Мари Хермансон

С чистого листа

Часть первая

ВЕЛИКИЙ ШАНС

Глава 1

Издали детская площадка красными домиками, гимнастическими стенками, башенками, туннелями и горками напоминала маленький сказочный городок.

Рейне сидел на скамье в тени большого развесистого дуба. Была уже середина августа, некоторые горожане продолжали отдыхать в отпусках, но большинство уже вернулось к работе. Во всяком случае, дети из садика, часто приходившие играть на площадку, являлись, кажется, в полном составе.

Дети приходили на площадку по посыпанной песком дорожке длинной колонной по двое, крепко держась за руки. Впереди одна воспитательница, в конце строя еще две.

Все детки были одеты в одинаковые красные курточки. Наряженные как близнецы, малыши веселились, словно сказочные гномики, хотя у одинаковости красных курточек была очень серьезная история. Эту форму ввели во многих детских садах после того, как один мальчик во время прогулки убежал в лес и заблудился. Через несколько дней малыша нашли мертвым. Обжегшись на молоке, начинаешь дуть на воду. Теперь в детских садах няни одевали детей в заметную одежду каждый раз, когда они хоть на полчаса высовывали нос на улицу. Рейне подумал, что едва ли есть опасность, что какой-нибудь ребенок заблудится и пропадет здесь, в парке в центре города.

Одетые в красное малыши вошли на площадку. Строй рассыпался, дети разбежались по территории, осваивая домики, качели и лесенки.

Маленький белокурый мальчик с шоколадно-карими глазами оседлал деревянные качели, сделанные в виде какого-то странного, отдаленно напоминающего слона животного, и, счастливо смеясь, принялся раскачиваться, откинувшись назад всем телом. Как же он хорош, подумал Рейне, как маленький принц.

Мальчик заметил Рейне, глаза их встретились. Малыш отважно спрыгнул с продолжавшего качаться слона, подбежал к Рейне и уселся рядом с ним на скамью.

Малыш говорил без умолку. Он рассказывал обо всем на свете — об играх, товарищах, телепередачах, о всякой всячине. Время от времени он смеялся, показывая белоснежные молочные зубки. Смеясь, словно обессилев, прижимался к руке Рейне.

Потом он вдруг обнаруживал на горке друзей, что-то кричал им и исчезал так же внезапно, как и появлялся.

Рейне был зачарован. В этом мальчугане было что-то особенное. Он часто подбегал к Рейне, присаживался на скамью и принимался что-нибудь рассказывать. Бывало, что он даже забирался к Рейне на колени. Каждый раз вид этого маленького, загорелого, неугомонного принца с белокурыми локонами будил в Рейне давно, казалось, погребенные мысли. Он был не в состоянии подавить их. В памяти начинали тесниться образы, воспоминания, сравнения.

Рейне было пятьдесят шесть лет. Он был мал ростом и кривобок. Левая его нога была длиннее правой, и при ходьбе он неприметно хромал. Хромота становилась заметнее, если он не надевал ортопедические ботинки. У Рейне были густые седые волосы, и он носил очки с толстыми стеклами.

Ребенком Рейне был мал и тщедушен. Искривление позвоночника, тогда незаметное, проявилось позже, в подростковом возрасте, но тощим Рейне был всегда. Рос и воспитывался он в детских домах. Мать оставила его, так как не имела возможности воспитывать ребенка. Собственно, на помещении мальчика в детское учреждение настояли органы опеки. Впрочем, точно Рейне этого не знал, как не знал ни подробностей своего происхождения, ни своих родителей, ни родственников.

Мать время от времени его навещала. У Рейне была старшая сестра, жившая где-то в Дальсланде, в приемной семье. В детстве Рейне ни разу ее не видел, но мать рассказывала о ней и показывала фотографии. Рейне никак не мог осознать, что это его родная сестра. Она была большая и выглядела вполне здоровой. Отсюда он заключил, что она росла в деревне. Да и мать часто говорила, что жить в сельской местности здорово, потому что там всегда свежий воздух.

Об отце мать никогда и ничего не рассказывала. В детстве Рейне не знал, кто он, и вообще не знал, был ли у него отец. В возрасте двенадцати или тринадцати лет Рейне понял, наконец, что отец у него, конечно, есть или, во всяком случае, был. Но, только став взрослым, узнал имя отца. В документах значилась какая-то обычная шведская фамилия, ни о чем ему не говорившая. Рейне не испытывал ни малейшего желания узнать об отце больше.

Когда Рейне было одиннадцать лет, мать вышла замуж — отец Рейне никогда не был ее мужем, — родила еще двоих детей, и жизнь ее вполне наладилась. Из расхлябанной, хихикающей по поводу и без повода девчонки она превратилась в солидную даму — в шляпке и пальто. Посещения ее стали реже, а потом и вовсе прекратились.

Все свое детство Рейне провел в приютах. Воспоминания об этих годах были скудны, бессвязны и всплывали в мозгу только по каким-то случайным и неожиданным ассоциациям. Словно падающие звезды, вспыхивали они на мгновение и снова бесследно гасли.

Ледяной душ по утрам. Ботинки на резиновой подошве — как же трудно было их зашнуровывать! Группы с птичьими названиями. Пустые, бессонные ночи. Пуховые одеяла, поношенные, мягкие, утешающие одеяла с выцветшими бежево-голубыми узорами. По ночам эти одеяла испускали печальный запах, накопленный за долгие годы службы в детских домах, запах впитанных слез, холодного пота, ночных кошмаров и ностальгии.

Рейне с раннего детства стал пленником паутины множества причудливых правил. Правила были всюду — сложные, запутанные и часто противоречивые. Мальчишеские правила, правила воспитателей, учителей, школьного двора. Следование одним правилам автоматически означало нарушение других, а это влекло за собой наказание. Наказание, таким образом, было неизбежным и неотвратимым.

Рейне был мал и худ. Паучок, болтавшийся между исполнениями правил и наказаниями за их нарушения. Тело его между тем становилось все более кривым и уродливым.

В самостоятельное плавание по жизни Рейне выпустили в шестнадцать лет. Он нашел себе место садовника. Это была хорошая работа, но физически слишком для него тяжелая, и Рейне не выдержал. Через четыре года он поступил в ремесленную школу, выучился на мебельщика и устроился работать в мастерскую к одному старику. Старик был доволен своим помощником и со временем стал доверять ему довольно сложную работу. Зарплата была мизерной, но Рейне не жаловался. На жизнь ему хватало.

В мастерской у Рейне был коллега по имени Туре. Туре появлялся в мастерской, когда требовалась его помощь и когда бывал достаточно трезв. Туре исполнял роль грузчика, когда надо было доставить заказчику готовую мебель. Иногда он подрабатывал в транспортных конторах, помогавших людям при переездах.

Туре обладал недюжинной силой, хотя, глядя на него, в это трудно было поверить. Он был так же мал ростом, как Рейне. Мышцы Туре не были накачаны, как у современных спортсменов, а вились под кожей рук, как тугие спящие удавы.

Туре обладал замечательным искусством обращения с тяжелой мебелью. Он умел так ее поворачивать и паковать, что передвигать ее становилось легко и просто. Он поражал всех своим великолепным умением обращаться с тяжестями. Туре обладал непостижимым талантом к физическому труду, он знал все о центрах тяжести, трении, опорах, рычагах и точках хвата. Во всем же, что не касалось физической работы, проявлял тупость, граничившую с идиотизмом.

В мастерской у Туре имелись и другие обязанности — он делал мелкий ремонт, убирался, выполнял поручения. Он был всегда весел, много говорил, балагурил, и работа была в радость, когда в мастерской находился Туре. Рейне сидел в углу темного подвала, протыкая иголкой толстый материал обивки, и с удовольствием слушал байки Туре.

Собственно, Рейне очень нравилось в мастерской, и он даже подумывал о том, чтобы выкупить ее у старика, когда тот уйдет на пенсию.

Однако старик и не думал уходить на покой. Судя по всему, он вообще не знал, что существуют какие-то пенсии. Когда же он, наконец, в возрасте семидесяти восьми лет умер от рака толстой кишки, выяснилось, что обивочную мастерскую он незадолго до смерти продал двум девушкам-дизайнерам, которые занимались обустройством эксклюзивных квартир. Девушки ездили по городу на темно-зеленом автомобиле с логотипом фирмы на дверях и помогали от начала до конца отделывать и оформлять квартиры новых богачей. Когда девушки проинспектировали сводчатый подвал, чтобы разобраться, можно ли его подновить и отремонтировать, они увидели там двух странных типов: маленького кривобокого человечка в массивных очках и коричневом рабочем халате и малосимпатичного небритого парня, провонявшего водкой и рассказывающего непристойные истории. Найти какое-то применение этим типам девушки так и не смогли.

К тому времени Рейне проработал в мастерской уже двадцать два года. Только теперь до него дошло, что устроен-то он был не так хорошо, как воображал. Каждую неделю он получал от хозяина деньги в конверте, а в последние годы — один раз в месяц. В июле, когда мастерская закрывалась, у Рейне был отпуск. Но официально, как выяснилось, он никогда и не работал, потому что старик получал государственную субсидию и имел лицензию только в первые годы. Последние пятнадцать лет Рейне, сам того не зная, работал «по-черному». Туре где-то отмечался, это было ясно, но Рейне никогда бы не подумал, что его собственное положение тоже не отличается солидностью.

Теперь ему было стыдно за собственную глупость. Вне мастерской у него не было знакомых, и он не знал, что зарплату в конверте давно уже никому не дают и люди получают деньги по-другому.

Он походил по мебельным мастерским, но на работу его нигде не взяли, и, после того как он безуспешно обил пороги нескольких государственных учреждений, его решили до срока отправить на пенсию.

Глава 2

Время от времени Рейне заходил в церковь. Однажды летом он, бесцельно бродя по городу, зашел в одну из них и с тех пор стал иногда ходить на службы.

В церкви было очень красиво, там можно было посидеть среди людей; к тому же Рейне нравилась органная музыка. Он обожал величественное звучание органа, обрушивавшего лавину музыки, заставлявшей вздрагивать сидевших на скамьях людей.

К своему безмерному удивлению, он вдруг понял, что знает большую часть хоралов. Наверное, это со школы, они тогда часто пели хоралы. Песнопения запечатлелись в его мозгу не в пример лучше, чем остальная школьная премудрость. Поразительно. Он забыл все — исторические даты, названия рек, слуховых косточек, клеток крови. Все это он когда-то знал, но все эти сведения стерлись в его памяти. Но церковные гимны с их малопонятными старомодными оборотами засели в голове навсегда. «Во имя Божие я начинаю. Приходит агнец искупленья». Были и другие красивые песни: «О, имей я сотню языков! Чтоб вознести хвалу и честь Отцу Божественному, Отцу всего добра». Красиво. Непостижимо. Незабываемо.

Правда, посещения церкви были немного скучны из-за проповедей, и Рейне, решив попробовать что-нибудь новенькое, на этот раз отправился в свободную церковь.

Предстояла вечерняя служба, и прихожан было немного. Рейне неприятно удивила семейная, даже, можно сказать, интимная обстановка. Он предпочитал анонимность больших соборов.

Казалось, все были знакомы. Люди приветствовали друг друга, жали руки, обнимались. Молодой пастор говорил о новых друзьях, которых надо принять с особой сердечностью, и при этом многозначительно посмотрел на Рейне. Смешавшись, тот поспешил в гардероб.

— Вы хотите уйти? — спросила его какая-то девушка.

— Разве служба не закончилась?

— Нет, теперь будет кофе! — ответила девушка, искренне удивившись, что он этого не знает. — Вы же останетесь на кофе?

— Нет, спасибо, я очень спешу, — пробормотал Рейне.

— Но вы придете на следующей неделе?

— Да, да, — скороговоркой выпалил Рейне и быстро зашагал к выходу.

Он прошел мимо прихожан, которые, разбившись на маленькие группки, оживленно переговаривались. Говорили они громко и поминутно смеялись, словно их угостили чем-то крепким, а не Словом Божьим. В церкви пахло свежезаваренным кофе.

У самой двери он остановился, заметив в темном углу рослую полную даму, безуспешно пытавшуюся надеть пальто. Она просунула руку в один рукав, но никак не могла попасть во второй. Она вслепую тыкала рукой, но каждый раз попадала мимо проймы.

Рейне молча смотрел на женщину. Она стонала от натуги и сильно потела. Очевидно, она пришла сюда одна, никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Внутренний голос подсказал Рейне, что надо помочь даме попасть в рукав. Он видел, как это делали другие мужчины — по большей части лакеи в кинофильмах. Сам он ни разу в жизни не помог женщине надеть пальто. И кто знает, может быть, она неправильно его поймет, может быть, она не желает, чтобы ей помогали.

Женщина резко обернулась, и Рейне увидел ее лицо. У нее были светлые кудрявые волосы, стянутые шерстяной полоской, полное лицо раскраснелось от напряжения, а в глазах читались замешательство и стыд, чувства, хорошо знакомые и самому Рейне.

В этот момент женщину увидел пастор и торопливо направился к ней:

— Вы не останетесь на кофе?

В ответ женщина пробурчала что-то невразумительное. Она продолжала сражаться с рукавом, но пастор не делал ни малейшей попытки ей помочь.

В этот миг Рейне решился. Он подошел к толстухе сзади и, словно парус, расправил пальто. Женщина была залита потом, от нее, как от экзотического блюда, исходил острый, пряный и одурманивающий запах. Когда она в сотый раз вытянула назад руку, Рейне ловко поддел ее прорезью рукава. Рука под тканью вздрогнула, как загнанный в ловушку зверь, а женщина удивленно обернулась, чтобы посмотреть, кто ей помог.

— Вы тоже не хотите остаться на кофе?

Рейне произнес вопрос невнятной скороговоркой. Для него было очень важно что-нибудь сказать, чтобы не упускать инициативу, которую он проявил, когда помог женщине надеть пальто.

Женщина плотно сжала губы и отрицательно покачала головой.

— И я хочу уйти. Но ведь кофе можно попить и в другом месте, например в кафе или еще где-нибудь, — продолжал он. — Пойдемте?

Рейне удивлялся самому себе. Такого он не делал и не говорил никогда в жизни. Но по отношению к этой толстухе он чувствовал уверенность и знал, почему именно. Уверенности ему придавали ее беспомощность и уродство. Это не было мужество, но всего лишь уверенность труса. Было абсолютно безопасно спрашивать эту женщину о чем угодно. Если она согласится, они поболтают часок, а потом, едва придя домой, он забудет о ее существовании. Если она откажет, он забудет о ней намного раньше — едва выйдя на улицу. Только поэтому он и задал свой вопрос.

— Почему нет? Пойдемте, — ответила она.

Лицо ее при этом ничего не выражало, и это несколько разочаровало Рейне. Почему она не обрадовалась тому, что представитель противоположного пола пригласил ее в кафе? Наверняка такое происходило не слишком часто.

— Ну, тогда пошли, — решительно произнес он и, открыв дверь, придержал ее перед женщиной.

Выйдя на улицу, они направились в маленькое кафе, где часто бывал Рейне. Оно работало почти круглосуточно и служило местом встречи таксистов и дорожных полицейских. Сильный ветер швырял им в лица большие мокрые снежинки. Рейне сказал что-то нелестное о погоде, но, не желая показаться брюзгой, решил перевести замечание в шутку.

— Но я не жалуюсь. Надо радоваться даже такой погоде.

— Да, — согласилась женщина и кивнула, — этому действительно надо радоваться. — Она произнесла эти слова задумчиво и серьезно. — Надо радоваться любой погоде.

Он внимательно посмотрел на женщину. Она была выше его, и Рейне пришлось задрать голову. Она не понимает шуток? Может быть, она умственно отсталая? Но отступать было поздно, они уже стояли у дверей кафе.

Два столика маленького заведения были уже заняты. За столиком у двери сидели две женщины в полицейской форме. В глубине расположился мужчина, бездомный, судя по грязной, оборванной одежде.

Они остановились в нерешительности, и Рейне показалось, что женщина хочет уйти.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Нет, ничего, — ответила она.

Лицо ее оставалось бесстрастным, но в светло-голубых глазах явственно промелькнул страх.

Да, это заведение и вправду могло внушить страх, особенно человеку, впервые пришедшему сюда поздним вечером. Освещение было скудным, обстановка — убогой. Алкаш, наркоман, сумасшедший — или кем там еще мог быть сидевший в углу тип с длинными немытыми волосами и с ввалившимися щеками, придававшими его лицу сходство с черепом.

— Может быть, стоит пойти в другое место? Но время позднее, везде уже закрыто, да и погода не очень…

— Нет, нет, все нормально, — торопливо проговорила женщина.

Можно было, конечно, пройти дальше по главной улице и зайти в расположенный там бар. Но это круто меняло все дело. И не только в смысле дороговизны, но и в смысле их отношений. Пригласить женщину на чашку кофе в скромное кафе — это одно. Пригласить ее выпить рюмку-другую в уютный бар — это совсем другое. К тому же это был бы разительный контраст с церковью. Может быть, она трезвенница и дурно истолкует такое приглашение.

Тем временем она уже нашла свободное место и села. Рейне поспешил за ней, чтобы не упускать инициативу. Словно из упрямства желая показать, что ей не страшно, женщина села за один столик со страшным опустившимся типом. Рейне растрогала такая храбрость.

Барбро, официантка, вынырнула из кухни и, как обычно, с материнской теплотой поздоровалась с Рейне. Она повернулась к его спутнице и спросила, что ей принести. Рейне она не стала ни о чем спрашивать, так как знала, что он закажет двойной кофе без молока с двумя кусками сахара.

— Один маленький кофе со сливками и сахаром, — сказала толстуха.

— У меня нет сливок, только молоко.

— Ну ладно, значит, с молоком.

— Что-нибудь еще? Бутерброд, булочку?

Женщина вопросительно взглянула на Рейне.

— Заказывайте что хотите, я же угощаю.

— Я бы хотела что-нибудь сладкое.

— Пойдемте, вы сами выберете, что вам понравится.

Женщина поднялась и вслед за Барбро направилась к стеклянной витрине с выпечкой. Выбрав то, что пришлось женщине по вкусу, они вернулись к столику. Барбро несла тарелку, на которой уместились ромовая баба, миндальное пирожное, двойное, облитое шоколадом овсяное печенье, пуншевая трубочка и три круглых печенья. Барбро поставила тарелку перед спутницей Рейне.

Рейне, не веря своим глазам, в изумлении уставился на тарелку.

Барбро, казалось, не удивилась ничему. Гора выпечки не вывела ее из равновесия. Вероятно, она видела посетителей и покруче. Барбро принесла кофе и ушла на кухню.

Толстуха принялась за еду. Медленно, со смаком и молча. Через плечо Рейне она тупо смотрела в пустоту, словно его здесь и не было. Для того чтобы управиться с ромовой бабой, она взяла кофейную ложечку. Женщина отколупывала от пирожного крошечные кусочки и, закрыв глаза от наслаждения, отправляла их в рот.

Рейне смотрел на нее как зачарованный. Сначала он лишь украдкой бросал на нее взгляды, но потом, убедившись, что она не обращает на него ни малейшего внимания, вся поглощенная едой, стал смотреть в упор. Ему еще не приходилось встречать людей, которые с таким удовольствием жевали бы липкие сладости.

Он попытался оценить возраст своей спутницы. В полумраке церковного гардероба ему показалось, что она приблизительно его ровесница и ей около пятидесяти, но сейчас подумал, что, вероятно, она моложе. Причиной мешков и подушек на лице был не возраст, но жир, а глубокие складки вокруг рта образовались от тяжести щек, а не от дряхления кожи.

Напротив, кожа ее была абсолютно гладкой, гладкой и белой, как мрамор. Но стоило женщине напрячься, а ей каждое движение давалось с видимым напряжением, как ее кожа мгновенно, точно лакмусовая бумажка, приобретала темно-красный цвет.

Но он так и не смог понять, сколько же ей лет. С равным успехом ей могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Это была женщина без возраста. Казалось, время шло мимо нее.

Управившись со всеми пирожными и печеньями, женщина вытерла губы бумажной салфеткой и наконец взглянула на Рейне.

— Спасибо, — сказала она. — Все было очень вкусно. Давно не случалось мне есть такую вкусную выпечку.

Рейне был рад уже тому, что она посмотрела на него, но при этом напомнил себе, что ему придется расплатиться за этот праздник живота. Но ему понравилось, что женщина поблагодарила его.

— Мне казалось, что сейчас все женщины сидят на диете, — улыбаясь, промолвил Рейне.

— Я — нет.

— Но у вас проблемы с весом. К тому же эти сладости — не очень здоровая пища.

Это прозвучало наставительно. Вероятно, он задел ее за живое. «Как я бестактен», — подумалось Рейне.

— Нездоровая? — Она пожала плечами. — Меня совершенно не волнует мое здоровье, да и вес тоже.

Это неправда, подумал Рейне. Все женщины озабочены своим весом. Как и нет такого человека, который не думал бы о своем здоровье. Ну, может быть, за исключением таких типов, как тот, что сидит за соседним столиком. Впрочем, его уже вряд ли можно считать человеком. Но у этой женщины вся жизнь впереди. Она сможет достичь всего, если похудеет. Правда, по ее тону чувствовалось, что говорит она вполне искренне.

В нем вдруг вспыхнул интерес к этой женщине.

— А как, собственно, вас зовут? — спросил он и поспешно добавил: — Меня зовут Рейне, я давно должен был представиться.

— Меня зовут Ангела, — просто ответила женщина.

— Красивое имя, — сказал Рейне, энергично кивая. Он был рад, что смог сделать Ангеле искренний комплимент.

Ее имя прозвучало для него словно ключевое слово. Едва услышав его, Рейне начал говорить.

Он принялся рассказывать о себе. О своем детстве, о матери, о своем кривом и тщедушном теле. Он вдруг вспомнил такие вещи, о которых он всего минуту назад, казалось, и не знал. О самом худшем Рейне умолчал, рассказывая только то, что надо было рассказать.

Впервые в жизни он так откровенничал с другим человеком. Рассказывал вещи, о которых никогда и никому не говорил. При этом он часто употреблял ее имя. «Это не всегда было легко, Ангела», «Но я не сдавался, понимаете, Ангела». Ему было безмерно приятно произносить ее имя.

Из вежливости Рейне задал ей несколько вопросов, но она отвечала на них односложно. Он узнал только, что живет она одна, что у нее нет работы, и в этой церкви раньше она была только один раз.

Ему нравилась ее молчаливость. У него просто не хватило бы времени ее слушать. Он должен был выговориться, пока мог говорить, пока не иссякли воспоминания. Воспоминания о вещах, о которых он не мог говорить раньше. О которых не мог и не хотел думать раньше. Но все это он теперь с легкостью мог рассказать Ангеле.

И он знал почему. Потому что она одинока. Крупная, толстая женщина, которая с горя поедает пирожные. Она была так же одинока, как и он. Он многое рассказал, и она исчезнет из его жизни вместе с этим рассказом, но не передаст его дальше, потому что некому.

Рейне продолжал говорить, обращаясь непосредственно к этому большому одинокому телу.

«Оно как контейнер с радиоактивными отходами — залитый бетоном и брошенный в море», — подумал Рейне и устыдился этой мысли.

«Я вовсе ее не использую, — мысленно оправдывался он. — Она слушает меня добровольно. Я пригласил ее на кофе и пирожные, и теперь в нагрузку она целый час слушает мою болтовню».

Тем не менее его мучило смутное чувство вины. Такое же чувство было у него, когда он однажды пошел к проститутке. Она получает за это плату, думал тогда Рене, и делает это добровольно. И все же… и все же — это было неправильно. Ни один человек не должен быть для другого помойной ямой. И совершенно не важно, что проститутка получает за такое обращение.

Но теперь его несло, и он никак не мог нажать на тормоза.

Расплатившись и поднявшись, чтобы уйти, Рейне почувствовал невероятное облегчение, словно с его плеч упал тяжкий груз в сотню килограммов. Он посмотрел на толстуху, и в голову ему закралась чудная мысль о том, что эти килограммы он сбросил на нее. Так вот, наверное, она и дошла до такого безобразного веса: люди сбрасывали и сбрасывали на нее свои тяготы, рассказывая о своих бедах и заботах. «Завяжи свои заботы в старый мешок», — мысленно пропел он и снова ощутил угрызения совести.

Но ничего, сейчас они расстанутся, эта женщина уйдет, и ему больше не придется ее видеть. А скоро он ее и совсем забудет.

Они вышли из кафе и остановились на темной заснеженной улице. Не хватало только вежливого прощания.

— Мы могли бы встречаться чаще? — спросила она.

От неожиданности он не сумел скрыть изумления. Интересно, чего ей стоило это выговорить?

Как это ни странно, но в ее взгляде не было ни отвращения, ни колебаний. Она произнесла свою фразу ровным, бесцветным голосом, ничуть не изменившись в лице.

— Естественно, — ответил он. — Я вам позвоню. Вы дадите мне свой номер?

У него не было с собой ни бумаги, ни карандаша, но зато он обладал изумительной памятью на телефонные номера. Все телефоны Рейне помнил наизусть. Мало того, многие из этих номеров давно уже были не нужны, но он так и не смог вытравить их из своей памяти. Но может быть, лучше спросить, нет ли у нее карандаша, и попросить записать номер? Может быть, она не поверит ему, если он скажет, что запомнит номер.

— У меня нет телефона.

Она произнесла это таким же равнодушным тоном, каким предложила продолжить знакомство.

— Но я могу дать вам мой адрес, — быстро добавила она.

Ангела назвала улицу в пригороде.

— Можете заглянуть, когда будете проходить мимо.

Потом она повернулась на каблуках и исчезла в темноте за пеленой крутящегося снега.

Глава 3

У Рейне не было ни малейшего желания идти к ней в гости. Она жила далеко загородом. Мимо дома с таким адресом случайно не проходят и не заглядывают в гости. Надо узнать маршруты трамваев и автобусов, спланировать поездку, потратить на нее немалое время. Это целое мероприятие, вылазка за город. Для того чтобы совершить такой вояж, надо было очень захотеть, а Рейне не был уверен, что хочет.

Но, надо сказать, встреча с Ангелой задела его за живое. Он вспоминал, с каким вожделением она поглощала пирожные, как ускользнула при этом в свой внутренний мир. Вспоминал он и ее борьбу с рукавом, ее беспомощность и замешательство, пряный запах ее пота. Страх при входе в убогое кафе, решимость, с какой она в нем осталась.

В его воспоминаниях сцены с Ангелой сменяли одна другую, но он не мог вспомнить ни одного сказанного ею слова. Она вообще что-нибудь сказала? Они просидели в кафе не меньше трех часов. Он так много говорил. Неужели она не вставила ни словечка?

Из всего вечера он запомнил только две сказанные ею бесцветным голосом в снежной мгле фразы: «Мы могли бы встречаться чаще?» и «Можете заглянуть, когда будете проходить мимо».

Прошло несколько дней, Рейне стало ясно, что если он хочет снова увидеть Ангелу, то не стоит откладывать визит, чтобы приглашение не потеряло актуальности. Он не стал строить никаких особых планов, просто сел в трамвай, потом в автобус и приехал в пригород, на ту улицу, где жила Ангела.

Рейне быстрым шагом шел по улицам квартала. Он не любил пригороды. Сам он жил в темной тесной квартирке, но был рад, что проживает в большом городе.

Здесь же его окружал чуждый, враждебный мир. Между высокими домами сновали люди, приехавшие со всех концов мира. Встречались женщины с множеством детишек, с головы до пят укутанные в платки и обутые в топорные пластиковые сапоги.

Внезапно Рейне показалось, что над его головой пролетел самолет, но это, оказалось, за его спиной пронеслись двое мальчишек, спускавшихся на скейтборде с ближнего холма. Рейне отскочил в сторону, а один из сорванцов протянул руку к картонке с пирожными, которую Рейне нес с собой. Он быстро спрятал руку с картонкой за спину. Мальчишки громко расхохотались.

Стены лестничной клетки были вымазаны грязью, дверь одной из квартир — выбита. Какой-то придурок нажал в лифте все кнопки, и Рейне пришлось изрядно покататься вверх и вниз, пока лифт не остановился на нужном этаже.

Рейне помедлил, прежде чем позвонить в дверь. Ему было не очень приятно идти в гости без предупреждения. Правда, у Ангелы не было телефона, и она сама сказала, что он может зайти, когда захочет. Но кто знает, вдруг его визит окажется совсем некстати. Вдруг у нее в гостях кто-нибудь еще? Нет, опасности в этом не было никакой, но что, если она не одета? Может быть, она, как многие безработные, спит до полудня и выйдет встречать его заспанная, в ночной рубашке или нижнем белье. Эта мысль показалась ему отталкивающей и соблазнительной одновременно.

Он позвонил. Ангела была одета вполне прилично, хотя и не очень красиво. На ней была футболка и трико. Нерасчесанные волосы были стянуты розовой резинкой в узел, и прическа эта ей не шла. Она нисколько не удивилась его приходу.

— Ага, вот и вы, — только и сказала она и пошла в комнату. Обычно так впускают в дом кошек.

Ему пришлось самому искать крючок, чтобы повесить пальто.

Когда Рейне вошел в гостиную, Ангела уже сидела на диване, вернувшись к прерванному занятию: она смотрела телевизор и вязала.

Убранства в квартире не было практически никакого. Кроме дивана, прикроватного столика и телевизора — впрочем, совершенно новых, в комнате не было ничего. Ни ковров, ни занавесок, ни картин. Единственным источником света была электрическая лампочка без абажура под потолком.

— Вы только что сюда переехали?

Она кивнула, не отрывая взгляд от телевизора.

— Но вы ведь из Гётеборга, правда? У вас тамошний выговор.

— Да, но я часто переезжаю. Садитесь.

Рейне продолжал держать в руке картонку с пирожными.

— Может быть, у вас найдется кофе? Мы могли бы выпить кофе с пирожными.

Ангела сварила кофе, и они принялись его пить, сидя перед телевизором. Рейне видел, что Ангела рада его приходу. Он напряженно ждал, когда она примется за пирожные и снова погрузится в транс, как тогда, в кафе.

Наверное, Ангела действительно впала в вожделенный транс, но на этот раз не так отчетливо из-за того, что была поглощена телевизионной программой. Однако Рейне заметил, что время от времени Ангела закрывала глаза, а на ее полных жующих щеках обозначалась довольная улыбка.

Телевизионная программа прервалась на рекламу, но они продолжали пристально смотреть на экран. Когда пирожные были съедены, Ангела вновь принялась за рукоделие.

Так они и продолжали сидеть перед телевизором: Ангела вязала, а Рейне по большей части молчал.

Рейне не чувствовал неудобства, напротив, он сидел на диване, предоставив телевизору развлекать женщину. Время от времени он спрашивал разрешения переключить канал. Она кивала. Видимо, Ангеле было все равно, какую передачу смотреть.

Вязала она мастерски. Рука с крючком двигалась быстро и сноровисто. Ей не надо было смотреть на работу. Крючок двигался будто сам собой.

Так прошло около двух часов. Рейне встал и сказал, что ему пора идти.

— Можете как-нибудь еще заглянуть, — сказала Ангела, не отрываясь от телевизора.

С тех пор Рейне часто заезжал к ней. Ему нравилось сидеть на диване и смотреть телевизор, нравилось, что не надо быть милым и предупредительным. Ему нравились молниеносные движения ее вязального крючка, который жил своей независимой жизнью, куда более скорой и энергичной, чем жизнь его хозяйки. Нравилось ему и наблюдать, как Ангела ест пирожные и булочки.

Однако он больше не рассказывал ей о себе, как в тот первый раз, в кафе. Похоже, тогда он сказал все, что мог. Действительно, так выговориться можно только один раз в жизни.

Ангела о себе вообще не рассказывала. Он узнал лишь, что ей сорок два года и она до срока вышла на пенсию. Здесь, в пригороде, она поселилась недавно.

Рейне заметил, что она принимала какие-то таблетки. Можно было представить себе множество болезней, которыми можно страдать при таком ожирении, — повышение кровяного давления, астму, диабет. В ответ на его осторожный вопрос Ангела что-то буркнула о руках и со страдальческим видом потерла и помяла их, но Рейне так и не понял, что она имела в виду. Руки, наоборот, казались самой здоровой, самой живой частью ее тела.

С тех пор он вообще избегал задавать ей вопросы. Он мог себе представить, что за плечами у нее тот же тяжкий путь, что и у него, — путь, полный унижений, пренебрежительного отношения и стыда. Но кто знает, может быть, настанет день, когда она захочет все рассказать, и если в этот момент он окажется рядом, то Ангела встретит внимательного слушателя, который сохранит ее рассказ так же, как она выслушала его исповедь и сохранила ее в глубинах своего большого тела.

Однажды он принес с собой бутылку игристого вина с намерением соблазнить Ангелу. Но она решительно отмахнулась и сказала, что не пьет таких напитков.

Это была неудача. Он знал, что многие люди не приемлют алкоголь. Чего он не понимал, так это того, как такие люди ложатся вместе в постель.

Но потом Рейне вспомнил о ее слабости к сладкому и в следующий раз принес бутылку бананового ликера. Ангела отпила глоток и, ощутив сладость, просияла.

План удался на славу. Алкоголь сделал ее раскованной и доступной. Кроме того, его возбуждало, как она вытягивала губы, делая маленькие глотки.

Ангела оказалась очень застенчивой. Она не желала раздеваться под его взглядом, и ей было мало того, чтобы выключить свет в гостиной. Пришлось закрыть дверь, выключить свет в прихожей и закрыть рольставни, хотя никто не мог подсмотреть за ними в окно. В спальне должно быть совершенно темно.

Но разве в большом городе бывает полная темнота? Сквозь щели между полосками ставен просачивался свет с улицы, и Рейне видел, каким огромным было ее тело.

Стоя возле кровати, он почувствовал, как у него перехватило дыхание от такого невиданного зрелища. Внизу расстилался континент из холмов и длинных горных цепей. Между ними виднелись ущелья, овраги и пещеры, распространявшие едкий аромат индийских пряностей.

Он осторожно провел рукой по ее коже. Она оказалась мягкой и влажной. Казалось, тело Ангелы было сделано из какого-то иного материала, чем у других людей. Его собственное тело было жестким и костлявым. Когда он лег на нее, то почувствовал, как открылись его поры, словно для того, чтобы впитать всю эту влажность и мягкость.

После того он продолжал ездить к Ангеле, и их телевизионные вечера неизменно заканчивались в спальне. Банановый ликер понадобился для этого только в первый раз.

Рейне прежде не догадывался, сколько мужской силы таится в его тщедушном теле. Это было удивительное и радостное открытие. Иногда ему становилось неловко за напористость, но Ангела никогда ему не отказывала.

Правда, она никогда не проявляла инициативу, была пассивной любовницей. Во время самого акта неподвижно лежала под Рейне и позволяла делать с собой все, что он хотел. Она никогда не двигалась и всегда молчала. Лежала, как огромная белая гора со всем своим жиром, складками и бороздами. Она стала воплощением сексуальных фантазий Рейне, мучивших его, когда он был подростком. В этих фантазиях он грезил большими, толстыми спящими женщинами, которых он лапал и хватал во сне.

Пассивность Ангелы возбуждала его, делала похотливым, грубым. Он почти насиловал ее, немилосердно мял ей ягодицы и шлепал так, что сотрясался весь ее жир. Он почти до крови кусал ее жировые складки, сжимал и оттягивал ей груди. Она не жаловалась. Просто лежала и широко открытыми глазами смотрела в потолок.

Рейне стало страшно, когда он в первый раз перехватил этот взгляд. Он испугался того, что она умерла от его грубого насилия. Он стал бить ее по щекам, чтобы привести в сознание — сначала слабо, потом сильнее. Кожа щек покраснела, но Ангела продолжала смотреть в пустоту, и ни один звук не сорвался с ее губ.

Она откликнулась только после того, как он в отчаянии закричал:

— Ангела, ты жива?

— Да, да, да. — Голос ее был раздраженным и усталым, как у матери, отвечающей надоедливому ребенку.

Со временем он понял, что Ангела как бы выключала себя и становилась безжизненной, как тряпичная кукла.

Здесь все обстояло точно так же, как с поеданием пирожных. В такие моменты с Ангелой было бесполезно разговаривать, она отсутствовала, погрузившись в иной мир и оставив в этом свое бренное тело.

Сначала эта особенность очаровывала и одновременно пугала Рейне, но потом он перестал о ней задумываться. Тело, которое Ангела ему отдавала, было таким щедрым, таким небесным и манящим, что Рейне просто больше ничто не интересовало, а когда он удостоверился, что и ей не противно, он перестал об этом задумываться.

В какой-то газетной колонке, посвященной сексу, он читал советы красивой опытной женщины таким людям, как он. В газете он вычитал, что чем меньше люди думают в постели, тем лучше. Ему понравился совет, и он решил и впредь неукоснительно ему следовать.

Однако беспокойство все же не покидало его, и касалось оно не Ангелы, а его собственного поведения. Агрессивность, которую будило в нем ее пассивное тело, была ему чужда и неприятна. Сам он всегда считал себя сугубо мирным человеком. Насилие в любой форме было ему отвратительно. Он не выносил, когда матери до боли сжимали руки своих детей или когда люди без всякой причины убивали насекомых. От жестокостей порнографических журналов, которые вечно разбрасывал Туре, его буквально тошнило.

Рейне не стыдился своего поведения, но оно его немного удивляло.

«Так-так, — думал он, почесывая затылок, когда в трамвае вместе с турками, сомалийцами и боснийцами ехал в пригород к Ангеле. — Да, да. Мы еще посмотрим».

Глава 4

С тех пор как Рейне познакомился с Ангелой, он стал редко видеться с Туре.

— Давно тебя не было слышно, — сказал он однажды, когда Туре сидел у него на кухне и пил принесенное с собой пиво.

— Да и ты не показывался, — с ехидцей отозвался Туре.

— Возможно, — согласился Рейне.

— Я пару раз заходил к тебе и звонил, но тебя не было дома, во всяком случае ночами.

— Я был у Ангелы, ты же знаешь.

— Ох уж эти бабы… — презрительно фыркнул Туре.

— С Ангелой-то все в полном порядке. Мне с ней очень хорошо.

— Все бабы, — стоял на своем Туре, — шлюхи.

Это был извечный и окончательный диагноз, который Туре ставил всем без исключения женщинам. Он не шутил, таково было его твердое, непоколебимое, как скала, убеждение в том, что все женщины стали бы делать это за деньги, будь у них такая возможность.

Как-то Рейне и Туре смотрели телевизор, в программе показывали интервью с женщиной-министром. Туре подскочил на стуле и, обернувшись к Рейне, прошипел:

— Нет, ты полюбуйся на эту мелкую б…, нет, ты только посмотри!

— Помолчи, идиот, это все-таки министр, — сказал Рейне.

— Министр! Благодарю покорно! Может быть, она себя так и называет, но если бы ты вдруг оказался с ней наедине, то увидел, кто она такая на самом деле.

— Ты несешь ахинею, Туре.

— Министр? Да она соска. Посмотри на ее рот! Она шлюха, поверь мне.

Рейне сознавал, что в последнее время пренебрегает обществом Туре. Иногда ему хотелось познакомить его с Ангелой, в конце концов, это были его единственные друзья, но он боялся, что Туре не понравится его женщина.

Впрочем, было бы, наверное, хорошо, если бы Туре познакомился с такой женщиной, как Ангела. Возможно, тогда он стал бы лучше о них думать. Вообще было неудивительно, что Туре считает всех женщин шлюхами, так как ими были все женщины, которых он знал: мать, сестра, соседка, которая посвятила его в тайны плоти, когда Туре было двенадцать лет, обе его жены и взрослая дочь, проститутка из Сан-Франциско, спавшая за деньги со знаменитостями.

Если Туре познакомится с Ангелой, то, вероятно, перестанет нести вздор.

Но в конце концов Рейне отказался от этой мысли. Ангела была очень застенчива. Ангела не позволяла ему смотреть на нее голую при дневном свете и не терпела, когда он заговаривал с ней о сексе. Он дважды пытался это делать, причем вообще без перехода на личности, но оба раза она сразу же заставила его замолчать.

Рейне посмотрел на Туре, сидящего за столом перед пустой пивной банкой, небритого, с переломанным боксерским носом и ухмыляющегося только что рассказанному им сальному анекдоту. Нет, не будет он делать Ангеле такую гадость.

— Она шлюха, твоя Ангела, можешь мне поверить, — сказал Туре и открыл следующую банку.

— Ты соображаешь, что говоришь о моей суженой? — раздраженно спросил Рейне.

— «Суженой»! — прыснул Туре.

В этом возгласе слышалось скорее удивление, чем презрение.

— Да, она — моя суженая. Мы поженимся.

Он и сам не понял, как эта фраза сорвалась с его губ. Как бы то ни было, он защитил Ангелу, подчеркнув серьезность его с ней отношений.

Но для Туре и в браке не было ничего святого.

— Могу себе представить. Они все так делают. Она обдерет тебя как липку. Она зарится на твои деньги, Рейне.

— На какие деньги? У меня их отродясь не было, — возразил Рейне.

— Но у тебя есть квартира. Ей нравится твоя квартира. Подожди, она въедет сюда, а ты окажешься на улице.

— Она не имеет понятия, как выглядит моя квартира. Она здесь ни разу не была.

Это была правда. Ангела ни разу не была у него в гостях. Всегда он ездил к ней.

— Значит, она готовит что-то другое. Берегись, Рейне. Если женщина заговаривает о женитьбе, мужчина должен насторожиться.

Ангела никогда не заговаривала о свадьбе. Не говорил о ней и Рейне. Но эта мысль уже пустила корни в сознании Рейне.

Теперь он думал о том, как будет хорошо, если они с Ангелой поженятся. Он будет спать с ней в двуспальной кровати, на большом супружеском ложе посередине спальни. С обеих сторон будут стоять две прикроватные тумбочки. Сама кровать будет застелена украшенным оборками покрывалом. Такие часто бывают у супружеских пар. Они будут вместе завтракать, обсуждать газетные новости, планировать день. Они будут ходить на прогулки в Замковый парк или в кино. По вечерам она будет сидеть на его диване, вязать и смотреть телевизор.

Такой сценарий можно разыграть только здесь, в его квартире. Он не мог себе представить своего переезда к Ангеле.

Ее квартира выглядела точно так же, как и три месяца назад, когда он впервые пришел к ней в гости. Она с тех пор не купила никакой мебели, не купила ни ковров, ни люстры… правда, она связала занавески из сиреневой пряжи, и он вызвался их повесить, если она купит карниз. Вообще ее квартиру можно сделать уютной. Кухня и ванная были просторными, современными. Пол в гостиной выложен паркетом.

Мало того, у Ангелы был балкон. Теплыми летними вечерами можно было бы сидеть на балконе, пить кофе в окружении цветущей красной герани. Но Ангела не интересовалась балконом и никогда на него не выходила, потому что боялась высоты.

Они, однако, не смогут жить в квартире Ангелы. Он будет очень плохо чувствовать себя в пригороде. Рейне неизменно приходил в дурное расположение духа, едва завидев уродливые бетонные коробки. К тому же он не хотел жить вдали от города, от улиц и площадей, к которым так привык. Нет, если они поженятся, то Ангела переедет к нему.

Рейне сделал ей предложение, когда они встретились в следующий раз. Он дождался момента, когда она съела последний кусочек пирожного, облизала ложку и пришла в себя.

Ангела ответила согласием. Ее флегматичная натура не допускала сильного выражения чувств, но она подтвердила свое «да» торопливым кивком и покраснела от радости. Она была не против переехать в его квартиру, хотя ни разу там не была.

Потом какое-то время ничего не происходило. Рейне просто не знал, как люди женятся. К кому надо обращаться с таким вопросом? Он спросил Туре, который был женат дважды, но тот уже и не помнил, как это делается. Он вообще не желает даже помнить о том, что был когда-то женат, и хочет навсегда об этом забыть, сказал он другу. Так что с этой стороны ждать помощи не приходилось.

Ангела тоже ничего не предпринимала. В конце концов Рейне в одно из воскресений взял и просто пошел в церковь. На протяжении всей службы он нервничал и потел, едва дождался момента, когда органист закончил играть последний хорал, а пастор исчез в двери за кафедрой. Рейне встал и, проталкиваясь сквозь толпу уходящих прихожан, ринулся к кафедре и вошел в дверь, за которой исчез пастор. Тот как раз собирался снять с себя стихарь и удивленно воззрился на вошедшего Рейне. Он изложил пастору свою просьбу. Священник отнесся к ней вполне дружелюбно и уделил Рейне несколько минут. Они поговорили и назначили дату и время бракосочетания.

Самое важное было сделано. Правда, вторая часть, свадебное торжество, вызывала еще большие трудности. Рейне не общался со своими родственниками, и Туре был его единственным другом. От Ангелы он ни разу не слышал ни слова о друзьях или родственниках. Он спросил Ангелу, не хочет ли она кого-нибудь пригласить на торжество, но она ответила отрицательно.

Значит, праздник будет очень простым и скромным.

Они пошли к ювелиру и примерили обручальные кольца. Рейне купил темно-синий пиджак, который пришлось немного перешить, чтобы подогнать к его кривобокой фигуре, а к пиджаку белый свитер с высоким воротником. Хорошие брюки у Рейне уже были. Ангела приготовила широкое свободное летнее открытое платье в подсолнухах. Платье было красивое, хотя, пожалуй, немного простоватое. Она могла бы надеть что-нибудь более элегантное, подумал Рейне. Но, наверное, трудно подобрать одежду такому толстому человеку. Волосы Ангела, как всегда, прижала обручем.

После церемонии они зашли в кондитерскую и отметили бракосочетание вишневым тортом.

