у буфета, в окружении мужчин стоит худощавое существо в пареу и в лифчике, называемом здесь по-французски corsage (корсаж). Его голову украшает веночек из цветов, оно жеманится, громко болтает, изображает женщину. Его кокетство выглядит отталкивающе.

Перед нами самый настоящий маху. Маху — детище здешних островов. На Подветренных островах человек — хозяин своей судьбы, делает то, что хочет. Если мальчик или мужчина заявит, что хочет быть девочкой или женщиной, никто не удивится этому и никто не будет ему в этом мешать. Маху вовсе не стыдятся своего положения в обществе, хотя европейцы подтрунивают над ними. Местные жители считают, что это обычный случай «отвращения духа от тела», аналогичный четырехлистному клеверу или левосторонней спирали раковины. Маху выполняют по дому женские обязанности — стирают, шьют, гладят, нянчат грудных детей. Их охотно берут в служанки, кухарки, няньки. У королевы Марэу был при дворе свой маху, а когда он умер, она взяла нового, его звали Эми, и был он родом с острова Маупити. Маху, которого мы видели в деревне, — еще одно доказательство того, что Теваитоа живет ногами в Европе, а головой и сердцем в Полинезии.

Марааму атакует!

Маупити — самый удаленный остров Французской Полинезии, и уже по одной этой причине его стоит посетить. Поскольку здесь нет аэродрома, лишь немногие могут вкусить от его интимной красоты.

Маупити соединяет с внешним миром только одно судно, заходящее сюда с Раиатеа два раза в неделю. Прибытие и отплытие судна — самое крупное событие на Маупити. В это время жителей острова охватывает необычайное возбуждение. Звуки пароходного гудка поднимают на ноги даже самых отъявленных лентяев.

Маленькая пристань на Маупити с одним бетонным причалом представляет собой для островитян нечто вроде пассажирского вокзала. Когда прибывает «Мануиа II, все сбегаются сюда как на базарную площадь. Судно для жителей Маупити — это нечто большее, чем транспортное средство. Оно своего рода пить, связующая их с далеким материком, которого они никогда не видели.

В настоящий момент у пристани стоит корыто с мотором, которое здесь почему-то называют шхуной. Люди вплотную притиснулись к корпусу «Мануиа II», чествуя прибытие судна. Жители Маупити не слишком отличаются от своих собратьев, живущих на других островах. Так же пестро одеты, так же босы. Возможно, им свойственна большая сдержанность в поведении; похоже, что они очень мягки по характеру, улыбчивы, никогда не повышают голоса. Мужчины серьезны и молчаливы.

В двух десятках шагов от судна стоит группа девушек и женщин. Они провожают своих мужчин, которые покидают остров, отправляясь на заработки на Новую Каледонию. Полинезийки обернуты в пестрые ткани, их черные волосы украшают цветы тиаре. Они не растут нигде, кроме этих мест. Если пересадить цветок, он тот4 час погибнет, не в силах перенести тоску по родным островам…

На том же судне отплывает молодая беременная полинезийка, которая возвращается на Тахаа, чтобы, по полинезийской традиции, родить ребенка в своей семье. Провожающие ее друзья, по обычаю Южных морей, принесли на дорогу дары — корзину с плодами, циновку для сна, ожерелье из мелких раковин. Все ждут, когда кончится погрузка, чтобы наконец занять место на палубе. На «Мануиа II», небольшой однопалубной посудине, нет пассажирских кают.

Наконец мешки с дынями и копрой уложены в трюм. Наступил момент отплытия. Капитан заканчивает последние формальные переговоры с местным представителем власти. «Без моей подписи не отойдет ни одно судно», — заявил мне тавана, который на маленьком Маупити выполняет функции полицейского, судьи, почтальона, гражданского чиновника, а также бюро информации Меня лично особенно интересует именно его последняя должность.

Швартовы отданы, трап поднят, за кормой заработал винт. Все шире полоса воды между берегом и «Мануиа II». Судно направляется к узкому проходу в рифах, воротам Маупити. Пять часов вечера — лучшее время для использования отлива. На здешней акватории время суточных приливов и отливов удивительно точно. Высшая точка прилива приходится на полдень и полночь. а отлива — на шесть часов утра и вечера.

Небольшая «шхуна», набитая людьми и грузом, выходит в открытое море. При мысли, что мне придется совершить на ней еще один рейс, по коже пробегают мурашки. Надо видеть это корыто: борта так изъедены ржавчиной, а общий вид настолько ненадежен, что кажется, оно вот-вот развалится, а уж в случае шторма — наверняка. То, что я пережил на «Мануиа II» в прошлую ночь, не поддается описанию. Однако я все же попытаюсь рассказать об этом неудачном плавании.

Вскоре после того, как мы вышли с острова Утуроа, погода переменилась, начался шторм. Волна ударила в нос так внезапно и с такой небывалой силой, что, казалось, только чудом судно могло уцелеть. По палубе перекатывались тонны воды. Прежде всего волнами сорвало бортовой брезент, предохранявший людей от порывистых шквалов, затем смыло с кормы будку, служившую уборной. Вода на палубе достигала до половины икры, всюду плавали резиновые сандалии, разодранные циновки, плоды, какое-то грязное тряпье, в котором пассажиры с трудом узнавали части своей одежды.

Перепуганные, заливаемые волнами, мы искали спасения на крышке люка. Но укрыться было негде! Пассажиры сидели или лежали на циновках, съежившись и тесно прижавшись друг к другу. Некоторые, скользя по мокрой поверхности люка, сваливались в воду, заливавшую палубу потоками. Помню, я одной рукой судорожно ухватился за мачту, а другой держал маленького мальчика, который втиснулся между мной и матерью-полинезийкой.

Море буквально взбесилось. Яростные волны швыряли кораблик. Наше плоскодонное корыто то вспрыгивало на |Их гребни, то падало в глубокие провалы. Волны выросли до таких размеров и качка стала столь нестерпимой, что многие не выдержали. Разговоры утихли. Одна островитянка, измученная качкой, вытянула вперед руку, как бы взывая о помощи или желая задобрить морских духов. Только один рябоватый полинезиец менее драматично, чем остальные, переживал трепку на гигантских водных качелях. Он даже смеялся и шутил… Я же все время трясся за свои камеры и пленку, сложенные в дорожном мешке, который зловеще раскачивался надо мной, привязанный к навесу.

Битых десять часов продолжалась борьба «Мануиа II» с океаном. Наша судьба в большой степени зависела от исправности судовых машин, ну и, конечно, от мастерства капитана. Повернись наша лохань бортом к волне — пиши пропало. Огромные волны опрокинули бы нас и погубили.

Перспектива рисовалась в самых мрачных тонах. На «Мануиа II» не было ни шлюпки, ни радио, чтобы в случае надобности подать сигнал «SOS». Большинство судов, курсирующих в этих водах, не имеет никаких спасательных средств. Владельцу это кажется лишним расходом. Мои друзья в Папеэте были правы, когда предостерегали меня от плавания на таких посудинах! Много подобных «шхун» окончило свое существование на дне океана, их пассажиры разнообразили собой меню акул и других рыб.

Операция прохода через рифы у берегов Маупити была поистине верхом мастерства. «Мануиа II» должна была форсировать препятствие при ветре марааму, а о том, что это значило, красноречиво говорили сорок восемь остовов судов, разбившихся на рифах Маупити. Переправа через Пассе Оноиу считается наиболее опасной для тех, кто плавает по здешним морям. Суда, заходящие на Маупити, много раз примериваются, прежде чем войти в узкий, окруженный острыми рифами проход. Что ж, каждому свое. Садишься играть — можешь вытянуть плохую карту.

По дороге, идущей от причала вглубь острова, я рассказываю таване Маупити о плавании на «Мануиа II».

— Только эта безмозглая дубина Пьерро Туеиава может выйти в море на такой лохани в такую погоду! — восклицает полинезиец. — Но он хороший капитан, родом с острова Рапа, а все лучшие моряки архипелага — оттуда.

Мы идем медленно, наслаждаясь предвечерней тишиной и покоем. Для меня самые лучшие минуты — идти потихоньку по незнакомым полинезийским деревушкам, особенно перед заходом солнца. В это время дня воздух душист и легок, и ничто не нарушает тропической тиши, кроме страстного стрекотания цикад. Ни машин, ни шума. Жадно «пью» прелесть острова.

Вдоль береговой полосы идет всего одна дорога, от которой через каждые несколько десятков метров, как паучьи лапки, разбегаются тропинки. Если по боковой тропинке попадешь на чей-нибудь участок, начнешь безудержно чихать — так щекочет в носу цветочная пыльца, а в глазах рябит от пестрого обилия цветов. Из глубины садов доносится пение девушек. Ползая на коленях, они пропалывают грядки с овощами. Песня во время работы придает в тропиках силу.

Деревня Маупити отличается картинной красотой. Кое-где встречаются усыпанные ярко-пурпурными цветами деревья, которые здесь называют пламенем леса. В красивой пальмовой роще живописно разбросаны дома. Позади — крутая базальтовая гора. Кольцо коралловых рифов надежно охраняет Маупити от туристов. Они не наводнят остров по крайней мере до тех пор, пока на коралловом барьере не будет построена взлетная полоса.

Минуем изящный дом таваны, где я спал, как смертельно усталое дитя. Резиденция таваны — доказательство того, что на Маупити уже началась атака европейской застройки. Цивилизация подорвала веру полинезийцев в счастье под крышей из листьев пандануса. Они теперь предпочитают дома из прочных материалов, но при этом, даже в самых шикарных коттеджах, не проводят ни водопровода, ни канализации.

В красочных, живописных постройках, со стенами, выбеленными известью из коралла, живет около семидесяти человек. Население острова тает; десять лет назад здесь было на полторы сотни жителей больше. Из этого числа шестьдесят процентов составляют женщины. Маупити — маленький остров, всего двадцать пять квадратных километров! Пригодной для обработки земли немного, нет ни ручья, ни источника с пресной водой, жители собирают дождевую воду.

Деревушка, как опал, сверкает пятнами красок в самых неожиданных местах. Вот молодой человек, сидя на крыльце фаре, нашивает украшения на танцевальную юбочку своей девушки — связки красных семян, пестрые раковинки каури и пучки ярко раскрашенных волокон.

В другом месте длинноногие подростки камнями метко сбивают с деревьев плоды хлебного дерева. Среди пальм виднеется деревянная конструкция для сушки копры метров двадцать высотой. Еще ближе — узкая полоска плантации маниоки. За ней местность резко возвышается, переходя в почти отвесную стену.

Мужчины, преимущественно пожилые, сидят у домов, лениво беседуют, ждут ужина, дымят длинными сигаретами из черного табака, завернутого в листья пандануса. Маупитианцы живут без телевизоров, газет, консервов и часов. В их языке очень забавно смешиваются формы прошедшего, будущего и настоящего времени глагола, так как они существуют только и исключительно «сейчас».

Перед нами молельный дом мормонов. До слуха долетают монотонные звуки чтения псалмов. Кто-то отбивает ритм.

Заглядываю в окно. В помещении сидит группа местных жителей — по одну сторону мужчины, по другую — женщины. На столике керосиновая лампа — молитвы будут долгими. Сегодня суббота, праздник мормонов. Утром они разгуливали по деревне в нарядных одеждах, демонстрируя, что их «воскресенье» не для всех. В заключение они пропоют «Боже, спаси королеву» и разойдутся по домам.

Христианская доктрина лишь поверхностно была привита в сознание полинезийцев. Некоторое исключение составляют мормоны, которые снискали ревностных последователей. Они воспитали своих адептов в таких высоких этических нормах, что на членов секты большой спрос как на честных и достойных доверия работников.

— Фаи то и то! (Привет, будь здоров!) — раскланиваются с таваной встречные жители. Некоторые поднимают кверху палец и произносят: — Мануиа (Доброго здоровья).

Тавану знает каждый взрослый и каждый ребенок. Представитель власти останавливается, перекидывается несколькими словами, советует, обещает помощь. Я вслушиваюсь в звуки полинезийской речи, о которой Марк Твен писал, что в ней шепот пальм, убаюканных свежим ветром, зов гитары, музыка океана и вся сказочная красота природы…

Со следующей сигаретой беседа оживляется, переходит на историческую почву, к периоду второй мировой войны.

Высокая гора справа похожа на сфинкса без головы, с. лапами, погруженными в лагуну. Ее опоясывает очень старая дорога, построенная, как здесь утверждают, во времена самого бога Оро. Рядом с некоторыми домами — могилы, как бы символизирующие единство жизни и смерти, которые, в сущности, не важны сами по себе, но своим чередованием составляют вечность.

— Почему эти люди похоронены здесь?

— Они спят вечным сном у порога родного дома, рядом со своими близкими.

Полуторакилометровый путь по деревне отнимает совсем немного времени. Последняя задержка поблизости от развалин мегалитического святилища, среди зарослей на берегу лагуны.

— Это марае, — сообщает мне просвещенный житель Маупити. — Оно небольшое, не такое, как в Опоа, но посмотри — в хорошем состоянии. Это заслуга профессора Синото из Музея Бишопа в Гонолулу. Несколько лет назад он посетил наш остров и откопал эти руины.

«Все-таки историческое место», — мелькнула мысль, когда я осматривал большие обломки скал, огораживающих территорию прежнего святилища.

— Здесь, с южной стороны, была «голова» святилища, а там «ноги», — продолжает тавана. — На каменных ступенях приносили человеческие жертвы. У них вырезали сердце базальтовым ножом. Кто осмеливался ступить на каменную лестницу, омоченную кровью жертв, того предавали смерти.

Теперь на Подветренные острова приезжают археологи со всего мира. Они ищут следы, оставленные древними жителями, чтобы доказать теорию о миграциях народов из Юго-Восточной Азии. Археологи доказали, что на островах нет следов культуры более ранней, чем полинезийская. С помощью радиоактивного анализа определили дату появления первого человека на Подветренных и Маркизских островах — II или III век нашей эры. Раньше полагали, что острова были заселены на несколько столетий позже.

На Маупити тоже производились раскопки. На крошечном моту (коралловом островке) Паео были найдены каменные топорики, рыболовные крючки, украшения из зубов кашалотов и другие предметы. Все они были переправлены в музей Папеэте. Находки на Маупити доказывают, что первые полинезийские поселенцы появились здесь значительно раньше начала XI века. Вероятно, это произошло прежде, чем была заселена Новая Зеландия.

В наше время от той эпохи сохранился один-единственный след — марае. Я встречал в Полинезии святилища, расположенные на самом берегу, такие, как Тапутапуатеа и Таинуу на Раиатеа, в глубине острова, как на Бора-Бора или Таити. Реконструированное на Таити святилище Арахураху напоминает древнеегипетскую или древнемексиканскую семиступенчатую пирамиду.

Самое крупное средоточие мегалитических святилищ находится на острове Хуахине. Там, в деревне Маэва, — одно марае рядом с другим (вернее, их развалины). Все они частично затоплены водами озера. В прежние времена семья каждого из восьми вождей Хуахине имела собственное родовое марае, которое также служило кладбищем для знати. Тело вождя подвергалось мумификации и лишь потом могло почить в марае. Тела менее значительных персон сразу помещали в марае. Палящие лучи тропического солнца быстро делали свое дело.

Маэва — нетипичная деревня. Ее жители до сих пор сохраняют старые традиции. В большом доме встреч и сейчас совершают церемонию избрания таваны. Голову его украшают красными перьями, на грудь надевают широкие нагрудники из дерева, инкрустированные перламутром. Деревня Маэва находится в глубине острова Хуахине, а ее жители занимаются рыболовством.

Древняя культура, которая процветала здесь до прихода европейцев, погибла. Она мертва как и те, кто лежат в марае.

В полинезийской семье

Я увидел девушку, когда подходил к последним домикам деревни. Упругое тело, стройная фигура, обернутая светло-коричневым пареу, в волосах цвета воронова крыла белый цветок тиаре. На руке молодой полинезийки сидела прирученная чайка.

Девушка и чайка. Какая прелесть! Я видел ручных попугаев, собак динго, кенгуру, но чайки? Такого еще не бывало!

Прошло еще несколько секунд, прежде чем я заметил, что у нее необыкновенно большие глаза (даже для полинезийки), длинные узкие кисти рук. Ничего не скажешь — она просто настоящая красавица.

— Bon jour, — здороваюсь по-французски с девушкой, стоящей на ступеньках крыльца.

— Bon jour, — мягко отзывается она.

— Можно узнать, куда ведет эта тропинка? — показываю я рукой.

Девушка отвечает, что тропинка никуда не ведет. Так мы стоим минуту в молчании, но женское любопытство берет верх.

— Вы фотографируете?

— Ну конечно! Можно сфотографировать эту птицу? Как она называется по-таитянски?

— Эвао, — отвечает девушка, поглаживая испуганную чайку.

Я поспешно приступаю к делу. Надо торопиться, так как солнце быстро спускается к зеркалу воды, и морские птицы уже потянулись на ночлег к берегам острова. Темнота в тропиках наступает внезапно, будто кто-то выключает свет на театральной сцене.

Подхожу поближе, чтобы сделать портрет девушки, но она говорит «аита» и исчезает. Однако минуту спустя вновь появляется с венком из искусственных цветов на голове.

— Так хорошо? — смело спрашивает она.

— Отлично!

Рани, молодая веселая девушка, говорит по-французски. Еще раз исчезает в доме и приносит фотоаппарат. Я делаю большие глаза. Да и выражение лица, должно быть, у меня глуповатое, потому что девушка разражается смехом. В глазах Рани я вижу чертиков, как у проказливого подростка.

Беру в руки квадратную коробочку, громко называемую фотоаппаратом. Производство японское, такие аппараты у нас покупают детям. Во время путешествий я привык к тому, что японцы вездесущи, и на островах Полинезии — тоже.

Никто в семье не умеет обращаться с фотоаппаратом. Его получила в подарок от капитана «Мануиа II» ее старшая сестра. Показываю девушке, как надо пользоваться аппаратом. В ответ слышу звучное «маурууру» (спасибо).

Я хочу сделать снимок этим аппаратом, но оказывается, в нем нет пленки, она осталась дома. Пока Рани бегает за ней, знакомлюсь с ее старшей сестрой — Пене, потом с братишкой Харевеа и с мадам Раерой Троппе — матерью Рани. Отец болен и лежит в постели.

Совершенно неожиданно для себя становлюсь гостем этой семьи, причем на несколько дней. А все началось с пустяка. Я увидел у них швейную машинку и спросил, нельзя ли зашить разорванный рукав рубашки. Просьбу с готовностью выполнили. И к тому же решительно отказались принять деньги. Затем мадам Раера обезоружила меня вопросом, не хочу ли я поужинать. Естественно, как человек воспитанный, я ответил: «аита, пана роа», что значит «нет, мой живот полон», но они не отступались. Супруги Троппе строго придерживаются указаний таитянского законодателя XVIII века Тетунае: «Не смотри равнодушно на путешественника, который проходит мимо твоей двери. Пригласи его в дом…» Когда же они с мужем решили, что я должен у них поселиться, я был покорен окончательно.

Тавана удивился тому, что я ухожу от него и собираюсь поселиться в самом бедном доме. Однако, когда он заметил позади меня девушку, понимающе улыбнулся. Смущенная Рани в своем венке была похожа на лесную богиню. Сначала она стеснялась идти со мной по деревне. Что скажут люди? Но благосклонность матери разрешила ее сомнения.

