Вероника Тутенко

Если вы не бессмертны

… это надуманное

и бессмысленное действо

едва не окончившееся

катастрофой

среди торжествующих зыбей

поглощающих любую реальность…

Стефан Малларме

…Но, видит Бог, есть музыка над нами…

Осип Мандельштам

Вторник

1

— Господа, я пригласил вас сюда, чтобы продемонстрировать, насколько безграничны возможности человека.

В гулком холле гостиницы «Октябрь» собрались человек пятнадцать журналистов, не считая постояльцев. Кто пришел пораньше, разместились на длинном диване и трех креслах. Заняты были даже подлокотники. Но некоторым все равно пришлось стоять. Операторы деловито настраивали свои «треноги». Все камеры были направлены на невысокого щуплого человека во всем черном. Перед небольшим журнальным столиком на полу лежал огромный рюкзак, совершенно неуместный в этом интерьере.

Как цирковой артист, человек в черном развел руки в стороны и повернул их ладонями вверх, как будто собрался подняться на воздух. Некоторые и впрямь решили, что он сделает это, а девушка с необычным, ярко-малиновым цветом волос даже удивленно уточнила:

— Вы будете левитировать?

Человек в черном не удостоил ее ответом.

— Я выпью яд на ваших глазах, и со мной ничего не случится, — заверил он невозмутимо.

Кто-то зааплодировал.

Странный гастролер снова развел руки в стороны.

— Мы очень мало знаем о сверхвозможностях человека, — продолжал он спокойным и уверенным голосом, с лихорадочным блеском в глазах. — Но человек может ВСЕ. То, что кажется нам невозможным, на самом деле РЕАЛЬНО. Но мы используем наш мозг только на один процент. Мы ведем неправильный образ жизни и тем самым блокируем информацию, которая делает из обычного человека СВЕРХЧЕЛОВЕКА. Ведь, посмотрите, что мы делаем с собой! Мы живем каких-нибудь семьдесят-восемьдесят лет. В лучшем случае — сто. А ведь раньше люди жили по девятьсот лет. Каждые два года все клетки в организме человека заменяются новыми, а люди стареют. Абсурд! К старости люди теряют зубы, а ведь на их месте могут вырасти новые. Нужно только правильно мыслить. Человек может выдерживать самые высокие и самые низкие температуры. Любые болезни излечимы. Я сам вылечил двоих человек от рака и одного от СПИДа.

— КТО ЭТИ ЛЮДИ?

Вопрос не прозвучал, а прогремел.

Высокий молодой мужчина при галстуке и в ядовито-зеленом пиджаке неслышно подошел со спины говорящего, и тому пришлось повернуться.

— Вадим Шевердин, телекомпания «Темп», — представился известный в городе тележурналист. Он как всегда опоздал и как всегда появился в самый интересный момент. Оператор «Темпа» спешно настраивал камеру.

— Как вы понимаете, — имя местной знаменитости явно ни о чем не говорило собравшему странную пресс- конференцию, — я не могу раскрыть их имена. Это КОНФЕДИЦИАЛЬНАЯ информация.

— Тогда как мы узнаем, что это правда? — встала на сторону опоздавшего Шевердина молоденькая девушка с лицом, изрытым оспинами, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в афрокосички, примостившаяся на подлокотнике дивана. По всей видимости, журналистка, на вид, не старше восемнадцати лет, работала в прессе совсем недолго. Во всяком случае, ее лицо не успело еще примелькаться на пресс-конференциях.

— К сожалению, я не смогу продемонстрировать вам сегодня все сверхвозможности, которыми может обладать человек, но вы увидите своими глазами, как я пью яд, будто обычную воду. Человек, обладающий сверхвозможностями, может выпить смертельную дозу яда и не только остаться при этом живым, но и не причинить ни малейшего вреда своему здоровью.

— Можно вопрос?

Возобновить монолог не удалось. С появлением «Темпа» аудитория вышла из-под контроля. Ядовито-зеленое пятно явно отвлекало внимание от главного действующего лица, а само действие начинало напоминать дешевую комедию.

Но человек, собравший журналистов, по-прежнему сохранял невозмутимое выражение лица. Впрочем, скорее это было лицо без выражения, одно из тех, которое часто встречается у талантливых актеров, политиков и шарлатанов. Лицо с удивительной способностью к самым неожиданным метаморфозам. Пожалуй, странному человеку в равной степени можно было дать как тридцать лет, так и пятьдесят. Лысоват, и больше никаких особых примет. И одет он был соответствующим образом: черные джинсы, черная водолазка. Ничего отвлекающего.

— Хорошо, — с готовностью согласился человек с лицом актера. — Спрашивайте, что вас интересует, а я постараюсь ответить, так, чтобы всем все было понятно.

— Расскажите немного о себе. Как вы обнаружили в себе сверхъестественные способности? — опередила молодого человека, перебившего виновника пресс-конференции, женщина лет сорока из какой-то серьезной, официальной газеты, но, видимо гость города не слишком скрупулезно подошел к вопросу, кого приглашать, а кого нет.

— До тридцати пяти лет я был обычным человеком, — охотно начал он. — Жил в обычном небольшом районном городе, работал простым рабочим на молочно-консервном комбинате. Все, как у всех. Работа, дом, огород… Как-то в выходной, когда мы с женой пололи грядки, началась сильная гроза, и меня ударило молнией. Это было два года назад. С тех пор я и обнаружил в себе сверхспособности.

— А когда вы в первый раз выпили яд? — глядя поверх очков, спросила та же женщина.

— Где-то через неделю после той самой грозы я случайно выпил уксус, решив, что это… Ну вы понимаете… — в холле одобрительно засмеялись. — Так, вот, решив, что это водка, я выпил смертельную дозу, и вот!… - человек в черном улыбнулся и снова поднял руки ладонями вверх.

— А вы умеете ливитировать? — немного изменил свой вопрос неряшливо одетый журналист маленького роста с всклоченной рыжей шевелюрой.

— Умею, но для этого нужен особый настрой. Здесь и сейчас, думаю, вряд ли получится.

— Вы сказали, что человек, обладающий сверхвозможностями, может прожить девятьсот лет. То есть вы, как человек, обладающих сверхъестественными возможностями, — собираетесь жить девятьсот лет? — развязно и четко и вместе с тем с издевкой в голосе поинтересовался тележурналист в ядовито-зеленом.

— Я собираюсь жить вечно, — серьезно, даже с вызовом ответил человек без особых примет.

— Поня-ятно, — покачал головой и тихо присвистнул Шевердин.

— Скажите, с какой целью вы нас сегодня собрали? — задал, наконец, свой вопрос молодой худощавый мужчина в очках, тот самый, который спросил, можно ли задать вопрос.

— Я уже демонстрировал свои способности в Москве, Петербурге, Липецке, Брянске… Я планирую объездить десятки городов, чтобы люди узнали истину, чтобы поверили в свои силы и начали жить по- другому, без страха, без боли и сомнений. Итак, я выпью керосин, ацетон и тосол, и еще покажу кое-что, чего не показывал раньше. Но это сюрприз под занавес.

Решив, что вопросы исчерпаны, человек в черном извлек из-под журнального столика, стоявшего напротив дивана, большой рюкзак.

— Как мы узнаем, что ацетон и все остальное — настоящее? — с напором в голосе спросил тележурналист в ядовито-зеленом.

Странный человек протянул Шевердину стеклянную бутылочку с какой-то жидкостью. Тот придирчиво понюхал.

— Ацетон. Вроде бы настоящий. Но, может быть, он наполовину разбавлен водой?

— Если у вас остались сомнения, вы можете сами сходить в магазин за тосолом и ацетоном. А я пока выпью то, что у меня в рюкзаке.

— Шнур, сбегай, — обратился Шевердин к оператору.

— Кто пойдет в магазин с ним? — обратился к журналистам постоялец гостиницы «Октябрь». — Чтобы наверняка…

Несколько журналистов засмеялись, оценив черный юмор человека, собравшего их на странную пресс-конференцию.

С дивана подскочил маленький рыжий журналист.

Две пары ботинок тотчас же застучали по лестнице.

— А пока, чтобы вы не скучали, выпью то, что есть, — обратился странный человек к оставшимся, открыл две другие бутылки и пустил их по кругу, чтобы все могли понюхать их содержимое. — Можете даже попробовать, — мрачно пошутил странный человек.

Пробовать, естественно, никто не стал, только представитель «Темпа» в зеленом пиджаке шутя поднес бутылку с керосином к губам. Но все в итоге дошло к их законному владельцу в целости и сохранности.

— Ох, что-то здесь душно, пить захотелось, — вдохнул тот шумно воздух и весело отхлебнул керосина. В другую руку взял со столика ацетон и залпом выпил сразу полбутылки.

Обе бутылки человек в черном поставил на стол и раскланялся во все стороны.

— А теперь немного о моем сюрпризе… — (в холле стало тихо) — Кто-нибудь из присутствующих боится змей?

— Да! Да! — раздалось несколько испуганных женских голосов.

— Кто боится, тому, я думаю, лучше покинуть пресс-конференцию, тем более, что главное я уже рассказал.

Никто и не думал уходить.

Но, когда человек в черном непринужденно извлек из рюкзака… настоящую гремучую змею, по этажу пронесся женский визг.

— Это что, гремучая змея? — удивился молодой стильный блондинчик в желтом балахоне. — Откуда она у вас?

— Не волнуйтесь, вас она не укусит, — успокоил журналистов человек в черном и хотел засунуть змею обратно в рюкзак, но, раньше, чем он успел сделать это, экзотическая рептилия, изогнулась и оставила отметину на его руке.

— Укусила, змея! — криво улыбнулся он, демонстрируя журналистам красный след на запястье. — Но не волнуйтесь. Как я уже говорил, мой организм не чувствителен к ядам.

— Администрация гостиницы знает, что вы здесь устроили?! — с вполне понятными беспокойством и недовольством в голосе возмутилась журналист из официальной газеты, отчего ее очки съехали на самый кончик носа.

— Конечно, знает, — еще более натянуто улыбнулся человек в черном. — Я очень благодарен администрации гостиницы за то, что любезно разрешили мне провести здесь пресс-конференцию. — На лбу странного гастролера выступили капельки пота. — И главное, что я хочу сказать, вам, всем людям, — человек БЕССМЕРТЕН. Смерть — это иллюзия. Но только посвященным дано это понять. Человек может жить вечно. — Мужчина в черном начал задыхаться. Согнувшись, судорожно вцепился в стол.

По ковровой дорожке, вдоль по коридору, извиваясь, уползала гремучая змея.

— Что с вами? Вам плохо? — обступили странного гастролера журналисты. — Скорую!

Кто-то бросился к телефону.

— Что здесь происходит? — вверх по лестнице поднимался директор гостиницы, Григорий Долидзе. Смуглое полное лицо грузина было бледным, как мрамор. Следом шли оператор «Темпа» и рыжий журналист с тосолом и ацетоном.

В конце коридора раздался испуганный визг. Кто-то увидел гремучую змею.

— Милицию, — еще больше побледнел директор. — Вызовите милицию.

На рецепции уже набирали «02».

— Поймайте… поймайте змею, — прохрипел человек в черном с пеной у рта и закатил глаза.

2

Толпа журналистов высыпала в моросящие октябрьские сумерки.

Последней вышла девушка в темно-зеленом свитере и короткой джинсовой куртке, с необыкновенно ярким, малиновым цветом волос.

— Вы не знаете, что там случилось? — обратилась к ней случайная прохожая, немолодая полная женщина, чье внимание привлекли милицейская машина и «скорая» у входа в гостиницу.

— Отравился экстрасенс, — спокойно, почти равнодушно ответила девушка с красными волосами.

— О, Господи… — расстроилась женщина.

Девушка с красными волосами неспеша раскрыла серо-голубой зонтик, глубоко вдохнула влажный осенний воздух.

Сохранять спокойное выражение лица, даже в одиночестве, что бы там не творилось в душе, уже вошло в привычку, это была не первая и не последняя трагедия, которая разворачивалась на ее глазах. Девушка с красными волосами работала в газете «Криминальная хроника».

Вдох-выдох. Не думать ни- о- чем. Ни о чем не думать не получалось. В голове звенело «я собираюсь жить вечно». Самоубийство? Как монстры- муравьи с горящим глазами, сновали по переплетениям дорог автомобили. Хотя при чем здесь муравейник… Вдох-выдох… Куда уползла эта гремучая змея?

Больше всего на свете девушка с малиновыми волосами боялась змей.

Полупустая маршрутка, но домой нельзя. Проклятый зануда! 18.00. Вторник. Еженедельная планерка. Что может быть скучнее и бесполезнее, чем обсуждать уже вышедший номер?

Но… после промозглости, проникающей внутрь, как змея (опять змея!) кабинет «проклятого зануды» кажется даже уютным.

— Опять одни «кирпичи». Где информации? Я спрашиваю, где информации? Я что, не говорил, с каждого по три- четыре информации. Это кроме больших материалов. Или что у нас все на правах писателей? — главный редактор «Криминальной хроники» явно пребывал не в самом безоблачном настроении.

Девушка с малиновыми волосами неслышно проскользнула на свое обычное место, у горшка с лимоном, который сама вырастила из косточки. Два года назад, когда она только пришла в редакцию, поспорила с «матерым» журналистом Денисом Новиковым: вырастет, не вырастет. А как вырос!

— Опаздываете, Инга Николаевна!

Если «проклятый зануда» обращается по имени — отчеству, значит он не просто зол, а вне себя от злости.

— Экстраординарные обстоятельства, Константин Иванович, — с иронией в голосе ответила Инга.

Когда она в последний раз называла Балоцкого по имени- отчеству? Может быть, месяц назад. При а- на- ло- гич- ных обстоятельствах.

Инга вздохнула.

— Фокусник… или экстрасенс… Никто толком не понял, кто он на самом деле… Умер в «Октябре» от укуса гремучей змеи. Или отравился ацетоном. Может быть, керосином. Пока ничего не ясно. Похоже, несчастный случай.

— Это этот, который собрал пресс-конференцию? — заметно повеселел и оживился Балоцкий.

— Да.

— А гремучая змея — настоящая?

Светка, когда удивляется, слишком округляет глаза, как будто изображает удивление. Наверное, чтобы ее и без того большие, темные глаза казались совсем огромными, как ночь. Не удивительно, что пред этими двумя полными полупритворного удивления безднами, не устоял Балоцкий, оставил первую жену с годовалым ребенком.

— Похоже, что да.

— Где, интересно, он ее взял? — темные глаза Светки стали еще больше.

— Об этом его спрашивал и Кирилл, не помню фамилию… Светленький, с ТВЦ… Андреев, кажется. Но ответить экстрасенс… или фокусник не успел.

— Откуда этот сумасшедший? — задумчиво почесал бритую голову Балоцкий.

Инга назвала районный город, в котором родился парапсихолог.

— Завтра едешь в командировку, — задумчиво распорядился Балоцкий.

Инга вздохнула. За два года работы в «Криминальной хронике» ей не раз приходилось интервьюировать близких родственников погибших, и каждый раз это было большим испытанием.

— Но, может быть, родные еще не знают… Да и сразу после такого известия как-то… не этично брать интервью у близких родственников…

Нет, нужно было, конечно, найти какое-то другое объяснение. Такие понятия, как этика, для Балоцкого не существуют. Инга никак не могла привыкнуть к этой черте главного редактора.

— Меня не интересует, когда ты поедешь, — согласился он. — Главное, чтобы к следующему номеру был материал в «Частный детектив».

— К следующему номеру? — Инга округлила глаза не хуже, чем Светка. — Нет, я могу, конечно, к следующему номеру сделать обычный материал. Но на журналистское расследование мне недели не хватит.

— Хорошо…

Инга усмехнулась. Другого она и не ожидала. Конечно же, Балоцкого не устроит «обычный материал», если из него можно сделать конфетку в рубрику, которая вот уже целый год является его особой гордостью.

— В следующий номер сделай информацию в сводку происшествий, — подумав секунду, решил Балоцкий. — А через номер дадим полосу со всеми подробностями.

3

Значит, полоса… И, конечно, она не освобождает от «обязательного минимума» информаций. Впрочем, с этим у Инги никогда не было проблем. Что-то всегда приплывало в руки само собой, пока она занималась глобальными проектами Балоцкого.

Инга раскрыла зонт, разбрызгивая вокруг себя капли, осевшие на нейлоне. Поставила его сушиться посередине комнаты и, конечно, под серо-голубым куполом тот час же примостился пушистый рыжий кот Сомс.

Мимоходом заглянула в зеркало. Светло- русые корни волос отросли уже на целый сантиметр, да и ярко-малиновые кончики заметно потускнели. Нужно срочно наведаться к Руслану. Год назад именно он, экстравагантный владелец парикмахерского салона «У Руслана», между прочим бросил, что Инге пойдет ярко-красная шевелюра.

Ксюша, младшая сестренка, считает, что очень глупо натуральной блондинке краситься в красный цвет. Но что с нее взять? Ей только семнадцать. К тому же мечта Ксюши — стать второй Клаудией Шиффер. И чтобы больше походить на идеал, Ксюша прилежно осветляет на несколько тонов свои русые волосы. Зато оттенок «гранат» никогда не будет таким ярким на темных волосах.

Да и Макс считает, что леди с малиновыми волосами — это очень стильно.

В общем-то, волосы и привлекли его внимание к незнакомке в светлой джинсовой юбке несколько месяцев назад, на ипподроме.

Стояла такая ужасная жара, что даже «Cola», минуту назад извлеченная из морозильной камеры, становилась противно теплой.

И все-таки в такую жару не хотелось ничего. Только пить что-то, что еще не успело слишком нагреться, где-нибудь в теньке.

Инге же оставалось только позавидовать счастливчикам, разместившимся на скамейках под навесом и на красных пластмассовых стульчиках под синими тендерами.

Облокотившись на барьер, вот уже битых пять минут Инга безуспешно пыталась поймать в кадр бегущую лошадь. Разумеется, у Фимки нашлись более важные дела на субботу. Впрочем, какие это важные дела — ясно. Наверняка, щелкает жениха и невесту на свадьбе. «Не стесняйся, красавица. Подними платье. Выше, выше! Зря что ли белые чулки с белыми туфлями надевала?». Эротичные невесты — конек Фимки. Куда только смотрят женихи?

— Девушка, вы случайно не журналист?

Ну вот, опять не вовремя нажала кнопку. В кадре остался только хвост и наездник в повозке. Вернее, наездница. Какой был бы кадр!

Инга недовольно покосилась на молодого человека, впрочем, мельком отметила, симпатичный, но, скорее, обыкновенный. И охота ему знакомиться в такую жару? Тоже еще Эраст Фандорин нашелся! Кем же интересно еще может оказаться девушка с красными волосами, рюкзаком за спиной и фотоаппаратом в руках?

— Да нет, просто фотоохотой занимаюсь, — Инга смахнула выступившие капли пота со лба и выпрямилась. На юбке отчетливо отпечатались зеленые полосы.

Только этого не хватало! Хуже всего было то, что этого типа только развеселило ее положение и растерянное выражение лица.

— А все-таки познакомиться придется, — обрадовался молодой человек. — У меня здесь гараж в двух шагах. А в гараже есть бензин…

Разумеется, гараж оказался не в двух шагах, а как минимум в двухстах метрах. Несущественное, конечно, расстояние, но по такой жаре…

— Не волнуйся, бега закончатся не раньше трех, — как будто прочитал мысли Инги ее новый знакомый. — Еще успеешь поохотиться со своим фоторужьем. — Ну вот и пришли…

Инга с наслаждением проскользнула в прохладный кирпичный гараж. Пожалуй, она меньше бы удивилась, если бы увидела в скромном гараже своего нового знакомого роллс-ройс.

Из глубины гаража на нее устремилась выключенные фары «девятки», выкрашенной в разноцветные полосы «под матрас», с усатой зеленой рептилией на спойлере…

— Симпатичный крокодил, — искренне одобрила Инга.

— Разрисовывали с другом, — молодой человек, явно, был доволен тем, какое впечатление на экстравагантную новую знакомую произвел его автомобиль. — Вообще-то это дракон. Только крылья не поместились.

— Молодой человек, вы случайно, не художник? — передразнила Инга своего нового знакомого. Да, по всей видимости, художник. Темные волосы на несколько сантиметров длиннее среднестатистической скучной мужской длины и немного взлохмачены. Потертые джинсы, черная футболка…

— Нет, — улыбнулся тот.

— Тогда, наверное, дизайнер по интерьеру.

— Холодно.

— Автомаляр.

— Холодно. Тюнинг — мое хобби.

— Тогда, — Инга состроила серьезную гримасу. — Доктор технических наук.

— Доктор — уже теплее. Я врач-травматолог.

Вот это да! Оч-чень неожиданно! Инга усмехнулась: да уж, физиономист из нее неважный.

… А вот Ксюша потом сказала, когда Макс пришел к ним домой, что у него на лице написано, что он медик, причем, прирожденный. Выпуклый лоб, а взгляд — доброты столько же, сколько цинизма.

Ксюше, конечно, виднее. В промежутке между кастингами и хождениями по косметологам и супермаркетам она учится на психолога и, если бы не вышеназванные обстоятельства, делала бы в этом деле большие успехи.

Интересно, что Ксюша скажет об этом экстрасенсе…

Инга сбросила фотографии в папку на «рабочем столе». Один кадр оказался особенно удачным. Вот что значит проявить самообладание в вовремя нажать кнопку на спуске. (У Фимки опять нашлись на вечер «более важные» дела, хоть сегодня и не суббота). Инга невольно поежилась, увеличив фотографию до размеров монитора. Кульминационный момент пресс-конференции. Человек в черном показывал оставшимся за кадром зрителям гремучую змею.

— Что это за сумасшедший?

Неслышно, как кошка, Ксюша подошла сзади. Сумасшедший. Вот это в точку!

— Почему сразу сумасшедший? Может быть, человек просто работает в цирке.

— Нет, он работает, явно, не в цирке, — прищурила большие голубые глаза Ксюша. Во всяком случае, к змеям он не имеет никакого отношения.

— Это почему?

— Посмотри, как он держит змею… Не за основание головы, как взял бы человек, который умеет обращаться со змеями, а почти за середину туловища. Хотя… это может говорить и о том, что он не боится, что змея его укусит. Значит, он или пьян, или под кайфом, или змея неядовитая. Но, скорее всего, он просто сумасшедший. Удивительно, как эта гадюка его не укусила.

— В том-то и дело, что укусила, — вздохнула Инга. — И хуже всего, что это даже не гадюка, а гремучая змея. И насчет кайфа ты тоже права. Этот сумасшедший выпил полбутылки ацетона, еще и керосину глотнул.

— Но зачем???

Инга покачала головой.

— Похоже, он всерьез считал, что обладает какими-то сверхвозможностями. Может быть, даже глотал раньше какие-то ядохимикаты. Но трюк со змеей пытался проделать в первый раз.

— Все понятно, — в свою очередь покачала головой Ксюша. — Осень. Обостряются психические расстройства. У этого, со змеей, похоже шизофрения. Может быть, это экстравагантный способ покончить с собой?

— Почему ты так думаешь?

— Посмотри на лицо этого человека. — (Инга увеличила лицо на весь экран). — Посмотри, какие неопределенные у него черты лица. Лоб низкий (видишь, по бокам волосы растут совсем низко), но из-за лысины кажется высоким. Хотя обычно лысина начинает появляться как раз- таки с боков. Нос с горбинкой и мягким кончиком, что говорит о слабости характера и больших амбициях. А вот подбородок, наоборот, волевой, а нижняя губа намного полнее, чем верхняя — тоже признак неуравновешенной личности. Видишь, он улыбается, но только губами — признак слабой натуры. А глаза глубоко посаженные, маленькие. Скорее всего, человек жестокий и ограниченный. Такой, чтобы привлечь к себе внимание, пойдет на все, что угодно.

Неужели все-таки самоубийство? Или… Инга снова уменьшила фотографию до размеров монитора так, чтобы человек со змеей был виден в полный рост.

— А если это… убийство. Может быть, он, действительно, уверен, что змея не ядовитая, и поэтому не раздумывает, за что ее взять. Может быть, действительно, когда-то хлебнул какого-нибудь уксуса, но совсем немного, а до этого еще молока выпил, и на него не подействовало. А он решил, что стал сверхчеловеком…

— Может быть, и так, — согласилась Ксюша. — Вот только кому понадобилось его убивать?

Среда

4

В самом деле, кому?.. Версия об убийстве, конечно, гораздо интереснее, чем банальный — пусть даже не банальный — , но все-таки несчастный случай. И даже интереснее, чем экзотическое самоубийство. Но если этот ненормальный хотел таким образом привлечь к себе внимание, что ж, это ему удалось.

В утренних новостях по всем местным телеканалам прошел сюжет о загадочной смерти парапсихолога Сергея Аникшина.

Оторвавшись от редакционного телевизора, пять минут Инга молча гипнотизировала телефон. С чего начать распутывать этот странный клубок? Результаты экспертизы, конечно, еще не известны… Да, пожалуй, лучше всего с директора гостиницы.

Вопрос о вчерашнем происшествии, как и предполагала журналистка, восторга у Долидзе не вызвал.

— Дэ- вушка, я повторяю, — директора «Октября» явно с утра пораньше уже успели достать коллеги из других средств массовой информации. — Я ничэго не знаю об этом. Ни о какой прэсс- конференции он меня не предупреждал, и никого из администрации гостиницы не предупреждал. Вы что сами не видели? Больной человек.

Инга не собиралась так просто сдаваться.

— Скажите, сколько человек в эти дни остановилось в вашей гостинице? Нет ли среди тех, кто мог знать Аникшина раньше?

— Откуда же я знаю, кто мог, а кто не мог его знать, — горячился грузин. — А сколько человек остановилось, я не могу вам дать такие сведения по телефону.

— Я могу к вам сегодня подъехать?

— Только если вэчером и только на пять минут. В семь часов вас устроит?

— Устроит, — вздохнула Инга.

А ведь сегодня вечером она собиралась поехать к Максу. Сразу после Руслана, ухоженной и похорошевшей. Да, надо еще позвонить Руслану.

Парикмахер, по праву считающийся одним из лучших в городе, как всегда был занят головкой очередной клиентки.

— Привет. Нет, на шесть у меня уже есть клиент, Очень капризная дама. Прости, — щебетал Руслан. — Но могу записать тебя на полшестого.

— Давай на полшестого, — согласилась Инга.

Имеет она, в конце-то концов, право уйти с работы на полчаса пораньше, тем более, что вечером у нее важная встреча с Долидзе.

Вот если бы она пришла к нему с естественным цветом волос, без сомнения, грузин выложил бы ей все, что знает и не знает. Может быть, конечно, экстравагантные леди ему нравятся тоже, но лучше подстраховаться…

И позвонить Ксюше.

Инга быстро пролистала имена и фамилии в телефонной книжке своего мобильника до буквы «К».

— Говори быстрее. У меня лекция, — промурлыкала в трубку младшая сестра.

— Ты можешь сегодня в семь сходить со мной к одному типу?

— Это связано с тем сумасшедшим?

— Да.

— Тогда схожу. Мне самой интересно…

Инга самодовольно улыбнулась. Ни в первый раз сестренка помогала ей разговорить даже самых неразговорчивых типов. Да уж, из Ксюши вышел бы хороший журналист. Даже вопросы никому не пришлось бы задавать. Во всяком случае, мужчинам.

Правда, на сотрудников милиции может не подействовать даже Ксюшино обаяние.

Так… Теперь в отдел милиции. Номер начальника отдела Инга знала наизусть. Хотя вряд ли он скажет что-то интересное. Результатов экспертизы, наверняка, еще нет.

— Чиграков, — поднял трубку начальник отдела.

— Здравствуйте, Андрей Алексеевич. Инга Иволгина из «Криминальной хроники».

— Здравствуйте, Инга Николаевна.

— Андрей Алексеевич, я по поводу вчерашнего случая в «Октябре». Есть какие-то подробности?

— Происшествие, конечно, необычное, но, скорее всего, несчастный случай. Факир был пьян и фокус не удался…

Инга представила ухмыляющееся, вечно красное лицо начальника отдела. Эта привычка Чигракова смеяться, когда это совсем не уместно, временами ее очень раздражала.

— Может быть, даже этот сумасшедший намеренно собрал пресс-конференцию, чтобы покончить с собой на глазах у всех, — предположил начальник отдела.

— Странный способ покончить с собой…

— Странный, но разве нормальный человек будет глотать яды перед журналистами?

— Вряд ли, — согласилась Инга.

— Вот видите… А вы, наверное, хотите услышать «жареные» факты…

— Хотелось бы…

— Ну что… Змея куда-то бесследно исчезла. Ищем. Больше ничего такого…

5

Змея. «Поймайте змею». Предсмертные галлюцинации или…

Удар молнии… И при чем здесь бессмертие? Все-таки сумасшедший.

6

Над ухом закипел чайник. Светка не спеша, так, чтобы все могли ее рассмотреть (хотя в помещении была только Инга) продефилировала из своего угла к чайнику.

Инга поймала себя на том, что грызет авторучку. Да уж, хорошая привычка для лучшего журналиста лучшей в городе криминальной газеты. Правда, это единственная криминальная газета в городе. И каждый из ее журналистов, конечно же, считает себя лучшим. Даже Фимка, который снимает главным образом эротичных невест, юбилеи и трупы, и тот незыблемо верит в свою гениальность. Но самый гениальный непризнанный гений в редакции, разумеется, Денис Новиков.

С утра он ушел на интервью с председателем областного суда, и Фимку прихватил с собой.

Паша Фролов сейчас в Москве, охотится за «звездами» на последнюю полосу. Вернется, конечно, с обострившимися признаками «звездной» болезни, усталым презрительным взглядом и кучей гениальных идей в голове.

Молоденькие студентки-третьекурсницы Таня и Женя, скорее всего, на лекциях. Пишут девчонки наравне с остальными, и, соответственно, наравне с остальными считают себя матерыми журналистами-криминалистами, но хитрый Балоцкий взял на одну ставку — сразу обеих.

А вот Алису Майскую, невзирая на возраст, пожалуй, можно причислить к матёрым репортёрам, хотя на самом деле, конечно, никакая она не Майская и даже не Алиса. Настоящее имя Алисы Майской — Наташа Пашкевич, но на «Наташу» она не откликается с тех самых пор, как придумала себе этот, по ее мнению, весьма удачный псевдоним. А для большей убедительности сочинила историю, в которую, впрочем, никто не верит, что с детства в семье ее звали Алиса, а крестили как «Наташа» и потому и в документах записали «Наташа».

Наташа, она же Алиса, и Светка терпеть не могут друг друга, и дело не только в том, что Светка Балоцкая, заместитель главного редактора и жена по совместительству освобождена не только от обязательных пяти информашек в неделю, но и от месячной нормы строк, в то время как Алиса постоянно не досчитывалась гонораров. Было между Алисой и Светкой еще одно яблоко раздора. Конечно, Балоцкий не мог не предвидеть, как будут дальше развиваться события, когда взял (вопреки протесту Светки) на работу миниатюрную голубоглазую стерву с густыми ореховыми волосами до плеч, которая не стесняется строить глазки Балоцкому прямо при второй жене. Впрочем, Балоцкого это не особенно смущает.

Утром Светка с Алисой опять из-за чего-то (ясно, из-за чего) поссорились, и Алиса поехала делать репортаж в вытрезвитель очень рассерженной.

«Яблоко раздора» и вовсе еще отсыпалось дома после очередной пьянки, и, может быть, даже не у себя дома, судя по тому, что с утра Светка выкурила уже не меньше пяти сигарет.

Так что к одиннадцати часов дня в редакции уже стоял густой туман.

— Будешь пить чай?

Инга кивнула и подвинулась вместе со стулом к стеклянному журнальному столику.

— Тебе какой? Зеленый, черный или каркаде?

— Как в фито- баре… Зеленый.

Светка снова затянулась «Virginia Slims», протянула пачку Инге. Вот уже два месяца, призвав на помощь всю силу воли, Инга жевала «Stimorol», сосала «Chupa Chups», в общем, делала все для того, чтобы покончить с вредной привычкой, и тут Светка со своей «Вирджинией»…

Инга поспешно замотала головой и отхлебнула мутную зеленоватую жидкость.

— Ну как там твой чокнутый экстрасенс? — Светка снова задымила сигаретой.

— Пока ничего не известно…

— Слушай, возьми интервью у наших экстрасенсов. Сейчас дам тебе телефон одного колдуна, — Светка полезла в маленькую бежевую сумочку, похожую на большой кошелек, долго в ней копалась и извлекла, наконец, из нее миниатюрную записную книжку с Синди Кроуфорд на обложке. — Они же, чокнутые, все друг друга знают. Вот! Чурилов Василий Григорьевич, маг в третьем поколении, парапсихолог.

Светка обожает давать советы, нужные и ненужные. Чаще — ненужные. Но на этот раз, похоже, она права.

«Комментарии по поводу несчастного случая» Чурилов согласился дать сразу.

— Сейчас можете подъехать?

— Да, конечно…

— Подъезжайте. Знаете, куда?..

— Да.

— Только поверьте мне… — потомственный маг выдержал интригующую паузу. — Никакой это не несчастный случай.

— А что же?

— Убийство!

В трубке заметались короткие гудки.

— Еще один сумасшедший! — Инга сделала глубокий вдох.

7

В клубе парапсихологии стоял такой же смог, как в редакции. Только это был запах не сигарет, а чего-то, похожего на ладан.

— Опиум… — прочитал мысли Инги человек с пронзительным, колючим взглядом. — Вы любите благовония?

Взгляд, острый, как невидимые стрелы, — первое, что бросилось в глаза. Все остальное — средний рост, среднее телосложение, черная с проседью борода средней длины — казалось чем-то совершенно незначительным, не имеющим никакого отношения к пугающей силе этого взгляда.

Инге показалось, что сквозь нее прошли две невидимые стрелы. Одна из них- прямо через сердце.

— Значит, вы считаете, что Аникшина убили?

Чурилов странно усмехнулся. Усмешка вышла почти доброй, так же, как добрыми можно было бы назвать грубоватые черты его лица деревенского знахаря, если бы на этом лице не жили какой-то отдельной жизнью черные пронзительные глаза.

Инга давно научилась выдерживать любые взгляды, но этот… Чурилов как будто снова прочитал ее мысли, увидел и загнанный в дальний угол подсознания смутный страх, и неуклюжую попытку отгородиться от невидимых стрел оказавшейся такой ненадежной стеной официального тона. «Значит, вы считаете…»

— Вы знали Аникшина лично?

Нет, конечно, нужно было выдержать паузу, дождаться ответа на вопрос, но молчать под взглядом, который ничуть не смягчила усмешка, оказалось невозможно.

— Я был один раз на его сеансе в Воронеже.

— Расскажите, пожалуйста, что это был за сеанс…

Обычно Инга старалась в первые же минуты интервью обратить официальный разговор в неформальную беседу. Как правило, для этого достаточно настроиться на волну собеседника. Но под колючим взглядом Чурилова гораздо безопаснее оставаться собранной, с холодной, приветливой маской на лице.

— Вы же видели все своими глазами…

— Да, я была вчера в «Октябре»…

Потомственный маг снова мрачновато усмехнулся. Хочет показать, что видит насквозь. А сам всего-навсего посмотрел репортаж в утренних новостях. Может быть, даже камера выхватила девушку с красными волосами крупным планом. А если, к тому же, это была камера ТВЦ, то выхватила наверняка. Пресс-конференцию в «Октябре» снимал тот самый самодовольный оператор, напрочь лишенный чувства юмора, который уже давно не равнодушен к красноволосой девушке из «Криминальной хроники». И даже если Чурилов просто услышал о вчерашнем происшествии по радио, несложно догадаться, что журналистка из криминальной газеты, которая позвонила ему на следующий день, вероятнее всего, была на той пресс-конференции. Тем более, если она всем своим видом подыгрывает магу в третьем поколении.

— Значит, он глотал ядохимикаты…

— Да, но он делал это не перед журналистами. Среди любопытных были и посвященные.

Посвященные!.. Да уж, где уж непосвященным разобраться, где шарлатан, а где…

— То есть, вы считаете, что Аникшин, действительно, обладал сверхъестественными способностями?

— Я знаю это. Человек, обладающий сверхъестественными способностями, с первого взгляда видит, обладает ли ими другой.