Рейне очень тревожился, что Ангеле не понравится его квартира. Это была маленькая двухкомнатная квартирка во флигеле. Единственное окно гостиной было зажато с одной стороны эркером лестничных маршей, а с другой — выступающей стеной соседнего дома. Солнце в гостиную никогда не заглядывало. В маленькой кухне была крошечная мойка и газовая плита с двумя конфорками. Холодильник стоял в гостиной. Ванна была в трещинах и пятнах ржавчины. В умывальнике было два отдельных крана — горячей и холодной воды. Смесителя у Рейне не было. В квартире уже лет тридцать не делали даже косметического ремонта — не переклеивали обои и не красили потолки.

Но Ангела не стала критиковать квартиру. Она села на диван, под ворохом старых газет нашла пульт, включила телевизор и принялась за вязание.

Она как будто и не заметила, что переехала.

Глава 5

Вскоре после того, как Ангела и Рейне поженились, он получил письмо от какого-то адвоката, который писал, что Рейне должен встретиться с ним лично для обсуждения важного вопроса. Сначала Рейне подумал, что этот вопрос связан со свадьбой. Может быть, они с Ангелой не соблюли какие-то формальности — очень уж неожиданно и гладко прошло это мероприятие.

Помучившись два дня бесплодными размышлениями, Рейне позвонил адвокату. Трубку взяла его секретарша, с которой он и договорился о встрече на следующей неделе.

Явившись в адвокатскую контору, Рейне узнал, в чем было дело.

Старшая сестра Рейне, которая воспитывалась в Дальсланде и с которой он никогда в жизни не виделся, умерла. Она была вдова, детей у нее не было, и поэтому Рейне оказался ее единственным наследником. После смерти сестры он должен был получить довольно крупную сумму.

Что он будет с ними делать? Он не мог даже толком представить себе, на что их можно потратить. Самое важное — это хорошая еда для Ангелы. Ну и, наверное, еще автомобиль.

Водительские права у Рейне были давно. Ему пришлось их получить, когда он, работая садовником, должен был водить «лендровер», использовавшийся на работе. Владелец сада, где тогда работал Рейне, оплатил его обучение на водительских курсах. Но с тех пор у Рейне не было денег на покупку автомобиля.

В следующем месяце он купил пятилетнюю подержанную «тойоту». Выглядела она как новенькая. Зеленый металлик. Сиденья песочного цвета.

За рулем Рейне не сидел уже тридцать лет. Пару дней он вставал в четыре утра, когда на улицах нет машин, и практиковался в вождении. Домой он старался вернуться, когда на улицах появлялись машины. Потом он выезжал около полудня, когда движение было не очень интенсивным. Через некоторое время, уверенно почувствовав себя за рулем, Рейне стал брать с собой и Ангелу.

Постепенно они начали совершать длительные выезды. Ангеле очень нравились такие поездки. Они никогда не покидали автомобиль без крайней необходимости: прогулки и времяпрепровождение на природе были не для них, но они с удовольствием прогуливались в машине по лесным и полевым дорогам. Ангела внимательно смотрела в окна и рассказывала Рейне, что видит. Она любила останавливаться у маленьких кафе, на аукционах, рынках и в магазинах, где продавали дешевую пряжу.

В очень хорошую погоду они останавливались в каком-нибудь живописном месте и ставили рядом с машиной походный столик и два складных стула с нейлоновыми сиденьями. Они чинно усаживались на стулья, пили кофе из термоса, и Ангела вязала.

Купив машину, Рейне потратил не все наследство сестры. Они с Ангелой купили багажник на крышу автомобиля и стали ездить по магазинам, покупая новую обстановку для квартиры. Они приобрели новую кровать, набор стульев и кресел, новый телевизор и видеомагнитофон, а также новые ковры.

Контраст между новой мебелью и убогим полом и обоями был слишком велик даже для Рейне. Он позвонил домовладельцу и поинтересовался, нельзя ли сделать ремонт. Собственно, делать его надо было уже давно, но Рейне не жаловался, и домовладелец не счел нужным настаивать. Теперь же в квартире быстро переклеили обои и настелили новые полы. На кухне установили современную плиту с четырьмя конфорками и духовкой. В ванной поменяли раковину, поставили смеситель, положили на пол плитку. Ржавую ванну заменили душевой кабиной.

Рейне не узнавал собственный дом. Ему казалось, что он не дома, а у кого-то в гостях. Каждый раз, открывая входную дверь и заходя в прихожую, он испытывал истинное потрясение. Он снова и снова забывал, как выглядит его квартира после ремонта. Старый образ накрепко запечатлелся в памяти во всех подробностях: в прихожей коричневые обои с прихотливым растительным орнаментом, большое жирное пятно на стене над диваном (он привычно прислонялся к этому месту головой, когда сидел на диване), облупившаяся краска на кухонной стене, обнажавшая пятно, похожее на львиную голову. Но стоило открыть глаза, как все это исчезало. Вокруг были синие и голубые стены, мраморные полы и незнакомая мебель. Одна квартира существовала во внешнем мире, вторая — в мире внутреннем, и обе были поразительно реальны.

Но эта новизна ему нравилась, квартира стала такой красивой.

И повсюду — на столах, на телевизоре, на видеомагнитофоне и на подоконниках — лежали вязаные произведения Ангелы. Звездочки, круги и квадраты неиссякаемым потоком выходили из ее умелых рук и ложились на все, что имело плоскую поверхность. Ее изделия висели на карнизах в виде гардин с оборками, в качестве полотенца в ванной и занавески на стенном шкафу в прихожей. В мягких, пастельных тонах были воплощены сложные рисунки, напоминающие снежинки, паутину или медуз.

Рейне не мог надивиться ее вязанию. Для него оно оставалось неразрешимой загадкой. Это, должно быть, очень сложно, но она вязала легко, не напрягаясь и даже не глядя на свое рукоделие.

Кроме вязания, она не умела ничего. Готовить она не умела. Она была не способна заполнить простейший формуляр в учреждении, не знала, как обращаться с машинами в общинной прачечной. Когда звонил телефон, она страшно пугалась и никогда не брала трубку. (Правда, ей никогда и не звонили. Обычно это был Туре, которому хотелось пообщаться с Рейне.)

Ангела не знала общепринятых социальных норм. Она никогда не разговаривала с соседями. Когда с ней здоровались на лестничной площадке, она опускала глаза и торопливо шла дальше. В магазинах она протискивалась к прилавку, не обращая внимания на очередь, и очень удивлялась, когда люди начинали протестовать. Иногда Рейне казалось, что Ангела прилетела на Землю с другой планеты.

Иногда он пытался представить себе, как она жила раньше: в детстве навязчивая опека в тесном религиозном окружении. Никаких подруг. Плен в объятиях властных родителей до самой их смерти. И наконец, свобода, с которой она не знала, что делать. Откормленная, с подрезанными крыльями, она была выпущена из клетки и попала в мир безобразных квартир и церковных кружков рукоделия.

Но он был буквально очарован ею. Ее невежество напоминало ему листы белой неисписанной бумаги или только что выпавший снег, на котором не было ни одного следа. Чистый лист, целина, на которую не ступала ничья нога. Поле нереализованных возможностей.

Ему понравилось обучать ее разным вещам.

Для начала он стал учить ее готовить. Сам он делал это охотно и с большим удовольствием. Иногда он покупал на рынке всякие приправы и пряности и готовил блюда, виденные им в телевизионных кулинарных передачах.

Ангела была способна только положить кусок маргарина на сковородку и нарезать колбасу.

Но она оказалась способной ученицей. Рейне научил ее готовить отварное мясо с хреном, голубцы и селедку с луковым соусом. Он показал ей, как красиво сервировать стол, и пытался говорить с ней во время еды, а не безмолвно и сосредоточенно запихивать в рот куски.

После короткой лекции Ангела научилась обращаться со стиральной машиной и сушилкой. Однажды она завела стиральную машину в то время, на какое записалась соседка. Та не обиделась, но Ангела совершенно пала духом. «Я всегда все делаю не так», — то и дело бормотала она, отказываясь пользоваться машиной.

Рейне пришлось буквально за руку привести ее в прачечную, показать, как работает машина, и поддержать ее похвалой. После этого Ангела снова начала стирать самостоятельно.

Несмотря на то что она была молчалива и упряма, стеснялась соседей и не умела многого из того, что обычно делают замужние женщины, Рейне не раздражался. Напротив, с Ангелой он чувствовал себя необыкновенно хорошо.

Разговаривая с Ангелой, он с удовольствием прислушивался к звукам собственного голоса — уверенного и немного шутливого, голоса, которому она с такой радостью внимала. Ему нравилось, как он берет ее за руку, обучая готовке. Любил обнимать ее за талию, когда вел ее туда, куда она не желала идти.

Он любил Ангелу за то, что благодаря ей сумел, впервые в жизни, полюбить самого себя.

Глава 6

Ангела стояла у плиты и готовила телячий рулет со сливочным соусом.

Рейне стоял у нее за спиной. Заглядывая через ее полное плечо, он время от времени шепотом давал ей ценные советы. Он не хотел быть слишком навязчивым, поэтому старался не мозолить ей глаза и как можно тише говорить. Он вмешивался только для того, чтобы придать Ангеле уверенности, а когда видел, что она справляется сама, отстранялся и умолкал.

— Перец, Ангела, — суфлировал он.

Она сделала пару оборотов ручкой мельницы и посыпала фарш молотым перцем. Рейне ободряюще кивнул:

— Еще немного.

Она еще два раза повернула ручку.

Сегодня они ждали гостей. Рейне наконец решился пригласить Туре.

Он давно хотел это сделать, но каждый раз откладывал. Сказать по правде, он немного опасался знакомить Ангелу с Туре. Грубый, презирающий женщин Туре, его сальный юмор, его неухоженность и склонность к спиртному — и рядом Ангела, застенчивая и молчаливая, становящаяся в присутствии других людей чопорной и робкой.

Но надо же было их познакомить — его единственных в мире друзей. Рейне тщательно готовился к этому вечеру, прося Ангелу быть снисходительной, а Туре — сдержанным.

Туре явился в точно назначенный час в поношенной, но безупречно свежей белой рубашке. Он был в какой-то мере трезв и принес с собой горшок с живыми хризантемами, который и вручил Ангеле. Равнодушно скользнув ничего не выражающим взглядом по цветам, она поставила их на комод в прихожей и пошла на кухню. Рейне, извиняясь перед другом, виновато пожал плечами.

Телячий рулет источал изумительный аромат. Ангела ела молча, опустив глаза в тарелку, зато Туре был в ударе и говорил за двоих.

Через некоторое время на столе откуда ни возьмись появилась бутылка водки. Вероятно, Туре держал ее в кармане пиджака.

— Теперь неси-ка нам стаканы, малышка, — сказал он Ангеле. — Или, может, тебе лучше выпить вот этого, — продолжал он, намекая на пиво в стаканах.

— Спрячь бутылку, Туре. Мы с Ангелой не пьем водку, — сказал Рейне тоном не терпящим возражений.

Но Ангела уже ухватилась обеими руками за край стола, как обычно делала, когда хотела встать, поднялась и, переваливаясь с ноги на ногу, подошла к посудному шкафу, достала оттуда водочный стакан и поставила его перед Туре. (Они купили наборы стаканов и бокалов — для вина, коньяка, ликера и водки — вместе с посудным шкафом. Ангеле очень понравился этот стеклянный шкаф, подсвеченный изнутри люминесцентными лампами.)

Туре благодарно рассмеялся и налил себе водки.

Ангела тяжело опустилась на стул и снова принялась за еду. Женщина не произнесла ни слова с того момента, когда пришел Туре.

После еды Рейне показал другу отремонтированную квартиру. Туре восхищенно кивал, все время повторяя, что просто не узнал квартиру друга.

— У нее есть денежки? — прошептал он.

Рейне не рассказывал Туре о полученном им наследстве. Он был на сто процентов уверен, что, узнай об этом Туре, он не ограничился бы просьбами одолжить пятьдесят крон, а стал бы требовать больше. Теперь он думает, что за мебель и автомобиль платила Ангела. Пусть думает.

— Так и надо поступать, Рейне, молодец.

— Теперь будем пить кофе, — коротко сказал Рейне.

Они снова уселись за кухонный стол. Ангела принесла кофейник и пирожные. Подойдя к Туре, она налила ему кофе и повернулась к гостю спиной.

Туре положил в рот кусок сахара, смачно отхлебнул кофе и громко сказал:

— Чертовски вкусный кофе и отменная еда. Ты здорово в этом петришь, толстушка.

Он радостно заржал, зажав кусок сахара беззубыми челюстями, протянул жилистую руку и ущипнул Ангелу за зад.

Реакция была такой стремительной, что ни Рейне, ни Туре не успели толком сообразить, что произошло. Казалось, рука Туре нажала невидимую кнопку, соединенную с неведомой до сих пор взрывной силой Ангелы. Едва большой и указательный палец Туре коснулись ее тела, как Ангела развернулась и с быстротой кобры влепила Туре пощечину.

Удар был так силен, что голова Туре резко качнулась в сторону, кусок сахара вылетел изо рта, а горячий кофе из чашки выплеснулся ему на лицо и на рубашку. Все произошло так быстро, что Рейне не успел ничего разглядеть, но мог бы поклясться, что в момент удара рука Ангелы была сжата в кулак.

— Боже мой, Туре, ты обжегся?

Рейне бросился к мойке и открыл кран.

— Умойся холодной водой, это помогает от ожогов.

Но оцепеневший Туре продолжал неподвижно сидеть на стуле, не отрывая глаз от Ангелы, которая, с обычной своей вязкой медлительностью, опустилась на стул. Непричесанные волосы стояли торчком и в свете люстры казались светящимся нимбом. Туре зажмурил глаза, а потом медленно их открыл, как будто для того, чтобы удостовериться в том, что он не ослеп.

— Черт возьми, — произнес он наконец, — ты с ней еще помучаешься.

В раковину мойки лилась мощная струя холодной воды. Рейне намочил кухонное полотенце и слегка его отжал.

Ангела флегматично и тщательно порезала песочное пирожное на мелкие кусочки и один за другим отправила их в рот. Было видно, как ее язык выискивает во рту крупинки сахара. Вид у нее был усталый и умиротворенный, как у кошки, поймавшей, наконец, ловкую мышку.

Втайне Рейне был страшно горд выходкой Ангелы. Нельзя так обходиться с его женой! Очень хорошо, что теперь Туре это понял. Он получил хороший урок.

— Ох, ох, ох, — бурчал Туре.

По-прежнему пристально глядя на Ангелу, он взял из рук Рейне мокрое полотенце, потом отвел от Ангелы взгляд и принялся промокать лицо.

— Возьми мою рубашку, а свою оставь, я ее сейчас замочу, — предложил Рейне.

— Не надо, я, пожалуй, пойду, — отказался Туре.

Глава 7

Наступила осень, но деревья пока не пожелтели. Они ехали по дороге, вьющейся между холмистыми полями, окаймленными хвойным лесом.

— Сверни здесь на боковую дорогу, — сказала Ангела. — Мне хочется проехать по тому лесу, он такой красивый.

Рейне свернул. Да, местность здесь на удивление красивая.

— Хорошо было бы здесь жить, — сказала Ангела.

— Ну да, — согласился Рейне, хотя ему самому больше нравилось жить в городе.

— Если бы у нас был летний домик, — мечтательно произнесла Ангела.

Но полученные по наследству деньги уже закончились, и на покупку летнего домика их не осталось.

На придорожном щите значилось: «Кафе „Деревенская изба“, 200 м». Как и ожидал Рейне, Ангеле захотелось туда заглянуть.

Кафе действительно напоминало деревенскую избу. Рейне припарковал машину во дворе.

Они вышли из машины. Воздух был прохладный, чистый, чувствовался смолистый запах огня в камине. В деревне всегда бывает холоднее, чем в городе. Ангела сразу замерзла и, неуклюже шагая, поспешила к дому. От долгого сидения у нее, видно, затекли ноги.

Убранство кафе было старомодным и уютным. Столы и скамьи из грубо оструганных досок, повсюду предметы старинной крестьянской утвари, на палке, прикрепленной к потолку, висели хлебы. В большом камине весело трещал огонь.

Рейне и Ангела оказались единственными посетителями. Молодая пара, владельцы кафе, была дружелюбна и приветлива. Муж, симпатичный парень со стянутыми в хвост длинными светлыми волосами, поставил на стол кофе и свежие булочки с кардамоном, сел за соседний столик и заговорил с гостями. Он рассказал, что они с женой приехали сюда из города, отремонтировали старую хибару, открыли кафе и вполне довольны жизнью. В кухне они увидели стройную молодую женщину, жену хозяина, в длинном фартуке. Время от времени она вставляла словечко в разговор и шутила с гостями, продолжая греметь противнями и сковородками.

На печке грелась большая черная кошка. Рейне потянулся к ней, чтобы погладить, но кошка спрыгнула с печки и убежала. Потом они увидели ее на полу — она терлась о ножку стола. Рейне наклонился и хотел все же приласкать грациозное животное, но опять неудачно. Кошка оказалась очень пугливой.

Ангела, как всегда, сидела молча и не принимала участия в разговоре. Тем не менее Рейне думал, что ей полезно показываться на людях. Она и так постоянно сидит дома.

Кошка вдруг, словно ниоткуда, вспрыгнула ей на колени и уютно на них устроилась. Ангела принялась поглаживать ее. Рейне удивленно воззрился на жену, а хозяин продолжал говорить о проблемах со строительством.

Ангела ритмично, почти грубо гладила кошку по спине своей похожей на подушку ладонью. Движения подчинялись жесткому, неизменному ритму, и большой, красивой черной кошке это, очевидно, нравилось. Она утробно мурлыкала, закрыв глаза. Усы подрагивали в такт ее урчанию. Кошка была черна как уголь.

— Вы живете где-то здесь? — спросил хозяин.

— Нет, нет. Мы живем в городе, среди камней и асфальта, — ответил Рейне, который зачарованно смотрел на жену и кошку.

Ласка Ангелы поразила его. Она никогда не гладила Рейне. Сама она не возражала против того, чтобы гладили ее, но никогда не ласкала мужа. Ни разу за все время, что они вместе, она не приласкала его. Рейне часто видел, как жены целуют мужей при встрече или при расставании, но Ангела до сих пор ни разу его не поцеловала.

Он понимал, что это трудно — начать целоваться в зрелом возрасте, если никогда не делал этого раньше. Это было просто отсутствие привычки. Но тем не менее… Все же они муж и жена.

Он вдруг поймал себя на мысли о том, что очень хочет оказаться сейчас на месте кошки, и даже попытался представить себе, как Ангела гладит его по обнаженной коже, а ее толстые пальцы ласкают его член.

— У вас нет домика в здешних окрестностях? — спросил хозяин.

— Нет, но мы только сейчас, в машине, обсуждали с женой этот вопрос, — ответил Рейне. — Как раз говорили, что хорошо бы иметь здесь домик. Моей жене очень нравится жить на природе. Правда, Ангела?

Ангела молча кивнула, продолжая гладить кошку.

— Здесь недалеко, в лесу, есть один домик, — сказал хозяин кафе. — Вы можете дешево снять его на весь год, если будете присматривать за ним, чтобы он не пришел в упадок. Дом принадлежит одной пожилой паре. Когда муж вышел на пенсию, они уехали в Испанию. Купили себе квартиру в Марбелье. Дом они продавать не захотели, потому что неизвестно, как сложится жизнь, — вдруг придется вернуться. Построили они этот дом давно, когда только что поженились. Дом хорош — двухэтажный, с большим ухоженным участком, и место очень живописное. Если хотите поехать и посмотреть, то у нас есть ключ.

Рейне снова посмотрел на Ангелу. Она радостно кивнула.

— У меня нет времени поехать с вами, но вы и сами легко его найдете, — сказал хозяин. — Сейчас поедете направо, выедете на шоссе. Проедете три километра и свернете влево, на лесную дорогу.

— Что скажешь, Ангела? Предложение заманчивое. Надо ехать сейчас, пока не стемнело.

— Мы закрываем в шесть, но сегодня закроем позже, — произнес хозяин.

На улице уже смеркалось, над лугами стелился легкий туман. Рейне поставил счетчик на ноль и, действительно, ровно через три километра увидел немощеную дорогу с глубокими, выдавленными в глинистом грунте колеями. Дом, по счастью, находился недалеко, в нескольких сотнях метров от поворота.

Дом показался им просто замечательным — маленький, но высокий, выстроенный в альпийском стиле. За домом был виден покрытый лугом склон. Сочная зеленая трава блестела от вечерней росы. По обеим сторонам стояла глухая стена вековых елей.

К лугу был обращен маленький балкон, покоившийся на мощных наклонных балках. Дом был построен из толстого бруса и чудесно смотрелся на фоне еловых стволов. С этой стороны он был похож на птичье гнездо или на игрушечный домик.

Рейне отпер дверь, и через тесную прихожую они прошли в длинную, отлично оборудованную кухню с водопроводом и холодильником. К прихожей примыкали туалет и душ. Остальная часть первого этажа представляла собой одну большую комнату с открытым камином и деревенской мебелью.

На второй этаж вела крутая лестница. По обе стороны от узкого коридора располагались две спаленки с косыми стенами. Коридор заканчивался застекленным выходом на балкон.

Идя по дому, Ангела открывала шкафы и выдвигала ящики, гладила ладонью деревянную мебель. Видно было, что она восхищена.

Рейне спустился вниз и осмотрел сарай с тремя дверями — в одном помещении хранились дрова, в другом — косилка и прочий инвентарь, а в третьем находилась маленькая мастерская с верстаком.

В кафе они вернулись, когда уже совсем стемнело. Дымка над лугами сгустилась в настоящий туман, стелившийся в двух метрах над землей. Ветер совершенно утих.

— Какой хороший домик, — сказала Ангела. — Как ты думаешь, какую с нас запросят цену?

— Посмотрим.

— Там так тихо и мирно, кругом лес, и никаких соседей, — продолжала Ангела. — А какой большой участок. Правда, придется косить траву.

— Для этого у нас будет масса времени, — сказал Рейне.

— Да, верно, — отозвалась Ангела.

Рейне вдавил тормоз в пол, прежде чем успел сообразить, что случилось.

В свете фар на дороге, прямо перед машиной произошло какое-то движение, внезапно возникло что-то темное и неровное. Ангела пронзительно вскрикнула.

— Что это было? Мы на что-то наехали?

Машина остановилась. Ангела всем своим громадным телом прижалась к Рейне, крепко ухватившись за его правую руку. Он чувствовал, что ее бьет сильная дрожь.

— Наверное, это какой-то зверь. Судя по всему, небольшой. Заяц или барсук. Сейчас выйду и посмотрю.

Взяв фонарик, он вышел из машины. На дороге он увидел следы крови, но никакого зверя рядом с машиной не было.

— Пойду посмотрю, — сказал он.

— Я пойду с тобой, — жалобно пискнула Ангела.

— Нет, думаю, тебе надо остаться. Посиди в машине. Я включил аварийную мигалку.

Светя фонариком, он пошел вдоль кровавого следа. След вел назад, туда, откуда они ехали, и исчезал в кустах, росших на обочине дороги.

Рейне направил луч под ветви.

Под ними шевелился кто-то — медленно и неуклюже. Рейне отодвинул в сторону ветви и присмотрелся.

Сначала он не понял, что это за зверь. Существо выглядело как-то странно. Потом до Рейне дошло, что это кошка. Задняя часть ее тела была практически полностью раздавлена — задние лапы и туловище, из разорванного брюха вываливались коричневатые внутренности. Невероятно, но животное было еще живо, хотя от него осталась всего половина.

Но кошка жила и даже двигалась. Опираясь на грудь и передние лапы, она поползла навстречу Рейне.

Ее надо убить. Сейчас он вернется к машине и возьмет какой-нибудь тяжелый инструмент. Подойдет большой гаечный ключ. Но пока он будет ходить, кошка, пожалуй, спрячется, и ее придется долго искать. Да и Ангела попросится пойти с ним, а он ни в коем случае не хотел, чтобы она все это видела.

Он посветил фонарем и огляделся. Он почти сразу нашел подходящий камень. Потом залез под куст и, положив левую руку на спину животного, прижал его к земле. Кошка подняла голову и оскалила зубы. Но вместо грозного урчания из пасти выступила красноватая пена. Рейне трижды ударил кошку камнем по голове.

Покончив с этим, Рейне отвернулся от мертвой кошки. Надо немного успокоиться, прежде чем возвращаться к Ангеле.

Потом ему пришло в голову, что, возможно, на кошке есть ошейник с именем владельца, которого следовало бы поставить в известность о происшествии. Он обернулся и снова осмотрел трупик. Трудно было узнать в этом обрубке кошку.

Ошейника не было. Кошка оказалась черной.

— Рейне!

В голосе Ангелы, похожем на вскрик птицы, слышалось такое отчаяние, словно они заехали бог весть куда.

Он вышел на дорогу. Машину было не видно за туманом. Аварийная сигнализация мигала, как маячный огонь.

— Ты что-нибудь нашел? — спросила Ангела. Она стояла спиной к машине, подняв воротник пальто. Ей было холодно и страшно.

— Нет.

Он не хотел, чтобы она знала. Он вдруг вспомнил, как она гладила в кафе черную кошку. До кафе оставалось еще около двух километров. Уходят ли кошки, гуляя, так далеко от дома? Но, в конце концов, в мире много черных кошек.

Они сели в машину. Рейне испытывал тошноту.

— Почему мы не едем? — спросила Ангела.

Рейне включил зажигание и тронул автомобиль с места. Теперь он ехал очень медленно. Свет фар, казалось, отскакивал от непроницаемой стены белесого тумана, похожего на пустой киноэкран, на котором Рейне напряженно ожидал появления еще какого-нибудь зверя.

Потом туман вдруг закончился. Воздух снова был чист и прозрачен.

— Тебя так долго не было, — жалобно заговорила Ангела. — Я начала волноваться — куда это ты запропастился? Я даже боялась, что с тобой что-то случилось. Хотела уже идти тебя искать.

Эти слова согрели его сильно стучавшее сердце. Рейне улыбнулся:

— Я пошел в лес и стал искать там раненого зверя. Но он, вероятно, ушел. Зверек наверняка был небольшой. На наше счастье, это был не лось, иначе нам бы плохо пришлось.

Вход в кафе «Деревенская изба» был закрыт. Они обогнули кухню и постучали в заднюю дверь.

Молодая чета стояла у плиты. Пахло чем-то вкусным.

— Жарим на завтра фрикадельки для бутербродов, — сказала хозяйка. — Заходите, попробуете.

Они вернули ключ, уселись на скамью и получили по тарелке с фрикадельками.

В старой деревенской кухне было очень уютно.

Молодые хозяева делали ремонт очень осторожно, сохранив дровяную плиту, кухонные шкафы и деревянную обшивку стен. На окнах висели гардины в мелкую клетку.

— Как вам понравился дом? — спросила женщина.

— Он просто чудесный, — ответил Рейне с полным ртом фрикаделек.

— Очень красивый, — добавила Ангела.

Рейне показалось, что жена каким-то странным взглядом смотрит на его руку. Он скосил глаза и увидел на рукаве цепочку кровавых пятен. Он не сразу понял, что это кошачья кровь. Он быстро закатал рукав рубашки и снова посмотрел на Ангелу. Нет, кажется, она ничего не поняла.

— Как у вас здесь тепло и уютно, — сказал он. — Да, домик нам действительно понравился. Он в полном порядке, а какой прекрасный участок.

— Может быть, вы хотите позвонить владельцам? Мы дадим вам номер телефона, — сказал мужчина.

— Надеюсь только, что плата окажется не чересчур высокой для нас, — промолвила Ангела.

Через дверь Рейне заглянул в зал. Свет там был выключен, но помещение освещалось красным пламенем огня в камине.

Он окинул взглядом все углы, заглянул под столы и скамьи. Кошки нигде не было.

Глава 8

В следующем году Ангела забеременела.

Беременность была почти незаметна из-за невероятной толщины будущей матери, но ребенок жил в ее чреве. Рейне видел его на экране, когда Ангеле делали УЗИ. Положив ладонь на живот жены, он ощущал толчки — трепещущие нерегулярные движения — как взмахи лапок или крылышек.

Акушерка задала Ангеле и Рейне множество вопросов. Ангела не выносила вопросов, отвечала односложно, а на некоторые вопросы вообще не реагировала, уставившись на свой живот.

— Тебе следовало бы быть любезнее с акушеркой, — сказал Рейне, когда они вернулись домой.

— Почему?

— А почему ты так нелюбезна?

— Она все чего-то вынюхивает. Слишком много спрашивает.

— Но это ее работа. Она должна знать, как протекает беременность, понимаешь?

— Это ее не касается, — упрямо ответила Ангела.

— Она хочет, чтобы было лучше и тебе и ребенку.

Ангела надула губы и замолчала. Она была явно не в настроении от осмотра.

— Она спросила тебя, не принимаешь ли ты какие-нибудь лекарства, а ты сказала, что нет, — добавил Рейне.

— Да.

— Но ты же принимаешь какие-то таблетки? Для рук или для чего-то там.

— Я их больше не принимаю. Бросила, как только поняла, что беременна.

— Хорошо. Я думаю, что они тебе вообще не нужны. Кажется, руки у тебя в полном порядке.

— Я никогда не говорила, что моим рукам чего-то не хватает.

— Зачем же ты их тогда принимала?

— Это витаминные таблетки, только и всего.

— Но тогда ты могла бы принимать их и дальше. Витамины полезны всем.

— Я сама знаю, что мне полезно, а что — нет, — огрызнулась она.

Рейне прекратил спор. Он слышал, что беременные женщины очень легко раздражаются от любого пустяка.

Акушерка сказала, что на следующей неделе хочет поговорить с отцом.

(Ангеле не разрешили пойти на прием вместе с Рейне, и это ей очень не понравилось. «Что такого вы там будете обсуждать, чего мне нельзя слышать?» — недоверчиво спросила она. «Это беседа с отцом, — объяснил ей Рейне. — А ты, между прочим, будешь матерью, Ангела, а не отцом. Это будет разговор между будущим отцом и акушеркой».)

— Нет, у нее не наблюдается особых перепадов настроения, — ответил Рейне на вопрос акушерки. Он не хотел выставлять Ангелу в дурном свете.

— Для беременных женщин раздражительность — это нормальное состояние, — сказала акушерка и улыбнулась.

У нее была широкая, от уха до уха, улыбка, слишком широкая для ее миловидного лица, причем она вдруг без всякого предупреждения бесследно исчезала, словно ее выключали. Впечатление от этого мгновенного перехода было поразительным.

— В конце концов, вашей жене уже сорок четыре года, поэтому она нуждается в самом пристальном наблюдении, — с полной серьезностью и без улыбки продолжила акушерка.

— Вы хотите сказать, что она слишком стара для рождения ребенка? Вы верите, что она перенесет беременность и роды? — робко спросил Рейне.

— Такие старые первородящие действительно большая редкость, но я думаю, что она справится.

Лицо акушерки снова взорвалось ослепительной улыбкой.

Рейне не пришлось ни о чем заботиться. Когда пришло время, Ангела приняла это событие в своей жизни так, словно деторождение было самым привычным для нее делом. Она восприняла роды как труд — целеустремленно, спокойно и умело. Когда схватки усиливались, лицо Ангелы бледнело, но ни одна жалоба не сорвалась с ее губ. Когда же Рейне взял ее за руку, она раздраженно ее отдернула, процедив сквозь зубы «Не сейчас», как будто Рейне просил о помощи, а не хотел ее предложить.

Рейне посмотрел на часы, чтобы понять, сколько времени продолжаются схватки — или сокращения, как называла их акушерка, — лихорадочно соображая, чем может помочь жене. Сама Ангела никогда не носила часов. Он купил ей хорошие часы с секундной стрелкой, но она так ни разу их и не надела.

— Эта схватка была очень долгой, — сказал он, когда Ангела снова порозовела, пережив очередную схватку. — Ты держишься молодцом, Ангела.

Она бросила на него усталый и презрительный взгляд и закрыла глаза, готовясь к следующему кругу испытаний.

Ангела лежала на обычной больничной койке, укрытая зеленой эпонжевой тканью. Зловещего вида акушерское кресло стояло рядом. У окна находилось что-то вроде пластикового аквариума на колесах. Было очень странно видеть кроватку для человека, которого еще не было на свете. Утомленный бессонной ночью, нервничавший Рейне временами забывал, зачем они вообще здесь находятся, но стоило ему увидеть аквариум, как он тотчас вспоминал о ребенке, который вот-вот должен родиться на свет.

Акушерка расхаживала по залу между Ангелой и другими роженицами. В очередной раз осмотрев Ангелу, акушерка велела ей перейти на акушерское кресло. Рейне окатило холодом. Срок настал. Перед его внутренним взором предстало лоно Ангелы, это мифическое таинственное лоно. И вот теперь, в свете хирургической лампы, из этого лона, словно актер на сцену из-за сомкнутых бархатных занавесей, на свет выйдет его дитя.

Но Рейне было не суждено увидеть этот спектакль. Ангела наотрез отказалась переходить на кресло. А когда все же согласилась это сделать, потребовала, чтобы Рейне вышел прочь из родильного зала.

Его робкие просьбы и удивление акушерки не возымели никакого действия.

— Уйди, — повторяла она. — Я так не могу. Уйди.

— Но, Ангела, тебе не кажется, что мне лучше… мне так хотелось…

— Не сейчас, — отрезала она.

Он вышел из родильного зала. Сел в вестибюле на кушетку и принялся машинально листать какие-то женские журналы. «Праздничный наряд из шелестящего шелка», «Итальянское приглашение», «Весенний салат с артишоками и крабами».

До его слуха донесся детский крик. Где это? В боксе Ангелы или нет? Никто его не звал.

Он принялся перебирать газеты. Потные от волнения пальцы прилипали к страницам. «Знаете ли вы, что в Лондоне в моду вошли маленькие зажимы для волос?», «Несмотря на мою известность, мне всегда приходилось бороться с заниженной самооценкой»…

Громкий шепот заставил его вздрогнуть от неожиданности.

— Идите сюда, я покажу вам что-то прелестное.

Акушерка стояла в дверях, смотрела на Рейне и заговорщически подмигивала.

Едва передвигая мгновенно ставшие ватными ноги, он направился в родильный зал.

Ангела снова лежала на койке, держа в руках ребенка, завернутого в хлопчатобумажное одеяло. Рейне склонился над свертком.

Маленькое личико было темно-лилового цвета. Черт лица еще не было — сплошные борозды и складки, как на измятом листке бумаги. Из конверта виднелась просто-таки неземная ручка с крошечными пальчиками, чертившими в воздухе какие-то магические знаки. Щель, оказавшаяся ртом, открылась и издала звук, похожий на немного гнусавый писк игрушечной резиновой утки.

— Кто это? Я имею в виду, мальчик или девочка? — спросил Рейне.

— Мальчик, — ответила Ангела.

Внутри у Рейне что-то перевернулось. Акушерка подняла жалюзи, и в бокс хлынул солнечный свет.

Рейне пришел в себя. Так, значит, сейчас уже день? Он был уверен, что на дворе еще ночь. Который теперь час — утро, полдень, вечер?

Он ведь совсем недавно так часто смотрел на часы, но, как это ни парадоксально, не знал, сколько времени. Все время, пока продолжались роды, он жил в какой-то своей системе отсчета времени, в ритме повторяющихся схваток. Теперь он вспомнил, что это была альтернативная возможность измерять время.

Но все же который теперь час? Да вообще, какое сейчас время года?

Глава 9

Теперь у Рейне было все: жена, сын, машина и дача (они с Ангелой сняли дом в лесу). Рейне, всегда считавший себя нелюдимым и одиноким человеком, внезапно ощутил себя вполне нормальным членом общества. Общества женатых мужчин с детьми, машинами и домами. Людей, к которым обращались газеты: «Время пересмотреть кредиты!», «Какая погода светит вам в отпуске?», «Вернем себе радость секса!». Рейне стали интересовать вопросы, которые прежде либо его совершенно не занимали, либо обостряли чувство собственной неполноценности.

Но теперь он стал одним из обычных, нормальных людей, людей, которые по субботам стоят в очередях у касс супермаркетов. В легкой одежде спортивного стиля они с Ангелой не спеша ходили по нему с детской коляской и тележкой для покупок. Они покупали памперсы в экономичных упаковках, белую дачную мебель из пластика, дрель, сверла, бильярд и модные бейсболки. Они ничем не отличались от множества других семей, в которых мужья и жены спорили друг с другом, в которых матери то и дело окриками останавливали детей: «Натали, иди сюда, не то я тебе задам!», «Ванесса, положи эту штуку на место, я тебе говорю!». Чем нежнее имя ребенка, тем более возмущенный окрик. Рейне и Ангела листали каталоги увлечений и читали в газетах отчеты о результатах тестирования маринованной селедки, раков и гриля.

Однажды, в воскресенье, они поехали на дачу — Рейне, Ангела и Бьярне. (Мальчика назвали в честь брата Ангелы. Рейне до этого не знал, что у Ангелы есть брат, но очевидно, что он был, и, хотя Ангела с ним не зналась, она, видимо, его любила, если захотела назвать сына его именем.) По дороге они заехали на заправку. Вдали слышался звон церковных колоколов.

Ангела вытащила Бьярне из детского кресла и, устроившись на заднем сиденье, принялась его кормить. Она делала это очень охотно и почти везде: в кафе, супермаркетах и на садовых скамейках. Она, обычно такая застенчивая, могла не моргнув глазом распахнуть блузку, расстегнуть застегивающийся спереди бюстгальтер для кормящих матерей и выпростать грудь — большую, тяжелую, ослепительно-белую (как будто сквозь кожу проступало переполнявшее молоко) — и дать ее младенцу на виду у всего честного народа. Рейне не возражал. Он гордился женой и сыном, и эта евангельская сцена умиляла его еще больше, когда разыгрывалась в общественном месте.

Когда он заправлялся, на его плечо легла чья-то рука.

— Привет, собираешься на прогулку?

Рейне обернулся и узнал человека, с которым они обычно вместе заполняли лотерейные билетики в одной табачной лавке. Они ставили крестики в табличке, обменивались замечаниями по поводу возможных выигрышей, говорили о футболе и всякой всячине. Вспомнил Рейне и восхитительный аромат табака, трескучий скрежет игральных автоматов и звон дверного колокольчика, когда входили и выходили покупатели. С тех пор утекло много воды, но того человека Рейне очень хорошо помнил.

— Куда путь держишь? — спросил человек.

— За город. Мы сняли в лесу дачу.

Рейне махнул шлангом в неопределенном направлении и вставил наконечник шланга в гнездо.

— Твоя машина? — Давний знакомец обошел автомобиль, вслух восхищаясь зеленым металликом. Машина была только что вымыта и отполирована. Они с Ангелой всегда ездили на одну и ту же мойку.

— Конечно, это моя машина, — ответил Рейне.

Только теперь человек заметил на заднем сиденье Ангелу с ребенком. Его румяная жена выглядела просто восхитительно в своем голубом пальто.

— Значит, едешь с семьей на дачу? — спросил человек.

— Именно, — ответил Рейне. — Хотим пару дней, пока хорошая погода, побыть на даче с малышом.

Мужчина серьезно кивнул, помолчал и сказал:

— Значит, в конце концов тебе повезло и ты сорвал крупный выигрыш?

Рейне вспомнил табачную лавку и их фантазии о том, на что они потратят деньги, если им повезет. Он рассмеялся:

— Нет, нет. Получил небольшое наследство от сестры.

Сзади нетерпеливо посигналили, и разговор пришлось закончить.

Но встреча с давним приятелем надолго запечатлелась в памяти Рейне. Он посмотрел на себя глазами постороннего человека: счастливый муж, едущий на дачу с женой и сыном. Он вспомнил слова знакомого: «Тебе повезло и ты сорвал крупный выигрыш?» Он должен был ответить «да». «Да, я крупно выиграл. Мне пришлось долго ждать, но в конце концов я выиграл».

Глава 10

Материнство до неузнаваемости преобразило Ангелу. Она стала жизнерадостнее, живее. Она стала меньше вязать и реже сидела перед телевизором. Это и неудивительно, так как забот у нее прибавилось. Для прежних занятий она могла выкроить лишь часок-другой, пока малыш спал.

Она перестала есть пирожные и сладости в прежних огромных количествах. Ей пришлось купить новую одежду, потому что старая висела на ней теперь как мешок. Лицо ее приобрело контуры, выступил небольшой, но решительный подбородок, который придавал Ангеле пикантность, но немного пугал Рейне.

Временами Рейне вспоминал прежнюю Ангелу, ее пустой, направленный на телевизионный экран взгляд, механически орудующие вязальным крючком руки, направленный внутрь взор и отсутствующий вид, когда она ела пирожные. Казалось, Ангела наконец пробудилась после долгого мертвого сна.

Да, материнство сильно ее изменило. Он тщательно проштудировал брошюру «Как стать отцом», которую дала ему акушерка во время беседы, и был подготовлен к переменам. Из брошюры он узнал также, что после родов у женщины может ослабеть половое влечение.

Особым влечением, насколько он мог судить, Ангела и раньше-то не отличалась, но от секса никогда не отказывалась. Она его покорно принимала. Всегда была под рукой. Рейне довольствовался этим и никогда не требовал большего.

Рейне очень долго ждал, прежде чем решиться на близость с Ангелой после родов, но она сразу же сказала ему «нет». Никаких объяснений, никаких извинений — только тихое, но твердое «нет». С тех пор это повторялось каждый раз, когда Рейне пытался сблизиться с ней.

Не было никакого смысла ставить ей это в упрек.

Очень редко, особенно когда Ангела кормила малыша, Рейне ощущал легкий укол в сердце, словно крошечная птичка клевала его в грудь.

Может быть, это была зависть к Бьярне, которому Ангела не возбраняла прикасаться к своему телу? Неужели он ревнует жену к собственному сыну?

Нет, для такой ревности он был чересчур счастлив. Он больше прежнего любил Ангелу и безмерно любил Бьярне. Он любил их вместе, как единое живое существо. Они же всегда вместе, они неразделимы — мать и дитя.

Он подождет. Ему некуда спешить. Счастливый человек никогда не спешит.

Все лето они провели на даче. Бьярне обычно лежал в траве на одеяле, Ангела, в бейсболке, сидела рядом в открытом летнем платье. Руки, занятые вязаньем, сновали на ее коленях, как два мелких зверька. Рейне работал либо в мастерской, либо на участке. Вокруг их маленького рая, словно стена из зелени и птичьего чириканья, стоял густой темный лес.

Здесь они были наедине с собой. То же самое можно было бы сказать и об их житье в городской квартире, но там были чужие люди на улице и соседи на лестничной площадке. Здесь, за городом, их уединение было более полным, как и их единение. Он, она и дитя. И больше никого.

Время от времени они ездили за покупками в соседний поселок. Когда же шел дождь и дом казался им слишком тесным, а лес слишком мрачным, они путешествовали по окрестностям.

Однажды они заехали в «Деревенскую избу», чтобы попить кофе у камина. Ангела уселась возле камина, держа на коленях Бьярне. К ним подошел хозяин, поздоровался, подивился малышу и спросил, нравится ли им дом.

Ангела сняла с малыша курточку — у огня было жарко, — а Рейне, посмотрев на жену, вдруг вспомнил, как она гладила черную кошку, устроившуюся у нее на коленях.

— У вас не было раньше кошки? — спросил он.

— Вон той? — ответил хозяин и указал на окно, из которого Рейне увидел расхаживавшую по двору серую полосатую кошку. Временами она останавливалась у столиков под зонтиками и терлась об ножки.

— Нет, я помню, что у вас была черная кошка, совершенно черная.

— Может быть, — сказал хозяин. — Здесь бегает много разных кошек. Одни появляются, другие исчезают.

В то лето они еще пару раз заезжали в кафе, и каждый раз Рейне искал глазами черную кошку, но ее не было.

Однажды он услышал, как Ангела пела.

В тот момент он стоял на стремянке и чинил водосток на крыше. Ангела сидела на одеяле в тени дерева, опершись спиной о ствол. Она высоко поддернула юбку и раскинула в стороны толстые ноги. Запеленатый Бьярне лежал на них и тихо плакал. Мать только что его покормила, и ему следовало бы спать, но он почему-то никак не мог успокоиться. Ангела ритмично похлопала его по попке и неожиданно начала петь.

Рейне чуть не упал с лестницы, так его удивило это пение. Ангела пела «Ты чудный мой хрусталик». У нее оказался чистый, звонкий, переливчатый и глубокий голос. Говорила она совсем по-другому — монотонно, бесцветно, почти как робот.

Рейне спустился со стремянки и хотел подойти ближе, чтобы лучше слышать чудное пение, но потом остановился. Это была такая мирная сцена. Ангела выглядела совершенно счастливой, да и Бьярне успокоился и уснул.

За обедом он нерешительно сказал:

— Я слышал сегодня, как ты поешь. Это было так красиво.

— Я не пела, — ответила Ангела и опустила глаза.

— Да нет же, это была старинная народная песня, правда? Я и не знал, что у тебя такой чудесный голос.

— Я не пела, — упрямо повторила Ангела.

Он и в самом деле был готов этому поверить. Голос, каким она сказала «Я не пела», был таким же невыразительным и плоским, как стена. Певческий же ее голос обладал поистине трехмерным объемом, куда, казалось, можно было войти.

— Не надо стесняться этого, Ангела. Ты действительно очень хорошо поешь, — заверил он ее.

Ангела покачала головой и не произнесла больше ни слова.

После обеда, когда Рейне искал в мастерской какой-то инструмент, он увидел, как Ангела с Бьярне на руках идет по лужайке. Немного погодя она прошла мимо сарая, катя перед собой коляску.