Возвращаемся. Рани шагает рядом. Воздух рассекают морские птицы, которые гнездятся в гротах на вершине горы. «Свободен тот, кто может унести на спине все свое имущество», — вспомнил я арабскую пословицу, сгибаясь под тяжестью своих вещей. Вечер вытолкнул над горизонтом луну, гора окунается в серебристое мерцание. Когда-то здесь называли луну Хиной. Хина-богиня наслаждений, лю6еи, а также плодородия, мать первого мужчины, известная на всех островах Полинезии.

Стоит ясный теплый вечер. Небольшой домик над лагуной окутывает торжественный покой. Сильный юго-восточный ветер марааму совсем прекратился. В окно заглядывает круглый блин луны, отовсюду слышен мощный хор цикад. Назойливая мошка, бабочки и тучи других насекомых кружатся вокруг керосиновой лампы, поставленной на столе. Вне светового круга виднеется европейское ложе, шкаф, швейная машинка.

Идет мужской разговор. Его тема — рыболовство, копра, плавания по морям, личные переживания. Отец Рани, Таро, прекрасно сложенный мужчина, полулежит в постели. На его обнаженном торсе, поросшем редкими волосами, поблескивает амулет. Он спокойно говорит о своей судьбе, но не может сдержать волнения, когда замечает проявления моей глубокой симпатии к нему.

У Таро больное сердце. Полгода он не встает с постели, без помощи не может повернуться на бок. Однако свою болезнь Таро переносит со стоическим спокойствием, а страдания принимает как неизбежное. Ведь нельзя остановить ни силы ветра пахапити, ни зова птицы тоареиа, которая возвещает предел жизни.

Еще недавно я думал, что в Полинезии нет ни рака, ни инфарктов, а умирают лишь естественной смертью — от старости. На Маупити нет врачей и аптек. Да и где наскрести денег на лекарство и тем более на лечение в больнице? Я обещал Таро помощь — по возвращении в Папеэте выслать ему лекарства. Но надолго ли их хватит?

— Сейчас ты наш фетии, который прибыл из фенуаута (чужих стран), — замечает мне на это полинезиец.

В тот же вечер он рассказывает о себе. Когда-то он был моряком, плавал на острова. Прекрасное было время! Больной с теплотой говорит о жизни на Маупити. Он приехал сюда с Фиджи, страны своей молодости. С Раерой обвенчался, когда ей было восемнадцать лет, а ему двадцать пять. До этого построил дом на берегу лагуны. Целыми днями носил он куски коралла и жег из него белоснежную известь. Из недалекой горы выламывал камни для фундамента. Потом на свет появились девочки.

— На чем это я остановился?.. Э-э-э, — мужчина выразительно махнул рукой и взглянул в окно. Его бледно-голубые глаза смотрели куда-то далеко, за рифы. Наверное, мысленно вернулся он к дням своей молодости, так как умолк надолго.

Я смотрел на него в растерянности. Несчастный, но мужественный человек! Наши вечерние беседы были очень нужны ему. Таро скучал. Читает ли он газеты? Они редко сюда доходят. Слушает ли радио? Да, это его единственное развлечение. Таро нетипичный островитянин, в его жилах течет четверть немецкой крови, поэтому он умеет вспоминать и жить воспоминаниями. «Вчера — это сон», — говорят истинные полинезийцы.

Глава здешних семей — мужчина — метуа тане, но в доме Рани это не так. Вся тяжесть содержания семьи ложится на плечи энергичной Раеры. Она первая встает и последняя ложится спать. Внешне она напоминает испанку. Раера утверждает, что в ней есть частица испанской и французской крови. Теперь на островах почти нет чистокровных полинезийцев.

Чем живет семья Троппе? Они, разумеется, не богачи, но и не производят впечатления голодающих. Щедрая природа не жалеет даров, чтобы прокормить такие семьи. На крошечных моту, входящих в состав Маупити, они выращивают дыни. Женщины стараются подработать шитьем. Помогает и старшая дочь, которая работает в отеле «Ноа-Ноа» на острове Бора-Бора. Известно, времена становятся все труднее, но они обходятся самым необходимым.

Несмотря на присутствие инородной крови, полинезийские черты у членов семьи Троппе выражены в большей степени, чем у других знакомых мне островитян. Они обладают подлинным благородством и прирожденной искренностью, держатся с абсолютной свободой и естественностью, а в их приветливости к гостю нет ни капли фальши. Полинезийцы вообще очень прямолинейны, не то, что жители Дальнего Востока, у которых улыбка часто маскирует чувство, далекое от дружбы и расположения. Когда настанет час моего отъезда, Раера по-матерински прижмет меня к своей необъятной груди и крепко расцелует. А ее муж несколько минут будет искать нужные слова, которые наилучшим образом выразили бы то, что он чувствует. Наконец он произнесет: «Большого, большого счастья вам».

Я очень привязался к этим людям. Однако представление о семье Троппе сложилось не сразу, а постепенно, из множества случайных черточек и событий. Семья большая, но сердце ее еще больше. Не имея сына, Таро и Раера усыновили ребенка их друзей. Харевеа очень любит своих приемных родителей, и они обожают его. Малыш даже не вспоминает прежних родителей, которые живут на острове Пааа.

Усыновление детей очень распространено на островах Южных морей и имеет долгую историю. Договор об усыновлении иногда заключают еще до рождения ребенка, и появления его на свет ждут с нетерпением. Бывает, что друзья и знакомые меняются детьми. Мне рассказывали об одной матери, которая отдала своего ребенка другой женщине, чтобы облегчить ей горе утраты собственного ребенка, погибшего в зубах акулы. Усыновленный малыш считает своими родителями обе пары и при желании может жить то у одних, то у других. Французские гражданские чиновники часто испытывают трудности при установлении родственных связей полинезийцев, зато полинезийцы отлично в них разбираются.

Кстати говоря, кандидатом в приемные родственники может быть и европеец. Помнится, капитан Кук обменялся с правительницей одного из островов именами в знак дружбы, что на всех архипелагах Полинезии считается высшим доказательством родства. Такой же чести удостоились Жербо, Стивенсон и мой земляк профессор Годлевски. Приемный родственник получает соответствующее имя и становится членом семьи.

Я размышляю об этом прекрасном обычае, который обеспечивает бездетным родителям заботу об их старости и в какой-то мере представляет собой вид страхования жизни. Для Таро совершенно неважно, что сын зачат не им, а другим. Важно одно — это ребенок его и рожден для него, чтобы заботиться о нем, чтобы было кому поплакать на его могиле.

На следующее утро, пробудившись от крепкого сна, протираю глаза и с трудом вспоминаю, что нахожусь на Маупити. Ночь я провел по-царски, спал в комнате хозяина, а хозяйка перешла в другое помещение.

Рани стоит у входа в «мужскую комнату», держа в руках выстиранное пареу и кусок пальмового мыла. Она приветствует меня улыбкой и поднятием бровей, характерным для островитян. Только полинезийцы этой едва заметной мимикой умеют показать особое расположение и дружбу.

— Уже пора, — весело напоминает мне девушка, вручая принесенные вещи.

Я с восхищением любуюсь ею: глаза то внезапно вспыхивают искрящейся радостью, то застилаются облачком задумчивости. Мягкая улыбка, зубы, белые, как мякоть кокоса, темно-ореховые глаза — от всего веет прелестью. Красота Рани — лучшее доказательство того, что полинезийцы ведут свой род от божественной пары, Оту и Хины, прародителей, которых создали боги, чтобы от них пошло племя красивых людей.

Утренний и вечерний туалет я совершаю позади дома, обернувшись в пареу. Моюсь, как и все, в тазу или в каменном корыте для вымачивания маниоки, Время, когда на островах купались под водопадами, давно прошло, а здесь, на Маупити, воду надо особенно экономить. Несмотря на это, все мы моемся два раза в день. Полинезийцы да еще японцы, вероятно, самые чистоплотные люди в мире.

Завтракаем на свежем воздухе. Едим молча. Никто никого не угощает, так как здесь нет ни хозяев ни гостей. Каждый берет что хочет.

Завтрак взят прямо из моря, вернее, из полинезийского «холодильника» хупе. В семье Троппе нет масляного холодильника, как у таваны или китайца. Каждое утро, часа в четыре, Пепе вместе с соседом отправляются на рыбную ловлю. Тем временем хозяйка готовит утренний кофе (зерна собирают в лесу, а затем мелют на ручной мельнице); открывает кокос и выливает в кофе его содержимое.

Сегодня воскресенье. Никто не подметает двор (правда, двор в Полинезии — понятие условное), никто не ловит рыбу. Все островитяне чтут воскресенье, этому их научили миссионеры. Женщины переодеваются в выстиранные, отглаженные платья и отправляются на богослужение в протестантскую церковь. Мы с Таро остаемся дома.

Завожу беседу на религиозные темы, так как случай для этого самый подходящий.

— Таро, почему здешние пасторы так печальны?

Полинезиец молча улыбается.

— Ты знаешь каких-нибудь старых богов? — не отстаю я от хозяина.

— Друг мой, ты слышал о Тане? Это был бог света, поселивший первых людей в прекрасной роще у источника живой воды ваиора, а потом запретивший есть плоды хлебного дерева, которое называлось «древом жизни Тане».

«Неужели это аналогия легенде о наших прародителях Адаме и Еве?» — думаю я. Вслед за этим узнаю, что полинезийцам был известен обряд крещения и нарекания детей именами задолго до прибытия европейцев. А также обряд венчания. Ничто не ново под солнцем. Неверно, что на островах не знали религиозной церемонии, узаконивающей брачные отношения. Без разрешения вождя ни одна девушка не имела права выйти замуж.

Обряд бракосочетания совершался в соответствии с древним ритуалом, у входа в марае и в присутствии жреца. По принятии брачного предложения родители оглашали новость, сажая у своего дома священное растение ти. Родители жениха и невесты укалывали друг друга зубом акулы, что символизировало вступление обеих семей в родство. Нареченная («подножие скалы») становилась на колени перед будущим мужем, склоняя голову до самых его колен, как бы отдавая себя во власть мужчины. Затем начинался пир, речи, танцы, одним словом, свадьба. В паши дни все это заменено упрощенным обрядом бракосочетания в миссионерской церкви.

За обедом мы снова все встречаемся в маленьком домике на берегу лагуны.

— Есть будем? — спрашивает Рани.

— Конечно, — отвечаю.

Я не делаю на Маупити ничего, только ем. Проблема еды занимает меня здесь больше, чем где-либо. Через неделю такого режима чувствую, что начинаю превращаться в островитянина. Рыба, рыба, дары моря.

Я уже пробовал крабов, тунца, черепаху, осьминога, моллюсков теплых морей. Дочерей хозяйки можно сравнить с конвейером, постоянно выбрасывающим на стол одно блюдо за другим.

На Маупити, как и на других островах, едят главным образом те маа таити — таитянские блюда. Рыба, самая распространенная пища островитян, подается трижды в день в различных вариантах. Иногда, например, нельзя отказаться от нарезанной кусочками рыбы «с душком», которую едят сырой, после того как несколько часов вымочат в морской воде, или от желеобразных внутренностей морского ежа, иглы которого идут на изготовление ожерелий. Уфф… я глотаю эту гадость, надеясь, что хозяева не обидятся при виде гримасы на моем лице.

Больше всего мне правится сыгрой тунец.

— Как это готовят? — спрашиваю Раеру.

— Очень просто. Филе режут небольшими кубиками, укладывают на блюдо с нарезанным луком, солят, заливают соком из нескольких лимонов и оставляют так на час или на два, по усмотрению. Потом жидкость отцеживают, а рыбу заливают кокосовым молоком.

Что же еще предложит нам повар? У полинезийцев ни одно блюдо не ценится так, как свинина, тушенная на раскаленных камнях под слоем банановых листьев, а из рыбных блюд — ихи, маленькая рыбка-хирург. В полинезийском меню предусмотрена и рыба, приготовленная по-японски. Очищенная и освобожденная от костей рыба режется тонкими кусками длиной пять сантиметров и посыпается зеленью. Готовится соус из сои и перца. Каждый кусочек окунается в соус — и в рот!

Многие блюда из рыбы заливают сначала лимонным соком (тогда она теряет запах), а затем кокосовым молоком. Так же часто готовят и овощи. К счастью, на Маупити — изобилие и того и другого!

Дегустация полинезийских блюд прошла для меня благополучно. Для возбуждения аппетита, который обычно в жарком климате ослабевает, я ем чеснок, и все что можно приправляю перцем. (В человеческом организме, несмотря на его огромную способность приспосабливаться к необычным условиям, в тропиках интенсивность основного обмена понижается на десять процентов.)

Меня все время гложет мысль, что в доме у лагуны поселился дармоед. Положение усугубляется тем, что мои полинезийские друзья и слышать не хотят о деньгах за комнату. Наконец я сображаю, каким образом можно помочь семье Троппе разнообразить меню: даю девочкам деньги, и они во весь дух мчатся к китайцу, тинито, как называют на архипелаге «сынов неба». Мясные консервы, рис и другие продукты делают более обильным наш стол, особенно завтраки и ужины. Да и женщинам теперь меньше работы на кухне, а Рани может посвятить больше времени «белому фетии».

Рани с острова Маупити

Две недели, что я провел под одной крышей с семьей Троппе, полны впечатлений, но особенно сильны те из них, которые так или иначе связаны с Рани. Когда прошла ее робость, она в любую минуту была готова сопровождать меня повсюду. Стоит мне выйти из дому, она тут как тут:

— Ты куда? Я сейчас буду готова! — и присоединяется ко мне.

Трудно вообразить себе лучшего товарища, чем она. Мы вместе обследуем остров, вместе ищем раковины на мелководье. Привычная к морю, девушка ныряет, как тюлень. Иногда она похожа на чайку, для которой океан — родной дом. Ходить и плавать Рани научилась в одно и то же время.

Это что! Ее предки были более ловкими: женщины ныряли с грудными детьми на руках, а мужчины могли проплыть от Маупити до Бора-Бора (двадцать три мили), держась за высушенные кокосовые орехи как за спасательный круг.

Мне нравятся эти совместные прогулки, во время которых Рани кажется счастливой. Она бегает босиком по деревне, босиком взбирается на вершину горы, босиком танцует на поляне. Обожает стоять под дождем, от радости шлепает себя по округлым бедрам. Она очень молода и привлекательна… У нее пушистые ресницы. Когда она была маленькой девочкой, Мать подстригала их, чтобы они выросли длинными и густыми. Но красивее всего ее волосы, такие черные, что даже отливают синевой. Я с неподдельным восторгом любуюсь ею, когда она утром расчесывает свои блестящие волосы и заплетает косу. В семье Троппе волосы у всех роскошные. На островах вообще не встречаются лысые. Когда корабельный врач Уоллиса снял с головы парик, таитяне пришли в замешательство.

У Рани есть две страсти: ее ручная чайка и танцы. Она лучшая плясунья в деревне. Первые же звуки музыки из транзисторного приемника захватывают ее, и она вся как бы превращается в танец — вечный любовный танец Южных морей. Танцует Рани босиком, в ярком пареу, с искрометной безудержностью. Движения ее тренированных бедер дики и стремительны, в то время как торс почти неподвижен. Рани прикрывает глаза, опушенные длинными ресницами, и забывает обо всем, даже обо мне.

Неторопливо проходят дни. Некоторое разнообразие вносят прогулки по острову. Маупити невелик, поэтому нас манят поросшие пальмами близлежащие моту. Плоский, как блин, островок жарится под лучами палящего солнца. Он целиком занят под бахчу, сплошь усеянную крупными дынями, которые отвозят на пирогах к берегам гористого Маупити. Вот тут-то я, что называется, дорвался до этих огромных «огурцов», зеленых снаружи и красных внутри.

— Хочешь посмотреть, как ловят рыбу на камешки? — спрашивает меня однажды Рани.

— Конечно.

— Тогда собирайся.

Пепе с соседом уже вышла на пироге в лагуну. Сегодня деревне нужны все сети и лодки. Накануне вторую половину дня я провел на берегу, помогая готовить снасти для рыбной ловли. Рани была со мной и бралась за самую тяжелую работу, а когда я пытался ей помочь, решительно возражала: «Я, девушка, должна быть сильнее юношей, меня ждут тяжелые обязанности».

— Иа орана! — произношу я обычные слова приветствия. Усевшиеся на порогах своих хижин женщины не первой молодости дружелюбно смотрят на нас. Люди привыкли к попаа, смирились и с тем, что девушка повсюду сопровождает иностранца.

Мы идем мимо каменных домов. Деревянные рамы окон высоко подняты, их закрывают только при сильном ветре или проливном дожде. Меня покоряет спокойствие, неторопливое течение жизни на Маупити, еще не отравленное дыханием цивилизации. Философия бытия сводится здесь к почти гедоническому принципу: «мало работать — много отдыхать» или «лучше быть ленивым, чем мертвым». Местные жители, ревностные почитатели аита пеапеа, часов не наблюдают.

Всего один раз я оказался свидетелем ссоры в Маупити. Ссора произошла из-за мужчины. Законная жена хотела избавиться от соперницы, причем ею руководила не столько ревность, сколько задетое самолюбие.

В перепалке обе женщины то и дело употребляли слово «меа». Значение слова «меа» — предмет в самом широком смысле. Это слово постоянно употребляется в разговоре, когда собеседникам лень припомнить имя или название предмета, о котором идет речь. В доме Троппе я часто слышу: «Принеси мне этот меа». Подразумеваются ножницы, нитки и дюжина других предметов.

Мужчины в деревне занимаются домашней работой и не стыдятся этого. Младшее поколение представителей сильного пола, сидя верхом на специальном стульчике, извлекает из скорлупы мякоть кокосового ореха. Мякоть кладут в половинки скорлупы кокоса и затем подвергают ее дальнейшей обработке. Эту мякоть и сок кокоса добавляют ко многим полинезийским блюдам.

Перед лавкой китайца стоит группа женщин. Они пришли за щепоткой соли или оливковым маслом к обеду и скрашивают ожидание своей очереди непринужденной беседой.

Среди садовой зелени мелькнул силуэт юноши с одной из местных красоток. Рани заметила их и осторожно отодвинулась от меня: полинезийцы не любят показывать свои чувства.

Еще одна сценка. На самой середине дороги расположились любители игры в петонг со своими металлическими шарами, сверкающими на солнце. Игра в петонг, завезенная из Марселя, — нечто среднее между игрой в шары и кеглями. Каждый мальчик держит в руке шар и старается бросить его как можно ближе к цели, которой служит у них лимон.

Мы усаживаемся на берегу лагуны. Неподалеку от пристани плещется в воде ватага ребятишек, вереща что есть мочи. Сопровождающий нас Харевеа бросается в воду, немного отплывает от берега и присоединяется к детям. Один мальчик изображает черепаху, остальные стараются окружить его и схватить. «Черепаха» ныряет, высовывается из воды метрах в двадцати от преследователей, и все начинается сначала.

Лагуна Маупити известна обилием черепах. Дети имеют возможность наблюдать, как старшие охотятся на этого «крупного зверя». Мясо черепахи вкусно, и, пожалуй, это почти единственный вид мясной пищи островитян.

Охотятся на черепах с лодок. Черепаху хватают в тот момент, когда она высовывает из воды голову, чтобы вдохнуть воздуха. Охотники пользуются копьями патиа или, предпочтительнее, арбалетами с нейлоновой тетивой. Достаточно подкрасться к черепахе, хорошенько прицелиться — и вот уже добыча бьется на металлическом стержне. Обычно в ловле принимает участие несколько мужчин, так как черепахи очень тяжелые. Животное разделывают на куски килограммов по семь весом и затем укладывают в плетеные корзиночки. Не только мясо, но и яйца черепах превосходны.