Сумасшедший, наверняка! Инга перевела взгляд с дрогнувшей бороды Чурилова на окно, за которым бушевал, ударяясь о ставни тонкими ветками с кленовой позолотой, листопад. Усмешка Чурилова начинала раздражать Ингу. И это было даже хорошо. Она перестала чувствовать себя под магнетическими черными глазами, как кролик под взглядом удава.

— Но разве достаточно побывать на одном сеансе, чтобы сделать вывод, что Аникшина убили, тем более, если вы даже не были знакомы…

— Зато я знаком с тем, кто убил его…

Наверняка, если бы Чурилов произнес эту фразу с торжественными или трагическими интонациями, это выглядело бы нелепо, даже комично. Но он сказал это просто, даже буднично.

Задавать вопрос «Кто этот человек?» не пришлось. Вернее, Инга спросила об этом глазами, вскинув удивленный взгляд на Чурилова.

Невозмутимая маска соскользнула с ее лица. Растворилась в опиумном дыме.

— Его убил Меркулов.

Дверь тихо открыла девушки с неестественно ясным лицом.

— Папа, к тебе пришли.

Чурилов поднялся со стула.

— Покажи пока нашей гостье съемку, ту, где мы с Адонисом разгоняем облака.

Девушка кивнула.

Чурилов осторожно закрыл за собой дверь. Девушка с интересом смотрела на Ингу и в то же время как бы сквозь нее.

— Вы не верите, что Аникшин был посвященным?

— Вы ясновидящая?

Инга поймала себя на том, что задала вопрос недружелюбно, с иронией в голосе. Но, в конце концов, никто ведь не заставляет ее насильно выслушивать бредовые версии (а, скорее всего, именно такими они и окажутся) смерти Аникшина. Напротив, Чурилов охотно согласился поделиться с ней своими подозрениями, а его дочь в отсутствии мага занимает ее.

Девушка, однако, совсем не обиделась

— Можно сказать и так.

Унять ехидство, тем не менее, оказалось непросто.

— Вы можете сказать, как меня зовут?

— Нет, — честно призналась дочь потомственного мага. — Если постараться, то, конечно, можно. Но что-то я вижу сразу, а что-то — нет, и если что-то не открывается сразу, значит, это не обязательно видеть.

— Тогда представлюсь сама. Меня зовут Инга, — улыбкой Инга попыталась загладить иронию.

— Арина, — девушка представилась без улыбки.

Лицо ее сохраняло то же выражение спокойной безмятежности, с каким она вошла. Инга попыталась представить это странное лицо освещенным улыбкой или расстроенным, и не смогла.

Перед ней было не обычное земное лицо.

Конечно, может быть, ясновидящая в четвертом поколении просто очень хорошая актриса, а с папашей-шарлатаном это неудивительно, но в Арине, явно, было что-то неуловимое, то, что делало ее особенной, не похожей на земную девушку.

На вид Арине двадцать два — двадцать три. Ровесница. По красоте, пожалуй, не уступает Ксюше. Да, тот же тип. Такая же алибастовая кожа, большие глаза, длинные густые светлые волосы. Но Ксюшу сразу выхватишь взглядом из толпы, а красоту Арины замечаешь постепенно. Как с трехмерным японским рисунком… Чтобы увидеть главное, нужно долго смотреть на него, погрузиться в обычные на первый взгляд узоры.

Высокая и стройная, Арина вполне могла бы быть фотомоделью, но что-то неуловимое в дочери мага делало ее красоту второстепенной.

Тот же пронзительный взгляд, но не колючий, как у отца, а немного отстраненный.

И одевается дочь мага в третьем поколении совсем не так, как Ксюша. Случайно увидев Арину на улице, вряд ли запомнишь, во что она одета. Безликая одежда Арины — свободные серо-зеленые светлые брюки и бежевая блузка очень простого покроя — как ни странно, только подчеркивают ее грациозную и уверенную манеру держаться.

Наверное, такие женщины жили в затонувшей Атлантиде. Хотя при чем здесь Атлантида?

— А обо мне тебе что-нибудь открылось? Ничего, что я на ты? — спохватилась Инга.

— У тебя в роду был священник, — не обращая внимания на второй вопрос, начала Арина, глядя в одну точку и как будто сквозь Ингу. — Ты боишься змей и у тебя больная печень.

Глаза Инги округлились и стали еще больше и удивленнее, чем у Светки.

Действительно, в детстве дедушка ей рассказывал, что его дедушка был священником. Со змеями тоже в точку, но кто их не боится?

А вот с печенью — промашка. Но как она могла узнать о священнике?

— У меня никогда не болела печень. А прапрадедушка у меня, и правда, был священником. И змей я боюсь — это правда.

Инга ожидала, что сейчас Арина начнет убеждать ее, что сказанное — ни что иное, как иносказание, что болезнь печени окажется каким-нибудь там энергетическим поражением или чем-то вроде того, но Арина молча взяла с полки какую-то кассету и присела на корточки перед телевизором.

Он вполне вписывался в сюрреалистический интерьер странного помещения. Из мебели только три стула, тумбочка, забитая какими-то проводами, на которой стоял телевизор, и больничная кушетка, густо усыпанная битыми зелеными стеклами.

На полу, под ногами аскетической кушетки несколько бутылок из-под шампанского.

Стены казенного мрачно-синего цвета. С потолка свешивались какие-то маятники, колокольчики и прочая ерунда.

В темном углу комнаты, напротив двери, на длинной цепочке покачивался хрустальный шар.

По экрану пошли разноцветные волны. Через минуту волны превратились в густые облака.

— Пасмурно, однако, — не то в шутку, не то всерьез, закинув голову к небу, красивым, но, пожалуй, слишком высоким, почти женским голосом произнес высокий остроносый мужчина в распахнутом черном плаще, с длинными черными волосами. По всей видимости, это и был Адонис.

Инга подумала, что таинственный Адонис смутно кого-то ей напоминает. Но так и вспомнила, кого именно, Макса, или Дэвида Коперфильда, или кого-то еще.

— Да, работы предстоит много, — согласился Чурилов, на котором был надет какой-то потрепанный тулуп. — Приступим.

На заднем плане толпились какие-то люди. Их лиц не было видно. Странная парочка уставилась в небо. Дальше камера целую минуту показывала только облака.

— Кто это снимал? — поинтересовалась Инга. Вполне понятный профессиональный интерес.

— Я. Любительской камерой.

Облаков, между тем, действительно становилось все меньше.

Камера уже блуждала по вершинам деревьев. Зеленых, но эти двое тепло одеты. Значит, апрель, или май.

Посредине пустынного поля спиной друг к другу стояли Чурилов, похожий на сельского колдуна, и загадочный Адонис.

Да, чем-то похож на Макса.

— Кто этот Адонис?

— Адонис тоже маг, но не такой сильный, как папа. Но многому папа его уже научил.

— Разве можно этому научить? Если у меня, например, нет никаких сверхъестественных способностей.

Арина неопределенно усмехнулась, и ее лицо, изменившееся впервые за последние полчаса, стало вдруг поразительно похоже на лицо ее отца.

Инга снова перевела взгляд на экран. Облаков на небе почти не осталось. Несколько легких облачков, которые через минуту развеял ветер.

Люди на заднем плане принялись ликовать и аплодировать. Камера Арины пробежали по их лицам. Среди них были и совсем юные, и покрытые морщинами.

— Кто эти люди?

— Наши с папой знакомые, знакомые Адониса. Просто люди, которые увлекаются эзотерикой. А вот этот человек… — Арина остановила кадр. Крупным планом камера показала человека лет сорока с широким носом и соломенными волосами, подстриженными полукругом. — А этот человек — Повсекакий Меркулов.

— Повсе… кто, — Инга спросила совершенно серьезно, но получилось снова как будто с издевкой, но кто виноват, что у этого мага такое странное имя.

— Повсекакий, — серьезно повторила Арина. — Повсекакий Меркулов.

— Тот самый, который убил Аникшина?

Арина энергично закивала.

— Этот человек очень завистлив. Он ненавидит папу, ненавидит Адониса. И Аникшина он тоже ненавидел.

— Но за что?

— Не все маги одинаково сильны. Кое-что Меркулов, конечно, умеет. Но разогнать облака или вылечить человека от рака ему не под силу.

Примерно такой ответ Инга и ожидала услышать. Один шарлатан обвиняет другого шарлатана в шарлатанстве. Что ж… Хотя, вполне может быть, у Арины и в самом деле есть какой-то дар. Во всяком случае, про прапрадедушку священника она сказала чистую правду.

— Меркулов — маг-любитель, но хочет, чтобы его считали сильным магом. Он бывает на всех более или менее значимых эзотерических сеансах, но от этого он не станет посвященным.

— Значит, не каждый может стать посвященным?

Инга с удивлением отметила, что она уже без иронии вставляет в свою речь такие странными словечками как «посвященный» — «непосвященный». Арина же, напротив, как только речь зашла о конкуренции среди магов, перешла на язык склочной хозяйки какого-нибудь салона- магазина, без зазрения совести поливающей грязью другой, точно такой же магазин. Нет, сейчас Арина совершенно не напоминала жительницу Атлантиды.

Поле на экране, между тем, сменилось очертаниями той самой комнаты, в которой Инга разговаривала с Ариной.

На аскетической кушетке извивалась какая-то пожилая женщина. Чурилов, уже без тулупа, водил над ней руками.

Кушетка также была усыпана битыми стеклами.

— Эта женщина — йог?

— Нет, обыкновенная женщина… А это — папа изгоняет бесов.

В той же комнате на стуле перед телевизором, там, где сидела Инга, кричала, стонала, лаяла другая женщина, лет сорока. Чурилов водил над ней руками и приказывал кому-то выйти. Одержимая басила мужским утробным голосом, но рот ее оставался при этом закрытым.

— Из этой женщины я выгнал семь бесов, — появился в дверях Чурилов.

Инга все еще недоверчиво посмотрела на мага в третьем поколении.

— Хочешь сама полежать на стеклах? — лукаво прищурился маг.

— На этих?

— Раздевайся, — приказал маг.

— Как? Полностью?

— Зачем же мне полностью? Только до пояса.

Инга за секунду выбралась из пушистого белого свитера. Осталась в кофейной вельветовой мини- юбке. Больше снимать ничего не пришлось. Обладая упругой грудью, Инга с презрением относилась к бюстгальтерам, лишающим движения их естественной грации.

— Это обычное стекло?

Чурилов поднял с пола бутылку из-под «Советского», с невозмутимым видом разбил ее об осколки, устилавшие койку. Та же участь ждала другую бутылку из-под шампанского.

— Можешь потрогать, — Чурилов показал Инге пример и отдернул руку от свежего осколка: — Острые!.. Ну, ложись.

Инга медленно приблизилась к койке. Чурилов поднес ладонь к ее лицу.

— Смотри в центр ладони, и страх пройдет.

Пройдет, как же! Во всяком случае, не надо его показывать. Будет, конечно же, больно, но…

— Не сопротивляйся! — рассердился Чулилов. — Ни о чем не думай. Расслабься. Смотри в центр ладони.

Ни о чем не думать, ни о чем не думать, ни о чем не…

Инга почувствовала, как тело ее само опустилось на стекла.

— Видишь, это не больно…

Чурилов взял с тумбочки какие-то наушники, надел их на Ингу…

Голос Чурилова, шелест листвы, шум автомобилей за окном — все потонуло в однообразном гуле… Знакомом величественном гуле… Инга закрыла глаза и провалилась в бездонную пропасть, но падала почему-то не вниз, а вверх, и перед ней расступались бесчисленные галактики… Миллионы, миллиарды звезд…

Миллионы, миллиарды бесчисленных осколков…

Это совершенно не больно…

— Тише. Тише. Ты же на стеклах лежишь. Так осторожнее. Поднимайся.

Голос Чурилова вернул Ингу в странную комнату. Сидя на краю койки, Инга хлопала длинными не накрашенными ресницами. Над ней стояла Арина с камерой.

Инга стряхнула со спины мелкие прилипшие осколки. Невероятно, но царапин не осталось. Встала, взяла со спинки стула свитер и влезла в теплую пушистую вещицу так же быстро, как и скинула ее.

Зеленоватые осколки зловеще поблескивали.

— Неужели я, правда, лежала на них голой спиной?

— Не только лежала, а такое вытворяла!.. — усмехнулся Чурилов.

Инга испуганно захлопала ресницами. В памяти остались только звезды. Что же такого она вытворяла?

Арина нажала кнопку на пульте, и на экране появился профиль Инги и рука Чурилова в нескольких сантиметрах от ее лица, укладывающая девушку на стекла.

Волосы цвета «гранат» казались в полумраке комнаты красновато-каштановыми. В первую секунду, отметив, что профиль красиво очерчен, Инга не сразу узнала в красивой брюнетке себя. А узнав, решила, что надо бы сегодня же вечером придать несколько выцветшим волосам цвета «гранат» более темный оттенок «вишня».

Рука Чурилова летала над девушкой в наушниках, и она послушно поднимала и опускала руки, приподнимала голову, а потом вдруг начала извиваться на стеклах.

— Это какой-то особенный шлем?

Чурилов протянул Инга наушники.

— Самый обыкновенный. Чтобы не отвлекал лишний шум.

Инга повертела в руках черные наушники, и, не обнаружив в них никакого секрета, вернула их магу.

— А Меркулов может укладывать людей на стекла?

— Укладывать на стекла, наверное, может, — усмехнулся Чурилов. — Это на самом деле совсем не сложно. Достаточно хотя бы немного владеть гипнозом.

— А что вы еще умеете?

— Снимать порчу и сглаз, изгонять бесов, заговариваю на удачу. Вот сейчас приходил бизнесмен снимать приворот. Приворожила любовница, да так, что чуть не умер.

— Все это платные услуги?

— Чтобы что-то получить, надо что-то отдать, — философски заметил Чурилов, — что получаешь просто так, то так же быстро уходит. Закон взаимодействия энергий. Но если человек малообеспеченный, мы берем чисто символическую плату.

— А Аникшин тоже лечил за деньги?

— Не совсем правильно говорить «лечить за деньги», — вмешалась в разговор Арина. — Совершенно не обязательно человек за выздоровление должен отблагодарить мага деньгами. Это может быть банка меда, корзина яблок… Все, что угодно. Настоящие маги не назначают цену за свой дар, как назначает ее тот же Меркулов.

Так, понятно. Значит дело не только в зависти к более сильным магам, а вероятнее всего, в банальной конкуренции.

— Но как Меркулов мог убить Аникшина, если его не было на той пресс-конференции?

Чурилов покачал головой, а Арина с сожалением посмотрела на Ингу. Вид отца и дочери красноречиво говорил: до чего ж простодушны эти непосвященные.

— Чтобы убить человека, магу вовсе не обязательно находиться в том же месте, где его жертва, — терпеливо начал объяснять Чурилов. — Меркулов нанес Аникшину удар на расстоянии.

— Но если Меркулов слабый маг, а Аникшин сильный, то как же слабый маг может убить сильного, да еще и на расстоянии? И почему сильный маг не может защитить себя от энергетического удара слабого мага?

От эзотерических бесед у Инги начала идти кругом голова, и она то и дело с тоской бросала взгляды в окно, за которым лениво проглядывало сквозь облака холодное осеннее солнце.

Чурилов понимающе закивал головой.

— Это легко объяснить. Аникшин часто проводил эксперименты с ядохимикатами, но со змеей — в первый раз. Поэтому он не мог быть в этот момент абсолютно уверенным в своих силах, а это очень важно для мага. К тому же, может быть, еще на этой пресс-конференции было что-то, что отвлекло внимание Аникшина, вывело его из равновесия, — Чурилов испытывающее посмотрел на Ингу, и от этого взгляда в ее памяти всплыл ядовито-зеленый пиджак Шевердина. — В таком состоянии очень легко нанести человеку энергетический удар. А результаты экспертизы, скорее всего покажут: отравление ядом. Не важно каким. Но никакого отравления не было бы, если бы в этот момент Аникшину не нанесли энергетический удар.

В дверь осторожно постучали.

— Да! — зычно отозвался Чурилов.

— Василий Григорьевич, там к вам женщина с ребенком. Что ей сказать?

На пороге возник тот самый Адонис, который разгонял облака. С интересом посмотрел на гостью, плавно, как будто позировал перед камерой (видимо, Арина их к этому приучила), облокотился на дверной косяк.

— Скажи, что я сейчас освобожусь…

— Ну что же, — поднялась Инга. — Спасибо за комментарии. Кстати, вы не подскажите, как найти этого Меркулова.

Арина быстро вырвала из какого-то блокнота листок, набросала на нем адрес и протянула его Инге:

— Меркулов — президент этого клуба…

8

Смог в редакции сгустился. Светка все так же, бессмысленно глядя в монитор, дымила сигаретой.

В другой компьютер уткнулась Алиса, с видом полного безразличия ко всему происходящему вокруг раскладывала пасьянс.

— Привет!

— Ну как?

Обе обрадовались появлению Инги.

Ответив «привет» Алисе, Инга достала из внешнего кармана красной сумки листок с адресом Меркулова, тожественно прочитала:

— Президент общества прикладной психологии «Третий глаз» Повсекакий Меркулов. — Менее торжественным голосом добавила. — Убийца Аникшина. Маразм!

— А почему Чурилов думает, что убийца — этот безумный президент? — захлопала ресницами Светка.

— Ясновидящие, — развела руками Инга. — Он и его дочь.

— Да, да, у него есть дочь. Красивая такая девушка, высокая, — Светка недовольно покосилась на Алису. — Кажется, ее зовут Алина.

— Арина. Эта Арина предсказала мне интересные вещи, — усмехнулась Инга. — И, как ни странно, она угадала, что я боюсь змей, и что мой прапрадедушка был священником.

— Твой прапрадедушка был священником? — Светку почему-то больше удивил сам этот факт, а не то, что каким-то образом его узнала (или угадала?) Арина. — А змей я и сама боюсь. Прямо так и сказала: «Твой прапрадед был священником»?

— Ну, не совсем так. Сказала: «У тебя в роду был священник».

— Ну мало ли кто у кого был в роду, — Светка задумчиво выпустила вверх струйку дыма. — Если хорошо покопаться, у каждого из нас в роду были и священники, и убийцы.

— А если покопаться еще лучше, — оторвалась от компьютера Алиса, — то у всех у нас одни прародители, Адам и Ева, и сколько с тех пор поколений было… И попробуй узнай, кто там был у тебя в роду. Ты вот хоть знаешь, кем был твой прапрадед. А многие и этого не знают.

Светка смерила Алису испепеляющим взглядом и, с наслаждением пустив струйку дыма в сторону некурящей соперницы, повернулась к Инге:

— А что еще она говорила?

— Еще сказала, что у меня проблемы с печенью, но это неправда.

— Ты точно в этом уверена? — почему-то Светка вдруг встала на сторону Арины. Но, наверное, если бы Арина и это угадала, Светка сказала бы, что это тоже совпадение. «Если хорошо покопаться, у каждого из нас каких болезней только нет!» Так бы и сказала.

— На сто процентов.

— Ни в чем нельзя быть уверенной на сто процентов, — снова поддержала Светку Алиса и снова получила за это негодующий взгляд больших темных глаз. — Может быть, у тебя болит печень, но ты об этом не знаешь?

— Как это болит, но я не знаю? А кто знает? Пушкин? Арина Родионовна?

— Арина, как ее там, Васильевна, — Светка потушила окурок, покачивая бедрами, проплыла мимо Алисы, включила чайник. — Инга, а если правда… Три совпадения — это уже не просто совпадения. Почему бы тебе не сходить к врачу?

— Почему бы тебе не стать вице- президентом общества «Третий глаз»?

Алиса одобрительно захихикала, соглашаясь тем самым, что место вице-президента общества «Третий глаз» и второй жены Повсекакия Светке подходит гораздо больше, чем место заместителя редактора газеты «Криминальная хроника» и второй жены Балоцкого.

— У меня нет времени ходить по врачам, тем более, что у меня ничего не болит.

Но, похоже, довод «ничего не болит» Светке не показался убедительным.

— Сделай томографию. Это недолго. Центр медицинской профилактики виден из окна.

Чайник тихо присвистнул.

— Чай будешь?

Предложение, естественно, относилось исключительно к Инге и никоим образом к Алисе, и принять его означало встать на сторону «против Алисы».

— Нет, сейчас надо позвонить, — Инга тяжело вздохнула, — родным Аникшина.

Благо, перед своим последним концертом он успел раздать журналистам визитки. На розовой матовой бумаге два телефона, домашний и мобильный, и четыре слова Сергей Александрович Аникшин, парапсихолог.

Трубку взяла женщина.

Услышав хрипловатое «Алло», Инга нервно сжала трубку. Наверное, мать. Как разговаривать с ней в такую минуту?

— Алло. Здравствуйте. Вас беспокоят из редакции газеты «Криминальная хроника». Я могу поговорить с кем-нибудь из близких Сергея Аникшина.

— Я его жена.

— Простите, что беспокою вас в такой момент, и примите мои соболезнования. Я журналист криминальной газеты. Мы пытаемся восстановить истинную картину происшедшего. Скажите, я могу к вам подъехать, разумеется, когда вы будете готовы поговорить со мной?

— Подъезжайте завтра. В половине первого. Похороны начинаются в двенадцать. Я живу прямо напротив кладбища, — женщина произносила слова отрывисто и четко.

Инга записала на перекидном календаре адрес, который назвала жена Аникшина и, положив трубку, аккуратно вложила вчетверо сложенный календарный листок за прозрачную обложку красной записной книжки.

«В половине первого. Похороны начнутся в двенадцать». Ровно полчаса на погребение супруга. Но, конечно, это ничего не значит. Просто, когда живешь по соседству с могилами, смерть становится обыденностью. Или у нее, так же как и у Аникшина, особый, эзотерический взгляд на смерть…

9

В салоне пахло апельсинами. Цитрусовый парфюмерный запах смешивался со специфическими запахами красок и лаков для волос, с дымящимся кофе и почему-то напоминал о Новом годе.

Руслан порхал вокруг кресла, болтая что-то о предстоящем юбилее салона, о моде, о погоде, обрывая фразы на полуслове и время от времени мурлыкая легкие эстрадные мотивчики.

Можно просто закрыть глаза и ни о чем не думать.

— Так, последний штрих, — пропел Руслан, пританцовывая вокруг Инги, и с легкостью, достойной примы-балерины, нанес гель на отдельные пряди блестящих, как гранаты, только что окрашенных и подстриженных стильными перьями волос.

Инга не без удовольствия посмотрела в зеркало. Отражение улыбнулось с полным осознанием того, какое страшное оружие женская красота. Да, пожалуй, вишневый цвет еще лучше, чем малиновый. Руслан тоже остался доволен результатом и тихо мурлыкал в такт мелодии.

Не зря считается, что геи — лучшие парикмахеры.

В сексуальной принадлежности Руслана было невозможно усомниться. И дело даже не в павлиньей манере одеваться и прическе — искусно тонированный осенними оттенками «ершик». Просто, общаясь с Русланом, женщина каким-то шестым чувством ощущает, что он такой же, как она, и, может быть, даже женственнее.

— Супер! — одобрил Руслан, снимая с плеч Инги голубую накидку из непромокаемой ткани.

Подниматься с удобного парикмахерского кресла не хотелось. Так приятно среди праздничных ароматов под легкую музыку доверить свою голову ловким рукам Руслана и не думать ни о гремучих змеях, ни об экстрасенсах- убийцах…

Из состояния нирваны Ингу вывел звонок мобильного телефона.

— Я уже возле гостиницы, — сообщила сестра тоном, который можно было понять как «давай, поторапливайся».

Ровно в семь Инга была у «Октября».

Ксюша, конечно, как и следовало ожидать, не подвела.

С распущенными волосами, в коротком темно- синем (этот цвет ей очень идет) платье- стрейч и черной лаковой укороченной курточке Ксюша нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

Инга издали помахала младшей сестренке рукой.

— Жду тебя уже десять минут.

— Кто тебе виноват? Мы же без пяти договаривались… Вот возьми, — Инга сунула в руки сестры фотоаппарат. Та послушно повесила его на шею:

— Опять придется играть роль начинающего фотокорреспондента?

— Только не кричи, пожалуйста, об этом на всю гостиницу…

10

— Барышни, вы к кому? — заволновалась вахтерша, увидев, что сестры направляются прямиком в кабинет директора.

— Мы из газеты, — на ходу объяснила Инга. — Встреча оговорена.

— Григорий Отарович ничего не говорил, — заволновалась вахтерша.

Дверь директорского кабинета распахнулась, на пороге возник сам Долидзе. Застегнутый на все пуговицы плащ придавал еще большую респектабельность полной фигуре его обладателя. Под мышкой Долидзе сжимал папку. Вид директора говорил о том, что он, явно, не собирался возвращаться.

Долидзе остановил восхищенный взгляд на блондинке и сделал шаг назад.

— Не беспокойтэсь, Марья Сергеевна, это ко мне. Вы корреспонденты?

Сестры энергично закивали.

— Извинитэ, замотался совсем, — Долидзе помог Ксюше освободиться от курточки, и, водрузив ее на вешалку, принялся расстегивать свой молочного цвета плащ. — Гости из Гэрмании приехали. По приглашению губернатора. А тут этот ненормальный со своей змеей. Нэмку напугал до полусмэрти. Она двэрь номэра открыла, а там ползет… Вы из одной газеты? Простите, забыл какой…

— Да. «Криминальная хроника». Меня зовут Инга. А это Ксения.

Ксюша улыбнулась, слегка наклонив голову.

— Наш внештатный фотокорреспондент…

— Нет, нет, не надо меня фотографировать, — запротестовал грузин. — Только фотографии моей сейчас в газете не хватало.

— Хорошо, не будем фотографировать, — с легкостью согласилась Инга.

— Что вас интересует?

— Люди, которые остановились в вашей гостинице накануне несчастного случая.

Долидзе понимающе кивнул, уверенно набрал телефонный номер, поднес к уху черную телефонную трубку:

— Коля, зайди ко мне. Здэсь у меня журналисты из…

— «Криминальной хроники», — подсказала Инга.

— Из газеты «Криминальная хроника». Интересуются, кто у нас останавливался накануне… Ну ты понимаешь.

Судя по тому, что вопросов от Коли не последовало, он все понял.

Как выяснилось через минуту, Коля оказался Николаем Сергеевичем Калининым, администратором гостиницы, человеком лет сорока, лысоватым, средней комплекции.

Администратор раскрыл толстую книгу, журнал учета. Инга торопливо раскрыла видавший виды толстый блокнот с красным автомобилем на обложке и женским лицом с неестественно яркими кошачьими зелеными глазами. Авторучка с несколько погрызанным колпачком служила одновременно и закладкой. Инга недовольно покосилась на сомнительный колпачок, но выбора не было.

— С начала месяца раз… два… три… Тринадцать человек. Роковое число, — глупо усмехнулся администратор. — Шестеро — делегация из Виттена. Завтра уезжают. Емец Андрей Петрович — первого — шестого октября. Горякина Марина Викторовна — седьмого — девятого октября. Аникшин Сергей Александрович — снял номер восьмого октября. Еремеевы Александр Анатольевич и Полина Федоровна — сняли номер восьмого… Вчера снял номер Пахомов Евгений Иванович. Кто снял номер сегодня — читать?

Инга кивнула.

— Куприяновы Владимир Владимирович и Ирина Александровна.

Инга на всякий случай записала все фамилии в блокнот.

— Что-нибудь нужно еще от меня? — администратор захлопнул толстую темно-синюю книгу.

Долидзе вопросительно посмотрел на Ингу, перевел взгляд на Ксению.

— Нет, больше ничего. Спасибо.

— Спасибо, — повторила Ксюша.

Администратор тихо закрыл за собой дверь.

— Значит, никто в гостинице не знал, что этот человек пригласил журналистов?

— Я нэ могу сказать, знал ли кто-то в гостинице, но то, что никто из персонала гостиницы нэ знал, в этом я нэ сомневаюсь, — сверкнул глазами грузин. — Зачем мнэ лишние проблемы? Я вообще не люблю иметь дело с прэссой. Разве что с такими красивыми дэвушками.

— А никто из людей, остановившихся у вас в октябре, не показался вам подозрительным? — снова попыталась Инга задать вопрос, который уже задавала по телефону.

— Вы знаетэ, Инга, как ваше отчество…

— Николаевна.

— Инга Николаевна… Мы здэсь нэ за кэм нэ наблюдаем. Кто же знал, что случится такое?

Когда Долидже горячился, его акцент становился более заметным. Григорий. Значит, нечистокровный грузин. Хотя, какая разница? Да, надо купить новую авторучку. Посолиднее. Инга снова недовольно посмотрела на потрепанный кончик авторучки и захлопнула блокнот. Весьма своевременно, потому что Долидзе уже бросал тоскливые взгляды на настенные часы, всем своим видом показывая, что его ждут в другом месте. Инга, в свою очередь, поняла, что больше из Долидзе вряд ли что-нибудь удастся вытянуть. Тем более, что младшая сестренка вместо того, чтобы подключиться к разговору, мысленно уже вытягивает ноги на показах коллекций Зайцева или Юдашкина, а то и D @ G.

— Спасибо за интервью, — Инга решительно застегнула молнию на сумке.

— Надеюсь, вы услышали то, что хотели.

Инга кисло улыбнулась. Журналистка рассчитывала, что ей удастся больше вытянуть из Долидзе.

— Приходите еще, — Долизде помог Ксюше надеть курточку, снова окинул блондинку восхищенным взглядом:

— До свидания.

— До свидания, — широко улыбнулся грузин, застегивая пуговицы на молочном плаще.

Попрощавшись с вахтершей, девушки выскользнули в осеннюю прохладу.

Вечер был бы, пожалуй, довольно теплым, если бы не порывы северного ветра.

Какое-то время сестры шли молча.

— По-моему я ему не понравилась, — вздохнула, наконец, Ксюша и тут же сделала утешительный вывод. — Наверное, у него плохой вкус.

— Не думаю, что мужчине даже с самым плохим вкусом может не понравиться голубоглазая блондинка с длинными стройными ножками, особенно если этот мужчина — грузин… Но, конечно, если постоянно молчать и смотреть исподлобья…

— Может быть, я еще должна была взять за тебя интервью, а потом еще и статью самой написать?…

Ксюша была права. И Инге осталось только вздохнуть:

— И все-таки мне показалось, он что-то не договаривает. Может быть, даже он и разрешил Аникшину провести эту пресс-конференцию, но, скорее всего, все-таки не предполагал, чем она может обернуться. Странно, что он не предложил нам по чашечке кофе. Мог бы пригласить и в бар, тем более, что бар есть в гостинице. Там бы мы точно его разговорили. И вполне мог бы поинтересоваться, в какую нам сторону. Тем более, что он куда-то торопился, и наверняка, он на машине.

— А если он едет к любовнице? Он все равно должен был взять нас с собой?

— Н-да, — протянула Инга.

Четверг

11

Трудно найти более неприятную вещь, чем вставать в пять утра, особенно для ярко выраженной совы. Среди знакомых Инги почти не было жаворонков. А многие ее знакомые (разумеется, тоже совы) вообще не верили в существование жаворонков. Даже почти компетентный психолог Ксюша и та считала, что жаворонки — это всего-навсего те счастливые совы, которые имеют возможность спать днем.

А особенно жутко просыпаться в холодное октябрьское утро, когда ветер, успевший за ночь сойти с ума, вырывает из рук серо-голубой зонт и почти серьезно грозит поднять вместе с этим самым зонтом над землей.

И уж совсем неприятно ехать в такую мерзкую погоду на другой конец города, на автовокзал, в полусне стоять в пусть не длинной, но все-таки очереди за билетом.

Но хуже всего то, что с утра заложен нос и першит в горле. Не следовало, конечно, идти сначала к Руслану, а потом с непросохшими еще волосами мчаться на интервью. Но откладывать визит в салон еще на неопределенное время тоже было уже невозможно.

Ну что ж, зато теперь она, Инга Иволгина, золотое перо газеты «Криминальная хроника» предстанет перед злодеем Меркуловым во всей своей убийственной красоте.

А моросящий липкий дождь и безумный ветер — неприятно, конечно, но, вероятнее всего, не смертельно.

У не подъехавшего еще «Икаруса» уже выстроилась очередь. Недовольно зевая, Инга увеличила собой ее хвост. За ней вскоре выстроились еще человек десять мазохистов, которые, дрожа от холода, тоже ехали куда-то с утра пораньше.

Наконец, триумфально подъехал грязноватый автобус и, оказавшись в его пахнувшем бензином салоне, Инга с наслаждением опустилась на мягкое сидение у окна. Хоть в этом повезло сегодня утром!

Теперь два с половиной часа можно смотреть, как за окном мелькают дома и деревья и радоваться тому, что от дождя отгораживает невидимая стена, и капли, бессильно ударяясь о стекло, становятся похожими на расплывшиеся запятые.

Инга раскрыла детектив в черно- белой красной мягкой обложке с алой губной помадой, пистолетом и двумя одинаковыми женскими профилями с алыми губами. И соответствующее алое название: «Тень Элизабет».

Автор — какая — то Анна Перл, и героиню тоже зовут Анна.

Вот уже неделю Инга не могла сдвинуться с шестнадцатой страницы, на которой, между тем, динамично разворачивалась интригующая завязка. Некая Анна, москвичка, только что сделала пластическую операцию, чтобы быть точной копии француженки Элизабет, жены миллионера. Но, о ужас, губы москвички Анны (для сходства с парижской светской львицей пришлось их накачать силиконом) приняли несколько неестественную форму. С отчаяньем глядя в зеркало, она звонит какому-то Артуру, который когда-то служил у этого самого миллионера и заварил всю эту кашу с «двойниками».

— Вот ведь погода сегодня…

Блондинка с короткой стрижкой в черном пеньюаре, ее отражения в трюмо, гипнотизирующий голос Артура и запах каштанов растаяли.

Рядом с Ингой сидела пожилая женщина, одетая так, что если не задаваться специально целью, запомнить, во что она одета, то ни за что не запомнишь.

— Да, погода, неважная, — неохотно отозвалась Инга, искоса поглядывая на попутчицу.

Сразу видно, из тех, кто любит поговорить — не важно, о чем, и даже не важно, с кем. Иногда такие женщины просто находка для журналиста криминальной газеты. В ненавязчивой беседе в автобусе или пригородной электричке может рассказать много интересного.

Но сейчас Инга предпочла бы, чтобы рядом оказался молчаливый интеллигент и, желательно, тоже с какой-нибудь увлекательной книжкой.

— А что делать? Ехать всем надо. Я вот к сыну ездила. Соседку просила за кошками посмотреть. У меня три кошки. Соседка у меня хорошая, накормит, а все равно переживаю, мало ли что.

Инга вздохнула и попробовала читать дальше.

— Сын у меня хирург, и внук в медицинском учится. А вы, наверное, тоже, студентка? — вдруг обратилась к Инге на «вы» попутчица.

— Нет.

Неопределенное «нет» только разожгло любопытство навязчивой попутчицы.

— Нет? — почему-то удивилась она. — Такая молоденькая и уже работаешь?

— Мне уже двадцать два, — Инга положила билет на автобус на ту же шестнадцатую страницу, захлопнула книжку. Придется вернуться к парижским каштанам попозже.

— Моему внуку двадцать один. Парень есть?

— Да. Есть, — поспешно закивала Инга, прежде чем женщина начала заочно сватать ее за внука-студента.

— По делам едете?

Инга кивнула.

— У меня вот невестка, менеджером работает, тоже все время по командировкам. Вы, наверное, тоже менеджер?

Инга усмехнулась. По всей видимости, ее случайная знакомая задалась целью во что бы то ни стало выяснить как можно больше фактов из ее биографии.

— Нет, я журналист.

— Журналист? — еще больше оживилась попутчица. — А вы случайно не по поводу экстрасенса, ну того, который с собой покончил…

— Аникшин?

— Он самый.

Да уж, история эта наделал много шуму, но почему эта женщина с такой уверенностью говорит, что…

— А почему вы думаете, что он покончил с собой?

Попутчица, явно, осталась довольна эффектом, которые ее слова произвели на молодую журналистку.

— Нельзя так о покойниках, но нехороший был человек.

— Вы его знали?