— Мы пойдем гулять, — крикнула она мужу.

Рейне вышел из мастерской и взглядом проводил их. Это было так необычно. Ангела никогда не гуляла с ребенком. В хорошую погоду коляску со спящим в ней Бьярне просто ставили под дерево. Если же они хотели погулять за пределами участка, то пользовались для этого машиной.

— Куда ты идешь? — крикнул Рейне, но Ангела уже вышла с участка и с трудом катила коляску по ухабистой дороге, соединявшей их участок с шоссе.

Ну ничего, скоро она выйдет на ровную дорогу, а там ей будет легче катить коляску. Но там намного опаснее. Дорога была узкая, со сравнительно плохой видимостью. Машины гоняли по ней с сумасшедшей скоростью. Рейне снова вспомнил задавленную им черную кошку.

— Будь осторожна, иди только по обочине! — во весь голос крикнул он ей вслед.

Рейне снова принялся чинить водосток. Закончив работу, он заварил себе чашку кофе и сел с ней на балконе. Ангела не возвращалась. Рейне не на шутку стало беспокоить долгое ее отсутствие. Из-за полноты она не могла долго ходить пешком. Может быть, она решила где-нибудь посидеть и отдохнуть. Едва ли она могла остановиться и с кем-нибудь заговорить. Она не разговаривала с незнакомыми людьми.

Он спустился на кухню и вымыл чашку. Почему она не возвращается? Уж не случилось ли чего?

Он прождал три часа, потом сел в машину и отправился на поиски. Проехав пару километров, он увидел жену. Она шла посреди дороги, склонившись над коляской. Шапочка ее сбилась на затылок, футболка промокла от пота. Ангела совершенно выбилась из сил.

— О, как я устала, — простонала она, когда Рейне вышел из машины и помог ей сложить коляску.

— Должно быть, ты ушла слишком далеко, — сказал Рейне.

— Очень далеко. Какое счастье, что ты за нами приехал.

Рейне открыл заднюю дверь, и Ангела села в машину с Бьярне на коленях. Рейне положил сложенную коляску в багажник, сел за руль и поехал домой.

— Какое счастье, что ты приехал, — снова повторила Ангела.

Она наклонилась вперед, протянула руку и влажной ладонью провела по щеке Рейне.

В один день Ангела сделала три вещи, которых не делала никогда: она пела, прогуливалась пешком и приласкала мужа. Это было многообещающе.

Правда, следующих пеших прогулок не последовало. Ангела, видимо, решила, что с нее хватит и одной. Не было больше никаких нежностей. (Может быть, тогда, в машине, ему это просто почудилось, а на самом деле она просто решила согнать муху с его щеки.)

Но Ангела стала дружелюбнее и, пожалуй, более открытой.

Время от времени она пела. Когда укладывала Бьярне спать или кормила его. Он слышал ее пение издалека — из спальни на втором этаже, когда был в гостиной, или с лужайки, когда возился в мастерской.

Если он хотел дольше слушать пение жены, то должен был оставаться на месте. Если он приближался, Ангела тотчас замолкала. Когда он хвалил ее, она лгала, говоря, что вовсе не пела.

Глава 11

В конце лета появились проблемы.

У Бьярне заболел живот. От этой боли ребенок душераздирающе кричал. Пеленки были пропитаны водянистым зловонным калом.

Как раз в это время Ангела начала понемногу прикармливать мальчика фруктовым пюре. Она решила, что Бьярне его не переносит, и исключила из рациона. Но это не помогло. Все проходило напрямую, словно у Бьярне был не длинный извилистый кишечник, а прямая короткая трубка, соединяющая рот и задний проход.

Скоро Бьярне, видимо, понял, что есть бессмысленно, и вообще отказался принимать пищу. Он исхудал, щечки утратили румянец и покрылись сероватой бледностью.

Все это сильно огорчило сестру из детского центра.

— У вас хватает молока? Надо что-нибудь добавлять.

— У меня столько молока, что хватит на всех детей в округе, — с обидой в голосе ответила Ангела, кивнув в сторону двери, за которой ожидали своей очереди красивые молодые мамаши с детьми.

Медсестра бросила взгляд на груди Ангелы — два дирижабля, готовые разорвать блузку и вывалиться наружу, — и торопливо кивнула.

— Может быть, Бьярне требуется что-то другое. Вы не пробовали фруктовое или абрикосовое пюре? Протертые бананы?

— Конечно, я все это пробовала.

— Но он не хочет есть?

— Именно. Он вообще ничего не хочет.

Медсестра посмотрела на Бьярне, который лежал на весах, словно птенец, выпавший из гнезда.

— Думаю, малыша надо показать врачу. Вы можете приехать к нам завтра утром?

Вернувшись домой, Ангела жаловалась Рейне:

— Мне так не понравилась эта медсестра. Я ей тоже не понравилась. Она с таким насмешливым видом на меня смотрела. Все спрашивала, пробовала ли я то, пробовала ли я это. Говорила со мной как с дурочкой.

— Ах вот оно что. Да она так говорит со всеми.

— Нет, так она говорила только со мной, потому что я старше других. И потому что я толстая. Они воображают, что у них есть право приходить к нам домой и все здесь вынюхивать.

— Ангела, это было обычное патронажное посещение, — перебил ее Рейне. — Детский центр присылает сестер домой ко всем неопытным родителям. Это мне рассказывала акушерка, когда беседовала со мной. Она ничего не вынюхивала. Мне кажется, она дала нам много полезных советов.

— Она — да. Но не две другие, которые приходили.

— Да, я тоже не совсем понял, чего они хотели. Может, это были люди из социального ведомства. Но это тоже не так плохо. Они лишь хотели убедиться, что нашему ребенку хорошо. Ты же сама видела, как они восхищались кроваткой Бьярне, пеленальным столиком. Они даже похвалили тебя.

— Но эта сестра смотрела на меня так, как будто я виновата в том, что наш малыш ничего не ест. Я же ничего не могу с этим поделать, как ни стараюсь. И зачем нам нужно вне очереди показываться врачу? По плану следующий осмотр только через четыре недели. Только нам назначили внеплановый осмотр.

Когда Ангела с Бьярне на следующее утро поехала к детскому врачу, он задал ей множество вопросов, тщательно осмотрел малютку и на такси отправил в больницу.

Обследование и ожидание результатов заняли несколько часов, после чего Ангела вернулась домой одна. Бьярне оставили для наблюдения в больнице.

На обратном пути Ангела зашла в кондитерскую, купила три шоколадных пирожных с вишневым ликером и съела их за телевизором, пустым взглядом наблюдая за событиями очередного сериала. На вопросы Рейне о состоянии Бьярне она отвечала односложно и скупо.

В больнице Бьярне получал искусственное питание. Малыш снова набрал вес, и врачи разрешили забрать его домой. Мальчику стало лучше, хотя никто по-прежнему не знал причину его болезни. На следующий день Бьярне снова стал кричать и отказываться от еды, и его опять отвезли в больницу.

Так продолжалось два месяца. Бьярне то выздоравливал, то снова заболевал. Когда это случалось, Ангела принималась есть сладости. Она заливала свое горе сливками и кремом, как алкоголики заливают горе водкой.

Рейне казалось возмутительным, что она жрет в три горла, когда ребенок вообще не желает есть. Чем больше Бьярне худел, тем толще становилась Ангела. Когда в больнице им говорили, что ребенок нормально ест и прибавляет в весе, Ангела светилась радостью и не проявляла никакого желания заходить в кондитерскую.

Было такое впечатление, что она и ребенок вместе поддерживали постоянный вес. Если один худел, то второй прибавлял в весе, и наоборот. Мать и сын вели себя как сообщающиеся сосуды.

Через некоторое время Рейне и Ангелу пригласили на встречу со специалистом больницы. Специалистом оказалась женщина около пятидесяти лет с черными крашеными волосами до плеч. Под белым халатом была надета футболка с глубоким вырезом. Здороваясь, она протянула Рейне и Ангеле узкую гладкую руку ученого. Женщина сказала, что теперь они знают, чем болен Бьярне.

Это была весьма необычная болезнь. Доктор назвала ее, крупными печатными буквами написала трудное название на листке бумаги и протянула его Ангеле.

— Бьярне страдает недостатком определенного фермента, который необходим для нормального пищеварения.

Доктор делала длинные паузы между предложениями, чтобы супруги могли усвоить сказанное. На шее у врача было кожаное ожерелье с перышком, острым, как наконечник копья. При каждом слове это перышко приподнималось, а потом снова падало на кожу.

— Каждый год рождается три-четыре младенца с такой болезнью. Она чрезвычайно редкая.

— Он выздоровеет? — спросил Рейне.

— Со временем ему, возможно, станет лучше. Но окончательно он, к сожалению, не выздоровеет никогда. К несчастью, вы должны настроиться на то, что с возрастом ему будет становиться все хуже.

— То есть он будет болеть всю жизнь? — спросила Ангела.

Перышко поднялось и коснулось ключицы врача.

— Да, именно так.

— Когда мы сможем забрать его домой? — спросила Ангела.

— В данный момент ему придется остаться в больнице. Мы держим его на постоянных вливаниях, чтобы возместить недостаток фермента, которого ему не хватает. Некоторые дети хорошо реагируют на такое лечение, но эффект, как правило, оказывается непродолжительным. В таких случаях вы сможете держать его дома в течение двух-трех дней. Как вам известно, в этой больнице вы можете и ночью быть со своим ребенком. Нам надо подобрать подходящие растворы.

— Но вы только что сказали, что он будет страдать этой болезнью всю жизнь. Не может же он всю жизнь прожить в этой больнице? — раздраженно, почти злобно спросила Ангела.

— Большую часть жизни ему придется провести в больнице. Мы все сделаем для того, чтобы он хорошо переносил это вынужденное пребывание здесь.

Доктор внимательно посмотрела на Ангелу, помолчала и добавила:

— Дети с такой болезнью редко доживают до трех лет.

Рейне взглянул на Ангелу. Поняла ли она, что сказала врач? Он взял жену за руку и легонько сжал.

Ангела пустым взглядом смотрела куда-то сквозь врача, в какую-то свою, невидимую, вселенную. Рука ее была холодна, как камень с морского дна.

Глава 12

Рейне проснулся на рассвете. Спальня была залита мягким розоватым светом. Он не понял, почему проснулся так рано, но голова была совершенно ясная. Засыпал он беспокойно, мысли его кружились, как человек, заблудившийся в густом лесу.

Но ночью, во сне, с ним произошло нечто очень странное. Ему снилось, что он вышел из густого темного леса, взошел на высокую горную вершину и проснулся, купаясь в чистом прохладном воздухе.

Как же хорошо сейчас в спальне! Белое вязаное покрывало, аккуратно сложенное, висит на спинке стула. Юбка Ангелы лежит на стуле, складки тяжелой ткани касаются пола. На стене матово блестит зеркало. Красиво, необычно, тихо.

Ангела спит рядом, лежа на спине. Одеяло сбилось в сторону, ночная рубашка прилипла к телу, могучие округлости огромного тела плавно поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Его охватило безумное желание. Он сбросил с себя пижамные штаны и приник к жене. Он вспомнил, как это было в первый раз, когда его тело жадно впитывало влагу ее кожи.

Рейне услышал ее сонный рык. Рукой она попыталась его оттолкнуть и больно при этом ударила.

Но это его не остановило. Он вцепился в нее, как зверь в добычу, но Ангела продолжала рычать и толкаться.

Внезапно он ощутил, как напряглись мышцы ее большого тела, и в следующий момент оно было уже не под ним, а над ним. Ангела схватила его за плечи, приподняла и сбросила с кровати на пол.

Казалось, Рейне разбудил мирно спавшего свирепого и страшного великана. Рейне пытался защищаться. Он заслонился рукой и постарался освободиться, но был бессилен перед этим бессмысленным гневом.

Схватив за плечо и за волосы, Ангела сильно тряхнула мужа. Он ударился затылком об пол и почувствовал во рту вкус крови. Потом она снова приподняла его, но, очевидно, это избиение ей наскучило, и она выпустила Рейне из рук. Он и не предполагал, что она так сильна.

— Вот так, — пробурчала она зло. — Теперь можно спокойно поспать.

Он услышал, как заскрипела кровать. Жена перевернулась на другой бок, потом снова улеглась, коротко всхрапнув, на спину. Через некоторое время послышалось ее ровное тяжелое дыхание. Ангела снова заснула.

Рейне так и остался лежать на полу. От удара сильно болела голова. Он замерз — пол был страшно холодный, а Рейне был без штанов. Но он не мог заставить себя встать. Ничего, скоро взойдет солнце и в спальне станет теплее.

Где-то наверху, в теплой кровати спала Ангела. Дыхание ее постепенно перешло в храп. Рейне лежал на полу и старался стонать как можно тише, чтобы не разбудить жену.

Зимой Бьярне стало хуже. Они уже не могли забирать его домой, и настоящим домом малыша действительно стала больница.

Таким же родным домом стала она и для Ангелы. Каждый день она ездила в больницу и часто оставалась там до утра. Возвращаясь домой, она садилась к телевизору. С мужем она больше не разговаривала.

По натуре они оба были немногословны, и их совместное существование не изобиловало беседами. Но теперь неразговорчивость превратилась в молчание. Все было хорошо, а когда все хорошо, то о чем можно говорить? Но им-то как раз было о чем говорить, но проблема была так тяжела, что выразить ее словами было невозможно. Рейне с радостью поговорил бы с Ангелой, когда она возвращалась из больницы, но она сразу усаживалась к телевизору и принималась поедать жир и сахар. В лучшем случае она пересказывала то, что говорили ей врачи, или просто пожимала плечами.

В ее молчании не было ни злобы, ни упрека. После той утренней вспышки ярости в спальне она больше не проявляла никакой агрессивности. Казалось, она даже не помнила, что произошло. Наверное, она сбросила его с кровати во сне. Обнаружив на голове Рейне шишку, Ангела сочувственно спросила, где он ударился. (Он тогда пробурчал в ответ что-то нечленораздельное.) Когда на следующий вечер он взял свое одеяло и подушку и собрался лечь на диване, она так удивилась и обиделась, что Рейне пришлось лечь спать на прежнее место. Правда, он всю ночь держался ближе к своему краю, не делая попыток даже просто прикоснуться к жене.

Свой первый день рождения Бьярне встретил в больнице с отверстием в животе. Через это отверстие в желудок был вставлен зонд, через который кормили малыша. Кожа ребенка была сероватой, ручки и ножки невероятно тонкими, и вообще он производил впечатление не ребенка, а маленького привидения.

Ангела купила для персонала огромный торт, а другой — поменьше — для себя и Рейне. У него не было ни малейшего аппетита, и Ангела съела торт одна. С тортом на коленях она сидела возле кроватки Бьярне и пластиковой ложкой запихивала себе в рот зеленые марципаны и сливки.

Они пока еще снимали дачу, но практически перестали там бывать. Летом Рейне ездил туда пару раз — скосил траву и по договору кое-что починил в доме. Ангела с ним не ездила. Рейне с радостью остался бы на даче и дольше, но без Ангелы он не получал от дачи никакого удовольствия. Впрочем, он и в городе теперь не получал никакого удовольствия. Общество Ангелы не располагало к веселью.

Когда было тепло, Рейне гулял в парке. Там можно было побыть немного на людях, посидеть на скамейке возле детской площадки. Играющие дети притягивали его, словно магнит. Их загорелые личики, проворные тела, их громкие крики и смех бередили душу Рейне, как яд. Но ему нужен был этот яд, как лекарство против болезни, одиночества и ледяного молчания.

Глава 13

Когда Рейне вернулся домой, там никого не было. Ангела, как всегда, ушла в больницу.

Он приготовил себе поесть — фасоль с томатным соусом и глазунью. За едой он принялся листать лежавшие на столе журналы Ангелы. Статьи рассказывали о случаях из жизни, что вообще характерно для такого рода изданий. Брались случаи не из жизни знаменитостей. Журналы рассказывали об обычных людях, которые преодолевали встречавшиеся на их пути трудности либо упорством, либо с помощью друзей, либо в результате счастливой случайности. Иногда истории были совершенно банальными: познакомились двое одиноких людей, поженились и стали счастливы вместе. Или вдруг обнаруживается пропавший член семьи, который спустя много лет после долгих скитаний воссоединяется с родными. Рассказывали в журналах и о людях, страдавших смертельными недугами, но выздоровевших в результате какого-то необъяснимого чуда, или о нищих обитателях домов призрения, выигравших многомиллионные суммы.

Ангела любила такие истории о крайней нужде и сказочном благополучии, вероятно, потому, что при чтении вспоминала свою собственную историю. Правда, разница заключалась в том, что журнальные истории всегда имели счастливый конец.

Обычно Рейне за едой бесцельно листал что-нибудь — газеты или журналы. В газетах были кроссворды, которые он с удовольствием разгадывал, так как все они были до смешного легкими. Вот и на этот раз он обнаружил в каком-то журнале кроссворд. Но тут его внимание привлекло одно слово, и он сразу забыл и о кроссворде, и о еде.

Он прочитал название болезни Бьярне. Это было редкое заболевание, названное по имени его открывателя. Фамилия была иностранной и очень трудной. Странно, он никогда прежде не встречал это название и вдруг обнаружил его в журнале Ангелы.

Речь в статье шла о мальчике, который страдал этой болезнью. Мальчик был не из Швеции — из Англии или из Америки. Болезнь его по описанию была очень знакома Рейне. В возрасте пяти месяцев у мальчика появились боли в животе и понос. Потом он утратил способность принимать пищу.

Но мальчик выздоровел! Бразильский врач вылечил его лекарством, добытым из корня какого-то тропического растения. Это лекарство восстановило равновесие в организме ребенка, и ему постепенно стало лучше, он начал самостоятельно питаться. Сейчас мальчику четыре года, и он совершенно здоров.

В журнале была и фотография — мальчик во время болезни: тощее тельце, подсоединенное к многочисленным трубкам. Вторая фотография: ребенок в настоящее время. Улыбающийся здоровый карапуз едет на трехколесном велосипеде с кошкой на багажнике.

Там же была и фотография бразильского врача, обнимающего малыша и его мать, а также фотография того чудодейственного тропического растения.

Рейне несколько раз перевел взгляд с текста на фотографии и обратно. Он несколько раз перечитал название болезни, чтобы удостовериться, что правильно понял написанное.

В конце было сказано, что лечение очень дорогое и деньги на него были собраны по подписке.

Это была возможность. Это была надежда.

Почему лечащий врач Бьярне ни разу не упомянула о такой возможности? Может быть, она просто не знает обо всех исследованиях в этой области? Но она же специалист. Впрочем, Бразилия далеко, и, может быть, это лечение было предложено совсем недавно. Рейне решил как можно скорее поговорить с врачом.

Конечно, об этом надо рассказать Ангеле. Наверное, она не читала этот номер журнала или пропустила статью.

Вернувшись домой и выслушав мужа, Ангела сначала ему не поверила. Пришлось открыть журнал, показать ей заголовок с названием болезни и фантастические фотографии больного и здорового ребенка. Ангела пристально рассмотрела фотографии и бессильно опустилась на стул.

— Мы не можем питать иллюзий, Ангела. В конце концов, это всего лишь один случай. Но, безусловно, нам надо поговорить с врачом, не так ли?

Она молча кивнула, и он ласково погладил ее по щеке.

* * *

Рейне добился встречи с врачом на следующий день. Собственно, у нее не было времени на эту беседу, но Рейне был так настойчив, что в конце концов доктор согласилась встретиться с ним в конце рабочего дня.

Рейне и Ангеле пришлось ждать почти полчаса, прежде чем доктор освободилась. У нее были дела, она извинилась за опоздание и открыла дверь своего кабинета. Вид у врача был утомленный. Губная помада стерлась, а черные, обычно тщательно причесанные волосы висели небрежными прядями.

Она терпеливо выслушала Рейне и взяла журнал, который он принес с собой. Ангела молчала, сидела неподвижно и пожирала врача светло-серыми глазами.

Доктор прочитала статью и вернула журнал Рейне.

— Что вы об этом думаете? — спросил Рейне. — Вы не считаете, что болезнь Бьярне…

— Нет, — решительно ответила врач. — Это генетически обусловленное заболевание. В будущем эту проблему, возможно, удастся решить с помощью генной терапии. Но чудодейственный корень… Нет, нет. Мне очень жаль разрушать вашу надежду, но об этой статье вы можете забыть.

— Но ведь мальчик, о котором пишут в статье, выздоровел, — возразил Рейне.

— Чудеса происходят. Они случаются очень редко, но случаются. Альтернативные методы лечения существовали всегда, и каждый может его испытать. Но шведское здравоохранение не занимается чудесами.

— Но ведь можно туда поехать, в Бразилию? Тот мальчик был смертельно болен, когда его отвезли в Бразилию.

— В любом случае я не советую вам этого делать.

— Как вы думаете, сколько это может стоить?

— Лечение в частной бразильской клинике? Плюс переезд и пребывание для вас троих? Не имею представления, но это не меньше чем несколько сотен тысяч шведских крон.

— Нам никто не может помочь? Ну, например, больничная касса или…

Доктор покачала головой и печально улыбнулась.

Вечерело, когда они вернулись домой из больницы. Весь день шел дождь, но теперь тучи рассеялись и выглянуло заходящее солнце, отражаясь в лужах своим красноватым диском. На улицах было тихо и почти безлюдно.

— Мы можем продать машину. Но этого будет мало, — сказал Рейне.

Ангела не ответила. Он посмотрел на нее и только сейчас заметил, как она поседела. Раньше это не бросалось ему в глаза. Это была не красивая стальная седина темноволосых, а желтоватая, восковая седина блондинок.

И дело было не только в волосах. Кожа, голос, движения — все существо Ангелы стало бледным и выцветшим, потеряло контуры и очертания. Словно неудачная акварель, расплывающаяся и теряющая форму и цвет.

Рейне охватила паника. Он вдруг испугался, что Ангела истает и растворится, исчезнет, пропадет. Ему вдруг стало ясно: если он потеряет мальчика, то потеряет и жену.

Часть вторая

СПЯЩИЙ ЗВЕРЬ

Глава 1

Одна из воспитательниц, молодая женщина с буйной копной рыжих волос, села на скамейку радом с Рейне. Он уже давно знал, что ее зовут Беттина, потому что дети то и дело выкрикивали это имя. Дети обожали свою воспитательницу. Она много играла с ними, бегала с ними наперегонки, ловила их и подбрасывала в воздух. Раскачивая качели, она строила уморительно жуткие гримасы.

Рейне очень нравилась Беттина. Когда ей хотелось отдохнуть от качелей и беготни, она присаживалась на скамейку рядом с Рейне, закуривала сигарету и болтала с ним о всякой всячине. Это была открытая, искренняя и веселая женщина. А как она смеялась!

На самом деле Беттина была не воспитательница. Она сама рассказала Рейне об этом. В детский сад ее направила биржа труда, и место это она считала временным. Рейне убеждал ее остаться в детском саду — она так хорошо ладит с детьми, но Беттина в ответ поднимала Рейне на смех.

— Получить такое место? Да об этом можно только мечтать, — сказала она.

Она рассказала Рейне, что ездила в Англию, где жила в одной семье, работая там по дому, чтобы выучить язык.

— Ты говоришь по-английски? — спросил Рейне.

— Да, говорю, — ответила она.

— Я хотел бы попросить тебя об одном одолжении, Беттина. У меня есть сын. Он очень тяжело болен. Я написал письмо одному бразильскому врачу, который, возможно, сможет его вылечить. Письмо я написал по-шведски, хотя, конечно, его следовало бы написать по-английски. Ты не могла бы мне помочь?

— Я попытаюсь.

Рейне достал из кармана письмо. Последние дни он все время носил его с собой, раздумывая, кто бы мог ему помочь.

Беттина взяла порядком измятый лист бумаги и пробежала глазами текст.

— Здесь есть пара незнакомых слов, но я посмотрю их в словаре. Сделаю все, что смогу.

С этими словами Беттина сунула письмо в свой рюкзачок.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Я так долго искал, кто смог бы мне помочь. Спасибо.

Рейне хотелось пожать ей руку, но она держала между пальцами сигарету, и он лишь неуклюже коснулся ее рук. Она улыбнулась, взяла сигарету в левую руку и сама пожала его ладонь.

— Это же само собой разумеется, что я постараюсь тебе помочь, — сказала Беттина. — Так, значит, твой сын болен?

— Да, он болен, и очень тяжело.

К ним подбежал мальчик со светлыми кудряшками и, громко смеясь, схватил Беттину за руку.

— Чему ты так радуешься, Себастьян?

Она подняла его, и он, состроив забавную гримасу, рассмеялся еще задорнее.

Тем временем родители забрали почти всех детей. На площадке оставались только Себастьян и еще пара малышей.

— Себастьян! — крикнул кто-то.

У красного домика Рейне увидел молоденькую девушку. Мальчик снял красную курточку, отдал ее Беттине.

— Спасибо и пока, — сказала она.

— Пока, Беттина, — ответил мальчик и протянул к ней руки.

Она наклонилась и обняла его.

Девушка взяла Себастьяна за руку, и они ушли с площадки.

— Неужели это его мать? — спросил Рейне. — Она так молодо выглядит.

— Нет, нет, — сказала Беттина, — это одна из его нянек.

— Одна? У него их много?

Беттина кивнула:

— Да, много. Его родители очень заняты на работе, и им некогда забирать сына из садика. К тому же они часто ездят за границу, и тогда с мальчиком остается какая-нибудь девушка. У Катрин, матери Себастьяна, есть список безработных женщин, которым она может в любой момент позвонить. Если одна женщина не может, то Катрин звонит следующей по списку. Но в большинстве случаев женщины соглашаются, потому что Катрин очень хорошо платит. Если же им надо сходить на работу, или к врачу, или по другим делам, то они просят посидеть с мальчиком матерей, сестер или подруг. Они так делают, чтобы не отказать Катрин, которая, чего доброго, больше и не позвонит. У нескольких девушек есть свои списки — кому звонить в случае, если она не может сидеть с ребенком. Потом такая женщина получает от Катрин деньги и рассчитывается с теми, кто ей помогал. Платят так хорошо, что хватает на всех.

Рейне смотрел на Беттину во все глаза.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Рейне.

— Я сама была в списке Катрин, — ответила девушка.

— И мать соглашается на то, чтобы о ее ребенке заботились совершенно незнакомые женщины?

— Едва ли она вообще в курсе, кто забирает Себастьяна. Знаешь, она, например, звонит из аэропорта и говорит: «Алло, я сейчас улетаю в Лондон, не могла бы ты сегодня вечером побыть с Себастьяном?» Делаешь это сама или просишь подругу. Работа-то не тяжелая. Забираешь Себастьяна из сада, приводишь домой и ночуешь с ним. Мальчишка просто прелесть. С ним очень легко. На следующий день отводишь его в детский сад.

— То есть девушки остаются в квартире ночевать?

— Да, конечно. — Беттина глубоко затянулась. — Многим это очень нравится. Представляешь, провести вечер в центре. Многие приглашают на вечер подруг или друзей. Прислуге отведена комната рядом со спальней Себастьяна. В комнате есть компьютер с выходом в Интернет с массой игр. Есть телевизор и видео. Можно позвонить в пиццерию и заказать пиццу. В общем, там нормально. Но в другие комнаты заходить нельзя. Впрочем, это и невозможно, потому что двери заперты и есть охранная сигнализация. Это и неудивительно. Я однажды была с Катрин в ее доме. Там полно старинных картин и всякого антиквариата.

— Значит, ты в свободное время тоже иногда забираешь Себастьяна? — спросил Рейне.

Беттина покачала головой:

— Нет, теперь больше не забираю.

Она стряхнула на землю огонек сигареты, растоптала его ногой, потом встала и бросила окурок в пластиковую урну.

Когда она вернулась к скамейке, Рейне сказал:

— Мать знает, что девушки часто перепоручают свою работу другим? Для мальчика не очень хорошо, что няни все время меняются.

Рейне был возмущен до глубины души.

— Катрин не волнует, кто именно заберет Себастьяна до закрытия сада. Лишь бы забрали, до остального ей нет дела. Однажды случилось так, что его не забрал никто. Я сидела с ним в саду до семи часов, а потом мне стало ясно: что-то не сложилось. Никто не подходил к телефону и не отвечал по мобильному. Я оставила сообщение на голосовой почте и забрала Себастьяна домой. Около двенадцати позвонил Юхан, его отец, сказал, что у них что-то случилось, и попросил оставить Себастьяна на ночь, а утром отвести его в садик. Естественно, я согласилась. Себастьян чудный мальчишка. Храбрее его нет никого в нашем детском саду. Я вообще никогда не встречала такого отважного ребенка. Катрин и Юхан были мне очень благодарны. На следующий день они пришли за сыном вдвоем, а я получила изрядную сумму за труды. Они спросили, не могла бы я иногда забирать Себастьяна и отводить его к ним домой. Так я попала в список Катрин.

— Но ты говоришь, что больше его не забираешь?

— Нет. Когда я забрала его во второй раз, пришли две другие няни со своими друзьями. Им очень не понравилось, что я тоже была в списке, так как они считали, что это их работа. Они остались, уселись перед телевизором и включили компьютер, словно были у себя дома. Они ели и пили, оставили в комнате пустые пивные бутылки и коробки из-под пиццы. Я с Себастьяном заперлась в его спальне, так как отвечала за него перед матерью. Утром мне пришлось убрать комнату, чтобы Катрин ничего не заметила, но она, скорее всего, ничего не заметила бы, так как в ту комнату заходит только уборщица. Эти ребята нацарапали свастики и всякое такое на компьютерном столике, и я поставила сверху клавиатуру. Прежде чем уйти, одна из девушек сказала, что я могу записаться в их список и тогда буду получать половину платы, а остальное отдавать им. Но когда Катрин спросила меня, не был ли в квартире кто-нибудь, помимо меня, я ответила, что нет. Эти типы были не очень-то симпатичны, понимаешь? Бритоголовые, в кованых сапогах. Когда Катрин позвонила в следующий раз, я сказала, что у меня нет времени.

Рейне не хотел верить своим ушам. Беттина описывала ему настоящую мафию нянек. Рассказала она родителям Себастьяна о той компании?

Беттина сжала губы и пожала плечами:

— Я намекнула Катрин, когда отказывалась. Но думаю, что она ничего не поняла. Она просто ничего не хочет слушать. Она не слышит, даже когда ей все четко рассказывают.

— А отец? Ему что, безразличен собственный сын?

Беттина снова пожала плечами:

— У них, понимаешь, такая работа… наверное, в такой жизни детям просто не остается места.

— Значит, им вообще нельзя было заводить ребенка! Она плохие родители!

Рейне заговорил громче, чем допускали приличия, и, так как Беттина ничего ему не ответила, взял себя в руки и успокоился.

— Меня это, конечно, не касается. Но очень жалко такого милого мальчишку.

— Мне кажется, он от этого не страдает, — возразила Беттина. — Он всегда очень веселый и приветливый. Иногда мне, правда, кажется, что он чересчур мил. Например, он всех обнимает. Мне кажется, что это ненормально. Все-таки дети обычно сдержанно относятся к незнакомым людям.

Тем временем родители забрали всех детей. Три воспитательницы складывали трехколесные велосипеды и другие принадлежности в красный домик. Беттина встала, чтобы пойти и помочь им.

— Мне пора идти, — сказала она и надела рюкзачок. — Я постараюсь перевести твое письмо. Но не обещаю, что сделаю это к завтрашнему утру. Наверное, мне понадобится пара дней. Я бываю здесь каждый день, если нет дождя.

Глава 2

Ангела сидела в гостиной, держа на коленях Бьярне. В последние дни малышу стало лучше, и врачи разрешили ему пару дней побыть дома. Ручка была туго перебинтована. Под бинтом в вене был оставлен катетер для вливания питательных растворов — чтобы не пришлось лишний раз колоть вену.

С тех пор как Бьярне появился дома — а это произошло вчера, — Ангела не взяла в рот ни крошки сладкого. Собственно, она вообще ничего не ела — просто сидела на диване и смотрела на Бьярне.

Ребенку было уже два года, но он не выглядел на этот возраст. Кожа да кости, большая голова и глубоко запавшие глаза. Именно так выглядел на фотографии тот мальчик до лечения. После того же, как побывал у доктора Перейры, он стал пухлым, розовощеким здоровым карапузом.

Рейне сидел на кухне и рассеянно перелистывал ежедневную газету. С кухни была видна прихожая и щель для почты. Он постоянно смотрел на эту прорезь, с тех пор как отослал в Бразилию переведенное Беттиной письмо. Ангеле он не стал ничего говорить, чтобы заранее не будить в ней надежду, возможно напрасную.

Рейне скользил глазами по заголовкам: «Продолжается автоматизация банков», «Новые наводнения в Великобритании», «Филиппинские террористы потребовали выкуп за похищенных туристов». Сегодня он наугад схватил вторую часть газеты, посвященную экономике и внешней политике, хотя обычно читал только первые страницы. Но он не хотел упускать из виду почтовую щель только ради того, чтобы пойти за газетой.

Он услышал скрежет старого лифта, остановившегося на верхнем этаже. Потом раздались торопливые шаги и хлопанье крышек почтовых прорезей в дверях. Почтальон, спускаясь с этажа на этаж, разносил почту.

Рейне отложил газету. В полном отчаянии он замер на месте, не отрывая глаз от поблескивавшего в темноте латунного квадрата на двери. Правильно ли он написал адрес? Дошло ли его письмо? Получает ли известный врач письма лично, или их сначала просматривает секретарь? Не выбросила ли она его письмо в корзину? Знает ли доктор английский? Готов ли он взяться за лечение Бьярне и сколько это будет стоить?

Шаги почтальона слышались уже на их этаже. Прорезь открылась и снова закрылась с металлическим щелчком. Что-то упало на ковер в прихожей.

Рейне соскочил со стула и бросился к двери.

Это было письмо с иностранными марками. Рейне поднял письмо и пошел с ним на кухню.

— Снова реклама? — крикнула из гостиной Ангела.

Они никогда не получали ничего, кроме проспектов и рекламы.

— Да, — ответил Рейне, осторожно вскрыв конверт ножом. — Опять реклама.

Письмо было написано по-английски. Внизу стояла подпись: «Доктор Жозе Перейра». Значит, врач ответил сам.

В конверте находилась также брошюра с фотографиями, на которых была изображена современная больница, окруженная пальмами и цветочными клумбами. Были здесь и фотографии интерьера одноместной палаты с балконом, больше похожей на номер в дорогой гостинице, а также групповой портрет улыбающихся врачей и медсестер в старомодных белых наколках.

В пять часов Рейне уже сидел на сырой скамье в парке, подстелив пластиковый пакет.

Дети обычно появлялись на площадке между пятью и шестью. Это был последний час. Родители, забиравшие детей после пяти, знали, что приходить надо на площадку, а не в сад, находившийся через улицу отсюда. Если, конечно, не было дождя.

Дождя уже не было, но днем был настоящий ливень, и между качелями и домиками блестели большие лужи. Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами.

Но дети все же пришли. На площадке находилась маленькая группа детишек в резиновых плащах, поверх которых были надеты неизменные красные курточки, словно красные фонарики, освещавшие серую мглу ненастного дня. Беттина пришла позже всех, неся на плечах маленькую девочку. На девушке был желтый дождевик, рыжие волосы она стянула в тугой узел. Иногда же у нее были совершенно фантастические прически — видно, она сама получала от них большое удовольствие.

Рейне не хотелось сразу лезть к Беттине с письмом. У нее и так хватает работы. Он подождет, когда она сделает перекур.

Но Беттина сама, едва сняв с плеч девочку, помахала Рейне рукой и подошла к скамейке.

— Ты получил ответ?

Во взгляде девушки сквозило любопытство.

Рейне кивнул и вытащил из кармана письмо. Беттина, потирая руки, села рядом.

— Я волнуюсь!

Он протянул ей письмо, и она молча прочитала его. Он заметил, что рыжие волосы, собранные в пучок, были переплетены разноцветными нитками. Наверное, забава какого-нибудь ребенка.

— Хочешь знать, что здесь написано? — насмешливо спросила Беттина.

Рейне с трудом проглотил слюну и кивнул.

— Ладно. Ты готов?

Он снова кивнул.

«Дорогой господин Ольссон. Я очень сочувствую Вам и Вашему сыну. Как Вы совершенно справедливо пишете, эту болезнь пока не лечат в обычных больницах. Единственное место, где ее лечат, — это больница Святой Агнессы в Сан-Паулу. Лечение предусматривает введение РЦГ, концентрированного экстракта из корня оцетового кустарника (вот как это, оказывается, по-шведски) сначала внутривенно, а потом перорально (значит, через рот, то есть сначала в капельницах и уколах, а потом в порошках). Срок пребывания пациента в клинике составляет от 3 до 6 месяцев. После этого лечение продолжается амбулаторно. Лечение концентратом стоит 8 тысяч долларов США. Пребывание в больнице — 400 долларов в сутки (боже мой!). К услугам Вас и Вашей жены предоставляется номер в комфортабельном отеле рядом с клиникой».

— Сколько стоит один доллар США? — спросил Рейне.

— Около девяти крон.

Громкий плач отвлек ее от письма. Какая-то девчушка упала в лужу. Беттина торопливо протянула письмо Рейне.

— Одну минуту. Я вернусь и прочту остальное, — сказала она и побежала к девочке.

Рейне прикинул: 3600 крон в день в течение трех месяцев. Это 335 тысяч крон, если хватит трех месяцев. Доктор-то написал, что от трех до шести. 72 тысячи за лечение экстрактом. Да еще стоимость проживания в отеле для него и Ангелы. Расходы на перелет. Да, надо быть миллионером, чтобы платить за такое лечение.

Ветер стряхивал с листвы крупные капли, и Рейне спрятал письмо в карман.

У площадки притормозил автомобиль. Собственно, ему следовало бы припарковаться немного дальше, у тротуара, а не здесь, возле детей. Это был шикарный автомобиль. Рейне не знал его марки, но видел, что машина очень дорогая. Такие авто только по телевизору показывают.

Из машины вышла коротко остриженная темноволосая женщина и торопливо пошла к горке, возле которой играло несколько детей. Несмотря на холод, женщина была без пальто, в рубашке в узкую сине-белую полоску, элегантных дорогих джинсах и туфлях с золотыми пряжками. Женщина была очень стройной и двигалась по-спортивному пружинисто.

К женщине подошла Беттина. Рядом с шикарной дамой она выглядела забавно и немного нелепо. Узел на голове растрепался и стал похож на разоренное птичье гнездо из волос и пестрых ниток.

Себастьян по очереди поцеловался с женщиной, Беттиной, двоими друзьями и вместе с женщиной пошел к машине. Автомобиль тронулся и отъехал.

Беттина вернулась к Рейне и села на скамейку. Пошарив рукой в рюкзачке, она извлекла из него пачку сигарет.

— Едва ли няни разъезжают в таких авто? — язвительно спросил Рейне.

— На «Порше-Каррера-911»? Нет, конечно. Это была мать, — пробормотала Беттина с сигаретой, зажатой в губах. Она продолжала лихорадочно рыться в рюкзачке. — Черт! У тебя, случайно, нет зажигалки?

— Я не курю и тебе советую бросить эту дурную привычку.

— Надо много чего бросить. Вот она! Я уж думала, что забыла ее в садике.

Она прикурила сигарету.

— Кажется, мы не закончили с письмом?

Рейне достал его из кармана, протянул Беттине, и она прочла последние строчки. Там не было ничего интересного — изъявления вежливости и подобные пустяки. Рейне снова сунул письмо в карман.

— Ага, но ты неплохо разбираешься в марках автомобилей, да?

Беттина рассмеялась:

— Нет, этого я утверждать не могу, но в одной экономической газете я случайно прочла, что это — «Порше-Каррера-911». В последнем номере была статья о Катрин и Юхане Гильфорс. Я заприметила эту машину и, когда выиграю в лото кучу денег, куплю себе такую же.

— Ты, значит, читаешь экономические газеты?

Беттина снова рассмеялась и отбросила со лба прядку волос.

— Этого я тоже не берусь утверждать. Однажды, стоя у газетного стенда, я увидела на первой странице одной из газет фотографию родителей Себастьяна. В ней я и прочла ту статью. В супермаркете есть прекрасный читательский уголок. Там можно взять с полки любую газету и без помех ее почитать. Я всегда читаю газеты там.

Начал накрапывать дождь. Рейне встал и отправился домой.

По дороге он зашел в супермаркет. Найдя газетный стенд, он взял с него экономическую газету. На первой странице красовалась фотография мужчины и женщины. Они стояли спиной друг к другу и смотрели в камеру, скрестив на груди руки.

Это была та самая женщина, которую он сегодня видел на детской площадке. Темные волосы были на снимке еще короче — прическа а-ля Жанна д'Арк. У женщины было треугольное, кошачье лицо и острый подбородок, приятные черты лица и небольшой, слегка вздернутый нос и карие глаза. В вырезе блузки виднелось перламутровое ожерелье.

В то время как Катрин производила впечатление стремительной изящной легкости, ее муж Юхан был воплощением тяжеловесности. Его лицо было почти вдвое больше, чем у жены. Скулы, подбородок и нос своей мощью производили впечатление почти звериной мужественности. На лице выделялись полные, чувственные губы, волосы были гладко зачесаны назад.

Стоя спиной друг к другу, муж и жена были похожи на дуэлянтов, готовящихся к поединку и прячущих в скрещенных руках пистолеты. Оба излучали непоколебимую уверенность в себе.

Рейне перелистал статью, едва уместившуюся на двух страницах. Текст изобиловал такими выражениями, как «успех на бирже», «рецепт успеха» и «агрессивная стратегия роста». Он пробежал статью глазами, но понял только одно: речь идет о двоих успешных людях, которые заработали очень много денег.

Он внимательно прочел короткую справку об обоих героях, из которой узнал, что Катрин тридцать четыре, а Юхану — тридцать восемь лет, что у них есть пятилетний сын Себастьян. Катрин посвящает свободное время лыжному спорту и гольфу, а Юхан живо интересуется оперой. Катрин ездит на «Порше-Каррера-911», а Юхан — на «Мерседесе-ML320». Годовой доход Катрин чуть больше одного миллиона, а годовой доход Юхана — чуть меньше двух миллионов. Общее состояние супругов достигает двадцати восьми миллионов.

Это были большие деньги. Кроме того, Рейне слышал, что такие выкладки не всегда заслуживают доверия и что на самом деле богатые еще богаче, чем говорят, потому что укрывают свои доходы от налогов.

Когда Рейне вернулся домой, там было пусто. На кухонном столе лежала изобиловавшая ошибками записка Ангелы. Бьярне стало хуже, она взяла такси и уехала с ним в больницу.

Рейне пошел в гостиную и сел на диван. Он не стал зажигать свет и не включил телевизор. Он сидел в темноте, смотрел на дождь и думал.

Что-то должно произойти. И это что-то должен сделать он сам. Всю жизнь он был пассивным человеком и делал только то, что ему велели. Но теперь настало время действовать.

Когда бледная и утомленная Ангела вернулась домой с тортом, в голове у Рейне уже зародился план. Он не стал пока ничего говорить Ангеле. Надо ждать. План должен был созреть и окончательно оформиться. Но слишком долго ждать было уже нельзя.

Глава 3

Рейне сидел в соборе и слушал протяжные звуки органа и пение прихожан.

Он все еще ходил в церкви на службы, хотя и не так часто, как до женитьбы. Ему нравилось скромное убранство храмов, светлое дерево сидений и мягкие цвета обивки. Он с удовольствием слушал голос пастора, но не вслушивался в слова и не вникал в смысл проповедей. Голос был важнее содержания, которое зачастую оказывалось на редкость банальным.

Рейне не считал себя истинно верующим. Во всяком случае, он не верил в христианского любящего Бога. По его опыту, Бог был капризным созданием, и Ему было совершенно наплевать на человеческие потребности.

Но существовала же какая-то сила, которая действовала и влияла на все, сила, которую он ощущал почти физически, как ощущают дуновение ветра или изменение температуры. Да, он еще ребенком испытал влияние этой силы. Было такое чувство, что кто-то брал его за плечо или удерживал за руку. Тот, кто это делал, всегда находился сзади, но когда Рейне оборачивался, то за спиной у него не было никого.

Это была устрашающая сверхъестественная сила, так хорошо описанная в Ветхом Завете, где она являлась то как огонь в кустах, то как пламенные буквы на стене, то как голос во тьме. Когда учительница воскресной школы рассказывала эти библейские истории, Рейне склонял голову — он чувствовал, понимал эту силу. Однако укрощенный, смягченный вариант Нового Завета, где эта сила пряталась в человеческом теле, источающем святость, был чужд Рейне.

Рейне мог бы поклясться, что, когда он увидел беспомощные попытки Ангелы попасть в рукав, его повлекло к ней. Но теперь, когда он понимал, каким решающим был тот поступок, он вспомнил, что ощутил в тот момент толчок в спину, побуждение подойти и помочь.

Весь вопрос заключался в том, как называть эту силу. Для себя он называл ее очень просто: Силой. Он ощущал ее повсюду, но особенно сильно в церкви.

Но здесь Сила была не такой, как в других местах. За стенами храма она была скрытой и наносила свои удары внезапно и неожиданно. Здесь же она присутствовала всегда, ежеминутно, здесь она не била, но умиротворяла и успокаивала. Здесь он собирался с духом, накапливал энергию. Здесь Сила впитывала в себя дремлющую до поры энергию. Здесь, в церкви, она была похожа на свернувшегося в логове могучего зверя. Рейне казалось, что он слышит его мерное дыхание. Это дыхание заставляло вибрировать пастельные цвета мозаики и трепетать огоньки свечей в круглых железных подсвечниках.