Время вынужденного ожидания коллективной ловли рыбы мы коротаем за приятной беседой. Перед нами почти круглая лагуна шириной три-четыре километра. В распадинах — кокосовые пальмы, в воде — отражение Рани. Когда она сидит на берегу, погруженная в себя (игра в черепаху ее не интересует), то выглядит на всё свои восемнадцать лет. Впечатление такое, что она что-то серьезно и глубоко обдумывает.

— О чем это ты размышляешь?

— Так, ни о чем…

Мой вопрос, чувствует ли она себя счастливой, явно ее обескуражил. Поднимает на меня удивленные глаза, трогает рукой косу, не понимает, о чем я. А ведь Рани очень смышленая и всем интересуется. Я уже знаю: стоит ей преодолеть робость, у нее найдется, что порассказать. Я часто беседую с ней о любви. Тема старая, но вечно животрепещущая в любой точке мира. Правду говоря, я все время пристаю к ней с расспросами, потому что мне хочется как можно больше разузнать у моей приятельницы.

Тем для обсуждения хватает, старшая сестра Рани поставляет их нам неограниченно. Пепе невероятно любвеобильна, ее поведение — неразрешимая загадка для меня.

Я знаю, что у нее есть парень, капитан «Мануиа II», — красивый, молодой, веселый, однако Пепе постоянно возвращается домой поздно ночью или под утро, тенью проскальзывая по веранде. Я слышу только шлепанье ее босых ног… Когда она проходит мимо моей двери, я чувствую сильный аромат цветов, смешанный с запахом пальмового мыла.

Полинезийский рай — страна сильно развитой чувственности. Острова поставили своеобразный мировой рекорд — здесь «всего» тридцать процентов детей рождается от внебрачных связей. Сексуальная жизнь абсолютно свободна, инициатором и союза и разрыва может быть любая сторона. Молодому человеку достаточно в знак любви положить за ухо девушке красный цветок. Оберегать добродетель дочерей — напрасный труд! Мадам Троппе понимает это и на интрижки дочек смотрит сквозь пальцы.

В Полинезии сексуальная жизнь начинается рано. Тайны ее познаются с малых лет. Матери посвящают дочерей, дети спят вместе с родителями и все видят. Старшие ничего не запрещают им и ничего от них не скрывают.

Младшее поколение занимается любовью вне дома — незаметно, «в кустиках». Подумать только, что еще совсем недавно таитянским девушкам было совсем незнакомо чувство стыда, и они искренне потешались, когда моряки Уоллиса пытались увести их в укромное местечко. Ах, как все изменилось!

Стараюсь заучить выражения, относящиеся к ars amandi (сфере любви). Быстро овладеваю группой слов в значении «ароа» — «любить». С этим лингвистическим оружием я наверняка преуспел бы во флирте не хуже любого островитянина. И вообще чувствую себя здесь так по-свойски, так хорошо, что рушатся все мои планы скорого возвращения в Европу. Вы удивлены? Но попробуйте представить себе: лунная ночь, пальмы, пьянящий аромат цветов…

Однако давно пора описать, как происходила рыбная ловля «на камешки» (правильнее было бы назвать ее ловлей на гирлянды). Маупити — единственный остров, где этим старым способом пользуются не ради удовольствия туристов. Здесь в образе жизни островитян еще сохранились кое-какие традиции, например, они сообща ловят рыбу, строят жилье, школы, дороги.

Внимание! Распорядитель ловли дает знак: прикладывает к губам раковину тритона и трубит. Из жилищ высыпают люди, берут длинную сеть, замаскированную гирляндой из пальмовых листьев, чтобы рыба не заметила стоящих за сетью ловцов, и медленно входят в воду. Островитяне вбивают в дно длинные жерди, которые служат для закрепления волокуши в воде.

Со стороны прохода в рифах возникает шеренга пирог, минуя два островка, приближается к людям, растянувшим в лагуне сеть. Начинается настоящая облава. Рыбаки в лодках бросают в воду камни, бьют по воде палками, гонят рыбу в сеть. Наконец шевелящаяся масса вытянута на берег. Мелкую рыбу забивают палками, раздробляя рыбине голову, или загрызают зубами. Добычу швыряют в лодку. Преобладает мелочь. Есть несколько штук рыб-попугаев, каранги, заблудившийся тунец и даже небольшая молодая акула. Ловля длилась два с половиной часа.

С триумфом возвращаемся в маленький домик у подножия крутой горы. В руках много цветных трофеев: рыба, нанизанная на нейлоновую леску. Еды хватит на субботу и воскресенье!

Задержка на Маупити позволяет мне запяться своими делами — привести в порядок записи, немного отдохнуть. Я чувствую некоторую усталость от тропиков, непрерывной перемены мест, из-за отсутствия полуденной сиесты, так тщательно соблюдаемой местными жителями и пренебрегаемой мною. Я уже долго, очень долго путешествую… И тем не менее здесь я набираюсь новых сил, как Антей. Мои знакомые из Папеэте ошибались, утверждая, что на Маупити уже через неделю начну умирать от скуки, что меня охватит меланхолия, задушит хандра, клаустрофобия, как случается во время длинного рейса на корабле. Те, кто ставили на фиу, проиграли. В этом немалая заслуга Рани. Вы улыбаетесь? Поверьте, тяжелее всего одиночество. Не отсутствие денег, не тропический климат, но именно одиночество давало себя знать во время путешествий. А еще тропики отличаются тем, что в какой-то момент начинаешь чувствовать холод в душе и внутреннюю пустоту. Возникает своего рода сопротивление, неприятие сверхмерного богатства природы. Тогда чувствуешь необходимость в какой-то опоре, поддержке, в ком-то, кто тебе по душе и кому ты по душе.

Из этого смутного настроения, которое внезапно охватило душу, меня вывела неожиданная гроза. Я с удовольствием слушал, как частые капли глухо барабанят по крыше, вдыхал живительный запах водяной пыли, носящейся в воздухе, и делал свои записи, пока еще сохранилось чистое, неискаженное восприятие и ви́дение жизни Южных морей. Когда Европа поглотит меня, спешка и масса новых впечатлений сотрут свежесть прежних.

А их набралось довольно много. Материала хватило бы на несколько публикаций. Меня вовсе не пугает мысль, что о Таити издано более двух тысяч книг! Большинство из них посвящено истории островов и их жителей.

И вот приближается день, который станет последним — последним днем моего пребывания на острове. Завтра приходит «Мануиа II», завтра мне предстоит расстаться с Маупити, местом, которое я покидаю с большим сожалением, хотя его не назовешь раем. Mayпити — это не только лагуна, горы, пальмы и улыбчивые вахины. Маупити — это также особый стиль и образ жизни. Я чувствую себя неспособным объяснить, в чем состоит специфика этого острова — может быть, в искренности его жителей, бескорыстной доброжелательности и ясности духа, ничем не стесненной непосредственности и, наконец, их мудрости. Все, что вызывает беспокойство, мутит душу, дает неприятный осадок, бросает тень, — все это, может быть, и годится, но лишь для европейцев, а не для них. Для маупитианцев — это табу. Табу — чрезмерно работать, трудиться в субботу и воскресенье. Зато лгать и приукрашивать для большего веселья — не табу. Жители острова умело и ловко прокладывают тропу жизни и осмотрительно ступают по ней.

Достойно сожаления, что пути в тропические страны идут через города, в которых царит дух белых людей. В Папеэте я был почти сражен болезнью, название которой «цивилизация». Ревностно собирал сведения о бюджете страны, сравнивал экспорт и импорт, прислушивался к вечным жалобам французов на «ленивых туземцев». На Маупити, этом тихом, забытом всеми острове, даже пороки жителей обретают совсем иные, более теплые тона, а мнения европейцев о них блекнут, и вот уже ты начинаешь понимать этих золотисто-коричневых сторонников аита пеапеа живым человеческим сердцем, а не холодным рассудком.

Если и есть где-нибудь на свете полная гармония природы, красоты и непосредственности, древних обычаев, благоговейной серьезности и детского веселья, то это здесь, на Маупити. Но я могу только поклясться, что это так, ибо не в состоянии объяснить, в чем состоит феномен острова.

Прежде чем покинуть Маупити, мне захотелось в последний раз взглянуть на него, и потому я предложил Рани взобраться вместе на гору.

Идем по деревне. Около одного фаре, в саду, пируют несколько десятков островитян. Стол уставлен обильными яствами и напитками. Кто-то бренчит на гитаре, доносится громкий говор.

— Что за праздник? — спрашиваю Рани.

— Свадьба…

Мы наблюдаем знаменитую тамаараа — одно из тех пиршеств, на которое приглашают всю деревню. Все сидят за одним столом, украшенным свежими цветами гибискуса.

Нас заметили. Посыпались приглашения к столу, и вот мы — тоже гости. Немного не ко времени это торжество, но никак нельзя отказать настойчивому гостеприимству молодых. Правду говоря, молодые не так уж и молоды. Обоим за тридцать. За столом мы видим плоды увлечений их юности: мальчика и девочку школьного возраста. Здесь, в Полинезии, многие пары живут на основе взаимной договоренности. Миссионеры отлично это знают и охотнее всего венчают многодетные пары, союз которых обещает стать прочным.

Выпиваю глоток вина, пробую угощение. Жареный молоденький поросенок, жареные куры, рыба, маниока, плоды хлебного дерева, бананы и другие фрукты — вот меню великолепного пира. Мысль об экономии настолько чужда островитянам, что понятие «скупость» обозначается у них ругательным словом. Большую часть блюд приготовил сам хозяин дома. Мясо поджарил на раскаленных камнях в земляной печи. Полинезийская печь, те улу, сохранилась без изменений с древних времен.

— Откуда вы приехали к нам? — спрашивает меня копна черных волос.

— Из Польши, — даю я краткий ответ.

Соседка бормочет что-то невнятное. Раз уж ты не из Папеэте, то либо из Парижа, либо с Марса, а потому не достоин ни малейшего внимания.

— Маурууру, — благодарю я и первым поднимаюсь из-за стола, надо поторапливаться. Рани тоже вскакивает.

Мы направляемся к горе, наши животы переполнены. Вслед нам раздается звонкий, переливчатый смех. Взбираемся по узкой тропинке, едва различимой в темном туннеле зелени. Преобладают стройные пальмы, но есть и разные виды акации, и даже кое-где бамбук устремляет в небо золотистые стрелы своих стволов, символов неистребимой жизненной силы растительного мира. Изредка попадаются бананы — раскидистые широколистные растения. Наступает пора цветения, и то тут, то там виднеется большой лиловый цветок, венчающий гигантский букет из листвы этого нежного создания природы. Смешанный аромат множества растений заглушается запахом земли. От коричневой почвы исходит тепло, повсюду в порхающем полете кружатся громадные черные бабочки с фиолетовыми пятнами на крыльях. Крутая гора и искрящийся океан — фон для ежеминутно меняющихся картин. Довольно кусочка пальмового листа и блистающей под лучами солнца воды, довольно тучки над серой скалой, чтобы насытить взор в этом многоцветном сверкающем калейдоскопе чудес природы.

Рани хорошо знает дорогу. Ее походка — гармоническое движение зверя, полного силы и красоты. Девушка идет в гору быстрым шагом и еще улыбается при этом. Ее ореховые глаза время от времени доверчиво обращаются ко мне. Она уверенно шествует по траве: на Маупити нет ядовитых змей. Рани кажется мне символом земли, по которой она сейчас ступает. С малых лет прислушивается она к шуму моря и пению птиц. Она — частичка природы Маупити.

Короткий отдых, и мы идем дальше. Тропинка становится скалистой, крутой и более узкой. Усталый и вспотевший, я добираюсь до вершины и с облегчением вдыхаю свежий воздух. Рани прячет лицо в ладонях, чтобы скрыть улыбку, играющую на ее губах. Как все сильные люди, она просто не представляет себе, насколько ограничены возможности нетренированного в восхождении человека.

Когда смотришь вниз с более чем двухсотметровой высоты, голова начинает идти кругом. Маупити, самый маленький из гористых Подветренных островов, неправдоподобно зеленый. Это не только цвет зарослей папоротника, кустов, деревьев, крыш домов, но и моря. Впечатление такое, что природа поставила в этом уголке мира ярко-зеленый фильтр.

Внизу, в глубокой фиолетовой тени, приютилась деревня. На противоположной стороне — склон, залитый светом заходящего солнца. Ниже зелено-голубое озеро лагуны, отделенное от темной лазури самого большого в мире океана белой полосой пены. Отсюда при спокойном море грозные рифы кажутся живописной грядой скал. Сквозь идеально чистую воду виднеется коралловое дно. Лагуны — это подводные сады Южных морей. Но только не лагуна Маупити, которая являет собой настоящее кладбище коралловых колоний, залитое голубовато-зеленым светом.

— Смотри, собирается дождь, — показывает Рани на восток, откуда вместе с пассатом надвигаются тяжелые тучи.

Действительно, над Бора-Бора разразилась гроза. Остров лежит не более чем в двадцати трех милях от Маупити и хорошо виден отсюда. Вместе с Раиатеа, Хуахине, Маупити и еще несколькими островами он составляет основу архипелага Подветренные острова.

Бора-Бора представляется мне необычайно красивым местом (конкурентом Таити и Муреа). Правда, со времен второй мировой войны на нем расположилась американская авиабаза, зато его жители до сих пор старательно вырезают из дерева фигурки Тики, и там сохранилась могила знаменитого Жербо с надписью: «Первому галлу, который совершил одиночное плавание вокруг света». Так же как у Гогена, у Жербо любовь к Полинезии была активной. Он защищал островитян от чиновников колонии, над которыми открыто смеялся.

— Завтра уедешь? — слышу шепот Рани.

Оглядываюсь. Девушка стоит, обернутая в свое коричневое пареу, по-женски завязанное на груди. Мгновение спустя соскальзывает на камень и садится рядом со мной, принимаясь сосредоточенно рассматривать мой фотоаппарат. Однако я вижу, что ей не по себе.

— Может быть, мне удастся сюда вернуться…

У меня сжимается горло, когда я произношу эти слова. С тяжелым сердцем расстаюсь с Маупити, он опутал меня своими чарами. Это и впрямь прелестнейший уголок мира.

— Останься с нами, — просит Рани.

— Спасибо тебе за сердечные слова, но мне необходимо завершить свое путешествие.

Помолчав, добавляю:

— Я вернусь и заберу тебя с собой в Папеэте.

Позавчера Рани поинтересовалась, не соскучился ли я по бурной жизни в Европе, настойчиво расспрашивала и о «городе огней» — Папеэте. Рани любопытна, как чайка, — страдает тем же пороком, что и большая часть европейских женщин. Наконец она решилась задать вопрос, который ее очень волновал: не могу ли я взять ее на Таити?

— Мы могли бы ехать хоть сейчас, — заявила она.

Наверное, ей передалось мое увлечение бескрайними пространствами.

Через полгода я буду уже в Европе и — как знать? Нет, не стоит себя обманывать: редко кому выпадает великое счастье вернуться в Океанию. Можно лишь утешаться мыслью, что грусть Рани пройдет, как мимолетная полинезийская гроза, и она вновь станет улыбчивой, веселой вахиной.

Бросаю последний взгляд на искрящуюся в лучах солнца лагуну. Далеко внизу, под ногами, на голубоватой глади лагуны виднеется чудесный букет из пяти островков. Два моту стоят на страже у прохода в рифах, оберегая неприступность Маупити. Кольцо рифов, плотно окружающих весь этот прелестный остров, исключает возможность захода крупных морских судов, не говоря уже о гигантских пассажирских лайнерах. С того времени, как остров посетил мореплаватель Жербо, прошли многие годы. На берега Маупити высаживался также поляк Эрвин Вебер, который был дружен с этим французом, морским бродягой. Оба они принадлежали к тем немногим, что приплыли на Маупити на яхте. «Я бросаю вызов природе и презираю сытую жизнь», — писал семье из Парижа двадцатипятилетний Вебер.

Меня охватило глубокое чувство гордости и волнения, когда я вспомнил, что Эрвин Вебер, первый поляк у берегов Таити, был родом из Кракова.

На яхте к островам Туамоту

На просторах Тихого океана еще остались нетронутые острова. Семьдесят восемь крошечных кусочков суши сохраняют довольно много черт эпохи шхун, красочных рассказов о Южных морях, авантюрных историй времен Джека Лондона. Поэтому нет ничего удивительного в том, что я ступал на борт яхты «Мейлис» в Папеэте с некоторым трепетом от одной только мысли, что увижу эти места. Яхта должна была доставить меня на Рангироа, самый большой атолл архипелага Туамоту.

Ожерелье островов Туамоту рассыпалось широким, на две тысячи километров, полукругом между Таити и Маркизскими островами с северо-запада на юго-восток почти до тропика Козерога. Это наиболее крупный архипелаг Французской Полинезии и крупнейший в мире архипелаг атоллов. Он состоит из семидесяти восьми преимущественно «низких» коралловых островов, включая острова Гамбье. В это число не входят бесчисленные островки и рифы, рассеянные между более крупными атоллами. Упоминание о нем вызывает представления об опаснейших рифах, ловцах жемчуга, грозных акулах, копре. Плавание между островами настолько рискованно, что Бугенвиль вслед за полинезийскими мореходами назвал его Опасным архипелагом.

Вблизи островов Туамоту проследовал также великий испанский мореплаватель Фернандес де Кирос, после него, в начале XVIII века, голландский адмирал Роггевен заблудился среди предательских рифов архипелага, а в начале XIX века многие острова Туамоту были открыты русскими мореплавателями Коцебу и Беллинсгаузеном, наделившими их названием Русские острова, которое впоследствии не удержалось. Островами Туамоту восхищался Джек Лондон, и я был счастлив, что отправляюсь как бы по его следам. Однако начнем с начала. С того дня, когда я принял решение совершить поездку к солнечным атоллам Туамоту.

Еще два месяца назад, когда я находился на Таити, меня захватила мечта побывать в самых отдаленных районах таитянской «галактики». Тем более что еще ни один репортер не посетил этих мест. Слишком далеко. Хотя по мере развития средств передвижения — с каждым годом все ближе.

Вернувшись с Маупити, я начал искать подходящее судно. На причале у набережной бульвара Помаре всегда стоят яхты. Здесь можно увидеть любые флаги — французские, американские, австралийские, английские, иногда немецкие и голландские. К сожалению, ни одна из них не собиралась идти в нужном мне направлении. Когда я уже потерял надежду на свое счастье, ко мне пришел Чарли и принес радостную весть: надо обратиться к Марку Дарнуа.

Я уже был знаком с этим замечательным человеком. Впервые я встретил Ангела (так иногда его называют) сразу по приезде на Таити. Марк Дарнуа — интересная личность. Он принимал участие во второй мировой войне на итальянском фронте в составе Тихоокеанского батальона[38], а позднее попал на Таити. Но и здесь не обошлось без приключений: он спас от смерти пилота, самолет которого рухнул в воды бухты Папеэте. В настоящее время Дарнуа занимает пост директора в министерстве по вопросам информации и культуры. Туда-то я и направился с визитом.

Он окинул меня внимательным оценивающим взглядом и без предисловий спросил в упор.

— У вас есть в запасе неделя, дней десять?

Поскольку я еще могу распоряжаться своим временем довольно свободно, даю утвердительный ответ.

— Очень хорошо. Поплывете на «Мейлис». Выход в море завтра. Запомните. Завтра после обеда!

И вот я сижу на палубе яхты, несущейся по океанским просторам куда-то на северо-восток, к незнакомым островам. По пути заходим на атолл Макатеа, форпост Туамоту, но до чего же нетипичный для архипелага! Обрывистые берега Макатеа отвесно падают в глубины океана. Этот своеобразный остров-атолл, образованный в результате тектонических процессов, поднялся на тридцать пять метров над поверхностью воды. В центре острова — неглубокая зеленая впадина, бывшая лагуна.