— Его — нет. Внучка моей соседки, Анечка… Беленькая такая девочка, на тебя похожа… Совсем молоденькая… Этот негодяй Аникшин, — женщина понизила голос, — развратил девочку. Родители хотели в суд подать за изнасилование. А она взяла и вены себе порезала. Еле спасли. И родителям сказала: тронете его хоть пальцем, покончу с собой. Раньше такая послушная девочка была, а как связалась с этим Аникшиным, из дома пропадать стала… А зимой флакон таблеток выпила. Опять скорую помощь вызывали. Аникшин этот девочку в какую-то секту самоубийц заманил. Родители Анечки говорят, есть такая секта. Вот и смерть ему такая.

Да уж… Стоило отложить книжку в сторону. Тем более, что в гостинице, наверняка, все равно будет нечем заняться. Можно будет с чистой совестью вернуться к парижским каштанам.

Правда, больше попутчица ничего интересного не рассказала. Только с жаром повторила несколько раз «сволочь» в адрес Аникшина и во всех подробностях поведала Инге о всех добродетелях своего внука. О том, что он не пьет и не курит, по ночным клубам не лазает. Сидит дома, книжки читает. В общем, редкий зануда.

Зато случайная знакомая дала адрес той самой Анечки. Наверняка она знает много интересного об этом Аникшине. Вот только вряд ли расскажет. А вот ее родители, если, конечно, правильно начать разговор, не поскупятся на подробности.

12

Уютный районный город встретил Ингу все тем же моросящим липким дождем. Октябрь, распластавшийся на небе, как гигантский спрут, и сюда проник своими щупальцами. Как будто она снова вернулась в ту же точку, откуда выехала два с половиной часа назад.

Так же вяло тянутся потоки прохожих и держат разноцветные зонтики над головами и от этого напоминают муравьев, несущих странную поклажу.

Такие же дома, странно соседствующие старые одноэтажные домики и многоэтажки. И те, и другие — приглушенных оттенков, которые кажутся особенно бесцветными в тусклый октябрьский день.

У входа в магазин продавали цветы. Инга выхватила взглядом из красных, белых и желтых роз, белых лилий и хризантем, две бардовые розы.

Две бардовые розы — похоже, это знак! Надо ехать на кладбище.

Дом Аникшина, зеленый, одноэтажный, с низеньким забором и громоздкими воротами, Инга увидела сразу.

Путь от открытых ворот до кладбища был усыпан гвоздиками и еловыми ветками. Когда-то кто-то Инге говорил, что наступить на такой цветок или веточку — плохая примета.

Гвоздики и еловые ветки вывели Ингу к еще не засыпанной могильной яме.

Инга остановилась. У гроба, опустив головы, стояли две женщины. Одна, на вид около тридцати пяти — в черном платке. Другая, лет сорока с лишним, с черной повязкой вместо платка, единственная из всех держала в руке раскрытый зонт, сюрреалистическим желтым пятном возвышавшийся над могилами. Двое из четверых мужчин, явно, могильщики. Еще один, в длинном черном плаще, скорее всего, муж женщины с сюрреалистическим зонтом. Вторая, конечно же, жена Аникшина. Самый молодой мужчина, в джинсах и черном пальто, наверное, брат Аникшина или кого-то из этих людей, сопровождающих его в последний путь. Чуть поодаль, отгороженные нескольким могилами, за похоронами наблюдали две девушки, обе без платков, с длинными распущенными волосами — одна русоволосая, другая — брюнетка.

Лиц на таком расстоянии не видно… Но без сомнения, обе пришли не просто из любопытства.

Вот и все… Инга вздохнула. Похороны человека, смерть которого наделала столько шума, собрали всего девять человек, двое из которых — могильщики и один — журналист областной криминальной газеты.

Все молчали. Лениво моросил дождь. Говорят, когда хоронят хорошего человека, идет дождь. Плачет небо… Но как же тогда история с Анечкой? Или дождь идет, когда хороший человек умирает… Но и позавчера тоже моросил дождь. Да и вообще не известно еще, что там было с Анечкой, и было ли что-то вообще… Да и умер во вторник не только Аникшин… Конечно же, все это всего лишь суеверия…

Могильщики медленно опустили крышку гроба. Женщина помоложе зарыдала. Мужчины опустили головы ниже.

Привычным движением один из могильщиков ударил молотком по гвоздю с таким же спокойным выражением лица, как будто вколачивал гвоздь в стену, чтобы повесить картину.

Инга перевела взгляд на бардовые мокрые розы в своих руках. Две свежие розы как символ Вечности… Нет, просто два красивых темных бутона. Никаких символов!

— Это ты его убила!

Длинноволосая брюнетка сорвалась с места. Несколько безумных прыжков, и она подскочила к женщине с зонтиком, и прежде, чем та успела понять, что происходит, вцепилась ей в волосы.

— Дрянь! Идиотка! Ненормальная! — женщина оттолкнула девушку зонтом.

Та вцепилась в зонт с такой силой, что упала вместе с ним и чуть не соскользнула в могилу.

— Ненавижу тебя! — девушка заплакала. — Сука! Это ты убила его!

Грязной рукой девушка провела по лицу, пытаясь вытереть слезы.

На щеке остался грязный след.

Эти безумные глаза, болезненного цвета кожу и волосы, заплетенные в мелкие косички, издалека смотревшиеся как просто длинные распущенные волосы, Инга вспомнила в первую секунду. Так же, в первую секунду, они врезались ей в память два дня назад, на той безумной пресс- конференции.

— Я сейчас вызову милицию, — перестала плакать женщина в черном платке.

— А ну убирайтесь отсюда! — резким движением поднял девушку мужчина в черном плаще.

— Марина, пойдем отсюда, — подбежала к брюнетке светловолосая девушка. — Она еще получит свое, — с ненавистью повернулась к женщине, которая стояла теперь уже без зонтика и презрительно смотрела на обеих девушек.

— Пошли отсюда!.. — процедила она сквозь зубы. — Проститутки!

— Кто проститутки? Мы проститутки? — девушка с афрокосичками отчетливо выкрикивала каждое слово. — Ты! ш-шалава!

Теперь женщина первой вцепилась ей в волосы, обе снова оказались на земле, у самого края могилы.

— Прекратите! — вмешался могильщик, мужчина лет сорока с бесцветными серыми волосами. — Не забывайте, где находитесь!

Грязный желтый зонт со сломанными спицами опрокинуло ветром в могилу. Второй могильщик, внешне очень похожий на первого, спрыгнул за ним в яму. Женщина помоложе снова зарыдала.

— Давайте, катитесь отсюда! — подтолкнул сразу обеих девушке к кладбищенской дорожке молодой человек в черном свитере.

— Убери свои руки, урод! — не могла успокоиться брюнетка.

— Ты тоже с ними? — остановил молодой человек взгляд на Инге.

— Нет, нет…

Инга замолчала. Не объяснять же в такой момент, что она приехала по делу. Да и не стоило вообще заглядывать на кладбище. Но что теперь сожалеть, тем более, что здесь ей открылось нечто весьма интересное… Вот только что означает эта сцена?

И кто эти девушки? Инга обернулась. И странно, почему девушка с афрокосичками не узнала журналистку с волосами экстремального цвета, которая была на той самой пресс-конференции? Правда, волосы сейчас уже не такого кричащего оттенка, да и при пасмурной погоде, наверное, кажутся совсем темными… Впрочем, в такой момент, конечно же, могла и не узнать, тем более, что девушка, судя по внешнему виду и неадекватному поведению, вполне может оказаться наркоманкой.

Инга ни раз общалась с наркоманами, а год назад даже делала репортаж «Семь дней из жизни наркоманов». У всех этих ребят, в компании которых она провела неделю, был такой же, как у этой девушки, ничего не выражающий взгляд, в котором сквозил разве что страх.

Вот только что связывало этих девочек и Аникшина? Неужели случайная попутчица сказала правду? Может быть, даже та, вторая девушка, и есть та несчастная Анечка… Какой у нее взгляд, Инга не успела заметить, но решила, что, скорее всего, такой же, как у девушки с афрокосичками.

Подружки удалялись, сгибаясь от ударов молотка (могильщики продолжали свое дело). Девушка с афрокосичками громко рыдала. Светловолосая, всхлипывая, ее утешала.

Женщина лет сорока (видимо все-таки она — жена Аникшина) стояла с плотно сжатыми губами и ничего не выражающим лицом. Дождь стекал по ее щекам, напоминая слезы. А может быть, она плакала на самом деле.

Но лицо ее сохраняло все то же непоколебимое выражение, даже когда могильщики начали опускать гроб в яму.

Вряд ли любящей жене в такой момент удалось бы сохранить спартанское хладнокровие, будь она хоть тысячу раз посвященная, хотя, конечно, каждый переживает горе по-своему.

К низенькому памятнику поставили большой венок, жена Аникшина воткнула в могильную землю букетик искусственных ирисов.

Ветер шумел в вышине, шуршал вершинами сосен. Иголки падали на свежую влажную могильную землю, и уже слегка присыпали могилу.

Жена Аникшина молча смотрела на черно- белую фотографию на памятнике, потом вдруг резко повернулась и заметила Ингу.

С вызовом посмотрела прямо в глаза, наверное решила, что перед ней еще одна соперница, но тут же перевела взгляд на две бардовые розы…

Догадалась:

— Вы, наверное, корреспондент…

— Да, да, — Инга положила розы к памятнику. — Это вам я вчера звонила?

— Да, — женщина направилась к дому

— Примите мои соболезнования. Я должна была подойти к половине первого… — Инга не знала, как вести себя в такой ситуации, но жена Аникшина понимающе кивнула. — Ничего… Пойдемте в дом.

На поминки Аникшина пришли еще две старушки-соседки.

— Вот ведь как… был человек, и нет человека, — приговаривала одна из них, обгладывая куриную ножку.

— Надо же… такой молодой… — повторяла другая.

Больше на поминки не пришел никто. Ни одного посвященного. Странно… Женщина лет тридцати пяти оказалась сестрой Аникшина. Та же неопределенность черт лица, но, может быть, именно из-за этого и не скажешь на первый взгляд, что похожи.

Совсем другое дело — жена Аникшина, яркая, но некрасивая брюнетка, с очень бледным лицом. Родные Аникшина и старушки называли ее Светлана, но при этом казалось, что обращались к кому-то другому, настолько жене Аникшина не шло ее имя. Пожалуй, если бы не чрезмерная худоба, ее можно было бы назвать привлекательной. Конечно, если правильно подобрать макияж и одеть со вкусом. Но безжизненное лицо со впалыми щеками в сочетании с большими глазами и довольно крупным носом с легкой горбинкой казалось немного мистическим. Волосы с проседью подстрижены под каре. По всей видимости, Аникшина даже не пыталась закрасить седину. Да, наверное, именно такие женщины и становятся женами экстрасенсов.

Мужчина постарше оказался мужем сестры Аникшина. Молодой человек — его младший брат. Довольно симпатичный. Красивые, пожалуй, даже слишком правильные черты лица. Немного высокомерия — и он превратился бы в стандартного слащавого красавчика. Не спасли бы и ямочки на щечках.

Да уж, как раз подходящий момент, чтобы восхищаться ямочками! Тем более, и Макс в другом городе. Весьма кстати. Нет, до Макса парню с ямочками на щечках, конечно, далеко. Инга снова перевела взгляд на жену Аникшина, и затем на большие позолоченные настенные часы с вензелями напротив. Двенадцать пятнадцать.

Просторная комната с большим раздвижным столом, по всей видимости, служит гостиной. Темно- зеленая тройка — диван и два кресла, телевизор в углу. Люстра в форме полусферы. Однотонные салатные обои.

На стене — одна-единственная картина. На переднем плане — пески и скалы. А вдали, как остров в безбрежном океане, — таинственный сиреневый лес, манящий и пугающий. Странный инопланетный пейзаж.

В таком помещении хорошо медитировать. Ни ковра, ни паласа. Инга терпеть не могла ковры и паласы, но в этой комнате, явно, чего-то не хватало для уюта. Может быть, цветов? Да, и еще каких-нибудь мягких безделушек, вроде тех говорящих сердечек и поющих медвежат, которые обожает дарить Макс. Но, наверное, в квартире, где вместо кошечки держат гремучую змею, это выглядело бы, по меньшей мере, наивно. А может быть, здесь есть еще одна гремучая змея, и возможно, даже не одна. Инга невольно поежилась, так ярко воображение нарисовало ей змею, выползающую из-под дивана, на котором она сидит.

Ровно в половину первого Светлана встала из-за стола, кивнула Инге: «Пойдемте».

Светлана провела Ингу на кухню, идеально чистую, несмотря на то, что накануне в доме готовилось много еды. Кухня выдержана в том же минималистском стиле, что и гостиная. На окнах белоснежные шторы, стирильные, как в больнице. На столе, застланном голубой клеенкой в белую клетку стояла только пустая, чисто вымытая майонезная банка.

Два стула напротив друг друга. Плита. Навесной шкафчик с тарелками. Ничего лишнего, никаких тряпочек — салфеточек, которые Инга тоже ужасно не любила.

Вдова достала пачку сигарет, протянула Инге:

— Курите?

Инга потянулась было за сигаретой, но вспомнила, что бросила курить и отдернула руку.

— Нет, спасибо.

Достала из большого видавшего виды темно-коричневого кожаного рюкзака маленький цифровой диктофон, блокнот и новую авторучку.

Инга включила диктофон.

Светлана затянулась сигаретой.

— Его все ненавидели, что и говорить. Все эти шарлатаны. Даже на похороны никто не пришел.

Женщина в черной повязке горько усмехнулась.

— Кто, например?.. — осторожно начала Инга.

Похоже, то, что вчера говорил этот чудак Чурилов, — не такой уж и бред.

— Да все, кого ни возьми… — покачала головой Аникшина.

Инга понимающе покачала головой, вопросительно глядя на вдову.

Светлана затянулась сигаретой и продолжила:

— Тот же Меркулов…

— Меркулов? Кто этот Меркулов?

— Есть у нас такое общество шарлатанов. «Третий глаз» называется. Меркулов — его председатель… нет, — снова горько усмехнулась Светлана. — Президент…

— Ваш супруг в этом обществе не состоял?

Неожиданно Светлана рассмеялась. Смех, печальный и жуткий, расползся по дому, перешел в плач.

— Простите, — размазала вдова слезы по лицу.

Затянувшись сигаретой, Светлана продолжала.

— Было бы очень смешно, — и снова странно усмехнулась.

— А почему вы считаете, что Меркулов ненавидел вашего супруга?

— Да потому что Меркулов постоянно ходил на все его сеансы, все пытался узнать, в чем секрет «фокуса». А секрета- то никакого не было, яд на него на самом деле не действовал — и все. И потом… у мужа было много людей, которых он лечил. Каким-то образом Меркулов узнавал их телефоны, звонил им, говорил, что будто — бы Сережа — шарлатан, или, как он его называл, «фокусник». Это они сами потом рассказывали.

— Скажите, Светлана, а вы тоже… — Инга закашлялась. Точно простуда! — посвященная?

Вдова встала, подошла к окну. Из окна было видно кладбище.

— Боже упаси! С тех пор, как Сережу ударило молнией, его уже трудно было назвать нормальным человеком. Может быть, кому-то он и помогал, но жить с ним под одной крышей стало просто невозможно.

Светлана вернулась за стол, бросила окурок в майонезную банку.

— Почему?

Бестактный вопрос, конечно… Но, похоже, Светлана даже ждала его, а вернее, любой возможности выплеснуть боль.

— Он постоянно повторял, что мне его не понять. Где уж там! А раньше мы друг друга понимали, можно сказать, с полуслова. В последнее время он часто кричал на меня, пару раз даже ударил. За лечение он денег не брал, разве что если кто очень настаивал, или если продукты кто принесет. Но продукты у нас и свои есть. Огород во дворе, кролики… А не работал он уже года два. Как ушел с комбината, так и не пытался устроиться на работу. Я ему: «Хватит сидеть у меня на шее». Я пекарем в булочной работаю. А он мне: «У меня дар». Вот и все.

— Н- да… Как вы думаете, Меркулов способен на убийство?

— Нет, — уверенно замотала головой Светлана. — Если поговорите с этим человеком, поймете… На мелкие подлости, да, на это он способен… Но на убийство… Нет… Это подленький, но трусливый человек. Нет, на убийство он не пошел бы.

— Но он мог бы нанести… энергетический удар?

Светлана удивленно посмотрела на Ингу и вдруг неожиданно ответила:

— Кишка тонка! Да и не очень я верю в то, что можно нанести такой удар. Может, кто-то и может. Но не Меркулов — точно!

— А эти девушки, которые были на кладбище… Вы их знаете?

— Вокруг Сережи в последнее время вертелось много сумасшедших. Появились даже какие-то фанатки, которые ходили на все его сеансы, или что он там еще проводил… Ту, с косичками, которая набросилась на меня, я видела пару раз. Один раз на сеансе, в доме культуры. В другой — возле нашего дома. Другую я никогда раньше не видела. Но, думаю, таких девиц в последнее время возле Сережи околачивалось много. Но вряд ли кто-то из них имеет отношение к его убийству…

— Вы думаете, это было убийство?

— Я не думаю. Я уверена в этом.

Светлана закурила вторую сигарету.

— Но если не энергетический удар, значит, остается отравление. Но как такое возможно, если на вашего мужа не действовали яды?

— Не все яды… Его не брал керосин, бензин, ацетон… Тосол, уксус… Пожалуй, и все. Как-то, может быть, полгода назад он экспериментировал с мышьяком. Кончилось все очень плохо. Сережа попал в больницу с острым отравлением. Время от времени он ставил на себе эксперименты, но всегда был очень осторожен.

— А когда он завел гремучую змею?

Инга снова с опаской обвела взглядом пространство вокруг.

— Что вы! У нас в доме никогда не было змей! Я их до смерти боюсь. Хотя Сережа не раз заводил об этом разговор. Он говорил, что собирается перед этой пресс- конференцией заехать к своему старому другу, который разводит змей. Кажется, он живет в вашем городе.

— А у вас случайно нет фотографии этого человека?

— Есть. Только старая, — вдова снова встала, повернулась к окну. — Что-то не то с этой змеей. Я не знаю, что это за человек — его школьный друг, и как ему перешел дорогу Сережа, но Сережа часто называл друзьями своих врагов. Даже подлостей Меркулова не замечал до последнего. Сережа очень боялся провала, он никогда не стал бы делать что-то, если бы не был уверен, что все пойдет, как надо. Да, он был склонен переоценивать свои возможности, но он всегда был очень осторожен. Здесь что-то не то. Я чувствую это.

— Может быть, у вашего супруга были в последнее время какие-то серьезные проблемы? — предположила Инга.

— Нет.

— И ничего в его поведении вас не настораживало?

— Нет, ничего…

— Простите… бестактный вопрос, но я хотелось бы узнать, что вы думаете об этом… Опыты с мышьяком, со змеей не могли быть подсознательным желанием умереть?

Вдова Аникшина резко повернулась к Инге. По бледному лицу Светланы текли слезы.

— Нет, — со странной блаженной улыбкой вздохнула она. — Он собирался жить вечно. — Смахнув слезы, вдова снова обрела бесстрастное выражение лица. — Сейчас я вам кое-что покажу.

Вдова стремительно вышла из кухни и вернулась с альбомами и кипой каких-то бумаг.

Светлана наугад открыла потрепанный альбом с котенком на обложке и улыбнулась сквозь слезы:

— Наша свадебная фотография…

Вдова Аникшина быстро перевернула страницу, но Инга успела заметить, что в молодости она была очень даже хороша собой, а Аникшин, напротив, в последние дни своей жизни был гораздо симпатичнее, чем в пору юности.

— Вот он!

Вдова Аникшина даже вынула из прозрачного окошечка фотографию. Инга осторожно взяла ее.

На первый взгляд, обычная любительская фотография. Молодые люди за столом. По всей видимости, студенты.

На столе салаты, водка и вино. Значит, что-то отмечают.

— Это день рождения Сережи. В студенческом общежитии.

Аникшин обнимал красивую блондинку с волнистыми волосами до плеч. Больше девушек на фотографии не было.

— На этой девушке, — заговорщицки сообщила Светлана. — Тот самый однокурсник Сергея женился. Но сначала с ней встречался Сергей. Кажется, ее зовут Ира…

Да уж, на фоне блондинки Аникшин выглядел совершенно невзрачно. И блондинка, и Аникшин оба чему-то смеялись. Смеялись и трое молодых людей за столом. Только один, в полосатой тельняшке, был, по всей видимости, далек от веселья, оставался серьезным и даже мрачным.

— Кто из них разводит змей?

— Вот этот, — показала Светлана на щуплого брюнета в тельняшке, того самого, которому было грустно на празднике Аникшина.

— А где учился ваш муж?

— В вашем пединституте, на индустриально-педагогическом факультете.

Инга достала из сумочки фотоаппарат, пересняла фотографию.

— Теперь посмотрите вот это, — протянула Аникшина Инге листов двадцать, исписанных нервным неровным почерком, с какими — то странными рисунками, скрепленных большой железной скрепкой.

Какие-то наброски, скорее всего, черновик, судя по тому, как некоторые фразы и целые абзацы старательно вычеркнуты. Но черновик очень аккуратный, как будто каждое слово тщательно продумано или кем-то продиктовано. Наверное, чистовик мало бы отличался от этих первоначальных набросков.

— Скажите как человек пишущий, — посмотрела Аникшина своим спокойным и в то же время вызывающим какую-то смутную тревогу взглядом, прямо в глаза Инге. — Если человек только что начал роман, который считает главным делом своей жизни, если он хочет в этом романе открыть истину, которую знает только он сам… Скажите, такой человек может вдруг покончить с собой?

13

Покинув странный дом со светло-зелеными стенами, Инга полной грудью вдыхала влажный воздух с такой радостью, будто в первый раз вышла на улицу, выздоровев от тяжелой болезни.

На прощание Светлана вручила девушке темно-розовую прозрачную папку с черновиками Аникшина.

— Не волнуйтесь, я обязательно верну — только сделаю ксерокопию.

— Можете оставить ее у себя… Может, даже опубликуете отрывок в своей газете. Сережа был бы очень рад.

И все-таки в первую очередь девушка принялась узнавать у прохожих, где поблизости можно сделать ксерокопии.

Подсказка молодого прохожего с таким же рюкзаком, как у нее, по всей видимости, студента, привела Ингу к неприметной деревянной двери, которую украшали сразу две скромные желтые вывески с черными буквами «Фотография» и «Ксерокс».

И камера, и компьютер, и ксерокс находились в одном небольшом помещении.

Молодой человек с темной бородкой и ушами странной формы, такие обычно бывают в фантастических фильмах у оборотней, — типичный фотограф — быстро отксерокопировал рукопись.

— Приходите еще, — улыбнулся молодой человек с необычными ушами. — К нам не часто заглядывают такие.

«Такие» прозвучало комплиментом.

Инга выскользнула на улицу раньше, чем симпатичный молодой человек успел попросить у нее телефон. Правда, на прощание ослепительно улыбнулась.

Ну вот, теперь можно с чистой совестью искать гостиницу. Погода, между тем, прояснилась, и можно было не особенно спешить… Тем более, что Меркулова и прочих «завистников» она сможет увидеть только завтра.

Светлана сказала, что члены клуба «Третий глаз» каждую неделю собираются в доме культуры. Имеет смысл прийти прямо туда, и лучше сразу не представляться журналистом.

Скучающая женщина средних лет, администратор гостиницы, оживилась при появлении девушки.

— Горячей воды нет уже неделю, — предупредила женщина, пока Инга заполняла бланк. — Но могу дать кипяток. Зато туалет и душ в каждом номере.

Выпив чаю в кафетерии на первом этаже этого же здания, но с другого входа, так что попасть туда можно было только с улицы, Инга вернулась в гостиницу.

Дверь с номером «24», ключи от которой ей с улыбкой вручила приветливая администратор, находилась на втором этаже, куда вела темная лестница.

То, что представляло собой холл — журнальный столик, два кресла с выцветшей обивкой и засушенные высокие стебли в вазе, стоящей на полу — было зачем-то отгорожено мрачной белой решеткой.

Откуда-то доносились пьяные мужские голоса.

В номере оказались только кровать, тумбочка и странная картинка в рамке на стене. Поздняя осень. Ветер сорвал уже последние листья. От такой картинки (скорее всего, репродукция из учебника) душный и влажный номер кажется промозглым.

Инга открыла форточку. Стало совсем холодно. Пришлось закрыть.

Девушка вздохнула. Ничего не поделаешь — пару дней придется потерпеть. Хорошо, еще есть «Тень Элизабет» в рюкзаке, и ксерокопия начатого романа в темно-розовой папке.

Инга скинула рюкзак, голубую ветровку и малиновый свитер с горлом. Осталась в джинсах и летнем сиреневом топе. Очень удобно, когда едешь в командировку, одеваться, как капуста. Всегда можно снять лишнее.

Удобно устроившись, сидя по-турецки на кровати, застеленной серо-синем пледом, Инга принялась исследовать рукопись.

Пожалуй, это будет полюбопытнее «Тени Элизабет»… Во всяком случае, начиналась она весьма интригующе…

Две тысячи лет Одинокий Лот ждал этого дня… И вот он настал. Одинокий Лот не бежал — летел по Долине Скал, и его черный плащ и длинные темно-зеленые волосы развивались за его спиной, точно крылья. Зеленоватое лицо мудреца было озарено таким ярким внутренним светом, что его глаза сияли, как два маленьких солнца. И вот, когда вдали показалась Скала Пророчеств, Одинокий Лот, действительно, поднялся на воздух и не заметил сам, как оказался на самой вершине самой высокой в Долине Скал скалы.

На вечно безоблачном небе сияло солнце, переливаясь всеми оттенками желтого, голубого и фиолетового, от чего на скалах играли разноцветные блики. Сколько раз за две тысячи лет Одинокий Лот видел этот пейзаж, который сменялся только абсолютной темнотой, когда в Долине Радуг наступала ночь. Но никогда солнце, светлое фиолетовое небо, розоватый песок и раскрашенные солнцем в разные цвета скалы, не казались Одинокому Лоту такими прекрасными.

Н-да… Инга вытянулась на кровати. А пишет этот Аникшин очень даже неплохо. Писал бы лучше романы. А вот дальше — очень интересно…

С не известно, откуда взявшейся силой Одинокий Лот легко отломил от скалы острый осколок и вскрыл им себе вены. Горячей зеленой жидкостью мудрец в экстазе писал на скале то, что диктовал ему Голос, не понимая значения услышанного. Одинокий Лот слышал только величественный гул, а его рука сама выводила письмена.

Когда гул смолк, Одинокий Лот ощутил такое умиротворение, что почти забыл о том, что бессмертен. Мысль, которая не давала ему покоя столько сотен лет!

Невольно мудрец залюбовался солнцем, и лицо его, с огромным крючковатым носом, тонкими губами и маленькими, наполненными мудростью и добротой глазами, было в эти мгновения прекрасным.

«Пророчество!» — вспомнил Одинокий Лот и рассмеялся так громко, что смех его эхом отозвался по всей Долине Скал. Как он мог забыть о Пророчестве — смысле всей своей бесконечной жизни! «Странно, должно быть, — подумал Одинокий Лот. — Столько сотен лет в Долине Скал не слышали веселого смеха. Тихий, нежный смех Эрниста не в счет!»

Эта мысль еще больше развеселила Одинокого Лота, и он рассмеялся еще громче, так, что из глаз его брызнули слезы.

Мудрец бросил взгляд на свою руку. Рана уже успела затянуться, оставив только белый след.

Одинокий Лот вздохнул и перевел взгляд на Пророчества.

Первое из них «Каждый, прозревший трижды, станет тенью», Одинокий Лот написал две тысячи с лишним лет назад, незадолго до того, как Мун- Слепец стал тенью. Ужасное пророчество, которое заставило Одинокого Лота от отчаяния замолчать на двести лет. Но когда эти двести лет истекли, Одинокий Лот снова ощутил Озарение, и новое пророчество вселяло надежду.

«Бессмертные покинут Долину Скал и обретут Избавление».

Одинокий Лот улыбнулся, вспомнив, как роптали тогда Бессмертные и особенно Слепцы. Ведь в пророчестве ничего не говорилось о Слепцах и о Муне- Тени. Но бедняга Мун уже не может ничего сказать… Как требовали, чтобы он, мудрейший из бессмертных, рассказал им, когда и как они обретут долгожданное Избавление. Если бы это зависело от него! Но все, что он мог — это ждать нового озарения, которое откроет Истину.

И вот… наконец!…

Предвкушая близкое блаженство, Одинокий Лот с улыбкой начал читать то, что вывела его рука:

«Слепец укажет путь слепцам, но только зрячий увидит его. Когда Вечно Юный станет Тенью, бессмертные обретут Избавление».

— Нет!!! — пронесся над Долиной Скал душераздирающий крик Одинокого Лота.

День, которого так ждал мудрец, оказался самым страшным днем за всю его бесконечную жизнь, но, кажется, впереди еще более черные дни. Нет, только не Эрнист, только не Эрнист… Почему именно Эрнист?.. Нет, это слишком, слишком дорогая плата…

Одинокий Лот поднял каменный осколок у своих ног, тот самый, которым вскрыл вену и с ненавистью нанес несколько ударов по затянувшемуся шраму. Фонтан горячей зеленой жидкости брызнул на пророчества, и рана тотчас же снова затянулась.

— Бес-смер-тен!!! Про-оклят!!! — Тяжелые, как огромные камни, с вершины Скалы Пророчеств сорвались слова.

Одинокий Лот бессильно опустился на выступ скалы и внезапно вспомнил слова мудрейшего из мудрейших — Муна — , тайну тайн, которой он успел поделиться с Одиноким Лотом до того, как стал Тенью.

«Если вдруг в самом глубоком отчаянии оказаться на самой вершине Скалы Пророчеств и прыгнуть вниз…» — вспомнил Лот голос Муна так отчетливо, как будто Мун сам сейчас говорил с ним…

Одинокий Лот закрыл глаза и шагнул с высоты…

Третью страницу украшало изображение бабы Яги в плаще, сидящей на вершине какой-то горы. Аникшин старательно вывел профиль своего героя и не менее старательно закрасил его приглушенно-зеленым (видимо, смешал с простым карандашом) и так же тщательно растушевал. Плащ, черный, как вороново крыло. Черный фломастер или маркер. И волосы тоже закрашены маркером цвета зеленки. Солнце желто- фиолетово- голубое, как и описывает Аникшин. И такие же скалы.

Вернее, только несколько вершин. Там, внизу, еще должен быть розовый песок.

Впечатляет. Хотя художник из Аникшина получился бы едва ли.

Инга быстро перебирала листки.

Дальше какой-то фиолетовый лес. Видимо, фиолетовый, зеленый и черный — любимые цвета Аникшина.

Инга вспомнила картину в его доме. Как будто опытный художник создал ее по рисункам Аникшина. Или это парапсихолог, вдохновленный необычным пейзажем, начал писать свой странный роман?

Девушка вложила оригинал обратно в темно-розовую папку.

«Ангел или демон?» — без сожаления о содеянном размышлял Одинокий Лот, услышав над собой низкий мелодичный голос. «Где я? Уже в аду?» Несчастный пророк открыл глаза и увидел адский огонь, раз и навсегда въевшийся во взгляд миллиардами раскаленных игл. Одинокий Лот судорожно сжал веки, но избавиться от раскаленной лавы, жгущей уже изнутри, не мог.

Нет, это не демон. Разве может быть у демона такой нежный, чистый голос? Но это и не ангел. В его голосе слишком много страсти.

— Лот! Что с тобой, Лот? — прозвенело укором над самым ухом.

Эрнист!

Из глаз Одинокого Лота потянулись горячи струи.

Нежными, как поцелуи утреннего солнца, прикосновениями Эрнист осушил их.

— Лот! Ты видишь меня? — в голосе Эрниста все отчетливее звучало беспокойство.

— Нет, Эрнист, — собрал мудрец все свое хладнокровие. — Я никогда больше не увижу ни тебя, ни солнца. Только раскаленную лаву.

— О, Лот! — вскричал Эрнист и взял руки мудреца в свои ладони — Нет, Лот, нет! Ты был в сиреневом лесу? Ты же всегда был таким рассудительным!

— Нет, Эрнист, я не был в сиреневом лесу, я совершил гораздо большее безумство…

Одинокий Лот представил, каким ужасом и изумлением наполнился безмятежный взгляд Эрниста. Еще бы… Трудно даже вообразить большее безумство, чем войти в сиреневый лес, хотя через это безумство прошли по меньшей мере единожды все бессмертные, все, кроме Эрниста.

Даже он, Одинокий Лот, которого считают (неизвестно почему!) мудрейшим из мудрейших. Впрочем, известно почему. За эти самые озарения. Но разве бросился бы мудрец со скалы? Нет, мудрец никогда бы так не сделал, потому что пророчество изменить невозможно, так же как невозможно умереть бессмертному, пока не придет Избавление.

Но мысль об Избавлении уже не приносила Одинокому Лоту радости. Уж лучше вечно жить в этом испепеляющем огне, чем… Как рассказать о пророчестве Эрнисту? Или нет, лучше не рассказывать.

Да, пусть пребывает в счастливом неведении до поры. Но оставить Эрниста в неведении — значит скрыть Истину от других. Они никогда не простят этого. С глухим стоном отчаяния Одинокий Лот обхватил голову руками.

— Хорошо, Лот, если не хочешь, ничего не рассказывай… — Одинокий Лот почувствовал на своих волосах прикосновения изящных пальцев Эрниста. — Я не буду спрашивать тебя, какое безумство ты совершил. Скажи только, можно ли как-то его исправить? Я стал бы Тенью, не раздумывая ни мгновения, если бы это могло помочь тебя. О, Лот, я был бы счастлив стать Тенью ради тебя!

— Молчи, молчи, безумный!!! — в ужасе вскричал Одинокий Лот и, поднявшись на ноги, хотел бежать от себя, от слов Эрниста, от Скалы Пророчеств, но, сделав несколько шагов, растянулся на горячем песке…

Из Долины Скал Ингу вывел звонок мобильного телефона. Простенькая праздничная мелодия. «Макс вызывает».

Макс!

— Да!

— Привет! Что делаешь?..

Наконец-то!

— Читаю о бессмертных зеленых гуманоидах. Причем, кажется, они еще к тому же и «голубые»…

— Это где ж такие обитают?

— В Долине Скал. А почему это ты заинтересовался «голубыми» зелеными человечками?

— Вообще-то меня интересует совсем другой человек. Надеюсь, он не против, если я сейчас за ним заеду?

— Он-то не против, — улыбнулась Инга. — Но вообще-то я сейчас не дома.

— Но, надеюсь, не в Долине Скал?

— К счастью, нет. Всего лишь в районной гостинице.

— Что ты там делаешь? — расстроился Макс.

— Лежу. На кровати. Читаю. А дальше ты уже знаешь…

— И когда мы теперь увидимся?

— Послезавтра. Вечером. Надеюсь.

— Ладно, — вздохнул Макс. — Буду ждать. Ну пока…

— Пока, пока…

Макс как всегда резко заканчил разговор, но все равно после его звонка бродить по Долине Скал будет значительно веселее.

Инга вернулась к рукописи.

— Одинокий Лот! Отзовись! — спотыкаясь и падая, Слепец Дин спешил к Скале Пророчеств, поднимая вокруг себя облако розоватой пыли.

Эрнист нахмурился.

Останься он наедине с Одиноким Лотом, ему в конце-концов удалось бы хоть немного облегчить страдания своего гуру. Впрочем, стоит ли удивляться? Слепец Дин всегда появляется некстати.

— Молю, поведай нам, о Великий Пророк, что открыл тебе Голос! — в нетерпении восклицал Слепец Дин, простирая руки к Одинокому Лоту. — Молю, скажи, обещает ли пророчество Избавление Слепцам?

— О каком пророчестве ты говоришь? — испугался Одинокий Лот. Вот то, что страшнее огня, который пожирает его изнутри. — Я не ведаю ни о каком Пророчестве.

— Врешь! Ведаешь! Еще как ведаешь! Ты хочешь один получить Избавление! Ты хочешь, чтобы мы навсегда остались в Долине Скал! Я слышал твой смех высоко-высоко над Долиной Скол. Я также слышал твой крик!