Великая сила и власть были здесь, сила, которая могла сделать человека счастливым или несчастным в зависимости от настроения. Но в церкви эта сила была нейтральна. Здесь царили не счастье и несчастье, здесь царил безмятежный покой.

Служба подошла к концу. Прихожане поднялись со своих мест и начали медленно выходить в центральный проход под прощальные звуки хорала. У последнего ряда скамей возник небольшой затор. Там люди оставляли на полках молитвенники.

Рейне держал перчатку в той же руке, что и молитвенник, и, когда подошла его очередь, поставил красную книжечку на полку. Когда он это делал, то по недосмотру уронил одну перчатку. Он наклонился и поискал на полу, но перчатки там не было. Тогда он выдвинул из ряда книг молитвенник и заглянул в глубь полки. Но перчатки не было и там.

Он пристально вгляделся в пустое место и заметил, что за молитвенниками была не стена, как можно было думать, но деревянная планка, которая не давала книжкам упасть в зиявшую за полкой пропасть.

Следуя внезапному побуждению, Рейне пошарил рукой за планкой и тотчас нашел там перчатку.

Не желая задерживать других прихожан, он быстро отошел в сторону. Остановившись у колонны, он стал ждать. Когда место у полки с молитвенниками опустело, он снова подошел к ней.

Теперь, когда все молитвенники были на месте, пустота за полкой оказалась полностью прикрытой. Рейне вытащил две книжки и сунул руку за планку.

Там тоже оказалась полка, но уже, чем первая, и расположенная ниже ее. Кажется, теперь он понял, в чем было дело.

Полость в стене была старой полкой, расположенной за спинкой последнего ряда скамей. По какой-то причине было решено сделать другую полку, более удобную, а старую полку скрыть за новой. Наполовину, когда полка была пустой, и совершенно, когда ее заполняли молитвенниками. Да, даже когда на нынешней полке не было ничего, старая оставалась почти невидимой, так как в полке было темно, и надо было сильно приглядеться, чтобы обнаружить за ней полость.

Разрешив загадку исчезновения перчатки, Рейне пошел к выходу. Но, сделав несколько шагов, он остановился и вернулся к полке. Вытащив несколько книг, он бросил перчатку в углубление, выждал пару секунд, потом сунул руку за полку и вытащил перчатку обратно. Рейне и сам не понимал, зачем он это делает. Его поступок так напугал его самого, что он, не оглядываясь, поспешил к выходу из церкви.

Выйдя на улицу, он оглянулся на церковные ворота. Покой внутри был нарушен. Могучий зверь зашевелился и царапнул его своей когтистой лапой.

Глава 4

Они сидели на белых пластиковых стульях на узком балконе. На столе горели свечи в керамических подсвечниках.

Наступил сентябрь. Дожди прекратились, сменившись теплыми, солнечными днями. Перед ними внизу расстилался луг, роскошно зеленевший после прошедших дождей. Со стороны темного леса доносился аромат свежей хвои, грибов и осени. В течение всего лета они ни разу не были здесь вдвоем.

Рейне разлил по чашкам кофе из термоса. Ангела взяла с тарелки слоеное пирожное, откусила кусок и принялась сосредоточенно жевать. Кусочек слоеного теста упал ей на свитер, оставив жирное пятно, но она этого даже не заметила.

Потребовалось все его красноречие, чтобы заманить ее на дачу, и еще больше — для того, чтобы заставить ее выйти на балкон, которого она не терпела из-за страха высоты.

Но как бы то ни было, они приехали, и Ангела сидела на балконе. Рейне нравилось это место. Над ними возвышался конек крыши, дверь в темный дом была открыта.

Рейне начал с того, что рассказал Ангеле о письме доктора Перейры. Он показал жене брошюру с фотографиями клиники Святой Агнессы, по которой Ангела скользнула равнодушным взглядом.

— Он требует слишком больших денег, — сказала она, — которых у нас нет, — и принялась за следующее пирожное.

Он ничего не возразил и вместо этого стал рассказывать о Себастьяне, мальчике из парка, мальчике таком милом и красивом, и о его богатых родителях, которые бросали его на случайных девушек и их беспутных дружков. Он передал Ангеле рассказ Беттины о неприятных типах в кованых сапогах, которые бесцеремонно явились в дом родителей Себастьяна и нацарапали свастики на столе.

Ангела продолжала жевать, уставившись на лес пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Разве это справедливо? Эти самовлюбленные господа, думающие только о своей карьере и деньгах, имеют чудесного сына, красивого и здорового. А наш сын, Бьярне, не может ни бегать, ни играть, ни есть, как другие дети.

Ангела продолжала пялиться на лес. Куда она смотрит? На улице уже темно, в лесу ничего невидно, как, впрочем, не видно и самого леса. Снизу лицо Ангелы озарялось свечой. Он не был уверен, что она его слушает, но продолжил:

— Ты не находишь, что мы могли бы найти деньгам лучшее применение, чем они, Ангела?

Он снял очки и протер их подолом фланелевой рубашки, которую надевал всякий раз, когда приезжал на дачу. Не меняя тона, он сказал:

— Мы можем похитить их сына и потребовать за него большой выкуп.

Не поднимая головы, он между тем продолжал протирать очки.

— Получив деньги, мы сможем поехать в Бразилию, где Бьярне получит курс РЦГ, а родители Себастьяна, может быть, научатся наконец по-настоящему любить своего сына.

Рейне посмотрел на Ангелу, но, так как он не надел очки, видел он жену очень расплывчато. Эта нечеткость и ее молчание вызвали у Рейне приступ страха, который он обычно испытывал перед больницей, боясь, что Ангела в один прекрасный день уедет туда и исчезнет. Он водрузил на нос очки и немного успокоился, потому что снова стал видеть жену.

— Ты поняла, что я тебе сказал? — спросил он, наклоняясь к ней. — Мы можем его похитить.

Она обернулась к нему и печально улыбнулась.

— Я не шучу, я говорю совершенно серьезно. Я все продумал. Похищение вполне возможно.

В глазах Ангелы промелькнула неуверенность.

— Надо всего лишь забрать его из детского сада, точнее, с игровой площадки. Его все время забирают разные люди. Когда этого не могут сделать няни, они посылают за ним своих матерей или подруг. Ни Себастьян, ни воспитательницы никогда не знают, кто придет за ним в следующий раз. Он же идет с кем угодно. Улыбается, позволяет себя обнять и идет. Я часто сижу там на скамейке и наблюдаю такие сцены. Если ты придешь и скажешь, что хочешь забрать Себастьяна, он сразу побежит к тебе. Персонал подумает, что ты мать очередной няни, или тетка, или еще какая-нибудь родственница. Они же тебя никогда не видели.

— И где же мы его спрячем? — спросила Ангела.

Она не скрывала скепсиса, все еще думая, что он неудачно шутит.

— Естественно, здесь, на даче. Можно ли найти лучшее место? От города далеко, уютно и очень тихо. Мальчику будет здесь хорошо на природе. Мы можем ходить с ним за грибами. Помнишь, как много мы их нашли прошлой осенью? Надо будет купить игрушки и детские книжки, чтобы Себастьян не скучал. Он пробудет здесь неделю или около того. Потом мы получим выкуп и вернем мальчика родителям. Для него все это приключение будет не более чем поездка в деревню к любящим родственникам. Потом мы говорим в больнице, что хотим забрать Бьярне на пару дней, а сами тотчас поедем в аэропорт.

Было видно, что Ангела испугалась. Она поняла, что муж говорит серьезно.

— Ты сошел с ума, — невнятно произнесла она.

Он ничего не ответил, давая ей время на раздумье.

— Что будет потом, когда мы вернемся домой? Мальчик все расскажет, полиция нас арестует. Бьярне, может быть, и выздоровеет, но у нас его отнимут, а сами мы отправимся в тюрьму, — возразила Ангела.

— Но мы не вернемся, Ангела. Мы будем жить в Бразилии, пока Бьярне будет лечиться, а потом поедем дальше. В США или куда-нибудь еще.

— В Австралию, — сказала Ангела.

Он удивленно уставился на жену:

— Да, возможно. Почему бы и не в Австралию?

— Я всегда хотела жить в Австралии, — сказала Ангела.

— Значит, поедем в Австралию. Я смогу открыть небольшую обивочную мастерскую, или мы вместе откроем маленькое кафе. За границей все просто, это в Швеции все очень сложно.

— В Австралии так тепло и красиво, — вздохнула Ангела.

Глаза ее сверкали. Он давно не видел в ее глазах такого воодушевленного блеска.

— Значит, ты меня поддерживаешь? — спросил он. — Отлично. Ты придешь на площадку и заберешь Себастьяна. Я буду ждать вас в машине. Больше от тебя ничего не требуется. Все остальное сделаю я.

Она согласно кивнула.

На балконе между тем стало прохладно. Ангела сняла колпачки с керамических подсвечников и задула пламя. Рейне отнес в дом кофейный поднос.

Они легли в постель, хотя было еще довольно рано. Лежа рядом, обсуждали свой план. Ангела задавала множество вопросов, так как боялась, что у них ничего не получится. Но Рейне отвечал на все вопросы. Он все заранее обдумал. Осечки быть не может.

Она внимательно его слушала, хвалила за ум и находчивость, за обмен письмами с бразильским врачом. (Он не сказал жене, что с переводом ему помогла Беттина.) Когда он придвинулся к Ангеле и запустил руку под ее ночную рубашку, жена не стала противиться. Он немного подождал и начал действовать смелее, но она не оттолкнула его.

На следующий день Рейне позвонил врачу Бьярне и спросил, нельзя ли взять сына домой. Мальчик чувствовал себя неплохо, и врач не стала возражать.

Им дали специальную коляску, на которой было удобно возить больного ребенка. Сложив коляску и сунув ее в багажник, Рейне усадил в машину Ангелу с Бьярне на коленях и поехал в фотоателье, чтобы сняться на паспорт. Потом они отвезли Бьярне в больницу и оформили заграничные паспорта, после чего заказали билеты в бюро путешествий.

На следующий день Рейне с Ангелой поехали в торговый центр, где накупили детской одежды и игрушек. Кроме того, они купили мобильный телефон и запас еды на неделю. Они бодро катили по магазину тележку и оживленно обсуждали покупки. Все было почти так же, как до болезни Бьярне.

Глава 5

Мысленно Рейне заранее обдумал, где припаркует машину — рядом с каким-нибудь жилым домом, где бывает мало прохожих, в тенистой и темной части улицы. Но естественно, именно здесь не было ни одного свободного места. Рейне проехал мимо и объехал квартал. На большой стоянке у парка место, конечно, было, но стоянка располагалась слишком близко к детской площадке, и становиться там было бы неразумно. Объезжая квартал, Рейне подумал, не поставить ли автомобиль на соседней улице или даже на следующей, но решил, что отъезжать слишком далеко тоже не стоит. И уж тем более нельзя делать еще один круг, чтобы не привлекать к себе внимания.

Но тут, словно по мановению волшебной палочки, освободилось место для парковки. Рейне заметил это в последний момент и затормозил так резко, что Ангела, успевшая отстегнуть ремень безопасности, едва не разбила голову о ветровое стекло. Она ничего не сказала, но во взгляде ее проступило отчаяние. Она словно говорила мужу: если ты не умеешь толком управлять автомобилем, то как мы сделаем все остальное? Он улыбнулся и постарался вести себя спокойно и уверенно.

Он безупречно припарковался к тротуару и заглушил мотор.

Они огляделись. Ангела была бледна, как матовое стекло. Из-под платка выбивалась прядь седых волос.

Платок и зеленое пальто. Таково будет описание похитительницы. Толстая женщина средних лет в платке и зеленом пальто.

Правильно ли он делает, поручая ей это дело? Но иного выхода не было, потому что Ангелу здесь никто не знает. Все остальное он сделает сам, но это решающее действие он вынужден предоставить жене.

Он ободряюще ей кивнул. Она открыла дверь и с обычными своими стонами и вздохами — которые сопровождали все ее телесные движения — вылезла из машины и пошла по улице к площадке. Вот Ангела свернула за угол и исчезла из вида.

На тротуаре прямо возле машины остановилась женщина с двумя собаками. Он вообразил было, что она смотрит на него и хочет что-то сказать. Он уже собрался опустить стекло и спросить ее, в чем дело, но потом увидел, что один из псов поднял ножку возле фонарного столба и женщина ждет, когда он закончит свои дела. И смотрела женщина на собаку, а не на него.

Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Подумал о жизни, оставшейся позади. Об уверенности, пассивности и приспособленчестве. Потом подумал о новой жизни, которая вот-вот начнется. Он мало что знал об этой жизни, полной риска и опасностей. Это будет совершенно новое бытие.

Было такое чувство, что он повис в вакууме. Существовали только «до того» и «после того», но сейчас он находился в неопределенном, промежуточном положении, висел в пустоте.

Ум его работал четко и ясно. Он все прекрасно понимал и анализировал. Чувства обострились. Он отчетливо различал красную краску стоявшего впереди автомобиля, грязную стену дома, торчавшие из нее куски арматуры. Остро чувствовал запах автомобильных выхлопных газов. Звуки, однако, — шуршание шин по асфальту, скрежет трамваев, шаги людей — казались далекими, чужими и незнакомыми.

Он вспомнил, что такое же чувство испытывал, когда в первый раз стоял у двери квартиры Ангелы, раздумывая, стоит ли звонить.

Правда, он испытал нечто подобное и в раннем детстве, но подробностей уже не помнил. Наверное, это было, когда мать отдала его в детский приют.

Из-за угла появилась Ангела. Она шла к машине уверенным, целеустремленным шагом. Рядом с ней шел мальчик. Все произошло гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

Как и было условлено, Ангела с Себастьяном сели на заднее сиденье. Рейне обернулся и улыбнулся малышу.

— Привет, Себастьян, — сказал он. — Ты меня узнаешь? Я часто сижу в парке на скамейке и смотрю, как ты играешь.

Мальчик кивнул. Рейне не был уверен, что Себастьян его узнал, но никакого страха ребенок явно не испытывал.

— Как дела в саду? — спросил Рейне, сдавая задом с узкой парковки.

— Да так… — невнятно и сумрачно ответил мальчик.

— Что ты сегодня делал? Катался с горки? — не отставал Рейне, удивляясь естественности своего голоса — не зажатого и даже скучающего. Как будто он каждый день забирал Себастьяна из сада.

— Нет, на горке они сегодня подрались.

— Кто подрался?

— Виктор, Йонас и эти.

— Они тебя разозлили?

— Нет, я просто туда не пошел, и все. Не хочу с ними играть. Они все время задираются.

— А Беттина их не ругает за это? — спросил Рейне, довольный тем, что знает имя воспитательницы.

— Ругает, но они ее не слушают.

— Ты играл с другими?

Рейне посмотрел в зеркало заднего вида. Все было нормально, полицейские машины за ними не гнались.

— Да, я играл в магазин с Софией и ее подругами.

— Вы ходили в супермаркет?

Как, оказывается, просто похитить ребенка.

— Да нет же, мы играли в магазин. Прямо на площадке, в домике.

— Да, да, теперь я понял. В красном домике, да?

Рейне хотелось, чтобы и Ангела что-нибудь сказала. Неужели она молчала всю дорогу от детской площадки до машины?

— Женщина, которая сидит рядом с тобой, — моя жена, — сказал он. — Она не говорила тебе, как ее зовут?

— Нет.

— Скажи ему, как тебя зовут, Ангела.

Ангела рассмеялась, и когда он понял, что сказал, то засмеялся тоже. К ним присоединился и Себастьян. Он смеялся громче всех.

— Ну вот. Стало быть, ее зовут Ангела. Правда, красивое имя?

— Да.

— Оно означает «ангел», — добавила Ангела. — А мужчину, который сидит за рулем, зовут Рейне, что означает «правитель».

— Правда? — удивленно спросил Рейне. — Я этого не знал.

Им пришлось довольно долго выезжать из центра. Масса людей ехала с работы, дорога была перегружена.

Когда мальчика хватятся? Няня придет в парк, и ей скажут, что ребенка уже забрали. Она подумает, что произошел двойной заказ, и уйдет, решив, что кто-то попытался вторгнуться в зону влияния их мафии и лишить ее лакомого кусочка.

Когда родители обнаружат пропажу ребенка? Сегодня вечером? Завтра утром? Может быть, они сейчас находятся в разных отелях в разных европейских городах и думают, что Себастьян дома с няней? Что будет потом, когда завтра или послезавтра они вернутся и обнаружат, что в квартире никого нет? Что они подумают? Что произошла какая-то накладка?

Они наконец выбрались из города. Рейне прибавил скорости и выехал на автостраду.

— Сейчас мы поедем за город. Ты рад, не правда ли, Себастьян? Мы с Ангелой живем в маленьком домике в лесу. Мы знаем там одно место, где растут лисички. Об этом месте мы никому не рассказывали. Если хочешь, мы можем пойти по грибы.

Внутри у него все сжалось. Сейчас он был похож на какого-то коварного типа из детской сказки. Или на одного из злодеев, которыми пугают маленьких детей. Он обернулся, чтобы посмотреть, как ребенок реагирует на его слова.

Нет, напрасно он волновался. Себастьян крепко спал на коленях у Ангелы. Длинные темные ресницы подрагивали во сне. Он улыбался, когда Ангела время от времени гладила его по волосам.

Платок Ангелы заставил его вспомнить о собственных седых волосах, об очках, сильно увеличивавших глаза. От этой мысли он невольно улыбнулся: ведьма из сказки о Гензеле и Гретель и волк из сказки о Красной Шапочке объединились! Похитили светлокудрого малыша и везут его в свой лесной дом.

Глава 6

Приехав в домик, они приготовили, как и планировалось, макароны с рубленым мясом. На десерт было клубничное мороженое.

После еды они показали Себастьяну, где он будет спать. Мальчику приготовили уютную комнатку на втором этаже. Ангела повесила на окно синюю занавеску с забавными медвежатами. На кровати сидели плюшевый коала и горилла из искусственного меха, на полке, укрепленной на скошенном потолке, стояли игрушечные автомобили, пазлы, книжки с картинками и коробки с цветными карандашами. Вместо торшера у кровати поставили модель детской комнаты, в которой сидел песочный человечек с зонтиком.

Ангела играла с Себастьяном в детской, а Рейне пошел мыть посуду. Покончив с этим, он осторожно заглянул в детскую. Ангела и Себастьян сидели на кровати, подложив под спину пестрые подушечки. Ангела читала мальчику, но он и сам был готов засыпать ее своими рассказами.

Все шло как по маслу. Себастьян ни словом не обмолвился о том, что скучает по родителям или находит странным свое новое положение. Когда они показали ему комнату и сказали, что он недельку поживет здесь, потому что родители сильно заняты на работе, мальчик серьезно кивнул, словно соглашаясь на сделку. Мало того, он рассказал им о многих людях, у которых ему уже не раз приходилось жить, — наверное, у родственников и знакомых, поэтому новое положение его нисколько не смутило.

В восемь часов Рейне принес зубную щетку с ручкой в форме крокодила и зубную пасту с фигурками зверей на тюбике. Ангела помогла Себастьяну почистить зубы и вымыться под душем, а потом Рейне завернул его в банное полотенце и отнес в кровать.

Они сидели рядом с ним и ждали, когда он заснет. Ждать пришлось долго, так как мальчик, видимо, выспался в машине, а кроме того, его возбуждала новая, незнакомая обстановка.

Когда Себастьян уснул, они отправились на кухню, где пили чай и радовались тому, что все прошло так гладко. И Рейне, и Ангела были едины в том, что происшедшее хорошо со всех сторон: Бьярне вылечится и выздоровеет, Себастьян переживет волнующее и приятное приключение, а чета Гильфорс получит урок отношения к ребенку.

На следующее утро Рейне проснулся очень рано. Встав, он заглянул в детскую. Себастьян мирно спал. Рейне поправил на нем одеяло и вышел на балкон.

Утро было холодное, на улице дул легкий ветер. Внизу расстилался изумрудно зеленый луг, блестевший от росы. Рейне вдруг заметил, что отсюда, сверху, луг напоминал формой корабль. Четырехугольник, заканчивавшийся спереди заостренным носом. У Рейне появилось ощущение, что сам он стоит на капитанском мостике и смотрит на длинную зеленую палубу. Он оперся о балконные перила и наклонился вперед. Прищурив глаза, он посмотрел на лес, и иллюзия стала полной. Шелестевшие на ветру ветви деревьев создавали почти реальное впечатление движения.

Да, он на борту корабля. Он, Рейне, стоит у руля. Он сыт по горло быть пассажиром своей жизни. Ему до смерти надоело быть игрушкой в руках других. Теперь он сам взошел на капитанский мостик. Слушайте меня, врачи, чиновники и эксперты! Я считаю, что вы плохо управляли моей жизнью, и теперь я беру управление и ответственность на себя.

Вот он стоит здесь один. Ангела спит в доме. Она полностью доверилась ему. Вчера она сделала то, о чем он ее просил. До самого конца он боялся, что она дрогнет. Если бы она отказалась, то рухнул бы весь план. Но Ангела пошла на детскую площадку и привела ребенка. Она блестяще справилась со своей задачей. Теперь он, Рейне, должен доказать, что способен выполнять свои обещания.

Он вернулся в дом, осторожно запер балконную дверь, чтобы не разбудить Ангелу и Себастьяна, и спустился на первый этаж.

Из кухонного шкафа он достал пару одноразовых латексных перчаток. Это были настоящие хирургические перчатки, тонкие и плотно обтягивающие руку. Он добыл их, когда посещал Бьярне в больнице. Коробка с перчатками лежала на столике в процедурном кабинете, и, когда врач зачем-то вышла из помещения, он просто взял со столика перчатки и положил их в свой пластиковый пакет.

Он надел перчатки и несколько раз сжал и разжал кулаки. Перчатки были как вторая кожа. В них он казался себе настоящим профессионалом.

Потом он достал из шкафа набор почтовой бумаги, конверты и карандаш, купленные вчера на почте. Покупал он все это не снимая кожаных перчаток, а писать будет в перчатках резиновых. Никто не обнаружит на письме отпечатков пальцев. Сначала он хотел вырезать нужные буквы из газеты и наклеить их на бумагу, как делают все похитители, но потом решил, что это слишком трудоемкий способ. Лучше всего было бы напечатать письмо на компьютере, но у Рейне не было компьютера, да и пользоваться компьютером он не умел. Кроме того, если бы полиция его заподозрила, то у него изъяли бы компьютер, а он где-то читал, что все напечатанное на компьютере сохраняется в его памяти, даже если стереть документ.

Он сел за стол и написал печатными буквами короткое послание. Чем короче, тем лучше.

«ВАШ СЫН У НАС. ВЫ ПОЛУЧИТЕ ЕГО В ОБМЕН НА СУММУ В ОДИН МИЛЛИОН ШВЕДСКИХ КРОН. ВРЕМЯ И МЕСТО ПЕРЕДАЧИ БУДУТ СООБЩЕНЫ ВАМ ПОЗЖЕ. НЕ СООБЩАЙТЕ О ПРОИСШЕСТВИИ В ПОЛИЦИЮ. В ЭТОМ СЛУЧАЕ ВСЕ НАШИ КОНТАКТЫ БУДУТ ПРЕРВАНЫ».

Он задумался. Как закончить письмо? Это было очень важно. Родители должны понять, что с ними не шутят. Он вспомнил рассказ Беттины о мафии нянь и о страшных дружках тех девушек и пририсовал внизу свастику.

Откинувшись на спинку стула, он критически взглянул на написанное. Свастика получилась какая-то неправильная. В ней не было ничего угрожающего. Она была похожа на схематическое изображение безголового идущего человечка. Рейне повернул лист на девяносто градусов. Так свастика выглядела немного лучше — более устрашающе. Он заново переписал письмо и нарисовал новую свастику. Внизу он приписал:

«P.S. ЕСЛИ ВЫ СВЯЖЕТЕСЬ С ПОЛИЦИЕЙ, ЭТО СТАНЕТ НАМ ИЗВЕСТНО».

Рейне вложил письмо в конверт, заклеил его и приклеил к нему марку, но использовал для этого влажную губку, а не собственный язык, так как где-то читал, что человека можно опознать по его слюне. На конверте он написал адрес Юхана и Катрин Гильфорс, найденный им в телефонном справочнике.

Позавтракав вместе с Ангелой и Себастьяном, он поехал в город и бросил письмо в почтовый ящик на Центральном вокзале. Только теперь он снял с рук латексные перчатки. Он не стал бросать их в урну, как планировал изначально, а с помощью сломанного черенка лопаты затолкал в водосток за каким-то киоском. Он вдруг вспомнил, что в одной из серий про инспектора Коломбо убийцу нашли по латексным перчаткам. На внутренней их стороне якобы сохранились отпечатки пальцев. Конечно, это был блеф, но то, что было блефом двадцать лет назад, сегодня может оказаться реальностью. Наука движется вперед стремительно, разве за ней угонишься?

Наверное, можно установить, в какой почтовый ящик было брошено письмо, и тогда, надо полагать, полицейские обыщут и урну. Рейне ни в коем случае не желал рисковать.

Протолкнув перчатки сквозь решетку водостока, он отправил туда же и черенок, распрямил спину и поморщился. Судя по вони, водосток, по-видимому, использовали как общественный туалет.

Он посмотрел на заднюю стенку киоска, покрытую граффити. Кто-то черным фломастером намалевал на стене расистские лозунги и множество свастик. Рейне смотрел на них и напряженно вспоминал, чем его свастика отличается от этих, и наконец вспомнил. У этих концы креста были загнуты вправо, а у его свастики — влево. Он все же неправильно ее нарисовал.

Глава 7

Когда Рейне вернулся домой, Ангела и Себастьян сидели на диване и рассматривали фотографии. В камине весело потрескивал огонь.

— Это дом, в котором мы сейчас находимся. Ты его узнаешь? — спросила Ангела. — А это мальчик, который раньше жил в этом доме. Правда, хорошенький?

— Он совсем маленький, — констатировал Себастьян.

Рейне вошел в комнату.

— Да, но теперь он немного подрос, — снова заговорила Ангела. — Правда, не очень сильно. Он заболел и теперь не может сам есть, а если ребенок не ест, то он и не растет.

Ангела подняла глаза. Рейне молча кивнул ей, показывая, что не хочет мешать их разговору.

— А где этот мальчик сейчас? — спросил Себастьян.

— Он в больнице.

— Он там живет?

— Да, сейчас он там живет. Скоро он переедет в другую больницу, там его вылечат, и он станет здоровым и тогда снова будет жить с нами.

Рейне уселся в деревянное кресло.

— Почему он заболел? — спросил Себастьян.

— Это трудно сказать, — сказал Рейне.

— Я тоже заболею?

— Ты? — удивленно воскликнул Рейне. — Нет, ты не заболеешь. Тот мальчик болел с самого рождения, а ты — нет.

Ангела собрала фотографии и сложила их в ящик комода.

— Все благополучно? — спросила она Рейне.

— Да, да, — заверил он жену. — Пока все идет по плану.

Он повернулся к Себастьяну:

— Что вы делали, пока меня не было? Гулять ходили?

Себастьян отрицательно покачал головой:

— Мы играли в доме.

— Мне кажется, что нам стоит погулять. Надевай сапоги, Себастьян. В лесу сыро.

— У меня здесь нет сапог.

— Вот пара сапог для тебя. Они совсем новые. Красные. Иди примерь.

Сапоги оказались великоваты. Себастьян был мал для своего возраста, и все вещи, которые они для него купили, были ему велики.

— Чьими были эти сапоги? — спросил Себастьян, расхаживая в них по комнате.

— Это твои сапоги, — ответил Рейне. — Они совсем новые, ты и сам это видишь. Мы купили их специально для тебя.

— Тогда вам следовало бы взять меня с собой в магазин, чтобы их примерить, — назидательно произнес мальчик.

Ангела и Рейне рассмеялись:

— Ты совершенно прав.

— Ничего, мы наденем тебе толстые чулки, — сказала Ангела.

Она отошла к комоду и вернулась с парой толстых вязаных шерстяных носков. Опустившись на колени перед мальчиком, она сняла с него сапоги.

— Держись за меня крепче, чтобы не упасть.

Она надела ему на ножки носки, а потом обула в сапоги.

— Вот. Так лучше? Теперь можете идти в лес.

Рейне и Себастьян вышли во двор. Ангела осталась дома, она не любила пешие прогулки.

Рейне с Себастьяном свернули на одну из лесных тропинок. Эти тропинки никуда не вели и нигде не начинались. Может быть, это звериные тропы, подумал Рейне.

Они пришли на то место, где они с Ангелой в прошлом году набрали много лисичек. Но сейчас здесь не было ни одного гриба, хотя выпало много дождей. Может быть, дождей было слишком много, может, они просто пришли не на то место.

Они повернули к дому. Малыш комментировал все, что попадалось ему на глаза, — улитки, зайцы, дятлы и мухоморы. Было видно, что он не привык бывать на природе.

— Ты когда-нибудь ловил рыбу? — спросил Рейне.

— Нет.

— Тут неподалеку есть озеро. Мы можем завтра поехать туда и порыбачить, если хочешь. Рыбы там немного, но попробовать можно.

Ангела уже приготовила еду, когда они вернулись домой. На этот раз, как и было предусмотрено планом на второй день, она приготовила обжаренные колбаски с картофельным пюре. На десерт были поданы яблочные пирожные с ванильным кремом.

Пока Рейне и Себастьян мыли посуду, Ангела взяла мобильный телефон и позвонила, как обычно, в больницу.

— Как у него дела? — спросил Рейне.

— Примерно как вчера. Вроде бы неплохо.

— Завтра я поеду к нему, — сказал Рейне.

— Я бы тоже поехала.

Он вытер руки о передник и погладил жену по щеке. Они договорились, что она не будет показываться в городе, потому что полиция, вероятно, уже разыскивает женщину, похожую на нее по описанию.

На следующий день Рейне извлек из сарая две удочки. Он купил их прошлым летом. Тогда он верил, что они проведут на даче не одно счастливое лето и будут ходить с Бьярне на озеро рыбачить. Когда Бьярне заболел, Рейне понял, что счастливого летнего отдыха уже никогда не будет, и потерял интерес к удочкам.

Они уже собрались выезжать, когда Ангела вдруг озабоченно посмотрела на Себастьяна.

— Надо что-нибудь надеть на голову, — сказала она. — Светлую головку у озера видно за милю.

— Мы поедем по лесной дороге, — возразил Рейне. — Да и вообще, осенью на озере никого нет.

— Все равно мы наденем шапочку.

— А у нас есть?

Ангела поднялась на второй этаж и вернулась с красной вязаной шапочкой. В красное были местами вплетены желтые петли, а сверху был пришит зеленый черенок.

— Ну, на что это похоже? — весело спросила Ангела.

— На шапку, — серьезно ответил мальчик.

Ангела и Рейне, улыбаясь, переглянулись.

— Ну конечно. А еще?

Себастьян недоуменно покачал головой.

— Тебе не кажется, что она похожа на землянику? Я купила эту шапочку на рынке. Там были и другие, похожие на чернику и лимон. Но мне больше всего приглянулась земляничка. Тебе нравится?

— Да, очень.

— Я думала, что ее будет носить наш мальчик, когда немного подрастет. Но тебе она очень пойдет, — сказала Ангела и надела шапочку на светлые кудри.

— Но можно ли мне носить шапочку другого мальчика? — осведомился Себастьян.

— Можно ли? Думаю, что да. Наш мальчик скоро уедет в теплые страны, а там не нужна теплая шапочка.

— Как ты красиво выглядишь, — восхитился Рейне. — Рыба сегодня точно будет клевать. Они просто бросятся на крючок, когда увидят тебя. Ого, земляничка, ням-ням, и на крючок, чтобы скорее добраться до тебя.

Но на самом деле приманить рыбу оказалось не так-то легко. Рейне поймал только двух крохотных окуньков и бросил их обратно в воду.

— Подрастите немного, потом вернетесь, и тогда мы вас поймаем! — крикнул он им вслед.

— Растите быстрее! — подхватил Себастьян.

Они продолжали удить дальше. Себастьян то и дело вытаскивал удочку, чтобы посмотреть, не поймалась ли рыба, и каждый раз у него запутывалась леска. Рейне приходилось откладывать свою удочку и распутывать леску Себастьяна. Наконец мальчик убежал на скалы и начал делать там свои открытия. Рассматривая разных зверьков, мальчик долгие минуты просиживал над ними на корточках.

Временами Рейне окидывал взглядом берег — нет ли людей, которые могут их увидеть. Но берег был безлюден.

Стояла ясная погода. Небо над головой синело, как летом. Рядом рос куст крушины. Листочки и ягоды выделялись на фоне темной воды, как растительный рисунок на мебельной обивке.

У Рейне клюнула еще одна рыба. Снова окунь.

— Когда же будет моя рыба? — спросил Себастьян и нетерпеливо посмотрел на свою удочку.

— Скоро. Но может быть, и не будет. Этого никогда нельзя знать заранее, — сказал Рейне.

— Но разве не должен каждый из нас получить свою рыбу?

— Такого правила нет.

— Но ты же поймал — хоть маленьких. Ты поймал всю рыбу. Это несправедливо! — с обидой в голосе крикнул Себастьян.

— Да, — вздохнул Рейне. — К сожалению, это так. Жизнь вообще ужасно несправедлива.

Себастьян положил удочку на камень. Он больше не хотел ловить рыбу.

Рейне взял его удочку и принялся неторопливыми движениями сматывать леску.

— Ужасно несправедлива, — повторил он тихо.

Расхаживая по камню, он наматывал леску на удилище. Становилось прохладно. На озерную гладь легли длинные тени.

Себастьян ушел в лес. Рейне видел, как мальчик присел на корточки во мху и принялся что-то внимательно рассматривать. Красная шапочка горела на фоне зелени, как мухомор. Когда Рейне смотал леску, мальчик неожиданно подбежал к нему и крикнул:

— Я хочу еще ловить рыбу!

Такими же неторопливыми движениями Рейне размотал леску и дал удочку Себастьяну.

— Ужасно несправедлива, — снова пробормотал он и, наклонившись к мальчику, потянул вверх застежку «молнии» на его курточке.

Взяв Себастьяна за плечо, он ощутил под пальцами маленькие мышцы, вздрагивающие от нетерпения и переполнявшей их энергии. Рейне оставил свою попытку и на несколько секунд представил себе, что Себастьян — его сын. Они вместе пошли на рыбалку, стало холодать, и он застегнул сыну куртку. «Мой мальчик», — подумал он.

Картина эта растаяла, и Рейне стало стыдно.

За весь день они не увидели ни одного человека. Правда, один раз на противоположном берегу озера появился лось, пришедший на водопой. Видимо, животное страшно удивилось, обнаружив на озере людей, и поспешило скрыться между елями. Рейне был удивлен не меньше лося. Он считал, что лося можно встретить только в сумерках, а не ясным днем, под синим небом и ярким солнцем.

На Себастьяна лось произвел неизгладимое впечатление, и за обедом он только и говорил, что об этой встрече.

Обед состоял из гамбургера с печеными яблоками и шоколадного пудинга со взбитыми сливками — как было предусмотрено в меню третьего дня.

После еды Рейне поехал в больницу навестить Бьярне.

Малыш полулежал в кроватке, положив на одеяло тоненькие ручки. То и дело он слегка вздрагивал, словно хотел что-то с себя стряхнуть.

— Как дела, мой маленький? — спросил Рейне.

Бьярне ответил своим обычным лепетом, давая понять, что чувствует себя не так уж плохо. Он еще не умел говорить, хотя ему уже минуло два года. Врачи пока не могли определить, страдает ли он задержкой психического развития или нет. Некоторые, но не все дети с такой болезнью ею страдают. Но не может же нормально развиваться ребенок, который целыми днями прикован к больничной койке шлангами и катетерами. К тому же бывают и здоровые двухлетние дети, не умеющие говорить.

Тот мальчик в газете выглядел до лечения точно так же. Но после лечения в клинике доктора Перейры стал говорить и двигаться, как и его здоровые сверстники.

Но действительно ли он выглядел до лечения как Бьярне? Фотография была очень нечеткой.

Рейне вспомнил все симптомы, какие были у Бьярне. Помимо расстройств пищеварения и поражения кишечника, он страдал также почечной недостаточностью, размягчением костей, отставанием психического и интеллектуального развития и нарушениями слуха. Все это были типичные признаки его заболевания. Неужели все это можно вылечить одним-единственным лекарством? Впервые Рейне засомневался в успехе.

Но, подумал он в следующий момент, если правда, что, как говорят врачи, все это заболевание возникло из-за поломки единственного крошечного гена в крошечном плече какой-то хромосомы, то логично было бы предположить, что такую единственную поломку можно устранить одним-единственным лекарством. Если причина болезни фантастически и смехотворно проста, то и лечение должно быть фантастически и смехотворно простым.

Логика такого рассуждения убедила Рейне.

Он взялся за сухонькую ручку сына и погладил ее. Малыш ответил довольным лепетом, изо рта его обильно потекла слюна.

— Выглядит он довольно бодро, — сказал Рейне старшей медсестре.

— Да, в последние дни ему и в самом деле стало лучше, — согласилась она.

— Мы бы хотели взять его домой. Ну, если позволит его состояние.

— Несомненно, но сначала поговорите с врачами.

— Мы хотим взять его в небольшое путешествие. Можно будет воспользоваться коляской, которую вы дали нам в прошлый раз?

— Конечно, но помните, что в любой момент ему может стать хуже, так что не увозите его слишком далеко.

— Нет, нет, — заверил ее Рейне.

Глава 8

Рейне смотрел на помещенную в газете цветную фотографию смеющегося Себастьяна. Заголовок гласил: «Кто видел Себастьяна?»

Рейне пробежал статью глазами. Газету он купил на заправке, а потом припарковался возле автобусной остановки, чтобы внимательно ее прочесть.

Речь шла о неизвестной женщине — грузной, в зеленом пальто и пестром платке, — забравшей мальчика с детской площадки. Воспитательницы подумали, что это какая-то родственница мальчика, так как он охотно обнял ее и пошел с ней без всякого принуждения и сопротивления. С тех пор мальчик бесследно исчез. Статья заканчивалась призывом сообщить в полицию о мальчике и о подозрительных женщинах.

Значит, к этому делу подключилась полиция. Ну что ж, это вполне нормально. Когда кто-нибудь исчезает, родственники первым делом идут в полицию. Но в газете не было ни слова о письме. Это могло означать одно из трех: полиция знает о письме, но не сообщает о нем журналистам; родители, по неизвестной причине, не получили письма; родители последовали его инструкции и сохранили получение письма в тайне. Учитывать надо все три возможности.

Рейне вышел из машины, бросил газету в урну и поехал домой. Там он помог Ангеле развести в камине огонь, на котором они вместе принялись жарить колбаски.

На следующий день Рейне поехал в ближайший супермаркет, так как не хотел каждый день покупать газету в одном и том же месте.

Никаких особых новостей по этому делу не было, но статья занимала целых две страницы. За недостатком свежих фактов репортеры обрушили свой гнев на безответственных родителей. Разве можно доверять ребенка случайным людям?

Директор детского сада, женщина с большими спиралевидными серьгами, которую Рейне ни разу не видел в парке, оправдывалась. Да, в саду поступали не по правилам. Правила предписывают, чтобы воспитатели заранее знали, кто будет забирать ребенка. Если за ним приходит незнакомый человек, то родители должны загодя поставить в известность персонал.

Случай Себастьяна, однако, был особенным. Его всегда забирали разные люди. Сначала воспитатели каждый раз звонили родителям, и, когда до них удавалось дозвониться, они говорили, что ребенка можно отдавать. Постепенно воспитательницы привыкли отдавать Себастьяну всякому, кто за ним приходил. Родители были согласны с такой практикой.

«Нам это никогда не нравилось. Но что нам оставалось делать — каждый раз брать ребенка домой?» — цитировала газета директора сада.

Репортеры взяли интервью и у Беттины (в газете ее назвали по фамилии — Линдског). Она сказала: «Та женщина выглядела очень прилично и не вызвала у нас недоверия».

Газета всерьез занялась проблематикой. Были опрошены директора других детских садов: как они ведут себя в подобных ситуациях. Все директора, как один, пытались выставить себя в наилучшем свете, утверждая, что в их учреждении такое было бы попросту невозможно.

Читателям задали вопрос: «Не боитесь ли вы, что вашего ребенка может забрать из сада совершенно незнакомый человек?» Родители, которые прежде, вероятно, вообще не задумывались над этой проблемой, вдруг проявили единодушную обеспокоенность. Во всех ответах повторялись слова: «служебная халатность» и «скандал». Газета явно нагнетала напряжение.

К своему удивлению, Рейне обнаружил, что в газете не было ни единого слова порицания беспечных родителей и нянек с их нацистскими дружками. Досталось только милой Беттине и ее коллегам.

Рейне выбросил газету и поехал домой, к Ангеле и Себастьяну.

Наступил вечер. На первом этаже никого не было, а со второго доносилось пение Ангелы — она убаюкивала Себастьяна. Рейне остановился на лестнице и прислушался. Ангела пела «Мой чудный хрусталик», пела без слов, но звонко и чисто.

Стоя на лестнице и не видя Ангелы, он вдруг усомнился в том, что это поет Ангела, — настолько это чистое божественное пение не вязалось с ее бесформенным телом и угрюмой молчаливостью. Правда, в последнее время она перестала быть молчаливой, а с Себастьяном вообще была очень разговорчивой.

Он не стал подниматься наверх. Мальчик, наверное, заснул, и Рейне не хотел разбудить его скрипом лестницы.

Вместо этого Рейне вошел в кухню, достал из шкафа перчатки, бумагу и ручку. Супруги Гильфорс за два дня имели возможность собрать деньги, и теперь настало время писать следующее письмо.

Обдумывая содержание письма, Рейне шевелил затянутыми в латекс пальцами. Перчатки оказывали на него магическое действие: невероятная эластичность, прозрачность, сухая, присыпанная тальком внутренняя сторона — все это создавало впечатление вторых, позаимствованных у другого человека рук.

Наверху чистый голос выводил теперь «Я знаю прекрасную розу». Решительным движением Рейне взял ручку и занес ее над листом бумаги, как будто это был скальпель, а сам Рейне готовился сделать разрез. Он медленно опустил ручку и написал:

«ВАШЕМУ СЫНУ…»

«Хорошо», — хотел он написать дальше, но в последний момент передумал и написал:

«…ОТНОСИТЕЛЬНО ХОРОШО, УЧИТЫВАЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. МЫ ОСВОБОДИМ ЕГО, КОГДА В СООТВЕТСТВИИ С НАШИМИ УСЛОВИЯМИ БУДЕТ ПЕРЕДАН ВЫКУП».

Он обдумал несколько вариантов формулировки, но отбросил их и, подумав, остановился на следующей версии:

«ДЕНЬ: ВОСКРЕСЕНЬЕ, 24 СЕНТЯБРЯ.

ВРЕМЯ: ДЕНЬГИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТАВЛЕНЫ В УСЛОВЛЕННОМ МЕСТЕ НЕ ПОЗДНЕЕ 11 ЧАСОВ.

МЕСТО: СОБОР, НИША ЗА ПОЛКОЙ ДЛЯ МОЛИТВЕННИКОВ (ЗА ЕЕ ЛЕВЫМ КРАЕМ) ЗА ПОСЛЕДНИМ РЯДОМ СКАМЕЙ.

СУММА: 1 000 000 ШВЕДСКИХ КРОН В КУПЮРАХ ПО 1000 КРОН В ДВУХ ПАЧКАХ.

УСЛОВИЕ: НИ ПОЛИЦИЯ, НИ ДРУГИЕ ЛЮДИ НЕ ДОЛЖНЫ ОБ ЭТОМ ЗНАТЬ.

ПОЛОЖИВ ДЕНЬГИ, ВЫ ДОЛЖНЫ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ЦЕРКОВЬ.

ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ НЕУКОСНИТЕЛЬНО СЛЕДОВАТЬ НАШИМ ИНСТРУКЦИЯМ, ТО ПОЛУЧИТЕ СВОЕГО СЫНА СРАЗУ, КАК ТОЛЬКО МЫ СОЧТЕМ МОМЕНТ БЛАГОПРИЯТНЫМ.

В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ВЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ УВИДИТЕ СВОЕГО СЫНА».

Свастику он на этот раз нарисовал правильно.

Глава 9

На богослужении по случаю четырнадцатого воскресенья после Троицы присутствовали около ста человек. Для большого собора это было мало, и на скамьях оставалось много свободных мест. Но этого было вполне достаточно для того, чтобы возле полок возникла толчея, которая была ему так нужна.

Здесь были люди, способные возбудить подозрение у тех, кто, возможно, вопреки поставленным им условиям, держал под наблюдением полку с молитвенниками. Рейне не хотел озираться по сторонам, но и без этого заприметил четыре или пять человек, похожих на преступников. Например, двоих молодых людей в джинсовых куртках и с неухоженными волосами до плеч или мужчину в третьем ряду — в дорогом пальто с резкими южными чертами лица, — похожего на мафиози.

Его собственная внешность, которая всегда причиняла ему массу страданий, сегодня была как никогда полезной. Кто сможет заподозрить маленького, горбатого человечка с расчесанными на пробор седыми волосами, в сильных очках и темно-зеленой походной куртке? Куртку эту он купил специально для дела. Он долго искал, прежде чем нашел в спортивном магазине эту баснословно дорогую куртку с большими, как мешки, накладными карманами для фляжек с водой, полевого бинокля и прочего туристического снаряжения.

Он изо всех сил принимал участие в службе — благочестиво складывал руки, бормотал молитвы, подпевал хору, когда нужно — вставал и садился, словом, исполнял массу ритуальных действий, призванных вызывать чувство принадлежности, соборности и деятельного участия.