Макатеа являет собой печальный вид, он изрыт воронками и напоминает лунный пейзаж. Эта кротовина в пейзаже Океании кажется чистым недоразумением.

Жизнь на Макатеа замерла. Горняки, съехавшиеся из далеких краев, уже не добывают ни фосфаты, ни гуано. Вагонетки не спешат к порту Темао, а японские суда не ждут грузов. Все затихло навсегда. Из двух с половиной тысяч жителей острова, занятых главным образом во французской компании фосфатов в Океании, осталось не более двух десятков человек. В море застыли некогда вращавшиеся грузоподъемники для загрузки сырья прямо в трюмы судов, транспортеры…

После непродолжительной стоянки небольшая яхта, принявшая меня на борт, отдает швартовы, поднимает паруса и удаляется от Макатеа. Мы берем курс к атоллам Туамоту. Несмотря на хорошую погоду, плавание выпало нелегким: сильная волна, ветер «четверка». Канистры, бутылки, ящики катаются по форпику, сталкиваются, хотя все было тщательно закреплено.

«Мейлис» — отличная яхта, верткая, послушная — храбро встречает самые крупные волны. Собственность Марка Дарнуа, она последнее время находится в ведении Средиземноморского клуба, который обеспечивает иностранным туристам и аквалангистам поездки на рифы Туамоту. Кроме экипажа на борту находится снаряжение для подводного плавания и охоты, а также запасы провианта.

Теперь несколько слов об экипаже «Мейлис». Двадцатилетний француз Мишель, с которым я познакомился в кабинете Дарнуа. У него мальчишеское лицо, слегка вьющиеся волосы, открытая улыбка. Это он в первый же день сделал мне замечание, что ступать на борт яхты в обуви не полагается. Полинезиец-деми Жерар, с козлиной бородкой и длинными волосами. Его отец — русский художник (уже умер), а мать — вахина с Таити. Однако, не зная, кто мать Жерара, вполне можно принять его за европейца. Настоящее украшение яхты — восемнадцатилетняя стройная Тиаре, жена Жерара, как и он, деми. Вахина готовит для нас, а на Туамоту будет исполнять обязанности хозяйки. Тиаре часами сидит на палубе в бикини, глядя на белую пену, бегущую вдоль бортов яхты. Ах, эта Тиаре! И наконец, надо упомянуть двадцатисемилетнего Ива из Ниццы, капитана нашего судна. Щуплый француз скорее похож на пианиста, чем на морского волка, но Средиземноморский клуб поручил именно ему довести яхту до Туамоту в целости и сохранности.

Ив прибыл в Папеэте на собственной яхте «Офелия». Француз возит туристов по здешним островам, чтобы заработать на обратный путь. Вчера в Папеэте он показал мне свою красавицу «Офелию», пришвартованную рядом с красным двухмачтовиком Бернара Муатесье, того самого, который совершил безостановочное путешествие вокруг света. Узнав, что я поляк, Ив тотчас стал расспрашивать меня о польском путешественнике Телиге. Он был несколько удивлен тем, что я получил разрешение французских властей на поездку к островам Туамоту, так как туристам на время запрещено путешествовать по этому маршруту. Он говорил как-то неуверенно, подыскивая нужные слова, в его голубых глазах проскальзывало смущение, а рука нервно поправляла непослушную прядь светлых волос. Я понял осторожный намек на то, что весьма необычный в этих местах польский паспорт вызывает боязнь… коммунистического внедрения.

В качестве единственного пассажира «Мейлис» я имел большую, чем у других, возможность размышлять. Острова Туамоту стали не только туманной мечтой. Надежда на поездку была призрачной, и все-таки я плыву. Какое счастье, что учебные полигоны на Муруроа и Фангатауфа и центр слежения Хао находятся на южном конце архипелага!

Начиная с 1966 года жителей полинезийского Эдема осчастливливают испытаниями ядерного оружия. Первый ядерный взрыв был произведен 2 июля. А первую водородную бомбу французы взорвали на Фангатауфе в августе 1968 года[39]. Чтобы провести эти испытания, французам пришлось построить на архипелаге объекты стратегического значения, переправить из Европы многочисленные группы военных специалистов и ядерщиков и прежде всего стянуть со всех островов французской Океании работоспособных мужчин.

Эти мероприятия вызвали на островах настоящее экономическое потрясение, стали причиной перемен в жизни огромной части местного населения. Полинезийцы, принятые на работу в Экспериментальный тихоокеанский центр, получали высокое жалованье, и на кокосовых плантациях архипелага некому стало работать. Традиционные семейные связи начали рушиться. Молодежь потянуло к европейскому образу жизни.

Зарываясь в волну, «Мейлис» мчится по морской пустыне правым галсом со скоростью семь узлов в час. Еще сутки, и мы достигнем атолла Рангироа. Капитану не приходится понукать небольшую команду. Экипаж хорошо сработался. Тройка молодых людей с улыбкой исполняет свои обязанности.

Чем же занят пассажир? О, он не скучает. Капитан Ив любезно снабдил меня картой и литературой об архипелаге. Новичок на Южных морях, я усердно изучаю ее.

Коралловые моту с пальмами, взлохмаченными ветром, похожи на придорожные вехи в бескрайнем океане. Каррингтон совершенно справедливо заметил, что островитяне вполне могли назвать острова Поумоту, что в свободном переводе означает «Острова, подобные камням, вырастающим со дна океана».

Известно, что архипелаг Туамоту был заселен позже, чем Маркизские острова и Таити, но зато был одним из первых открыт европейцами. Последний конкистадор Кирос обследовал с моря некоторые из островов, но на высадку не решился. Ни один из архипелагов Полинезии не получил столько названий, как Туамоту: Пакумоту (Туча островов), Помоту (Острова ночи), англичане именовали его Низменными островами, а название Опасные острова употреблялось до середины XIX века и лишь в 1851 году было официально заменено современным — Туамоту (Дальние острова).

Когда смотришь на карту Туамоту, голова идет кругом — столько здесь рифов и атоллов! Атолл… Меня всегда зачаровывало это слово. Предвкушение далекой земли. Вернее, клочка суши. Низкий островок с дырой-лагуной посредине, творение кишечнополостных. Все эти атоллы имеют кольцеобразные или овальные очертания и лишь незначительно поднимаются над поверхностью воды (от двух до семи метров). Некоторые из них «выросли» за многие столетия от полутора до пяти метров. Узенькое колечко суши, возведенное трудом миллионов бело-желтых мадрепоровых кораллов между безднами океана и спокойными водами лагуны, редко бывает больше двух километров шириной.

Некоторые кольца атоллов Туамоту, такие, как Рангироа, огромны: восемь-десять километров в длину и тридцать в ширину; в его лагуне уместился бы весь остров Таити. Есть и крохотные атоллы, например Пинаки, где жители, стоя на противоположных берегах лагуны, могут переговариваться, не напрягая голоса. Есть атоллы, не имеющие прохода в лагуну. В таких случаях его приходится пробивать для судов, как это было сделано на Фангатауфа.

На островах Туамоту мало земли и мало людей. Здесь проживает немногим более семи тысяч человек, что составляет едва пять процентов от общего числа жителей Французской Полинезии. Население почти не затронуто ни европейской колонизацией, ни китайской иммиграцией (восемьдесят пять процентов автохтонов). Более всего жителей на Рангироа — свыше девятисот, менее всего на Эфеэретуе — десять человек. Есть и необитаемые острова (тридцать атоллов); их островитяне посещают только во время сбора кокосовых орехов.

Наступила пасмурная дождливая погода, поднявшийся ветер заставил экипаж со всем усердием заняться парусами: мы взяли несколько рифов. Барометр продолжает падать, ветер усиливается — уже задувает «семерка» по шкале Бофорта. Куда не глянешь — мечутся белые гребни, словно миллионы кроликов, скачущих по равнине. Временами волны наскакивают на «Мейлис», подобно разъяренному быку, атакующему коня в начале корриды. И как конь бессилен на мадридской арене, так и здесь, посреди океана, бессильна наша яхта.

Южный Крест, который я неизвестно почему считаю символом Большого Приключения, спрятался за тучи. Сегодня вечером не придется любоваться звездами. Если я не ошибаюсь, полинезийцы считали, что звезда, стоящая в зените, мистически связана с находящимся под ней островом. В песне с атолла Раиатеа о сотворении мира («Рождение новых земель») говорится, что каждая такая звезда подняла свой остров из глубин океана.

Очередной шквал сопровождается проливным дождем. Яхта то проваливается в глубокую пропасть, то взмывает на гребень волны, валится с борта на борт и, как ванька-встанька, вновь выпрямляется. Я проскальзываю в каюту.

До чего же приятно прилечь на койку, стащив с себя промокшую одежду. Никогда еще мне не приходилось так наглотаться морского воздуха, как в сегодняшний вечер. Ну и везение! Начинается то же, что на «Мануиа II». Не хотелось бы мне второй раз пережить этот ад. Но здесь по крайней мере есть где укрыться!

Это мое второе крещение штормом в Южных морях. Зная, что плавать в этом районе при штормовой погоде и трудно и опасно, я все же согласился плыть на «Мейлис», потому что у меня не было другой возможности увидеть Туамоту. Подводные рифы, изменчивые течения… Но одно дело знать, а другое — видеть. Мне, конечно, хотелось бы избежать подобных впечатлений. Ужасно сознавать, что кипящая черная бездна с минуты на минуту может ощериться острыми клыками рифов. Последнее время я менял суда, как перчатки, но «Мейлис» завершит счет.

В кабине запахло нефтью. Со стороны форпика доносится грохот сорвавшегося груза. Нервы мои напряжены до предела. Прислушиваюсь к каждому шороху, который доносится снаружи. Однако, кроме шума дождя и свиста ветра, под порывами которого кренится «Мейлис», ничего не слышно. Как справлялись с такой погодой древние мореплаватели с островов Паумоту (Опасных)?

О Туамоту можно рассказать много интересного, однако история архипелага отнюдь не развлекательна. Говорят, что «человек — подмастерье, а мастер — страдание». Этого мастера знали древние жители Паумоту — их жизнь не была ни беззаботной, ни легкой.

На старых полинезийских гравюрах мы видим пышно разодетых, в ярких плащах из птичьих перьев людей, управляющих большими боевыми пирогами. Среди них, вероятно, были и жители Паумоту с атолла Анаа. Боевые вылазки анаанцев устрашали жителей многих островов, и память о них сохранилась по сей день.

Воины с атолла Анаа были известны под названием парата. В это слово вкладывалось понятие жестокости, но вместе с тем и беспримерной морской отваги, покорявшей штормы, рифы, течения. Вожди принимали решения о войне, согласовав его со своими советниками. Перед нападением совершали религиозные обряды, приносили человеческие жертвы. Как у Гомера, боги воевали вместе с людьми. Воины были одеты в некое подобие панцирей из волокна кокосовой пальмы. Их оружие — дубина, утыканная зубами акулы, копье или праща. Самый распространенный снаряд — камень. В пирогах находились отряды, вооруженные пращами, которыми воины владели мастерски. Одержав победу, парата устраивали каннибальские пиршества, поедая убитых воинов, чтобы унаследовать их отвагу, ловкость ч силу. Выработанная веками привычка к людоедству заставляла их постоянно нападать на жителей других островов.

Они воевали на суше и на море. Разыгрывались настоящие морские баталии. Лодки связывали в две боевые линии и так бросались в атаку. Сражались борт к борту. Иногда это были жестокие, кровопролитные битвы. Побежденных убивали или увозили в рабство, их пироги торжественно подводили к берегу как военные трофеи.

В 1769 году жители Туамоту пережили страшную трагедию. Возмущенное гнетом население острова Рангироа и двух других островов взбунтовалось против насилия анаанских парата, но восставшие потерпели поражение в морском бою у берегов атолла Ниау. В битве принимало участие около шестисот больших боевых пирог с атолла Анаа и покоренных островов.

Лишь Помаре I удалось положить конец кровавым набегам. Раздраженный постоянными стычками с парата, он собрал могучую военную флотилию и нанес сокрушительный удар нарушителям спокойствия. С того времени воцарился мир. Вожди с островов Паумоту ежегодно выплачивали Помаре I дань в виде крючков из перламутра, откормленных свиней и жемчуга.

На следующее утро я встал, измученный качкой. Шквальный ветер буйствовал всю ночь, но к утру стих, и установилась солнечная погода. «Мейлис» пережила тяжкие часы. Палуба выглядит так, как положено выглядеть ей после шторма. Сушатся на солнышке мокрые одеяла, постельное белье, одежда. Мы лишились одного спасательного круга, в помещениях для экипажа стоит вода. Мотопомпа испортилась…

— За дело! — зовет Жерар.

Я хватаю ведро и передаю наверх. После одной штормовой ночи мы вычерпали из нашей «старушки» восемьдесят ведер воды!

Вскользь поглядываю на Ива. Он сидит верхом на палубной надстройке, держится загорелыми руками за спицы рулевого колеса. Во всей его худенькой фигурке выражена безграничная усталость. Бедняга Ив! Ему пришлось всю ночь стоять у штурвала, ни на минуту не выпуская его из рук, а еще предстоит трудный переход через рифы. Сажусь рядом:

— Смотри, — произносит Ив.

— Куда?

— Туда, вправо от кливера… не видишь?

Вынимаю бинокль, прикладываю к глазам. Зрение у Ива абсолютное. Да, темная полоска — это земля. Ну и плоская же! Замечаю зеленую полосу всклокоченных лальм. Впечатление такое, будто деревья растут прямо из моря.

Мы в архипелаге Туамоту. На третий день плавания достигли главного его острова — Рангироа (Бескрайние небеса). Столь же поэтические названия имеют и многие другие острова Туамоту. Например, Факарава (Уносящийся по волнам).

— Подъем! Все наверх!

Экипаж выходит в полном составе, даже Тиаре и Мишель, стоявшие ночную вахту. Как раз вовремя, потому что едва видный остров увеличивается с каждой минутой. Капитан предпочитает, чтобы во время сложных маневров все были у него под рукой.

Сведения в лоции не обнадеживают. «Подходить близко к берегам рекомендуется только в том случае, если погода благоприятствует во всех отношениях. Течения здесь обманчивые, иногда очень сильные, могут снести судно в непредвиденном направлении. Если необходимо найти проход в лагуну, следует знать, с какой стороны подходить». Лоция обещает при этом пальмовые рощи, обширную лагуну, два прохода…

Мы уже два часа идем вдоль берегов острова, а атолл все тянется непрерывной преградой. Желанного прохода, через который могла бы проскользнуть в лагуну наша яхта, нет как нет. Зато есть множество просветов в двухсоткилометровом кольце. Дело в том, что Рангироа состоит из трехсот больших или маленьких клочков суши разной высоты. Минуем атолл Тикехау, на рифах которого Дарнуа потерял яхту. Оба острова со стороны моря выглядят безлюдными, так как деревни расположены у лагуны.

Идем под парусами на расстоянии двух кабельтовых от атолла Рангироа. Краски и запахи суши поражают нас. Вблизи острова море бурлит. Гейзерами взлетает прибойная волна, бьющая в непроницаемую стену розового коралла. Наконец перед нами проход в кольце атолла, дающий доступ в лагуну.

Пытаемся войти в теснину. Экипаж занимает свои места: капитан — у руля, Жерар — на носу, Мишель — на салинге, чтобы сверху лучше видеть колонии кораллов на пути яхты.

«Мейлис» продвигается осторожно, на малых оборотах. Горловина в рифах растет, вот уже пролив превращается в единый поток шириной в сто и глубиной в двадцать пять метров, который устремляется в лагуну на целый километр. В средней части пролива в судно ударяет короткая взбаламученная волна.

Плывем словно по бурной реке, берега несутся мимо бортов «Мейлис». Широкая полоса кокосовых пальм, первые постройки среди зелени. Вода настолько прозрачна, что взгляд проникает до самого дна, состоящего из обломков кораллов. В конце прохода возникает маленький островок и коричневатые кораллы видны совсем близко у поверхности воды.

Проникаем в удивительную тишину. Словно в устричную раковину, в сказочное, живописное внутреннее море атолла, в лагуну такую огромную, что с одного ее берега не видно другого. Я зачарованно вглядываюсь в изумрудную глубину, крепко держась за релинг, скользкий от морской соли. Протираю глаза: уж не сон ли это? Контраст так велик, что в первые минуты я просто ошеломлен. Тихо дремлет вода, спокойная, гладкая, солнце улыбается, как добрый дядюшка, а за спиной гремит могучий голубой океан. Именно тот океан, о котором я мечтал!

Из-за рифов, торчащих прямо у поверхности, якорь бросаем вдали от берега. Благодарю капитана за всестороннюю заботу о пассажире и покидаю борт «Мейлис». Жерар лихо прыгает в шлюпку, берется за весла, и вот уже борт лодки трется о крошечный мол деревушки Типута.

Выхожу на берег атолла Рангироа.

Жизнь атолла

Я нахожусь на атолле несколько дней, а мне кажется, что я знаю в Типута всех и меня знают все. В этом нет ничего удивительного, так как в деревне меньше пятисот жителей, которые постоянно крутятся на главной улице, усыпанной коралловым щебнем. Повсюду видишь одни и те же лица, люди приветствуют друг друга: почти все они связаны более или менее близким родством или дружескими отношениями.

В Типута есть церковь, о чем я узнал еще из лоции, пристань и сотня фаре, составляющих на этом узком атолле вытянутый прямоугольник, одну сторону которого ограничивает пролив, другую — опушка пальмовой рощи, третью — океан и последнюю — спокойные воды лагуны.

Большая часть домов сосредоточена на берегу «внутреннего моря». Дома окружены белыми заборчиками из коралла, скрывающими хозяев от любопытных глаз прохожих. Импортированное листовое железо заменяет здесь прежние крыши из листьев пандануса. Железо хоть и разогревается от солнца, зато более практично, а кроме того, с таких крыш дождевая вода стекает прямо в резервуары. В твердой коралловой подпочве нет грунтовых вод, поэтому жителям приходится устраивать хитроумные ловушки для дождевой воды.

Скудная почва здесь не пригодна для произрастания многих видов растений. Плодородную землю для выращивания сельскохозяйственных культур привозят на баржах с Таити. На Туамоту все еще оправдывается старая полинезийская пословица: «Коралл растет, пальма растет, а человек умирает».

Осматривать здесь почти нечего. Напрасно ищет глаз какую-нибудь возвышенность, хотя бы небольшой холмик или зеленую поросль. С наступлением вечера не чувствуется дуновения горного ветерка, доносящего ароматы трав и цветов. Просто не верится, что где-то там, за этой мертвенной низинной пустотой вздымаются «высокие острова» с тучной, плодоносной почвой. На Таити преобладала красная вулканическая почва, черный или белый песок пляжей и цветы. Здесь — выбеленные солнцем обломки коралла. Этот переход из края гор, долин и водопадов в мир плоских скудных низин глубоко меня поражает.

Один из фаре становится моим временным пристанищем. Семья Тукаоко принимает меня так же просто и приветливо, как до этого принимала семья Троппе на Маупити. В знак сердечного гостеприимства мадам Па-аи одарила меня ожерельем из раковин и расцеловала в обе щеки. Сняв ожерелье со стены, она сначала надела его на себя, чтобы подчеркнуть, что подарок делается ею от всего сердца.

— Я рада тебе. Будем жить одной семьей, до самого твоего отъезда, — провозгласила хозяйка.