— Мы все слышали, Одинокий Лот!

— Твой голос был подобен падающим камням!

Подоспели Орис и Аксис.

— Я не знаю, о чем вы говорите! — упрямствовал Одинокий Лот.

— Знаешь! Знаешь! Не пытайся скрыть очевидного! — со всей Долины Скал к Скале Пророчеств потянулись бессмертные и Слепцы.

— Почему ты хочешь скрыть от нас Истину! — в отчаянии вскричал Аксис, заглядывая в лицо Одинокого Лота. — Посмотри, посмотри нам в глаза!

На лице Одинокого Лота не отразилось смятения, оно ничего не выражало. И, конечно, Аксис не мог увидеть тот огонь, который отныне всегда стоял перед внутренним взором Одинокого Лота, но Аксис, даже пребывая в таком волнении, не мог не заметить, как неподвижен стал взгляд Одинокого Лота.

— Он ослеп… — в изумлении произнес Аксис. — Одинокий Лот стал Слепцом.

Толпа загудела. Какие только чувства не отражались на бессмертных лицах Многоликого Януса. Недоумение. Отчаяние. Страх. Сострадание. Ликование. Скорбь. Надежда.

— Ты был в Лесу Прозрений! — обличали тысячи голосов Многоликого Януса, сливаясь в один. — ПОЧЕМУ МЫ НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛИ???

Никому никогда не удавалось войти в Лес Прозрений и покинуть его незамеченным. Разве что несчастному Дину, который вышел из Леса Прозрений уже не в Долину Скал, а в Долину Теней.

Многоликий Янус непрерывно и ревностно следил за Лесом Прозрений. Что там, в этом манящем лесу, никто толком не помнил. Хотя все прошли хотя бы единожды через Лес Прозрений. Все, кроме Эрниста. О, если бы они знали раньше! Каждый, кто единожды прошел через Лес Прозрений, уже не мог остаться Вечно Юным, но даже не это самое страшное. Из памяти бессмертных стиралось все, что открылось их глазам там, в Лесу Прозрений. Только обрывки каких-то восхитительных видений и то ощущение блаженства, возвращаться к которому хотелось снова и снова. Но только трижды позволено войти в Лес Прозрений. Многие не выдерживали, и сразу, едва выйдя из сиреневого леса, тотчас же, обезумев, бросался обратно. Но, каждый, вошедший дважды в Лес Прозрений, возвращался оттуда уже Слепцом. И с каждым годом в Долине Скал становилось все больше Слепцов. Пока бессмертный бродил по чарующему и страшному лесу, Многоликий Янус, стонал, изнемогая от зависти, но, когда несчастный выходил ослепшим, и, содрогаясь в рыданиях, падал на песок, толпа сочувствовала и злорадствовала.

Последним, не считая, конечно, Эрниста, в Лес Прозрений вошел мудрейший из мудрейших в Долине Скал, мудростью своей превосходивший даже Одинокого Лота, Мун. Но, едва выйдя из сиреневого леса, сразу же ринулся обратно. И когда Слепец Мун вернулся в Долину Скал уже ослепшим, обезумев, с воем он пополз назад, в Лес Прозрений. Вечно Юный пытался его остановить. Но Слепец Мун был так силен в эти минуты, что с легкостью откинул Эрниста, силой своей превосходящего всякого в Долине Скал.

Больше Мун в Долину Скал не вернулся. Бессмертные решили было, что он обрел вечную эйфорию, и уже, обгоняя и сбивая друг друга с ног, устремились к вожделенному лесу, как вдруг над Долиной Скал погасло солнце, и на почерневшем вмиг небе засверкали молнии. И в этом мраке и ужасе раздался душераздирающий вопль Муна.

— Я жду вас всех в Долине Теней! — крикнул на прощание Мун и рассмеялся так, что задрожали скалы.

Казалось, никогда больше солнце не взойдет над Долиной Скал. Но черные тучи рассеялись. Только в Долине Теней, за Лесом Прозрений, по-прежнему клубилась черная пыль.

Долина Теней замкнутым кольцом окружала Долину Скал, так что Долина Скал была лишь крошечным островком тверди в безбрежном океане хаоса, где нет ни неба, ни земли.

И теперь в этом Океане оказался Мун.

Самые безрассудные, те, которые отваживались подходить совсем близко к краю Долины Теней, поначалу могли различать слова Муна-Тени и даже видеть его мечущуюся тень.

Это всегда были одни и те же страшные слова «Встретился в Долине Теней». Но постепенно от бесконечных страданий Мун — Тень забыл членораздельную речь, и мог только завывать, печально и жутко.

Столь жестокой оказалась расплата за мгновения эйфории в Лесу Прозрений.

Значит, это тот самый лес, который Аникшин нарисовал фиолетовым фломастером, а портрет в черно-серых тонах, по всей видимости, изображает Муна- Тень. Да уж, невеселые мысли, наверное, преследовали Аникшина в его последние дни…

— Почему ты хочешь скрыть от нас Истину, Одинокий Лот??? — кричал, безумствовал Многоликий Янус. — Мы все равно ее узнаем. Пусть нам не дано в минуты откровения подниматься по воздуху, как облако, зато у нас есть цепкие пальцы с острыми ногтями, затвердевшими веками. Мы поднимемся на вершину Скалы Пророчеств. Мы узнаем Истину!

И толпа ринулась к Скале Пророчеств. «Что ж, — горько усмехнулся Одинокий Лот, — так или иначе они узнали бы о Пророчестве. Но, по крайней мере, пока они будут добираться до вершины Скалы Пророчеств, будет время поговорить с Эрнистом».

— Я здесь… Я останусь с тобой… — дотронулся до плеча ослепшего философа Эрнист.

— Я знаю… — эхом отозвался Одинокий Лот. Ему не нужно было зрение, чтобы безошибочно ощущать присутствие Эрниста.

Эрнист осторожно положил руку Одинокого Лота на свои плечи:

— Отойдем подальше, чтобы не слышать шума.

Когда голоса Многоликого Януса немного смолкли, Эрнист и Одинокий Лот опустились на песок, у подножия невысокой скалы.

— Лот, — тихо произнес Эрнист. — Я ведь тоже слышал твой смех и твой крик. Я тоже знаю, и, может быть, даже лучше, чем кто-то другой, что тебя посетило озарение… Не забывай, Одинокий Лот, что я тоже один из ликов Многоликого Януса.

— О нет, Эрнист, — с жаром возразил мудрец. — Но лучше бы это было так! Ты не один из нас. Ты другой.

— Но, Лот, не обо мне мы сейчас говорим. Не уходи, молю, от ответа… Не скрою, я с нетерпением безумца жду вести об Избавлении. Но сейчас еще больше мне не дает покоя мысль, что же с тобой случилось. Ведь ты не был в Лесу Прозрений. Многоликий Янус не может ошибаться. Что же с тобой произошло?

— О, Эрнист, отчаяние ослепило меня!

Одинокий Лот вздохнул. Не оставалось ничего, кроме как рассказать Эрнисту Истину. Или хотя бы часть Истины.

— Отчаяние? Но, Лот, что стало причиной твоего отчаяния?

Внезапная, безумная мысль посетила Одинокого Лота, и он с жаром обратился к Эрнисту:

— Я открою тебе Истину, Эрнист. Раньше, чем о ней узнают все остальные. Но сначала поклянись мне, что никогда, никогда не войдешь в Лес Прозрений!

— О, Лот! — удивился Эрнист. — Я ведь уже обещал тебе это однажды, и видишь… О! — вскричал Эринст, проклиная себя за то, что он так неосторожно позволил этому слову сорваться с губ своих, да еще в тот день, когда для Одинокого Лота навсегда погасло солнце. — О, Лот, прости, прости меня!..

— Не стоит переживать, Эрнист, — успокоил друга философ. — Просто поклянись!

— Я клянусь, Лот, клянусь! Клянусь! — трижды повторил Эрнист. — Все, что ты захочешь!

— Теперь я могу открыть тебе Истину, — вздохнул Одинокий Лот.

— Нет нужды, Лот. Скоро я все равно узнаю ее. Скажи лучше, что привело тебя на край отчаяния.

— О Эрнист, Эрнист! Лучше бы мне и вовсе не знать Истины…

— Тебе открылось что-то ужасное, Лот?

— Я не могу потерять тебя, Эрнист… Ты слышишь, не могу… — философ закрыл искаженное страданием лицо руками. — Слишком, слишком велика плата за Искупление!

— Что ты хочешь сказать? — Эрнист в один миг выпрямился во весь свой высокий рост.

Со стороны Скалы Пророчеств послышались возбужденные крики, а через несколько мгновений показался и сам Многоликий Янус. Все его лики, как один, были исполнены ликования и надежды.

— Эрнист! Эрнист! Эрнист! — кричали тысячи голосов, и толпа, все, как один, опустилась перед Эрнистом на колени.

Эрнист бросал взгляды, полные мольбы, на своего гуру в надежде, что тот разъяснит ему, что все это значит, но Одинокий Лот видел перед собой только пламя.

— Эрнист! О, Эрнист! Молю, спаси нас! — простирал тысячи рук Многоликий Янус. — Это все равно неизбежно. Ты разве не знаешь, что ничто не может изменить Пророчества?

— О чем вы меня просите? — вскричал Эрнист.

— Уйдете! Уйдите прочь! Вы не смеете требовать этого! — поднимаясь, гневно засверкал невидящими глазами Одинокий Лот.

Но Многоликий Янус не слышал слепого философа.

— Эрнист! Только ты сможешь дать нам Избавление! — молил и требовал Многоликий Янус.

— Скажите же, что вы хотите от меня?

— Мы хотим, чтобы ты исполнил неизбежное…

— Тише все!.. — сделал знак рукой Аксис. Поднятая ладонь самого отчаянного из бессмертных заставила умолкнуть Многоликого Януса. — Эрнист, — обратился Аксис к ученику Одинокого Лота. — В пророчестве сказано, что Искупление наступит только тогда, когда Вечно Юный станет Тенью. Если бы я был столь же благоразумен, сколь и ты… Если бы я нашел в себе силы никогда не входить в этот проклятый Лес Прозрений… Если бы я смог, как и ты, остаться Вечно Юным… Я бы не стоял сейчас перед тобой на коленях, я, не раздумывая ни мгновения, трижды бы прошел через Лес Прозрений. Но в Долине Скал остался только один Вечно Юный, ты и сам это знаешь… Мы все знаем, кто он… Наше Избавление в твоих руках, Эрнист!..

— О, нет! — заламывая руки, вскричал Эрнист. Только теперь до него дошел смысл слов Одинокого Лота. Только теперь он понял, почему гуру потребовал то него Клятвы.

Оставалась одна-единственная страничка, на которой было нарисовано странно зеленое существо с неопределенными чертами лица, похожее на лягушонка с длинными волосами. И скорее всего, Аникшин хотел изобразить его красивым… И, конечно же, (мода что ли у них такая в Долине Скал?) тоже в плаще. Наверное, это и есть тот самый Эрнист. Почему-то Инга была уверена в этом. Оторвав взгляд от лягушонка, Инга пробежала глазами по последним строчкам.

Эрнист бежал, потом брел, потом снова бежал и снова брел, не разбирая пути. Главное — прочь. От Многоликого Януса, от Одинокого Лота. Да! И от него тоже! Как мог Одинокий Лот взять с него эту страшную клятву!

Обессилев, Эрнист упал на песок. О, он, не задумываясь стал бы Тенью, если бы это принесло остальным Искупление!.. Он всегда чувствовал, что его ждет особое предназначение. О, если бы Одинокий Лот знал!… Он не потребовал бы дать ему эту Клятву… Или все равно потребовал бы?… Эрнист почувствовал новый прилив отчаяния и почти ненависти к своему гуру. Справившись с бурей, бушевавшей в груди, Эрнист сел, обхватив колени руками и неподвижно глядя перед собой. Нет, Одинокого Лота нельзя ни в чем винить. Он обезумел от любви и от жалости к нему, Эрнисту. И ведь это из-за него, Эрниста, он ослеп от отчаяния. Но как же быть теперь? Нет, дело вовсе не в том, что скажет Аксис и все остальные. Пусть Многоликий Янус сочтет его трусом! Нет, он, Эрнист, никогда не сможет нарушить Клятвы, данной своему гуру. Но лишить всех несчастных Избавления он тоже не может!.. Противоречия раздирали голову Эрниста, как молнии небо, и, казалось, никогда уже мысли не обретут былую ясность…

Странное повествование обрывалось многоточием. А за многоточием, по всей видимости, осталось самое интересное… Войдет ли Эрнист в этот злополучный лес? И если да (а скорее всего, так и будет), что такого в этом лесу, что заставляет туда возвращаться ценой любых страданий?

Об этом знал только один человек. И теперь его нет. Значит, бессмертные никогда не обретут Избавление…

Пятница

14

Утром Инга не сразу поняла, где находится. Как выяснилось, она так и не удосужилась стянуть с себя вчера джинсы, и уснула прямо в одежде. Тем не менее, выспалась отменно.

Инга взяла со столика мобильник, который вот уже пять минут гипнотизировала взглядом. Ну конечно! Нужно было еще вчера позвонить Светке.

— Привет! Ну как? Узнала что-нибудь интересное? — Светка как всегда без преамбул с ходу о главном.

— В общем, да. Только что к чему, пока не пойму. Свет, слушай, нужна твоя помощь…

— Ну?..

— Здесь на кладбище, на похоронах Аникшина, я встретила девчонку… Она была тогда в «Октябре», на пресс-конференции.

— А кто она?

— На пресс-конференции она, кажется, задавала какие-то вопросы. Я думала, журналистка.

— Да, правда, очень интересно…

— Поспрашивай, может быть, кто-то знает ее… Зовут девушку Марина. Кажется, так назвала ее подружка на кладбище. Выглядит, как наркоманка, волосы длинные, афрокосички…

— А кто был на той пресс-конференции?

— Рыжий, Кирилл с ТВЦ, Шевердин… Больше никого из знакомых.

— Ладно, попробую что-нибудь узнать. Ну, давай!

Светка перезвонила через час.

— Ты знаешь, обзвонила всех. Никто не знает, кто эта девушка. Даже Рыжий. Хотя помнит, что была такая на пресс-конференции.

— Ну что же, это только лишний раз доказывает…

Инга не договорила, потому что и сама толком не знала, что именно это доказывает. Но ясно одно. Девушку с афрокосичками нужно найти во что бы то ни стало. Хорошо, в блокноте есть адрес ее подружки.

Анечка жила на окраине города. Одноэтажный дом, выкрашенный в тускло-зеленый. Под окном в полисаннике отцветали поздние цветы.

Калитка оказалась незапертой.

Без двадцати двенадцать… Наверняка, Анечки не будет дома… Хорошо, если дома окажется хоть кто-то…

Кнопку звонка Инга обнаружила не сразу и постучала в окно.

Когда стучишь в окно такого дома, почему-то ожидаешь увидеть за качнувшейся занавеской старушку в платке и в халате с цветочным узором.

Ожидание почти не обмануло Ингу. Дверь открыла пожилая женщина с красиво поседевшими волосами жемчужного оттенка, собранными на затылке в «рогульку» и в цветастом застиранном халате.

— Вам кого? — недоверчиво нахмурилась женщина, но при этом, перед тем, как приоткрыть дверь, почему-то не спросила «Кто?».

— Мне нужна Аня. Вы, наверное, ее бабушка? — с ходу пыталась завязать разговор Инга.

— Зачем вам Аня? — бабушка Ани (наверняка, бабушка!) прищурилась, и ее лицо приняло еще более подозрительное выражение.

Ответ на этот вопрос Инга придумала еще по дороге. Но все-таки вздохнула, еще раз взвешивая, стоит ли чистосердечно представляться журналистом. Название, газеты, однозначно, лучше не говорить. Иначе не исключено, что эта деревянная дверь тут же закроется. Какая бабушка в цветастом халате даже под страхом смерти согласится рассказать о своей внучке журналисту газеты с подозрительным названием «Криминальная хроника»!

— Мне вообще-то нужна не Аня, а ее подруга Марина, — уклончиво ответила Инга.

— Горякина? — дверь распахнулась шире.

— Не знаю… С длинными волосами.

— Такая, с косичками, — старушка сделала неопределенное волнообразное движение, как если бы у нее были длинные волосы, и она провела по ним рукой. И состроила при этом гримасу, которая, по-видимому, означала что-то вроде «дурочка». Или «наркоманка». В общем, странная.

— Да! Это она! — узнала Инга.

Горякина…

Где- то она слышала эту фамилию, и, кажется, совсем недавно…

— А вы, случайно, не из милиции? — запоздало поинтересовалась пожилая женщина.

— Нет, нет… — усмехнулась Инга и развела руками, что на языке жестов означало: «Разве я похожа на милиционера?».

Старушка успокоилась.

— А то знаете, к нам часто тут из отдела наведываются. Лучше бы преступников ловили. Тоже молоденькие девочки есть. Но таких, — бабушка Ани одобрительно посмотрев на Ингу, — там нет.

Что ж, когда неформальный стиль по достоинству оценивает человек раза в три старше, это приятно втройне. Инга невольно прониклась уважением и симпатией к Аниной бабушке и честно ответила:

— Я из газеты…

Та оценила откровенность Инги и перешла на «ты»:

— Ну, входи, дочечка!

Пока бабушка Ани снова не сменила милость на гнев, Инга проскользнула в коридор, откуда последовала за голубым халатом с ромашками на кухню. В противоположность кухне Аникшиных здесь были и салфетки, скорее всего, бабушкой Ани и связанные, и герань на подоконнике, и плющ, почти добравшийся по веревочке от одной стены к другой… Говорят, плющ в доме — к ссорам.

— Так зачем тебе эта Марина? — между «эта» и «Марина» Анина бабушка сделала небольшую паузу, наполненную отчаянной неприязнью к внучкиной подружке. Инга почувствовала, что Анечкина бабушка обрела в ее лице союзника, и расскажет об «этой Марине» все, что знает и, может быть, даже, что не знает… Конечно, если это не навредит внучке.

— Мне в общем-то нужна даже и не Марина, но она была в гостинице, когда, может слышали… — сбивчиво начала объяснить Инга и остановилась чуть ли не на полуслове… Наверное, что-то в этом роде испытал Архимед, когда на голову ему свалилось яблоко. Марина, пресс-конференция, гостиница «Октябрь» выстроились в логическую цепочку. Горякина! Эту фамилию не далее, чем вчера, ей называл администратор «Октября».

— Марина была в гостинице с Аникшиным, экстрасенсом, в день его смерти, — собравшись с мыслями, закончила Инга.

— С тем самым Аникшиным?

Анина бабушка обрадовалась. Потом спохватилась.

— Да чего ждать-то от этих Горякиных? Родители алкоголики. Отец вон спился. На том свете уже. Мать спивается. Вот и Марина такая же выросла. Школу еще не окончила, а уже вся затасканная. Вы ее видели? — почему-то снова обратилась к Инге на «вы» Анина бабушка. Инга кивнула. — Наркоманка, распущенная… Вот и за сектантом этим моталась повсюду. И мою Анечку… — на лице старушки четче обозначились морщины. — С толку сбила. А она ведь раньше у нас отличница была!

Инга понимающе покачала головой. Конечно, пятерки не главное в жизни. Но вряд ли найдется бабушка, которая была бы рада, что ее внучка водит дружбу с наркоманами и сомнительными «сектантами».

— Это Марина познакомила Аню с Аникшиным?

— Она, она, — сокрушенно покачала головой бабушка Ани. — Как вас зовут?

— Инга. А вас?

— Антонина Петровна… — с достоинством представилась бабушка Ани. — Вот Инга, что я тебе скажу… Негодяя этого я бы сама своими руками удавила, да сдох, гад.

Антонина Петровна даже напрягла и подняла ладони, демонстрируя Инге, как задушила бы Аникшина.

Пушистая белая кошка, полная осознания собственной красоты, важно прошествовала на кухню и бесцеремонно запрыгнула на колени Инги.

— Что, Шейла, пришла проверить, кто к нам пришел? — посветлела Антонина Петровна.

Инга погладила кошку.

— Просто не знаю, что делать с Анечкой, — снова помрачнела Антонина Петровна, моментально забыв о кошке. — Такая умница была. Бывало, слова плохого не скажет. И вот… За что нам такое? Олечка говорит, есть такая секта самоубийц, — всплакнула бабушка Ани. — Оля — это моя дочь… Так мы боимся, что этот антихрист нашу Анечку в эту секту заманил.

Антонина Петровна опустила жемчужную голову.

— А ваша дочь узнавала, что это за секта?

— Говорит, по телевизору слышала, что есть такая в Москве и еще где-то. Может и у нас есть, но спрашивали везде — никто не знает.

Да, наверняка, Ольга тоже может рассказать немало интересного. Если захочет, конечно…

— А дочь и зять, наверное, на работе?..

— Олечка уже четыре года в Греции — сиделкой работает. Приедет на месяц и опять уедет. Она у меня медсестра. А отец Ани с нами давно не живет. Тоже где — то в Москве, на заработках.

Инга вздохнула. Значит, не такая уж и благополучная семья, как рассказывала попутчица.

— А Аня где сейчас? В школе?

— Какой, в школе! — махнула рукой Антонина Петровна. — В школу она вот уже месяц не ходит. Вот и учительница Анечкина Любовь Васильевна приходила, предупреждала, что Анечку до экзаменов не допустят. Я и не знаю, где она пропадает. Неделями дома не бывает. То с друзьями где-то, а все больше с этой Мариной и сектантом этим, то где-то на рок- концертах…

Пожилая женщина еще больше выросла в глазах Инги. Не каждая бабушка непринужденно употребляет такие слова.

Хотя с такой внучкой…

— А вы не знаете, где проходят эти рок- концерты? — с надеждой спросила Инга, хотя… Если бы семидесятилетняя женщина знала еще, и где проходят рок- концерты, наверное, это было бы уже слишком…

— Разве ж она мне докладывает? Может, чайку поставить, — спохватилась Антонина Петровна.

— Нет, нет, не беспокойтесь, пожалуйста… А где живет эта Марина, вы знаете?

— Как же не знать-то? Здесь, недалеко, на соседней улице… Вот только дома вы ее не застанете. Только мать ее алкоголичку, да она тоже ничего толком не расскажет. Нажралась уже с утра где-то… — Антонина Петровна мрачно усмехнулась. — Анечка как ушла во вторник, так до сих пор и не приходила. Я вот вчера и сегодня к Гальке-то ходила, а она говорит: «Моя тоже куда-то пропала». А куда — ей и дела нет. Что ей родная дочь, лишь бы водка была!

— Да… — вздохнула Инга. Антонина Петровна, а почему вы решили, что Аникшин входил в секту самоубийц?

— Ох, деточка!.. — весь вид пожилой женщины говорил о том, что журналистка задела ее самое больное место. Инга даже испугалась, не схватит ли сердце у Аниной бабушки. И дочь-медсестра, как назло, умотала в Грецию сидеть у постелей других стариков.

— Чего ж мы только натерпелись! — у Антонины Петровны даже затряслась голова, как у марионетки, которую кто-то дергает за шарниры. — Мы чуть с ума не сошли…

«Мы» — значит, дочь приезжала из Греции.

— Анечка наша… Ночью подруга ее, Марина, привела… — в слово «подруга» Антонина Петровна, казалось, вложила всю ненависть, что скопилась в ее душе. — Пьяную… А ведь всего шестнадцать лет девочке. И кровь течет, не прекращается… Что же нужно было делать с девочкой, чтобы так!.. Чтоб он провалился! Оля набирать «скорую», а Анечка вырвала трубку у нее из рук. Схватила нож и кричит: «Убью себя, если скорую вызовете!» Мы испугались, проплакали всю ночь… И утром от нее ничего добиться не смогли. Пошли к Марине. А она так спокойно говорит: «Не волнуйтесь. Анечка стала…» и слово какое-то сказала… просвещенной, что ли…

— Посвященной! — догадалась Инга.

— Да, деточка! Ты знаешь, что это значит? Может, это сектанты какие так себя называют?

— Аникшин так себя называл. Наверное, хотел сказать, что знает что-то, чего не знают остальные…

— Да уж… — грозно нахмурившись, покачала головой Антонина Петровна и, вздохнув, продолжила. — А потом Олечка выследила, как они вдвоем к Аникшину этому ходят, когда его жена на работе.

— Н-да… — в свою очередь вздохнула Инга.

— Олечка моя, конечно, чуть глаза ему не повыдирала. Да только не помогло это. Кто бы сказал мне, не поверила бы… Анечка наша два раза потом еще вены себе резала. Господи, грех-то какой… А Аникшину этому хоть бы что… Анечка наша сама не своя, исхудала, побледнела…

Антонина Петровна резко замолчала, выдохнул воздух, как спущенный воздушный шарик…

Инга тоже молчала.

— Может, все-таки чайку, — снова предложила женщина и, не дожидаясь ответа Инги, чиркнула спичкой.

Об Анечке Антонина Петровна больше не говорила, рассказала о том, как девочкой в войну попала в Германию. Отца, мать и двух сестер убило бомбой, упавшей прямо на их дом. А маленькую Тоню отбросило волной. Повезло и в Германии. Ей было только двенадцать. Малолетних сирот отправляли прямо в печь. Но какие-то добрые люди, бездетные русские крестьяне сказали, что Тоня — их дочь.

— Я вот как-то ночью подсчитала, — вкрадчиво поделилась пожилая женщина. — Только в войну четырнадцать раз могла умереть. Видно, Бог уберег…

Антонина Петровна проводила Ингу до калитки.

— Спасибо вам большое! Извините, что побеспокоила. Где, вы сказали, живут Горякины?

— Вон, дом, зеленый, видишь. Такой, как этот. Только у нас летом под окном тюльпаны, — Анина бабушка с гордостью показала взглядом на облетающие белые и розовые астры, повернулась к ним всем корпусом. — А у этой Гальки-алкоголички разве вырастет что? Ну с Богом! — перекрестила Ингу Антонина Петровна.

15

У дома Галины не росли астры. Даже палисадника не было.

Инга постучала в дверь, потом в окно (звонка здесь тоже не оказалось), и услышала голос, такой, какой и ожидала услышать. Хрипловатый, раздражительный. Именно такой называют «пропитый».

— Кто?

— Простите, Марина дома?

Дверь открыла женщина, которой в равной степени можно было дать как сорок, так и шестьдесят.

— Какая тебе Марина? Я знаю, где ее черти носят?

Как и предупреждала Антонина Петровна, Галина была изрядно пьяна.

— Ты ее подруга, что ли?

Инга ничего не ответила. Решив, по всей видимости, что молчание — знак согласия, Галина по-свойски прищурилась:

— Есть полтинник? В долг.

Догадаться, на что Галина потратит полтинник, можно было с одного взгляда… Видимо, она и сама это понимала.

— Вчера выпила с горя, — оправдывалась она. — Так я вообще редко пью. А сегодня башка раскалывается. Надо опохмелиться.

— Понятно… — вздохнула Инга. — Сейчас я схожу в магазин, а потом посидим, поговорим. Где здесь у вас поблизости магазин?

— Да вот же, виден отсюда! — обрадовалась Галина. — Пойдем, покажу, красавица!

В маленьком магазинчике «Продукты» Инга купила бутылку «Цезаря» и два лимона.

— Зачем нам лимоны? Лучше водки две бутылки! — пыталась протестовать Галина.

Водку заедали остывшей картошкой, каким-то чудом оказавшейся среди полного хаоса и запустения на кухне матери непутевой Марины.

— А зачем тебе моя Маринка? — залпом осушив первую стопку, подозрительно прищурилась Галина. — И что это ты меня водкой задабриваешь, а сама вон и не притронулась, — мамаша Марины недружелюбно покосилась на почти полную стопку Инги.

— Пью! Как же не пью? — запротестовала Инга, нарочно пропуская мимо ушей первый вопрос. В подтверждение своих слов она героически осушила стопку и, придвинув к себе блюдце с нарезанным лимоном, отправила два толстых, истекающих соком кружка, в рот.

Даже Новиков (где ему додуматься до лимонов?) и тот завидовал этой необъяснимой способности коллеги не пьянеть. Но больше, конечно, сочувствовал («Зачем тогда пить?»).

— Эта девушка — феномен! — восхищались они со Светкой на регулярных банкетах-фуршетах, как называет эти редакционные попойки Алиса. Инга тогда только-только пришла в хорошо спитый коллектив «Криминальной хроники».

Но Константин Балоцкий развеял флер:

— Да она провела нас, как зайцев! Лимон нейтрализует алкоголь.

Простой фокус, но выручал не раз!

Галина предпочитала закусывать солеными огурцами.

Волосы Галины, грязные от корней до самых кончиков, но не сальные, а как будто присыпаны пылью. С проседью или просто такие бесцветные.

Воспользовавшись благодушным настроением Галины, Инга спросила с наигранным безразличием:

— А вы не подскажите, где может быть Марина?

— А зачем тебе Маринка-то моя? — спросила еще более настороженно, даже с вызовом.

Инга пожала плечами с тем же безразличным видом:

— Хотела спросить ее кое о чем, вернее, кое о ком…

Галина потянулась за бутылкой.

— Ну-ка, девка, давай еще по одной… — плеснула водки в обе стопки. — Ну, давай за тебя. Ты девка молодая, вся жизнь впереди! — осушив первую рюмку машинально, теперь Галина вспомнила о тостах, чтобы все по правилам.

После второй стопки Галина стала подозрительной и агрессивной:

— Это о ком же ты хочешь узнать у моей Маринки-то?

— Вы, наверное, и сами уже догадались?

Хмель, даже вперемешку с цитрусом, мешал соображать. Интересно, поймет ли, о ком речь, сразу или…

Галина догадалась сразу.

Нахмурилась, покачала головой:

— Об этом, наверное, который траванулся…

— Да, об Аникшине…

— Ты из милиции что ли? — пьяно и с вызовом сверкнула глазами Галина, и сразу же успокоилась, рассуждая вслух. — Не-ет, из милиции меня б не стали угощать.

— Я из газеты…

— Значит, редактор тебя ко мне послал? — снова с вызовом предположила Галина, с хрустом откусывая огурец.

— Ну не именно к вам. Интересно, от чего все-таки умер этот экстрасенс.

— Да что тут думать? — Галина допила стопку. — Гюрза и убила его.

— Гюрза? — удивилась Инга. — Там была гремучая змея…

— Да какая гремучая змея! — махнула рукой Галина. — Жену свою он так называл. «Моя гюрза», а еще иногда «змея» и «кобра».

Змея… поймайте змею…

Но мало ли мужей называют своих женушек змеями?

— Но как она могла его отравить? Ее-то не было в гостинице…

— Может дома чего подсыпала в бутылку какую. Он-то, скотина, за молоденькими бегал, вот ей и надоело на это смотреть. А может и сам траванулся… Да только Маринка моя здесь не при чем… Молодо — зелено… Что там говорить. Сама такой была. Маринку родила — семнадцати не было. Засрал мозги, старый козел, сгубил девку, сгубил…

Галина вздохнула и налила себе третью стопку. Инге предложить забыла.

Инга испугалась, что Галина спохватится, и поднесла к губам почти полную стопку.

— А Марника моя ничего тебе об этом экстрасенсе не скажет. Даже и не ищи. Она и мне-то не говорит…

16

Фокус с лимоном на этот раз не прошел. Вернее, прошел, но не совсем. Инга снова подумала об Аникшине. Череда ассоциаций между «Цезарем», лимоном и смертью Аникшина выстроилась в правильную цепочку, которая тут же рассыпалась на отдельные звенья.

Полчаса в доме Галины… бутылка водки… девушка с афрокосичками… гремучая змея… кружочки лимона… Каждое звено теперь существовало само по себе, терялось в пучине сознания.

Как их собрать — непонятно. Но когда в голове алкоголь — кажется, что все прохожие смотрят почему-то именно на тебя. Может быть, и правда, смотрят. Но гораздо важнее, какая змея укусила Аникшина…

Инга почти не заметила, как оказалась в каком — то кафе, непретенциозном, но в приятной дневной полутьме случайные взгляды уже не досаждают, тем более, что в маленьком помещении только трое каких-то девушек, да и те заняты разговором.

«Кофе с молоком, картофель фри с жареной рыбой»… Голос как будто чужой, откуда-то извне, но кофе должен помочь… Пара глотков, и голос вернется в свою законную оболочку. Третья чашка за день. Макс говорит, кофе очень вреден. Да и водка не самый полезный напиток. А от жареной картошки, говорят, вообще рак… Кого Аникшин излечил от рака?

Эта мысль стала первым звеном новой цепи. Инга отхлебнула кофе. А если это одна из этих девочек, его учениц? А вторую он вылечил от СПИДа. Значит, Аникшин и вправду обладал каким-то особым даром. А почему бы и нет? Но переоценил свои возможности. Думал, что может все.

Звенья цепи встали на свои места. С лихорадочными искрами в глазах, как у Коперника, только что доказавшего, что Земля вращается вокруг своей оси, Инга доела картофель- фри и вылетела на улицу.

Надо было спешить… Но куда? Конечно же, надо, надо найти эту Марину. Но как? Где?

Судя по всему, Марина — неформалка. И другая, Аня тоже…

Можно, конечно, вычислять в толпе по внешнему виду неформалов и спрашивать, где они собираются сегодня вечером, но как-то подозрительно это будет выглядеть. А хуже всего, конечно, если кто-то, покосившись на девушку, явно вышедшую из подросткового возраста, удивленно спросит: «А вам-то зачем?»

В школе Инга и сама носила футболки с обожаемым Куртом Кобейном и, шатаясь за руку с лучшей подружкой Катей по городу, распевала «Come as you are». Катя недавно родила, ее муж обивает диваны и никогда не играл в рок-группе. Ребята, писавшие масляной краской на стенах слова своего идола «Живи быстро, умри молодым», обзавелись женами, а некоторые даже пивными животиками. А Крейзи Дэн, сумасшедший Крейзи Дэн открыл спорт-кафе, где не продается ничего крепче пива, и где некогда злостные нарушители общественного порядка мирно попивают минералку и смотрят футбольные матчи, иногда, правда, под живую музыку новых рокеров. Хотя, поговаривают, что владелец спорт- кафе продает не только минералку. Вот только наркоконтроль почему-то упорно не замечает этого не прописанного на бумаге меню. Сэм, сумрачный Сэм, записывает во Франции альбом с «Depesh Mode». А ведь когда-то, в доску пьяный, уткнувшись в колени Пленнице Небес, плакал настоящими слезами: «Я никогда не выберусь из этой дыры!» Пленница Небес теперь прима ТЮЗа и любовница директора крупной фирмы.

Тех, кто жил слишком быстро, уже нет… Смэш умер от передозировки прошлым летом. Его старший брат, который и подсадил весельчака Смэша на иглу, тоже «передознулся» и уже полтора года не выходит из комы. Кажется, его зовут Алекс. Алексей или Александр… Почему нео- хиппи так любят иностранные словечки? А Эрика на самом деле звали Эриком… Полгода назад его зарезали в пьяной драке. Но еще ужаснее то, что случилось с Крисом, потому что никто не ожидал. Кто бы мог подумать, что спокойный и рассудительный Крис засунет голову в петлю. Говорят, у него обнаружили ВИЧ, а Слоник ушла от него к Кэшу.

У Кэша все хорошо. Он уехал в Москву, работает в каком-то журнале. Многие из «детей цветов» девяностых стали так называемой богемой, музыкантами, художниками, фотографами…

Мысли и ноги привели Ингу с той самой двери с желтыми табличками «Фото графия» и «Ксерокс».

Молодой человек с ушами, как у оборотня, сразу же узнал Ингу.

— Еще что-нибудь пересканировать?

Улыбнулся очень хитро, понял сразу, что вернулась девушка за чем-то другим.

— Кроме вас я никого не знаю в этом городе, кто мог бы мне помочь…

Инга еще не вполне протрезвела. И фраза вышла бестолковой, а голос заискивающим. А этот, с волчьими ушами, подумал, видимо, что сейчас начнется что-то вроде «я одна в незнаком городе и совсем без денег», и перестал улыбаться.

Мысленно обругав себя, Инга постаралась улыбнуться как можно приветливее, но фотографа это насторожило еще больше.

В кого превращаются анархисты — романтики!