Как обычно, Рейне не вслушивался в слова пастора. Но обостренным слухом он уловил несколько слов и понял, что сегодня пастор толкует то место, где Иисус исцеляет расслабленного.

Наконец отзвучал заключительный хорал. Рейне медленно встал и неторопливо пошел по проходу, стараясь все время держаться рядом с другими людьми. Он смотрел в пол, не осмеливаясь взглянуть ни вправо, ни влево, ни вверх.

Возле полок он остановился рядом с группкой прихожан, ожидавших своей очереди поставить на место церковные молитвенники. Рейне посмотрел на позолоченные стенные часы. Они показывали десять минут первого.

Оказавшись у полки, Рейне поставил на место молитвенник, но, прежде чем отойти, пошарил пальцами в пространстве за полкой. В его распоряжении было всего несколько секунд, иначе он привлечет к себе внимание.

За полкой ничего не было.

«Я так и знал, что они не примут меня всерьез, — подумал он. — Видимо, я что-то неправильно сделал».

В этот момент его пальцы наткнулись на какой-то предмет с гладкой поверхностью и отчетливым краем. Рядом с первым был еще один такой же предмет.

Рейне ухватил предмет, похожий на завернутый в пластик кирпич.

Молниеносным движением он извлек предмет из ниши и не глядя бросил в правый карман куртки. Потом он снова сунул рук в нишу, извлек второй предмет и быстро опустил его в левый карман. Сделав это, он отошел от полки и так же неторопливо направился к выходу.

На ходу он посмотрел на часы. Они по-прежнему показывали десять минут первого. Все произошло в считаные секунды.

Он заставил себя не спеша пройти через церковный двор. День был солнечный и ветреный, тени облаков стремительно неслись по влажному после ночного дождя красному гравию. Рейне ждал, что вот-вот услышит за спиной быстрые шаги, а на его плечо ляжет сильная рука полицейского.

Он свернул в узкий переулок. Потом бесцельно походил по кварталу, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Но его никто не преследовал. Он подошел к машине, сел в нее и резко тронулся с места.

Выехав на проселочную дорогу, ведущую к даче, Рейне притормозил и остановился в двухстах метрах от дома.

Он достал из кармана первый предмет. Это оказался пакет, тщательно упакованный в черный пластик и аккуратно перевязанный коричневым скотчем. Рейне нетерпеливо разорвал упаковку, чтобы посмотреть на содержимое пакета. Там оказалась толстая пачка новеньких тысячекроновых купюр. Проверив содержимое второго пакета, Рейне убедился, что в нем находилось то же самое. Он снова сунул пакеты в карманы, завел машину и поехал к дому. Посчитать купюры можно и потом.

Ангела сидела в деревянном кресле. Было слышно, как на втором этаже играет Себастьян, подражая звуку автомобиля. Ангела молчала. Она просто сидела уставившись в пустоту.

Он сел напротив, предвкушая, как осветится ее лицо, когда он сообщит ей радостную весть.

— У нас все получилось!

Ангела не ответила.

Он достал из кармана пакет с купюрами и положил его на стол. Она равнодушно взглянула на деньги и снова отвернулась.

— Ты видишь, что это? — спросил он, сорвал упаковку и сунул ей в лицо пачку денег.

Она никак не реагировала, и Рейне воскликнул:

— Мы сделали это! Теперь Бьярне выздоровеет.

— Бьярне никогда не выздоровеет, — сказала она.

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Четверть часа назад я звонила в больницу. Они все утро не могли дозвониться до нас по городскому телефону. Бьярне умер.

Пачка денег выскользнула из его рук и упала на стол. Купюры рассыпались по грубо оструганным доскам. Он пристально смотрел на Ангелу. Она не ответила на его взгляд, продолжая тупо смотреть прямо перед собой. Некоторое время они молчали.

Потом она рассказала — торопливо, тихим, почти неслышным голосом и по-прежнему не глядя на него, — как все случилось. Все произошло очень быстро. Когда ночная сестра осмотрела его, все было как обычно, но утром у Бьярне начались проблемы с дыханием, а в десять минут первого он умер.

Рейне вышел на кухню и налил себе стакан холодной воды. Он вдруг ощутил страшную жажду. Себастьян, который тем временем спустился на первый этаж, катал по ногам Рейне игрушечный трактор.

Залпом осушив стакан, Рейне посмотрел в окно над мойкой. В полосе света под деревьями кружился рой каких-то насекомых. Рой двигался по одному и тому же повторяющемуся рисунку: вперед, назад, вперед, а потом еще одно движение, в результате которого весь рой перемещался на новое место.

Его потрясло не слово «умер». Его потрясло время.

Его сын умер в тот миг, когда он доставал деньги из тайника.

Глава 10

Из всех обуревавших его чувств главным было чувство облегчения.

План его не удался. Нет, не так. Он нарушился. Нарушился до того, как не удался. Втайне Рейне был вынужден признать, что надеялся именно на такой исход.

Любого иного варианта он боялся. Ехать с украденными деньгами в Бразилию. Ехать со смертельно больным ребенком на руках. Искать клинику доктора Перейры. Прятаться от преследования, так как их неминуемо объявили бы в международный розыск. Как бы они стали прятаться, не зная ни английского, ни португальского? План его был с самого начала обречен на провал. Как мог он надеяться на другой исход?

Но теперь все в прошлом. Теперь надо все вернуть в исходное состояние. Надо вернуть похищенного ребенка. Он припаркует машину на углу и покажет Себастьяну, куда идти. Мальчик вернется как ни в чем не бывало на площадку и присоединится к другим детям. А потом он быстро отъедет. Деньги Рейне положит в тайник и напишет родителям, где можно их взять.

Отснятый фильм надо будет перемотать назад. Все снова встанет на свое место. Фильм дошел до времени, предшествовавшего похищению. Но Рейне не стал останавливать его. Вот в кадре появилось такси, которое быстро едет из больницы домой. Вот Ангела с ребенком на руках быстро взбегает по лестнице вверх. В фокусе Бьярне, здесь он младше и здоровее. Вот он уже младенец, вот он уютно свертывается в клубок в матке Ангелы. Плод продолжает съеживаться, превращается в яйцеклетку, которая стремительно возвращается в яичник Ангелы. Его же сперматозоид выскальзывает из шейки матки и так же стремительно, через член, возвращается в яички.

На этом перемотка прекратилась. Теперь остались только он и Ангела. Они были в достаточной мере счастливы вдвоем. Все остальное было лишним. Из-за этого лишнего все у них и пошло вкривь и вкось.

* * *

Когда Рейне собрался ехать в больницу, Ангела изъявила желание остаться дома с Себастьяном. Он же хотел, чтобы они поехали втроем. При этом кто-нибудь всегда мог остаться в машине с Себастьяном. Маловероятно, что в больнице Ангелу примут за похитительницу. Там ее знают исключительно как мать Бьярне. (Зеленое пальто и платок Рейне выбросил в мусорный контейнер возле торгового центра.) Себастьян, в красной шапочке, будет все время сидеть в машине.

Но Ангела не желала ехать. Она сидела на диване, держа Себастьяна на коленях, и непрерывно гладила мальчика по волосам, словно находя в этом утешение.

Деньги все еще лежали на столе. Рейне собрал купюры и положил их в ящик кухонного шкафа, а потом поехал в больницу попрощаться с умершим сыном.

Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошел в палату, была пустота. Никаких аппаратов, шлангов, флаконов и трубок. Ночной столик, на котором обычно лежали коробки из-под тортов Ангелы и газеты, был убран, и на нем горела одинокая свеча.

Бьярне выглядел умиротворенно. Закрытые веками глаза были похожи на вставленные в глазницы орешки. Черты лица стали нежнее. Теперь он был хрупким и бесценным, как фигурка из китайского фарфора.

Рядом с Бьярне лежала кукла, забавная игрушка, купленная для сына Ангелой, когда он появился на свет. Кукла выглядела как новая, Бьярне, из-за своего нездоровья, так и не успел с ней поиграть. Рейне эта кукла всегда казалась слишком искусственной и напыщенной. Но сейчас, рядом с мертвым младенцем, она выглядела естественной и почти живой.

Рейне сел на стул возле кроватки.

Что он чувствовал? Конечно, печаль. Но печалился он давно. Болезнь была такой долгой. Страдания малютки. Бесконечные поездки в больницу. Телефонные разговоры с врачами, которых так трудно было дозваться. Искры надежды, которые то вспыхивали, то гасли, чтобы затем вспыхнуть с новой силой. И вот наступил конец. Словно все они, наконец, пришли к цели, хотя стремились они совсем к иной цели. Но смерть эта была сродни исцелению.

Вероятно, Рейне мучила совесть за то облегчение, какое он испытывал. Он почувствовал это, когда в следующую ночь увидел странный и очень яркий сон.

Дело происходило в больнице. Палата была совершенно пуста, только в середине стояла койка. В койке лежал Бьярне, окруженный множеством врачей.

Рейне стоял поодаль, у самой двери. Стоявшая рядом Беттина смотрела на врачей и медсестер. Лица их были напряжены, они возбужденно разговаривали между собой. Это удивило Рейне, ибо обычно персонал был очень весел, независимо от того, как чувствовал себя Бьярне. Теперь дела, кажется, действительно плохи, подумал он.

Он не мог видеть Бьярне, но знал, что в кроватке лежит именно он, и страдания малютки явственно отражались на лицах персонала. Одна из сестер закрыла глаза и отвернулась, словно была не в силах больше выносить это зрелище, другая закрыла лицо руками и истерически разрыдалась.

Пожилой врач, руководивший остальными, старался сохранять спокойствие, но и его лицо временами подергивалось. Когда Рейне подошел ближе, то заметил слезы в глазах этого человека. Рейне был потрясен, увидев слезы в глазах старого, умудренного опытом врача. Какие же страдания испытывал ребенок, чтобы заставить плакать доктора?

Но в этот момент он вдруг понял, что ситуация еще более странная.

— Но разве он… не умер? — изумленно спросил Рейне.

— Умер, — ответил врач.

— Но почему он тогда страдает? Разве смерть — это не конец страданий?

Старый врач удивленно, почти обиженно, посмотрел на Рейне:

— Конец? Нет, почему это должен быть конец? Мы надеемся, что ему будет лучше, но ему пока становится только хуже.

— Но разве смерть — это не конец? Разве смерть — это не то же самое, что… ничто? — прошептал Рейне.

— Да. Но вы слышали когда-нибудь об отрицательных числах?

И так как Рейне все еще ничего не понимал, врач нетерпеливо продолжил:

— Вы когда-нибудь видели термометр?

И тут Рейне увидел термометр, обычный уличный термометр с плюсовыми и минусовыми градусами на вертикальной шкале. Теперь он понял, что имеет в виду врач.

Жизнь — это плюсовые градусы. Температура малютки иногда повышалась, иногда понижалась, но в конце концов стала ниже нуля, и это была смерть.

Но это был еще не конец. Шкала продолжалась и дальше, ниже нуля, — шкала новых страданий, новых страхов и новых надежд. Парой минусовых градусов выше, потом парой минусовых градусов ниже. Отрицательная шкала шла вниз все дальше и дальше, и конца ей не было.

Смерть оказалась не дном. Она была лишь тонким слоем льда, пробив который человек погружался в темные воды, глубину которых никто пока не мог измерить.

У Рейне закружилась голова, ему стало так плохо, что он закричал от страха и отчаяния.

Проснувшись, он очень обрадовался, что все увиденное и пережитое оказалось сном. Но сон этот поражал своей реальностью и силой. Если остальные сны забывались через пару секунд после пробуждения, то этот взял Рейне в плен надолго.

Откуда он знает, что сказанное во сне врачом неверно? Кто может доказать противное? Почему невозможны вечные страдания, если возможно вечное блаженство?

Христианин ответит: потому что Бьярне был невинный младенец и потому что Бог справедлив и добр. Но Бог не был справедлив и добр к Бьярне, пока тот был жив, так с какой стати он должен теперь стать добрым и милостивым?

Рейне явственно видел перед собой лицо старого врача. Откуда оно вообще взялось? Рейне не помнил, чтобы видел этого человека в реальной жизни. Ему очень хотелось найти аргументы против теории термометра, но аргументов он не находил.

Глава 11

Рейне довольно долго лежал без сна в постели, поглощенный раздумьями, и не сразу заметил, что рядом с ним никого нет. Это было необычно, как правило, Ангела вставала позже, чем он, но сегодня он, вероятно, проспал дольше обычного.

Полусонный, он скосил глаза в сторону и заметил, что на месте нет не только самой Ангелы, но и ее матраца и постели.

Рейне нашел Ангелу в комнате Себастьяна. Она спала возле его кровати на полу. Матрац занял почти всю комнату.

— Он проснулся сегодня ночью от страха, — объяснила Ангела за завтраком.

— Ты скучаешь по дому, Себастьян? — спросил Рейне, насыпая мальчику в тарелку медовые хлопья. — Не бойся. Твои папа и мама возвращаются из путешествия, и скоро ты снова окажешься дома. Это будет здорово, правда?

Мальчик кивнул и принялся за еду.

— Самое простое — мы отвезем тебя в парк, где играют твои друзья. Я останусь у входа в парк, а ты пойдешь на площадку. Ты ведь сделаешь это, правда?

— Спешить некуда, — сказала Ангела. — Тебе ведь здесь нравится, правда?

Мальчик снова кивнул.

— Похоже, ты рад от него избавиться, — укоризненно сказала Ангела, когда Себастьян вышел из-за стола.

— Но будет только лучше, если мы как можно скорее покончим со всем этим делом. Для нас опасен каждый час промедления. Ты понимаешь, что мы рискуем тюрьмой, если нас выследят?

Ангела бросила в чашку кусок сахара и, не ответив ни слова, принялась размешивать чай.

— Сегодня мы отвезем его в детский сад, — сказал Рейне. — Хотя нет. Сначала мы вернем деньги. Пока ребенок у нас, они не обратятся в полицию. Он — наша надежная страховка. Сейчас я напишу и отнесу на почту письмо его родителям, а завтра отнесу деньги. Мы не можем ждать следующей воскресной службы.

Ангела обеими руками поднесла кружку ко рту и принялась пить кофе.

— Или, может быть, стоит поискать другое место, — продолжал вслух рассуждать Рейне. — Можно, например, оставить деньги в камере хранения на вокзале. Да, я сегодня же положу деньги в ячейку и сообщу родителям ее номер. Завтра они еще до полудня смогут их забрать. Если заплатить сбор, то можно держать вещь в камере хранения до семи суток, а это больше чем достаточно. Себастьяна мы вечером отвезем в город, на детскую площадку. Когда родители, забрав деньги, вернутся домой, им позвонят из детского сада.

Себастьян в это время носился по гостиной. Послышался грохот перевернутого стула. Ангела поставила кружку на стол и хотела встать, чтобы узнать, что случилось.

— Боже мой, не поранился ли он?

— По крайней мере, он не заплакал, — сказал Рейне. — Думаю, ничего страшного не произошло. Он очень обрадуется, когда на площадке снова встретится со своими товарищами по играм. Поедем отсюда завтра часа в четыре.

— Я не повезу его назад, — сказала Ангела.

— Да и не нужно. Можешь остаться дома. Это я смогу сделать и сам. Я напишу письмо, верну деньги и ребенка.

— Ты вообще ничего не будешь возвращать.

Она встала. Рейне изумленно смотрел на жену.

— Не трогай его, понял? — злобно сказала она. — Да и деньги не трогай. Они и мои тоже, не забывай.

— Они не мои и не твои. Это краденые деньги, мы получили их путем вымогательства. Мы сделали это ради Бьярне, но он умер, и теперь все стало по-другому.

Голос его дрогнул. Он замолчал, чтобы не расплакаться.

Ангела яростно засопела.

— Ты!.. — Это слово прогремело с ее уст, как пистолетный выстрел. Она состроила презрительную гримасу. — Ты так глуп, что мне стыдно за тебя. Как я могла выйти замуж за такого дурака? Ничего не изменилось. Ты понял? Ничего! Мы заказали три билета на самолет. У нас есть деньги, чтобы их оплатить. У нас есть паспорта. У нас есть мальчик. Мы меняем билеты и летим прямо в Австралию. Теперь все стало гораздо проще, потому что наш ребенок здоров.

Рейне беспомощно уставился на расходившуюся жену. В ней изменилось все — взгляд, жесты. Она говорила быстрее, чем обычно, изменился даже ее голос. Но что такое она говорит?

— Ты хочешь сказать, что мы возьмем Себастьяна с собой? — прошептал он.

— Ты очень туго соображаешь, Рейне. Да, именно это я хочу сказать.

Она снова села и сделала глоток кофе.

Рейне смотрел на Ангелу во все глаза. Она, несомненно, сошла с ума. В ней что-то сломалось. «Все стало гораздо проще, потому что наш ребенок здоров». Какого ребенка она имеет в виду? О чем она вообще думает? С ней надо серьезно поговорить. Не надо ее осуждать или смеяться над ней.

Надо объяснить ей, насколько нереалистичны ее намерения.

— Я не могу понять, как ты себе это представляешь. Ты считаешь, что Себастьян может полететь по паспорту Бьярне? — спросил он. — Бьярне было два года. А Себастьяну пять, почти шесть. И выглядят… выглядели они по-разному, у Себастьяна куда больше волос, чем у Бьярне.

— Но Себастьян очень мал для своего возраста. Мы можем нести его на руках, а волосы можно остричь, — коротко возразила Ангела.

— Бог мой! — только и смог вымолвить Рейне.

Ему стоило большого труда сохранить спокойствие.

— Ладно, допустим, что нам удалось уехать в Австралию. Да, я говорил о мебельной мастерской или о кафе. Но, собственно говоря… если хорошенько подумать… то ничего бы из этого не вышло, Ангела. У нас бы ничего не получилось. Мы даже не знаем языка.

— А как, по-твоему, все получается у других переселенцев? Думаешь, мы первые, кто въезжает в Австралию без знания языка?

— Но на что мы стали бы жить?

— Мы бы стали торговать и проворачивать разные дела.

— Но мы ничего не понимаем в делах, Ангела.

— Вот как? Мы только что провернули сказочную комбинацию. За несколько дней мы заработали миллион. Если так пойдет и дальше, то мы неплохо развернемся.

Она положила в рот кусок сахара и отхлебнула кофе.

— Что пойдет дальше? Мы будем продолжать похищать детей? — зло ответил Рейне.

— Можно заниматься разными делами, — многозначительно произнесла она.

Видимо, смерть Бьярне сильно потрясла ее. Рейне вспомнил, что вчера, когда он вернулся домой, она была как парализованная. Рассказывая ему о смерти сына, она находилась в каком-то трансе. Вероятно, она не до конца осознала, что Бьярне умер, умер на самом деле. Она не видела его мертвым. В воспаленном воображении Ангела спутала сына с чужим ребенком.

Он решил дать ей немного времени на то, чтобы прийти в себя. Придется немного подождать с возвращением Себастьяна. Завтра он напишет письмо, а послезавтра вернет ребенка родителям.

Он встал и начал убирать со стола.

— Нам надо подышать свежим воздухом. Сейчас мы все втроем пойдем в лес на прогулку, — сказал он с несколько наигранной бодростью.

— У меня нет никакого желания никуда идти, — сказала Ангела.

— Тогда мы пойдем с Себастьяном, а ты можешь немного отдохнуть. Что-то мальчик сегодня очень возбужден. Ему надо выплеснуть энергию.

Рейне вышел в детскую собрать одежду Себастьяна. Ангела последовала за мужем.

— Если ты берешь мальчика, то я иду с вами, — решительно сказала Ангела.

— Хорошо, значит, идем втроем. Бери Себастьяна, пока он не переломал всю мебель.

Глава 12

На этот раз они сразу вышли на место, где росли лисички. В прошлый раз они просто пошли не той дорогой.

— Это там, наверху, не очень далеко, — сказал он Ангеле.

Ангела, тяжело дыша и переваливаясь с ноги на ногу, продиралась сквозь кусты, крепко держа Себастьяна за руку.

— Ужасно, до чего же тяжело ходить по лесу, — пожаловалась она.

Теперь она стала такой же, как всегда. Рейне приходилось постоянно ее подбадривать, когда они гуляли по лесу. Ей не нравился лес, она его откровенно боялась. Когда он спрашивал, чего именно она боится, Ангела иногда отвечала, что боится змей, а иногда — что боится порвать чулки. Рейне хорошо понимал ее страх. Он и сам временами чувствовал себя не в своей тарелке — в толпе незнакомых людей, в магазинах, где толпились покупатели. Он чувствовал себя чужаком в таких местах, у него начиналось сердцебиение и появлялось желание вернуться домой. Но в лесу Рейне чувствовал себя превосходно.

— Идем, Ангела, в лесу лучше, чем дома.

— Грибы! — закричал Себастьян.

Рейне присмотрелся. Да, они пришли на грибное место, хотя оно оказалось дальше, чем он предполагал. Вот целая колония светло-желтых лисичек, а дальше еще — мелкими группами под елями. Они собрали лисички в бумажный пакет.

— Сегодня грибы идут! — сказал Рейне. — Себастьян, ты когда-нибудь ел лисички?

Ангела настояла на возвращении. На обратном пути они нашли много сыроежек. И опять мальчик заметил их первым.

— Тебе надо работать трюфельной собакой, ты так здорово ищешь грибы, — сказал Рейне. — Тебя надо всегда брать в лес.

Мальчик гордо рассмеялся.

Вернувшись домой, они поужинали жареными грибами и тостами со сливками. Рейне смотрел, как Ангела помогала мальчику ножом резать горячие тосты на мелкие кусочки. Послезавтра, думал он, самое позднее послезавтра они должны вернуть мальчика родителям.

Лесная прогулка пошла им всем на пользу. Ангела снова стала сама собой. Кажется, она выбросила из головы свои сумасбродные идеи. Да и Себастьян, выплеснув энергию, стал спокойнее. Они, словно маленькая семья, сидели вокруг кухонного стола. Себастьян аккуратно ел нарезанные мелкими кусочками тосты. Он, кажется, пока не понял, нравятся ему грибы или нет. Ангела посмеивалась над уморительными гримасами ребенка. «Как все это странно, — думал Рейне. — Всякий, кто увидел бы сейчас нас за столом, никогда бы не сказал, что мы буквально на днях потеряли ребенка».

Они насторожились, услышав шум автомобильного мотора. Ангела и Рейне прислушались. Иногда, когда было очень тихо, с дороги доносился шум движения, но на этот раз рокот мотора приближался. Кажется, машина свернула на единственную дорогу, ведущую только к их дому.

— Кто-то, видно, заблудился, — сказал Рейне. — Машина, скорее всего, развернется, когда пассажиры увидят дом.

Машина остановилась, шум мотора стих. Ангела встала и положила руки на плечи Себастьяна. Лицо ее посерело.

— Сидите и не волнуйтесь, — сказал Рейне. — Пока ничего плохого не происходит.

Сердце его, однако, бешено колотилось, когда он шел к двери.

У крыльца стоял человек в шапочке с козырьком. За спиной человека стоял джип.

— Простите, что нарушил ваш покой. Но может быть, вы видели здесь собаку?

— Нет, — ответил Рейне. — Мы не видели здесь собаки. А какую собаку вы ищете?

— Пса, поднимающего дичь. Он еще молодой и боится выстрелов. Когда мы охотимся на зайцев, он иногда убегает и пропадает где-то по несколько дней. Чаще всего мы находим его возле домов, где живут люди. Поэтому я езжу по окрестности и спрашиваю местных, не видели ли они мою собаку.

— У вас есть номер телефона, по которому мы могли бы позвонить, если увидим собаку?

— 92–728.

— Я запомнил.

— Может быть, будет лучше, если я запишу вам мой номер?

— Ну конечно. Один момент.

Рейне вошел в дом. Человек остался ждать у крыльца. Ангела, стоя на кухне у мойки, боязливо выглядывала в прихожую. Глаза ее были расширены от ужаса.

— Кто это? — прошептала она.

— Всего лишь какой-то охотник. Ищет свою собаку, — спокойно ответил Рейне.

Он взял пачку бумаги и ручку и, выходя на улицу, ободряюще кивнул Ангеле.

Выйдя на крыльцо, он попросил человека повторить номер и записал его.

— Мы позвоним, как только увидим вашу собаку, — пообещал он.

— Спасибо, это будет очень мило с вашей стороны. Если она придет к вам, не бойтесь. Она смирная, как ягненок, — сказал мужчина и направился к машине.

Рейне уже хотел закрыть дверь, когда на крыльцо вышла Ангела. Она оттолкнула мужа в сторону и с неожиданной быстротой спустилась с крыльца.

— Эй, подождите! — крикнула она.

Мужчина обернулся.

— Там в лесу ходит какая-то собака, — тяжело дыша, сказала Ангела. — Ты ее видишь?

Мужчина, как козырьком, прикрыл глаза от солнца и всмотрелся в пространство между деревьями.

— Она пробежала вдоль опушки леса, а потом скрылась вон там, между елями, — сказала Ангела и указала рукой налево.

Человек быстро пошел в указанном Ангелой направлении.

— Что стоишь как столб? Помоги человеку искать, — раздраженно сказала она мужу.

Рейне торопливо обул сапоги и последовал за мужчиной в лес. Обернувшись, Рейне увидел, что Ангела стоит возле джипа и с неприличным любопытством заглядывает в заднее окно машины.

Дверь дома открылась, и на крыльце появился Себастьян в одних чулках.

— Где собака? — закричал он, увидел на опушке леса Рейне и подбежал к нему. — Я тоже хочу искать собаку!

Его окликнула Ангела.

— Иди сюда! Иди к маме!

Это она ловко придумала, подумал Рейне. Сделала вид, что она — настоящая мать, на случай, если охотник ее услышит.

— Иди к маме. Тебе нельзя идти с нами. Папа скоро вернется, — сказал Рейне и быстро пошел в лес, не дожидаясь протестов Себастьяна.

Мальчик повернулся и послушно вернулся в дом. Он и сам понял, что ходить по лесу в чулках, без обуви, очень неудобно. Мало радости наступать босиком на корни и еловые иголки.

Рейне и охотник бегали по лесу, отыскивая собаку. Мужчина то и дело звал собаку, которую, как выяснилось, звали Роня, и Рейне тоже начал ее звать. Через некоторое время мужчина подошел к нему и сказал:

— Вам не надо ее звать. Собака путается, когда ее зовут с разных сторон.

Рейне покраснел и кивнул.

— Да и потом, кажется, это бесполезно. Она снова куда-то убежала. Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности. Мы обязательно позвоним, если увидим вашу собаку, — сказал Рейне.

Они вернулись к дому, человек сел в машину и уехал.

Ангела сидела на кухне, Себастьян ковырялся в тосте. Грибное рагу остыло и покрылось пленкой.

— Ты и в самом деле видела собаку? — спросил Рейне.

— Ты что, думаешь, я вру?

Она неприязненно взглянула на мужа, и он в ответ только пожал плечами:

— Ты показала в направлении леса за домом, а этот участок не виден из кухонного окна.

— Кто сказал, что я смотрела с кухни? Я видела собаку из гостиной.

— А, ну, значит, ты ее и в самом деле видела.

Всю вторую половину дня Рейне и Себастьян провели в мастерской. Из пары планок, пробки и с помощью нескольких гвоздей и шнурков они сделали кораблик. Оказалось, что Себастьян неплохо столярничает. Он сказал, что научился этому в детском саду.

— Какой красивый кораблик у нас с тобой получился, — сказал Рейне.

— Ну да. Я подарю его маме.

— Ты скучаешь по маме?

— Нет, — буркнул Себастьян и поправил в кораблике какую-то мелочь. — Все, готово! Идем!

Мальчик побежал по скошенной лужайке к дому. Рейне поковылял следом за ним. Когда он вошел в дом, Ангела стояла на кухне и держала в руке кораблик.

— Ты сделал его для меня?

Себастьян кивнул.

— Какой он красивый, — с чувством сказала Ангела. — Мы поставим его сюда, на подоконник. Правда, подходящее для него место?

Рейне громко откашлялся.

— Мне кажется, Себастьян хотел… — начал было он, но осекся, когда увидел, что Себастьян сам поставил кораблик на подоконник.

— Да, это самое подходящее место, — сказал Рейне.

Вечером он сидел в гостиной и ждал, когда Ангела уложит Себастьяна спать. С ней надо серьезно поговорить. Завтра он напишет родителям письмо и положит деньги в камеру хранения. Послезавтра они вернут родителям и ребенка. Его видел чужой человек, и, хотя он ничего не заметил, положение стало опасным.

Он хотел дождаться, когда Себастьян уснет, а Ангела спустится вниз. Но время шло, а Ангела не возвращалась. Тогда Рейне встал и направился к лестнице.

Сквозь открытую дверь их с Ангелой спальни он увидел решетку их пустой кровати. Очевидно, она снова унесла матрац и постельное белье в комнату Себастьяна.

Из-за закрытой двери доносилось невнятное бормотание.

— Хочешь, мама споет тебе перед сном? Ложись, мой маленький, а мама тебе споет песенку.

Ангела запела тихим, нежным голосом.

Почему она называет себя мамой? Здесь нет незнакомцев, которых надо обмануть. Но Себастьян охотно принял такое обращение к Ангеле. Может быть, он действительно имел в виду Ангелу, когда говорил, что хочет подарить кораблик маме?

Рейне дождался, когда Ангела закончила петь и наступила тишина.

— Ангела, — прошептал он, — я хочу поговорить с тобой, когда Себастьян уснет.

Ответа он не дождался.

— Ангела, ты что, тоже уснула?

Он осторожно нажал ручку двери детской. Дверь была заперта.

Глава 13

Утро было поистине великолепным. Синее небо, прозрачный ломкий воздух, ночная роса испарялась под лучами солнца, и над лесом стелился легкий туман. Рейне встал рано. Ангела и Себастьян еще спали. Рейне сел за кухонный стол и написал последнее письмо.

«МЫ РЕШИЛИ ВЕРНУТЬ ВАМ ДЕНЬГИ. ОНИ НАХОДЯТСЯ В ЯЧЕЙКЕ КАМЕРЫ ХРАНЕНИЯ ЦЕНТРАЛЬНОГО ВОКЗАЛА. НОМЕР ПРОСТАВЛЕН НА КЛЮЧЕ. ВАШ СЫН СКОРО ВЕРНЕТСЯ К ВАМ».

На этот раз он не стал пририсовывать свастику. После завтрака он попросил Себастьяна пойти поиграть в детскую.

Он вопросительно посмотрел на Ангелу:

— Я пойду?

— Да, иди наверх, мама сейчас придет, — ответила Ангела и улыбнулась Себастьяну.

Рейне мрачно посмотрел на жену. Вся эта игра в маму только окончательно, запутывает ребенка.

Себастьян послушно поднялся на второй этаж, а Рейне протянул письмо Ангеле.

— Отправлю его по почте вместе с ключом от ячейки, — сказал он.

Ангела пробежала глазами по строчкам и, подняв глаза, посмотрела на мужа. Она улыбалась!

— Все в порядке. Да? Я поеду прямо сейчас, — сказал он и протянул руку, чтобы взять письмо.

Ангела не ответила. Продолжая улыбаться, она порвала письмо на мелкие кусочки и бросила их на стол.

Рейне нервно сглотнул слюну. Значит, на поддержку Ангелы рассчитывать не приходится. Надо действовать в одиночку. Он напишет новое письмо. Не говоря ни слова, он встал, надел куртку и перчатки. По карманам он рассовал бумагу, ручку, конверты и марки. Открыв шкаф, он протянул руку к деньгам.

Когда Рейне обернулся, он увидел направленное на него дуло ружья.

У него перехватило дыхание.

— Положи деньги на место.

Откуда у нее ружье? Он вспомнил об охотнике, который искал пропавшую собаку, вспомнил и Ангелу, которая с жадным любопытством заглядывала в его машину.

— Мама! — крикнул со второго этажа Себастьян. — Ты идешь?

— Да, мама уже идет! — крикнула она в ответ.

— Не целься в меня, Ангела. Ты не умеешь обращаться с такими игрушками. Эта штуковина может выстрелить, — сказал он, стараясь говорить уверенно и спокойно.

— Я знаю, как обращаться с такими игрушками, — ответила Ангела. — Когда-то я была с мужчиной, у которого было ружье. Он научил меня с ним обращаться.

— С каким мужчиной? — спросил Рейне.

То, что она когда-то жила с мужчиной, разозлило его больше, чем то, что она умеет стрелять.

— Это было очень давно. Все, хватит болтать. Клади деньги на место.

Заряжено ли ружье? Вполне возможно, а Ангела была не в том состоянии, когда можно рискнуть.

Он вытащил пачки купюр из кармана и положил их в кухонный шкаф. Он закрыл дверцу шкафа и медленно обернулся. Ангела опустила ружье, и Рейне облегченно вздохнул.

Он снова заволновался, когда Ангела с ружьем пошла в детскую к Себастьяну. Поднявшись на пару ступенек, он остановился и прислушался. Услышал, как повернулся ключ в замке. Потом раздались приглушенные голоса и смех Себастьяна.

Рейне вернулся на кухню, сел за стол и попытался обдумать положение. Попытался во всех деталях вспомнить визит незнакомца. Ангела услышала, что он охотник, и подумала, что в его машине может лежать оружие. Солгав, что видела собаку, Ангела отправила мужчину в лес, а в его отсутствие открыла машину и украла оттуда ружье. Да, видимо, так все и произошло.

Но охотник должен был заметить, что его обокрали. Почему же он не вернулся? Может быть, он подумал, что потерял ружье где-нибудь в другом месте? Он до этого побывал во многих местах и везде справлялся о собаке. Наверное, он сильно расстроился. Мало того, что сбежала собака, так еще и ружье потерял.

Рейне удивило, как ловко и как молниеносно отреагировала Ангела на ситуацию. Времени на то, чтобы заранее разработать план действий, у нее просто не было. Не думал он, что Ангела способна самостоятельно думать и принимать быстрые решения.

Через полчаса Ангела и Себастьян спустились на первый этаж. Ружье она, вероятно, еще вчера спрятала в комнате Себастьяна — либо под кроватью, либо под матрацем.

Они оживленно болтали, пока Ангела собирала вязанье и искала складной стул. Потом она вышла на улицу, а Себастьян, с мячом под мышкой, поспешил за ней.

Рейне поднялся на второй этаж. Как он и ожидал, дверь в комнату Себастьяна была заперта. Ключа в замке не было. Наверное, Ангела носит его с собой.

Он вышел на балкон. Стояла необыкновенно теплая погода. Рейне посмотрел вниз.

Ангела, надев бейсболку, сидела на складном стуле и вязала, Себастьян играл на лужайке в мяч. Время от времени Ангела отрывалась от вязанья и что-то говорила мальчику. Мирная, уютная, почти идиллическая сцена.

Рейне внимательно присмотрелся к глазам и массивному телу жены. Она напомнила ему аллигатора, неподвижно лежащего в тине, но в нужный момент молниеносно бросающегося на зазевавшуюся жертву.

После смерти Бьярне с Ангелой произошло что-то непоправимое. Ей надо было как-то помочь, но Рейне не знал как. Но с этим можно и подождать. Самое главное — это в целости и сохранности вернуть мальчика родителям.

Рейне приготовил еду. Недельный план питания был давно выполнен, но в морозильнике еще оставалось много продуктов. Было так тепло, что поесть можно было на улице.

— Фантастика. Конец сентября, а мы едим на улице, — сказал Рейне.

— В Австралии это можно делать круглый год, — невозмутимо отозвалась Ангела.

Остаток дня она пребывала в превосходном настроении. Правда, она не спускала глаз с Себастьяна, а дверь его комнаты была все время заперта.

Рейне не проронил ни слова о ружье. Он хотел дождаться, когда рядом не будет Себастьяна. Но такой возможности он не дождался, потому что Ангела и Себастьян все время были рядом, а потом, как и прошлым вечером, она, уложив мальчика спать, осталась с ним в его комнате.

Рейне не мог уснуть. Поднявшись по лестнице, он прошел мимо запертой двери детской и вышел на балкон.

Темнота уже не отливала голубизной, как летом. На дворе стояла непроглядно черная осенняя ночь. Свет из окна гостиной падал на луг; он был виден весь, вплоть до его заостренного края, напоминавшего нос корабля. Шелестела невидимая листва, откуда-то из леса донесся рев самца косули.

У Рейне снова возникло ощущение, что он находится на борту корабля. Освещенный огнями, корабль прокладывает курс сквозь чернеющую вокруг зелень.

Он представил себе, что они плывут на корабле сквозь густой лес, разбивая форштевнем стволы берез и елей, подминая траву и мох.

Но кто был у штурвала? Он стоял на капитанском мостике, но уже не был уверен, что управляет кораблем. В этом путешествии он видел себя капитаном, он придумал идею, и он воплотил ее в жизнь. Но откуда взялась эта идея? Он прочел в журнале Ангелы статью о докторе Перейре. Может быть, она прочитала эту статью до него, а потом специально подсунула ему журнал, чтобы статью про чудодейственное лечение прочитал и он? Чтобы и он подумал то же, что думала и она. Он всегда считал, что в мышлении опережает ее на два шага, но, быть может, в действительности все обстояло наоборот?

Ему стало холодно, и он вернулся в дом, чтобы лечь спать. В эту ночь он запер дверь спальни.

Глава 14

На следующий день Рейне заглянул в холодильник и увидел, что надо купить продукты. Он пошел к машине.

— Я еду за продуктами, — сказал он Ангеле, которая в тени дерева играла с Себастьяном в кегли.

Это услышал Себастьян и подбежал к Рейне.

— Я тоже поеду. Мне хочется покататься на машине! — крикнул он и, словно обезьянка, прилип к ноге Рейне.

— Ты останешься здесь! — прикрикнула на мальчика Ангела.

— Если он наденет шапочку и останется в машине, пока я буду ходить за покупками… — начал было Рейне.

— Мальчик останется со мной.

С необычайным проворством она вперевалку подкатилась к ним по лужайке, держа в руке серебристо поблескивавший на солнце кегельный шар.

— Мама, пожалуйста. Я тоже хочу поехать, — умоляюще заговорил Себастьян.

— Папа поедет один, а ты будешь делать то, что велит мама, иначе я тебя на весь день запру в твоей комнате.

— Ты плохая! Я хочу к моей другой маме! Она лучше тебя! — закричал Себастьян.

— Не болтай глупостей, — сказала Ангела и бросила в траву кегельный шар.

Она схватила Себастьяна за руку и потащила в дом. Мальчик громко заплакал.

— Ангела, что ты делаешь! — крикнул Рейне. — Отпусти ребенка, ему же больно!

Она скосила глаза вниз, ослабила хватку и принялась поцелуями и ласками утешать малыша.

— Ты видишь, как все осложняется? — сказал Рейне. — Где мы его оставим, когда поедем на похороны? До похорон надо вернуть его родителям.

Ангела опустилась на корточки, закрыла глаза и прижала к себе Себастьяна.

— Я не поеду ни на какие похороны, — пробормотала она.

По дороге в супермаркет Рейне включил «Авто-радио». Новости уже начались. По-деловому сухой женский голос заставил его насторожиться.

«Пятилетний Себастьян Гильфорс, которого 11 сентября забрала из детского сада неизвестная женщина, был похищен. В направленном родителям ребенка письме похитители потребовали за возвращение Себастьяна выкуп в один миллион крон. Полиция предполагает, что преступление совершила какая-то нацистская организация. Был задержан друг одной из нянь. При обыске в его квартире обнаружены маски и оружие».

Это известие успокоило Рейне. Как он и ожидал, после того, как похитители нарушили свои обязательства, родители сообщили о похищении в полицию. Полиция клюнула на его приманку и приняла во внимание свастику. Вероятно, полицейские обнаружили нацистские знаки, нацарапанные на столе, а Беттина рассказала им, кто были дружки той няни, после чего один из них и был задержан. Очевидно, поделом. Этот молодой человек и его друзья преступили закон. Даже если подозрения в похищении не подтвердятся, полиция какое-то время будет отрабатывать этот след, и у нее останется меньше времени на Рейне и Ангелу.

Диктор не упомянула о том, что родители заплатили выкуп — видимо, полиция не желала поощрять других возможных похитителей.

Идя по магазину с тележкой, Рейне подогревал себя надеждой на то, что сумеет все исправить. Себастьяна надо было как можно скорее вернуть родителям, пусть даже без ведома Ангелы. Самое главное — выждать удобный момент.

Надо проникнуть в комнату Себастьяна и забрать оттуда ружье. По пути домой Рейне думал о том, как заполучить ключ от детской. Он только недавно узнал, что обе спальни запирались на ключ. Раньше они с Ангелой никогда не пользовались замками. Подумав, Рейне решил, что замки на обеих дверях могут быть одинаковыми. Возможно, что ключ от их спальни подходит и к детской. Надо будет попробовать этот ключ, когда Ангела выйдет с Себастьяном на лужайку.

По зрелом размышлении Рейне решил, что возвращать деньги родителям было бы в данный момент неумно. Во всяком случае, это надо сделать не сейчас и вернуть не всю сумму, так как деньги могут потребоваться для того, чтобы либо покинуть страну, либо залечь на дно. Конечно, самое лучшее — это оказаться вне подозрений и никуда не уезжать и не прятаться.

Он не стал рассказывать Ангеле о том, что услышал по радио, так как перестал доверять жене.

Как только Ангела и Себастьян уснули, Рейне взял деньги из кухонного шкафа и отнес их в мастерскую. Карманный фонарик он включил только после того, как вошел в сарай и запер за собой дверь.

На верстаке стояли друг на друге жестяные коробки, в которых Рейне хранил гвозди, шурупы и прочие нужные мелочи. Он опорожнил нижнюю коробку, положил туда деньги и снова составил коробки стопкой. Когда Ангела обнаружит пропажу денег, он скажет, что вернул их родителям Себастьяна.

В эту ночь Рейне не смог запереться в спальне, так как ключ исчез. Видимо, Ангела тоже думала над этим вопросом.

Глава 15

Похороны Бьярне были недолгими. Короткая, но очень трогательная церемония состоялась в маленькой кладбищенской часовне. Кроме Рейне, в ней участвовали женщина-пастор, две медсестры из больницы и солидный пожилой господин в строгом черном костюме. Рейне решил, что это официальный представитель общины.

Обговаривая церемонию с пастором, Рейне сказал, что погребение должно быть скромным, и вежливо, но твердо отказался от участия певчих.

Сестры спросили, где Ангела, и Рейне ответил, что она больна.

— Нервы, — тихо добавил он.

Сестры участливо кивнули. Обе ухаживали за Бьярне почти все время, что он находился в больнице. Они кормили, мыли и утешали его. Наверное, они и были его настоящими матерями. Рейне вспомнил виденную им во сне медсестру, разразившуюся истерическими рыданиями при виде страданий Бьярне. Эти медсестры не плакали, лица их были серьезны и сдержанны.

Церемония закончилась пением хорала «Прими руки мои». Пение было нестройным и фальшивым, и Рейне пожалел, что отказался от услуг профессиональных певчих. Но такая церемония поражала своей трогательностью, как пение детей, хоронящих птичку.

Маленький гробик с телом Бьярне остался в часовне. Потом его пепел развеют по памятной кладбищенской роще. Рейне подумал, что это будет самая подходящая концовка перемотанного к началу фильма. В этой его части Ангеле не было места.

Рейне оставил машину на кладбищенской парковке, но сразу в машину не сел, а решил немного прогуляться и привести в порядок свои мысли, прежде чем возвращаться к Ангеле и Себастьяну. Он шел по улицам, прилегающим к большому кладбищу, по незнакомым ему улицам, по кварталам с редким уличным движением, где жили спокойные люди, словно близость кладбища накладывала на них свой умиротворяющий отпечаток. Он представил себе, как в ветреную погоду пепел из памятной рощи осыпает своими светло-серыми крупинками желтые кирпичные фасады домов или невидимыми снежинками ложится на волосы играющих во дворах детей.

Он прошел мимо газетного киоска. С первых страниц кричали аршинные заголовки, призывавшие просто посмотреть на них. Рейне посмотрел… и увидел себя.

Толстые стекла очков, увеличивающие глаза, глубокие носогубные складки — все это смотрелось как оптический обман. Большой нос, толстые губы, сложенные в тупую ухмылку.

Рядом с его фотографией — фотография Ангелы. Желтые, с восковым оттенком курчавые волосы, облаком окружающие голову, лежащий на груди тройной подбородок, из-под насупленных бровей хмурый, обиженный взгляд.

Он понял, когда были сделаны эти снимки — совсем недавно, когда они фотографировались на паспорта.

Текст над фотографиями был набран заостренным четким шрифтом. Буквы были похожи на копья или кинжалы необычайной, глубокой черноты. Рейне никогда не видел такого черного шрифта. Текст гласил: «Похитители Себастьяна, ранее судимые за убийство».

Потрясенный Рейне вошел в магазинчик и купил газету. Позже он осознал, что это было опрометчиво с его стороны. Но все происходящее, казалось, не имело никакого отношения к реальности и представлялось абсурдной шуткой. Он чувствовал себя объектом съемки скрытой камерой, а надпись над фотографиями лишь подкрепляла его реакцию.

Он раскрыл газету и начал читать прямо на улице. Прочитав несколько строчек, он снова сложил газету и пошел к машине. Сосредоточившись на движении, он выехал из города, остановился на придорожной площадке отдыха и начал читать дальше.

«Женщина, похитившая пятилетнего Себастьяна Гильфорса, оказалась Ангелой Ольссон, сорока шести лет, ранее дважды осужденной за убийства.

Женщина исчезла из своей квартиры в центре Гётеборга 11 сентября вместе со своим мужем Рейне Ольссоном, пятидесяти шести лет.

К такому результату привел опрос соседей и жителей близлежащих домов в центре Гётеборга.