Дом у семьи Тукаоко типичный — открытый, прохладный, но загроможденный мебелью. Во всех трех комнатах стоят широкие кровати, застланные яркими таитянскими покрывалами. Как выяснилось, это просто декорации — свидетельства высокого престижа семейства. Сама солидная мадам Пааи и ее худющий муж обычно спят на циновках. В углу одной из комнат настоящий склад: мешки с мукой и рисом, несколько коробок с мылом, мясные консервы и разные мелочи. На стенах — портреты умерших родственников, образки, цветная репродукция, изображающая атомный взрыв на атолле, а также портреты звезд французского кино — рекламная награда торговцев продуктами. Рядом с кухней — помещение для стирки белья, с цементным полом и стенами, с приспособлением для подачи пресной воды. В доме два входа: один с улицы, другой — прямо с берега лагуны.

К почтенным супругам Тукаоко (мадам Пааи произвела на свет десятерых детей!) я попал благодаря Анри Гилло, их зятю, бывшему солдату французской армии, с которым познакомился в баре «Тамаараа». Я зашел туда, чтобы немного опомниться от своего морского путешествия, и француз пригласил меня на ужин.

— Это недалеко отсюда. Вы ни с кем здесь не знакомы, а нам будет приятно, если вы зайдете в гости к родителям моей жены.

Потом, уже в доме тестя, он спросил, что я буду пить, и бесцеремонно открыл холодильник хозяев. Супруги Тукаоко одобрительно закивали.

После короткой молитвы приступили к трапезе. Ужинали впятером. С нами был старший сын хозяев — Тиоти. Говорили о повседневной жизни на острове, которую определяет пальма, копра и добыча жемчужниц. На рыбную ловлю ходят по очереди, снабжая уловом соседей. Только здесь, на островах Гамбье, Маркизских и еще нескольких мелких островках Французской Полинезии, сохранилась подлинная, неиспорченная культура кокосовой пальмы. Копру производят большую часть года, тогда как добыча жемчужниц длится в течение четырех месяцев. На это время часть мужчин и женщин покидает деревню и отправляется на атоллы, указанные администрацией. На самом Рангироа жемчуг уже не добывают. Хищническое хозяйствование человека привело к исчезновению жемчужниц. Подумать только — еще совсем недавно атолл Рангироа был главным центром торговли жемчугом в Полинезии!

В середине июня начинается сезон охоты на черепах, который продолжается до сентября, а примерно с середины ноября до конца года длится сезон охоты на птиц и сбора птичьих яиц. Единственные месяцы в году, когда большинство жителей собирается в родной деревне, — это июль и декабрь. 14 июля отмечается праздник взятия Бастилии, а в конце года наступает плохая погода — время отдыха.

Упорно возвращаюсь к интересующей меня теме: жемчужницы и жемчуг. Еще во времена персидских царей и Римской империи жемчуг придавал владыкам особое великолепие. С тех пор почти ничего не изменилось. Даже золото не стало причиной стольких преступлений и интриг, как жемчуг. Наверное, именно потому и возникло поверье, будто жемчуг, особенно так называемый черный, приносит слезы и несчастье. Почти до XV века европейцы не знали, откуда берутся эти радужные, переливающиеся светом шарики…

— Мой шурин Тиоти был одним из лучших ныряльщиков в Типута, — сообщает Анри. — Он зарабатывал от двадцати пяти до сорока долларов в день, но с тех пор как подорвал здоровье, он больше не занимается этим промыслом…

Добыча жемчужниц из морских глубин, прибыль спекулянтов, стоит нечеловеческого напряжения сил, а нередко и жизни ныряльщиков. Легочное кровотечение — распространенный недуг ловцов жемчуга. Часты смертные случаи как в начале, так и в конце сезона. Случается, что ловец «сходит с ума» — страдает нарушениями зрения и речи. Такие заболевания, как эмфизема легких, разрыв барабанных перепонок, кровохаркание, встречаются сплошь и рядом. После каждого сезона ловец непременно отдыхает, не принимая никакого участия в производстве копры.

— Сколько жемчужин ты находил за сезон? — обращаюсь я к Тиоти.

— Две, три…

— Но…

— Мы ищем не жемчужины, а раковины. В Папеэте требуют раковины, только раковины…

В самом деле, соображаю я, настоящие жемчужины попадаются крайне редко. Статистика свидетельствует, что жемчужину содержит лишь одна раковина из тысячи, и то непригодную для ювелирной обработки. Одна жемчужина средней величины, диаметром в пять-восемь миллиметров, попадается на несколько десятков тысяч перламутровых раковин, а крупная, диаметром в девять-десять миллиметров, одна на четверть миллиона раковин! Жители Туамоту ловят раковины ради перламутра.

Каждые три года на берегах атоллов, намеченных для ловли, вырастают кучи раковин, приготовленных для вывоза. Большая часть жемчужниц предназначена на экспорт, прежде всего в ФРГ, Италию, Францию. Потребность в раковинах — сверкающих, переливающихся всеми цветами радуги — очень велика. Перламутр употребляется для инкрустации мебели, производства мелких украшений, в последнее время перламутром отделывают внутренние помещения резиденций арабских набобов.

— Ты очень глубоко нырял? — расспрашиваю я широкоплечего полинезийца.

— Метров на пятьдесят…

— Это же почти пятнадцать этажей! Невероятно!..

— Ныряльщики с Туамоту — лучшие в мире, — замечает Анри. — Из всех, кто участвовал в соревнованиях на мировое первенство по подводной охоте, которое проходило у испанских берегов, больше всех наловил рыбы наш ныряльщик — Маури Атео. Он охотился с европейским снаряжением, но полинезийским способом.

Возраст здешних ловцов жемчужных раковин колеблется от восемнадцати до пятидесяти лет. Они ныряют в среднем на глубину двадцать пять метров, под водой находятся около двух минут. Раковины отрезают от кораллового дна ножом, складывают в сетку (пакете), висящую на шее, а затем, придерживаясь за веревку, быстро поднимаются на поверхность и передают добычу ждущему в лодке товарищу. Опытный ныряльщик или ныряльщица (женщины проявляют не меньшую ловкость в добыче раковин) работает до восьми часов в день, около ста раз ныряя под воду за это время. Перед каждым погружением ловец делает глубокий вдох, набирая как можно больше воздуха. Все ныряльщики работают в лагуне одновременно В воскресенье отдыхают. За порядком следит полицейский — мутои.

Тиоти приносит единственный предмет из оснащения ныряльщика, который у него сохранился. Я рассматриваю небольшие очки в медной оправе, предохраняющие глаза от морской воды и позволяющие лучше видеть в пучине. Они сделаны ремесленниками с архипелага Гамбье. Маленькие овальные стекла в толстом слое воска, вылепленного по форме глазниц ныряльщика.

— Скажи, пожалуйста, это правда, что запасы жемчужниц истощаются?

— Да. И довольно быстро. Скоро натуральный жемчуг станет дороже золота…

Вслед за этими словами мадам Пааи кладет на стол половинку раковины черного перламутра. Внутренняя сторона переливается радужным светом, играет всеми оттенками зеленого и красного. Затем она показывает мне крупный опаловый шарик неправильной, грушевидной формы. Эту жемчужину сын добыл ценой каждодневной игры со смертью. Цейлонская легенда гласит, что жемчуг рождается при свете полной луны, когда моллюск открывает свою раковину, чтобы принять в нее каплю небесной росы, которая превращается в жемчужину.

Однако истина более прозаична. Образование жемчужины состоит в покрытии инородного тела, проникшего в мантию моллюска, перламутром, выделяемым самим моллюском. Существует обширная литература о жемчуге, как натуральном, так и выращиваемом[40]. Напомню только, что наиболее крупная в мире жемчужина была найдена у берегов Филиппин в 1934 году и названа Жемчужиной Аллаха. Весит она 6,35 килограмма, ее длина 24 сантиметра. Самой необычной считается жемчужина «Южный крест», которая состоит из девяти сросшихся в виде креста зерен почти одинаковой величины. Ее подняли со дна океана у южных берегов Австралии в 1874 году. Только натуральный жемчуг, образовавшийся без вмешательства человека, представляет собой истинную ценность.

Царица Океании

Случайность завела меня на противоположный конец атолла. Накануне Анри заметил вскользь, что отправляется с родными и знакомыми собирать копру. Я попросился вместе с ними, на что они охотно согласились.

У каменной набережной, в том месте, куда обычно причаливают прибывающие за копрой суда, нас уже ждут лодки с подвесными моторами. Грузим свой багаж — снаряжение, продукты, канистры с питьевой водой, керосин, гитары. Посуда упакована в картонные коробки и обвязана пареу.

Отчаливаем под прощальные возгласы провожающих. Быстро уменьшаются силуэты домов Типута, «столицы» атолла. Флотилия лодок выходит на просторы «соленого озера». Я рад, что выпала такая удача — отправиться на лодке в самый дальний конец атолла. Справа от нас — кипящий котел: водяная стена встречных течений пролива. Минуем маяк, аэродром, еще одну деревню и пролив. Пироги и другие лодки стоят на якорях на прибрежной воде, где по дну, круто обрываясь у самого пролива, тянется коралловое плоскогорье. Жизнь рыбацкой деревни сосредоточена во внутренней части кольца.

Сегодня поверхность лагуны похожа на шерсть рассерженной кошки. Июнь и июль — зимние месяцы, море дает о себе знать. Мы мчимся быстрее ветра, волны временами окатывают нас, опасно обнажается балансир. Управлять лодкой с балансиром — особое искусство: надо рулить таким образом, чтобы эта дополнительная конструкция все время оставалась с подветренной стороны. Только в этом случае она выполнит свое назначение, принимая на себя всю тяжесть паруса и тем самым не давая лодке опрокинуться. При попутном ветре быстроходные парусные лодки полинезийцев развивают скорость свыше пятнадцати узлов.

Количество парусных лодок на атолле Рангироа уменьшается из года в год. Их постепенно вытесняют моторки. Однако при большой волне и те и другие в равной мере не годны. Местные жители подумывают о строительстве дороги и мостов через разрывы в суше по всей длине атолла, чтобы оградить себя от капризов природы.

Пальмовые плантации атолла обрабатываются сообща. Владелец плантации практически не способен в одиночку обеспечить надлежащую ее обработку, так как она обычно представляет собой разорванную морем цепочку небольших отрезков суши. Кроме того, проблема земельной собственности на Туамоту весьма непроста. Лишь очень немногие владельцы земли имеют официальное свидетельство о собственности, утвержденное Земельным отделом в Папеэте, так как большинство документов погибло во время ураганов 1903 и 1906 годов. Поэтому атолл Рангироа поделен жителями на отдельные секторы, которые они сообща обрабатывают один за другим и трудятся до тех пор, пока не соберут всю копру в секторе (как правило, каждая семья имеет в секторе по одному участку). «Обработка» всех секторов занимает восемь месяцев в году. График работ устанавливается в зависимости от времени года и других обстоятельств.

До берега еще далеко, но уже виден светлый пляж и сочная зелень гибких пальм. Неподалеку от берега мы спрыгиваем с лодок и бредем по колено в воде к суше. Нас около двадцати человек, каждый выгружает все, что взял с собой для недельного пребывания вне дома.

И вновь меня охватывает ощущение, что настоящая Полинезия именно здесь. Горячий мелкий песок, поразительная изумрудная лагуна, шелест пальмовых листьев, ослепительный блеск солнца. Между деревьями хижины из жердей, крытые циновками. В них можно переночевать, приготовить еду, отдохнуть с гитарой после работы. За пальмовой рощей разрослись куполообразные гибискусы, хлебные деревья, панданусы, кустарник. Со стороны океана не так уютно: весь берег усеян грудами мертвых потрескавшихся кораллов, выброшенных штормовой волной. Здесь множество раздробленных раковин и остатков каких-то моллюсков. Тени от пролетающих морских птиц скользят по раскаленному пляжу. Олуши и фрегаты приветствуют нас взмахами крыльев.

Наступает полдень. Небо чистое, туч, которые обычно собираются к середине дня, сегодня нет. Пот льет с меня градом. Дневная температура на атоллах довольно высокая — тридцать пять градусов в тени, но под действием прохладного ветра ночью она опускается до двадцати-двадцати пяти градусов. Хочется пить. Пить! Вокруг столько воды, а тут умираешь от жажды!

— Однако у вас жарковато, — ворчу я.

— Привыкнуть можно к чему угодно, — откликается на мое замечание Анри и посылает мальчика за кокосовыми орехами.

Мальчонка с обезьяньей ловкостью взбирается по седому стволу пальмы на самую верхушку, берет в руки нож, который до этого держал в зубах, и срезает твердую плодоножку. Потом молниеносно соскальзывает на землю, собирает раскатившиеся орехи и с помощью вбитого в землю железного прута очищает их от верхней оболочки.

Я держу в руке влажный лохматый шар цвета неочищенного миндаля, слегка встряхиваю его. Чувствую, как внутри переливается жидкость. Теперь его довольно ударить по верхушке, обозначенной тремя темными углублениями, чтобы донышко отскочило и открыло доступ к терпко-сладковатой жидкости.

Кокосовая пальма — это замечательный дар природы, в высшей степени полезный для человека. Она идет в дело от верхушки до корня. Ни одно из растений в мире, кроме трав, не использовалось людьми в такой степени, как пальма. Из ее длинных листьев жители тропиков делают постель, на которой рождаются, умирают, отдаются величайшему наслаждению — сиесте. Некоронованная «царица Океании» доставляет людям пищу, укрытие, топливо, строительный материал, волокно, вино. Используется буквально все — листья, скорлупа орехов, древесина… Ничего удивительного, что пальма стала объектом верований и героиней мифов многих народов. Так, жители острова Мангаиа в архипелаге Кука считали, что вселенная подобна пустому ореху, обращенному черенком книзу, а срезанной верхушкой к небу.

Эти орехи, величиной с человеческую голову, представляют для владельца плантации наивысшую ценность. На личное употребление уходит немного: два-три ореха на человека в день. Два для питья, один для приправы. Плоды двух десятков пальм полностью удовлетворяют годовую потребность человека. Остальные пускают в продажу, ведь мякоть ореха — источник высококачественных жиров, идущих на изготовление пищевого масла, сырье для производства мыла, косметики, нитроглицерина. От сбыта копры зависит все хозяйство и благосостояние жителей атоллов. Кризис 1930 года и вторая мировая война тяжело отразились на жизни островитян: в это время суда не приходили за копрой, и населению пришлось вернуться к примитивному образу жизни их предков.

Двух часов отдыха вполне достаточно. Люди принимаются за работу, рассыпаются по пальмовой роще, собирая плоды. У подножий стройных пальм вырастают пирамиды зрелых орехов. Орехи, из которых получают копру, не срезают, они должны упасть сами, за ними не надо взбираться на деревья. Отдыхать в тени плодоносящей пальмы не рекомендуется.

— Попога, — Анри поддевает ботинком испорченный кокосовый орех. — Для копры не годится, слишком долго пролежал на земле. Если не хочешь понести убытки, надо приезжать на плантации по крайней мере раз в три месяца.

Француз, не сходя с места, читает мне что-то вроде краткой лекции по выращиванию кокосовых пальм. Сообщает, что полинезийцы не употребляют слово «орех». Для обозначения кокосового ореха в их языке имеется пять названий, различных в зависимости от размера и окраски плода, толщины слоя мякоти, вкуса жидкого содержимого. Например, гора — это такой кокос, который больше всего подходит для производства копры, в то время как его сок непригоден в пищу, так как отдает мылом. Для названия пальмы полинезийцы употребляют двенадцать определений в зависимости от возраста этого дерева. Самая ценная пальма — это хакари — полностью зрелое шести-семилетнее дерево, которое при наиболее благоприятных условиях приносит более семидесяти орехов в год. К сожалению, такие высокоурожайные деревья на атоллах — большая редкость.

Улыбка, удар по плечу, Анри неожиданно прерывает урок и предлагает:

— Пошли, посмотришь, как сушится копра.

Подходим к куче орехов, только что очищенных от внешней оболочки. Здоровый малый с голой блестящей спиной борца ударом мачете рассекает один орех за другим. Неподалеку трудится крутобедрая вахина. Она укладывает на землю половинки орехов разрезом вниз, один ряд на другой. Такая укладка предохраняет белое «мясо» от дождя и обеспечивает циркуляцию воздуха. Через четыре-шесть дней сушки на солнце ядро отделяют от твердой одеревеневшей скорлупы, взвешивают и упаковывают в пятидесятикилограммовые мешки.

Иначе ведется сушка копры на островах Общества. Там сначала извлекают из скорлупы мякоть, а затем сушат ее на высоких настилах, снабженных подвижным навесом, которым прикрывают этот настил на ночь от дождя. Такой способ сушки копры более трудоемкий и возможен только при сухом воздухе и небольшом количестве осадков.

Анри выковыривает из половинки кокоса мякоть, которая впоследствии должна стать копрой, и протягивает мне. Мякоть белого цвета, с чуть голубоватым оттенком. С одной стороны она покрыта серо-коричневой кожицей. Откусываю кусочек. Орех чуть сладкий на вкус, запах слегка напоминает миндальный. Здесь, в Южных морях, добывается лучшая копра. Она содержит до семидесяти процентов жиров. За ней следует цейлонская (шри-ланкийская), а затем индонезийская.

Пока копра сушится, жители Туамоту принимаются наводить порядок на плантации. Прежде всего они уничтожают сорняки и опавшие листья, сжигают отвердевшую скорлупу, которая часто становится местом скопления москитов. Иногда корчуют землю и высаживают молодые пальмовые деревца, так как три четверти кокосов Полинезии уже насчитывают по сорок пять лет, а это почтенный возраст для пальмы.

Оказывается, кокосовые пальмы нуждаются в постоянном и тщательном уходе. Прежде всего, приходится ждать от четырех до пяти лет, пока дерево не принесет первые плоды. Кроме того, надо содержать плантацию в чистоте и порядке и строго следить, чтобы вредители не попортили деревья и плоды. Особенно следует остерегаться крыс, большого разбойника кокосового краба и черного, одетого в твердый панцирь жучка с угрожающим рогом на голове, который пожирает молодые пальмовые листья. Этот жучок появился на полинезийских островах после урагана 1906 года. Все эти милые твари, вместе взятые, отличаются недурным аппетитом, особенно грызуны: их годовая порция составляет тридцать-сорок процентов урожая! Следует добавить, что средняя урожайность плодоносящей пальмы колеблется от сорока до шестидесяти плодов в год. Не так много. Для получения тонны копры надо около шести тысяч орехов! К тому же «царица Океании» недолговечна. Сто лет — предел ее жизни.

По распоряжению властей на пальмах, на четырехпятиметровой высоте от земли укрепляются широкие металлические кольца, защищающие плоды от крыс и кокосовых крабов. Особенное упорство и сообразительность проявляют крысы. Если кольцо помещено недостаточно высоко, они преодолевают его без малейшего труда, ловко цепляясь за неровности оцинкованного металла. Тогда они прогрызают дыры в плодах, которые начинают гнить уже на своей плодоножке. Если же кольцо помещается высоко, зверек успевает устать и ему не хватает сил на преодоление препятствия и последующий подъем. Однако грызуны настолько догадливы, что перебираются с одного дерева на другое по листьям, если пальмы стоят близко друг от друга. Одна такая крыса однажды свалилась мне на спнну…

На Рангироа пальмы без колец. Анри объясняет мне, что жители архипелага пренебрегают мерами безопасности из-за врожденной беспечности.

Французская администрация объявила беспощадную войну вредителям, сокращающим урожаи. Владельцы плантаций бесплатно получают оцинкованное железо и премии за установку колец, а также за замену старых пальм молодыми. Но островитяне встречают эти мероприятия в штыки Жители либо не могут, либо не хотят понять, что слишком плотная посадка (иногда по триста деревьев на гектар), несвоевременное обновление плантаций, неудобренная почва, крабы, грызуны и прожорливые жучки — все это резко сокращает сборы.