— Вы случайно не знаете, где у вас собираются неформалы? — перешла Инга прямо к делу и, прежде, чем молодой человек успел ляпнуть «а зачем это вам?» или еще какую-нибудь бестактность, добавила. — Мне это нужно для работы.

Инга как будто увидела себя нынешнюю глазами той, тринадцатилетней Инги, когда она обожала грандж и придурка Ларса, который по сей день хиппует без работы, и осталась крайне недовольна собой. А ведь тогда она была на все сто уверена, что останется forever young.

Зато фотограф снова повеселел. Ему приятно было оказать маленькую услугу симпатичной экс — неформалке, тем более что, по всей видимости, он и сам из «последних рокеров». Сколько их уже было, поколений «последних рокеров»?

— Там же, где и раньше, — снова улыбнулся фотограф. На безымянном пальце кольцо, но строит глазки. Но, скорее всего, этим пока и ограничивается. — Сейчас позвоню сестре.

А сестра, конечно же, младшая. Иногда очень полезно иметь младших сестер и братьев.

— Ало, Катюх, не знаешь, сегодня в «Дилижансе» есть что-нибудь?

По-видимому младшая сестренка задала тот самый вопрос, которого опасалась Инга.

— Зачем-зачем, — рассердился фотограф. — Значит надо зачем, раз спрашиваю… Да, да… А что за группа такая?.. — кивал он головой.

Инга машинально посмотрела в зеркало на стене. Перед зеркалом — расческа, чтобы клиенты, прежде, чем запечатлеть свои рожицы на официальные документы или для каких-то других целей, могли пригладить перышки. Или вспушить — кому как нравится.

Вымытые утром и толком не высушенные сразу волосы цвета спелой вишни теперь слегка торчали в разные стороны. Если обозначить отдельные пряди гелем, смотрелось бы стильно, но так как геля не было, Инга просто пригладила волосы руками. Зато с новым оттенком глаза кажутся особенно яркими. Обрадовавшись этому открытию, Инга улыбнулась своему отражению, и сделала еще одно не менее приятное открытие — с улыбкой она выглядит лет на двадцать — не больше.

— Значит так, — деловито сообщил фотограф. — Сегодня вечером — открытие сезона в неформальном клубе «Дилижанс». Это в районе железнодорожного вокзала. Где-то в девять народ начнет собираться.

17

В «Третий глаз» Инга пришла на полчаса раньше. Долго искать не пришлось, хотя Светлана назвала место встречи эзотериков не совсем точно.

Дом культуры оказался бывшим домой культуры. Теперь в нем размещались какие-то мелкие фирмы. Дверь «Юридическая консультация» на первом этаже соседствовала с мрачным «Ритуальные услуги „Реквием“».

Даже вахтер (по всей видимости, работает здесь недавно) и та долго не могла понять, какой такой глаз нужен Инге. И сделала вывод: «Вам, наверное, парикмахерская нужна, так Ирина уже ушла».

Эзотерический клуб соседствовал с дверью, отличавшейся табличкой, украшенной женским силуэтом, под которым летящими буквами было написано «Ваш стиль». Волосы у силуэта, естественно, уложены аккуратно и стильно, а дверь, действительно, была уже закрыта. Зато открытой оказалась другая дверь, безо всяких табличек. Видимо, посвященные и сами знали, куда им идти.

Под потолком от легкого сквозняка покачивались на длинных нитях белые и серебристые шары и лебеди из бумаги. Центр комнаты оставался свободным, а вдоль стен не то кругом, не то квадратом были расставлены стулья, новые и с расшатанными ножками, и два дивана — один с обтрепанной зеленой обивкой, другой, вишневый, чуть-чуть поновее. Диваны разделял стол, заставленный чашками. На стуле у двери стоял видавший виды магнитофон «Весна».

Двое мужчин с бородами и глубокомысленными лицами вели эзотерическую беседу.

О том, как вести себя в подобном обществе, Инга уже имела кое-какие представления. Отчасти по недавнему опыту общения с посвященным семейством Чуриловых.

К тому же, эти двое еще были очень похожи на странных людей, которых много лет назад Инга увидела в полутьме старого костела, который позже вернули католикам. А еще в конце девяностых в нем тоже размещался дом культуры.

Инге было тринадцать лет, и это было то самое время, когда ей хотелось протестовать — не важно против кого и против чего. Не обращая внимание на недовольство учителей, а отчасти как раз благодаря ему, Инга заплетала волосы в мелкие косички, да еще и вешала на них разные безделушки, а на шею обязательно — ксивник из коры дуба — от сглаза, а больше, конечно, для красоты, а ногти красила в зеленый цвет. И конечно же, левая рука до локтя была увешана фенечками — подарки на желание и просто теми, которые сплела сама.

А лодыжку левой ноги и правое предплечье украшали фенечки из черного бисера с похожим издалека на татуировку готическим узором.

В костеле тогда собиралась по субботам весьма разношерстная публика, увлеченная эзотерикой. Невысокий человек с бородкой взял на себя миссию гуру и учил всех, как стать счастливыми. Заглянув однажды в дом культуры, Инга увидела очень странных людей.

— Какой цветок ты выбираешь? — спросил один из странных людей у Инги.

— Мне нравятся гладиолусы и орхидеи.

— Я говорю о других цветах, — странный человек улыбнулся, обнажив зубы, росшие почему-то в два ряда, как у акулы. Инге показалось, что странный человек и улыбнулся только для того, чтобы продемонстрировать свои странные зубы.

— О каких других цветах?

— О трех цветах. Первый цветок, белый цветок, похож на водяную лилию. Этот цветок не имеет корней. Он растет над землей. Никто не может взять в руки этот цветок. Второй цветок, красный цветок, растет на лесной поляне. Он похож на мак. Этот цветок имеет необыкновенный аромат. Пока вдыхаешь его, чувствуешь себя счастливым. Третий цветок, цветок-огонь, цветет ночью, на перекрестках дорог. Он тоже похож на лилию, но больше — на огонь. Какой цветок ты выбираешь?

— Я выбираю цветок-огонь.

— Я тоже выбрал цветок-огонь, — снова обнажил зубы странный человек. — Первый цветок — цветок монахов, философов и художников, тех, кто стремится к созиданию. Кто выбирает второй цветок — любит плотские радости. А цветок-огонь — цветок путешественников и всех тех, кто жаждет новых открытий. Ты можешь стать одной из нас.

Наверняка, и у этих двоих имеется парочка таких тестов в запасе, и тогда битый час придется слушать сказки о цветках или еще о чем-нибудь, так и не услышав ни слова об Аникшине.

Инга сдержанно поздоровалась с обладателями бород. Лучше раньше времени не привлекать к себе внимание. И села в углу, на красном мягком стуле-кресле с железными ножками, откуда удобнее наблюдать за тем, что будет происходить в этой комнате, если, конечно, здесь вообще будет происходить что-то интересное.

Очень забавно иногда оказаться случайным наблюдателем. Почему-то кажется странным, когда люди думают по-другому, говорят о том, о чем ты не говоришь вообще, или говоришь только при определенных обстоятельствах. Инга вспомнила, как несколько дней назад она ехала в маршрутке, думала о чем-то своем, и вдруг незнакомая девушка напротив заговорила на незнакомом языке. И весь оставшийся отрезок пути Инга размышляла уже о том, кто эта девушка и какой это язык.

…Двое с бородами обсуждали достоинства и недостатки какой-то системы.

— Без мяса трудно только первых два месяца, — со знанием дела возражал один другому, который в чем-то сомневался. — Потом о нем и не думаешь.

— Здравствуйте, — сверкая глазами и золотыми коронками, впорхнула в комнату женщина лет пятидесяти пяти в цветастой юбке и сером жакете, очень похожа на Веру Ивановну, которая учила Ингу в старших классах. Как-то Вера Ивановна пришла на урок в таком же вот жакете и в нижней юбке с кружевами. Наверное, тоже, когда одевалась, думала о высших сферах.

— Геннадий Иванович! — прямо с порога обратилась женщина в жакете к мужчине, который говорил, что не есть мяса не трудно. — Вы просто обязаны прийти на наши занятия по валеологии. Я уже обещала детям! — и не дожидаясь ответа, видимо, не сомневаясь, что он будет положительным, переключила внимание на Ингу. — У нас новые люди… Я не видела вас раньше.

— Да, случайно услышала о вашем клубе, пришла посмотреть… — солгала Инга.

— Правильно сделали!.. — одобрила женщина. — У нас все так, приходят из любопытства. Вот и я из любопытства пришла два года назад, клуб тогда еще только открылся. И вот прихожу теперь каждую пятницу. А если не получается прийти, то просто места себе найти не могу.

В этом Инга почти не сомневалась. Может быть, эта женщина, как и ее учительница химии Вера Ивановна, одинока, и странные встречи в клубе «Третий глаз» стали эпицентром ее жизни.

— Конечно, Анлантида существовала на самом деле! — разговаривая, в помещение вошли двое — парень лет восемнадцати и девушка с темными длинными волосами чуть постарше. — Я сам там был.

Молодой человек говорил с каким-то странным мяукающим акцентом. Да и сам по себе голос был каким-то странным, высоким и скрипучим. Хотя странно думать о чем-то «странно», там, где странно все.

— В астрале? — у девушки, напротив, голос оказался грудным, проникновенным.

— Конечно, в астрале! У меня же нет машины времени!

Молодой человек рассмеялся подчеркнуло счастливым смехом, очень довольный своей остротой.

— Здравствуйте! — он улыбнулся еще счастливее, если такое вообще возможно. Отдельно поклонился женщине в сером жакете. — Здравствуйте, Зинаида Петровна.

Чтобы не выглядеть странно в компании, где принято или счастливо улыбаться, или, в крайнем случае, сосредоточенно размышлять, Инга выбрала первое и слегка растянула губы в улыбке.

— Это Женя, — Зинаида Петровна решила взять на себя обязанность ввести Ингу в курс дела. — Мы вместе работаем в доме пионеров. Я преподаю прикладное искусство, а заодно и валеологию. Ведь это все взаимосвязано. В каждую вещь надо вдохнуть душу, тогда она станет произведением искусства. А Женя преподает оригами и фэн-шуй. Мы так его и зовем Женя-Оригами. Правда, Женя?

— Как они меня только не зовут! — с очень довольным и даже самодовольным видом неискренне возмутился молодой человек. Откуда у него этот странный акцент?

Человек с бородой, тот, который подумывал о том, чтобы стать вегетарианцем, как будто прочитал мысли Инги:

— Женя в прошлой жизни был японцем.

— Я так и подумала! — Инга мысленно ругала себя за то, что не удержалась от ехидства. Кто поверит после этого, что она всерьез интересуется эзотерикой? Но никто не заметил, что реплика брошена не всерьез, и молодой человек с еще более самодовольным видом уточнил:

— Я был учеником Шао- Линя!

Начиная понимать правила этой странной игры, которую, впрочем, по всей видимости, кроме нее никто игрой не считал, Инга покачала головой:

— А разве можно узнать, кем ты был в прошлой жизни?

— Конечно! — тоном, каким обычно говорят «Ну ты совсем!», опередил Женю-Оригами с ответом все тот же с бородой. — Я, например, был тетеревом.

Говоривший, и правда, чем-то напоминал тетерева.

— Чтобы узнать, кем ты был в прошлой жизни, надо выйти в астрал. А если не умеешь сам этого делать, то это может сделать кто-то другой, — Геннадий Иванович оказался более лояльным, но нотки снисхождения в приветливых интонациях выдавали, что и он тоже относится к высшей касте посвященных.

Пожалуй, непосвященной здесь была только длинноволосая девушка, которая пришла с Женей-Оригами, судя по тому, что она не знает, как путешествуют в Атлантиду.

— А до того, как я был тетеревом, я был Маркизом де Садом, — явно, гордясь своим прошлым воплощением, небрежно добавил бородач, поглядывая на Ингу, какое впечатление произведут на нее его слова.

Инга постаралась не слишком его разочаровать, и, приподняв брови домиком, многозначительно покачала головой.

— Потому-то и стал тетеревом, — с притворным сожалением вздохнул Маркиз де Сад.

Инга снова покачала головой, но уже с сочувствующим видом.

То, что разговор сосредоточился вокруг нее, ей определенно не нравилось. Напрасно садилась в углу. Гораздо лучше было бы до поры до времени оставаться незаметной, но зато так можно направлять разговор туда, куда надо…

Хотя и остальным, по всей видимости, не терпелось поведать новенькой, что кто-то из них в прошлой жизни был Александром Македонским, а кто-то, может быть, Клеопатрой…

— А почему клуб называется «Третий глаз»? — постаралась Инга увести разговор в сторону от животрепещущей, похоже, для всех, кроме нее, темы.

— Вам сколько лет? — грозно поинтересовался бородач, который был Де Садом, а потом Тетеревом.

— Двадцать! — снова солгала Инга, убавив себе для года. Ведь уже через пару часов придется входить в почти забытый образ неформалки. Так почему бы не потренироваться заранее?

Никто из посвященных не усомнился, что Инге двадцать и ни годом больше.

Мужчина с бородой остался доволен ответом и важно продолжил:

— Третий глаз открывается в двадцать один. Конечно, он не у всех открывается, но если над собой работать…

— Ты объясни нормально, — снова проявил лояльность Геннадий Иванович и терпеливо принялся разъяснять. — Когда у человека открывается третий глаз, он начинает видеть то, чего нельзя увидеть обычным зрением. Это еще называют ясновидением.

— А где находится этот третий глаз? — включилась в разговор другая непосвященная, та, что пришла с Женей-Оригами.

Услышав столь глупый вопрос, выдающий полного профана в эзотерических делах, Женя не смог сдержать усмешки и тыкнул себя в лоб:

— Вот здесь! Между бровями.

— Здравствуйте, здравствуйте! — размашистым шагом в комнату вошел высокий мужчина, отдаленно похожий на Жерара Депардье — Повсекакий Меркулов. — Что-то вас немного сегодня…

Инге нравился такой тип — смесь столичного лоска и сельской простоты.

По всей видимости, Повсекакию тоже нравился тип Инги, потому что он задержал взгляд на яркой в полном смысле этого слова девушке чуть дольше, чем принято, или просто пытался что-то увидеть третьим глазом.

Инга тоже попыталась заглянуть в самую суть Меркулова. Нет, внешне он совсем не похож на желчного завистника, пару дней назад поразившего конкурента энергетическим ударом. Хотя, может быть, вводит в заблуждение сходство с кумиром.

— Анна Николаевна предупреждала, что опоздает, — отрапортовала Зинаида Петровна.

По-видимому, все присутствовавшие хорошо знали друг друга и общались и за пределами этой комнаты.

— А где Сережа? — обвел пытливым взглядом эзотериков Повсекакий.

Никто не знал.

— Извините! — дверь открыл худощавый человек невысокого роста и неопределенного возраста.

Судя по беспокойству Повсекакия, Сережа для него примерно тем же, кем Адонис для Чурилова.

Только Адонис при всем своем демоническом образе — личность крайне обаятельная, чего никак не скажешь о Сереже. Пожалуй, его губы, в меру полные, можно было бы назвать даже чувственными, если бы он не растягивал их постоянно в глупой усмешке-улыбке, обнажая золотые коронки. А в сочетании с лопоухими ушами и близко посаженными, маленькими бесцветными глазами облик получался уж совсем непривлекательным. Да еще и одежда какая-то нелепая, старомодная. Но все это, конечно, не имело бы никакого значения и осталось просто деталями, если бы Сережа не примостился рядом с Ингой, и, наклоняясь прямо через нее к Галине Петровне, не задевал так простодушно коленом незнакомую девушку.

— А что же, Анна Николаевна будет?

— Придет попозже, — повторила Зинаида Петровна.

— А-а, а то она говорила, ей массаж нужен.

— Вот, это Сергей, очень хороший экстрасенс, — порекомендовала Инге Зинаида Петровна. — А массаж делает!.. На себе пробовала. И от мигрени излечил, и от радикулита.

— Так что, если что, обращайтесь! — подвел итог Сергей. — Меня, кстати, Сергей зовут. Можно и просто Серж. Так меня иногда здесь обзывают, — радостно сообщил «просто Серж».

— Инга! — представилась Инга и отодвинула ногу.

Меркулов выдвинул стул, на котором стоял магнитофон, на середину помещения. Магнитофон составил на пол, включил, перевернул на другую сторону стоявшую в нем кассету.

Комнату наполнила успокаивающая мелодия, в приятную монотонность которой время от времени гармонично вплетались шум водопада, крик чаек, всплеск волн.

— Ну что же, начнем, как всегда, с медитации, — Меркулов опустился на стул, обвел помещение тяжелым, бессмысленным взглядом. — Закройте глаза. Расслабьтесь. Все ваше тело невесомо. Все мысли уходят, все мысли уходят, все мысли уходят…

Инга откинулась на спинку стула и думала об Аникшине, о Меркулове… Еще несколько дней назад она сказала бы, что медитация — бред и глупости, но после сеанса в салоне Чурилова… Но на этот раз она не собирается поддаваться влиянию Меркулова, кем бы и в каком поколении он там не был.

Девушка даже незаметно приоткрыла глаза. Все, кроме нее и Меркулова, добросовестно пытались достичь состояния нирваны.

Зинаида Петровна расслабленно катала голову по плечам, а Маркиз де Сад, раскачивался вперед- назад, как кобра.

— Мысли уходят… — посмотрев на Ингу, повторил Меркулов.

Пришлось закрыть глаза и слушать музыку.

— Вы лежите на берегу моря… Солнце мягко светит, приятно ласкает кожу. Все тело расслаблено. Тело расслаблено. Волны накатывают на берег, касаются ваших ног. В небе плывут облака, исчезают за горизонтом. Вы провожаете облака за горизонт. Каждое облако — образ, спонтанно возникающий в подсознании. Вы наблюдаете, как ваши ассоциации уплывают за горизонт. Вы отпускаете их.

… Первое облако, огромный шар или космический корабль, каких нет на земле, исчезает за скалами… Большая белая птица, нет, не птица, Одинокий Лот — следом за ним. Какие странные очертания… Очень длинное облако извивается по небу, как… «Поймайте змею»… Я тебя отпускаю. Чтобы провожать взглядом две алые розы — это уже не облака, но они тоже исчезают за скалами. Что там, за скалами, куда уплыли две алые розы?

— Вы отпускаете образы, — мягко приказал голос Меркулова.

Голос Меркулова — как чаша цветка. Нет, это не лотос. Эта кувшинка из мыла — для ванной. Атлантида, летающий остров, не может его догнать, и тоже исчезает за скалами. За ними, быстрее других облаков, дракон без крыльев, но летит очень быстро. А белый корабль плывет очень медленно, потому что вместо мачт у него острые стрелы и нет парусов… Очень странный корабль, и с кончиков стрел капает яд, похожий на капельки крови. И чайки, белые- белые, целая стая…

— Вы делаете глубокий вдох… Поднимаете руки вверх. Так, хорошо.

Инга не заметила, как вместе со всеми потянулась к облакам.

— Вдох-выдох… — голос как водяная лилия. — Просыпаемся… Открыли глаза, посмотрели друг на друга.

Как в экскурсионном автобусе. «Посмотрели друг на друга, все ли соседи на месте».

Сергей улыбнулся Инге. «Я ему нравлюсь». Незнакомые люди редко вызывали у Инги антипатию, но это был именно тот самый случай. А еще говорят, если кто-то раздражает без причины, значит, раздражают именно те качества, которые есть и в тебе. Нет, нет, это, конечно же, глупости. Что может быть общего у современной экстравагантной девушки с этим эзотериком?

Странно, что он не испытывает ответной антипатии. Явно, не испытывает.

Женя-Оригами улыбался еще шире. Его улыбку в тридцать два зуба вполне можно было бы назвать голливудской, если бы не глупое выражение лица, как, впрочем, у всех в этой комнате. Неужели — у всех? А чего еще ожидать? Еще несколько дней в такой атмосфере, и можно будет смело глотать яды.

Инга вздохнула и попыталась взглянуть на происходящее с иронией. Верный способ увидеть действительность в истинном свете.

Меркулов выключил магнитофон и снова с интересом посмотрел на Ингу:

— Я вижу, у нас новые лица.

Новое лицо в общем — то было всего одно, хотя, наверное, третьим глазом виднее.

— У нас такая традиция, — продолжил за Меркулова Сергей, явно давая «новым лицам» своей хвастливо- простодушной напористостью понять, что имеет на это право. — Каждый новый человек должен немного рассказать о себе. И не стесняйтесь, — покровительственно обратился он к Инге. — Чувствуйте себя, как дома, как говорится. Мы все сюда приходим, как к себе домой, правда, Зинаида Петровна?

Женщина кивнула.

— Сережа, не совсем правильно будет сказать, что каждый должен рассказать о себе, — Зинаида Петровна сделала ударение на «должен». — Правильнее будет сказать, что каждый, если захочет, может рассказать о себе. Не обязательно на первом занятии. А пока можно просто представиться.

Инга благодарно посмотрела на Зинаиду Петровну. Бывают же тактичные, ненавязчивые люди, и с радостью воспользовалась послаблением, любезно улыбнувшись всем сразу:

— Инга.

— Очень красивое имя! — одобрил Сергей.

— Как и его обладательница, — согласился с ним Меркулов.

Симпатия Меркулова не раздражала.

Нет, совсем не так должен выглядеть экстрасенс- убийца. Вот Сергей… Нет, нельзя судить по внешнему виду. То, что Меркулов похож на Жерара Депардье, еще не значит…

— Ой! Прошу прощения… — в приоткрытую дверь (видно, Сергей родился в трамвае) суетливо проскользнула с виноватой, но приятной улыбкой женщина лет пятидесяти, в шляпе и почему-то с зонтиком. Наверное, вчера попала под дождь.

— Ничего, ничего, Анна Николаевна, — поспешил успокоить ее Меркулов. — Вы почти ничего не пропустили. Почитаете нам сегодня что-нибудь?

— Конечно! — с восторгом согласилась женщина с короткими слегка поседевшими кудряшками и все еще красивым одухотворенным лицом.

Ну конечно же, поэтесса!

Странная компания.

— А теперь прошу всех за стол, — весело пригласил Женя. — Нас мало сегодня. Все поместимся!

И принялся рассовывать чашки в ящики стола, а которые не вместились, просто составил на стул.

«Мало», значит, обычно бывает больше, но скорее всего, ненамного.

— Мы здесь и чай пьем! — довольно сообщил Инге почти на ухо «просто Серж».

Инга поспешила вместе со стулом к столу, чтобы успеть занять место между Женей-Оригами и Анной Николаевной, подальше от Сержа.

— Прошлый раз мы делали лилию! — продолжала вводить Ингу в курс дела Зинаида Петровна.

— Кувшинку! Это была кувшинка! — широко улыбаясь, изобразил обиду Женя- Оригами. — А сегодня мы будем делать журавликов! — и принялся весело раздавать белые листы.

— Вот эти кусудамы, — Меркулов перевел многозначительный взгляд с белых и серебристых шаров, качающихся под потолком, на Ингу, — сделал Женя.

— А что такое кусудамы?

Еще один вопрос профана, но Меркулов понимающе кивнул головой:

— Кусудамы забирают отрицательную энергию.

— Давайте лучше делать кусудамы! — предложил Тетерев.

— Ну что ты, Саш! — встала на защиту журавликов Анна Николаевна. — Журавлики ничем не хуже!

— Если сделать тысячу журавликов, исполнится заветное желание! — привел решающий довод в пользу журавликов Женя-Оригами.

— Тысячу! Попробуй их сделать тысячу! — фыркнул Тетерев.

— В день по десять журавликов… Сто дней — и вот тебе тысяча журавликов! — подсчитал Геннадий Иванович.

— А кусудамы мы будем делать в следующий раз! — поставил в споре радостный восклицательный знак Женя-Оригами, и все, даже Тетерев, остались довольны.

Торжественно выдержав паузу, Женя-Оригами, как фокусник перед тем, как собирается обычной ловкостью рук заставить и доверчивых, и скептиков поверить в магию, показал всем присутствующим белый лист. Важно и медленно, продолжая интриговать, сложил его пополам, приглашая других последовать его примеру.

— Этого журавлика придумал я сам! — гордо произнес Женя и тут же, состроив расстроенную гримаску, сокрушенно добавил. — Но меня угораздило отправить схему в один международный журнал по оригами. И его опубликовали… — Женя-Оргами выдержал интригующую паузу и радостно выпалил. — И моего журавлика сперли создатели «Перл Харбор»!

— Да, да, там есть такой момент, — вспомнила девушка, интересовавшаяся Атлантидой. — Это когда летчик дарит своей девушке журавлика.

— Он самый!

— Но почему ты решил, что это твой журавлик?

Женя-Оригами смерил девушку насмешливым, чуть ли не презрительным взглядом:

— У него хвост характерный. Это мой хвост. Я сразу его узнал.

Против хвоста никто ничего возразить не посмел, а Женя ревностно следил, насколько добросовестно посвященные и непосвященные следуют его указаниям.

— Бумагу не надо мять!

Инга ощутила на своей шее прерывистое дыхание Жени, который словно коршун выхватил из ее рук сложенный пополам лист.

— Бумагу надо гладить с любовью! Вот так! — мурлыкал он на ухо и, успокоившись, вернул будущего журавлика его законной владелице.

Когда дело дошло до характерного хвоста, Инга и впрямь чувствовала себя значительно счастливее, чем когда сидела рядом с Сержем.

— Складывая фигурки, мы массируем кончики пальцев, — улыбался Женя-Оригами. — От этого улучшается настроение и самочувствие.

И все-таки как не хорош был журавлик с эксклюзивным раздвоенным хвостом, но прошел уже целый час — и ни слова ни о ядах, ни о змеях, ни тем более об Аникшине.

— А что нужно сделать, чтобы открылся третий глаз? — осторожно перевела Инга разговор на интересующую тему.

— Надо больше медитировать, — охотно отозвался Серж.

— Не обязательно медитировать, — мягко возразил Меркулов. — Можно писать картины или стихи… Это тоже разновидность медитации. Правда, Анна Николаевна?..

Меркулов вопросительно посмотрел на поэтессу, явно, не ожидая отрицательного ответа.

— Правда, — пропела она. Ее лицо засветилось еще больше. Ей не терпелось почитать стихи.

Но прежде, чем все остальные настроились на лирический лад, Инга поспешила вставить очередной невежественный вопрос:

— А для чего нужен третий глаз?

— Как для чего? — с жаром набросился на непосвященную Серж. Он, явно, не представлял себе жизни без третьего глаза. — Только третьим взглядом можно увидеть ИСТИНУ?

— А нужно ли видеть истину? И в чем эта истина? — с не меньшим жаром встала на сторону Инги девушка с длинными волосами.

— Так, подождите, подождите… — с видом арбитра, вставшего между боксерами, нарушившими правила на ринге, Меркулов параллельно расставил ладони. Обратился сначала к девушке с длинными волосами. — Скажи, Ася… Ася — я не ошибся? — видимо, Ася (Меркулов не ошибся) в «Третьем глазе» второй, максимум третий раз. — Ты согласна с тем, что добро должно уравновешиваться злом?

Инга успела безразлично кивнуть, хотя вопрос относился не к ней. Но это уже значительно ближе к загадочной смерти Аникшина, чем бумажные лилии.

Девушка подумала несколько секунд и категорически замотала головой:

— Нет! Добро — это добро, а зло — это зло.

— Но как же тогда узнать, что белое — это белое, если не знаешь, что такое черное? — Меркулов был готов к любому ответу.

— Это изначально заложено в каждом человеке, — ответила Ася высокопарно и не слишком уверенно.

Меркулов снисходительно улыбнулся.

А улыбка у него красивая. Немного циничная и беззаботная.

— А ты как считаешь? — резко и манерно (или у него природная грация?) повернулся, как ведущий телешоу, как будто накаляя зрительский интерес, президент «Третьего глаза» к другой непосвященной.

Раздумывая, как лучше ответить, Инга пожала плечами.

— Но какое отношение это имеет к третьему глазу?

— Самое прямое! — Меркулов в этот момент совершенно не был похож не Жерера Депардье. Губы эзотерика искривились в странной усмешке, холодной и липкой, как след дождя на стекле. — Жизнь и смерть — две стороны бытия. Чтобы родиться заново, нужно сначала умереть.

— Как это родиться заново? — не поняла Инга.

Меркулов усмехнулся почти презрительно. Точно также кривил рот, поблескивая зрачками, и Женя- Оригами.

— Третий глаз есть только у посвященных, а посвященным может стать только тот, кто прошел второе рождение. А для этого надо пройти через искусственную смерть.

— Что это за смерть такая? — забеспокоилась Инга, снова утратив (который раз за последние несколько дней?) бесстрастное выражение лица.

Меркулов заметил ее беспокойство, и в его голосе появились успокаивающие и даже веселые интонации.

— Вон — Женя знает. Правда, Женя?

— Да-а, — радостно подтвердил бывший ученик Шао-Линя. — Ничего страшного. Просто долго идешь по длинному — длинному коридору. А все вокруг только черное и белое…

— Подожди, Женя, ты не умеешь рассказывать! — перебила поэтесса и закатила глаза, как будто собралась пророчествовать, и начала рассказывать, будто вспоминая, быстро-быстро. — Ты не идешь, тебя толкает какая-то сила, и ты не можешь ей сопротивляться. Просто идешь — шаг за шагом, и каждый шаг как удар сердца. Ты понимаешь, что спишь. Сначала с тобой происходят какие-то цветные метаморфозы, которые уводят тебя так глубоко, что сон перестает быть сном и становится ЕДИНСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ. Ты идешь по белому коридору в белых одеждах. Все вокруг вдруг становится черно-белым, и, может быть, именно поэтому ЧУВСТВО РЕАЛЬНОСТИ обостряется, как никогда. Но ты еще пытаешься проснуться, пытаешься остановиться… Ты заворачиваешь в какие-то комнаты идеальных квадратных форм, где какие-то люди чертят какие-то схемы. Некоторые даже пытаются тебя задержать, но ты уже чувствуешь запах обугленных нервов, невидимая сила двигает тебя вперед, и, кажется, этому не будет конца, потому что рассыпаться на атомы очень больно. Шаг за шагом… ты идешь по тому же коридору, но он уже в космосе, и все остальное уже неважно. Только боль и запах гари. Вдыхая его, задыхаешься, но конец уже близок. Ты его уже видишь, не понимая уже, кто ты, потому что тебя уже нет. Память — прошлое, настоящее, рассыпается на атомы… А впереди, там, где кончается коридор, воронка и хаос, который засасывает, закручивает то, что было когда-то тобой… Ты еще слышишь какие-то голоса и видишь какие-то лица, которые не можешь уже узнать…

И проще уже умереть, чем вернуться назад, но ты должен родиться заново…

— У вас тоже открылся третий глаз? — перебила Инга, раньше, чем Анна Николаевна принялась во всех эзотерических подробностях рассказывать о своем возвращении на землю, но этого избежать не удалось.

— Конечно!

— Вы стали ясновидящей?

— Я начала писать стихи! — и достоинством ответила Анна Николаевна. — Ведь поэзия — это то, что нельзя увидеть обычными глазами. Ведь мир совсем не такой, каким мы видим его. Вот видите эту стену… — поэтесса сверкнула глазами на стену напротив. — Вот стена. В стене дверь. Но дверь на самом деле не нужна, потому что можно пройти и сквозь стену. Но мы не можем сделать этого, потому что видим дверь. Да и стены не нужны, потому что все, что мы видим, все, что создаем вокруг себя — это только образы, а образ мира проходит. Каждый из нас — только материя и память. И любовь. Память и материя — это и есть наше Я, оно разрушается, когда ты умираешь. А любовь… Любовь остается.

— Но как это умереть, чтобы сразу же родиться?

Инга поймала себя на том, что женщине в большими глазами и улыбкой Джаконды все-таки удалось ее заинтриговать.

Меркулов загадочно усмехнулся:

— Не все сразу. Сначала надо подготовиться.

— Нужно очень далеко зайти в астрал, — догадалась Ася.

— Можно и так сказать, — согласился Меркулов.

— Но если посвященные могут проходить через стены, то почему вы вошли сюда через дверь? — обратилась Инга ко всем сразу, глядя в бледно- голубые глаза Меркулова. Глаза без определенного выражения. Такие же были у Аникшина.

Меркулов весело рассмеялся, но глаза (издалека, из угла казалось, что он улыбается и глазами) остались холодными.

— Зачем проходить через стену, если есть дверь? Да и что скажут те, кто не умеет этого делать? А если серьезно… — Меркулов перестал улыбаться. — Для того чтобы пройти через стену, нужно долго входить в особое состояние, и сделать это достаточно сложно. Даже не у каждого посвященного это получится.

— Об особом состоянии я уже слышала от другого посвященного, — выпалила Инга. — А еще он говорил, что будет жить вечно, выпил керосина и отравился.

Меркулов остановил на Инге неподвижный взгляд, в котором по-прежнему не отражалось ничего.

— Он не был посвященным, — медленно, спокойно произнес Меркулов.

У Инги ни на секунду не возникло сомнения, что Меркулов говорит об Аникшине. Что-то, похожее на страх, промелькнуло на лице президента клуба «Третий глаз». И все-таки, чтобы не оставалось сомнений, Инга возразила:

— Он мог исцелять и глотать яды. Разве это может делать непосвященный?

Меркулов не услышал или, скорее, не захотел услышать вопрос. Во всяком случае, отвечать на него.

— Так это вы мне звонили?

Меркулов чем-то был разочарован. По всей видимости, он предпочел бы, чтобы ему позвонил кто-то другой. Интересно, кто. Инга быстро опустила глаза. Пусть думает, что да.

— Вы его ученица? — продолжал допытываться Меркулов о чем-то, о чем не знала, но очень хотела узнать Инга.

— Я только хочу знать, кто убил его, — честно ответила она.

— Змея, — тихо ответил, почти прошептал Меркулов и уже громче добавил. — Больше я ничего не знаю об этом.

Восемь пар глаз, не отрываясь, смотрели на Ингу. Зинаида Петровна комкала в руках журавлика.

Пожалуй, единственное, что уместно в такой ситуации, это сказать «до свидания».

— До свидания! — Инга решительно направилась к двери.

— Как? Вы уже уходите? — пыталась удержать Анна Николаевна. — Мы еще чай пить будем, я и Женя почитаем стихи. Вы слышали когда- нибудь японские трехстишья?

— Хойку, — уточнил Женя.

— Спасибо. В другой раз, — улыбнулась Инга.

Журналистка выскользнула за дверь и быстро сбежала по ступенькам, с силой потянула на себя тяжелую железную дверь и едва не столкнулась с девушкой, явно, забывшей, что нормы этикета предписывают сначала пропустить выходящих, а уже потом нестись непонятно куда сломя голову.

Инга смерила нахалку негодующим взглядом с ног до головы и едва не отпрыгнула от неожиданности. Марина!

…На Ингу смотрели бессмысленные глаза, болезненно большие, окруженные тенями. Даже если бы ученица Аникшина постриглась наголо, трудно не узнать эти полусумасшедшие глаза, особенно если постоянно думаешь о них.

В бессмысленных глазах промелькнуло сначала удивление, потом страх.

Девушка с афрокосичками сделала шаг назад.

— Тебя ведь зовут Марина?

Ученица Аникшина, казалось, не расслышала. Пружинисто, как кошка, отступив еще на несколько шагов, девушка с афрокосичками, легко отталкиваясь от асфальта, усыпанного сочными кленовыми листьями, уже мчалась мимо пустых скамеек.

— Подожди, я хочу узнать то же, что и ты! — Инга попыталась догнать странную девушку, но та уже успела скрыться за углом желтого двухэтажного здания.

18

Вызванивая заводную мелодию «Holliday», в сумочке запульсировал мобильник. «Макс вызывает». У Макса всегда праздничный голос, с летними позитивными интонациями, как у ди-джея модной радиоволны.

На такие интонации совершенно нелепо отвечать усталым унылым голосом. А какой еще может быть после «Третьего глаза» и неудачной погони?

— Привет! Что делаешь?

— Пыталась догнать одну сумасшедшую… — Инга улыбнулась в трубку.

— Ну и как?

— Безуспешно. Сейчас вернусь в гостиницу, отдохну часок, а потом еще в одно место надо.

— В какое такое место?

— Место встречи неформалов, ночной клуб или что-то вроде того.

— Ну-ну.

— Что значит «ну-ну»?