Один из свидетелей рассказал полиции, что его соседи 11 сентября покинули свою квартиру и больше в нее не возвращались. Жившая в той квартире чрезвычайно толстая женщина была одета в зеленое пальто. На голове у нее был повязан пестрый платок.

Этому описанию соответствует женщина, которая в тот же день, 11 сентября, забрала Себастьяна с детской площадки, на которой находилась группа детей из близлежащего детского сада.

Мужа этой женщины, Рейне Ольссона, часто видели на площадке, и он проявлял интерес к Себастьяну.

„Мы пока не знаем, каковы были мотивы похищения“, — говорит комиссар полиции Гётеборга Даг Теодорссон.

„Мы очень озабочены, — продолжает он, — тем обстоятельством, что эта женщина в прошлом была дважды осуждена за убийства“.

С молодого человека, задержанного во вторник, сняты подозрения в похищении. Полиция более не считает, что он имеет какое-то отношение к похищению ребенка. Тем не менее он оставлен под стражей, так как его подозревают в нападении на посетителей супермаркета в Фалькенберге.

К письму, направленному похитителями родителям, была пририсована свастика, но полиция считает, что нацистские организации непричастны к похищению.

„Насколько нам известно, супруги Ольссон не имели связей с нацистскими организациями. Судя по всему, они не состояли ни в каких организациях. Соседи единодушно утверждают, что Ольссоны никогда не проявляли интереса к политике. Свастика была пририсована, чтобы сбить полицию с верного следа“, — утверждает комиссар Даг Теодорссон.

Полиция не сообщает, был ли выплачен выкуп размером один миллион крон».

Дрожащими руками Рейне разогнул скобки и извлек из газеты страницы со статьей, сложил их и сунул в карман. Остальную часть газеты он выбросил в мусорный бак. Потом он подошел к столу с двумя скамьями из напополам распиленных вдоль сосновых стволов, где посетители площадки отдыха устраивали пикники. Он сел и принялся тупо рассматривать текстуру и сучки досок столешницы.

Он чувствовал себя так же, как когда-то, в возрасте десяти лет, когда он совершенно внезапно и неожиданно заболел. В тот день он купался, плавал и прекрасно себя чувствовал, но вдруг, прямо в воде, его охватила страшная слабость, почти лишившая его способности двигаться. Шатаясь, он вышел из реки. На плечи словно легла невероятная тяжесть. Он накинул на плечи полотенце и без сил повалился на землю. Бывшие на берегу взрослые положили его в машину и отвезли в больницу, где врачи нашли у Рейне какую-то вирусную инфекцию.

Сейчас он ощущал точно такую же колоссальную слабость, такой же упадок сил; к тому же его еще и тошнило. Он не знал, как поведет машину.

Но он должен, обязан вернуться на дачу. Он хотел оказаться под защитой четырех стен. Он должен спросить Ангелу, правда ли то, что написано в статье. Может быть, это неправда. Убийство! Но что он знает о прошлом Ангелы? Ничего.

Какими словами надо облечь вопрос? Он вспомнил о ружье в комнате Себастьяна. Может быть, лучше ничего не говорить, пока ружье у Ангелы. Он решил вести себя так, словно ничего не произошло.

За спиной послышался рев мощного мотора. К площадке отдыха подъехал грузовик. Рейне вскочил. Слабость как будто рукой сняло. Он сел в машину и включил зажигание.

Вернувшись домой, он пошел в сарай и положил сложенные газетные страницы со статьей в жестяную коробку, под пачки денег. Потом он направился в дом, к Ангеле и Себастьяну.

Ангела стояла у мойки и чистила картошку. Себастьян стоял рядом с ней на стуле и, неумело орудуя обычным столовым ножом, пытался ей подражать.

— Я не знала, когда ты вернешься, поискала в холодильнике и нашла в морозилке кусок рыбы. Я его разморозила и решила приготовить жареную рыбу с картофельным пюре.

Рейне молча кивнул. Господи, он приехал с похорон их сына, а она толкует о рыбе с картошкой. Но у него не было ни малейшего желания говорить ей об этом.

Мальчик обернулся к Рейне. На нем был фартук Ангелы, доходивший Себастьяну до пяток.

— Ты привез мне каких-нибудь сладостей, папа? — спросил он.

— Нет, я забыл.

Он хотел сказать мальчику, чтобы тот называл его не папой. А Рейне. Но может быть, оно и к лучшему, что мальчик забыл их имена.

— Но завтра ты купишь мне чего-нибудь сладкого? — не отставал малыш.

— Может быть. Посмотрим.

Машинально Рейне принялся помогать готовить обед и накрывать на стол. Он достал сковородку и смазал ее маргарином. Ангела в это время болтала с Себастьяном. Время от времени Рейне поглядывал на жену. Он наблюдал за ее неторопливыми движениями, смотрел на ее светло-голубые глаза, толстые пальцы с коротко обрубленными ногтями. Кого, думал он, каких двух человек убила она — мужчин, женщин, детей?

Когда они принялись за еду, Ангела озабоченно сказала, что Себастьян очень мало ест.

— Я не люблю рыбу, — канючил Себастьян.

— Но рыбу надо есть. Это здоровая пища. В рыбе есть вещества, которые нужны организму и помогают расти, — назидательно произнесла Ангела.

— Когда я был маленьким, то тоже не любил рыбу, — сказал Рейне, поддержав Себастьяна. — В детском доме у меня был друг, который ел все, и он обычно съедал мою порцию. Так я избавлялся от необходимости есть рыбу. И видишь, несмотря на это, я вырос большим и сильным.

— Не смей так говорить!

Она была так шокирована, что Рейне едва не рассмеялся. Какой бред! Не прошло и двух часов, как он похоронил их сына и узнал, что его жена совершила два убийства. И вот она сидит перед ним и упрекает в том, что он в детстве не ел рыбу.

Он заставил себя говорить о всяких пустяках, а потом помог Ангеле вымыть посуду. Потом терпение его иссякло. Он не мог дальше выносить это притворство. Надо пройтись по свежему воздуху.

— Я пойду прогуляюсь, — сказал он и надел куртку.

— Кажется, собирается дождь.

— В этой куртке мне не страшен никакой дождь, — ответил Рейне и поднял воротник.

Несколько часов он бродил по лесу под сильным дождем. Хотелось сосредоточиться и обдумать положение, в которое он попал, но мозг отказывался повиноваться. Он хотел отдохнуть, послушать шум дождя в листве, треск сучьев под ногами Рейне, звонкие крики дроздов, мокнущих под дождем.

Вымокший и уставший, он вернулся домой с одним-единственным желанием — выпить чашку чаю и принять горячий душ.

Еще не успев войти в дом, Рейне понял, что произошло что-то неладное. Свинцовые тучи заволокли небо, в доме стало мало света, но ни в одном окне не горел свет.

Он открыл дверь и вошел в прихожую. В доме было темно и тихо. Рейне включил свет, позвал Ангелу, прошел через кухню в гостиную, а потом вернулся в прихожую. Подойдя к лестнице, он еще раз позвал жену. Ангела никогда не выходила из дома одна. Рейне взбежал вверх по лестнице.

Дверь в комнату Себастьяна была не заперта. Впервые за много дней Рейне смог в нее войти. Ящики комода, где лежали детские вещи, были пусты. На месте были и почти все игрушки, за исключением гориллы и игрушечного трактора.

Рейне заглянул под кровать Себастьяна, поднял матрацы — на кровати и на полу. Под ними не было ничего.

Он обыскал весь дом, но не нашел того, что искал. Этого он не ожидал. Ангела взяла с собой ружье.

С сильно бьющимся сердцем он выбежал на улицу, под дождь, пересек лужайку, ворвался в сарай и смахнул с верстака верхние жестяные коробки.

В самой нижней из них лежала пара ржавых гаек.

Деньги и газета исчезли.

Часть третья

НОЧНАЯ АНГЕЛА

Глава 1

Рейне долго петлял на пространстве между старыми административными зданиями и шарикоподшипниковым заводом, ища, куда бы приткнуть машину. Ему хотелось найти не слишком заметное, но законное место для парковки, чтобы ему не приклеили на стекло штрафную квитанцию и полиция не взяла на заметку номер автомобиля.

Поставив, наконец, машину и надвинув на голову капюшон, он под дождем пересек опустевшую детскую площадку, прошел мимо засыпанной желтыми листьями песочницы, пустых скамей и остова качелей.

Найдя дом Туре, он вошел во двор. С большого каштана неслышно слетали золотистые листья.

Перед дверью подъезда Рейне остановился. В подъездах установили современные металлические двери с замками, которых не было, когда Рейне приходил сюда последний раз. На это он не рассчитывал и не имел ни малейшего представления, какой у Туре код. Из вентилятора китайской закусочной тянуло затхлым духом восточных блюд.

Рейне в отчаянии посмотрел на два окна Туре. Квартира приятеля находилась на первом этаже, но окна располагались очень высоко, и до них было не дотянуться. По стеклу одного из окон — это было окно кухни — тянулась по диагонали зазубренная трещина, похожая на кривую какого-то графика. Эта трещина была здесь всегда — с тех пор, как Рейне познакомился с Туре. Сквозь грязное оконное стекло были видны раскрытая пачка кукурузных хлопьев, телефон и рождественская свеча, стоявшая здесь с прошлого, а может, и с позапрошлого Рождества. В другом окне виднелись заросли живучих запыленных растений — кактусов и всевозможных суккулентов.

Дождь, ласково падавший до сих пор редкими каплями, превратился в ливень. Зачем он только сюда приехал? Чем может помочь ему Туре? Разумеется, ничем. Но Туре был единственным в мире человеком, которого Рейне знал. Это был его единственный друг. Да и остались ли они друзьями? Они не виделись с тех самых пор, когда за ужином у Рейне Туре обжегся кофе и получил пощечину от Ангелы.

Рейне хотелось поговорить с Туре — не важно, остались они друзьями или нет. И вот на тебе! Он не может войти даже в подъезд.

Ветер нес по воздуху желтые листья с каштана, дождь хлестал, а запах китайской еды вызывал тошноту. Он подумал об Ангеле, о газетной статье, о ружье и Себастьяне.

— Туре! — закричал он рыдающим голосом.

— Вы кого-то ищете?

На противоположном краю двора открылось окно, и в нем появилась женщина.

— Я не знаю проклятого кода! — крикнул Рейне.

Теперь он и в самом деле плакал.

— В таком случае вам лучше уйти, иначе я позвоню в полицию.

Последнее слово страшно напугало Рейне.

— Простите, — быстро проговорил он. — Простите, уважаемая госпожа. Я не хочу никому мешать. Я только забыл…

Окно напротив закрылось, зато открылось окно с трещиной, и в проеме показался Туре.

— Не ори так громко, Рейне.

— Ты дома? Боже, какое счастье, — всхлипнул Рейне. — Можно мне войти?

Однокомнатная квартира Туре не изменилась. Пустые бутылки, закопченные кастрюли, полное мусорное ведро. Да и сам Туре не изменился. Маленький, жилистый, дурно пахнущий. Рейне с трудом подавил желание обнять друга.

— Можно мне с тобой поговорить? — сказал он. — Я только немного посижу и кое-что тебе расскажу. Так много всего произошло. Я имею в виду — с Ангелой, понимаешь?

— Садись, Рейне. Садись. Прошло порядочно времени с того дня, как ты был здесь последний раз. Но мне что-то подсказывало, что ты непременно появишься. Когда разругаешься с Ангелой. Ты плачешь? Да, тебе надо выплакаться. Эти чертовы бабы, будь они прокляты.

Туре вышел на кухню и вернулся с банкой красного сока и стаканом.

— Чертовски хороший сок. Я покупаю его у иранцев. Всегда выпиваю пару стаканов, когда просыпаюсь ночью. У меня по ночам такая жажда! На, попробуй.

Рейне взял грязный, покрытый жирной пленкой стакан и принялся пить, ничего не видя из-за застилавших глаза слез. Этот простой жест друга, протянувшего ему стакан холодного сока, преисполнил Рейне благодарностью и утешением.

— Но плакать тут не о чем, Рейне. Все они шлюхи, и все тут. Как поживает твой малыш? У вас же родился маленький, да?

— Его похоронили сегодня утром, — прошептал Рейне.

— О черт.

— Он очень долго болел. Врачи сразу сказали, что эта болезнь неизлечима.

— А другой парнишка?

Рейне изумленно уставился на друга.

— Вы же похитили на детской площадке мальчика, правда? Об этом пишут во всех газетах, ты разве не видел? Что заставило вас это сделать — тебя и Ангелу? Ну вот, ты опять плачешь. Я уже понял, что это она во всем виновата.

— Туре, я не знаю, что мне делать!

Он рыдал и ничего не мог поделать со слезами.

— Выпей еще сока. Правда, он хорош? Такой же сок, какой мы пили в детстве, до того как придумали все эти добавки, усилители вкуса, красители и бог знает что еще. Рассказывай. Что она учудила на этот раз?

Рейне рассказал о болезни Бьярне, о чудодейственном лечении доктора Перейры, о Себастьяне и Ангеле, которую словно подменили. Она сошла с ума. Она стала опасной. Рассказал о газетной статье и об исчезновении Ангелы и Себастьяна.

Когда Рейне замолчал, Туре серьезно кивнул и сказал:

— Не печалься, Рейне. Таковы они все, эти грязные бабы.

Вместо того чтобы разозлиться и вспылить, Рейне задумчиво посмотрел на Туре. Откашлявшись, он постарался совладать с собой и спросил, пытаясь придать голосу твердости:

— Ангела — шлюха?

— По крайней мере, она ею была. Когда была помоложе. Но сейчас она к тому же еще и свихнулась.

— Так ты ее знал?

— Конечно, я знал Ангелу. Ее все знали. Она жила в паре кварталов отсюда. Да, она была настоящей профессионалкой. Тогда она хорошо выглядела и была здорово сложена. Вначале она занималась этим делом бесплатно, но потом поняла, что на нем можно зарабатывать деньги. Но с тех пор прошло много лет. Я и не понял, что ты подхватил ту самую Ангелу. Я не узнал ее, когда был у тебя в гостях. Она дьявольски разжирела. Но я сразу сообразил, кто она, когда Ангела дала мне по морде. Собственно, я понял это даже раньше, если уж быть точным. Это произошло в тот момент, когда она обернулась и я увидел ее глаза. В них была страшная ненависть. Я понял, что сейчас она мне врежет, если не сделает чего похуже. Когда она подняла на меня руку, мне стало страшно — нет ли у нее ножа или чего-то в этом роде. Мне еще повезло, что я отделался оплеухой и легким ожогом. И я сбежал. Да, признаю, я поступил как трус. Мне надо было вернуться, поговорить с тобой, рассказать тебе, кто она. Но у меня было такое чувство, что ты мне не поверишь. Ты всегда верил в добро, Рейне, и в этом твоя главная проблема. Ты не понимаешь, какие они все б…

— В газете сказано, что ее дважды осуждали за убийство. Ты об этом знаешь?

— Да, да. Она сожгла собственного отца. Облила его бензином, когда он спал. Он летал по комнате, как бутылка с коктейлем Молотова, поджигая все, к чему прикасался, пока от него не осталась кучка пепла. Соседи слышали, как он орал. Полицейские взяли ее сразу. Она сидела у подруги и пила кофе со своим братом. Он тоже участвовал в этом деле, но его, как несовершеннолетнего, освободили от уголовной ответственности и, кажется, отправили в приют. Ангеле было уже больше двадцати, и она получила тюремный срок.

Пока Туре говорил, Рейне взял со стула лежавшую на нем мокрую куртку и сжал ее так, что побелели костяшки пальцев. Его распирали сильные чувства, он боялся, что вот-вот снова расплачется. Он зажмурил глаза, но слез не было. Это был не плач, но что-то другое. Он сам удивился, каким спокойным был его голос, когда он сказал:

— Известно ли, за что она сожгла отца?

— За то, что он был скотиной, настоящей скотиной. Он чуть не убил ее мать. Сбросил ее с лестницы, и женщина сломала себе шею. Но он ни в чем не признался. Утверждал, что она упала сама. Правда, она была избита до того, как упала, и у нее нашли травмы, которые никак не были связаны с падением, но он не признался, а полицейские не смогли ничего доказать, и он отделался легким испугом. Бил он и детей — Ангелу и мальчиков. Словом, тот еще скот. Но тем не менее мой отец был не лучше. Да у многих такие отцы. Но мы же не поливали их бензином, не бросали на них зажженные спички и не шли после этого пить кофе к подруге, прихватив с собой младшего брата.

— Ангела была ненормальной?

— Да, можешь мне поверить. Она вытворяла совершенно безумные вещи. Но мы находили ее проделки забавными. Однажды, например, она была с одним своим кавалером на плотине и стянула у него штаны. Просто так, ради удовольствия. Ему пришлось идти домой, как дикарю, с голым торсом и в набедренной повязке из рубашки. Как мы, помнится, тогда смеялись. Но иногда даже нам становилось страшно.

Рейне снова положил куртку на стул.

— В газете говорилось про два убийства. О том, что Ангела убила двух человек. Ты знаешь что-нибудь о втором убийстве?

— Нет. Не имею ни малейшего представления. Я не видел ее с тех самых пор, когда полицейские увезли ее и брата. Кажется, она получила два года, а что сталось с ней потом, не знаю.

— Хотелось бы знать, где она сейчас, — сказал Рейне. — Мне тревожно за мальчика, за Себастьяна. У нее есть родственники, к которым она могла бы пойти?

— Ее старшие братья живут в городе. Хотя нет, постой. Лейф умер, но Конни жив. Иногда я встречаю его у суповой кухни Армии спасения. Но мне думается, что он не поддерживает с Ангелой отношений. Он никогда ничего о ней не говорит, да и мы никогда ему о ней не напоминаем. Но можно, конечно, его расспросить. Можем пойти к нему вместе, если хочешь. Сегодня можешь переночевать на диване. Куда тебе идти, ты же объявлен в розыск. Разыскиваешься полицией! Ха-ха!

— Да, дома мне показываться нельзя. С твоей стороны очень мило, что ты позволяешь мне у себя переночевать. Собственно, я и хотел тебя об этом попросить. Я даже притащил с собой сумку с вещами. Она лежит в машине.

— Так у тебя и машина есть! Надо поменять номера. Но этим мы займемся чуть позже. Давай сюда свою сумку.

— Я хотел спросить у тебя еще одну вещь. Скажи, ты не помнишь, как звали младшего брата Ангелы?

— Младшего? Так, сначала родились Лейф и Конни, потом Ангела. Потом младший. Как же его звали? Кажется, Берье.

— Может быть, Бьярне?

— Да, точно. Его звали Бьярне. Хороший был парень. Ему не повезло, что он был вместе с Ангелой, когда она подожгла отца.

— Ты не знаешь, что с ним сталось?

— Нет. Он попал в воспитательное учреждение. Собственно, заботиться о нем было некому. Отец умер, мать попала в инвалидный дом. О нем могла бы позаботиться Ангела, но она сидела в тюрьме. Не думаю, что парня ожидало розовое будущее.

Рейне надел куртку. Снаружи она была мокрая, но внутри осталась сухой. Да, это была хорошая куртка.

— Пойду за сумкой, — сказал он.

Вечером они посмотрели по телевизору американский боевик, а потом Туре вооружился гаечным ключом и пошел менять номера на машине Рейне. Его не было очень долго.

Рейне выключил свет, лег на диван, скатал из свитера некое подобие подушки и укрылся курткой. За один день он пережил столько, сколько иному человеку хватило бы на всю жизнь. Он устал, он страшно устал.

В стекла окон бил дождь. Интересно, куда запропастился Туре? Вероятно, не хочет свинчивать номер с машины, стоящей поблизости, и ушел куда-нибудь подальше. Наверное, промок до нитки. Надо было дать ему куртку.

Рейне уже дремал, когда скрипнула дверь, и с кухни донеслось бульканье. Туре пил свой любимый сок. В комнате запахло промокшей шерстяной тканью и немытым человеческим телом, когда Туре склонился над Рейне и по-отечески похлопал его по спине.

Глава 2

Запах блинчиков они учуяли сразу, как только вышли на мощенный булыжником двор и приблизились к бывшей конюшне, у стены которой до сих пор стояли стулья.

Туре постучал в запертую дверь. В окне показалось чье-то размытое лицо. Дверь открылась, и женщина средних лет впустила их внутрь.

В помещении стояли столы и стулья из гнутых стальных трубок с пластиковыми сиденьями. На каждом столике красовалась вазочка с искусственными цветами. В большинстве за столом сидели мужчины. Единственная женщина, с седыми, коротко остриженными волосами и чудовищно намалеванными бровями, сидела за отдельным столом и шумно хлебала свой суп. Одета она была в овчинную куртку. В углу стояло пианино, на котором стопкой были сложены молитвенники. Они напомнили Рейне о тайнике, из которого он всего неделю назад брал деньги. Ему показалось, что с тех пор прошла целая вечность.

— Он здесь? — шепотом спросил Рейне.

— Он сидит вон там. Но сначала нам стоит подкрепиться.

Буфетная стойка отделяла обеденный зал от кухни. Вентиляция не работала, и помещение было окутано, словно туманом, жирным запахом подгоревших блинчиков.

У стойки они получили гороховый суп и по тарелочке с блинчиками и яблочным муссом. Рейне ждал с подносом в руках, пока Туре о чем-то болтал с женщинами на кухне. Потом он направился к столу, за которым сидели двое мужчин. Рейне последовал за другом.

— Как дела, Конни? — спросил Туре и уселся на стул напротив одного из мужчин.

Рейне сел рядом с Туре и принялся рассматривать человека, к которому тот обратился. Мысленно он попытался убрать лилово-красный цвет лица, слипшиеся пряди давно не мытых волос и черный струп на месте старого рубца и обнаружить сходство с Ангелой. Никакого сходства он не нашел. Не совпал даже цвет глаз. У мужчины глаза были карие, а у Ангелы — голубые.

— Паршиво, — ответил Конни.

— У тебя совсем недавно вроде бы все наладилось?

— Нет, нет. Наоборот, три дня назад я угодил под трамвай и попал в больницу. Ходить не мог. Но выкарабкался. Какое счастье, что я был сильно выпивши. Детям и пьяным всегда везет, говаривала моя мать.

— Да, тебе точно повезло. Кто знает, что могло случиться, не будь ты под градусом.

Конни рассмеялся, раскрыв беззубый рот.

— Ты давно последний раз видел Суне Одуванчика? — спросил Туре, и это было только начало долгого разговора обо всех возможных знакомых, о том, когда, где и в каком состоянии их видели, и о том, кто из них уже умер. В последнем вопросе единодушия у собеседников не было.

— Боб умер.

— Ни черта он не умер. Я видел его в прошлый четверг. В миссии спасения.

— Это был обман зрения. Боб умер, поверь мне.

— Нет, не умер. У него все в порядке. Были неприятности, но он выкарабкался.

— Да нет же. Он уж год как помер.

И так дальше в том же духе. Рейне молча слушал разговор и ел гороховый суп. Чтобы его не узнали, он натянул на голову капюшон. Туре он заранее попросил, чтобы тот не говорил, кто он. Надо было только разузнать, где Ангела.

Но Туре продолжал свои расспросы. Оказалось, что у него великое множество знакомых, чьи горести и радости следовало обсудить. У всех знакомых были странные прозвища: Одуванчик, Боб, Лиса, Огурец, Ворона и Педаль. Было такое впечатление, что Туре и Конни обсуждают какой-то абсурдный мир овощей, животных и неодушевленных предметов.

Но Туре не забыл, зачем они сюда пришли. Это была лишь военная хитрость, отвлекающий маневр — расспросить обо всех друзьях юности, живших в их квартале. Круг сужался, и скоро Туре должен был добраться и до Ангелы. Он спросил о ней как будто невзначай, с деланым равнодушием.

— Кстати, как поживает твоя сестра — как бишь ее звали? — ты с ней видишься?

В мгновение ока оба глаза Конни превратились в пистолетные дула. Он напрягся, рука с ложкой застыла над тарелкой.

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— О твоей сестре. У тебя их много?

Конни перегнулся через стол и посмотрел в глаза Туре. Словно ядовитый газ, он выдохнул ответ:

— У меня нет сестры.

Туре сделал вид, что ничего не понял.

— Ангела! Ее звали Ангела, разве нет?

Конни встал, так сильно двинув стол, что он врезался в животы сидевших за ним мужчин. Гороховый суп выплеснулся из тарелок.

— Заткнись! Заткни свою поганую пасть!

— Ну-ка, успокойся, Конни! — сказал кто-то от другого стола.

— Я не хочу ничего о ней слышать! Она больна, черт возьми! Она сумасшедшая, она рехнулась. Она опасна для общины.

Конни покрутил пальцем у виска и скорчил невероятную гримасу.

— Она больная на всю голову. Понял, ты? Она мне не сестра. Она — убийца.

— Ладно, ладно, успокойся и сядь.

— Я понятия не имею, где находится эта свинья, и не хочу этого знать.

Все взгляды обратились на Конни. Женщина, открывшая им дверь, подошла к столу.

— Либо ты будешь спокойно сидеть и есть свой суп, либо уходи. Нам здесь не нужны твои вопли, понял, Конни?

— Катись ты к черту! — заорал Конни, швырнул тарелку на пол и побежал к двери.

Женщина проводила его спокойным взглядом. Когда Конни выбежал вон, она взяла ведро и тряпку и вытерла лужу супа на полу. Остальные продолжали невозмутимо есть.

— С братской любовью мы опростоволосились, — сказал Туре, когда они вышли на улицу и остановились на трамвайной остановке. — Тебе понравился суп?

Глава 3

На трамвае они поехали домой к Туре.

Потом к Туре зашли двое друзей. Они посидели на кухне, поболтали, а ближе к вечеру ушли вместе с хозяином. Рейне остался один.

Он достал из сумки пару книжек кроссвордов, сел за стол, потом встал и начал искать тряпку, чтобы вытереть замызганный стол. Найдя, наконец, старое кухонное полотенце, он привел стол в порядок.

Снова усевшись за стол, Рейне раскрыл брошюрку. Ангела любила решать кроссворды, но никогда не доводила дела до конца. Он посмотрел на заполненные женой клетки. «А» прихотливо изгибалась, как крокетные воротца, у «R» был длинный добавочный хвостик вроде того, какие оставляет учительница красным карандашом, исправляя ошибки первоклассников. До сих пор он считал все эти погрешности проявлением инфантильности и невинной безграмотности. Теперь же, глядя на буквы совершенно иными глазами, он пытался найти в них что-то новое. Хитрость, бредовые идеи, злобу. Например, она отгадала «треугольная опасность» — «акулья стая», «они преступники» — «негодяи», но не смогла справиться с «орнаментом» («арабеска») или с «тем, что находится вверху картуша» («север»).

Рейне принялся заполнять пустые клетки. Вдруг он заметил ряд цифр, записанных Ангелой на полях страницы. Это был телефонный номер. Рейне отметил начальный код. Он соответствовал той местности, где они с Ангелой снимали дачу. Остальные цифры номера ни о чем ему не говорили.

Он взял телефонный аппарат Туре, набрал справочную службу и ввел записанный Ангелой номер. Торжественным и слегка дрожащим голосом, каким, наверное, говорят на смертном одре, автоматический информатор назвал имя владельца номера: Йон Рагнхаммар, и адрес: Бьоркосвеген, 8, в Херриде.

Рейне никогда не слышал ни о каком Йоне Рагнхаммаре. Насколько он знал, у Ангелы не было друзей. Но очевидно, он многого не знал об Ангеле. Кроссворды были новыми, и телефонный номер был записан всего несколько дней назад. Рейне оставалось только одно — цепляясь за любой след, попытаться найти Ангелу и Себастьяна раньше, чем их найдет полиция. Или до того, как Ангела сотворит что-нибудь бредовое.

Он набрал номер Йона Рагнхаммара и, ожидая ответа, пытался выдавить хоть немного слюны в пересохший от волнения рот. К телефону никто не подошел.

Рейне оглядел грязную квартиру. «Собственно, я могу пока здесь убраться», — подумал он. Сходил в магазин, купил чистящие средства и принялся за дело. Убираться без пылесоса оказалось трудным занятием. Он подметал, мыл и стирал пыль. Через пару часов в квартире стало относительно чисто.

Он попытался еще раз дозвониться по записанному номеру, и снова никто не взял трубку.

Вернувшийся вскоре Туре был навеселе, но не пьян. Его не слишком обрадовала чистота, наведенная Рейне. «Здесь и так было не очень грязно». Подумав, он все же переменил мнение, сказав, что, конечно, грязь в квартире была страшная.

— Мне просто нечем было больше заняться, — сказал Рейне, оправдываясь.

Потом они смотрели телевизор, а перед тем, как лечь спать, Рейне еще раз набрал номер таинственного Йона Рагнхаммара. К телефону и на этот раз никто не подошел.

— Я сегодня уеду, — сказал Рейне на следующее утро.

— Позволь спросить, куда? Прости, если вмешиваюсь не в свое дело.

— Я и сам не знаю. Поеду к человеку, с которым я незнаком и которого, вполне возможно, нет дома. Адрес: Бьоркосвеген, 8, в Херриде. Не знаю даже, как туда ехать. Ну ничего, у меня в машине есть карта.

— Ага. Но позволь спросить, что ты там хочешь найти?

— Там может находиться Ангела. Или человек, который ее знает. Возможно, правда, что все это — сплошное недоразумение. Но я все равно попытаюсь.

— Удачи. Если ты все-таки хочешь ее изловить, то будь предельно осторожен. Она ненормальная.

Солнце скрылось за свинцово-серыми тучами. За ночь каштан во дворе почти полностью облетел, и его листва ровным желтым ковром покрывала двор.

Рейне вышел на улицу, где иранцы поставили лоток с овощами и фруктами. Рейне с удовольствием купил бы пакет фруктов, но лавка была закрыта.

Он поискал свой автомобиль. Номерной знак выглядел так, словно всегда был на этом месте. Туре отлично справился с делом.

Рейне выехал из города. По обеим сторонам дороги расстилался осенний пейзаж. Желтые луга, зеркально поблескивающие лужи и пламенеющие деревья на фоне иссиня-черных туч. Время от времени Рейне останавливался и сверял маршрут по карте.

Бьоркосвеген оказался узкой дорогой с щебеночным покрытием. Дорога эта шла через сосновый лес, проходила по берегу небольшого озера и мимо покрытых мхом скал. Ландшафт был просто сказочный. Мелькали крестьянские хутора с покосившимися амбарами, щит с указателем собачьего питомника, пара новеньких коттеджей, а возле развилки Рейне увидел укрепленный на столбе почтовый ящик с большой цифрой 8 и дом, выглядевший как маленькая помещичья усадьба.

Он свернул на подъездную дорожку и остановил машину возле гаража. Откуда Ангела знает телефон хозяина этого дома? Какой благополучный человек может водить знакомства с людьми из низших слоев общества? Врач? Адвокат?

Когда Рейне вышел из машины, дверь открылась и на крыльце появилась молодая женщина. Должно быть, она услышала шум мотора и выглянула в окно. Стройная женщина была одета в облегающий тело свитер и джинсы. Светлые волосы были стянуты в конский хвост.

— Простите, возможно, я ошибся адресом, — сказал Рейне, — но я бы хотел спросить, не видели ли вы мою жену. Понимаю, что это звучит немного странно.

— Входите, — ответила женщина.

Рейне, следом за женщиной, вошел в просторное светлое помещение, к которому примыкали две одинаковые большие комнаты. Дом был обставлен старинной деревянной мебелью, но были видны и современные ее предметы, обитые тканью, покрытой бело-зеленым растительным орнаментом. На полу стоял нераспакованный чемодан, на столе были разложены платья и подводные маски.

— Я распаковываю вещи. Мы две недели были в Египте и вернулись только вчера вечером. Поэтому такой беспорядок. Садитесь.

Помедлив, Рейне сел на белый стул. Кажется, произошло какое-то досадное недоразумение.

— Дело в том, что у меня пропала жена. Я не знаю, где она находится. На полях газетки с кроссвордами она записала какой-то номер телефона. — Он протянул женщине тетрадку с кроссвордами. — Это ваш номер?

— Да, — недоуменно ответила женщина.

Когда он увидел ее в дверном проеме на крыльце, то подумал, что она очень молода, почти тинейджер, но теперь сообразил, что ей, скорее всего, уже за тридцать.

— Поэтому я хотел бы узнать, не звонила ли она вам.

Женщина покачала головой. Солнце играло на латунных петлях кафельной печи и на скульптуре золотистого металла, изображавшей либо птицу, либо женщину, либо вообще бог весть что.

— Нас две недели не было дома.

— А до этого? Ее зовут Ангела. Ангела Ольссон. Большая, очень полная женщина. Вы ее знаете?

Женщина снова покачала головой.

— Но может быть, ее знает мой муж. Правда, сейчас его нет дома, он поехал в магазин. У нас в холодильнике пусто, а вчера мы приехали очень поздно.

— Простите мое любопытство, но кто ваш муж по профессии?

— Он архитектор.

— А вы?

— Я тоже архитектор.

— Думаю, что это недоразумение. Видимо, она неправильно записала номер.

Он встал.

— Ваша жена исчезла бесследно? Неужели она не оставила записки? Вы не обращались в полицию?

— Нет, нет, нет, — быстро ответил Рейне. — Все это пока не очень серьезно.

— Вы поссорились?

— Да, можно сказать и так. Но не буду вам мешать.

Он направился к двери. Какое счастье, что эта женщина была в отъезде и не читала свежих шведских газет. Имя Ангела Ольссон, очевидно, ни о чем ей не говорило.

— Вы не хотите дождаться мужа? Может быть, он что-то знает. Думаю, ждать придется недолго.

— Нет, нет, это недоразумение. Простите за беспокойство.

Он уже хотел выйти, но в этот момент увидел шапочку, лежавшую на сундуке в прихожей. Рейне застыл на месте, положив ладонь на дверную ручку. Это была красная шапочка с желтыми пятнышками и зеленым стебельком. Шапочка была похожа на клубничку.

— У вас есть дети? — спросил Рейне.

— Две девочки — шести и трех лет, — ответила женщина.

Рейне протянул руку к шапочке:

— Какая милая шапочка.

— Да, правда? Их вяжет одна женщина, живущая по соседству. Она продает их на местном рынке.

Все правильно. Рейне вдруг вспомнил, где именно они купили такую шапочку. На рынке. Эта женщина тоже купила такую для одной из своих дочек.

— Ну, еще раз спасибо вам и до свидания.

— Пока. Ваша жена, несомненно, скоро вернется. Постойте, кажется, приехал муж.

Женщина открыла дверь и вышла на улицу. К дому подъехал автомобиль и остановился рядом с машиной Рейне. Из машины вышел человек, открыл заднюю дверь и помог выйти двум девочкам. Обе были светловолосые и одетые в одинаковые вязаные красные кофточки. Маленькая была еще по-младенчески пухленькая, а старшая — красива, как куколка.

Рейне вдруг стало очень больно. Огромная тяжесть навалилась на плечи. К горлу подкатил ком невыносимой тоски. Теплые детские тельца, поцелуи на ночь, восхитительный лепет и звонкий смех. Он понял сейчас Ангелу, которая не хотела это потерять.

Мужчина подошел к Рейне и поздоровался. Ему было лет тридцать пять. Светлые волосы, коричневый южный загар. Глаза были голубыми, как льдинки, и немного раскосыми, как у лайки.

Рейне кратко, тихим голосом повторил свой рассказ, словно рассказал заученное стихотворение. Он протянул мужчине газетку с кроссвордами и дал прочесть номер телефона. Рейне чувствовал непомерную усталость и разбитость. Ему страшно захотелось домой. Девочки кружили по комнате, как маленькие насекомые, они так мучили Рейне своей красотой, голосами и движениями, что он был готов ударить их.

Мужчина вернул газету. Рейне ждал сожалеющего покачивания головой. Что ж, после этого он со спокойной совестью сядет в машину и уедет восвояси.

Но вместо этого мужчина сказал:

— Как насчет маленькой прогулки?

Глава 4

Мужчина положил руку на плечо Рейне и повел его на улицу. Они свернули направо и пошли в сторону от дома с красавицей женой и двумя прелестными принцессами.

— Да, я знаю Ангелу, — сказал мужчина. — Это хорошо, что вы попытались мне позвонить, но, к сожалению, мы были в отъезде. Что произошло?

— А, так, кризис супружеских отношений, или как там это называют, — ответил Рейне, сложил газетку и сунул ее во внутренний карман куртки.

Скосив глаза, он принялся рассматривать идущего рядом загорелого, успешного человека, стараясь найти в нем какое-то сходство с Ангелой.

— Откуда вы знаете Ангелу?

Человек провел рукой по светлым волосам и моргнул раскосыми глазами.

— Ангела — моя сестра.

Рейне недоверчиво покачал головой:

— У нее два брата — Бьярне и Конни. Был еще Лейф, но он умер.

— Бьярне — это я. Я взял фамилию моих приемных родителей, а потом поменял и имя, назвавшись Йоном. Это было мое второе имя при крещении. Меня зовут Йон Бьярне. Вас, возможно, удивляет, что я — ее брат, но я с таким же удивлением слышу, что ты — ее муж, — можно мне называть вас на «ты»? В последние годы мы с Ангелой встречались нечасто. Я не знал, что она вышла замуж.

— У нас с ней родился сын, — сказал Рейне.

— О! — сказал человек, помолчал и добавил: — Должен сказать, что меня потрясло это известие. Она уже в годах…

— Ей было сорок четыре, когда она родила Бьярне.

Рейне заметил изумление, промелькнувшее в голубых глазах.

— Да, она назвала его в твою честь. Сказала, что у нее есть брат, который носит это имя.

— Боже милостивый.

Мужчина остановился, прижал ладонь к губам, не давая вырваться наружу давно запертым чувствам, и отвернулся. Некоторое время он пристально смотрел на пожелтевший куст папоротника, как будто обнаружил там что-то очень важное. Потом провел ладонью по волосам и пошел дальше. Это был нервный жест, а не проявление щегольства, как Рейне подумал сначала. У Йона были густые красивые волосы, и, исподволь рассматривая этого человека, Рейне думал о том, что говорил ему Туре об Ангеле, о том, какой красивой и привлекательной она была прежде. Теперь он мог в это поверить.

— Боже милостивый, — повторил мужчина. — Ангела замужем, и у нее есть сын.

— Нет, — печально произнес Рейне. — Наш сын умер. У него была редкая врожденная болезнь, и он прожил всего два года.

— О господи. Мне надо было связаться с Ангелой раньше.

— Очевидно, она тебя ищет, — сказал Рейне. — Иначе зачем бы она записала твой номер телефона?

— Да.

Йон задумался, а потом смиренно покачал головой:

— Как все это странно. Много лет назад она совершенно перестала мной интересоваться. Я приезжал к ней, но она была ко мне совершенно равнодушна. И я перестал к ней ездить. Нельзя было этого делать. Ангела когда-то заменила мне мать.

— А что стало с твоей настоящей матерью?

— Ее покалечил мой отец, когда мне было три года. Он избил ее почти до смерти, а потом сбросил с лестницы, и она сломала шею. Ее парализовало, и она перестала говорить. Говорят, что я в это время был дома и все это видел, но сам я ничего не помню.

Ангеле было тогда шестнадцать лет, она стала заботиться обо мне и всегда пыталась, насколько это было возможно, защитить меня от отца. Да и от старших братьев, которые изо всех сил старались на него походить. Ангела изо всех сил пыталась сохранить семью, после того как мать увезли в больницу. Она смогла заговорить социальных работников и уверить их в том, что она справится с этим делом, с воспитанием ребенка. Иногда мне кажется, что она слишком хорошо в этом преуспела. Или, быть может, социальные работники оказались на редкость наивными людьми. Как могли они поверить в то, что шестнадцатилетняя девочка может воспитать трехлетнего ребенка? Как они могли проглотить заведомую ложь отца о том, что мать сама упала с лестницы, или о том, что он о нас заботится? Ангела заботилась обо мне, она делала все, что могла, но это было неправильно — свалить на нее все. Если бы социальные работники позаботились обо мне, когда я был трехлетним ребенком, то нам удалось бы избежать многих неприятностей и бед.

Рейне вспомнил, что рассказывал ему Туре, и теперь только понял, на что он намекал.

— Значит, тебе повезло, — сказал он.

— Да, мне неслыханно повезло. Когда мне было девять лет, мной наконец занялись социальные службы. Пару месяцев я пробыл в приюте, а потом меня взяла на воспитание одна семья, которая меня потом и усыновила. То, что я попал в семью Рагнхаммар, было и в самом деле большой удачей. У меня было такое чувство, что я попал в рай. Только благодаря им я стал тем, кем я стал. Если бы я не попал к ним, то, возможно, меня сейчас не было бы в живых.

Так, во всяком случае, я думал до недавнего времени. Но потом меня вдруг осенило, что если бы не Ангела, то я, пожалуй, не дожил бы и до девяти лет. Она давала мне еду, дарила свою любовь. Она укладывала меня спать, прежде чем исчезнуть из дома. Она пела мне колыбельные песни. Старинные шведские народные песни, которые пела ей мать, когда Ангела была маленькой. Она стирала мою одежду, стригла мне волосы. Она позаботилась о том, чтобы я не стал добычей подонков. Сейчас, когда у меня самого есть семья и маленькие дети, я понимаю, что она для меня сделала. Но потом, когда мне было девять, она совершила нечто ужасное.

— Я знаю, — сказал Рейне. — Если ты имеешь в виду то, что она сделала с вашим отцом.

— Она рассказывала об этом?

— Нет, но я знаю.

— А ты знаешь, что делал он? Ты знаешь, что это был за зверь?

— Он жестоко обходился с вашей матерью.

— Он пытался ее убить. Он всего один раз навестил ее в больнице, в которой ей было суждено провести остаток жизни. Он побыл там пару минут и ушел, сказав, что не выносит больничного запаха. За это мать была ему только благодарна. Для нее его краткое посещение стало настоящим кошмаром. Представь себе, что у твоей кровати стоит твой палач и мучитель, а ты сам не можешь ни двигаться, ни говорить.

Матери не было, и теперь он мог избивать меня и Ангелу. Наши братья дрались еще хуже, чем он сам, а он уже не смел поднимать на них руку. Особенно он любил брать меня на руки и выставлять из окна, держа на весу. Так он наказывал меня за настоящие и вымышленные проступки. Иногда это было даже не наказание, а развлечение. Веселая игра.

— Похоже, он был просто больной, — пробормотал Рейне.

— Как он говорил, «ребенку нужен свежий воздух». Он наслаждался своей неограниченной властью, когда я, ни жив ни мертв, висел над асфальтовой мостовой на высоте второго этажа. Часто он напивался, и тогда его начинало трясти от злобы. Я не смел защищаться. Я едва дышал от страха, боясь, что он меня уронит. Я и сегодня не могу выглянуть в окно, не испытывая смертельного страха. Я избегаю высоты. Он проделывал то же самое и с Ангелой, и со старшими, пока они не выросли и не стали слишком тяжелыми.

Я мог бы многое о нем рассказать. Но достаточно и этого. Я не могу больше об этом думать и вспоминать. Вот так со мной обращались в детстве, понимаешь? Я не думаю об этом. Я знаю, что есть люди, которые говорят, что такие вещи надо изживать с помощью психотерапии. Надо оживить в памяти забытые воспоминания, вызвать старых духов, а потом вытеснить их. Возможно, другим это помогает. Но для меня лучше все забыть. И не говори, что это не действует. Мне думается, что мне помогло именно забвение. Я образцовый муж и отец. У меня интересная, приносящая мне радость работа. Я прекрасно сплю по ночам. Я испытываю страх перед высшими силами, но этим я мало отличаюсь от других. Я безмерно благодарен судьбе за то, что смог стряхнуть с себя этот ад и не потерял при этом рассудок. Я закрыл за собой дверь и не собираюсь ее открывать.

Он вдруг спохватился, что говорит слишком громко и чересчур сильно жестикулирует. Он опустил руки и замолчал.

Они остановились у двух высоких елей. В ветвях пели какие-то птички. Солнце снова спряталось за тучами, начал накрапывать дождь.

— Пройдемся еще? — спросил Йон. — Или вернемся? Видишь, начинается дождь?

— Мне он не мешает, — ответил Рейне и натянул на голову капюшон.

— Да, у тебя хорошая куртка.

— Просто великолепная. В ней не промокнешь.

— Примерно как и моя, — сказал Йон и, надев капюшон своей дорогой фирменной куртки, затянул его шнурок под подбородком.

Они пошли дальше.

— Она не рассказывала тебе о смерти нашего отца? — спросил Йон.

— Она мне вообще ничего не рассказывала, — ответил Рейне.

— Откуда же ты тогда об этом знаешь?

— От… — Он помедлил с ответом, потом сказал: — От одного общего знакомого. Но я знаю об этом только в самых общих чертах.

— Люди много болтают. Но я знаю, как все было на самом деле. В тот день у отца был очередной припадок ярости. Я бегал по комнате и наткнулся на телевизор. На телевизоре стояла открытая банка пива. Она опрокинулась, и пиво залило телевизор. Отец взбесился и принялся меня избивать. На этот раз он взбесился всерьез, он уже ничего не слышал и не видел. Каждый раз, когда я пытался встать, он очередным ударом валил меня с ног. Казалось, он не мог терпеть, что я еще двигаюсь, что я вообще еще жив. Я лежал неподвижно, покуда у меня хватало сил, но стоило мне поднять голову, как он снова начинал меня бить. Я был уверен, что он хотел меня убить. Мне хотелось только одного — чтобы я умер, а не стал таким же живым трупом, как мать.