— На сегодня хватит! — командует Анри.

Выпрямляю уставшую спину и беру мачете под мышку. Отправляемся на отдых.

Я буду возвращаться сюда еще несколько вечеров, когда уже потускнеет, станет оранжевым небо. Подниматься едва забрезжит рассвет, чтобы воспользоваться относительной прохладой. Проснувшись, смотреть на лагуну и видеть там черную фигуру — то возникающую, то исчезающую в воде, — это мой знакомый Тиоти каждое утро выходит с патиа на подводную охоту.

Его жена ревниво наблюдает за мужем, чтобы тому не пришло в голову заигрывать с молодыми женщинами: случается, что выехав на плантации, мужчины изменяют оставшимся дома женам. Однако в данном случае ревность напрасна: Тиоти — хороший муж. Но и Маева хороша — и когда она дремлет в полдень на циновке, свернувшись, как кошка, клубочком, с чуть приоткрытым ртом, и когда с наслаждением потягивается, проснувшись ранним утром…

Сегодня Маева приглашает всех на ужин, который она подает под открытым небом. Жареная рыба, рис, кружка кофе, есть и моллюски, но до них что-то нет охотников. В земляных печах теперь готовят еду только по праздникам. Рыбу разделывают на большом металлическом листе, посыпанном коралловой крошкой или песком, отваривают или жарят, мясные консервы разогревают прямо в банках. Крепкие белые зубы работают без устали. Аппетит гостей достоин восхищения. От костра долетает приятный аромат горящей скорлупы кокосовых орехов. Дым разъедает глаза, но зато разгоняет москитов, особенно докучливых на Туамоту.

Именно здесь, на атолле, где нет ничего, кроме пальм и кораллов, я наиболее сильно ощущаю дух этого мира, его истинную жизнь, не подрисованную «под туриста». Я получил полную возможность познакомиться с ней именно на плантации. Началось с переправы на лодке через лагуну — без намека на комфорт. При такой переправе велика возможность либо перегреться на солнце, либо простудиться на ветру, особенно в осеннюю пору, когда дуют холодные ветры и бушуют ураганы. В это время люди не выходят из простуды, бронхита, кашля. Пребывание на плантации — тоже небольшое удовольствие. Живут в наспех сложенных хижинах, без какой-либо элементарной обстановки, пищу готовят на кострах, питьевой воды не хватает, грызут москиты… Ничего удивительного, что островитяне стремятся поскорей возвратиться в деревню.

В прежние времена было еще хуже. Здесь мало произрастало пальм, кокосы были деликатесом. Не росли также ни бананы, ни хлебные деревья. Целыми днями слышался стук пестов, которыми жители толкли орехи пандануса. Небольшие участки земли обрабатывались кирками, сделанными из раковин, а дождевую воду собирали в специальные сосуды, поставленные у подножия пальмы, на коре которой предварительно делали надрез в виде буквы V. В голодное время не пренебрегали даже кокосовыми крабами, теми самыми, которые сейчас взбираются на пальмы и пожирают орехи.

Жилища островитян были разбросаны по всей длине атолла. Теперь они живут в двух деревнях, расположенных поблизости от проходов в рифах. Миссионеры и скупщики пальмового масла предпочли, чтобы все находились в одном месте. Тогда же островитяне начали продавать плоды своего труда — прежде они не знали ни торговли, ни товарного хозяйства.

Наступает темнота. Тропическая ночь зажигает над нами сверкающие звезды. Чужое, незнакомое небо. С трудом узнаю странно перевернутое созвездие Ориона. Морской ветерок стелет между пальмами розоватые дымы костров. Время от времени слышен звук упавшего кокоса. Высокие кроны деревьев переливаются фантастическим светом. На лицах людей играют отблески огня. Островитяне сидят либо подвернув одну ногу под себя, либо с ногами, вытянутыми вперед. Они, как правило, небольшого роста, с темной кожей, не так красивы, как жители Маркизских островов или островов Общества, зато более трудолюбивы. Чтобы условия жизни «тали сносными, надо очень много работать. Продолжительность жизни у них, так же как и у других жителей Океании, ниже, чем у европейцев. Несмотря на существенные различия, эти люди, населяющие мир в центре океана, обладают общими, объединяющими их чертами. Здесь возникло общество с высокоразвитым чувством солидарности, взаимопомощи, стойкое к опасностям и капризам природы.

Вечером над берегом слышится пение. То тут, то там под звездным небом рождаются импровизированные концерты: две-три гитары, четыре-пять голосов. Минуту спустя мелодию подхватывают все — разве можно прожить без песни? Особенно здесь, в безлюдье.

Я ощупью добрался до своей постели в неуютной хижине. Кажется, с меня довольно лишенной удобств жизни на обрывке атолла. Завтра, с первым грузом копры, я возвращусь в деревню.

Риф на краю света

Моя экспедиция по огромному атоллу Рангироа продолжается. Все уже знают, что белый попаа вчера вернулся с пальмовой плантации, а сегодня отправляется на лагуну, чтобы вкусить приключений под водой.

Давно пора! Ведь Полинезия — это не только то, что находится на поверхности, но и то, что под водой. Атоллы Туамоту до сих пор богаты подводными садами, которые придают такой яркий колорит Южньгм морям.

— Страшно хочется съездить на рифы, — заметил я как-то в присутствии таитянина-полукровки Сержа Арну.

— Хочется? Прекрасно. Поедем с одной парой туристов из Бордо.

Серж Арну — мастер подводного плавания. Несколько дней назад он прилетел на Рангироа, чтобы в этом сезоне исполнять обязанности инструктора. По поручению Средиземноморского клуба он сопровождает туристов-аквалангистов, когда тем приходит охота пошнырять среди здешних рифов. С Сержем я познакомился в Папеэте на приеме, устроенном по случаю отплытия «Мейлис» к островам Туамоту. Этот прощальный прием наглядно продемонстрировал мне, что на яхте вполне могут поместиться пятьдесят человек, и при этом так, чтобы можно было разносить вино, бутерброды и пирожные.

Наконец-то он настал, долгожданный день: мы отправляемся на рифы. Выезжаем на моторной лодке. Серж, Жерар, супружеская пара из Бордо и я. Жерар выжимает из мотора все, на что тот способен. Мимо борта проплывает знакомая панорама Типуты. На главной улице деревенские женщины — носят воду, качают грудных детей. Спокойный будничный ритм жизни деревни Туамоту.

В отдалении под тенью мощного дерева сидит у берега полная женщина и плетет циновку из пальмовых листьев для стен будущего дома. Чтобы покрыть стены нового фаре, потребуется около трехсот пальмовых листьев. Все время, пока я жил в деревне, продолжалось строительство бара и бунгало для туристов, а в ближайшем будущем по ту сторону пролива предполагается построить отель. Деревня Типута до сих пор не знала нашествия доллароносных туристов, так как гостей негде разместить. В будущем — а оно вот-вот наступит — атоллы станут Меккой аквалангистов всего мира.

Утратив интерес к деревне, я оглядываю лагуну. Есть на что посмотреть! Метрах в пятидесяти от берега по голубой воде лениво ползают лодки. В них суетятся рыбаки, ловко проверяют сети или опускают в воду очередные металлические клетки — ловушки для рыбы. Такая клетка имеет вход с вогнутой внутрь решеткой, чтобы, оказавшись внутри, рыба не могла выплыть обратно. В центре ловушки есть еще одна небольшая клеточка, в которой находится приманка: рыбный фарш.

— И много они добывают? — интересуюсь я.

— Когда как, — отвечает Серж. — Вообще-то на атоллах рыба клюет хорошо. Попадаются рыбы-попугаи, метровые окуни, жирные тунцы. Животных на наших островах почти нет, зато морская фауна богатейшая.

Лагуна обильна рыбой, осьминогами, различными панцирными, моллюсками, но чтобы отделить моллюска от скалы, приходится нырять, да и рыбу ловить — нужна сноровка. К тому же надо уметь отличать съедобные виды рыбы от ядовитых. Правда, случаи смертельного отравления рыбой в Полинезии редки. Опытный взгляд островитянина мгновенно отличает опасную добычу по ее чуть заметным особенностям строения и сухой печени. Согласно общепринятому мнению, причиной токсичности рыб является живой коралл, моллюск, который в некоторых местах и в определенные периоды времени делается ядовитым.

Старая поговорка Южных морей гласит: «Если дашь бедняку одну рыбу, дашь ему пропитание на день. Если научишь его ловить рыбу, накормишь его на всю жизнь». Поговорка вполне оправдывает себя здесь, на Туамоту. Еще Бугенвиль писал, что достойны удивления искусно выполненные приспособления полинезийцев для рыболовства; перламутровые крючки для удочек выглядят так изящно, словно сделаны совершенными инструментами; сети, сплетенные из волокон агавы, похожи на европейские.

В Полинезии распространено много способов рыбной ловли: сетью, ловушкой с приманкой, удочкой, с помощью патиа — длинного копья и примитивным арбалетом с резиновой натяжкой. Охотник опускается под воду и, придерживаясь за коралловую скалу, ждет, когда появится добыча. Полинезийцы никогда не преследуют рыбу, а ждут, пока она, гонимая любопытством, подплывает сама.

Многие охотятся ночью, с фонарем-морипата, яркий свет которого привлекает рыбу. Из пор в коралловых рифах выманивают осьминогов. Солнце сушит их останки, похожие на бумажных змеев. Я видел в деревенских домах челюсти небольших акул и панцири огромных черепах. Иногда их живьем переправляют в Папеэте. На Туамоту не развито промысловое рыболовство. Здесь нет ни рыболовных судов, ни холодильников или плавучих рыбозаводов. Не видел я и катеров, достаточно мощных, чтобы выходить на них в открытое море на лов крупной рыбы, как это делали древние полинезийцы на своих больших двойных лодках. Тем не менее рыбу отсюда вывозят — небольшими партиями на самолетах.

Однако я собирался рассказать о подводной прогулке на рифах. Итак, мы обходим широким полукругом несколько красных буйков, которыми отмечены опущенные на дно клетки-ловушки. Мы осторожно лавируем между коралловыми скалами, поднимающимися почти к самой поверхности. Наконец находим удобное место для спуска под воду. Бросаем якорь на шестиметровой глубине у края мели, неподалеку от берега.

Стоит чудесное безветренное утро. Лагуна абсолютно гладкая, без единой морщинки. Условия для подводного плавания идеальные. В пасмурные и ветреные дни видимость под водой ухудшается, так же как в период дождей или размножения планктона в океане. Тогда воды лагуны становятся мутными. Очень опасно нырять в непогоду у проливов. Из-за разницы в уровне воды в лагуне и в океане возникают бурные «реки», скорость течения которых достигает восьми узлов. Тут уж любой пловец бессилен. Таким образом, аквалангист полностью зависит от капризов здешней природы.

Нас окружает сказочная зеленая тишь. Яркий утренний свет позволяет видеть подводные коралловые сады, которые разрослись в чистой глубине до самого обрыва в бездну. Вода настолько прозрачна, что взгляд проникает на двадцать метров.

Передо мной картина, не написанная ни одним художником; гигантский коралловый аквариум. Из глубин поднимаются коралловые башни. Гроты, коридоры, ходы рассекают их вдоль и поперек и как бы уходят в бесконечную даль. Сотни колоний коралла: чаши, кусты, бугорки, до удивления напоминающие человеческий мозг. Все эти гигантские постройки возведены без участия человека. Как тут не изумляться?! Архипелаг Туамоту создан трудами биллионов крошечных полипов, погибших миллионы лет назад.

Коралл — живое существо, он любит мелководье и не может жить глубже девяноста метров от поверхности. Это крошечное создание лучше всего чувствует себя на глубине от двадцати до сорока метров, любит тепло, около двадцати градусов (самые красивые кораллы, «цветы моря», образуются при температуре около двадцати пяти градусов), твердое дно, соленую, хорошо освещенную воду и открытое, слегка бурливое море. Вечное движение воды приносит кислород, необходимый для его роста. Полипы — ночные животные, лишь ночью они высовывают свои щупальца, чтобы фильтровать воду, выбирая из нее корм. Многие имеют известковый или роговой скелет, который увеличивается от одного до трех сантиметров в год. Они не поднимаются выше линии прилива. На воздухе могут жить от двух до трех часов, продолжительность их жизни около двадцати лет.

Нам попадаются такие участки лагуны, где колонии кораллов уничтожены на корню. Пустота внутри, ни признака жизни. Безошибочное свидетельство того, что у мадрепоровых кораллов есть свои враги. К ним принадлежат рыбы-попугаи, крабы, черви, морские звезды. Особенно опасный враг — игольчатая морская звезда, именуемая терновым венцом. В шестидесятые годы она уничтожила огромные участки коралловых рифов в Тихом океане. Это сравнительно малоподвижное животное — настоящий разбойник с большой дороги. Она пожирает не только полипов, но и моллюсков.

Всматриваюсь в глубину воды, чистой, как хрусталь, пронизанной светом тропического солнца. Внизу известковый лес, ковры, скульптуры из коралла. Белые, желтые, коричневые мадрепоровые кораллы, похожие на переплетенные ветви, на кочаны капусты или огромные грибы. Там виднеются алебастровые веточки, покрытые застывшими цветами, там коралловые вазы из маленьких чешуек, кораллы древовидные, губчатые, «оленьи рога» — целые колонии кораллов. Однако я не вижу здесь восьмилучевых морских перьев и прекрасных, раскинувшихся, подобно огромным листьям, кораллов-горгонарий, которых называют веерами Венеры. Несмотря на то что рифы Полинезии не стоят на первом месте по богатству кораллов, их число, разнообразие и пышность форм ошеломляет. Можно сказать, они прекрасны до боли. Жаль, что не могу запечатлеть кусочек этого мира в цвете. До чего же серо, однообразно и скудно наше Балтийское море по сравнению с растительным богатством лагуны.

«Седьмая часть света» обладает какой-то магической прелестью, какой-то особой притягательной силой. Один за другим мы спускаемся под воду. Я ныряю вместе с Сержем. Вода совсем теплая, меня окружает зеленый полумрак. Интересно, есть ли здесь акулы? Нет, в поле зрения не видно.

Я рассматриваю все, чем буквально нашпигован риф. Песчаное дно внезапно резко поднимается — гора среди пустыни. На ней кораллы. То, что я вижу здесь, в двух метрах от поверхности, — это какая-то феерия форм, красок, движения. Рыбы — что-то особенное, их неправдоподобное множество, одни красивее других. Они как бы парят поблизости от коралловых цветов, у подножия которых виднеются входы в их гроты. Венцом творения среди всех этих рыб представляются рыбы-попугаи, сжатые с боков, чтобы легче протискиваться между кораллами. Своими крепкими челюстями отламывают они его кусочки или соскребают полипы с отвесных скал. Рассматриваю стайку рыб-хирургов с голубым телом и прекрасными светящимися фестонами плавников. Некоторые рыбы своей пестротой напоминают бабочек тропических джунглей. Они охотятся и среди водорослей, и в коралловом лесу, проносятся мимо меня или танцуют вокруг ветвей кораллов, прячутся в гротах, чтобы мгновение спустя показаться вновь. Многоцветный карнавал всех видов рыб.

Лагуна Рангироа — сказочный мир, где все меняется, как в калейдоскопе. Замурованная в коралле тридакна раскрывает фиолетовые губы, вентилируя свой ротовой сифон.

Это самый крупный моллюск, обитающий в океанических водах. Экземпляры его раковин иногда достигают полутора метров и весят до двухсот пятидесяти килограммов. Говорят, что этот моллюск очень опасен, так как хватает зазевавшихся ныряльщиков за руку или за ногу. В его раковине образуются «жемчужины» до семи килограммов, но они не имеют никакой ценности. Жители хранят в таких раковинах воду и используют в других хозяйственных целях.

В углублениях коралловой скалы притаились малосимпатичные мурены с взъерошенным спинным плавником и разинутой пастью, вооруженной большими зубами. Мурены неядовиты, но тем не менее очень опасны. Они — хищники, подкарауливают добычу — рыб, каракатиц, кальмаров. Иногда нападают на человека. Если мурена что-нибудь схватит, то уже ни за что не отпустит, пока ей не отрежут голову.

Облепленная песком, неподвижно лежит на дне отталкивающая голотурия, называемая морским огурцом. Раздразненная, она приводит «в боевую готовность» щупальца, которые окружают ротовое отверстие. Голотурии способны выбрасывать наружу внутренности. Некоторые виды голотурий, например трепанги, в Китае и Японии употребляются в пищу и являются объектом промысла.

Среди ветвей коралла распростерлась бледно-пепельная актиния, похожая на огромный диск о множеством щупалец. Дальше, в развилке коралловых ветвей, деловито шевеля иглами, прячется крупный морской еж. Неподалеку огромный полип терпеливо дожидается приближения какой-нибудь твари помельче, чтобы обхватить ее своими щупальцами со всех сторон и задушить в смертельном объятии.

В голубой глубине лагуны промелькнула тень акулы. Брюшные плавники, как широкие лезвия косы, неподвижные холодные глаза, каждое движение исполнено скрытой силы. Хищница спешит к раненой рыбе. Любое слабое или раненое существо должно схватить и пожрать — таков закон подводных джунглей.

Начинаю организованное отступление. На глубине трех метров расстаюсь с Сержем, поднимаюсь на поверхность, а затем залезаю в лодку. У меня с собой нет никакого оружия, да и пловец я не первоклассный. Акулы отлично чувствуют, когда человек их боится. Кстати, здешние воды, особенно проливы, буквально кишат ими. Серж утверждает, что нигде в мире он не видел таких скоплений акул, как среди атоллов Туамоту.

Часы бегут между отдыхом в лодке и очередными прогулками под водой в поисках раковин. Атоллы Туамоту — идеальное место для людей, охваченных конхоманией. Раковины моллюсков наряду с бабочками и райскими /птицами являют собой самое большое средоточие красоты и разнообразие красок. Известковые «домики» моллюсков с их немыслимыми формами и оттенками поражают как изяществом витков и спиралей, так и прочностью. Магическая красота раковин покоряет и старых, и молодых, и богатых, и бедных.

Некоторое время спустя на дне нашей лодки, как куча драгоценных камней, возвышается пирамида разноцветных раковин. Здесь есть несколько овальных в точках и пятнышках ципрей, похожих не то на змеиную голову, не то на рысий глаз. Особенно хороша своеобразным точечным узором крупная тигровая ципрея. Когда-то такие раковины служили амулетами рыбакам и мореплавателям.

А вот кое-что и для меня. Смотрю на раковину, в створе которой виднеется бело-зеленое пятнышко вроде «кошачьего глаза». Среди трофеев попадаются раковины с такими оригинальными названиями, как «гребень Венеры», «каменное сердце», «скорпион», «рог тритона». Серж выловил жемчужницу. Когда он подцепляет ножом створки, слышен писк раздираемого моллюска. Мощная мышца, скрепляющая края створок, лопается. Теперь достаточно вычистить розово-серое пульсирующее содержимое, чтобы обе перламутровые половинки засверкали под лучами солнца переливчатым светом.

Обычно жемчужницы попадаются колониями, которые живут на одном месте по два десятка лет кряду, пока не отправятся в путешествие. Ураганы 1903 и 1906 годов оказались их союзниками, так как были причинами обогащения дна лагун органическими и неорганическими элементами, в результате чего в последующие двадцать лет на атоллах Туамоту добыча жемчужниц возросла.