— Ничего. Ну ладно, пока.

В трубке заметалась короткие гудки.

Инга с раздражением спрятала мобильник и опустилась на скамейку возле дома, за которым исчезла неуловимая последовательница Аникшина. Может быть, спряталась где-нибудь за углом или юркнула в какой-нибудь из подъездов… Вот только пока будешь обследовать один из них, она вполне может вынырнуть из другого.

Осеннее лимонное солнце в тон опадающим листьям тускнело, как будто кто-то приглушил свет, и от этого становилось одновременно тревожно и весело.

— Мой уже «баба» говорит! — хвалились бабушки на скамейке напротив внуками.

— А мой, засранец, наверное, директором будет. Все мобильники в доме переломал.

Внуки, и будущий директор, и тот, который говорит «баба», и еще какие-то ребятишки возились рядом возле клумбы, на которой отцветали астры.

В теплый осенний вечер и цветы, и дети, и старушки — все по-особому трогательно.

Инга поднялась со скамейки, не спеша направилась наугад. Куда не иди — все равно рано или поздно выйдешь к какой-нибудь остановке.

Сумерки опустились незаметно, прослезились мелким дождем. Так всегда бывает, когда осень такая капризная, как эта. Садишься в автобус — еще довольно светло и только слегка прохладно, проедешь несколько остановок, и вот, пожалуйста, и почти стемнело, и дождь начинает накрапывать.

У входа в старое кирпичное здание с яркой вывеской «ДИЛИЖАНС» в стиле «граффити» курили длинноволосые девчонки в джинсах.

— Каки-ие лю-уди! — радостно подскочил к ним откуда-то из-за угла молодой человек с повадками рыси, с налету обнял сразу обеих. Хотя, наверняка, виделись если не сегодня, то вчера — позавчера.

Ингу обогнала высокая девушка с каштановыми волосами до плеч и тоже остановилась у входа:

— Всем привет!

Расцеловала в губы всех троих.

Народ постепенно собирался.

Инга юркнула в прохладное, если не сказать промозглое помещение.

Билетерша у входа, совершенно не вписывающаяся в образ «forever young», с безразличным усталым лицом поставила на запястье Инги светящуюся в темноте отметину, чтобы можно было входить и выходить, когда вздумается.

Ночной клуб, по всей видимости, тоже или бывший дом культуры или бывший просто клуб, являл собой просторное помещение с потрескавшимися стенами, довольно профессионально разрисованными крылатыми мотоциклами, черепами и симпатичными космическими монстрами.

Публика подобрались разношерстная — от тринадцати до двадцати пяти. В порядке исключения были моложе и старше. На Ингу, вопреки ее опасениям выглядеть великовозрастной дамой, затесавшейся среди тинейджеров, никто и не думал обращать внимания.

В основном приходили компаниями, но были и те, кто, как Инга, стоял в гордом одиночестве.

Давненько же она не бывала на подобных мероприятиях, и только сейчас заметила, что соскучилась по ним.

— Малыш, а Малыш, — приставала к мальчику лет десяти девушка лет семнадцати с длинными пшеничными волосами, заплетенными в две косички. — А ты водку пил?

— Пил, пил. Я сама видела! — ответила за него ее спутница, симпатичная брюнетка с редкими засаленными волосами средней длины.

— А анашу курил?

— Курил! — буркнул Малыш исподлобья.

Обе девушки рассмеялись.

— А женщину голую видел? — не унимались девушка с двумя косичками.

Мальчик покраснел и ничего не ответил.

— И куда только смотрят твои родители? — покачала головой девушка с косичками.

— Не трогай моих родителей! — возмутился Малыш. — Смотри лучше за своим Эриком.

— А что за ним смотреть? Не маленький. Сам за собой посмотрит, — перешла девушка с насмешливого тона на примирительный. — Вот, кстати, и он. Легок на помине.

Воспользовавшись тем, что девушки переключили внимание с него на Эрика, полноватого невысокого парня лет двадцати четырех во всем черном от «гриндерсов» до кепки, Малыш незаметно исчез где-то за сценой. Впрочем, сценой это, сооруженное из каких-то составленных досок и ящиков, можно было назвать только условно. Рыжий молодой человек ловко устанавливал на импровизированных рок- подмостках колонки и микрофоны. Инга подумала, что кого-то он ей напоминает. Ну конечно же, Рыжего, того самого, который на той пресс-конференции ходил за ацетоном и тосолом. Может быть, и у этого погоняла Рыжий. У многих рыжих такое прозвище, даже в неформальной среде.

Инга с интересом рассматривала завсегдатаев рок- тусовок. Все-таки образы хиппи мало меняются со временем.

Как-то давний знакомый Инги Ларс (он тогда только что вернулся с практики в Америке) рассказывал ей, что познакомился там с одной восьмидесятилетней байкершей, объездившей весь мир за «Харлее». Кажется, ее зовут Бет.

Жаль, но институт после той самой практики Ларс бросил, так и не стал переводчиком. И вообще пока никем не стал, но, конечно, остался байкером. Ангел дорог! Ну вот, не хватало еще ностальгии по Ларсу. Интересно, как выглядела эта Бет?

Наверное, в джинсах и косухе — как многие из тех, кто находится здесь.

Только одна девушка — с длинными ореховыми волосами почему-то пришла в длинном почти вечернем, а, может быть, и вечернем черном платье. Красивая. А платье, наверное, одела — чтобы выделиться из джинсовой массы. В знак протеста.

Странно. Когда все вокруг такие неординарные, во всяком случае, каждый здесь, наверняка, считает себя анархистом и ходячим эксклюзивом, то необычность, протест становятся нормой, а то, что считается скучным и правильным, воспринимается как супер- необычное.

К Эдику шумно подбежали две девицы — обе сатанистки. По какому признаку это безошибочно угадывается? Нет, дело даже не в амулетах. Иногда и какой- нибудь безобидный байкер нацепит зачем-то шестиконечную звезду или что-то еще в этом роде и даже не догадывается, что она означает. Да и в черном здесь очень многие. Нет, дело в каком-то особом выражении лица, уродующем даже очень красивые лица. Взгляд, который ничто не освещает изнутри. Кожа холодного мертвецкого цвета, не зависимо от того, какой ее естественный оттенок.

Обе по очереди поцеловали Эдика в губы. Девушки, стоявшие рядом с ним, одна из которых дразнила Малыша, никак не реагировали на это. Видимо, привыкли.

Зал достаточно просторный для того, чтобы в нем могли вместиться все неформалы города, и достаточно мал для того, чтобы все могли видеть друг друга. Ни Марины, ни Ани в нем не было.

Инга сосредоточенно обдумывала, что ей делать дальше. Можно подойти к кому-нибудь, спросить: «Не знаешь, как найти Марину? Такая, с афрокосичками. И Аню, ее подругу».

Например, у той девушки в вечернем платье. Нет, девушка в платье, скорее всего, не знает. Вот у сатанисток можно поинтересоваться. У Марины в глазах тоже есть что-то такое, омертвевшее. Но вряд ли она зашла так далеко, хотя, может быть, и ввязалась в какую-нибудь секту. Вот только вряд ли они станут разговаривать. Вот уже пять минут молчат и портят своим мрачным видом настроение девушкам, испортившим настроение Малышу.

Кого же еще спросить? Может быть, Эрика? Такие, как он, обычно знают всех неформалок города. Но Эрику не семнадцать, что-то заподозрит, удивится: «Почему не знаешь погонялы?»

Из-за сцены, откуда-то из-за ударных вынырнул Малыш. Инга подошла к краю сцены:

— Тебя, кажется, Малыш зовут?

— Зовут меня Антон, но можно и Малыш, — покосился на Ингу мальчик с голубым доверчивым и в то же время нервным взглядом.

— Ты не можешь мне помочь?.. Я ищу двух девушек — Марина и Аня. Они часто вместе ходят.

— Снайк и Ванга? — по видимому, Малыш догадался, о ком идет речь.

— Не знаю, — призналась Инга. — Наверное, они. Они бывают здесь?

— Весной были, — пожал плечами Малыш.

Так, значит стоит еще подождать.

— Что, Малыш, опять девушки пристают? — с насмешливым сочувствием потрепал мальчика по голове парень лет восемнадцати-девятнадцати, очень похожий на Курта Кобейна. Раньше такие Инге очень нравились. Но на этот раз заинтересованная улыбка красавчика хоть и польстила, но восторга не вызвала. — Вот бы ко мне так!

Инга улыбнулась в ответ, но только для того, чтобы дать понять, что оценила шутку.

Смешно, конечно, но права та девушка, куда только смотрят родители Малыша? И как билетерша его пропустила? Годик — другой — и мальчик со светлыми глазами — закоренелый наркоман.

Многие были уже под кайфом. Это Инга тоже определяла безошибочно, хотя сама, несмотря на настойчивые уговоры Ларса, а может быть как раз благодаря им, не пробовала наркотики.

К микрофону подошел вынырнувший откуда-то из-за бардовых кулис (странное дело — настоящей сцены нет (или была когда-то?), а кулисы есть), молодой человек в клетчатом сером пиджаке, брюках в синюю полоску и галстуке неопределенного оттенка, близкого к цвету хаки, завязанному прямо на голой шее. Вместо рубашки — видавшая виды, некогда, вероятно, белая майка.

Вот, кстати, и модернизированный деловой стиль. Покруче, чем вечернее платье!

— Раз, раз, раз! — проверил микрофон обладатель галстука (на этот момент единственный в зале). — Все готовы? Начинать можно?

— Начинай, Митяй! — разрешили из зала.

— Сначала я хочу представить вам одного человека, очень хорошего человека. Многие из вас его знают. А тем, кто не знает, представлю, потому что таких людей надо знать в лицо! — последние слова Митяй прокричал, и получил в ответ одобрительные визги. — Киряй, подойди к микрофону, чтобы все тебя видели.

Киряй, мрачный молодой человек, на вид слегка за тридцать, в черном свитере и светлых джинсах неловко взобрался на сцену, зацепив по пути какой-то провод.

Звук пропал, но было слышно и без микрофона. Рыжий быстро и (не в пример некоторым) легко запрыгнул на сцену, и Митяй продолжал уже на полную громкость представлять Киряя, который вместе с ним, Митяем и другими ребятами (какими — знают сами) стояли у истоков клуба.

Так именно и сказал — у истоков.

Не просто же тряпка болтается у него на шее.

— Сегодня у Киряя день рождения, и не просто день рождения, а можно сказать — юбилей — двадцать лет.

От восторженных визгов едва не сотрясались стены.

— Скажу по секрету, мы с Митяем близнецы, — дорвался до микрофона Киряй.

— А я ваша бабушка! — выкрикнула из зала стоявшая возле сцены девчонка лет тринадцати.

— Ну-ка, бабуля, поднимись-ка сюда, — Митяй протянул ей руку, помог взобраться на сцену. Легко поднял на руки. — Прошу поприветствовать нашу бабулю!

«Бабуля», худенькая шатенка, получила свою порцию восторженных визгов. Митяй опустил ее на сцену, и, довольная, девчонка спрыгнула вниз.

— Вообще-то у меня День рождения в мае, — признался Киряй под одобрительный смех. — Но сегодня у меня, можно сказать, второй день рождения. Открытие сезона для меня всегда как День рождения. Потому вот так и выгляжу! А на правах юбиляра, если, конечно, Митяй не возражает… — Митяй не возражал. — Второй сезон нашего клуба объявляю открытым. А откроет его группа с ну очень красивым названием. — Киряй выдержал интригующую паузу. — «Мешок с дерьмом»! Вы все ее знаете. — Бурная реакция зала подтверждала, что группа знакома здесь если не всем, то во всяком случае большинству. — Название старое, но состав немного изменился. Сами увидите.

Группа «Мешок с дерьмом» уже грозно взвизгивала гитарами. Как выглядела группа в старом составе, Инга не могла знать, но догадаться, что именно (а вернее — кто) изменилось в ее составе, было не сложно и по одобрительному смеху в зале, и по тому, с каким довольным и гордым видом Малыш держал ритм-гитару. Малыш- Малыш, а когда вырастет, будет, наверное, ростом под два метра. Уже сейчас почти догнал солиста — взрослого, лысого, толстого парня. Голос у солиста оказался неожиданно писклявый, почти женский. К тому же, он, по всей видимости, старался сделать его еще тоньше.

— Нет, я не женщина. Я другой.

Наверно, вы ошиблись телефоном.

Ах, это просто голос у меня такой.

Нет, нет, не надо приходить ко мне с Антоном.

Нет, я не Маша, тем более, не Анжела.

Зачем вообще ко мне вы пристаете?

Да не пугайте вы меня. Я смелый!

Мне кажется, вы слишком много на себя берете. *

(*Тексты песни группы «Мешок с дерьмом» приводятся в оригинале)

…и дальше в том же духе.

Ни Ани, ни Марины в зале не было. К третьему шедевру «Мешка с дерьмом» (что-то о войне и Винни-Пухе) зал понемногу начала охватывать истерия. Кто-то визжал, кто-то подпрыгивал на месте, и никто уже не обращал внимания друг на друга.

А четвертая песня оказалась неожиданно лиричной. Слова, конечно, не возвышенные, что- то вроде «На щеке небритой вскочил огромный флюс. Похмельный блюз», но музыка нежная, даже волнующая.

— Можно?

Не дожидаясь ответа, тот самый молодой человек, похожий на Курта Кобейна, который завидовал Малышу, потому что к нему пристают девушки, взял Ингу за руку.

Инга не возражала. Почему бы не потанцевать с молодым, красивым, раз уж она все равно здесь?

Молодой человек был, явно, настроен на продолжение знакомства:

— Почему я раньше тебя здесь не видел?

— Потому что раньше меня здесь не было.

Инга ожидала, что молодой человек спросит, почему ее здесь не было раньше, и уже приготовилась ответить, что, жаль, но дело в том, что она вышла уже из неформального возраста, а здесь потому, что ищет одну знакомую, вернее, двух знакомых. А между строк следует читать: и знакомиться с мальчиками-неформалами, даже такими красавчиками, — увы — мне уже поздно. А он, конечно, удивится: сколько же тебе лет? Глупо. Но молодой человек молчал, потом спросил:

— Как тебя зовут?

Приятно, когда спрашивают просто, безо всяких там, «а можно узнать, как зовут такую красивую девушку?».

Назвать свое имя Инга не успела. У стены стояла, вернее, сползала по стене Аня. Снайк? Ванга?

— Извини…

Мягко отстранившись от блондина, Инга направилась к ученице Аникшина.

— Привет. А где Марина?

В таких местах можно начинать сразу с главного. Все — свои, никого ничем не удивишь. Мало ли кому и кто зачем нужен, тем более, что Аня, по всей видимости, уже под кайфом. Глаза стеклянные, и, конечно же, Ингу, которую видела один раз в жизни, не узнает.

— Марина! Твоя подружка! — кричала, пыталась докричаться Инга.

Аня бессмысленно мотала головой.

— Снайк мне больше не подруга! Я ненавижу ее! Она убила его, потому что ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ!!!

Последние слова Ванга прокричала в истерике. Почему «Ванга»? Почему «Снайк»? «Снайк» по-английски «змея». Змея. «Поймайте змею».

Девушка в черном вечернем платье поднялась на сцену с каким-то типом лет сорока. Солидный господин. В костюмчике, хотя и без галстука. Зачем она его сюда затащила? Зачем он согласился сюда прийти? Кто-то из спонсоров этого открытия?.. Вряд ли… О спонсорах вообще ничего не было сказано. Да и какая разница? Девушка извивалась под «Осенний блюз», обнимая господина, поддатого, но не слишком. Ей хотелось, чтобы о ней думали, смотрели на нее.

Кто-то в зале зажег зажигалку. Издалека похоже на пламя свечи. В другом углу зажегся еще один огонек. «Осенний блюз» кончился, но огни качались на поднятых руках.

Ударник неистово тряс длинными черными прямыми волосами, оглушая бешеным ритмом.

Девочку возле сцены, ту самую, которая назвалась бабушкой Митяя и Киряя, поднял на руки какой-то парень, посадил к себе на шею. «Бабушка» бросила на сцену куртку. Следом полетели черная футболка. Девочка стянула с себя маленький бюстгальтер, и, визжа, размахивала им в воздухе.

Инга направилась к выходу.

Толпа уже находилась в том состоянии транса, когда каждый не существовал по отдельности. Аня не пришла, и, скорее всего, не придет. Что-то произошло у них с Мариной.

Взгляд невольно выхватывал из беснующейся толпы отдельные лица. Один профиль показался Инге знакомым. Рельефный профиль, черные прямые волосы. Что-то очень знакомое. Одет во что-то яркое. Может быть, просто ассоциация с кем-то из неформального прошлого? Так же, в нелепые пестрые обноски из Second hand одевался Ларс…

Молодой человек с рельефный профилем как будто почувствовал на себе любопытный взгляд, резко обернулся, и Инга узнала Адониса…

19

Дождь уже вовсю барабанил по асфальту и крыше маршрутки. Хорошо, долго ждать не пришлось. Хотелось поскорее вернуться в гостиницу, выпить кофе, завалиться с книжкой на кровать.

Адонис исчез также неожиданно, как появился. Инга хотела с ним заговорить, но он сделал вид, что не узнал, растворился где- то за кулисами. Может, в самом деле исчез? Нет, это уже бред какой-то.

Что за безумный клубок, и как его распутать? «Она убила его, потому что ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ»! Аникшин любил Аню, Марина ревновала. Чем он привлек их обеих? Гипнозом? Значит, Марина убила его? Но как тогда объяснить сцену на кладбище? Да и жена Аникшина тоже какая-то странная… И не удивительно. Подобное, как говорится, притягивается к подобному. Осталось после разговора с ней какое-то ощущение недосказанности… Или все-таки Меркулов? Зачем он ждал Аню? Теперь вот еще Адонис… Вряд ли он приехал из другого города специально, чтобы побывать на открытии сезона в неформальном клубе. А ведь знакомство с Чуриловым и Адонисом — почти случайность. Значит, наверняка, есть и другие действующие лица этого трагифарса? Может быть, кто-то из тех, кто был в тот день в гостинице, кроме Марины? Или кто-то, кто остановился в какой-нибудь другой гостинице, а, может, и не в гостинице вовсе… А может быть, Аникшина и не убивал никто? Да, нужно дождаться результатов экспертизы…

А пока — согреться горячим чаем, перед тем, как отправиться в промозглый номер.

Кафетерий на первом этаже был уже закрыт.

Администратор сосредоточенно считала петли на махровом голубом полотне.

— Здесь есть где-нибудь поблизости круглосуточный магазин? — отвлекла ее от вязания Инга

— Поблизости нет, — сочувственно покачала головой женщина. — Хотели что-то купить?

— Чаю, — вздохнула Инга.

— Я сама не могу без чашки чаю на ночь, — вошла в положение администратор и кивком головы показала девушке на стул. — Подождите здесь, сейчас схожу за чаем.

Женщина скрылась в конце коридора и через пять минут вернулась с двумя большими кружками. В окрасившимся кипятке плавали пакетики черного чая.

Инга отхлебнула горячую мутную жидкость, с наслаждением ощущая, как по всему телу разливается тепло.

— Что-то у нас сегодня много постояльцев, — не то похвалилась, не то пожаловалась администратор. — Вот только час назад молодой человек остановился, красивый такой брюнет в чем-то пестром. Очень странный молодой человек. Все пытался узнать, кто у нас остановился в последние дни.

Адонис!

Инга вдруг почувствовала дискомфорт, граничащий с каким-то мистическим ужасом оттого, что эту ночь ей придется провести под одной крышей с этим странным Адонисом. Вряд ли он стал бы снимать номер в гостинице, если бы собирался до утра развлекаться в «Дилижансе».

— Кстати, — вспомнила администратор. — Вчера кто-то спрашивал по телефону, в каком номере вы остановились.

— Кто? — насторожилась Инга.

— Не знаю. Связь оборвалась, — пожала плечами женщина.

Поблагодарив приветливую администраторшу за чай, Инга поднялась в номер. Взгляд упал на недописанную рукопись Аникшина. Сквозь розовый пластик просвечивал профиль Одинокого Лота. Не осознавая, зачем это делает, Инга вынула первый лист из папки. Конечно же, это профиль Адониса! Может быть, и сегодня в клубе она узнала не Адониса, а Одинокого Лота? Только одно странное несоответствие: тот же нос с горбинкой, тонкие губы, маленькие, проницательные глаза — те же черты, но Адонис — загадочный красавец, а Одинокий Лот — безобразен. Как карикатура, нарисованная непрофессионалом. А может быть, так оно и есть?

Отчего-то вдруг стало жутко, это и не удивительно, когда второй вечер подряд изучаешь в одиночестве эзотерические бредни экстрасенса, дух которого, может быть, еще бродит где-то поблизости.

В дверь тихо постучали, так тихо, что Инга не сразу поняла, показалось ей это или нет. Но постучали снова, на этот раз немного громче.

— Кто? — Инга постаралась спросить четко, безразлично. Вышло настороженно.

— Бессмертный гость из Долины Скал, — ответил ночной посетитель голосом Макса.

Бывают же в жизни сюрпризы! Инга повисла на шее у Макса.

Он, явно, остался доволен произведенным эффектом.

— Снял номер по соседству. Надеюсь, ты не против?

— Как ты узнал, где я? — Инга все еще не могла прийти в себя от удивления и восхищения

— Просто решил обзвонить районные гостиницы. Представь себе, начал именно с этой. Даже искать не пришлось!

Вместе с Максом в мрачноватый номер гостиницы ворвался праздник.

— Как ты смотришь на то, чтобы отметить нашу встречу? У меня и коньяк есть с собой.

Как фокусник, Макс достал откуда-то из кармана бутылочку коньяка и шоколадку.

Развел руками:

— Рюмок нет. Извини. Пить будем прямо из горлышка.

Коньяк с шоколадом и Макс — именно те три вещи, которых Инге сегодня не хватало. С коньяком и шоколадом, конечно, при желании проблему можно было решить, а вот Макс очень кстати. И все-таки для порядка, чтобы Макс не думал, что она принимает как должное его романтические безумства, Инга посмотрела в глаза Максу долгим укоризненно-благодарным взглядом:

— Я бы все равно завтра приехала…

— А я не могу ждать до завтра. Итак неделю не виделись.

И правда, почти неделю. В понедельник — газетный день в «Криминальной хронике», а потом та безумная пресс-конференция…

Инга с наслаждением выбралась из колючего малинового свитера, осталась в сиреневом топе, под которым ничего не было. Стянула с Макса красно-черно-белый свитер и светлые джинсы.

Макс нежно и в то же время настойчиво поцеловал Ингу в губы, потом сквозь тонкий трикотаж — каждый нагло вырисовывающийся сосок.

Да уж, это гораздо лучше, чем опять бродить по Долине Бессмертных вслед за воспаленным воображением Аникшина. Стягивая джинсы, Инга уселась на розовую папку и с раздражением переложила рукопись на подоконник.

Суббота

20

Утром на рукописи лежала скомканная обвертка от шоколадки. А рядом стояла пустая миниатюрная бутылка.

Инга скользила взглядом по потолку, подоконнику и боялась пошевелиться. Рядом храпел Макс, обнимал ее одной рукой. Не очень удобно спать вдвоем на односпальной кровати, но зато какое пробуждение!

Инга не сдержалась, поцеловала Макса в плечо. Он проснулся:

— Давно не спишь?

— Только что проснулась.

Макс потянулся, стройный, с еще не сошедшим загаром. Похож на мексиканца.

— Позавтракаем, и домой?

Инга снова посмотрела на подоконник:

— Надо еще кое-что вернуть.

Можно, конечно, и не возвращать, тем более, вдова разрешила. Странно, разве рукопись не дорога ей, как память?

Впрочем, чему удивляться, если за последние несколько дней едва ли не каждый первый знакомый оказывается сумасшедшим?

Очень жаль, конечно, что не удалось поговорить с Мариной, но вряд ли что-то из этого выйдет, даже если задержаться еще на несколько дней. Да и где ее искать?

В гостиничном кафетерии за чашечкой кофе в основных чертах Инга рассказала Максу о перипетиях последних дней.

— Может быть, теперь мне сходить в этот «Третий глаз»? — предложил Макс. — Тебя она знает, меня — нет, может быть, что-нибудь и расскажет…

Инга вздохнула.

— Не факт, что она придет туда в следующий раз, да и собираются они только по пятницам.

— Если постараться, можно и за день найти. Во всяком случае, стоит попытаться.

Инга снова с нежностью посмотрела на Макса:

— Кстати, на чем ты приехал?

— На своем «драконе». Здесь, у гостиницы стоит.

— Почему я его вчера не заметила? — удивилась Инга.

— Наверное, потому что было темно. И стоит он не у самого входа. Хотел сделать тебя сюрприз.

— Сюрприз, — Инга мечтательно закрыла глаза, — просто великолепный.

«Дракон», действительно, стоял далеко от входа. На бескрылую рептилию привычно оборачивались и пешеходы, и водители. Хоть и проносятся изредка по дорогам всякие там «волки», «кони» и «акулы», а такого прикольного «дракона» нет ни у кого. И, конечно же, ехать рядом с Максом куда приятнее, чем трястись в маршрутках.

Макс перебрал кнопки на магнитоле, остановился на песне «Alfavil» «Forever young». Инге тоже нравилась эта песня, а сейчас еще и как раз под настроение. Мелочь, а приятно.

К дому Аникшина подъехали за считанные минуты, а, казалось, далеко, на окраине города.

— Подожди, я сейчас.

Большие железные ворота были распахнуты. Кто-то изо всех сил барабанил в дверь дома. Светлана не открывала.

Инга осторожно заглянула в щель со стороны скрипучих петель и не поверила глазам. Конечно, Марина! Мало вероятно, что найдется еще одна сумасшедшая с афрокосичками, которая будет ломиться в дверь вдовы Аникшина.

— А ну пошла отсюда, — дверь, наконец, открылась. — сука! наркоманка обдолданная! а то психушку быстро вызову.

Светлана на этот раз была гораздо агрессивнее, чем тогда, на кладбище. Видно, Марина порядком ей надоела.

Инга судорожно соображала, разнимать ли их, когда Марина снова вцепится Светлане в волосы, но ученица Аникшина кротко выслушала угрозу его вдовы.

— Я только пришла сказать, что знаю, кто убил его.

Марина выдержала паузу, по всей видимости, наслаждаясь напряженным молчанием соперницы. — Его убил Одинокий Лот.

Машинально сжав розовую папку в руке, Инга юркнула обратно в машину, схватила сумочку, быстро прошептала Максу «Это она» и исчезла за соседним одноэтажным домом, раньше, чем ученица Аникшина успела выйти из железных ворот. Что ж, она первая начала игру в прятки. Наверняка разговор двух женщин, любивших Аникшина (любила ли его Светлана?) будет недолгим и, скорее всего, никому, кроме них двоих непонятным, так что подслушивать дальше не имело смысла. Тем более, что несла Марина полный бред. (Наркоманские глюки, не более того). Привиделся Аникшин в Долине Скал. Вот и все.

Инга достала из сумки мобильник, нашла в телефонной книжке имя Макса, на всякий случай повторила:

— Это та самая девушка.

— Привет! — беззаботно ответил Макс.

Неужели она уже в «драконе»? Макс просто прелесть!

— Она уже вышла? — вкрадчиво спросила Инга.

— Да, завтра буду.

Она, точно, сидит рядом.

На всякий случай Инга уточнила:

— Она у тебя в машине?

— Хорошо, постараюсь к пяти.

— Я жду в гостинице внизу.

Инга шла по тихим октябрьским улочкам, довольная собой и Максом. Сообразительные, изобретательные, авантюристы — идеальная пара. Вот только пока она идет в гостиницу одна, Макс сейчас с этой девицей. Хуже было бы, конечно, если бы на месте Марины была Аня — барби- неформалка, но и Марина — ничего, если стереть с лица затравленное выражение. Нет, глупости все это… Макс не смотрит даже на Ксюшу и уж, конечно, не польстится на малолетку-наркоманку.

Злясь на себя за мелкие бабские мысли, Инга опустилась за столик в кафетерии. Ключи от номеров уже отдали администратору, так что придется подождать внизу.

Хотелось позвонить Максу. Останавливала мысль: так можно ВСЕ испортить. Что — ВСЕ? А если?.. Нет!

«Макс — Весы, уравновешенная натура», — утешала себя Инга.

Чтобы отвлечься, заказала кофе и «Колу».

Вредные, конечно, вещи, но еще вреднее теряться в глупых догадках.

«Его убил Одинокий Лот». Значит, Марина уже не считает убийцей Аникшина его жену? Или никогда и не считала? «Она убила его, потому что ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ». Или все- таки самоубийство? Но почему никто из тех, кто знал Аникшина, в это не верит. Почему все ищут УБИЙЦУ? И все-таки какое отношение к этой истории имеет Адонис?

Взгляд Инги снова упал на розовую папку. Что ж, не получилось вернуть, значит не судьба. В ящике рабочего стола у Инге скопилась целая стопка фотографий, который она чуть ли не клятвенно обязалась вернуть. Но если не сделаешь этого сразу, потом обязательно обстоятельства будут складываться так, что они так и останутся в ящике стола на n — ное время, хоть один их вид и заставляет время от времени испытывать уколы совести. Но это — совсем другой случай. Светлана и не настаивала на том, чтобы журналистка вернула ей рукопись. «Можете оставить ее у себя». Так она сказала. Так что можно возвращаться домой с чистой совестью. Хотя, можно, конечно, еще раз попытаться вернуть рукопись. Но… Сначала нужно дождаться Макса. Рукопись лежала последней, чистой страницей вверх.

Инга машинально перевернула папку. Профиль Одинокого Лота даже днем почему-то вызвал у Инги какую-то мистическую тревогу. Лучше все-таки вернуть рукопись. Но, может быть, вдова СПЕЦИАЛЬНО оставила ей рукопись. Может быть, в ней РАЗГАДКА? Инга пристально вгляделась в черты Одинокого Лота и снова узнавала в них черты Адониса. «Его убил ОДИНОКИЙ ЛОТ». А если Одинокий Лот это и есть Адонис? Значит, Аникшина убил Адонис?

Макс подъехал через полчаса.

За это время Инга успела добраться вместе с двойником Элизабет до Парижа и с раздражением спрятать книжку в рюкзак.

— Пожалуй, тоже что-нибудь выпью…

Макс выглядел если не удрученным, то, во всяком случае, озадаченным.

— Ну, давай, рассказывай, — торопила Инга, когда Макс вернулся, наконец, за столик с чашечкой кофе.

Макс опустошил ее одним глотком:

— Какая-то сумасшедшая!

— Поподробнее!!!

— Подробнее? — Макс лукаво повел бровью. Наконец-то к нему вернулось чувство юмора. Видно, эта Марина и вправду, сумасшедшая. — Значит так. Она выбежала из ворот, побежала в мою сторону. Я догнал ее, предложил подвести. Она сразу же согласил. Дальше рассказывать?

— Рассказывай!!!

— Странная какая-то девушка. Сразу сняла с себя куртку, свитер. — Макс понизил голос. — Бюстгальтер она, кстати, тоже не носит.

Ну это уже слушком! Инга негодующе смотрела на Макса. Попыталась взять себя в руки. Все-таки это не кто-то, а она сама, можно сказать, своими руками посадила эту девицу в «дракона».

— Дальше… — сдавленно потребовала Инга.

Макс улыбнулся легко, лукаво. Сразу гора с плеч!

— Если ты ждешь каких-то интимных подробностей, то их не будет. Хотя нет, она еще пыталась меня укусить.

— Укусить?

— Да, за ухо. К счастью, я вовремя увернулся. Сумасшедшая девица!

Выслушивать такое — пытка даже для мазохистов, но, как там говорил в меру упитанный мужчина, спокойствие, только спокойствие… Выяснять «интимные подробности» — значит не доверять Максу

— Ты пытался с ней поговорить?

— Зачем? — продолжал дразнить Макс. — Как я мог разговаривать с ней в таких условиях? Спросил «как зовут?» и «куда подвести?». Она ответила: «Куда — нибудь в центр». А имя назвала какое-то странное… Снайк! Я еще подумал — «змея» по-английски. Потом мы немного отъехали, она попросила: «Останови!». Ну а дальше ты знаешь…

— И больше ничего не говорила?

— Говорила. «Ты не пожалеешь».

— И все?

— Все, — развел руками Макс. — Потом я сказал ей, чтобы она одевалась, она заплакала. Пытался ее успокоить, но она схватила свои вещи, и прямо так, полуголая, хлопнула дверью и убежала.

Инга молчала, смотрела в пустую чашку. Макс испытывающее смотрел на Ингу.

— О чем ты думаешь?

Праздничные интонации, как из радиодинамиков.

— О том, что понимаю эту Марину. Но мне повезло больше. Ты ведь не скажешь мне: «Одевайся»?

21

Дома Ингу ждал скандал. Плакала Ксюша, плакала мама.

— У всех дети как дети, у меня же волоцуги какие-то! — досталось и Инге прямо с порога.

Ксюша рыдала, лежала на диване, уткнувшись в диванную подушку.

— Отправят идиотку на панель или на органы! Ты хоть бы на нее повлияла. Старшая сестра. Журналист.

Ксюша зарыдала еще громче, представила, как ее красивое тело идет кому-то на запчасти.

— Я что, вечно должна жить в этой глуши?

Инга села на кровать.

— Куда ты собралась?

— В Париж! — ответила за нее мама, вложив в название города солидную порцию ехидства.

— Сначала в Москву, потом — в Париж, — уточнила Ксюша. — Завтра кастинг. Женя сказал, у меня очень хорошие шансы…

— Значит, тебя еще никуда не пригласили? — зевнула Инга.

— Нет, но Женя сказал…

— Какой Женя? Алтынов?

— Да, — перестала плакать Ксюша. Не знала, что это имя знакомо сестре.

Мама тоже успокоилась.

— Завтра пойдем вместе на кастинг. Там разберемся, что к чему, — поставила Инга точку в семейном споре.

Воскресенье

22

К начинаниям Женюры (он же Евгений Алтынов) Инга относилась очень скептически.

Шустрый товарищ и очень часто меняет амплуа. Причем, все время кому-то забывает заплатить. А на первый взгляд — правильный, адекватный, если не сказать добропорядочный. В костюмчике, любит длинные плащи.

…На этот раз Алтынов пришел в зеленовато- бежевом плаще, который почему-то не снял в помещении. Что-то не в порядке с костюмом или с раздевалкой. Или просто лень было раздеться. Впрочем, многие побросали куртки на креслах. В зале школы искусств было достаточно тепло. Странное место для отборочного тура конкурса «Мисс топ-модель мира».

Впрочем, не место красит человека… А девчонки в зале собрались стройные, длинноногие, в стильных нарядах, почти все — с распущенными волосами.

Ксюша, конечно же, не подкачала.

Женя степенно поднялся на сцену, прямо так, в распахнутом зеленовато-бежевом плаще:

— Думаю, никому не надо объяснять, что здесь происходит.

Какая-то журналистка негромко выкрикнула: «Надо».

— С прессой мы попозже пообщается, — повторился Алтынов и все-таки кратко ввел в курс дела тех, кто оказался здесь если не случайно, то, во всяком случае, не совсем понимал, какой грандиозный проект затеял Женя на этот раз. — Девушка, чей образ жюри признает наиболее интересным, будет представлять наш регион в Москве, а потом, если повезет, и в Париже. Наше компетентное жюри…

Алтынов обвел взглядом первые ряды. Четыре почетных места напротив сцены занимали члены жюри, все — мужчины.

— Балетмейстер Юрий Сычев, председатель жюри, — представил Алтынов.

Невысокий мужчина встал, повернулся к залу, поклонился. Наметанным взглядом Инга сразу определила — один из тех, кто на первый взгляд кажется солидным мужчиной, с лоском, а, пообщавшись пять минут, вдруг заметишь или золотую коронку, или проскользнут «г» фрикативное, или еще какое-нибудь несоответствие.

Членами жюри оказались арт-директор модельной студии «Элит-плюс» (ни Инга, ни Ксюша никогда о такой не слышали), стилист Руслан, который когда-то посоветовал Инге попробовать кардинальный малиновый оттенок.

Четвертого хорошо знала Ксюша — красивый мальчик лет двадцати — не больше, известный манекенщик, недавно он получил приглашение от какого-то кутюрье.