В конце концов я потерял сознание, и это, кажется, уняло отца. Когда Ангела вернулась домой и увидела на полу мое бесчувственное тело, а отца — храпящим в кровати, она пошла в подвал и принесла канистру с бензином, который заливал в мопед один из старших братьев. Ангела велела мне выйти на улицу и ждать, когда она выйдет. Я уже и сам был убежден, что из дома надо бежать. Если мы разойдемся, сказала Ангела, то встретимся у ее подруги.

Я сделал все, как она сказала. Я в тот момент плохо видел, потому что глаза опухли от ударов отца. Мне было плохо, меня тошнило, кружилась голова. Как потом выяснилось, у меня было сотрясение мозга. Я оперся на стену дома и стал ждать.

Внезапно я услышал громкий хлопок. Из двери выбежала Ангела, схватила меня за руку, и мы бросились бежать. Побежали мы к ее подруге, которая жила в двух кварталах от нашего дома. Войдя в ванную, я посмотрел на себя в зеркало. С заплывшими глазами и распухшими губами я выглядел как лягушка. Или это было позже, когда лицо посинело и позеленело, я стал похож на лягушку. Подруга заварила кофе. Мы сидели на кухне и пили кофе, когда по улице, воя сиренами, промчались пожарные машины. «Все хорошо, все хорошо», — без конца повторяла Ангела. Она была в каком-то шоке. Подруга спросила, что с нами стряслось, почему я так страшно выгляжу и почему мы примчались к ней сломя голову и едва дыша. Но Ангела только смеялась. Потом она закурила сигарету и сказала, что все в порядке. Нам надо только выпить по чашке кофе и немного отдохнуть.

Потом в дверь позвонили. Это была полиция. Нас с Ангелой посадили в разные автомобили. Она подмигнула мне и улыбнулась, когда полицейские заталкивали ее на заднее сиденье. После этого я не видел ее много лет.

Я не видел ее, когда она была в тюрьме. Я мог бы навестить ее в тюрьме, да и она могла бы прийти ко мне после освобождения, но ни того ни другого не произошло. Думаю, что мои приемные родители не хотели, чтобы мы встречались.

Мою мать мы однажды навестили в больнице с мачехой. Я увидел старуху, лежавшую в зарешеченной кровати. Старуха бессмысленным взором смотрела в потолок. Рот зиял, как черная дыра, лицо было сморщенным и крошечным, как кулачок. Я помнил мать до того, как отец ее покалечил, хотя мне было тогда всего три года. Я не понимал, какое отношение моя мать имеет к этой старухе. Она же ничем не дала знать, что узнает меня. От нее пахло мочой, калом и каким-то душистым мылом. Это было страшное переживание, и я больше никогда не был в больнице.

Освободившись из тюрьмы, Ангела приехала ко мне. Мы встретились где-то на нейтральной территории, я уже не помню где. Помню только, что мы сидели на скамейке перед каким-то фонтаном. Моя приемная мать сидела на соседней скамейке и не вмешивалась в разговор. Ангела была оживленна и весела, говорила, что скоро уедет в Австралию.

— В Австралию? — перебил Рейне Йона. — Почему в Австралию?

— Это была давняя ее мечта. Когда она училась в школе, учитель английского языка помогал им находить друзей по переписке. Ангела начала переписываться с какой-то девочкой из Австралии. Та прислала ей фотографию своего дома на берегу моря. Эта подруга, видимо, не представляла себе огромного расстояния и экономического неравенства, которые их разделяли, и писала, что было бы здорово, если бы Ангела приехала к ней в гости. Переписка вскоре прекратилась. Наверное, Ангела недостаточно хорошо владела английским.

Но она так и осталась навсегда захваченной мечтой об Австралии. Присланная той девочкой фотография всегда висела у нее над кроватью. Когда ее спрашивали, что это за дом, она рассказывала о своей австралийской подруге и о приглашении. Она говорила всем, что обязательно поедет, когда соберет достаточно денег. Она ходила в туристические бюро и приносила оттуда проспекты об Австралии. Это был пунктик, и никто не воспринимал ее мечтания всерьез.

Но теперь, выйдя из тюрьмы, она всерьез собралась лететь в Австралию.

Она собиралась начать там новую жизнь и говорила, что когда устроится, то заберет и меня в Австралию. Она уже купила билет, но говорила, что перед отлетом ей надо сделать одну очень важную вещь. Я так и не понял, что она имела в виду.

То, что Ангела собиралась сделать, касалось нашей матери. Она побывала в больнице после своего освобождения из тюрьмы и пришла в ужас от плохого ухода. У персонала не было времени как следует кормить таких больных. Им давали пару ложек, а потом просто уносили поднос. На спине у матери были огромные пролежни, волосы были спутанными и давно не мытыми. Ангела пошла на пост и поругалась с сестрами и врачами.

До того как Ангела попала в тюрьму, она ходила к матери каждый день, сидела с ней, терпеливо кормила, расчесывала ей волосы и пела песни. Она не могла бросить мать.

Когда она пришла в больницу в последний раз, то растворила в соке сонные таблетки и дала матери выпить раствор из поильника. Она спела ей «Ты чудный мой хрусталик», а когда мать заснула, надела ей на голову пластиковый пакет и задушила. Дело происходило в трехместной палате. Но пациентка, лежавшая на соседней койке, в тот момент из палаты отлучилась и ничего не заметила, а третья койка была свободна.

Потом Ангела сунула пакет в карман, преспокойно вышла из больницы и поехала в аэропорт.

Но персонал заметил, как она пришла в больницу, и, зная, что она сделала с отцом, сестры сразу заподозрили ее, когда обнаружили мать мертвой, а врач констатировал смерть от удушения. Из больницы сразу позвонили в полицию. Ангелу арестовали в кафетерии аэропорта, где она воодушевленно рассказывала какой-то незнакомой женщине об Австралии. Смешно, но она, как и после убийства отца, снова пила кофе во время ареста.

На этот раз ее не стали сажать в тюрьму, а направили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Там она и осталась. На короткое время ее отпустили, но она в прачечной поссорилась и подралась с соседкой, и ее снова отправили в лечебницу. Ей постоянно давали сильнодействующие лекарства. От них она стала спокойной и покорной. Она привыкла к больнице и не хотела оттуда уходить. Она ушла в свою жизнь, которая состояла из поедания сладостей, вязания и телевизора. Медикаменты сделали ее такой вялой, что она, кажется, перестала ощущать даже саму себя. Она продолжала мечтать об Австралии, и медсестры получали большое удовольствие, постоянно спрашивая ее, когда же она туда уедет. «Скоро, — отвечала она. — Я уеду осенью». Но она не могла самостоятельно передвигаться даже по городу. Какая уж тут Австралия?

Однажды я навестил ее в лечебнице, но она не проявила ко мне ни малейшего интереса. Она помнила меня маленьким ребенком, и мне показалось, что она хотела сохранить в душе именно этот образ. Мой нынешний образ мешал ей и сбивал с толка.

Потом в больнице началось сокращение коек, и больных начали постепенно отпускать по домам. Ангела оставалась в больнице до самого ее закрытия. Хотя она была одной из самых здоровых пациенток отделения, Ангела держалась за свое место когтями и зубами. Наконец ее все же выписали и дали квартирку в Горстене. Я часто задавал себе вопрос, как она будет жить. Она была лишена нормального человеческого общения в течение восемнадцати лет. В больнице мне сказали, что ее состояние хорошее, и я этим удовлетворился.

Я ни разу не был у нее дома, хотя понимаю, что должен был это сделать. Но для меня она стала другим человеком. Это не была та Ангела, которую я знал в детстве. Она растолстела до неузнаваемости. Кроме того, я ее ни на грош не интересовал. Я отправил ей открытку с номером телефона и адресом на случай, если она захочет со мной связаться, но она не приехала и не позвонила.

— Когда ее выписали из больницы? — спросил Рейне.

Ответ заставил его содрогнуться.

— В девяносто четвертом. В августе девяносто четвертого.

Значит, Ангела, когда он встретил ее в церкви и помог надеть пальто, находилась на свободе только месяц, оставив за плечами восемнадцать лет пребывания в психиатрической клинике. Поэтому она была такой растерянной и пугливой.

Какое у нее было странное лицо. Оно было такое гладкое, как будто его не касался бег времени. Вспомнил Рейне и посещение кафе. Вспомнил, с каким беспокойством восприняла она других посетителей. Ее испугал не длинноволосый бродяга, когда они вошли. Ее испугали полицейские.

Кусочек за кусочком вырисовывалась целостная мозаика.

Преувеличенная озабоченность детского центра. Деланые улыбки социального работника. Посещения дома. Контроль. Просто у него не было раньше детей, и он воспринимал это как норму.

— Наверное, она действительно поправилась, — снова заговорил Йон. — Она встретила тебя и вышла за тебя замуж. Никогда не думал, что Ангела выйдет замуж.

— Мы хорошо жили с ней. Пока не заболел ребенок, — тихо сказал Рейне.

— Значит, она исчезла? И ты волнуешься? Ты заявил в полицию, что она пропала?

— Да, ее ищут, — уклончиво ответил Рейне. — Но мне хотелось бы найти ее раньше полицейских.

— Я понимаю. Может быть, вернемся?

Они повернули назад, к дому.

— Я тоже хочу рассказать тебе историю, — сказал Рейне. — Историю обо мне и Ангеле. Но я сделаю это в другой раз. Сейчас события в самом разгаре, и я не знаю, чем все закончится.

Йон кивнул. Весь остаток пути они молчали.

— Давай зайдем к нам и выпьем чаю, — сказал Йон, когда они подошли к дому.

Красивая жена, которую Йон представил как Сандру, заварила чай и поставила на стол свежий хлеб, сыр и сливовый мармелад. За столом они говорили о посторонних вещах, ни разу не упомянув имя Ангелы. Йон и Сандра рассказывали о Египте, дети ползали в масках по полу, понарошку рассматривая рыб Красного моря.

Рейне вежливо слушал и пил чай. В нем все дрожало после пережитого потрясения, и когда он встал, то едва не упал. Ноги стали ватными.

— Мне пора домой. Большое спасибо за помощь. Я очень рад, что познакомился с вами.

— Да, я же твой шурин, на забудь об этом, — сказал Йон, провожая Рейне в прихожую.

— Если Ангела появится, то пусть позвонит по этому телефону.

Рейне написал в блокнот номер своего мобильного телефона. Девочки, принюхиваясь, словно собаки, ползали вокруг комода.

— Я вижу тигровую акулу! — крикнула одна. — Ой, нет. Это крокодил!

Рейне вырвал из блокнота листок с телефоном и протянул его Йону.

— Если приедут полицейские, не говори им, что я был здесь.

Было видно, что Йон удивился, но промолчал. Он лишь кивнул и сунул листок в карман.

— Посмотри за Матильдой, чтобы она не натянула маску на нос и рот. Она еще мала играть такими вещами! — крикнула с кухни Сандра.

Йон осторожно снял маску с личика младшей дочки. Матильда уже была готова заплакать, но в этот момент увидела красную шапочку на сундуке и бросилась к ней.

— Это твоя шапочка? — спросила она у Рейне.

— Нет. Разве она не твоя? — ответил он вопросом на вопрос. — Или это шапочка твоей сестры?

Вторая девочка отрицательно покачала головой.

— Я думал, что ваша мама купила ее на рынке.

— Я раньше не видел ее, — сказал Йон. — Сандра, ты не покупала на рынке красную шапочку?

Сандра вышла с кухни в прихожую.

— Нет, но я видела такие шапочки на рынке. Эту я обнаружила сегодня утром, когда доставала из ящика газеты. Шапочка лежала возле почтового ящика. Я еще подумала, что потерял кто-нибудь из соседских детей. Красивая шапочка.

— Она не красивая, она грязная, — решительно заявила Матильда.

Она подняла шапочку, и все увидели на ней большое темное пятно.

— Может быть, мы случайно наступили на нее, когда вчера возвращались домой, — предположила Сандра.

Йон взял у Матильды шапочку, внимательно присмотрелся к пятну и нахмурился.

— Нет, — сказал он, — это не грязь. Это кровь.

Глава 5

Одной рукой Беттина помешивала суп, а тыльной стороной другой — отбросила прядь рыжих волос с лица. Запах горохового супа напомнил ей школьную столовую, и она задумалась, почему еда пахнет иначе, когда ее готовят в большом количестве.

Она четвертый день работала на новом месте. Оно ей пока нравилось. Мужчины в большинстве своем были довольно милы, хотя общаться с ними было подчас трудно — приблизительно как с малышами в детском саду. Временами она очень по ним скучала. Она приняла решение уйти из детского сада. Так она и поступила. «Я увольняюсь, — думала она, отдыхая на большой подушке и глядя на спавших вокруг детей. — Я увольняюсь. Я ухожу».

Она осторожно, чтобы не разбудить, по очереди поцеловала всех детишек и вышла в комнату отдыха персонала.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она, обращаясь к Аните, директору детского сада. — Сейчас, — добавила она, видя, что Анита поднесла к губам чашку кофе, всем своим видом демонстрируя, что поговорит, когда поест. Анита поставила чашку на стол, и они с Беттиной пошли в директорский кабинет. Беттина написала заявление об увольнении, взяла рюкзак и вышла на улицу, всей грудью вдыхая прозрачный осенний воздух.

В саду с ней обошлись хуже некуда. После того как Себастьяна объявили в розыск, Анита с пристрастием допросила всех сотрудников. Она хотела знать, что и как произошло в парке, подчеркивая, что это страшная безответственность — отдать ребенка незнакомой женщине. Анита была в ярости, ибо ее саму приперли к стенке во время очень неприятного телевизионного интервью, а потом ей в течение всего дня пришлось отвечать на телефонные звонки перепуганных родителей и потерявших всякий стыд журналистов. Ценой нечеловеческих усилий ей удалось сохранить спокойствие и самообладание. Но ярость копилась внутри и искала выхода. Анита обрушила ее на Беттину. Она была молода, пришла в сад по программе создания новых рабочих мест, не была профессиональной воспитательницей и поэтому не могла ничего возразить директору.

Мало того, полицейские тоже изрядно попортили ей кровь. Они оккупировали кабинет Аниты и начали допрашивать сотрудников поодиночке. Когда очередь дошла до Беттины, все остальные сотрудники уже прошли процедуру и — это было очевидно — весьма нелестно отозвались о Беттине. Она хотела рассказать все, что знала, но полицейские вообще не желали ее слушать. Они постоянно ее перебивали, задавали наводящие вопросы, вместо того чтобы дать ей высказаться.

— Часто ли тот человек смотрел на Себастьяна? Действительно ли он брал Себастьяна на колени?

Понятно, они хотят пришить это дело несчастному старику. Сегодня всем мерещится педофилия. Но здесь педофилия была ни при чем, Беттина была в этом уверена. Человек, у которого был смертельно больной ребенок, не мог быть педофилом. Беттина просто знала это.

— Об этом мне ничего не известно, — коротко ответила она.

— Но ваши сотрудники говорят, что вы то и дело подсаживались к тому человеку, курили и разговаривали с ним. Так ли это?

— Вполне возможно, но это не имеет никакого отношения к делу.

— Об этом судить будем мы, а не вы.

— Если мне будет позволено дать вам совет, то я скажу, что в первую очередь спросить о том, кто вообще забирал Себастьяна из сада, надо его родителей. Его забирало великое множество самых разных людей. Интересно, родители мальчика хотя бы приблизительно знали тех людей? Спросите их о тех девушках и об их дружках. Вот мой совет.

— Правда ли, что той женщине Себастьяна отдали именно вы? — спросил полицейский, словно не слыша сказанного.

Потом снова, как заезженная пластинка, повторялись заклинания о том, что это было грубейшее нарушение правил. При этом в отношении Себастьяна существовало особое, неписаное правило — отдавать его всякому, кто за ним придет. Собственно, у воспитательниц не было иного выбора. Так почему и за что ее упрекают? Она взяла Себастьяна домой, когда его вообще никто не забрал. Она уложила его в собственную кровать. Она повела себя более ответственно, чем другие. Она дала им совет, но они не захотели слушать. Теперь она не скажет больше ни слова.

— Знаком ли вам тот человек на скамейке?

Беттина отрицательно покачала головой. Она не стала рассказывать о больном ребенке, о письме бразильскому врачу, которое она перевела. Она не хотела подставлять несчастного старика этим быкам. Она отрицательно качала головой в ответ на все вопросы, включая и самый последний:

— Приходилось ли вам в последнее время встречать того человека?

Только по окончании допроса, когда Беттина вернулась к детям, она поняла, что на последний вопрос ответила правду. Она действительно не видела того человека после исчезновения Себастьяна. Вчера был изумительный солнечный день. Воздух был чист и прозрачен. Как раз в такую погоду тот человек любил сидеть на скамейке в парке. Но вчера его там не было.

Потом был обед и послеобеденный сон. Беттина обычно оставалась на сон с детьми, а другие сотрудники устраивали себе перерыв. Вот тогда она и приняла решение уйти.

— У тебя нет назначения на место, куда бы ты могла уйти, — ответила ей Анита.

Естественно, она была права. Беттину прислали сюда из центра по созданию новых рабочих мест, и речь могла идти не об увольнении, а только о смене места. На следующий день Беттина побывала на бирже труда и получила место на суповой кухне Армии спасения.

Вот она и стоит теперь на кухне и помешивает гороховый суп, а Сив стоит за стойкой и обслуживает посетителей. Из зала доносился невнятный гул мужских голосов.

Она думала о том, что появилось вчера в газетах, пестревших огромными фотографиями и аршинными заголовками. Тот дружелюбный человек оказался мужем убийцы! Беттина была уверена, что идея похищения принадлежала ей, а не Рейне.

В это время в зале что-то произошло. Один из мужчин что-то кричал в приступе ярости. Беттина обернулась к стойке.

— Это Конни, — вздохнула Сив и направилась в зал.

Крики, треск и хлопнувшая дверь. Сив взяла ведро и тряпку и снова пошла в зал подтереть разлитый суп. В зале снова наступила относительная тишина.

— Здесь не всегда так, — сказала Сив, полоща под краном половую тряпку. — Обычно здесь очень тихо.

Беттина подошла к стойке, чтобы налить суп какому-то молодому человеку. Через его плечо она увидела, как из-за стола в зале встали двое мужчин и направились к выходу. Один из них был мал ростом и слегка прихрамывал. Капюшон почти целиком скрывал его лицо, а сам он был похож на телепузика. Когда дверь за мужчинами закрылась, Беттина подумала, что тот маленький похож не только на телепузика.

Глава 6

Себастьян с трудом продирался сквозь лесные заросли. Ангела шла следом. То и дело она хрипло кричала, чтобы он подождал. После очередного оклика он обернулся и посмотрел на нее. Опустив голову, Ангела стояла, опершись о ствол дерева. Шапка сползла на затылок, багрово-красное лицо блестело от пота. Спортивную сумку она поставила на землю. Себастьян подошел к ней.

— Может быть, нам отдохнуть? — спросил он.

Она так энергично тряхнула головой, что с ее лица дождем брызнули капли пота.

— Еще рано. Идем дальше. Постоим еще пару секунд, — сказала она.

Говорила Ангела с трудом, слова вырывались из горла толчками, чередуясь с тяжелым прерывистым дыханием. Она сняла шапку, вытерла лоб тыльной стороной ладони, надела шапку и вскинула сумку на плечо. На другом плече висело ружье.

— Ну вот. Теперь идем дальше.

Оно ободряюще кивнула мальчику и дала ему знак идти.

Себастьян с удовольствием сделал бы привал, хотя он устал намного меньше, чем Ангела. Ему было просто неприятно идти по лесу.

Сначала это было очень легко. Деревья росли редко, а земля была ровная. Они шли словно по огромному залу с колоннами. Они шли мимо пожелтевших кустов папоротника, по ковру из опавших листьев. Мелкий дождь наполнял лес тихим, приятным шумом и шелестом.

Ангела сказала, что они пойдут лесом, а не по дороге, чтобы их никто не увидел. Но далеко в лес им заходить тоже нельзя, так как надо идти вдоль дороги, чтобы не заблудиться.

— Мы скоро пойдем домой? — жалобно спросил Себастьян.

Она не ответила, продолжая тяжело ломиться за ним. Спортивная сумка раскачивалась и сильно била Себастьяна по спине.

— От этой прогулки никакой радости, — сказал Себастьян, потирая ушибленное сумкой место.

Его другая мама никогда ни к чему его не принуждала.

— Никакой радости, — повторил он громче.

Ответа он не дождался и просто сел на землю.

— Ты плохая. Моя другая мама намного лучше. Я хочу к моей другой маме, — упрямо твердил он.

Она схватила его за воротник курточки и так сильно рванула вверх, что оторвала от земли. Ножки ребенка болтались в воздухе. Он висел в ее руке. Как тряпичная кукла.

— Ты встанешь и пойдешь дальше, понял? — злобно крикнула она.

Она обрызгала его слюной, голос ее прерывался свистящими звуками, как плохо настроенный орган.

— Если ты не будешь слушаться, то нам придется заночевать в лесу. Нам надо до наступления темноты дойти до дома дяди.

Она встряхнула мальчика, воротник куртки врезался ему в горло. Себастьян начал задыхаться.

— Понял? — прохрипела она и встряхнула его еще сильнее.

У Себастьяна помутилось в голове. Ели и их ветви закружились вместе с ее красным потным лицом.

— Да, — прошептал он.

Как она переменилась. Вначале она была мила, очень мила. Ему давали спагетти с мясом, гамбургеры и печеные яблоки, покупали новые игрушки. Ему доставляли удовольствие походы с Рейне в лес за грибами.

Но потом она вдруг стала строгой и злой. Она стала повсюду за ним ходить. Он не смел теперь играть один. Когда он ночью вставал в туалет, ему приходилось перебираться через ее огромное тело, занимавшее почти всю комнату. К тому же дверь была заперта, и стоило ему повернуть ключ, как она просыпалась и била его по рукам, говоря, что если ему надо выйти, то он должен разбудить ее и спросить разрешения.

Себастьяну все это очень не нравилось. Да, она продолжала ему читать и петь песни, но ему не нравилось, что они стали запираться на ночь. С тех пор как он один раз попробовал повернуть ключ и открыть дверь, она стала на ночь вынимать ключ из замка.

Сегодня она кормила Себастьяна рыбой. Это было очень невкусно. Но Ангела была очень мила, когда они вместе готовили еду. Она была в хорошем настроении и рассказывала о месте, куда они скоро поедут — она, он и Рейне. Они поедут в Австралию.

— Это будет совершенно чудесно, — говорила она. — Мы будем жить в доме на берегу моря, ты научишься заниматься серфингом. Видел серфинг по телевизору? Человек стоит на доске и скользит по большим волнам. Там водятся кенгуру. Ты ведь видел их? Правда, они красивые?

Он царапал ножом картофелину и кивал. Он не знал, правда, как отнесутся к этому его другие мама и папа. Они тоже поедут в Австралию? Может быть, ему лучше побыть немного в Австралии с Ангелой и Рейне, а потом на машине приедут его родители и заберут его домой. Или, может быть, в Австралии он будет жить с какой-нибудь третьей мамой? Может быть, там он опять пойдет в детский сад? Наверное, от Австралии не так далеко до детского сада, как из лесного дома, где они сейчас живут. Наверное, поэтому Ангела и Рейне не могут водить его отсюда в детский сад. Жаль. Он начал сильно скучать по другим детям. И по Беттине он тоже скучал и надеялся, что Австралия не так далеко от садика.

Когда они услышали шум машины Рейне, Себастьян очень обрадовался. Ангела как будто тоже обрадовалась. Она начала суетиться и то и дело выглядывать в окно.

После еды Рейне пошел погулять в лес, а Ангела бросилась в сарай. Потом она очень быстро оделась и собрала вещи.

— Мы сейчас поедем в Австралию? — спросил Себастьян.

— Да, но сначала мы пару дней поживем у брата мамы. Он о нас позаботится, а я тем временем куплю билеты. Я позвоню ему и скажу, что мы придем к нему. Все, а теперь зайди в туалет.

Когда он вышел из туалета, Ангела уже стояла в дверях, одетая в спортивную куртку и шапку. На одном плече висела спортивная сумка, на другом — ружье.

— Дяди нет дома. Но мы все равно пойдем к нему. Мы все ему объясним, когда придем.

Она протянула ему куртку, и он надел ее. Ангела натянула ему на голову красную шапочку в форме клубнички.

— Пошли, малыш, нам далеко идти.

— Папа Рейне не пойдет с нами? — спросил Себастьян.

— Нет, он не хочет в Австралию. Придется нам ехать одним, без него.

— Зачем ты берешь с собой ружье? — спросил он.

— На случай, если нам придется обороняться. Понимаешь, мы же пойдем через лес. Вдруг мы встретим там медведя или волка.

И они пошли. Вначале они шли медленно. Ангела рассказывала об Австралии и кенгуру. Они часто останавливались, Ангела доставала из сумки сладости, которыми щедро делилась с Себастьяном.

Когда на дороге слышался шум автомобильного мотора, они углублялись в лес и прятались за деревьями и ждали, когда шум стихнет. Себастьян понял, что опасными могут быть не только волки и медведи. Люди тоже могут быть опасными. Поэтому им нельзя выходить на дорогу, ведь никогда не знаешь, что за человек едет в машине.

Через некоторое время Ангела перестала рассказывать истории про Австралию. Она шла теперь еще медленнее и ничего не говорила, только очень тяжело дышала. Сладости закончились. Лес стал более густым, земля — неровной. Деревья росли здесь очень близко друг к другу, а кроме того, им с Ангелой теперь приходилось карабкаться в гору. Ели цепко держались за землю своими извилистыми корнями. Хвоя была видна только вблизи верхушек, а в средней части ствола сучья, словно иглы дикобраза. Надо было проявлять ловкость, чтобы не напороться глазом на такой торчащий из ствола под прямым углом сук.

Шли они, наверное, очень долго, потому что между деревьями начала сгущаться темнота. Мальчик вдруг понял, почему Ангела говорила о том, что до места надо добраться раньше наступления темноты.

— Мы, наверное, заблудились, — сказал Себастьян. — Может быть, мы пойдем к дяде завтра утром? Папа Рейне может приехать на машине и забрать нас отсюда.

— Иди вперед! — визгливым голосом прикрикнула на него Ангела.

Внизу, между стволами елей, виднелась серая лента дороги. Время от времени мимо проезжал автомобиль, свет фар освещал дорогу до тех пор, пока автомобиль не исчезал из вида.

— Может быть, нам лучше выйти на дорогу? В лесу стало так темно, — захныкал Себастьян.

Ангела сняла с плеча сумку и пошарила в ней. В следующий миг Себастьяна ослепил луч карманного фонаря. Свет ударил так неожиданно, что Себастьяну пришлось зажмурить глаза, чтобы привыкнуть к свету. Мощный белый луч осветил стволы елей, и они так резко и четко выступили на фоне черного леса, что казались кулисами громадного кукольного театра. За началом луча в темноте высилась мощная фигура Ангелы. Так она выглядела еще больше и страшнее, как будто свет придал ей сил. Потом она дала фонарь Себастьяну.

— Мне не нравится, что нам придется им воспользоваться, — сказала она. — Но делать нечего. Выключай его, как только услышишь, что по дороге едет машина.

Дальше они пошли по поросшему деревьями спуску, участки которого по очереди попадали в конус яркого света. В свете фонаря стволы елей выглядели очень странно — они казались матово-серыми. Как будто их присыпали пеплом или пылью. Дойдя до развилки, они пошли вдоль более узкой дороги, по-прежнему держась леса и видя дорогу сверху, между деревьями.

Себастьян шел впереди, освещая путь. Он слышал, как сзади шла Ангела. Слышал треск сухих сучьев под ее ногами, удары спортивной сумки о древесные стволы. Слышал ее тяжелое дыхание и свист, вырывавшийся из ее груди при каждом выдохе. Разговаривать они перестали, упрямо прокладывая себе путь в темноте. Они шли, карабкались, спотыкались.

Мальчика охватило чувство нереальности происходящего. Было ощущение, что они попали в какую-то компьютерную игру, одну из тех, что были у него дома и в которые играли друзья девушек-нянь. Бесконечные подземные туннели, где на каждом шагу подстерегают опасности, опасности, бороться с которыми можно только с помощью изрыгающих пламя огнеметов. У Себастьяна не было уверенности в том, что Ангела умеет обращаться с ружьем. Будет ли она стрелять, если на дороге остановится автомобиль и из него выбегут люди, готовые на них напасть?

Внезапно ритмичное тяжелое дыхание оборвалось, сменившись коротким громким треском. Себастьян обернулся и посветил фонарем. Сзади были те же древесные стволы и темнота, что и впереди, но Ангелы не было.

— Мама! — закричал Себастьян. — Где ты?

Ответа не было.

Все, что он до сих пор ощущал, — усталость, беспокойство, злость — было мгновенно смыто ледяной волной непреодолимого страха.

— Мама-а-а! — неистово закричал он.

Поведя фонарем, Себастьян направил луч вниз по склону. Рядом с поваленным деревом он увидел спортивную сумку. В свете фонаря были отчетливо видны большие белые буквы.

Себастьян пошел туда, держась свободной рукой за стволы и ветви. Луч света лихорадочно плясал из стороны в сторону, выхватывая из темноты куски леса. На мгновение в поле зрения появлялись стволы, земля, другие стволы. Эти картины тут же сменялись непроглядным мраком. Внезапно мальчик увидел красные брюки Ангелы. Он остановился. Пришлось еще немного пошарить лучом по лесу, чтобы снова увидеть Ангелу. Она лежала возле большого камня на животе. Голова была прижата к камню, как будто женщина в падении пыталась пробить камень головой. Рядом на земле валялось ружье.

Себастьян присел возле большого недвижимого тела и осторожно повернул к себе голову Ангелы, чтобы разглядеть ее лицо. Фонарь он старался держать так, чтобы его свет не был направлен в глаза Ангелы. Лицо было покрыто грязью, из раны на лбу сочилась кровь. Но Ангела не умерла. Она дышала. Тяжело, натужно, но дышала.

Он обхватил руками ее шею и прижался лицом к ее щеке.

— Тебе больно? — прошептал он.

Себастьян забыл, что она подлая, что она немилосердно трясла его за шиворот и толкала вперед. Он был счастлив, что нашел ее, и что она оказалась живой. В какой-то миг до этого ему показалось, что он остался в лесу один.

Ангела повернулась на бок и застонала. Она попыталась встать, но ей удалось лишь присесть, опираясь на камень.

— Я не могу двигаться. Дальше ты пойдешь один. Бьярне приедет за мной на машине, — сказала она. Слова соскальзывали с ее губ прерывисто и с трудом, будто причиняя боль.

— Кто приедет?

— Бьярне. Дядя Бьярне, мой брат. Можешь выйти на дорогу. Осталось уже недалеко. Прячься, когда услышишь, что едет машина. Дядя живет в доме номер восемь. Ты знаешь, как выглядит восьмерка?

— Да, — ответил Себастьян.

Он знал все цифры и часть букв.

— Когда выйдешь на дорогу, оставь на ней какой-нибудь знак, чтобы знать, где ты вышел из леса. Скажешь Бьярне, чтобы он приехал. Скажешь, что Ангела упала в лесу. Ты понял?

Он кивнул.

— Тогда иди.

Он медленно встал. Себастьяну стало страшно от одной мысли о том, что дальше придется идти одному. Но Ангела нуждалась в помощи. Рана на лбу выглядела ужасно. Себастьян вспомнил, как в детском саду один мальчик ударил другого по голове крышкой от горшка и так же рассек ему лоб. Мальчика отвезли в больницу и зашили рану. Ангелу тоже надо отвезти в больницу. Может быть, она повредила и ногу, потому что не смогла встать.

— Иди же! — воскликнула Ангела.

Себастьян осторожно прикоснулся к ней. Потом отвел в сторону луч фонаря и пошел к дороге, оставив Ангелу лежать в темноте.

Выйдя на дорогу, он прислушался, но машин не было. Откуда-то издалека доносился собачий лай. Себастьян подошел к большому желтому деревянному дому, на стене гаража которого была выведена большая шестерка, освещенная тусклой лампочкой. Следующий дом, как и думал Себастьян, имел номер семь. Мальчик почувствовал невероятное облегчение. Следующий дом — номер восемь.

Но дальше домов не было. По обе стороны дороги стеной стоял лес. Дорога поднималась вверх по склону пологого, но длинного холма.

Себастьян устал и вспотел. Он расстегнул «молнию» на куртке и снял шапочку. Взяв ее в руку, он ощутил под пальцами что-то липкое. Он направил на шапку свет фонаря и удивленно принялся рассматривать темное пятно. Потом он понял, что это кровь Ангелы. Он испачкался, когда обнимал ее. Скомкав шапку, мальчик сунул ее в карман.

Какой длинный холм! Себастьян так устал, что вынужден был присесть на обочине и отдохнуть. Ощутив холод земли, он подумал о том, каково сейчас приходится Ангеле, которая лежит с раной во лбу на холодной лесной земле. Он встал и пошел дальше.

Наконец он увидел впереди дом. Большой дом. Подъезд к гаражу и дорожка, ведущая к дому, были хорошо освещены. Рядом с домом стояли качели и песочница, в которой валялись забытые игрушки. Здесь живут дети! Как давно не видел он других детей.

В маленьком окошке уютно светился огонек. У Себастьяна стало тепло на душе. Это было как в сказке — обнаружить в темном лесу такой большой, ярко освещенный дом. На большом почтовом ящике красовалась цифра восемь. Он дошел, он на месте. Теперь надо только позвонить в дверь, а потом дядя и другие взрослые позаботятся обо всем остальном, а он, Себастьян, перестанет быть взрослым и мужественным, он снова превратится в маленького мальчика, которого, как и положено, опекают и жалеют взрослые.

Он побежал по гравийной белой дорожке к двери дома и нажал на большую кнопку звонка. В доме послышалась мелодия. Наверное, там давно уже все спят. Себастьян не знал, который теперь час. Дверь никто не открыл. Себастьян позвонил снова. Потом еще раз и еще.

Он звонил долго и безуспешно. Он перестал звонить и начал отчаянно колотить кулачками по двери. Но и это не помогло. Тогда Себастьян взял из песочницы детское ведерко и изо всех сил бросил его в окно.

Его никто не услышал. Но дома наверняка кто-то есть. Свет в окне, освещенные дорожки, гараж, двери — для кого же светил весь этот свет. Неужели ни для кого? Это было непостижимо.

Может быть, они куда-то ненадолго отъехали и не стали выключать свет? Тогда, значит, они скоро вернутся.

С дороги донесся шум мотора. Машина приближалась. Себастьян выбежал на дорогу и увидел на вершине холма свет автомобильных фар. Но машина даже не притормозила, промчалась мимо дома и исчезла вдали.

Себастьян встал возле почтового ящика, посмотрел в сторону, откуда ехала машина, и прислушался. Но машин больше не было. Где-то далеко продолжала лаять собака. Может быть, это собака приезжавшего к ним охотника, которую Ангела видела из окна. Может быть, собака тоже бродит по лесу и тоскует по дому. От этой мысли Себастьяну стало грустно.

Как же скучно ждать. Потом он вспомнил, что в кармане лежит игрушечный трактор. Он пошарил в кармане. Да, трактор был здесь. Мальчик опустился на колени, сдвинул в сторону гравий и сделал дорожку. Некоторое время он возил трактор. Игра отвлекла его от усталости, вялости и разочарования.

Но от игры ничего не изменилось. Себастьян по-прежнему находился у пустого гаража перед домом, в котором никого не было. Он был один. Не было ни одного взрослого, кто мог бы позаботиться о нем, согреть и утешить. Значит, надо оставаться взрослым и мужественным.

Но что, если дядя и его семья никогда не вернутся? Что, если они переехали?

Он вспомнил об Ангеле, сидящей сейчас в темном лесу с глубокой раной во лбу. Наверное, ей очень страшно. Наверное, она спрашивает себя: почему не возвращается Себастьян с дядей? Наверное, она думает, что Себастьян о ней забыл. Надо вернуться, погладить ее по голове и посветить ей фонариком. Да, так он и сделает.

Он сунул трактор в карман, включил фонарь и вышел на дорогу. Тяжело переставляя уставшие ноги, Себастьян покинул освещенный дом и начал спускаться с холма мимо домов номер семь и шесть.

Потом снова начался лес. Под ногами зашуршала опавшая листва, вдалеке продолжала упрямо лаять собака.

Мальчик так устал, что шел словно во сне. У него замерзли уши. Он хотел надеть шапку, но выяснилось, что он ее где-то потерял.

Среди множества сонных, вялых мыслей вдруг вспыхнула одна, на редкость отчетливая: как ему найти Ангелу? Лес стоял по обе стороны дороги черной стеной. Он знал только, с какой стороны дороги надо искать, но где именно? В каком месте?

Он вспомнил, как Ангела велела ему оставить знак на дороге. Он не понял тогда, что это значило. Но теперь понял. Надо было оставить знак на дороге напротив того места, где находилась Ангела. Гензель и Гретель, чтобы не заблудиться, бросали по дороге камушки.

По дороге он шел недолго. Может быть, это где-то здесь? Да, из леса он вышел где-то здесь.

Собрав все свое мужество, он перешел придорожный кювет и стал наудачу подниматься по склону в лес.

Глава 7

Идти было легко. Земля была ровной, утоптанной и расчищенной. Здесь они точно не проходили. Себастьян был в этом уверен. Надо выйти на дорогу и пройти еще немного.

Крестообразное пятно света фонарика осветило местность. Стволы елей и еще что-то — большое, темное, прямоугольное и дощатое. Это был небольшой дом.

Мальчик остановился и осветил дом фонарем. Это был заброшенный ветхий барак, в котором, наверное, жили лесники. Но для Себастьяна это был дом, в котором вполне могут быть обитатели. Но и в этом доме тоже никого не было. К тому же он был старый, маленький и безобразный.

Мальчик осторожно подошел к домику, поднялся по трем ступеням на крыльцо и взялся за ручку двери.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри он увидел узкие железные шкафы, маленький рукомойник, стол и пару пластиковых стульев. Себастьян вошел внутрь. Несмотря на то что в домике не было отопления, здесь было намного теплее, чем снаружи.

Себастьян осветил барак. На внутренней стороне дверцы шкафа была приклеена фотография женщины в пестрых трусиках и с обнаженной грудью. На стене висел плакат с кошками на лугу, заросшем одуванчиками, и еще один — с китом, выпрыгивающим из воды. На полу лежал матрац. На столе стояли жестяная пепельница и маленькие пластиковые кофейные чашки. Чашки были розовые, с нарисованными на них зайчиками. Себастьян подошел к столу и присмотрелся к одной чашке. На дне засохли желтые и красные капли. Он бы с удовольствием взял такую чашку, но не решился.

Себастьян осветил матрац. Он был маленький, не больше детской кроватки. Остов его был обтянут материей с рисунком из разноцветных шариков. Больше всего Себастьяну сейчас хотелось лечь на матрац. Свернуться калачиком и поспать до утра.

Но сначала надо найти Ангелу.

Он вышел из барака, вернулся на дорогу. На этот раз он не забыл оставить знак. Пяткой он сделал углубление в земле, а потом от него прочертил линию к дороге. Потом он медленно побрел по обочине. Время от времени он останавливался и звал маму.

Пройдя около ста метров, он услышал какой-то звук. Было похоже, что в лесу воет какой-то зверь. Сначала Себастьяну стало страшно, и он уже хотел убежать, но потом он понял, что это не зверь. Он перебрался через кювет и начал подниматься в лес.

Ангела сидела там, где он ее оставил, опершись о камень. Рана на лбу почернела от запекшейся крови. Взгляд, которым она окинула Себастьяна, был ужасен. Все большое тело Ангелы тряслось от холода. Зубы стучали. Она заговорила, но так невнятно, что ее было невозможно понять. Наверное, она спрашивала о дяде Бьярне.

— Его нет дома, — сказал Себастьян и взял Ангелу за руку.

— Номер восемь, — прошептала она.

— Я нашел дом номер восемь. Но там никого не было, и никто не приехал. Я долго ждал. Но я нашел место, где мы можем переночевать. Маленький домик. Он не далеко отсюда, и там намного теплее. Там есть матрац, на который ты можешь лечь.

Она отрицательно покачала головой.

— Но ты не можешь остаться здесь, мама. Попытайся пройти хоть немного.

Она снова покачала головой.

— Но я не хочу ночевать на улице. Я хочу вернуться в домик, — сказал Себастьян. — Неужели ты не попытаешься? Это очень близко. Мы можем выйти на дорогу и быстро дойти до него. Сейчас ночь, и машин на дороге нет.

Дрожа, она попыталась встать. Ухватившись за Себастьяна, она наконец, тяжело дыша, со стоном поднялась с земли.

— Как у меня болит грудь и кружится голова, — прошептала Ангела. — Но теперь мне все же лучше. Бери сумку.

Она протянула руку в сторону спортивной сумки, и Себастьян взял ее.

— Сумку понесешь ты, а я возьму вот это. — Она подняла ружье. Оно было, пожалуй, тяжелым для нее. Ангела покривилась от боли, вскидывая оружие на плечо.

Они начали медленно спускаться по склону. Ангела спустилась в заполненный водой кювет, промочила ноги и с трудом выбралась на дорогу. Себастьян светил ей фонариком, слыша ее натужное, шумное дыхание. Выбравшись на дорогу, Ангела закрыла глаза и остановилась. Ей надо было передохнуть. Себастьян ждал. Потом она медленно, шаркая как старуха, двинулась по дороге, тяжело переставляя ноги. Ружье болталось у нее на спине. Себастьян шел следом, из последних сил волоча по земле тяжелую сумку и глядя в землю.

— Осталось уже недалеко, — сказал он в спину Ангеле.

Метка!

— Это здесь, — прошептал он. — Здесь надо свернуть в лес. Там стоит домик. В нем ты сможешь отдохнуть, мама.

Он обогнал ее и пошел впереди по расчищенной полянке. Он посветил вперед, чтобы и она смогла увидеть барак.

— Там никто не живет. Сегодня он будет наш, — сказал Себастьян.

Он открыл дверь, вошел и остановился, дожидаясь Ангелу. Он осветил фонарем картинки с кошками и китом, но, сам не зная почему, оставил в темноте тетку с голыми грудями. Осветил он и стол с розовыми чашками, и матрац, лежавший у стены. Себастьян был так горд, словно показывал Ангеле собственный дом.

— Правда, здесь здорово? — спросил он. — Хотел бы я знать, кто жил здесь раньше.

Ангела сняла ружье и поставила его возле рукомойника. Остановившись посреди комнаты, она старалась отдышаться. Плечи и грудь ее тяжко вздымались и опускались в такт тяжелому дыханию.

— Ложись на матрац, мама, — сказал Себастьян. — Сегодня мы будем спать здесь.

Не отвечая, Ангела доковыляла до матраца, опустилась на него и некоторое время посидела, прислонившись к стене и тяжело дыша. Маленький детский матрац почти совершенно исчез под ней. Свободным оставался только узкий край, на который присел Себастьян.

Он был чрезвычайно горд тем, что нашел место для ночлега. Ему очень хотелось услышать похвалу, но Ангела, закрыв глаза, сидела молча. Может быть, она заснула? Себастьяну и самому смертельно хотелось спать.

— Я выключаю фонарь, — сказал он.

Ангела не ответила. Мальчик нажал кнопку фонаря и положил голову Ангеле на колени. Ему стало хорошо и уютно от ее телесного тепла, и он тотчас уснул.

* * *

Во сне он слышал какое-то жужжание. Ощущал большой теплый живот, который слегка сдавливал его. В жужжании он различил мелодию «Я знаю прекрасную розу». Теплый палец гладил его по лбу и щекам.

Себастьян открыл глаза. В бараке было светло. В окно проникал утренний осенний свет, окрашенный желтизной листвы и зеленью еловой хвои. Сначала он не понял, где находится, но потом ощутил запах плесени. Он вздрогнул и только теперь понял, что замерз. К тому же не мешало и пописать.

Осторожно высвободившись из рук Ангелы, он вышел в лес помочиться, а потом вернулся в барак.

— Если ты голоден, то возьми в сумке кекс, — сказала Ангела.

На лбу ее виднелась большая шишка, а посередине чернел кровавый струп.

Себастьян раскрыл сумку. Первым делом он увидел деньги. Очень много денег.

— Здесь нет кекса, только деньги.

— Кекс в боковом кармане, мой маленький.

Он расстегнул «молнию», открыл боковой карман и нашел в нем кексы. Он достал пакет и понес его Ангеле, чтобы дать ей поесть первой.

Но она отрицательно покачала головой:

— Я не хочу. Ешь сам.

Он удивленно посмотрел на Ангелу. Сколько он знал Ангелу, она никогда не отказывалась от сладкого. Он-то думал, что она ни за что в жизни не откажется от кекса. Он принялся за еду и, только откусив первый кусок, понял, насколько он голоден.

— Может, мне пойти посмотреть, не приехал ли дядя Бьярне? — спросил он с набитым ртом.

Ангела — в который уж раз — покачала головой.

— Но я не хочу здесь оставаться! — возмущенно крикнул он так громко, что непрожеванный кекс вылетел у него изо рта.

Пассивность Ангелы пугала его.

— Я хочу уйти отсюда!

Она кивнула в знак согласия:

— Мы уйдем отсюда.

— К дяде Бьярне?

— Я не могу сейчас идти, мой миленький. Вчера я находилась вдосталь. У меня очень болит грудь.

— Но я и сам туда дойду. Как вчера вечером. А потом мы приедем за тобой на машине. Дядя отвезет нас в аэропорт.

— Нет, мой миленький. Пока нет. Мама должна отдохнуть. Мама очень устала. Нам предстоит долгое путешествие, но я пока не могу о нем думать.

Себастьян достал из кармана свой любимый трактор и направился к двери.