В конце прогулки мужчины решили отправиться в пролив, а я сошел на берег атолла. Мы с прелестной француженкой решили продолжить сбор раковин теперь уже на суше. Приморские пляжи и прибрежные коралловые рифы — истинный рай для коллекционеров. Вечно бегущие волны с незапамятных времен выбрасывают на берег сверкающие сокровища.

Бродим по коралловому песку — одни на этом безлюдном кусочке атолла, выбирая спиральки, конусы, зеленые трохусы. Мелкий песок с приближением к воде переходит в изрезанный трещинами массив коралловой скалы. Повсюду угрожающе острые отростки кораллов. Конечно, кораллы очень красивы, но прикоснешься к ним — и тебе обеспечена глубокая царапина.

Трещин все больше и больше. Я ступаю по мелким моллюскам, ощущая под подошвой скользкую мягкость их тел. С детской настойчивостью продолжаю искать раковины, время от времени бросая в пластиковый мешочек спиральку. Я не вспоминаю о еде, хожу с опущенной головой, упорно всматриваясь в каждый сантиметр рифа, забыв об опасностях, которые подстерегают меня в этих тропических водах.

Теплое море у кромки кишит всякими ядовитыми тварями, поэтому надо быть очень осторожным. Прежде всего это бородавчатка, или так называемая каменная рыба, — самое мерзкое создание, какое сотворила природа, к тому же большая мастерица в искусстве маскировки. Если наступить на нее, она поднимает шипы с сильнодействующим ядом, который может вызвать паралич и даже привести к смерти. Водятся в коралловых джунглях и ядовитые змеи, яд которых в несколько раз токсичнее, чем у наземных змей, и по действию сходен с ядом кобры.

Среди морских сокровищ имеется моллюск с необыкновенно привлекательной раковиной конусовидной формы и потому называемый конусом. Я предупреждаю свою спутницу, чтобы она была осторожна, когда собирает конусы, так как яд некоторых из них опасен для человека.

— Так здесь опасны не все конусы? — спрашивает француженка.

— Конечно, нет. Большинство совершенно безвредны.

На мелководье у рифов мы находим отличные раковины. Многие известковые «домики» давно покинуты своими жильцами. Попадаются экземпляры самой различной окраски, расцвеченные ярко-оранжевыми прямоугольниками, пятнышками, затейливыми узорами, подобие которых можно видеть на древнеегипетских барельефах. Произведения человеческой фантазии не идут ни в какое сравнение с изощренным искусством природы.

Однако пора домой. Отправляемся в обратный путь, и я возвращаюсь в деревню. А дальше? Мне не остается ничего другого, как купить билет на самолет до Папеэте. Конечно, дороговато, зато я смогу взглянуть на лабиринт атоллов Туамоту с птичьего полета.

Праздник фет тиураи

Вершиной моего пребывания в Папеэте стало участие в празднике 14 июля, который отмечается на островах с большой помпой. Раз в году Папеэте охватывает всеобщее безумие. С завтрашнего дня на шесть суток будут забыты сон, еда…

Я чуть было не уехал, не побывав на этом празднике. Говорят, что быть на Таити и не видеть его, — значит, не видеть половины всего таитянского. Можно поехать в Рим и не увидеть папу римского, можно махнуть рукой на корриду, не плавать в гондоле по Венеции, но видеть на Таити фет тиураи надо непременно.

Два столетия прошло с того времени, когда мир познал красоту, музыку и танцы таитян. Минуло более двухсот лет с открытия этих островов Сэмюэлем Уоллисом, сто лет владычества французов. Когда они захватили власть, праздник взятия Бастилии стал праздником и полинезийского народа.

На улицах Папеэте идут повсеместные приготовления. Во всех концах города реют трехцветные флаги, на главной улице — Генерала де Голля — солдаты воздвигают трибуны. Вдоль бесконечного приморского бульвара Помаре выросли многочисленные павильоны и киоски. Не забыли поставить настоящую карусель.

В порт Папеэте прибыли яхты всех стран мира, участвовавшие в регате Южных морей. Экипажи-победители с венками тиаре позируют перед фотоаппаратами туристов. Выражение лиц, как у покорителей семи морей! Памятная фотография для семейного альбома.

Пушечный залп и корабельные гудки возвещают начало великого празднества. Оно открывается демонстрацией. Обычно тихая улица Генерала де Голля сегодня шумит, кипит, до краев переполненная народом. Полицейские в шортах и расстегнутых рубашках наблюдают за порядком, время от времени поднимая фуражки, чтобы отереть пот.

Демонстрацию открывает традиционный военный парад, а заканчивает ее группа таитян в красочных полинезийских одеждах. Вот идет молодежь, представители спортивных клубов в яркой форменной одежде. На сооруженных из машин платформах, осыпанных цветами, сидят девушки — само воплощение здоровья и красоты. В демонстрации принимают участие «мисс Таити» и «мисс Тиураи» (Праздника). В легких ярких одеждах, в цветах, они восседают в раскрашенных пирогах, которые несут на руках мужчины.

«Мисс Таити» — одна из наиболее значительных фигур на празднике в Папеэте. Разумеется, демонстрация — не единственное зрелище, июльский праздник богат развлечениями. Уже в полукилометре от центра запрещено движение транспорта. С трудом прокладываю путь в гуще толпы — и вот я у цели!

Группа юношей с номерами на груди и спине стоит на белой линии. Профессиональных носильщиков бананов легко узнать по огромным наростам от пятидесятикилограммового груза на спине. Задача участников соревнования — добежать до финиша с этим грузом. В такую-то жару! Бедные ребята. Выигрывает номер шесть — он горд и счастлив.

— А теперь, если хочешь, посмотрим соревнования в метании копья, — предлагает Чарли.

Идем. По пути останавливаем машину.

— Oh, oui, Messieurs, avec plaisir. Мы как раз едем в том направлении.

Неплохое начало, удачный автостоп. На дорожке для конных соревнований в Пирае многолюдно. А вот еще одно соревнование для мужчин. Соперники, вооруженные легкими копьями трехметровой длины, ждут своей очереди. Один из местных жителей у черты. Примеривается, отводит правую руку, немного откидывается назад и мягким изящным движением посылает копье. Есть! Попал в самую середину кокосового ореха, закрепленного на верхушке высокого шеста.

Стою рядом с ребятами и с восторгом любуюсь мощной мускулатурой под золотисто-коричневой кожей. «Аита!» (Промазал!), то и дело выкрикивает кто-нибудь из соревнующихся, «Упеупе!» (Мазила!), добавляют другие. Вокруг шумно и весело. Таитяне любят подшучивать друг над другом. И эта постоянная улыбка на губах! Полинезийцы выглядят грустными очень редко, лишь в минуты особо сильных огорчений.

Затем мы спешим в порт Папеэте. Гонки пирог привлекли в столицу огромные толпы. Приморский бульвар кипит от скопления народа. Местные жители увлекаются регатой не меньше, чем французы знаменитыми велосипедными гонками «Тур де Франс». Местные власти стремятся направить темперамент полинезийцев на спортивные занятия.

Участвующие в соревнованиях лодки, выкрашенные в белый цвет, отплывают от берега. Они быстро скользят по прозрачным водам лагуны, гонимые силой мужских мышц. Здешние гребцы настоящие виртуозы. Летят быстрее ветра. Поворачивают. Изящные многовесельные лодки описывают широкий круг около качающегося на волне буя и возвращаются к нам. В регате участвуют как мужские, так и женские команды. Лодки несутся под оглушительные крики болельщиков.

Соревнования пирог очень популярны в столице. Местные гребцы жаждут побить конкурентов из Теапоано. Они дожидались этой возможности целый год. Много недель подряд ранним утром и ближе к вечеру, когда солнце не так печет, жители деревень готовили к соревнованиям команды. Их отцы в далекие времена преодолевали на своих легких челнах огромные пространства океана. Мореходное искусство, многолетний опыт и отвага позволили им добраться до самых мелких островов и атоллов. Их потомкам осталась только одна возможность показать себя в море — в соревнованиях на пирогах в Папеэте.

Следующее развлечение — в Ваиете, другом районе Папеэте. Мужчины соревнуются в вылущивании мякоти из кокосового ореха. Женщины плетут шляпы, корзинки, сумочки. Пальцы таитянок исполняют сложный танец над полосками листьев пандануса. Кто быстрее, кто лучше… Рассматриваю готовые изделия: на циновке разложены мастерски сплетенные соломенные шляпки. Просто удивительно, насколько у этих людей развито чувство прекрасного.

Когда полуденный зной немного притормаживает темп веселья, мы отправляемся в округ Паеа, что в двадцати километрах от столицы. Здесь, у стен единственной реставрированной святыни Араурау, организаторы праздника пытаются воскресить древние полинезийские обычаи и традиции. К великому удовольствию зрителей у подножия трехступенчатой пирамиды идет показ посвящения в вожди…

И вот мы опять на улицах столицы. Теперь таитянская ночь наполняется звуками музыки. Она доносится со всех сторон — из кабаков и павильонов. На бульваре клубится толпа прохожих и туристов. Прогуливаются девушки из соседних деревень. Сияют мужчины, оглядываясь на красивых вахин. В порту рядом с крупными яхтами по набережной шныряют автомобили и мотоциклы.

Кроме туристов, моряков и специалистов, работающих по контракту, а также довольно многочисленных поселенцев в Папеэте можно встретить множество других иностранцев. Откуда они появляются, неизвестно. Их выплевывают пропахшие копрой транспорты, яхты с грязными палубами, приносят пассаты и западные ветры. Еще вчера их не было, а сегодня они уже тут как тут.

Из темноты возникает веселая компания и неверным шагом вплывает в «Зизу бар». Таитянка поправляет платье, приведенное во время танцев в некоторый беспорядок заигрываниями матросов, кокетливо проверяет прическу, приколотый цветок. Улыбается…

— Вот где пульс нашего города, — произносит Чарли, указывая на разрисованные павильоны. — Да, продолжается фет тиураи…

На площадке танцует плотная толпа. На следующей далее — то же самое. Народ стеной стоит по краям, танцует, не сходя с места. Колышут бедрами черноокие девушки, всецело отдаваясь танцу. Пары пришли в полный экстаз, у островитян сохранилась неистребимая потребность в коллективных действиях такого рода. Вот как надо развлекаться, дамы и господа! Танцуют все — коричневые, белые, желтые, деми. Высшие чиновники, портовые торговцы, скупщики, таксисты. Вириаму — победитель в беге. Тетуануи — чемпион в метании копья. Герои праздника 14 июля.

Сегодня узаконено безумство. До полной потери сил. Не напоказ. Каждый безумствует по-своему и для себя, абсолютно бескорыстно, по внутренней потребности — об этом говорят смеющиеся глаза полинезийцев. Жаль только, что праздник тиураи так короток. Во времена Гогена веселились целый месяц!

Веселятся все — смуглые девушки, их парни, обливающиеся потом попаа. Лениво плывут реки пива, кока-колы, красного вина. Множество разнообразных игр, за сто франков можно купить лотерейный билет, сладости, мороженое на палочках, барбекю и даже теленка. Словом — один огромный луна-парк!

Следующие дни приносят новые удовольствия. Повсюду цветет культ Терпсихоры и Полигимнии. Папеэте нравится мне все больше. Туристы съехались в Ваиете посмотреть необычный танец рук, ног, груди и бедер.

Праздник 14 июля — истинный марафон певцов и танцоров Папеэте и островов. Лучшие народные ансамбли съехались в столицу со всех концов Полинезии. Несколько дней они демонстрируют свое мастерство перед многочисленными толпами зрителей в борьбе за денежную премию губернатора. Искусство, поддерживаемое таким «топливом», не ослабляет своего жара ни на минуту. Постоянно обнаруживаются все новые таланты. Так рыбак забрасывает свою сеть в море, чтобы каждый день иметь свежую рыбу.

Концерты под открытым небом продолжаются до позднего вечера. В свете рефлекторов и блеске пылающих факелов танцоры похожи на мифических героев из легенд Южных морей. Их тела, умащенные ароматическими маслами, блестят. В венках из листьев они подобны лесным божествам, когда танцуют на эстраде или прямо на изумрудной траве.

Возле танцоров певцы. Микрофон посылает прямо к звездам звуки полинезийских песен. Гудят большие, сделанные из цельного куска дерева и обтянутые акульей кожей барабаны, то быстрее, то медленнее выбивая ритмы, отработанные столетиями, составляющие канву, на которой гитары, хлопки в ладоши и голоса ткут бесконечный узор ласкающих слух мелодий.

Внимание, гвоздь программы! Несколько пар танцуют тамуре. Юноша кружится вокруг своей партнерши. О чем он говорит девушке, понятно с первого взгляда. А таитянка с пышными, ниспадающими на спину волосами отвечает ему всем телом. Она выделывает бедрами восьмерку, затем круг, все быстрее, все с большей страстью, пока не становится воплощением танца любви. Юбочки девушек надеты низко на бедрах, на головах великолепные украшения, а в руках пучки пушистых волокон (реварева), похожих на веера, которыми они взмахивают во время танца. Тамуре — групповой символ любви Южных морей. Это квинтэссенция женского очарования и высшее достижение танцевального искусства. Таитянский тамуре немного напоминает гавайский хула-хула, но более страстный, эмоциональный.

Другой древний танец — апарима — зрелище, не видев которого нельзя покидать Таити. Танцоры в несколько рядов сидят на траве со скрещенными ногами и делают плавные движения руками, то опуская, то поднимая их, изображая морские волны.

Еще один ансамбль исполняет отеа — более веселый, невероятно быстрый танец. Мужчины склоняются то влево, то вправо до самой земли, а затем крутятся на руках. И наконец, «на десерт» — танец огня, во время которого исполнители делают мостик, опираясь о землю стопами и головой, а в их руках пылают факелы.

Еще немного, и в вихре развлечений я прозевал бы свой корабль, который прибыл в порт Папеэте двумя днями раньше. К сожалению, пришло время расстаться с Таити. Судно итальянского пароходства «Фаирски» уже стоит на швартовых неподалеку от лучших кабаков Папеэте. Вскоре оно увезет меня в Европу.

Мои друзья приходят в порт проститься. Я получаю в подарок от Владека Мухи две упаковки «мануиа», от Чарли — связку тропических фруктов. Друзья идут купить ожерелье из раковин, которое через несколько минут наденут мне на шею. Последние рукопожатия, слова прощания, последние паспортно-таможенные формальности. И вот уже огромный корабль, влекомый буксирным катером, медленно отделяется от пристани.

Последний взгляд на город, все еще бурлящий праздником, на быстро уменьшающиеся фигурки друзей.

Прощай, Таити!

Послесловие

О Таити написано немало книг. В начале XVIII века об острове восторженно заговорили европейские мореплаватели. Он представлялся живым воплощением идеи «земного рая».

Попав в начале апреля 1768 г. на Таити, французский мореплаватель Луи Антуан де Бугенвиль был им очарован. «Казалось, что я попал в Эдем», — записал он в своем дневнике[41]. Натуралист в экспедиции Бугенвиля Филибер Коммерсон, поклонник Жан-Жака Руссо, отмечал: «Остров этот предстал предо мною в таком свете, что я назвал его Утопией, или Страной счастливых, то есть так, как окрестил свою идеальную республику Томас Мор… Рожденные под прекраснейшим небом, вскормленные плодами несметно богатой земли, которая щедра, даже не будучи возделанной, управляемые скорее отцами семейства, чем королями, жители этой страны знают одного только бога, и имя ему Любовь»[42].

Трезвый ум Д. Кука был покорен таитянскими пейзажами. «Нигде в мире не найти столь очаровательных мест для прогулок…» — читаем мы запись в его дневнике, сделанную во время первого посещения Таити[43].

Но первые европейские мореплаватели, попадая на остров и делая много весьма интересных и важных наблюдений, не понимали сущности общественной жизни таитян. Одинаково неправы были и почитатели автора «Новой Элоизы», переносившие на Таити его представления об идеальном человеческом обществе, и люди сугубо земные, подобные обстоятельному Д. Куку, которые нисколько не сомневаясь, укладывали таитянский общественный строй в привычную конструкцию «королевства».

Ко времени появления европейцев на островах Общества, там в отличие от других архипелагов процесс разложения родо-племенного строя зашел далеко, классовое расслоение приобрело реальное выражение, возникли кастовые группы: арии (вожди и знать), раатира (крупные и мелкие свободные землевладельцы) и манахуне (обширная группа безземельных островитян). Вне каст стояли тити (военнопленные-рабы). Арии подразделялись на две группы: арии-нуи (большие) и арии-рии (малые). К первым принадлежали потомки старших отпрысков наиболее древних родов. Каждый «большой вождь» управлял определенной территориальной единицей. Между всеми «большими вождями» велась беспрерывная война[44]. Так что в кущах «земного парадиза» и тогда проливалось немало слез и крови.

Но вместе с тем нельзя не видеть в тогдашней жизни островитян такой важный элемент, к которому все еще безуспешно стремится современная человеческая цивилизация, — гармонию с природой. Справедливо пишет известный итальянский кинорежиссер, писатель и общественный деятель Фолько Куильчи в эмоциональной книги об Океании: «Другие народы создали философские либо религиозные системы, воздвигли грандиозные дворцы, основали могучие империи. Полинезийцы же всегда стремились к единению с природой. На Западе эту проблему долго считали второстепенной, пока вдруг не познали всю важность экологии. Лишь теперь и там начали понимать, что человек погибнет, если не сможет спасти окружающую среду. Культура полинезийцев, сумевших отыскать гармонию с природой и сделавших ее основным законом своей жизни, заслуживает серьезного подхода…»[45].

Приход европейцев на Таити привел к катастрофическим последствиям. Первыми, как это обычно было в Океании, на остров явились христианские миссионеры — авангард колониализма. Спустя 30 лет после начала миссионерской деятельности на Таити там побывал наш замечательный мореплаватель О. Е. Коцебу. Его впечатления необычайно интересны. Следует иметь в виду, что это свидетельство человека, принадлежавшего к богатой и знатной дворянской семье, ревностного христианина и монархиста.

«После многих бесплодных попыток, которые предпринимались начиная с 1797 г., — отмечает Коцебу в своих записках, — английским миссионерам удалось наконец распространить среди таитян то, что они называют христианством, и даже обратить в свою веру самого короля Тайо, спокойно и мирно управляющего обоими полуостровами… Новая религия была введена силой… Марае, как и все то, что могло напоминать о дотоле почитавшихся божествах, было внезапно разрушено по приказу короля. Были убиты все те, кто не хотел сразу переходить в новую веру… Полились потоки крови, целые племена были истреблены…»[46]. Миссионеры убедили таитян принять конституцию, которую Коцебу справедливо определяет как рассчитанную на то, чтобы «сделать еще более тесными оковы, наложенные миссионерами на этот добродушный народ», и помочь нм «полностью сохранить свою власть над островитянами»[47].

В результате проводимой миссионерами политики большинство населения Таити было истреблено. Если к приходу европейцев (по их же свидетельству) на острове жило 130 тысяч человек, то в 20-х годах XIX в. — лишь 8 тысяч. «Нет никаких сведений о том, — пишет Коцебу, — что на Таити свирепствовала оспа или чума. Значит, главной причиной убыли населения явилось кровавое насаждение миссионерской религии, которое сыграло здесь роль самой опустошительной эпидемии»[48].

Оставшиеся в живых таитяне производили впечатление подавленных, апатичных людей, лишенных энергии и жизненных сил. «Морские суда, — пишет далее Коцебу, — возбуждавшие удивление у европейцев, исчезли… Сырье, которое дают овцы и прекрасно растущий здесь хлопчатник, не используется, ибо на Таити не вращается ни одна прялка и ни один ткацкий станок не вырабатывает материю для одежды… Ввиду строгого запрета миссионеров на Таити давно уже не слышно флейты, призывавшей к радости и веселью… Для народа, которому сама природа, казалось, предуготовила беззаботное наслаждение жизнью, всякое удовольствие стало строго наказуемым грехом»[49].