— Красивый мальчик! — восхитилась Инга, оценив по достоинству глаза с прищуром, четко очерченные губы и точеный нос — индейский профиль и русые волосы. Сногсшибательное сочетание.

— Красивый, — равнодушно пожала плечами Ксюша, — только гей.

— Правда?

В общем-то удивительно было даже не то, что красавец-манекенщик оказался нетрадиционной ориентации. Наверное, не так-то просто сориентироваться, когда обладаешь такой вот вызывающей красотой. Странно то, что из четырех членов жюри как минимум двое (половина!) гомосексуалисты. Руслан, как всегда, одет эпатажно и ярко — обтягивающие джинсы с какой-то немыслимой бахромой, оранжевый обтягивающий свитер. А вот этот красавчик — совсем другое дело, есть в нем какая-то сдержанность. Темные джинсы, серая рубашка в белый цветочный узор, тоже на молнии — как у Ксюши. Волосы слегка промелированы, но образ мужественный — никакой манерности.

— Сейчас каждая из вас, — обратился Женя к претенденткам на титул «мисс топ-модель мира», — получит табличку с номером. В порядке очередности поднимайтесь на сцену, пройдитесь по сцене. Сегодня из двадцати девушек жюри выберет пять. Два месяца с ними будут работать хореографы, стилисты, визажисты, специалисты по дефиле. И только после этого пройдет еще один кастинг, на котором и определится финалистка регионального тура.

Из четвертого ряда поднялись две женщины. Одна, скорее всего, когда-то работала манекенщицей. Рост под два метра, но неинтересная. Джинсы, вишневая водолазка. Короткая стрижка, слишком простая, без изюминки, на темных волосах, лицо без макияжа, невыразительное, с недовольным выражением.

У второй почему-то тоже недовольное выражение лица. Рост очень маленький (или так смотрится в паре с бывшей манекенщицей). Какое-то длинное полосатое платье — узор напоминает домашние плетеные коврики. Каштановые волосы без блеска. Проворная, пластичная. Наверное, хореограф.

Ксюше женщина в полосатом платье вручила круглую табличку с номером «19».

Помощницы Алтынова сели как раз за Ингой и Ксюшей.

Первой на сцену поднялась крашеная блондинка в черном платье.

— Ничего, но какая-то скованная, — тихо прокомментировала одна из помощниц Алтынова.

Вторая, тоже блондинка и тоже крашеная, в костюмчике из камуфляжной ткани. Короткая юбка, открытый пупок с пирсингом.

— Ноги классные, — прокомментировала женщина с высоким голосом (наверное, та, которая в полосатом платье).

— Ноги — да, согласилась другая, с хрипловатым голосом, — но таллии никакой. Один жир.

Инга почувствовала, как напряглась младшая сестра, с самого утра излучавшая праздничное настроение. Наверное, представила, какие «комплименты» прозвучат в ее адрес.

Не первый раз участвует в кастинге, но когда за спиной сидят две такие мадам, невольно почувствуешь себя неуютно.

Инга ободряюще улыбнулась младшей сестре.

Да, Ксюша здесь одна из самых красивых, отметила Инга про себя, когда сестра поднималась на сцену. Грациозная походка и никаких лишних движений! Пять лет занятий в студии эстрадного танца не прошли даром.

— Пластичная девушка, — похвалила хореограф.

— И образ интересный, — добавила бывшая манекенщица.

Музыка стихла. На сцену снова поднялся Женя, уже без плаща.

— Прежде всего, хочу поблагодарить всех участниц нашего конкурсного дефиле, — бодро начал он. — Не прав все-таки был Александр Сергеевич, когда сказал, что едва ли найдется в России две пары стройных женских ног. В этом все мы сейчас могли убедиться.

В зеле одобрительно засмеялись.

— А теперь всех, кроме членов жюри я попрошу на двадцать минут выйти из зала. Ровно через двадцать минут станут известны имена пяти победительниц первого отборочного тура, которые продолжат соревноваться уже в следующем туре.

Деревянные сидения захлопали, конкурсантки и журналистки потянулись к выходу.

Инга еще раз придирчиво осмотрела соперниц Ксюши. Красивых девушек, конечно, здесь много, но Инга ни секунды не сомневалась, что, во всяком случае, в пятерку финалисток регионального тура ее сестра попадет наверняка.

— Как я смотрелась? — довольно улыбнулась Ксюша.

— Семь баллов, — оценила Инга.

— Думаешь, я им понравилась? — не унималась Ксюша.

— Даже не сомневаюсь! Грымзы, которые сидели сзади нас, похвалили тебя.

— Они ничего не решают! — махнула рукой Ксюша. — Одна, маленькая, в пестром платье, — хореограф. Другая учит ходить по подиуму. Они будут обучать моделей, которых выберут.

Вопрос, кого выберут, волновал не только Ксюшу и Ингу.

— Сегодня мне снился сон, громко рассказывала соперницам девушка в зеленом костюмчике и ажурных колготках. — Будто я качаюсь над сценой на качелях.

Алтынов открыл дверь ровно через двадцать минут:

— Заходите!

Девушки шумно расселись по своим местам. Председатель жюри поднялся на сцену:

— Очень трудная работа предстояла сегодня нашему жюри, — начал официально балетмейстер. — И все-таки после долгих споров мы выбрали пять финалисток первого отборочного тура. Это… — после недолгой паузы объявил председатель жюри. — Номер четыре, номер десять, номер пятнадцать, номер семнадцать, номер восемнадцать.

Инга не верила своим ушам.

Ксюша растерянно смотрела на сестру.

Журналисты окружили Алтынова.

— Тебя подождать? — Ксюша старалась казаться равнодушной, но голос был упавшим.

— Подожди.

Нарядные девушки, не прошедшие отбор, тянулись к выходу.

— Что-то я не пойму, по какому принципу отбирали, — жаловалась рыжая блондинке с алыми губами. — По цвету волос что ли?

Алтынов уже вовсю давал интервью. Инга тоже присоединилась к группе с микрофонами и включенными диктофонами.

— Отличие этого конкурса от других конкурсов красоты, — комментировал Алтынов. — В том, что в большинстве конкурсов красоты девушка победила — и на этом все. Победительница нашего конкурса получит реальный шанс быстро сделать карьеру модели, минуя промежуточные этапы. На финал конкурса съедутся известные модельеры. Кроме того, победительница получит приз — четыреста тысяч долларов.

— По какому принципу отбирали девушек? — задала вопрос Инга.

— В первую очередь, конечно, чтобы была модельная фигура. И хотелось найти какие-то новые неожиданные образы.

— Какой типаж, как вы считаете, будет наиболее востребованным на подиуме в ближайшем будущем? — неизвестно откуда возник Вадим Шевердин, на этот раз в сдержанном бежевом костюме и ярко-оранжевой рубашке.

Странно, во время конкурса его, точно, не было. Хотя, может быть, оператор «Темпа» и снимал все это время выход девушек на сцене. Шевердин любит эффектные появление, когда его никто не ждет, и предпочитает не светиться раньше времени. Считает себя слишком заметной фигурой. И, может быть, в чем-то прав. Во всяком случае, никто больше не носит таких ярких пиджаков и рубашек.

Инга снова вспомнила ту, злосчастную пресс-конференцию. Тогда Шевердин был в чем-то ярко-зеленом. Как тогда, на занятии по медитации, оранжевая рубашка запустила цепь ассоциаций. Оранжевая рубашка — зеленый пиджак — Аникшин — «Поймайте змею»… Инга напрягла память. Какого-то важного звена не хватает в этой цепи. Почему-то оранжевая рубашка Шверердина что-то смутно напомнила Инге что-то, связанное с Аникшиным. Вот только что именно? Так бывает, когда иногда проснешься, и точно помнишь, что видел какой-то яркий сон. Зачем-то пытаешься его вспомнить — и не можешь. А потом забываешь об этом, и вдруг случайно какая-то деталь из реальности, чье-то случайно брошенное слово мгновенно восстанавливают каждую деталь сновидения. Шевердин уже, наверное, и забыл о несчастном гастролере. У него что ни день — то новая сенсация, и каждая ограничивается несколькими вопросами не в бровь, а в глаз. Да и все другие журналисты, которые были на той пресс- конференции, благополучно занимаются новыми темами. И, наверное, к каждому своему появлению на какой-нибудь пресс- конференции или любом мероприятии, обещающем скандал, Шевердин готовится, как ведущий актер театра к выходу на сцену и даже основательнее. Ведь если актер произносит со сцены уже написанные реплики, надевает костюм, созданный специально для этой роли другими людьми, то Шевердин сам продумывает и фразы, которые бросает затем небрежно и с вызовом, и каждую деталь туалета. И, конечно, Шевердин согласен только на ведущие роли. Главный герой всех его репортажей — он сам, Вадим Шевердин, гранд-персона экрана, лицо города. Обычно этим грешат начинающие журналисты, а Шевердин, явно, мнит себя мэтром.

Даже экстравагантный глотатель яда и тот с появлением Вадима Шевердина отошел на задний план. Кажется, что-то об этом говорил Чурилов. Недостающее звено в цепочке ассоциаций отчетливо всплыло в подсознании.

«К тому же, может быть, еще на этой пресс-конференции было что-то, что отвлекло внимание Аникшина, вывело его из равновесия».

Значит, в то время, как Аникшин засмотрелся на ядовито-зеленый пиджак Меркулов нанес ему энергетический удар. Или не Меркулов, а Адонис или тот же Чурилов. Бред, конечно. Но, может быть, растерявшись под нападками Шевердина, Аникшин сам что-то сделал не так?

Вопрос Шевердина, к его нескрываемому удовольствию, вызвал замешательство Алтынова.

— Мне трудно судить об этом. Я занимаюсь организационными вопросами. Лучше на этот вопрос ответит Антон.

Антон, тот самый русоволосый манекенщик с индейскими чертами лица, стоял чуть поодаль, облокотившись о стену, и с интересом и даже с насмешкой наблюдал за происходящим.

— А почему сегодня жюри отобрало именно пять девушек, а не шесть или, скажем, семь? — не отставал от Алтынова Шевердин.

— Чтобы облегчить задачу жюри в следующем туре, — уверенно ответил Алтынов (может быть, даже заранее предвидел этот вопрос и продумал ответ). — В итоге-то придется выбирать только одну победительницу регионального тура.

— Назовите имена и фамилии девушек, которые вышли в следующий тур.

— Зачем? — неискренне, с плохо скрываемой агрессией спросил Алтынов.

— Что значит «зачем»? — встала на сторону Шевердина Инга (Все-таки Вадим — молодец, хоть и нарцисс!). — Нас интересуют конкретные имена и факты. Мы же не просто полюбоваться дефиле пришли!

Алымов с явной неохотой назвал фамилии.

— Спасибо!

Это «спасибо», которое Шевердин по своему обыкновению, произнес полунасмешливым тоном, послужило сигналом к тому, чтобы операторы развернули камеры, обступили полукругом манекенщика: Шевердин повторил свой вопрос о том, какие типажи будут господствовать на подиумах.

— Я тоже не могу ответить на этот вопрос, — не меняя позы, пожал плечами манекенщик. — Сегодня мода предлагает очень много тенденций. Каждый дизайнер стремится создать свой неповторимый стиль. И женские и мужские типажи тоже нужны самые разные, чтобы воплотить на подиуме разные идеи.

Инга пристроилась с диктофоном сбоку, и невольно залюбовалась профилем Антона. Романтический образ, даже загадочный. Не Одинокий Лот, конечно, но, пожалуй, не менее таинственная личность, чем Адонис. И даже жесты похожи. Стоя в такой же позе, Адонис разговаривал с Чуриловым.

Еще одна странная ассоциация.

У Шевердина Антон особого интереса не вызвал, зато журналистки (журналистов, кроме Шевердина в зале не было), так и сыпали вопросами.

«Как стали моделью?» «Чем планируете заниматься, когда уйдете с подиума?» «Останетесь в Париже или вернетесь в Россию?» «Часто ли приезжаете в родной город?»

Антон сдержанно, но приветливо рассказал, что с детства занимался баскетболом, а в модельный бизнес попал случайно. Как-то его сфотографировали на обложку известного журнала с баскетбольным мячом, но дальнейшей спортивной карьере это никак не способствовало, зато семнадцатилетнему красавцу предложили сниматься в рекламе. Сейчас Антону двадцать два, он живет и работает в Париже, демонстрирует одежду, рекламирует туалетную воду для мужчин и возвращаться в Россию пока не собирается. А, покинув подиум, планирует создать свою линию спортивной одежды.

Молоденькие журналистки попросили у Антона автограф, другие уже брали комментарии у других членов жюри и балетмейстера.

— Нет, ты видела? — по дороге домой Ксюша еле сдерживала слезы. — Это что — кастинг на роль бабы- яги?

Инга понимающе покачала головой.

— А ты уверена, что этот Антон — голубой? — перевела разговор на другую тему, отчасти, чтобы отвлечь сестру, да и вообще со вторника все мысли сводились к трагедии в гостинице.

— Конечно! — почему-то обиделась Ксюша.

23

Вечером позвонил Макс. Инга вот уже полчаса сидела перед монитором, выстраивала звенья цепи — от вечера в «Октябре» до сегодняшнего кастинга.

Инга вздохнула, остановила запись на диктофоне.

— Что делаешь?

— Ищу убийцу.

Макс тоже вздохнул.

— А может, ну его, убийцу, поедем, покатаемся по городу.

Звучит, конечно, заманчиво. Даже очень. Но с другой стороны, чем раньше разделаться со всей этой историей, тем скорее можно будет снова наслаждаться маленькими радостями. По крайней мере, до того, как опять не произойдет что-то экстраординарное.

— Нет, прости, не могу. Надо еще об одном кастинге написать.

— Ну ладно, надеюсь, к завтрашнему вечеру убийца будет найден.

Если бы…

Макс, как всегда, резко выключил мобильник.

Еще раз вздохнув, Инга нажала кнопку на диктофоне.

«Что-то не то с этой змеей, — продолжал голос вдовы Аникшина. — Я не знаю, что это за человек — его школьный друг, и как ему перешел дорогу Сережа, но он часто называл друзьями своих врагов».

Инга остановила запись, набрала слова Аникшина.

В горле пересохло, но хочется не воды, а курить. Особенно мучительно хочется, когда вот так, как сейчас, часами сидишь над какой-нибудь безумной головоломкой. А может, и правда, плюнуть на все, позвонить Максу? И все-таки, как хочется курить…

Инга встала, прошла на кухню. Поставила чайник, не потому что хотела чаю — просто, чтобы отвлечься, посмотреть потом на все, что выудила из блокнота, диктофонных записей и из памяти свежим взглядом.

Вернулась к компьютеру.

Странная вырисовывается картина.

Чурилов говорит, что Аникшина убил Меркулов. Убил весьма необычным образом — энергетическим ударом. Версия, конечно, из области мистики. Но, если смотреть глазами посвященного, не лишена логики. Вот он и отвлекающий фактор — Шевердин в своем салатном пиджаке. Пожалуйста — наноси — не хочу удар за ударом. И Адонис ведет себя как-то странно. Что или кого он искал?

«Поймайте змею». Нет, это явно, не просто бред умирающего. Что-то заложено в этой фразе. И вероятнее всего, разгадка где-то на поверхности. Не станет же человек в предсмертной агонии загадывать шарады. С первым словом все понятно… Аникшин просил кого-то поймать. Кого-то, кто виновен в его смерти. Но вот кто или что эта таинственная «змея»? Проще всего, конечно, предположить, что это та самая гремучая змея, которая ужалила его. Но тогда меньше всего логики (если можно вообще искать какую-то логику в сказанном в агонии) в том, что Аникшин просит поймать рептилию. Скорее всего, «змея» — непринужденное обращение к кому-то. Но к кому?

Инга снова просмотрела набранные страницы (их вышло одиннадцать с половиной).

«Поймайте». Значит, убийца был рядом и мог уйти. Рядом была Снайк. Змея. Может быть, он так называл ее в шутку. Почему не Снайк? Нет, «Снайк» — это больше для друзей. Для ровесников.

«Она убила его, потому что ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ!!!»

И правду ли говорит мама Марины? Называл ли он свою жену гюрзой? Она ничего не сказала об этом. Хотя с какой стати она должна была доверять постороннему человеку то, что касается только двоих. Но как могла Светлана убить Аникшина на расстоянии? Тоже энергетическим ударом?

Меркулов тоже сказал: «Его убила змея». Но кто из трех змей? И что имела в виду Снайк, когда сказала: «Его убил Одинокий Лот», если это всего лишь образ, плод воображения Аникшина? Или этот образ имел свой прототип, и скорее всего, этим прототипом был Адонис? Адонис, который умеет разгонять облака и, следовательно, ему ничего не стоит нанести энергетический удар. Нет, к этой версии нельзя относиться слишком серьезно. И при чем здесь тогда змея? Конечно, Аникшин вполне мог так называть и Адониса, и Чурилова, и Меркулова, и любого другого своего конкурента, но, скорее, всего, «змея» означает что-то понятное для всех, и не только для посвещенных. А может быть, образ змеи в угасающем сознании Аникшина перенесся на хозяина это змеи?

Инга подсоединила фотоаппарат к компьютеру.

Переснятая фотография получилась не очень четкой, но крупным планом на мониторе можно было рассмотреть детали, которые сразу не бросились в глаза. У этого, тогда еще молодого человека в тельняшке, который разводит змей, на шее нательный крест. Значит, во всяком случае, тогда он не занимался никакой магией. У остальных одежда с достаточно закрытой горловиной.

Впрочем, гораздо эффективнее, чем делать выводы по фотографии, поговорить с любителем рептилий tet-a-tet. Завтра же во что бы то ни стало нужно его найти.

Понедельник

24

Инга пришла на работу раньше всех. Встряхнула мокрый зонт, поставила сушиться у стены. За окном холодно и льет дождь, а отопление еще не включили. Утро ненастное, хмурое, но свет включать не хочется. Идти по такой погоде куда-то — тоже удовольствие весьма сомнительное, но делать нечего: надо попытаться встретиться сегодня с любителем рептилий.

Девять пятнадцать на часах. Но в понедельник все соберутся не раньше одиннадцати.

Это и к лучшему. Будет время написать о кастинге. А вообще модельным бизнесом, и в частности, делишками Алтынова, нужно будет попозже заняться отдельно. Тоже можно много интересного накопать.

Инга поставила чайник. Под его уютное шипение фразы выстраиваются как-то ладнее. Наскоро дописала информацию о кастинге. Скупое изложение фактов, никаких акцентов. Фамилии девушек, вышедших в следующий тур и фотография Ксюши. Яркая и утонченная одновременно красота младшей сестры красноречивее всяких слов.

Хорошо бы еще подписать под фото что-то вроде «будущая топ модель Ксения Иволгина». Но это, конечно, глупо, да и Ксюша будет против.

Инга вывела материал, отдала его Светке.

— Что-то мне подсказывает, — информашка о кастинге напомнила ей о другом, только начатом материале Инги. — Дочь Чурилова, Арина… Что-то есть в ее словах…

В среду Инга и сама так думала, но сейчас то, что сначала казалось значительным, растворилось в потоке информации.

— В словах каждого, с кем я говорила об Аникшине, что-то есть. Гораздо больше, чем Арина, меня интересует Адонис.

— Адонис?

— Помощник Чурилова…

Светка сморщила лоб и не вспомнила.

— Не помню. Кажется, у него не было никаких помощников, кроме дочери. Может, недавно появился.

Странно все это. Странно, что Светка знает Чурилова и его дочь, но не слышала об Адонисе. Нет, он определенно, загадочная личность и, скорее всего, что-то знает.

Инга снова достала из записной книжки клочок бумаги с телефонным номером Чурилова.

Красивый мужской голос ответил «Алло».

— Здравствуйте, я могу услышать Адониса?

— Это я, — настороженно ответил помощник Чурилова.

Инга попыталась вложить в свой голос максимум приветливости.

— Может быть, вы помните, я приходила к вам на прошлой неделе — брала интервью у Василия Григорьевича.

— Да. Вспомнил, — равнодушно ответил Адонис.

— Я хотела поговорить с вами еще в пятницу, в «Дилижансе»…

— Где? — в голосе Адониса появились презрительные и агрессивные интонации.

— В ночном клубе… — ответила Инга, стараясь не отвечать агрессией на агрессию.

— В каком еще ночном клубе? — Адонис, напротив, не только не скрывал, но и демонстрировал раздражение. Вот тебе и посвященный. — И вообще… — Адонис сделал небольшую паузу, концентрированную, наполненную неприязнью. — Извините, но у меня очень много дел. Мне нечего добавить к словам Василия Григорьевича.

Адонис положил трубку.

Если бы у Инги был третий глаз, она бы, наверное, увидела нервно подрагивающие ноздри Адониса и тоску, как у Одинокого Лота, вечно застывшую в беспокойных глазах.

Светка встретилась с рассеянным взглядом Инги.

— Положил трубку, — ответила Инга на взгляд Светки и придала своему лицу безразличное выражение. Как надоела эта глупая холодная маска. Как хочется иногда побыть слабой и беззащитной и не обращать внимания, кто и что скажет по этому поводу.

— Это странно, — Светка как будто озвучила мысли Инги. — Хотя, может быть, он просто не любит общаться с прессой. Эти разные экстрасенсы они вообще все со странностями. Попробуй, пойми их. А вот слова Арины все-таки интересно проверить.

— Мне надо найти еще одного сумасшедшего. И чем быстрее, тем лучше…

Инга сразу поняла, куда клонит Светка. И, скорее всего, ей не столько интересно, ясновидящая или нет дочь Чурилова, сколько хочется убить сразу двух зайцев — подтвердить (или опровергнуть) слова Арины, а заодно и самой провериться. К врачу ведь всегда гораздо приятнее ходить за компанию с кем-то, даже если это простой профилактический осмотр.

— Центр профилактики в двух шагах, а потом вместе поищем твоего сумасшедшего…

— Ну ладно, — неохотно согласилась Инга. — Только сначала договорюсь с ним о встрече, а потом сходим.

Наверняка, кто-то из коллег когда-то уже писал о столь экстраординарной личности.

Инга достала из сумочки мобильник с розовым корпусом и уже далеко не последней модели. Но это была вещь из разряда любимых — подарок отца на день рождения. А с любимыми вещами Инга расставалась только, когда они приходили в полную негодность.

В памяти телефона — с десяток номеров бывших однокурсников и еще столько же — других журналистов.

— Ты Рыжему позвони. Он всегда все знает, а если сам не знает, то знает, кто может знать, — посоветовала Светка.

Между прочим, неплохой совет, вот только номера Рыжего, как ни странно, у Инги не было.

Чей-чей, а номер Рыжего есть у всех в этом городе. Так же, как у Рыжего есть номера всех в этом городе.

— Какой у него телефон?

— Сейчас я ему сама позвоню, — Светка распахнула новый серебристый мобильник- раскладушку…

— Алло!

Ответил неприятный очень высокий женский голос. Инга почему-то сразу представила собеседницу невысокой пожилой женщиной.

— Здравствуйте, — улыбнулась Инга в трубку. — Извините, вы не разводите змей?

Инга представила, какую реакцию вызовет ее вопрос, если телефон оказался не тем. Но реакция оказалась более, чем адекватной.

— Вы, наверное, из какой-то газеты?

— Да, — удивилась Инга. И прежде, чем собеседница успела поинтересоваться, из какой именно, продолжила. — Могу я услышать Александра Чаркова.

— Не знаю, согласится ли он давать интервью, — проворчала женщина.

— Но вы не могли бы все-таки пригласить его к телефону, — повторила Инга свою просьбу другими словами.

— Он не любит общаться с прессой, — перефразировала женщина свой довод и добавила. — Да и времени у него нет болтать с журналистами.

— Я не отниму много времени, — попробовала Инга возразить заботливой матери или ревнивой жене (скорее, последнее).

— Ничем не могу вам помочь, — женщину, явно, не убедил последний аргумент.

Инга хотела уже повесить трубку, но услышала какую-то возню по ту сторону провода.

— Алло! — торопливо отозвался мужской голос, тоже высокий и недовольный. Наверное, брат и сестра.

— Вы Александр Чарков?

— Я.

— Мы хотели бы взять у вас интервью.

— А «мы» — это кто?

— «Мы» — это газета «Криминальная хроника».

Фраза прозвучала весело, даже игриво, но тем не менее насторожила Чаркова.

— Чем я заинтересовал вашу газету?

— Мы пишем не только о криминале, но и просто об интересных людях, — слукавила Инга. На самом деле просто интересные люди, за исключением Пашиных звезд на последнюю полосу, мало интересовали Балоцкого, если, конечно, каким-то образом они не были связаны с криминалом.

Чарков тем не менее, удовлетворился таким объяснением.

— У меня и времени на журналистов нет…

Ингу уже начинала раздражать эта парочка. Зачем, спрашивается, было выхватывать трубку у сестры (матери или жены — кем она там ему приходится?), если собирается повторять то же самое, что она уже сказала минуту назад.

— Я не отниму много времени, — повторила Инга сквозь зубы.

— Все вы так говорите, — продолжал капризничать Чарков. — А потом и чаем вас напои, и к чаю что-нибудь дай. А мне змей кормить надо.

— Мне нужен не чай, а интервью, — не поняла Инга намека. — А чай и что-нибудь к чаю я и сама привести могу.

— Вот недавно две девочки молоденькие приходили, журналистки. Так они чай и тортик принесли и за интервью заплатили.

Так вот к чему эта длинная преамбула.

— Но ведь статья в газете — это бесплатная реклама!

— Знаете, девушка, я в рекламе не нуждаюсь, — меланхолично возразил Чаркин.

— А из какой газеты к вам приходили те девочки? — попробовала Инга уличить Чаркова в обмане. Хотя, может быть, и правда, что-то заплатили ему. Скорее всего, у девчонок был испытательный срок, и этот материал, действительно, много для них значил.

— Не помню, кажется, «Комсомольская правда».

— Обычно за статьи платят «Комсомолке», — засомневалась Инга.

— Я же сказал, не помню, может быть, другая газета, — равнодушно продолжал Чарков. — Дело ваше. Хотите — платите, хотите — нет, а бесплатно я давать интервью не буду. За те полчаса, которые я потрачу на вас, я могу заработать.

— Хорошо, сколько вы хотите?

— А сколько дадите? — Чарков боялся продешевить.

— Пятьдесят рублей.

— Вы знаете, сколько стоит накормить удава? — возмутился Аникшин.

— Сколько вам заплатили те девочки?

— Четыреста рублей, — подумав секунду, ответил Аникшин.

— Сто рублей, — предложила Инга. — Если не устраивает, то извините за беспокойство.

— Ладно, — неохотно согласился Чаркин. — Приходите в шесть.

Инга записала адрес, который ей продиктовал Чаркин.

— … Квартира номер тридцать, пятый этаж… Спасибо. До встречи.

25

Инга не пожалела, что составила Светке компанию. Вернее, это Светка составила компанию. Хотя и не так уж обязательно было идти в центр медицинской профилактики. Если воспринимать всерьез каждое слово посвященных, то можно додуматься до чего угодно.

Кресла у кабинета, который вот уже несколько лет был гордостью центра, пустовали.

— У меня муж всегда читает вашу газету, — двусмысленно похвалила «Криминальную хронику» улыбчивая медсестра, когда Светка протянула ей договор на рекламу. — Кто первый?

— Давай сначала ты, — Светка тактично вышла в коридор.

— Ложитесь, — показала медсестра на кушетку.

— Раздеваться?

— Нет, не надо. Мне нужны только ладони и ступни. Там находятся почти все точки.

— Это что-то из китайской медицины?

— Да, наше обследование сочетает в себе нетрадиционные методы и новейшие компьютерные технологии, — научным языком объяснила медсестра, как будто наговаривая текст на диктофон.

Инга закрыла глаза, наслаждаясь прохладным прикосновением датчика и слушая, как капли дождя разбиваются вдребезги о железный карниз.

— Все! Можете вставать! — через пять минут обследование уже закончилось.

— Есть у меня какие-нибудь болезни? — весело поинтересовалась Инга.

— Сейчас, — медсестра села за компьютер.

Цветной принтер, поскрипывая, вывел лист с результатами обследования.

— Ну вот, — медсестра показала Инге изображение, похожее на рисунок в учебнике по анатомии — человеческий организм, раскрашенный, как атлас по географии в разные цвета. — Зеленый — значит, орган функционирует нормально. Сердце, сосуды, желудок здоровые. Синий говорит о гипофункции. К сожалению, в будущем могут быть проблемы с вынашиванием ребенка. А вот красный свидетельствует о заболеваниях. Вот, видите, вам надо обратить внимание на печень.

— А что с моей печенью? — удивилась Инга.

— Я не могу поставить точный диагноз, могу только сказать, с каким органами что-то не в порядке, чтобы человек сразу знал, к какому врачу ему нужно обратиться.

— Но у меня ничего не болит!

— Значит, заболевание пока на начальной стадии, — невозмутимо объяснила медсестра. — Вот и надо лечиться уже сейчас, а не ждать, пока заболит.

Увидев растерянное лицо Инги, Светка насторожилась:

— Ну что?

— Печень, — пожала плечами Инга.

— Правда? — почему-то обрадовалась Светка и тут же, спохватившись, сделала серьезное лицо. — Не расстраивайся. Ну, я пошла.

Из кабинета Светка вышла растерянная, но радостная.

— Ну?

— Желудок, но это я итак знала. У меня давно уже гастрит. И еще кое-что… — Светка загадочно улыбнулась.

— Ты беременна? — догадалась Инга.

— Похоже, что да…

Не удивительно, что Светка сияет так, как будто решила осветить собой ненастный октябрьский день. Так и светится, бросая вызов своим майским настроением и красным зонтом осенним дождям. Залюбовавшись, как легко Светка, ставшая вдруг еще изящнее и женственнее, перепрыгивает через мутные лужи, Инга попробовала представить, каково это — ощущать внутри себя зарождающуюся жизнь, и невольно улыбнулась.

Сегодня, явно, удачный день для (кто там Светка по знаку Зодиака?). День рождения у нее в августе.

— Ты Лев? — безо всякого перехода поинтересовалась Инга.

— Нет, Дева, — ответила Светка, почему-то с чувством собственного достоинства.

Впрочем, очень многие люди гордятся своим знаком Зодиака, считая, что все положительные черты, а их немало в каждом знаке, свидетельствуют именно об их характере. Не являлась исключением и Инга. Независимая, целеустремленная, любит путешествия и ненавидит рутину. Чем не типичный Стрелец?

— Вот видишь, все-таки эта Арина, и правда, ясновидящая, — тоже без перехода начала Светка.

Инга никак не отреагировала.

— Все три предсказания — правда, — продолжала Светка восторженно, хотя восторженность относилась не столько к дару Арины, сколько к счастливому повороту в ее собственной судьбе. Уже пять или шесть лет Светка не могла забеременеть.

— Только в редакции ничего не говори, — предупредила Светка Ингу у входа в девятиэтажное здание, на третьем этаже которого находилась «Криминальная хроника».

Предусмотрительность Светки немного задела Ингу. Очень ей надо вмешиваться в любовный треугольник!

— Обязательно расскажу, и не только в редакции!

Светка виновата улыбнулась.

— Тогда уж и ты меня не выдавай, — не осталась в долгу Инга. — Я на часок в «Меркурий» посидеть с подружкой. А шефу скажи, что я ушла на интервью…

… Кафе «Меркурий» — не особенно уютное, с простыми деревянными столиками и не отличающимся разнообразием меню. Из неоспоримых достоинств только одно — удобное расположение. Поблизости находятся две телекомпании и несколько редакций. За это его и облюбовали журналисты.

Почти наверняка здесь встретишь кого-нибудь из коллег.

Вот и на этот раз за столиком у окна, за которым удобно рассматривать прохожих, не спеша пили кофе Ира и Лена, — они же Олег Бескрайний.

Бывшие однокурсницы обменялись радостными улыбками, означавшими на невербальном языке примерно следующее: вчетвером за столиком будет веселее.

Зачем-то заглянув в меню, в котором не добавилось ни одного нового блюда, Инга, к ужасу подруг, заказала огромный сочный бифштекс и картофель фри, да еще и кофе со сливками.

Аня попросила капустный салат и яблочный сок. По лихорадочному блеску в глазах подруги Инга с сочувствием обнаружила, что в голове Ани включился невидимый калькулятор, подсчитывающий калории. Инга никогда не забивала себе голову подобными мелочами и вопреки угрожающим предостережениям диетологов и косметологов со страниц глянцевых журналов, к которым она тоже относилась с долей скептицизма, кожа ее оставалась упругой и матовой, не хуже, чем у красоток из этих самых журналов.

Вот только надолго ли, ведь, если верить результатам сегодняшнего обследования, печень уже начала протестовать против безалаберного отношения своей хозяйки к здоровому образу жизни? Хотя не все так запущено. Два месяца без единой сигареты — это очень даже серьезно.

Лена достала из сумочки пачку «ESSE», глубокомысленно затянулась сигаретой. Больше за столиком никто не курил. Инга с удовлетворением отметила, что не следит жадно за рукой курящей подруги, не пытается горлом, легкими почувствовать ее ощущения. Лена — из числа тех редких девушек, которым сигарета к лицу. Инга даже невольно полюбовалась бывшей однокурсницей и мысленно похвалила себя за то, что вот так спокойно, почти равнодушно смотрит, как кто-то другой с наслаждением затягивается табачным дымом.

Ира и Лена ждали Шевердина. Он обещал прийти через пять минут, но задерживался уже на десять. Услышав о том, что с минуты на минутыдолжен появиться Шевердин, Инга мгновенно оживилась, хотя и сама не могла понять, почему.

— Какие люди! — наконец показался в дверях Вадим Шевердин. Улыбаясь сразу всем четверым журналисткам, с видом мега- звезды эстрады, спустившейся в зал, бодро направился к стойке.

Инга с удивлением отметила, что, кажется, Шевердин обрадовался коллегам вполне искренне, хотя где-нибудь на пресс-конференции ни одну из них не осчастливил бы своей, оказывается, теплой и милой, улыбкой.

Раньше Инга никогда не общалась с Шевердиным в неформальной обстановке и теперь была немного ошарашена его неожиданной приветливостью, которая, впрочем, каким-то странным образом уживалась с его обычной заносчивостью.

В этом своем не всем известном амплуа Шевердин оказался неожиданно милым и глуповатым.

Инга поймала себя на том, что, как загипнотизированная, держит Шевердина в фокусе своего взгляда. Вернее, как будто пытается его загипнотизировать. Видел бы Макс!

Инга быстро перевела взгляд на дымящийся бифштекс. Не хватало еще, чтобы Шевердин заметил пожирающий его взгляд голубых глаз. Тогда он возомнит себя не только мега-звездой журналистики, но и секс-символом эпохи или, во всяком случае, обаятельнейшим сердцеедом, устоять перед которым просто невозможно. Но ведь дело не в обаянии Шевердина. Просто он каким-то образом связан со всей этой историей со змеей. Или — это уже навязчивая идея? Может быть, он давно уже забыл об этом?

Хватит… не думать… не думать постоянно о гремучей змее. Это не легче, чем не думать о белом медведе или хромой обезьяне. Даже труднее. И вообще врачи говорят, думать о серьезных вещах за едой вредно. Отсюда все болезни. В том числе и болезни печени.

Вот девчонки не думают ни о змее, ни о белом медведе, ни о хромой обезьяне. Треплются себе о разных пустяках. А обо всем остальном можно подумать и после обеда.

— Итальянскую пиццу, — трагическим тоном заказал Шевердин.

Даже самые, казалось бы, банальные фразы, он произносит со своим обычным пафосом.

— У вас есть «Велкопоповицкий козел»? — голос Шевердина стал еще глубже, еще вкрадчивее.

— У нас только «Клинское» и «Балтика», — равнодушно ответила полная немолодая официантка.

Шевердин задумался и сделал выбор в пользу «Балтики», но он хотел «шестерку», а ее в продаже не было, и Шевердин, недовольный, вернулся за столик с «Клинским».

Девушки лениво обсуждали перспективы личной жизни.

— Если я выйду замуж, — трясла рыжими кудряшками Ира, — то только за молодого красивого миллионера. В крайнем случае, — Ира отхлебнула пиво. — Он должен обладать хотя бы двумя из этих качеств.