— Ты что, хочешь уйти? — закричала она.

— Я просто хочу немного поиграть.

Он опустился на колени около стены дома и начал взад и вперед катать трактор. С ним он объехал бетонные опоры, на которых стоял барак, потом добрался до водосточной канавы за углом домика. Трактор покатился дальше, к зарослям мха, и Себастьян окончательно увлекся игрой.

Сверху стебельки мха казались скоплением тысяч звезд. Трактор превратился в звездолет, летевший по зеленому звездному небу. Вот ракета приблизилась к странной планете — пню, обросшему грибами, похожими на солдат в касках. Солдаты стройными колоннами теснились на пне, а хвост колонны исчезал в углублении пня. Себастьян лег на живот и заглянул в расщелину. Грибы и там стояли такими же рядами, только были бледнее, чем снаружи. Плечом к плечу. Каска к каске стояли они в темноте.

Он посадил корабль на пень, и командир — он сам или персонаж виденных им фильмов — принял решение атаковать неведомых инопланетных солдат. Грибы были мягкими и холодными, и Себастьян рубил им головы меткими ударами ребром ладошки. Добравшись до дупла, он приостановил сражение, раздумывая, как просунуть туда руку. В это время он почувствовал, что на него смотрят. Мальчик обернулся. В дверном проеме стояла Ангела. Может быть, она уже давно стоит там и следит за ним?

— Ну все, довольно, — сказала она. — Иди в дом.

Себастьян нехотя сунул трактор в карман и пошел в барак. Он хотел было протестовать, но выражение глаз Ангелы подсказало ему, что этого лучше не делать.

Он походил по бараку, ища, чем бы заняться. В железном шкафу он нашел «Путешествие вокруг света», «Запоминалку», детские журналы «Пони» и стопку дешевых иллюстрированных книжек. Видимо, здесь раньше жили дети.

— Давай я тебе почитаю, — предложила Ангела. Голос ее стал более ласковым.

Он отыскал в шкафу книжку «Соломинка и боб» с ужасными картинками. Ангела с книжкой села на матрац, а Себастьян сел к ней на колени и стал слушать. История ему понравилась, хотя она была какая-то жутковатая. Речь шла о великане, страшном и грозном, с громадным ртом и косыми глазами.

Ангела достала из сумки яблоки и раскрыла пакет с шоколадными кексами.

— Ты уже отдохнула? — с надеждой в голосе спросил Себастьян.

Она не ответила.

— Мы пойдем? — не отставал Себастьян.

Снова не получив ответа, он встал и направился к двери.

Ангела рванулась ему вслед и схватила за руку:

— Мы никуда не пойдем, пока я не скажу.

— Ай! Пусти, мне больно.

Он попытался вырваться.

— Я тебя отпущу, если пообещаешь, что останешься здесь.

Он мрачно кивнул, и Ангела отпустила его.

— Мы пойдем завтра, а сейчас я плохо себя чувствую. Я же говорила, — сказала она.

Он сел на стул и принялся нетерпеливо болтать ногами.

— Моя другая мама никогда не устает, — тихо сказал он.

Он покосился на Ангелу — не разозлится ли она, но Ангела, казалось, не расслышала его слов.

Подувшись некоторое время, Себастьян устал обижаться и, достав из шкафа игры, поставил их на стол перед Ангелой. Не говоря ни слова, она раскрыла коробку «Запоминалки» и начала раскладывать на столе карточки обратной стороной вверх.

Они поиграли. Себастьян играл лучше Ангелы.

Потом они играли в «Путешествие вокруг света», выигрывая по очереди.

День прошел. Пока они ели кексы и яблоки, играли и читали, они не заметили, как начало смеркаться. Себастьян лег на матрац.

— Здесь ужасно холодно. Я хочу туда, где тепло, — пробормотал он.

Он посмотрел на Ангелу, которая сидела за столом и машинально продолжала бросать кубик. Она ничего не ответила.

Мальчика охватило чувство безнадежности, перед ним вдруг разверзлась холодная черная пропасть горя и заброшенности. Он отвернулся к стене и заплакал. Время от времени он поворачивался и смотрел на Ангелу, ожидая, что она подойдет, утешит его, погладит по головке и споет песню. Но она не подошла.

Должно быть, он уснул, потому что, когда в следующий раз он повернулся, чтобы посмотреть на Ангелу, было совсем темно. Он не видел, продолжала ли она сидеть на стуле. Но было слышно, как она бросает кубик. Резкий удар, а потом несколько ударов потише, похожих на барабанную дробь.

— Мама, — сказал он. — Я замерз.

Ответа он не дождался. Потом он, видимо, снова заснул. Ему снились грибные солдаты в дупле пня. Он был среди них и просил их показать дорогу домой. Они стояли перед ним по стойке «смирно» и молчали. Каски были так низко надвинуты на глаза, что Себастьян не видел их лиц.

Потом он внезапно проснулся. Шум от падения кубика прекратился.

— Мы сегодня уйдем отсюда? — спросил он.

Ангела, как и вчера, продолжала неподвижно сидеть на том же стуле. Лицо ее за ночь подобрело, в его выражении появилось что-то мягкое и светлое. Пожалуй, лицо ее можно было назвать счастливым.

— Да, сейчас мы будем собираться в путь, ты и я, мой маленький, — сказала она.

— Мы сначала пойдем к дяде Бьярне? Он отвезет нас в аэропорт?

Она покачала головой.

— Но как же мы отсюда выберемся? — спросил он.

— С помощью этой штуки.

Она указала рукой на рукомойник.

— Вот этой? Но это же ружье.

— Да, — сказала она.

— Ты смеешься, мама. Мы же не можем ехать на ружье.

— Можем.

Он представил себе эту картину: Ангела летит на ружье, как ведьма на помеле. Представил ее толстые ноги и зад и выступающий впереди приклад. Картина получилась такая забавная, что Себастьян не смог удержаться от смеха.

— Но не вдвоем! Здесь просто не хватит места! — крикнул он. — Если ты на него сядешь, то мне сесть будет некуда!

— Мы поедем по очереди, — сказала она. — Сначала ты, а потом я.

Он посмотрел на нее. Похоже, что говорила она вполне серьезно. Серьезно, но не зло. Он перестал улыбаться.

— Это правда?

Она кивнула.

— Точно?

Она снова кивнула. Нет, она не шутила.

— Оно полетит быстро?

— Очень быстро! Пафф, и все.

Глаза ее сверкнули. Вокруг губ обозначилось какое-то нежное движение, почти улыбка. Может быть, она все-таки шутит?

— Пафф! — повторил он вслед за ней.

Он подошел к рукомойнику, взял ружье.

— И как это работает?

— Сейчас я тебе покажу. Дай его мне.

Глава 8

В эту ночь Беттине не спалось. Во-первых, из-за бури — сильный ветер всегда мешал ей спать, ей всегда было тревожно, когда начиналось волнение в атмосфере. Но сна не было и от переполнявших голову дум. Она думала о сегодняшней встрече с Рейне Ольссоном и о том, что писали газеты о его жене.

Если бы этой женщины не было, Беттина ни о чем бы не беспокоилась. Родители Себастьяна получили бы своего ребенка в обмен на деньги, и инцидент был бы исчерпан.

Но женщина была. Полицейским Беттина сказала, что это была солидная, внушающая доверие женщина. Но это не соответствовало действительности. В этой женщине было что-то по-настоящему странное. Беттина почувствовала это всем своим существом, передавая ей Себастьяна. Это странное, обрамленное платком лицо. Никакой мимики, никаких морщин, никаких складок. Белая прозрачная кожа. Светло-голубые глаза без всякого выражения.

Глядя на нее, Беттина вспомнила пресмыкающихся, которых она видела в музеях заспиртованными в стеклянных банках. Бледные, но хорошо сохранившиеся, эти животные год за годом взирали на мир своими ничего не выражающими глазами. Такая же рептилия, только не мертвая, а полусонная, предстала перед Беттиной в тот злосчастный день и протянула ей свою холодную белую лапу.

— Я должна забрать Себастьяна, — сказала она совершенно бесцветным, лишенным всякого выражения, механическим голосом. Наверное, прежде чем произнести фразу вслух, она сотню раз репетировала ее мысленно. Больше женщина не сказала ничего. Проявляя непонятное нетерпение, она стояла перед Беттиной, переминаясь с ноги на ногу.

Надо было порасспросить ту женщину. Немного поговорить с ней, как она делала это всегда, отдавая детей. Надо было рассказать, как прошел день, чем занимался Себастьян, какая была погода. Да мало ли о чем можно было бы поговорить. Но, взглянув в глаза той женщины, Беттина поняла, что всякий разговор с ней не имеет ни малейшего смысла.

И вот этой чудовищной женщине она собственными руками отдала Себастьяна! Она была так озабочена тем, чтобы отбиться от Аниты и полицейских, что только теперь поняла, что они были правы. Правы в большей степени, чем они сами себе это представляли. Мало того, что Беттина отдала Себастьяна в руки похитителей. Постепенно до нее дошло, что она сама же и подала идею похищения.

Она вспомнила свои разговоры с Рейне, вспомнила, что она говорила ему, а он — ей. Она помогла ему перевести на английский письмо в частную бразильскую клинику. Она перевела ответ и видела, какое потрясение вызвала у Рейне необходимая для лечения сумма. Она рассказала Рейне о родителях Себастьяна, о том, как они богаты. Она рассказала, что они мало занимаются своим сыном. Она рассказала ему, что ребенка всякий раз забирают из сада разные люди.

Она своими руками помогла Рейне составить план похищения. Толстуха с пустыми глазами приняла его и воплотила в жизнь. Себастьян был сейчас у нее, а не у Рейне — в этом Беттина была убеждена твердо. Что-то произошло, и это что-то препятствует возвращению Себастьяна родителям.

Низкорослый человек в капюшоне, виденный ею в суповой кухне, был не кто иной, как Рейне. Надо было его догнать, спросить, не нужна ли ему помощь. Он такой маленький и находится в таком отчаянном положении.

Может быть, он придет сегодня? Если придет, она обязательно с ним поговорит. Надо сделать это очень аккуратно и убедить его в том, что она его не выдаст.

На суповой кухне между тем появились первые посетители. Старый бродяга, от которого несло, как от помойки. Беззубая женщина с мощными челюстями и бугристым лицом. Вскоре появилась небольшая группа мужчин почти приличного вида, слегка навеселе. Мужчины громко переговаривались и находились в прекрасном настроении. Они уселись за один стол и попросили только кофе. Суп им был не нужен. В одном из мужчин Беттина узнала друга Рейне — коренастого жилистого человека, с которым он приходил вчера.

Беттина подошла к их столу с кофейником и спросила, не налить ли им кофе. Она внимательно всмотрелась в лица мужчин. Рейне среди них не было.

Наливая кофе другу Рейне, она почувствовала, как он легонько ущипнул ее за попку и довольно фыркнул. Она сделала вид, что ничего не заметила.

— Ты сегодня один, без друга? — спросила она.

— Без друга? А я-то так надеялся тебя заинтересовать, — ответил человек.

Она улыбнулась и вернулась на кухню, но все время держалась недалеко от стойки, не спуская глаз с друга Рейне. Когда мужчины спустя час начали вставать из-за стола, она перегнулась через стойку и тихо позвала его.

— У тебя не найдется минутки? Мне надо с тобой поговорить.

Он удивленно посмотрел на нее. Потом громко рассмеялся и шутливо раскрыл объятия.

— Будем говорить столько, сколько ты захочешь.

Она вышла в обеденный зал и направилась к пустому столику в углу. Человек последовал за ней, галантно пододвинул ей стул, а потом сел напротив.

— Значит, я тебя чем-то заинтересовал. Я так и думал. Меня зовут Туре, а тебя?

Она быстро и несильно пожала протянутую ей руку и засмеялась.

— Беттина. Знаешь, меня все-таки больше интересует сейчас твой друг. Тот, в капюшоне. Он был вчера здесь, с тобой. Ты же понимаешь, кого я имею в виду.

— Да? — Плутовской блеск в глазах Туре мгновенно погас. Он недоверчиво уставился на Беттину: — Что ты от него хочешь?

— Я знаю, кто он. Я немного с ним знакома, и… и думаю, что он находится в тяжелом положении. Так?

Туре помолчал, прежде чем ответить.

— Возможно.

— Я его не выдам. Но я тоже очень озабочена судьбой мальчика. Я чувствую себя виноватой, понимаешь?

Она рассказала Туре о том, что работала в детском саду, о том, что в то время познакомилась с Рейне. Рассказала она и о той роли, какую сыграла в похищении Себастьяна.

— Сейчас мальчик не у него, да? — спросила она. — Теперь она играет главную роль в похищении, да?

Туре почесал затылок и кивнул:

— Похоже что так, потому что женщина сбежала от него вместе с ребенком.

— И что Рейне? Где он? Я хотела бы с ним поговорить.

— Сегодня утром он куда-то уехал на машине. Хочет поискать Ангелу за городом. Он даже узнал адрес. Бьоркосвеген, восемь, если я правильно помню. Это в Херриде. Не имею ни малейшего понятия, где это находится.

— Я посмотрю по карте. Большое тебе спасибо, Туре.

Она встала, пошла на кухню к Сив и сказала ей, что у нее начинается приступ мигрени. Сив отпустила ее домой.

Глава 9

Ружье оказалось намного тяжелее, чем он думал. Себастьян с трудом удерживал его на весу. Когда по телевизору показывают, как люди стреляют из ружей, кажется, что они очень легкие.

— Неси его сюда, — сказала Ангела.

В ее голосе появилось какое-то затаенное напряжение.

Себастьян стоял возле рукомойника, держа в руках тяжелое ружье, и всем существом чувствовал его вес и холод металла. Перед глазами промелькнули телевизионные кадры. Страшные кадры. Раненые, убитые, кровь.

— Дай мне ружье, малыш, — повторила Ангела.

Он посмотрел на ружье и медленно покачал головой:

— Ты все это придумала. На этой штуке нельзя ездить.

— Дай его сюда, я сказала.

Она попыталась встать, но снова опустилась на стул, закрыв глаза и поморщившись от боли.

— Я видел по телевизору один фильм, в котором какой-то человек летал на пушечном ядре, — задумчиво произнес Себастьян. — Но мне кажется, что в этом нет ничего хорошего. Такое путешествие очень опасно.

Он серьезно кивнул, словно подтверждая свои слова, поставил ружье на прежнее место и, подойдя к Ангеле, сел рядом с ней.

— Тебе больно? — спросил он.

— Мм, — неопределенно промычала она, не открывая глаз.

— Ты никуда не можешь ехать, пока у тебя что-то болит. Но это же пройдет.

Она открыла глаза.

— Мне уже лучше, — сказала она. — Так-так, значит, ты не веришь, что я могу улететь? Да если хочешь знать, мне для этого не нужно ни ружье, ни пушечное ядро. Я умею летать сама.

— И как же ты это делаешь?

— Я не могу тебе этого объяснить.

— Это трудно?

— Да, это очень трудно.

— Кто же тебя этому научил?

— Я сама научилась, когда была еще маленькой.

— Такой, как я?

— Еще меньше.

— Меньше, чем я?

— Да.

Себастьян никак не мог себе представить, что Ангела была когда-то меньше, чем он.

— Как же ты смогла научиться такой трудной вещи, если была такой маленькой?

— Мне пришлось научиться. Меня взял в плен страшный и отвратительный великан. Такой же, как в «Соломинке и бобе»?

— Да.

— Это сказка?

— Нет, это было на самом деле.

— А где была твоя мама?

— Великан взял в плен и ее. И моего брата тоже.

— Он вас запер?

— Нет, но мы не могли никуда уйти и должны были поэтому оставаться у великана. Иногда его целыми днями не было дома, но, когда он возвращался, нам становилось очень страшно, и мы прятались от него кто куда.

— Но у тебя была мама?

— Да, но она тоже боялась великана, как и я. Этот великан был намного больше и сильнее ее. Нам не помогало и то, что мы прятались. Он всегда находил нас и выволакивал из укрытий. Он был ужасно сильный и ужасно злой. Иногда, когда я злилась или когда мне было грустно, я плакала, как обычно плачут маленькие дети. Знаешь, что он делал в таких случаях?

— Он тебя бил?

— Да. И знаешь, что он еще делал?

— Нет.

— Он открывал окно и говорил, что меня надо немного охладить. После этого он брал меня на руки и нес к окну. Я кричала и вырывалась.

— Великан выбросил тебя из окна?

— Нет, он высовывал меня из окна на вытянутых руках. Тогда я переставала кричать и вырываться, я не смела пошевелиться, чтобы не упасть вниз. Я смотрела ему в лицо, а он ухмылялся и приговаривал: «Ну вот, теперь ты, кажется, успокоилась». Я же молилась только о том, чтобы не упасть.

Ангела говорила так тихо, что Себастьяну пришлось склониться к ней, чтобы слышать то, что она рассказывала.

— Он держал меня над пропастью, а я не могла ничего сделать. Я переставала шевелиться и надеялась, что он меня не уронит.

— И он ни разу тебя не уронил?

— Нет, один раз он меня уронил. Может быть, случайно.

— Тебе было очень больно? Ведь ты же упала с такой высоты! — в ужасе воскликнул Себастьян.

Ангела покачала головой:

— Я не упала. Это было как волшебство. Я не чувствовала под собой рук великана, мне стало очень страшно, но вместо того, чтобы упасть, я взлетела.

— Ты взлетела? Или просто осталась висеть на месте?

— Взлетела.

— Пафф! — крикнул Себастьян и взмахнул рукой в воздухе.

— Именно так. Пафф, и взлетела.

— И куда же ты полетела?

— Тогда я не знала, как называется то место. Я прилетела на большой луг, который тянулся до синего моря. Небо тоже было синее-синее. Я лежала в траве, и мне было очень тепло и уютно. Это было чудесно. Рядом сидела девочка и улыбалась. Мне же было совсем не страшно. Я как будто оказалась под надежной защитой.

— Что это была за девочка?

— Тогда я этого тоже не знала. Но я сразу почувствовала, что с ней мне будет необыкновенно хорошо. Мне захотелось навсегда остаться с ней и не возвращаться к злобному великану. Но потом я вспомнила о маме и брате, и мне захотелось вернуться.

— И ты полетела назад?

— Да.

— Великан, наверное, сильно удивился, что ты вернулась, а не улетела насовсем?

— Думаю, что он даже не заметил, что я куда-то улетала. Все это произошло очень быстро. Это мне казалось, что путешествие было долгим, а для него оно продолжалось не больше секунды. Я почувствовала, как он подхватил меня на руки и крикнул: «Опля, чуть было не уронил!» Он был очень бледен.

— А потом ты часто летала?

— Да, когда я поняла, как это делается, я стала летать. Каждый раз, когда великан выставлял меня в окно, но не только; летала я и в другие дни.

— И каждый раз ты летала к той девочке на лугу?

Ангела кивнула.

— Ты узнала, кто она?

— Да. Ее звали Джейн. Тот луг и море находились в Австралии. Потом Джейн стала писать мне письма. Она писала по-английски, и я не очень хорошо понимала ее письма.

— Вы говорили по-английски, когда были вместе?

— Мы никогда не говорили. Это было совсем не то, как, например, сейчас, когда мы с тобой сидим здесь. Наши встречи были краткими, как мгновения, а потом мне надо было лететь домой. Но самое главное, что я все-таки знала, как туда лететь.

— Ты и сейчас туда летаешь?

— Нет, давно уже не была там. Но если я полечу туда еще раз, то останусь там навсегда. Это немного труднее, когда остаешься навсегда. Но сделать это можно.

— А мне можно полететь с тобой?

— Конечно, я возьму тебя с собой, малыш. Я же обещала. Сначала полетишь ты, а потом я.

Глава 10

Рейне во все глаза смотрел на шапку в руках Йона. Смотрел, как тот тянет вязаную ткань, как петли расширяются и крошатся засохшие сгустки свернувшейся крови.

Рейне протянул руку, словно намереваясь взять шапочку. Но как только пальцы его коснулись ткани, он резко отдернул руку.

— Что-то случилось, — в страхе произнес он.

Йон и Сандра вопросительно посмотрели на него.

Рейне же вспомнил эту клубничку на белокурой головке Себастьяна, когда они втроем, вместе с Ангелой, гуляли по лесу. Мальчик словно сошел с иллюстрации из книжки Эльзы Бесков.

— Они были здесь, — почти шепотом произнес Рейне. — И с ними что-то случилось.

Он поднял глаза, вспомнил, что он здесь не один, и виновато улыбнулся. Улыбка не успела сойти с его лица, когда он закрыл лицо руками и заплакал.

Йон обнял его за плечи и повел в гостиную, где усадил на белый диван. Рейне снял очки и вытер глаза.

Йон ни о чем его не спрашивал. Ждал, когда Рейне перестанет плакать.

— Ты должен позвонить в полицию, — сказал наконец Рейне, протерев очки подолом рубашки.

Он надел очки, поправил дужки за ушами и моргнул.

— Зачем? — искренне удивился Йон. — Что я скажу? Что нашел шапку с пятном крови?

— Это не все, — сказал Рейне.

В дверях стояла старшая дочка Йона и во все глаза смотрела на Рейне. В ее взгляде читались смущение, любопытство и отвращение. Плачущий старик!

— Филиппа, иди играть! Посмотри, может быть, Тереза дома, — сказал Йон.

Девочка убежала — то ли пристыженная, то ли обиженная, — а Йон встал и закрыл дверь.

— Я ищу не только Ангелу. С ней мальчик, — тихо сказал Рейне.

Йон ободряюще кивнул ему, и Рейне рассказал ему о болезни сына, о дорогом лечении в клинике Святой Агнессы и о похищении Себастьяна.

Он замолчал, когда Филиппа осторожно приоткрыла дверь и заглянула в гостиную. На девочке была надета теплая куртка.

— Я пойду в игровой дом, — сказала она и тотчас закрыла дверь.

Рейне продолжил свой рассказ. Облекая свои воспоминания в слова, он впервые начал осознавать серьезность положения. Все выглядело совсем не так, как он представлял себе, размышляя наедине с собой. Теперь же он говорил о себе как о постороннем человеке. Неужели он, Рейне, все это натворил?

— Я ничего не знал об Ангеле, — сказал он. — Она никогда ничего о себе не рассказывала. Если бы она рассказала… пусть даже не все из того, что рассказал мне ты, то… Я не знаю, как бы я поступил.

В гостиную через другую дверь вошла Сандра с младшей дочкой на руках. На малышке были одни колготки.

— Она опрокинула на себя банку с соком. Простите, что помешала, — сказала Сандра.

Она подошла к раскрытому чемодану, лежавшему на полу.

— Филиппа ушла? — спросила она, перебирая стопку детской одежды.

— Пошла в игровой дом, — ответил Йон. Повернувшись к Рейне, он пояснил: — Дети часто ходят в старый барак в лесу. Они натаскали туда кучу игрушек и назвали игровым домом.

Рейне кивнул.

— Ни одного чистого платьица, — проворчала Сандра вполголоса, потом, очевидно, все же нашла что-то подходящее и вышла из гостиной, неся в одной руке стопку одежды, а в другой — девочку.

Громкий хлопок недалекого выстрела заставил их вздрогнуть и оцепенеть. За первым выстрелом прозвучали следующие.

Сандра испуганно посмотрела на Йона:

— О боже! Это охота на лосей. Не надо было пускать Филиппу в лес.

— Ничего страшного, — сказал Йон. — Барак стоит почти у самой дороги. Там не стреляют, стреляют где-то далеко в лесу.

— Но мне кажется, что выстрелы раздались совсем рядом, — возразила Сандра.

Она поставила дочку на пол, та подбежала к Рейне и остановилась перед ним, кудрявая, розовая, почти голенькая, как пупс. Рейне медленно протянул руку, чтобы погладить ребенка по голове, но девочка не стала ждать и побежала назад, к матери. С рукой застывшей в воздухе Рейне посмотрел в окно.

Тишина после выстрелов стала какой-то другой, как будто в воздухе после них образовалась зияющая дыра. Рейне не сказал, что у Ангелы было ружье.

— Не бойся, Сандра, — сказал жене Йон.

Они услышали, как распахнулась, едва не слетев с петель, входная дверь, и в гостиную вбежала Филиппа. Плечи ее вздымались и опускались в такт частому дыханию, глаза были расширены от страха.

— Что случилось, Филиппа? — закричала Сандра.

Девочка так задыхалась, что едва могла говорить.

— Там, в игровом доме, кто-то есть.

Глава 11

Он понял, что совершил непоправимую ошибку, сразу как только отдал ей ружье.

Сидя на стуле, она широко расставила ноги и, подняв ружье, щелкнула затвором, точно также, как это делали по телевизору.

Себастьян посмотрел ей в лицо. Оно было похоже на солнце, такое же круглое, белое и гладкое. Спутанные волосы обрамляли голову, как лучистый венец. На белой коже неуместно выглядел багрово-черный струп, похожий на заползшее Ангеле на лоб огромное насекомое.

Какое у нее странное выражение лица. Себастьян попытался исходя из своего опыта общения со взрослыми определить это выражение, истолковать его. Он знал выражения серьезные, выражения удовольствия, чувствовал, когда взрослые счастливы. Но здесь он не видел ни того, ни другого, ни третьего. Эта невозможность истолковать настроение Ангелы тревожила и сбивала Себастьяна с толка.

Только сейчас до него дошло, что он видел в этом лице. Он не находил слов для обозначения выражения, но чувствовал это инстинктивно, и это внушало ему еще больший страх.

Она направила ружье на него.

— Мама, — тихо спросил он, — что ты хочешь сделать?

Она сосредоточилась на цели. Он отступил к двери.

— Стой смирно, малыш. Это будет гораздо легче сделать, если ты будешь стоять на месте, — сказала она, и эти слова пробудили в нем картину четкую, как фотография.

— Нет, — прошептал он.

— Это не опасно, малыш. Я последую за тобой, это я тебе обещаю.

Снаружи послышался треск ломающихся сучьев, по железным ступеням барака загремели чьи-то шаги. Дверь отворилась. Себастьян почувствовал, как ему в затылок пахнуло холодом улицы. Он обернулся.

На него в упор смотрела девочка его возраста. Губы ее сложились в немой вопрос. Потом у нее перехватило дыхание, она резко повернулась и убежала. Он услышал, как она споткнулась на железной лестнице, услышал ее быстрый бег по листьям и хвое, устилавшим землю, услышал ее громкие всхлипывания.

Девочка не пробыла в доме и одной секунды, но ее приход что-то пробудил в душе Себастьяна. Уже много дней он не общался со своими сверстниками и теперь вдруг вспомнил о другом мире — мире с детским садом, друзьями, с настоящими мамой и папой, с нянями. Вспомнил свою красиво убранную комнату, кроватку и игрушки. Вспомнил лестничную площадку дома, где жил, большой деревянный стол в детском саду, за которым они обедали, повязав на шею красные салфеточки.

Все это почему-то исчезло. Оно не забылось, но стало каким-то зыбким и далеким.

И вот теперь эта девочка своим удивленным, испуганным личиком вернула ему ясность. Прежний мир вновь стал четким и реальным, а мир, в котором он находился сейчас, мир с сумасшедшей вооруженной женщиной в воняющем плесенью бараке, стал внезапно абсурдным и ненастоящим, словно телевизионная картинка, не имевшая к нему никакого отношения. Нет, он не отсюда. Эта женщина не его мама. Все это неправда.

Он метнулся к двери, которую девочка оставила открытой. В тот же миг он услышал резкий оглушительный удар, от которого сотряслись стены барака. Когда Себастьян бежал по утоптанной полянке, в воздухе взорвались следующие хлопки. Он перепрыгнул через кювет и оказался на дороге. Перепрыгивая через воду, он на мгновение увидел свое отражение, мелькнувшее, как неуловимая тень.

Выбежав на дорогу, он остановился. Отзвуки выстрелов продолжали висеть в воздухе, расходясь, словно круги по воде. Слева он видел бегущую по холму девочку, которая на бегу громко кричала от страха. Он хотел бежать за ней, но в этот момент его отвлекло другое событие.

На остановке затормозил автобус. Потом мотор взревел, и автобус покатил дальше, на холм. Когда автобус уехал, Себастьян увидел, что на остановке осталась какая-то молодая женщина. Она была одета в узорчатый вязаный свитер, на спине у нее был рюкзак. Рыжие волосы, заплетенные в две косы, горели, как пламя. Женщина прикрыла глаза рукой и всмотрелась в светлое небо. Себастьян смотрел на нее во все глаза.

Потом он бросился к ней. Он бежал все быстрее и быстрее, сердце его колотилось от радости и облегчения. Желтые кроны берез, лужи и фиолетовая бензиновая грязь мелькали по сторонам, словно стены туннеля.

Когда он подбежал ближе, женщина присела на корточки и раскинула руки, как делала всегда.

Он выбежал из туннеля и попал прямо в ее объятия, уткнувшись лицом в грубую шерсть исландского свитера, пахнувшего сигаретами и фруктовым желе.

— Как же ты быстро бегаешь, — сказала Беттина и высоко подняла Себастьяна на руках.

Глава 12

Красные, зеленые и синие линии кривых скользили по черному монитору. В палате полутемно. Шипит кислородный прибор. Под потолком с негромким жужжанием вращался вентилятор. Если не считать этих звуков, в палате стояла мертвая тишина. Не было обычной больничной суеты, к какой он привык, когда посещал в больнице Бьярне, — торопливые шаги персонала, грохочущие тележки с едой, разговоры и смех. Здесь же было тихое отделение для крайне тяжелых больных. Приглушенный свет, персонал в полувоенной зеленой форме и в резиновой, скрадывающей шаги обуви.

Рейне потребовалось немало времени, чтобы найти палату, в которой лежала Ангела. По дороге он по ошибке заглянул в несколько палат, прежде чем нашел нужную. Все пациенты неподвижно лежали на койках. Они либо спали, либо находились под действием успокаивающих лекарств. Было такое впечатление, что находишься в сонном царстве, и, когда Рейне отыскал, наконец, палату, в центре которой стояла койка с Ангелой, ему вспомнился сон про термометр.

Рейне сел на стул для посетителей, приставленный к койке, и стал смотреть на жену. Рот и нос были прикрыты прозрачной дыхательной маской. Со всеми этими шлангами и ремнями Ангела была похожа на пилота истребителя.

Он тихонько пожал ее вялую руку и шепотом заговорил с ней, но скоро сообразил, что это не имеет никакого смысла. В этом большом теле никого не было. Он вспомнил о многих случаях, когда, обнимая это тело, он чувствовал, что внутри его страшная пустота.

Теперь, когда она снова исчезла, исчезла странным способом, которым она одна так виртуозно владела, Ангела оставила в мире свое тело, как оставляет ящерица врагам сброшенный хвост. Но, уходя, Ангела оставила на своем бренном спящем лице выражение полной безмятежности.

Он спросил себя: интересно, где, в каких краях, она сейчас пребывает? Должно быть, это очень красивое место.

Только один из двух полицейских автомобилей доехал до барака. Первый, прибывший на Бьоркосвеген по звонку Йона Рагнхаммара, уехал недалеко. Когда полицейские затормозили, чтобы осмотреть барак слева, они заметили на автобусной остановке рыжеволосую женщину. На руках она держала мальчика, по описанию похожего на похищенного Себастьяна Гильфорса. Машина затормозила и вскоре помчалась назад, в город. На заднем сиденье находилась рыжеволосая женщина с ребенком на руках.

Второй полицейский автомобиль подъехал к бараку. Полицейские, увидев лежавшую на полу лицом вниз женщину и ружье рядом с ней, решили сначала, что она застрелилась. Но видимых огнестрельных ранений на ней не оказалось. Врач скорой помощи, прибывший на место по вызову полицейских, поставил диагноз тяжелого инфаркта миокарда.

Рейне легонько гладил Ангелу по руке, на которой виднелось множество синяков на местах уколов. Он смотрел на ее лицо, на закрытые глаза, на лоб, заклеенный прозрачным пластырем, которым медики фиксировали края раны.

Почему она никогда не рассказывала о себе? Он бы выслушал ее, понял и утешил.

Нет, подумалось ему. Он бы ее не понял, а она не хотела утешения.

Если бы тогда, в кафе, она не только выслушала его рассказ о жизни, но и рассказала ему о своей, то как бы он отреагировал?

Наверное, он бы испугался. Испытал отвращение. Постарался бы быстрее уйти, чтобы никогда больше не видеть этой женщины.

Что было бы, если бы она солгала и рассказала ему какую-нибудь сентиментально-слащавую историю, которую он сам за нее придумал?

Вероятно, он бы вежливо ее выслушал и на другой день забыл о ее существовании.

Причиной ее притягательности, его желания снова и снова ее видеть было как раз полное незнание ее прошлой жизни, именно то обстоятельство, что она ничего не стала ему рассказывать. Он безрассудно истолковал это молчание как отсутствие у нее всякого прошлого. Какой же он глупец. Кто же еще поверит, что человека сорока двух лет от роду можно уподобить чистому листу?

Он думал, что ему несказанно повезло, что он смог ее всему научить, формировать ее как личность. Но в действительности не она ли управляла и манипулировала им самим?

Газета со статьей о чудодейственном лечении доктора Перейры лежала на кухонном столе. Не лежала ли рядом газета, раскрытая на странице с описанием похищения ребенка? Или он что-то путает?

Вспомнил он и поездки на машине. Ему нравилось, как Ангела постоянно просила: «Сверни сюда, поехали туда, там так красиво». Они ездили по окрестностям того места, где жил ее младший брат. Возможно, она не забыла карту, которую он ей подарил. Может быть, она выбросила карту, но запомнила адрес, а потом позвонила в справочную, чтобы выяснить нужный ей номер телефона?

Не ходила ли она к брату в тот раз, когда ее очень долго не было и он поехал за ней на машине? Он представил себе, как она стоит с детской коляской перед домом Йона и не решается позвонить в дверь.

Внезапно в его памяти всплыл эпизод из жизни самого Рейне в детском приюте. Мать и ее друг забрали Рейне и повезли в парк аттракционов. Насколько он помнил, это был единственный раз, когда мать забирала его из детского дома. Это был чудесный день — солнце, мороженое, воздушные шары, карусели и смеющаяся, красивая мать в платье в горошек.

Но самым прекрасным впечатлением стала езда на аттракционе с автомобилями. Этими автомобилями надо было управлять самостоятельно. Ездить надо было по круговой дороге, тянувшейся вдоль живой ограды из цветов. Рейне нарезал один круг за другим. Когда закончилось время, он не захотел выходить из машины, и друг матери оплатил еще одну поездку.

Это было ни с чем не сравнимое ощущение. Он, ребенок из детского дома, ребенок, которым ежесекундно в течение всех суток кто-нибудь да помыкает — медсестры, учителя, воспитатели и старшие питомцы, — сам ведет довольно большую машину! Он давил на газ, делал крутые повороты, громко сигналил, в нужные моменты поворачивал вправо и влево, вовремя сбрасывал газ и тормозил, когда надо было остановиться в нужном месте. Мать и ее друг стояли у забора, восхищенно смотрели на него и махали рукой, когда он проезжал мимо.

Делая шестой или седьмой круг и подъезжая к тому месту, где стояла мать, он уже поднял руку для приветствия, но вдруг увидел, что матери на месте нет. Он ощутил страшное разочарование, перешедшее в ужас, когда он снова ее увидел. Мать и ее кавалер отвернулись от забора и целовались. Его охватили изумление и ревность, он так разволновался, что выпустил руль и обернулся, чтобы еще раз посмотреть на них.

Автомобиль качнуло, и он вдруг снова вспомнил, что он — водитель. Он ехал на вазон с роскошными красными цветами. Пришлось схватиться за руль и быстро повернуть вправо. В тот же миг он заметил, что едет влево. Его охватил дикий страх — сейчас он передавит все цветы.

Но, к его великому удивлению, красные цветы вдруг исчезли из поля зрения. Машина свернула влево и покатилась как ни в чем не бывало по дороге, несмотря на его ошибку. Рейне положил руки на руль, перестал править машиной и убедился в том, что она продолжает идеально ехать по трассе. Руль, педали газа и тормоза не играли никакой роли в движении. Он оглянулся и увидел то, что поначалу ускользнуло от его внимания. Во многих машинах сидели по-настоящему маленькие дети, которые ели мороженое и глазели по сторонам, вообще не касаясь руля. На трассе были проложены рельсы, по которым машинки катились, как вагоны поезда или трамвая. У старта сидел человек и управлял движением с помощью рычага.

Он уложил безвольно расслабленную руку Ангелы вдоль края кровати. В разрезе ночной рубашки виднелись красные круги — следы наложения электродов дефибриллятора.

Он посмотрел на часы. В его распоряжении оставалось пять минут.

На откидных стульях в вестибюле больницы сидели двое — мужчина и женщина. Это были полицейские. Они дали Рейне полчаса на свидание с Ангелой, и теперь они отвезут его в следственную тюрьму.

Рейне сдался полиции сам. После того как первая полицейская машина забрала Себастьяна и Беттину, а полицейские второй машины обнаружили в бараке Ангелу, к дому Йона Рагнхаммара подъехала третья машина. Полицейские сначала выслушали рассказ Филиппы о женщине и мальчике в бараке. Потом Рейне решил признаться и начал рассказывать свою историю, но полицейские перебили его и сказали, что допрос придется продолжить в полицейском участке. Рейне уехал из дома шурина на полицейской машине.

Это был день полный шокирующих рассказов и событий. Когда по дороге в город Рейне узнал, что Себастьяна благополучно нашли и уже передали родителям, он испытал такое облегчение, что глубоко вздохнул и уснул на заднем сиденье, положив голову на плечо полицейского. Он проспал всю дорогу до полицейпрезидиума, а когда по прибытии туда его разбудили, то сочли таким усталым, что отвели в камеру, чтобы дать ему возможность выспаться, а после этого уже допросить.

Рейне растянулся на нарах в камере следственного изолятора и снова мирно уснул. Пожалуй, так хорошо высыпался он только в детстве. Во сне он видел, что спит, он наслаждался этим сном. Он проснулся сам с ощущением полной ясности в голове и нажал кнопку вызова дежурного. На лифте его отвезли на первый этаж в комнату допросов, где он дал исчерпывающие признательные показания.

В следственном изоляторе ему предстояло пробыть до суда, но ему разрешили получасовое свидание с Ангелой из-за ее крайне тяжелого состояния.

Ангела лежала так неподвижно, что можно было усомниться, жива ли она. Но кривые на мониторе показывали, что жива. По черному экрану скользили красные, зеленые и синие кривые, отражавшие карту внутренней жизни Ангелы.

Этот монитор напомнил ему вид ночных городов. Неоновые рекламы и движущиеся пятна автомобильных фар рисовали на фотографиях длинные шлейфы. «Ночной Париж». Ночная Ангела.

Потом он услышал тихий стук, обернулся и сквозь прозрачную стеклянную дверь увидел женщину-полицейского, которая делала ему знак, что пора идти. Тридцать минут истекли.

Глава 13

Судебный процесс закончился. Был оглашен приговор. Адвокат Рейне быстро распрощался со своим подзащитным и, размахивая портфелем, сбежал вниз по лестнице к выходу. Рейне хотел его поблагодарить, но адвокат так спешил, что подзащитный не успел вымолвить ни слова.

Ему удалось избежать встречи с журналистами, так как он спрятался в толпе людей, стоявших у дверей зала другого судебного заседания. Он надеялся, что толпа простоит до тех пор, пока журналисты не уйдут. Но в какой-то момент они заметили супругов Гильфорс и бросились к ним. Гильфорсы стояли на лестнице и разговаривали с прокурором. Рейне хотел было спуститься на первый этаж лифтом, но передумал, так как стенки лифта были прозрачными и журналисты наверняка бы его там увидели.

Но от Беттины он спрятаться не сумел. Она подошла прямо к нему. Свитером, юбкой и колготками разных оттенков зеленого цвета вкупе с волнистыми рыжими волосами она напоминала лесовика.

— Что я говорила! — воскликнула она, и ее голос эхом отдался на всех трех этажах лестничных пролетов.

Рейне испытывал странное чувство, почти страх, оказавшись в таком большом помещении. За последнее время он привык к тесноте тюремной камеры. Он прижал палец к губам и отошел в угол.

Беттина обняла его.

— Я знала, что тебя оправдают, — шепнула она ему на ухо.

— Да, адвокат говорил мне то же самое. Он был уверен в оправдании, — пробормотал в ответ Рейне.

Защита упирала на то, что движущей силой похищения была Ангела. Прежние преступления и признаки неустойчивой психики произвели на суд должное впечатление.

Беттина выступила свидетелем защиты и рассказала о встречах с Рейне, об обмене письмами с клиникой Святой Агнессы и о том, что Рейне был в отчаянии, так как у него не было денег на лечение сына. Беттина описала Рейне как добросердечного, дружелюбного и искреннего человека, в то время как короткое знакомство с Ангелой вызвало у нее сугубо отрицательную реакцию: она холодна и склонна к господству. Когда женщина — государственный обвинитель заметила на это, что при допросе в полиции Беттина охарактеризовала Ангелу как приличную женщину, Беттина ответила, что не видит здесь никакого противоречия, так как и приличный человек может быть холодным и властным. Некоторые члены суда рассмеялись, и прокурорша быстро кивнула, закрывая дискуссию. Вероятно, Беттина точно охарактеризовала ее личность.

В заключительном выступлении адвокат представил Рейне как жертву болезненной властности Ангелы. Всю вину возложили на нее.

Легко обвинять мертвых во всех грехах, подумал Рейне.

Ибо Ангела умерла.

На третий день инфаркта ее изношенное сердце не выдержало, и она умерла от остановки сердца. Врач сказал Рейне, что Ангела уже давно страдала повышенным давлением, склерозом артерий и скрытым сахарным диабетом. Инфаркт явился следствием сочетания физического перенапряжения, холода и психологического стресса.

Рейне отвернулся к окну и посмотрел на улицу. Моросил дождь. Люди стекались к торговому центру, где скоро должна была начаться рождественская суматоха.

Беттина положила ему руку на плечо:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую пустоту, — шепотом ответил он.

Он вспомнил о перемотанном к началу фильме.

Он снова оказался там, где был с самого начала — до того, как оказался в гардеробе церкви и познакомился с Ангелой.

— Я тоже чувствую себя виноватой, — сказала Беттина.

— Ты?

Он удивленно посмотрел на девушку.

— Да, просто там я не стала об этом говорить. — Она взглянула в сторону зала суда. — Но ведь это я рассказала тебе о Себастьяне. Я рассказала, что у него богатые родители. Я подготовила элементы мозаики, их осталось только сложить в готовую картину. И Ангела сложила такую картину.

— Похоже, на мою долю ничего не осталось, — невесело пошутил Рейне.

Катрин и Юхан Гильфорс начали наконец спускаться по лестнице. Журналисты стали оглядываться, и Рейне проворно спрятался за гигантское зеленое растение в кадке. Журналисты, очевидно, решили, что упустили его, и снова пошли за Гильфорсами.

Когда они ушли, Беттина сказала:

— Тебе надо с ними познакомиться. Не сейчас, конечно, а позже. Себастьян много говорит о тебе. О грибах и рыбалке, о том, как вы видели лося.

— Ты говорила с ним? Я думал, что ты уже не работаешь в детском саду.

— Это так, теперь я работаю у Гильфорсов полный день. Они решили, что ребенку нужна только одна няня. Я живу в комнате, смежной с комнатой Себастьяна.

— Как он?

— Хорошо, хотя мне кажется, что он стал более сдержанным и скрытным. Он больше не бежит к незнакомым людям и не забирается к ним на колени. Но в остальном он остался таким же живым и подвижным, как прежде. Он знает, что Ангела умерла. Конечно, пока он не понимает, что это значит. Думает, что она в Австралии, на приморском лугу.

Рейне кивнул.

Они вместе спустились по лестнице, прошли под аркой входа в здание суда и оказались на площади.

За то время, что Рейне сидел в следственном изоляторе, погода сильно изменилась. Желтая листва облетела, мягкая осень уступила место влажному зимнему холоду. Над голыми кронами деревьев парка висели клочья тумана.

Рейне вдруг увидел Туре. Тот шел к нему по каменным плитам площади. На нем была расстегнутая поношенная шерстяная куртка. Подойдя, Туре хлопнул друга по плечу.

— У меня не было никакого желания заходить внутрь, — сказал он. — Но все прошло удачно, да? Выглядишь ты и правда как свободный человек.

Рейне кивнул.

— Ну, так я пошла, — сказала Беттина.

Она обняла Рейне и поцеловала его в щеку, отчего с носа сползли очки. Беттина побежала на трамвайную остановку.

— Бабы, — фыркнул Туре. — Откуда они только берутся на нашу голову? Кто это?

Рейне пожал плечами.

— Выглядит, впрочем, неплохо. Но…

— Молчи, Туре.

— Я только хотел предложить куда-нибудь зайти и отпраздновать твое освобождение.

Вдоль канала они дошли до немецкого моста. Мимо шли трамваи до Сёдра-Хамнгатан. Над черной водой сиротливо кружились две чайки, словно призраки в сером полумраке.

Когда они дошли до середины моста, колокол Немецкой церкви отсчитал три железных удара, которые смешались со звоном колоколов собора. Над каналом стлался холодный туман.

Рейне надел на голову капюшон и спрятал руки в карманы. Как все же, в сущности, приятно иметь теплую куртку, и еще приятнее будет пойти с Туре в кабачок, выпить пива или кофе и послушать веселые байки, которыми непременно угостит его приятель.

Content

Мари Хермансон
С чистого листа

Часть первая ВЕЛИКИЙ ШАНС

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая СПЯЩИЙ ЗВЕРЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья НОЧНАЯ АНГЕЛА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13