За миссионерским авангардом не замедлили появиться и сами колонизаторы. К началу 40-х годов XIX в. обострилась англо-французская борьба за захват тихоокеанских островов. Захват Англией в 1840 г. Новой Зеландии подтолкнул Францию к прямым колониальным захватам в Океании. Выбор Франции прежде всего пал на Маркизские острова. Это объяснялось тем, что французские мореплаватели, побывавшие на островах, высоко оценили их географическое положение, особенно удобство бухт. К тому же эти острова оставались «ничьей землей», ни одна из европейских держав, а также США не имели в то время существенных интересов в этом районе, а следовательно, захват их мог быть осуществлен без особых препятствий.

В октябре 1841 г. французский морской министр послал капитану А. Дюпети-Туару приказ своего правительства идти к Маркизским островам и объявить по соглашению или силой, как подскажут обстоятельства, суверенитет Франции над этими островами.

В начале 1842 г. Дюпети-Туар покинул Вальпараисо и в апреле прибыл на Маркизские острова. Переезжая с одного острова на другой, он в течение мая — июня объявил французский суверенитет над всем архипелагом. В августе 1842 г. эскадра покинула Маркизские острова, держа курс на Таити.

Французский консул на Таити Муренхут начал усиленно готовить почву для захвата Францией и этого острова. В 1841 г. он воспользовался временным отсутствием на нем королевы Помаре IV и уговорил четырех таитянских вождей подписать обращение к французскому правительству с просьбой об установлении протектората. Это насторожило английского консула на Таити. Он даже выехал в Лондон. Но правительство Англии продолжало занимать осторожную позицию. В ответ на тревожное сообщение тогдашний английский министр иностранных дел заявил: «Мы посмотрим, что можно сделать»[50].

30 августа французские корабли под командованием Дюпети-Туара приблизились к Таити. После совещаний с Муренхутом и местными французскими купцами Дюпетн-Туар 8 сентября предъявил королеве Таити ультиматум, требующий уплаты в течение 48 часов 10 тысяч пиастров. Иначе он угрожал немедленно оккупировать остров.

Всю ночь в помещении французского консульства шло совещание четырех местных вождей. Нетрудно было предвидеть, что окончательное решение будет в пользу французов. Действительно, утром по совету вождей королева Помаре IV обратилась с просьбой об установлении над страной французского протектората.

Дюпети-Туар немедленно «согласился» на эту просьбу. Над островом тут же взвился флаг протектората и прогремел одиннадцатизалповый салют. Дюпети-Туар назначил временный совет при королеве, куда вошли Муренхут и два офицера экипажа, один из которых был одновременно назначен военным губернатором острова, а другой — комендантом порта. Считая положение французов на острове достаточно прочным, Дюпети-Туар покинул Таити.

20 марта 1843 г. французский официоз «Монитор» сообщил, что король Луи Филипп одобрил установление протектората.

Действия французов на Таити не вызвали беспокойства у США. Более того, американский консул на Таити, находившийся в плохих отношениях с местным правительством, способствовал быстрому признанию США установленного над островом французского протектората.

Отношение же Англии к этому событию было совсем иным. Англичане давно и прочно обосновались на Таити, и действия французского адмирала вызвали их резкий протест. Командиры английских военных кораблей Т. Томпсон и Т. Николас отказались признать французский протекторат и объявили, что все британские подданные на острове могут считать себя свободными от какого-либо подчинения французским властям. Вернувшийся на Таити английский консул начал возбуждать антифранцузские настроения на острове. Одновременно руководство Лондонского миссионерского общества наседало на британское правительство, требуя активного вмешательства.

Английский министр иностранных дел заявил протест французскому послу в Лондоне и поручил британскому послу в Париже довести до сведения министра иностранных дел Франсуа-Пьера Гизо, что английское правительство крайне недовольно действиями французов на Таити. В ответе Гизо ссылался на то, что Франция установила свой протекторат над островом по просьбе таитянской королевы.

Между тем английский консул подстрекал королеву Помаре IV к выступлению против французов. В результате, когда Дюпети-Туар 1 ноября 1843 г. вернулся на Таити> он увидел вместо флага протектората над островом флаг королевы Помаре. Французский адмирал потребовал спуска флага, но получил отказ королевы. Тогда Дюпети-Туар высадил на остров пятьсот солдат, которые спустили крамольный флаг, свергли с трона королеву и аннексировали остров.

Королева Помаре IV послала обращения к британской королеве и французскому королю. Французское правительство осталось непоколебимым. 28 февраля 1844 г. «Монитор» сообщила, что Луи Филипп подтверждает условия договора о протекторате над Таити. Английское же правительство и в это критическое для острова время не предприняло решительных действий.

Видя, что помощи от него не дождешься, королева Помаре призвала свой народ к восстанию против французов.

В ответ на это французский губернатор острова арестовал преданных королеве вождей. Сама королева, спасаясь от ареста, укрылась на английском военном корабле. Используя случай нападения на одного из своих моряков, французы объявили на острове осадное положение. Английский консул, как вдохновитель антифранцузских выступлений, был арестован, его посадили на французский фрегат, отправлявшийся в Европу, и в июле 1844 г. он был доставлен в Лондон.

К концу лета 1844 г. затянувшийся англо-французский спор из-за Таити был закончен. Французское правительство, достигнув желаемого, с легким сердцем принесло извинения за чрезмерно грубые действия своих представителей на Таити в отношении английского консула и подданных британской королевы и предложило возместить убытки. Английское правительство, с самого начала конфликта не желавшее его обострения, приняло французские условия.

12 сентября 1844 г. английский посол в Париже сообщал об окончательном урегулировании с французским правительством инцидента на Таити.

Такую позицию Англии можно объяснить тем, что она уже владела громадными территориями в юго-западной части Тихого океана — Австралийским материком и новозеландскими островами — и могла себе позволить «миролюбивую» политику в этом районе.

В 1847 г. Таити стал французской колонией, и до сих пор островитяне не получили свободы.

Между тем в Океании, находившейся до 60-х годов нашего века как бы на отмели времени, произошли резкие изменения. К концу 70-х годов Океания, долгое время представлявшая собой своеобразный «заповедник колониализма», вступила в завершающую стадию ликвидации прямого колониального господства. Сейчас в независимых государствах Океании живет более 85 % всего ее населения (без Новой Зеландии, Гавайев и Ириан-Джайи). Общая площадь освободившихся от колониализма островов составляет около 93 % территории Океании.

Конечно, соглашаясь на предоставление океанийским территориям формальной независимости, империалистические государства стараются сохранить контроль над своими бывшими владениями. Но Франция, так же как США, не предоставила даже иллюзорной самостоятельности ни одной из подвластных ей океанийских территорий, в том числе Таити.

Чтобы удержать за собой океанийские владения, Франция использует весь арсенал средств и методов, накопленных колонизаторами. Идя «впереди прогресса», Франция сразу же после войны изменила политический статус своих владений. По конституции 1946 г., французская колониальная империя формально прекратила свое существование. Ее заменил Французский Союз. Океанийские колонии Франции превратились в «заморские территории». Создавались выборные органы местной власти.

Но все это был политический декорум, долженствующий завуалировать сохранение всей полноты власти на островах в руках французского правительства. Через 11 лет, в 1957 г., Франция предприняла еще один маневр, проведя некоторую реорганизацию управления «заморскими территориями». Океанийские владения получили право выбирать территориальные ассамблеи и ответственные перед ними правительственные советы. Фактически же положение оставалось прежним: власть французского губернатора сохранялась в полном объеме. И тем не менее даже эти куцые «реформы» вызвали активизацию политической жизни островитян, рост освободительных тенденций. Французское правительство немедленно реагировало на эти «крамольные» явления. В 1958 г. была введена в действие реакционная конституция, в которой были отброшены некоторые демократические принципы относительно подвластных территорий, содержавшиеся в конституции 1946 г.

Вслед за решением французского правительства создать в Полинезии Экспериментальный тихоокеанский центр для проведения ядерных испытаний на Таити был ужесточен режим управления, посланы иностранные легионеры для пресечения каких-либо попыток протеста, распущена единственная политическая партия «Расамблеман демократик де попюласьон таитьен», созданная в 1947 г. и выступившая с весьма умеренной программой.

Лишь к концу 70-х годов Франция была вынуждена пойти на расширение внутренней автономии Таити, что было сделано в принятом французским парламентом в июле 1977 г. новом статусе Французской Полинезии. Но и этот статус принципиально не менял положения полинезийских островов.

Не оправдали себя надежды островитян, связывавшиеся с приходом к власти во Франции в 1981 г. правительства социалистов. Положение на Таити не изменилось и после поражения социалистов на всеобщих выборах во Франции в 1985 г., приведшего к власти консервативное правительство.

Я позволил себе остановить внимание читателей на политической истории Таити потому, что Войцех Дворчик лишь слегка касается этого предмета, видя главную цель своей книги в показе современной будничной жизни Таити, с чем он прекрасно справился. В. Дворчик, экономист-этнограф по образованию, совершил немало путешествий. Он был в Гималаях и Кордильерах, в джунглях Борнео и Нигерии, в австралийских, африканских и американских пустынях, посетил многие острова Океании. Несколько месяцев он пробыл на Таити и соседних островах.

Результатом путешествий были написанные им книги «Архипелаг дымящихся вулканов», «Прогулка под цветущими вишнями», «Мы, дикие папуасы», «Страсть к бродяжничеству» и другие, снискавшие большой успех у читательской публики.

Имея столь талантливого гида, читатель этой книги совершает увлекательное путешествие в полинезийский мир. В. Дворчик избегает проторенных туристских маршрутов, самостоятельно перебираясь с одного острова на другой, стремясь войти во внутреннюю жизнь островитян, понять их сегодняшние заботы, надежды на будущее. Он приближает этот далекий и своеобразный мир к нам так близко, что невольно кажется, будто ты сам побывал на «райских островах».

К. В. Малаховский

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Войцех Дворчик

ЗДРАВСТВУЙ, ТАИТИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1988

ББКл8

Д24

Wojciech Dworczyk

DZIEŃ DOBRY, TAHITI!

Czytelnik, Warszawa, 1981

Редакционная коллегия

К. В. МАЛАХОВСКИИ (председатель), Л. Б. АЛАЕВ, Л. М. БЕЛОУСОВ, А. Б. ДАВИДСОН, И. Б. ЗУБКОВ, Г. Г. КОТОВСКИЯ, Р. Г. ЛАНДА, Н. А. СИМОНИЯ

Перевод с польского Л. С. УЛЬЯНОВОЙ

Ответственный редактор и автор послесловия К. В. МАЛАХОВСКИИ

Рецензенты Л. М. МИНЦ, С. Я. СЕРОВ

Дворчик В.

Д24 Здравствуй, Таити! Пер. с польск. Л. С. Ульяновой. Послесл. К. В. Малаховского. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1988.

208 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

Книга известного польского экономиста-этнографа Войцеха Дворчика рассказывает о его путешествии по Таити и Французской Полинезии. В доступной и занимательной форме автор излагает сведения научного и политико-экономического характера, перемежая их с историческими экскурсами и описаниями экзотических реалий местной жизни. Отдельная глава содержит историю жизни и творчества Гогена на Таити.

Д 1905020000-036 69–88

013(02)-88

ББКл8

© Wojciech Dworczyk, Warszawa, 1975.

© Перевод и послесловие: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1988.

Войцех Дворчик

ЗДРАВСТВУЙ, ТАИТИ!

Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»

Редактор Р. Г. Стороженко. Младший редактор И. Л. Скачко. Художник И. П. Ларский. Художественный редактор Э. Л. Эрман. Технический редактор Л. Е. Синенко. Корректор Е. В. Карюкина

ИБ № 15325

Сдано в набор 25.09.87. Подписано к печати 21.01.88. Формат 84X108^1/32. Бумага типографская № 2. Вкл. отпечатана на мел. бумаге. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 10.92+0,84 вкл. Усл. кр. — отт. 12, 39. Уч. — изд. л. 12,63. Тираж 30 000 экз. Изд. № 6372. Зак. № 698. Цена 1 р. 30 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» Главная редакция восточной литературы. 103031, Москва К — 31, ул. Жданова, 12/1

3-я типография издательства «Наука». 107143, Москва Б-143, Открытое шоссе, 23

Примечания

1

Drive in (англ.) — кинотеатр на открытом воздухе, где фильмы можно смотреть, не выходя из автомобиля (здесь и далее примеч. пер.).

2

Мануиа — сорт таитянского пива

3

Фаре (таит.) — дом, хижина, жилище.

4

Имеется в виду так называемый франк КФП (франк французских контор в Тихом океане), который равен 0,53 французского франка.

5

Вскоре после моего отъезда из Полинезии в Папеэте была Создана Таитянская академия, которая поставила в качестве одной из наиболее важных задач развитие и внедрение таитянского языка (примеч. авт.).

6

Вахина (таит.) — женщина, жена, госпожа.

7

Цит. по: Rouie N. A. Voyage to the Amours Inland — Discovery of Tahiti. L. 1955.

8

Кифера (Китира) — остров в Средиземном море к югу от п-ова Пелопоннес. В древней Греции был одним из центров культа богини любви Афродиты.

9

Бугенвиль Л.-А. Кругосветное путешествие на фрегате «Будёз» и транспорте «Этуаль» в 1760, 1767, 1768 и 1769 годах. М., 1961, с. 159.

10

Там же, с. 163.

11

Там же, с. 179.

12

Там же, с. 175.

13

Там же, с. 185

14

Священный дом для лодок — помещение, в котором хранятся от дождя и ветров большие лодки, когда их не используют.

15

В советской исторической науке существует несколько иная версия о начале правления династии Помаре (см., например: Коцебу О. Новое путешествие вокруг света в 1823–1826 гг. М., 1987. Коммент. Д. Д. Тумаркина, с. 350).

16

Напиток, приготовленный из корней перечного растения Piper methysticum.

17

Морское око — небольшое горное озеро в Татрах, поблизости от курортного города Закопане.

18

Попаа (таит.) — европеец, американец, вообще белый человек.

19

Бугенвиль Л.-А. Кругосветное путешествие на фрегате «Будёз» и транспорте «Этуаль» в 1766, 1767, 1768 и 1769 годах, с. 178.

20

Там же.

21

Намек на нескромные забавы по случаю праздника 14 июля, вследствие чего рождается значительное число так называемых июльских детей, с определением отцов которых, как правило, возникают трудности (примеч. авт.).

22

Тане — один из главных богов полинезийского Олимпа. Наряду с богом Оту и Оро составлял так называемую троицу полинезийских богов.

23

Данный факт биографии Гогена не подтверждается документами. Вот что пишет об этом Бенгт Даниельссон в книге «Гоген в Полинезии» (М., 1969, с. 259): «Основываясь на статьях, появившихся во французских газетах в 1891–1895 гг., Перрюшо … утверждает, что Гоген побывал на Таити еще в 1867 г., когда был вторым помощником капитана на «Чили», и тоска по острову повлияла на его решение в 1890 г. Это логически невероятно, так как ни слова об этом не сказано в собственных письмах и книгах Гогена, тем не менее я на всякий случай пересмотрел Таитянский морской регистр за 1867 г. В ней нет данных о заходе такого судна».

24

Здесь у автора — неточность в датах. Гогену исполнилось 43 года 7 июня 1891 г., когда судно «Вир», на котором он шел на Таити, приблизилось к одному из островов Французской Полинезии — Тубуан. Таити оказался в виду судна в ночь с 8 на 9 июня. На берег в Папеэте Гоген сошел 9 июня (см.: Даниельссон Б. Гоген в Полинезии, с. 46–47).

25

Тане (таит.) — муж, не обязательно законный.

26

Дочь художника Иана Тикаамата до сих пор живет на острове Хива-Оа, так же как его сын Эмиль на Таити. Эмиля я видел на улице Поля Гогена; он сидел на кромке тротуара, толстый, лысый, и за плату позировал туристам (примеч. авт.).

27

Пиа — полинезийский десерт из фруктов, нечто вроде пудинга из плодов папайи или ананаса и крахмальной муки из маниоки, все заливается кокосовым молоком.

28

Сорт польского пива.

29

Маршалковская — главная улица Варшавы.

30

Название прародины древних полинезийских мореплавателей — Гавайи — легко обнаружить в наименованиях, данных многим островам Полинезии, начиная с собственно Гавайев и кончая самоанским Савайи.

31

Линга — стилизованный фаллический символ, означающий мужественность, жизнеспособность, творческую силу.

32

О религии и мифологии полинезийцев см. подробно: Те Ранги Хироа. Мореплаватели солнечного восхода. М., 1959.

33

Эти турне вряд ли правомерно расценивать как обыкновенные спектакли для публики. В действительности это были ритуальные действия для масс, имеющие целью утверждение и распространение культа бога Оро.

34

«Дар Поможа» («Дар Поморья») — польский учебный парус-1 ник, аналог нашего учебного судна «Товарищ».

35

Схаб — жаркое из свинины, популярное в Польше блюдо.

36

Моригаза — лампа Кальмана («мори» по-таитянски «лампа»).

37

Пои — два мячика из рафии, соединенные шнуром; когда ими размахивают в воздухе, они издают свистящий вибрирующий звук.

38

В рядах Тихоокеанского батальона, сражавшегося с Германией в Северной Африке и Италии, служили также полинезийцы; в центре Папеэте воздвигнут памятник бойцам этого батальона.

39

О борьбе полинезийского народа и мировой общественности против испытаний ядерного оружия в Тихом океане см.: Даниельссон Б. и М.-Т. Моруроа — любовь моя. М., 1983.

40

См., в частности: Сребройольский Б. И. Жемчуг. М., 1985.

41

Бугенвиль Л.-А. Кругосветное путешествие на фрегате «Будёз» и транспорте «Этуаль» в 1766, 1767, 1768 и 1769 годах. М., 1961, с. 164.

42

Цит. пр: Cook J. The Journals of Capitan James Cook; the Voya-Re of the «Resolution» and «Adventure», 1772–1775. Cambridge, 1961, c. 173.

43

Первое кругосветное плавание Джемса Кука. Плавание на «Индевре» в 1768–1771 гг. М., 1960, с. 160.

44

Первое кругосветное плавание капитана Джемса Кука. Плавание на «Индевре» в 1768–1771 гг., с. 39.

45

Куильчи Фолько. Океан. М., 1976, с. 6.

46

Коцебу О. Е. Новое путешествие вокруг света в 1823–1826 гг. М., 1987, с. 102.

47

Там же, с. 110

48

Там же, с. 107

49

Там же, с. 109

50

Morrell W. R. Britain in the Pacific Islands. L., 1960, c. 77.

Content

Войцех Дворчик
Здравствуй, Таити!

Ночной Папеэте

Месье Малиновски

Рандеву в Папеэте

«Дельфин» был первым

На высотах Таити

Бивак под пальмами

Гитарист из Таутиры

Поездка в Тоаноано

Колумбы Тихого океана

Гоген на Таити

Залив Паопао — самый прекрасный в мире

Счастье по-полинезийски

Мануиа, или удача

Подветренные острова

Рыцари красного пояса

Сувенир из Опоа

Храмовой праздник под сенью марае

Марааму атакует!

В полинезийской семье

Рани с острова Маупити

На яхте к островам Туамоту

Жизнь атолла

Царица Океании

Риф на краю света

Праздник фет тиураи

Послесловие

Примечания