— Значит, молодой, красивый, но не миллионер подойдет? — Шевердин, явно, наслаждался звуками собственного голоса. Голос, и правда, был бы красивым, если бы не эти чаще всего неуместные трагические нотки и это откровенное самолюбование. У каждого первого, кто говорил с Шевердиным или смотрел его репортажи, складывалось впечатление, что он как будто слушает себя со стороны и делает это не без удовольствия.

— Лучше бы, конечно, немолодой (но не слишком старый), красивый миллионер, — сморщила носик Ира. — Или молодой, но не очень красивый (но, конечно, не урод), миллионер. Но на худой конец подойдет и молодой красивый не миллионер. Ты видишь поблизости молодого красавчика?

По отношению к Вадиму это было жестоко. В свои тридцать семь- тридцать восемь Шевердин выглядел очень даже неплохо, хотя, может быть, не каждая привередливая особа женского пола сочла бы его эталоном мужской красоты.

Рост метр девяносто, неплохо сложен. Нос немного длинноват, но это можно преподать и как изюминку. Нижняя губа заметно толще верхней, конечно, несколько портит впечатление, придает лицу капризный вид.

Но в целом, в который раз уже отметила Инга, в целом Шевердин очень даже ничего.

Впрочем, его, явно, интересовала не Инга.

Если бы у Шевердина была возможность выбрать любую женщину на земле, в этот момент он, наверняка, всем вместе взятым предпочел бы Иру.

Ира это чувствовала. Остальные тоже.

Аня тщетно скользила по Шевердину игривым взглядом из-под загнутых ресниц. Она, явно, была уязвлена тем, что мужчина, сидящий с ней за одним столиком, так откровенно залюбовался другой, а на нее не обращал никакого внимания.

— Вы по-прежнему пишете вдвоем? — перевел Шевердин разговор на другую тему, которая, впрочем, тоже непосредственно касалась Иры.

— А ты по-прежнему не читаешь газеты? — продолжала задорно трясти солнечными кудряшками Ира.

Шевердин неопределенно пожал плечами. Он, явно, гораздо увереннее чувствовал себя, когда задавал вопросы, а не когда отвечал на них.

— Меня всегда удивляло, как можно писать вдвоем, — ушел Шевердин от прямого ответа. — Это что, как Ильф и Петров? Один рукопись сторожит, а другой по редакциям бегает.

— Примерно, — Лена ответила за Иру, которой, собственно, и был задан вопрос, впрочем, касавшийся обеих. — Сначала вдвоем пьем где-нибудь пиво, потом вдвоем садимся у компьютера играть во что-нибудь.

На этот раз, правда, девушки пили отнюдь не пиво, а всего-навсего кофе, но Вадим не обратил на это несоответствие слов и дела никакого внимания.

— А сейчас о чем пишете? — продолжал он допытываться.

— Попробуй угадай! — продолжала дразнить его Ира.

Шевердин все меньше был похож на самого себя.

Рассеянно улыбаясь, он предположил:

— Ну, наверное, о сегодняшней пресс-конференции.

— Вадим, ты случайно не ясновидящий? — Ира засмеялась, довольная тем, что Шевердин, который обычно не замечает никого и ничего вокруг, кроме, разумеется, тех, кто попадает в объектив телекамеры «ТЕМПа», как загипнотизированный, не отрывает от нее взгляд.

Шевердин тоже засмеялся. Без видимой радости, даже с досадой. Наверное. уже успел пожалеть о том, что потерял свое обычное лицо.

— Ну а вы, мадам, о чем пишете? — обратился Шевердин к Инге с неискренним интересом, видимо, только для того, чтобы наглядно продемонстрировать Ире: свет клином на ней не сошелся.

— Мадмуазель, — поправила Инга. — Кстати, меня зовут Инга.

— Очень приятно, — кивнул Шевердин, но назвать свое имя, хотя бы на всякий случай, посчитал лишним.

Тем не менее, вопрос Шевердина был весьма кстати. Как раз об этом Инга хотела с ним поговорить.

— А пишу я об убийстве экстрасенса.

— Об убийстве? — на высоком с залысинами лбу Шевердина отчетливо обозначились горизонтальные складки. — Ты имеешь в виду самоубийство того… сумасшедшего.

— О покойниках или хорошо или никак, — заступилась за Аникшина Аня.

Реплика Ани осталась висеть в воздухе.

— Думаешь, это самоубийство? — насторожилась Инга.

Шевердин равнодушно пожал плечами:

— А что тут думать? Кому нужен этот… — Шевердин по-видимому хотел повторить «придурок», но поймав Анин осуждающий взгляд, проглотил чуть было не сорвавшееся с языка слово, — убивать его?

Инга разочарованно улыбнулась. Да, скорее всего Шевердин уже и думать забыл о так нелепо оборвавшемся странном шоу, ведь столько всего интересного происходит каждый день.

— Ну мало ли… - повела плечом Инга, не равнодушно, как Шевердин, а, скорее, раздосадовано. — Может быть, даже девушка, с которой он приехал…

Шевердин сморщил лоб.

— Такая, с афрокосичками, — напомнила Инга.

— А-а, — закивал Шевердин. — Так она с ним приехала?

Шевердин снова позволил горизонтальным мимическим морщинам избороздить лоб.

— Но почему она хотела узнать, кого он вылечил от СПИДа и рака?

— Разве это она спросила? — засомневалась Инга.

— Нет. Спросил я, но она попыталась узнать имена людей, которых будто бы вылечил этот фокусник… Или делала вид, что хотела узнать, — подумав, добавил Шевердин.

— Скорее, делала вид, — предположила Лена. — Скорее всего, она работала у него подсадной уткой.

— Но зачем подсадная утка на пресс-конференции? — засомневалась Аня.

— На случай, если больше никто ни о чем не спросит. Может, он пресс-конференцию в первый раз давал, — возразила Лена.

— В первый и последний, — мрачно заключил Шевердин.

Возвращение в редакцию оказалось неизбежным. Шевердин, как всегда, торопился. Аня тоже. Можно было бы, конечно, заглянуть вместе с Ирой и Леной в их редакцию, навестить старых знакомых, но чужая редакция только на первый взгляд лучше собственной. С такими мыслями Инга вышла из кафе. Небо просветлело, но еще по инерции роняло редкие капли, а некоторые прохожие по инерции несли над головами раскрытые зонты.

Пройдя пешком одну остановку, Инга завернула в экспресс-фото, подсознательно оттягивая момент, когда хочешь — не хочешь, а придется выступать в роли арбитра в жарком поединке за монополию на ночи Константина Балоцкого.

Можно было бы, конечно, выпить еще чашку кофе или проехать пару остановок в противоположную от редакции сторону и выпить кофе в другом кафе. Не так удобно расположенном, но зато с живыми пальмами в просторном зале для некурящих, приставкой АРТ на вывеске и легкой джазовой музыке, которая играет в арт-кафе с самого утра. Вполне можно было бы убить часок за «Тенью Элизабет». Но, наверняка, за каким-нибудь другим столиком окажется кто-то, кто пришел в этот райский для богемы уголок с книжкой или без нее, вероятнее всего, поэт-любитель или профессионал-саксофонист, который после пары-другой банальный фраз обязательно ввернет что-то вроде «Обычно я редко знакомлюсь с девушками, но…».

Уже в дверях фотосалона Инга поняла, зачем, собственно говоря, она сюда зашла, хотя, одна веская причина была в любом случае. Инга с детства обожала все, что связано с фотографией. На этот раз в фотосалоне внимание ее привлекла серия альбомов с архитектурными шедеврами Рима, Лондона и Праги на обложке. Особенно красив был ночной Париж с вызывающе великолепной сверкающей Эйфелевой башней.

Но была и другая причина… В сумочке Инги из ярко-красной кожи лежала дискета с кадром, который она пересняла с фотографии из альбома Аникшина.

Может быть, действительно, банальное самоубийство… Пусть даже не банальное, а весьма экстравагантное или несчастный случай, «передозировка» и никакого убийцы нет, и все- таки…

— Снимок очень плохого качества, — предупредила девушка с темно-сиреневыми длинными ногтями и свежим лицом без косметики, перебрасывая файл с фотографией в папку на «Рабочем столе».

— Да, я знаю.

Инга вернулась в редакцию с двумя красочными фотоальбомами, один — с призывно переливающейся Эйфелевой башней, другой с хранительницами тайн минувших тысячелетий — Египетскими пирамидами.

Как всегда в газетный день в редакции было накурено и неожиданно многолюдно.

Паша только что сдал материал и теперь с чистой совестью бродил в лабиринтах Интернета, в поисках звездных сенсаций.

Алиса Майская, восседая на столе, рассказывала Тане и Жене о своих утренних похождениях.

— С утра они обычно и стоят, а вечером, они сказали, так, любительницы…

— А как они выглядят? Красивые? — глаза Жени так и блестели от любопытства.

— Ой, ну ты что, проституток никогда не видела? — Таня слушала спокойно, но тоже не без любопытства.

— Да нет, красивая там была только одна. Блондинка лет восемнадцати, самая молодая. Остальным, ну, в основном так, от тридцати до сорока, есть моложе, есть старше.

— А одеты как? — продолжала допытываться Женя.

— Совершенно обычно одеты. Не как в рекламах секса по телефону. Вот так, — Алиса посмотрела на свою одежду — черное платье на молнии до колен, — вполне можно на панель.

Светка хмыкнула за кипой бумаг. Алиса метнула в ее сторону уничижающий взгляд, и продолжала с видом знатока:

— Мы почему-то представляем, что проститутка — значит обязательно черные чулки в сеточку, короткая юбка, яркий макияж. А на самом деле ничего подобного. Юбки средней длины или длинные, джинсы. Многие без косметики. А у одной вообще волосы седые и нет передних зубов.

— Кто же снимет такую? — удивилась Таня.

— Снимают, — пожала плечами Алиса. — Знаешь, что они говорят по этому поводу? У мужчины может быть прекрасная жена и классная любовница, но это не значит, что однажды он не остановится на объездной. Если ты каждый день пьешь апельсиновый сок, это не значит, что однажды тебе не захочется томатного, даже если ты больше никогда и не будешь его пить.

Инга села за компьютер, попыталась абстрагироваться от обычной в газетный день редакционной суеты, но на этот раз почему-то не получалось.

— Кстати, они мне предлагали: «Хочешь попробовать?», — усмехнулась Алиса.

— И что же, ты согласилась? — с неожиданно резким напором в голосе оторвалась от материалов Светка, которой сконцентрироваться на работе в то время, как соперница увлеченно рассказывала о своих похождениях, было гораздо сложнее, чем Инге.

— Я — нет, — в тон ей резко ответила Алиса. — Но ты бы, конечно, на моем месте не растерялась.

Как перед бурей, на секунду в редакции повисла тишина.

— Ты! Сучка! — подлетела Светка к Алисе, от души вцепилась сопернице в волосы.

— Дрянь! Истеричка! — толкнула ненавистную жену любовника Алиса.

Светка неожиданно выпустила из рук волосы Алисы, согнулась, сжалась в комок.

Инга подлетела к соперницам. Ребенок! Оттащила Алису. Светка задыхалась, сидя на полу.

Балоцкий вышел на крики из кабинета.

Нахмурился:

— Что происходит? — переводил недовольный взгляд с любовницы на жену.

— Ребенок! — простонала Светка. — Она… ударила меня… в живот…

— Какой еще ребенок? — растерялся Балоцкий и тут же кинулся набирать «03».

— Стерва! — испугалась Алиса. — Нет у нее никакого ребенка!

Балоцкий уехал со Светкой на скорой.

Алиса молча ушла домой.

Нет, не зря не хотелось возвращаться в редакцию.

Новиков, вздохнув, принялся вместо Светки читать материалы, всем своим видом показывая, что кроме него сделать это некому.

Остальные тоже молча углубились в работу.

Каждому хотелось поскорее освободиться и выйти на свежий воздух из гнетущей атмосферы.

«Всем пока!» — помахала рукой Ингой и направилась к двери, извлекая по пути зазвонивший в сумочке мобильник.

— Ты еще там? В редакции? — Звонила Светка. Голос тягучий и торжествующий. Значит, все в порядке.

— Ну да. Сейчас ухожу. Как ты?

Нормально. Выкидыша не было. Но придется остаться на недельку в больнице. Эта (судя по ледяному тону, Светка могла иметь в виду только Алису) еще в редакции?

— Нет.

— Ну ладно. Передавай всем привет! Пока! — в мобильнике заметались короткие гудки.

— Света передает всем привет!

— Что с ней? Все в порядке? — оживились Таня и Женя.

Новиков тотчас же принялся звонить.

— Не волнуйся, Свет, все сделаем, — услышала Инга уже на лестнице его голос.

26

Тринадцатая квартира оказалась на пятом этаже. С каждым этажом давний детский страх все ближе подступал к горлу. Поднимаясь по грязной лестнице, Инга пыталась вспомнить, как называется по- научному боязнь змей. Какая-то там фобия.

На секунду остановилась у простой светлой двери с поблескивающем в сумерках «13».

Офидиофобия!

Инга осторожно нажала звонок, который оказался приятно булькающим, успокаивающим. Какие-то трели. Явно, не соловьиные. Если, конечно, это трели вообще.

В коридоре послышались шаги, и Инга почувствовала, как натянуто улыбается, как будто прямо с порога на нее могла наброситься гюрза. «Он называл ее „моя гюрза“. Нежный супруг. Ничего не скажешь! А как этот, интересно, называет свою благоверную? Гремучая моя… Довольно мило. Звучит почти как „дорогая“ или „любимая“. И совсем не банально.

Дверь Инге открыла карлица. Мать? Жена? Женщина неопределенного возраста с седыми кудряшками или это цвет такой — пепла сигарет. Мышиный.

— Здравствуйте, — удивилась Инга.

Женщина с курдяшками мышиного цвета и маленькими бегающими глазками придирчиво осмотрела Ингу. Недружелюбно ответила:

— Вам кого?

— Здесь живет Александр Чарков?

— А-а, — мрачно протянула женщина. — Вы из газеты?

— Да.

— Суслик!

Чарков бодро выскочил на зов из комнаты.

Все-таки жена.

Он и вправду чем-то напоминал суслика.

— Здравствуйте. Я вам звонила, — Инга постаралась улыбнуться как можно приветливее.

Женщины юркнула в комнату, по всей видимости, спальню, громко закрыла за собой дверь.

С того времени, как была сделана та студенческая фотография, Чарков совсем не изменился. Даже помолодел. Или иллюзию моложавости создавала ярко-красная майка. На поросшей курчавыми волосами груди по-прежнему висит большой нательный крест. Значит…

— Здравствуйте. Меня зовут Инга.

— Александр. Проходите.

Инга осторожно выбралась из сиреневых полусапожек.

На зеленоватом ковре не то под змею, не то под леопарда запросто можно не заметить притаившуюся рептилию и наступить на нее. И тогда… Тогда змее придется выпустить яд, и хоть Чарков говорил, что змеи у него неядовитые, но ведь не известно еще, от чего умер Аникшин…

— Вы что думаете, у меня змеи по полу ползают? — раздраженно поинтересовался хозяин тринадцатой квартиры, заметив, как осторожно на цыпочках передвигается девушка.

— Нет? — обрадовалась Инга.

— Конечно, нет! — возмутился Чарков. — Я держу их в аквариумах.

Инга все еще настороженно осмотрелась. Зал больше всего напоминал лабораторию колдуна. Стенка была сплошь заставлена умопомрачительной красоты кораллами и раковинами, странными статуэтками, какими-то банками и колбами, в которых копошились насекомые. В углу за диваном компьютер новейшей модели странно гармонировал с мистическим интерьером, превращая его скорее в сюрреалистический. В другом углу, у окна, домашний кинотеатр соседствовал с большим аквариумом, в котором неподвижно свились кольцами две красивых (даже тем, кто не испытывает особой симпатии к змеям, приходится это признать), красных в черно-белую полоску, змеи. Рядом стоял другой аквариум с голубыми рыбками. Со стен со всех сторон свешивались оленьи рога и причудливо изогнутые сухие, обструганные и покрытые лаком ветки.

Об их назначении Инга догадалась не сразу, пока не заметила свешивавшуюся с такой вот ветки, возвышающейся над открытым аквариумом небольшую зеленую змейку.

Где-нибудь в траве ее вполне можно было не заметить.

Заметив, что девушка смотрит на ярко-зеленую змейку, но не заметив испуга в ее глазах, Чарков с гордостью вынул из аквариума ветку с обвивавшей ее рептилией.

— Это Chondropython viri — dis, — с довольным, как у ребенка, выражением лица привычно произнес Чарков сложное название рептилии. Инге оно ровным счетом ничего не говорило. — Такой нет даже в московском зоопарке. Такие красавицы, — любовно прищурился их хозяин, — есть только у одного частного коллекционера в Москве, в Тульском зоотеррариуме и у меня.

Инга многозначительно покачала головой и непроизвольно отстранилась.

— Она… она не ядовитая?

— Ну вы совсем, — оскорбился Чарков. — Кто же мне позволит держать дома ядовитую змею?

— А это, — быстрым и каким-то вальсирующим шагом Чарков переместился к другому аквариуму, в котором неподвижно застыли красные с черно-белым узором довольно крупные рептилии, — королевские змеи, но они сейчас вялые — на линьке.

Инга понимающе покачала головой. Понемногу она начинала привыкать к странной квартире. Но… на улице пока еще светло. А каково здесь находиться ночью, зная, что со всех сторон на тебя смотрят пауки и рептилии?

— Вот! — одним прыжком Чарков оказался у ящика громоздкой стенки „под дуб“ и извлек из кучи хлама что-то бесформенное, похожее на серый ажурный чулок.

— Кожа змеи! Хотите, подарю?

Инга не знала, как уклониться от неожиданного подарка.

— Большое спасибо!

Услышав голос Чаркова по телефону, Инга представляла его совсем иначе, этаким брюзгливым занудой. Но, как ни странно, теперь этот невысокий мужчина с усиками, похожий на каким-то образом мгновенно ставшего взрослым ребенка, казался ей забавным и даже по-своему интересным.

Инга видела, как Чарков отчаянно и наивно старается ей понравиться, произвести впечатление, и, надо отдать ему должное, в некотором смысле это у него получалось.

Положив подарок на спинку дивана (в редакции обрадуются такому трофею!), Инга извлекла из сумочки диктофон.

— А где же остальные змеи? У вас ведь шесть змей?

— Было восемь… — вздохнул Чарков. Инга обратилась в слух и незаметно нажала кнопку на диктофоне.

— Королевских змей у меня было три. Одна убежала по водосточной трубе. Во дворе один пьяница убил ее кирпичом. Тушка лежит у меня в холодильнике.

— Тушка змеи? — удивилась Инга.

— Ну не пьяницы же! — презрительно и как-то слишком серьезно ответил Чарков, нахмурившись. — Хотя следовало бы! Ползет животное, тебя не трогает. Что надо, спрашивается? Значит, если кошки в подъездах гадят — это нормально. А от змей моих, скажите, какой вред?

Инга не знала, что ответить на этот вопрос.

Если Аникшина убила змея Чаркова, то вред, разумеется, есть. Но если бы это было так, то вряд ли бы Чарков согласился говорить с ней о змеях.

Размышления Инги прервал звонок в дверь.

В соседней комнате скрипнула дверь — жена Чаркова пошла открывать — и в коридоре послышался детский голос.

— Здравствуйте! — приветливо поздоровался красивый мальчик с лучистыми глазами, совершенно не похожий ни на Чаркова, ни на его вторую жену. — Папа показывал вам констрикторов?

— Констрикторов?

— Ну да, удавов!

— Еще нет, но обещал показать. А ты тоже любишь змей?

— Приходится! — философски вздохнул мальчик, насмешливо косясь на отца. — Вообще мне больше нравятся пауки. Они прикольные!

Мальчик схватил с полки литровую банку, на дне которой копошилось насекомое, в котором Инга с удивлением узнала скорпиона.

— Настоящий скорпион?

— Настоящий! — радостно подтвердил мальчик. — Правда, пап?

— Сережа, — назидательным тоном обратился отец к сыну, — не мешай взрослым разговаривать. И смотри, опять не выпусти скорпиона!

— Хорошо, пап! — согласился мальчик и уселся на диван рядом с Ингой, с интересом поглядывая на диктофон. Через секунду он уже забыл о данном обещании и снова обратился к гостье. — А вы журналистка?

— Да, — кивнула Инга.

— А — а, — довольный своей догадливостью, протянул мальчик, — к папе всегда приходят или журналисты, или модели.

— Модели? — не смогла скрыть удивления Инга, запоздало сожалея, что не догадалась прихватить с собой Ксюшу. Тогда, наверняка, удалось бы узнать больше. Впрочем, Чарков итак довольно разговорчив, главное — направить разговор в нужное русло. Вот только что общего между странным любителем змей и длинноногими красотками? Во всяком случае понятно, почему нынешняя жена Чаркова так недружелюбно встречает гостей. Видимо, журналисты ей порядком надоели, и, наверняка, еще больше — модели.

Заметив, какое впечатление произвели на журналистку слова сына, Чарков остался доволен.

— У меня есть свое небольшое рекламное агентство, — почти с таким же гордым видом, с каким рассказывал о змеях, ответил Чарков на удивленный взгляд гостьи и, чуть нахмурившись, добавил. — Надо же чем-то кормить змей!

Девушка едва не рассмеялась. Новый каламбур так же странным образом вписывается в сюрреалистический мир Александра Чаркова, как тушка пьяницы в холодильнике. Что же, если когда-нибудь Инга решит написать захватывающий триллер, то одним из главных его персонажей будет щуплый усатый владелец рекламного агентства, который заманивает моделей в квартиру Љ 13 и скармливает их удавам.

Н-да…

Инга снова понимающе покачала головой, не понимая ровным счетом ничего из того, что творится в голове этого странного человека. Верно говорят, чужая душа — потемки, а в случае с Чарковым еще и полный хаос!

В одну долю секунды Чарков переметнулся к монитору, включил компьютер. Теперь он еще больше напоминал ребенка. Если верно, что у каждого человека есть свой биологический возраст, то Чарков в этом смысле ровесник своему сыну — лет десять — двенадцать не больше.

С довольным видом Чарков открыл папку „Алена“.

— Вот. Это Катя. Узнала? — Инга кивнула, увидев знакомое лицо эффектной брюнетки Кати Сизовой, одной из самых красивых девушек на „Темпе“, ведущей прогноза погоды. — Пролистав с десяток ее фотографий, Чарков запустил короткий рекламный ролик, в котором Катя выбирала обувь в недавно открывшемся магазине.

— Ножки у нее, что надо, — похвалил Чарков. — И личико миленькое. Туда-сюда, туда-сюда… — с умильной улыбкой прокомментировал он движения телеведущей, которая, улыбаясь, изящно семенила (запись прокручивалась специально быстро, чтобы создать эффект немыслимого изобилия ассортимента) вдоль полок с обувью. — Но в профиль ее снимать нельзя — слишком выдвинута вперед нижняя челюсть. Только в фас.

— А эту девушку, — Чарков перешел к серии фотографий симпатичной девушки с русыми волосами до плеч, — я фотографировал два года назад. Она работает в косметическом салоне „Василиса“. У нее тогда все лицо было в прыщах. Пришлось повозиться с фотографиями, но, правда, ничего получилось?

Инга согласилась и выключила диктофон так же незаметно, как включила. Модели Чаркова ее интересовали гораздо меньше, чем его змеи.

— А сейчас она очень похорошела. Такая же, как на этих фотографиях. А это, — Чарков почти нежно улыбнулся, — моя любимая модель… Алена. — Он принялся листать фотографии эффектной шатенки с блестящими волосами средней длины и пухлыми губами, накрашенными персиковой помадой. — Скажешь, что ей двадцать четыре года? — И сам же ответил на свой вопрос. — Выглядит на шестнадцать — не больше. Похожа на школьницу. А это, — продолжал Чарков открывать файлы, — моя первая жена.

Молодая женщина в чуть сдвинутой набок соломенной шляпе с развевающимися белокурыми волосами, похожая на Марину Влади, была красива особенной, утонченной и тревожной красотой. Следующая фотография — черно-белая — она же, но уже неуловимо похожая на Мэрилин Диптрих. Черный цилиндр, сигара в руке. Вальяжная, роскошная стерва. А эта — вызывающе-чувственная и одновременно беззащитная блондинка в белом платье с ярко-красными губами — тоже бывшая жена Чаркина, но уже в образе Мэрилин Монро.

Наверное, Чарков любил ее… „Кажется, ее зовут Ира“.

— Очень красивые фотографии, — похвалила Инга и намеренно сделала акцент. — Особенно фотографии вашей первой жены.

— Она не любила змей, — нахмурился Чарков. — Со второй женой мы никогда не ссоримся из-за этого. Ей змеи нравятся. Она ветеринар. Раньше в цирке работала, а теперь — в ветлечебнице. С ней мои красавицы в безопасности.

Так вот на чем основан этот странный союз.

— Моя мама преподает студентам французский язык, — похвастался мальчик. (Значит, мама Сережи — первая жена Чаркова, Ирина). — А сейчас она во Франции. Скоро приедет. Следующий раз она обещала взять меня с собой. Там в Disney land — е можно поплавать на корабле, а еще там есть такая железная дорога, едешь, едешь и…р- раз — мертвая петля!

Мальчик широким жестом нарисовал в воздухе мертвую петлю.

Чарков нахмурился еще больше и закрыл папку. Открыл другую.

— Вот я снимал рекламу строительной фирмы.

Здания на экране вырастали на экране одно за другим, складывались в улицы.

„Новый дом“ — город будущего!», — торжественно объявил мужской голос за кадром.

— Правда, впечатляет? Заказчику понравилось. А это… — открыл Чарков папку «Фокстрот», быстро листая фотографии стройной женщины лет тридцати с небольшим с короткими волосами оттенка чуть потемнее, чем у Инги. На всех фотографиях на женщине было рубиновое платье в стиле Кармен, на некоторых она танцевала с Чарковым. — … моя бывшая партнерша по бальным танцам. А вы занимаетесь бальными танцами? — после короткой паузы спросил Чарков таким тоном, как будто из каждой сотни живущих на земле девяносто девять умеют профессионально танцевать «Самбу» и «Румбу».

— К сожалению, нет. Раньше занималась эстрадными танцами, но сейчас времени нет.

— Жалко, — покачал головой Чарков. — А то я как раз ищу партнершу. Раньше серьезно занимался больными танцами, а сейчас так, для себя. Эстрадные танцы — это что… так… дергаешься сам по себе. Вот бальные — это целое искусство! Каждый танец как история любви.

Инга не стала спорить. Только напомнила:

— Вы обещали показать мне остальных змей.

Чаркову, явно, польстило, что его гостье так не терпится увидеть его рептилий.

Инга последовала за хозяином в маленькую смежную комнату, которую целиком занимали два больших аквариума и какие-то плющи и баобабы.

В аквариумах мирно нежились удавы.

— Boa constrictor ortoni, — представил Чарков своих питомцев и, к ужасу Инги, привычным жестом приподнял одного из них.

Девушка едва не забыла, зачем пришла. Все вопросы разом вылетели из головы.

— А он не может задушить? — осторожно поинтересовалась Инга.

— Нужно держать за голову и за хвост, — вырос в дверном проеме Сережа.

— А можно его потрогать? — Инга осторожно прикоснулась у удаву.

Надо же! Приятно-прохладный и бархотистый, а не холодный и липкий, как она ожидала.

— Могу даже сфотографировать с ним. Есть с собой диск или дискета сбросить фотки?

— Есть фотоаппарат.

И все-таки от прикосновения огромной змеи к шее Ингу передернуло.

— Улыбайтесь! — возмутился Чарков. — Что у вас лицо перекорежило? — И грозно предположил. — Или вам мои змеи не нравятся?

— Нравятся! — поспешила Инга выдавить из себя улыбку и попыталась представить, что boa constrictor ortoni — это просто легкое (пусть даже не совсем легкое) боа.

— Ну вот, уже лучше, — похвалил Чарков.

И нажав еще раз кнопку спуска, снял удава с плеч Инги. Положил его на диван. Мальчик тут же поймал констриктора за хвост, потянул его на себя.

Boa constrictor ortoni не остался в долгу и, изогнувшись, повернулся к мальчику головой. Сережа вскрикнул, отдернул руку.

На внутренней стороне запястья показалась кровь.

— Пробил вену, — поморщился мальчик.

— У вас есть бинт и зеленка? — испугалась Инга.

— Не надо, — спокойно возразил Сережа. — Пап, подай йод.

Чарков невозмутимо взял пузырек с йодом, который стоял на столе возле компьютера (видимо, привычное его место, чтобы всегда был под рукой) и протянул сыну.

Мальчик смазал ранку и тотчас же забыл о ней.

— Хотите кое-что покажу? — весело, с какой-то заговорщицкой интонаций, обратился Сережа к гостье.

— Что ты хочешь показать? — Инге показалось, что в голосе Чаркова прозвучало беспокойство, и она поспешно согласилась: «Хочу!»

— Идите сюда!

Чарков последовал за ними, что-то ворча себе под нос.

Сережа пропустил гостью в темную ванную и зажег свет.

Инга едва не вскрикнула. Сколько еще сюрпризов ждет ее в квартире Љ 13?

Девушка ожидала увидеть все, что угодно, даже гремучую змею. К змеям она начала понемногу привыкать. Да, пожалуй, больше всего, гремучую змею. Но то, что увидела Инга, почему-то удивило ее. Ванна кишела декоративными крысами. Инга никогда не боялась крыс, хотя и особой симпатии к ним не испытывала, но столько серых хвостатых перепуганных существ сразу!

— Мы ими удавов кормим, — с веселым и важным видом экскурсовода сообщил мальчик.

Сережа взял одну крысу на ладонь, поглаживая, отнес в комнату.

— Это Жора, — представил мальчик.

— Грызун-производитель, — пояснил Чарков.

Удав равнодушно смотрел на крысу.

— Он сыт? — показал Сережа взглядом на удава.

— Утром кормил.

— Вот видите, — не упустил Чарков момент напомнить о своем бедственном положении, — во что мне обходится содержать змей. Крысы дорого стоят. Я даже не могу позволить себе поклеить новые обои. А вы еще хотите, чтобы я бесплатно тратил свое время.

— Мы же договорились, — неожиданно для самой себя Инга повувствовала что-то похожее на жалость к Чаркову.

— Хорошо, сначала деньги, а потом интервью.

Инга открыла сумочку, вручила Чаркову обещанную сотку, и, уже почти не испытывая страха, уселась рядом с констриктором. Снава нажала кнопку на диктофоне.

— Когда у вас появилась первая змея? — начала она с не вызывающих подозрения вопросов.

— В школе. У меня разболелся молочный зуб, и я сказал маме, что соглашусь вырвать его, только если она разрешит мне завести ужа. Правда, потом я его отпустил. Я считаю, что дома надо держать экзотических змей и насекомых, а лягушки, ящерицы и ужи лучше пусть живут в естественной среде.

— А первая экзотическая змея когда у вас появилась?

— Уже после армии. В детстве я увидел в журнале boa constrictor ortoni и с тех пор загорелся идеей завести удава.

— И когда ваша мечта осуществилась?

— Уже после армии, — умильно улыбнулся Чарков и хвастливо добавил. — Первого удава я купил, можно сказать, незаконно.

— Как это незаконно? — удивилась Инга.

Чарков неопределенно улыбнулся.

— В те годы частным лицам не продавали удавов — только организациям. Но я уговорил одного своего друга — у него жена работала в доме пионеров. Она купила удава как будто для живого уголка, а на самом деле — для меня. В живом уголке он побыл всего пару недель.

— А сколько змей было у вас сразу — самое большее?

— Недавно было восемь, — нахмурился Чаркин.

Инга постаралась придать своему голосу незаинтересованность.

— Восемь? Одну змею убил… тот пьяница, а другая?

— А другую у меня купил один парень из Москвы.

— Удава?

— Да. Констриктора.

— Папа, у нас же еще «гремучка» была!

От Инги не скрылось, как недовольно Чарков посмотрел на сына.

— Гремучая змея? — притворилась Инга удивленной и тут же отметила про себя, что, пожалуй, вышло как-то уж слишком восторженно. К счастью для Инги, Чарков не был Станиславским и принял наигранный восторг журналистки за чистую монету.

— Тогда у меня не было Chondropython viri — dis. Так что все равно было восемь.

Со стороны выглядело так, как будто Чарков в чем-то оправдывается. Но — в чем?

Инге ничего не оставалось делать, как продолжать играть роль наивной начинающей журналистки, которая страсть как интересуется змеями.

— Но гремучие змеи… Они же ядовитые!

— Это была очень старая змея. У нее уже не было яда. Мне ее привез один мой знакомый из Ла-Плата.

— А где же она сейчас?

— Уползла.

— Тоже по водосточной трубе?

— Может быть. Просто исчезла.

— Как жалко! А давно?

— Недавно.

— Как жалко! — повторила Инга.

Чаркову, явно, не доставляло удовольствия говорить о гремучей змее, хотя о всех других своих экзотах он говорил с видимым удовольствием.

— Вы только ничего не пишите о гремучей змее, — насупившись, потребовал Чарков. — А то, сами знаете, народ у нас какой. Ничего не понимают в змеях. Если гремучая — значит, ядовитая. Меня соседи итак задергали. У одного ребенок маленький, у другого — кошечка. А спрашивается, что им могут сделать мои змеи?

— А где вы купили остальных змей?

Экран диктофона погас, как всегда, некстати. Инга покопалась в сумке, но ручки в ней не оказалось. — Надо же, забыла авторучку. У вас случайно не найдется?

— Никаких ручек на вас не напасешься, — добродушно ворча, Чарков извлек из ящика стола шариковую пластмассовую авторучку.

— Где вы купили остальных змей? — повторила Инга.

— Удавов у нас в зоомагазине, а этих красавиц, — Чарков обвел взглядом комнату, — в частных террариумах в Москве и в Воронеже.

Окончательно смирившись с соседством констриктора, который проявлял к Инге еще меньше интереса, чем к производителю Жоре, журналистка, наконец, смогла спокойно осмотреться. Изобилию на полках стенки «под дуб» мог позавидовать любой музей. Гигантские шишки, кокосы, какие-то экзотические орехи…

— У вас здесь и кроме змей много всего интересного…

— Да, — согласился Чарков и, соскочив с дивана с таким же видом, с каким его сын показывал производителя Жору, взял с полки, на которой огромные ракушки соседствовали с крупными жуками в стеклянных банках, двух слонов из черного мрамора.

— Это я из Индии привез, — похвалился Чарков. — У одного слона хобот поднят вверх — это символ радости, у другого — опущен вниз. Символ печали. Какой тебе больше нравится?

— У которого хобот вверх.

Радость, конечно, лучше печали.

— Да, мне тоже этот больше нравится, — согласился Чарков.

— А, кроме Индии, были еще где-нибудь? — поинтересовалась девушка, еще раз окинув взглядом реликвии Чаркова.

— В Египте был, в Болгарии, в Польше, в Турции, — принялся перечислять Чарков. — В Бразилии, Мексике… Пожалуй, и все, если не считать Черного и Азовского моря.

— И где больше всего понравилось?

— В Индии. Змей там… прямо в дом заползают, — от мечтательной улыбки Чаркова у Инги пробежал по коже легкий озноб.

Удав зашевелился за спиной. Инга встала, и, принужденно улыбаясь, протянула Чаркову авторучку:

— Спасибо.

— С вас еще двадцать рублей.

— За что? — удивилась Инга.

— Как за что? — удивился Чарков. — За пользование авторучкой.

— Папа, да она же совсем немного писала ей, — возразил мальчик.

— Ну ладно, — согласился Чарков.

Инга направилась к двери.

— Если захочешь сделать хорошую фотографию, заходи ко мне в агентство. Сделаю из тебя красавицу, — на прощание Чарков протянул Инге визитку светло-розового цвета.

27

Дома Ингу ждал сюрприз.

— У нас Инночка, — полушепотом предупредила Ксюша с порога.

Инга попыталась неслышно проскользнуть в свою комнату. К вечеру разболелась голова, хотелось просто посидеть в тишине.

Не тут-то было.

— Инга, это ты?

— Здравствуйте, — заглянула Инга в зал.

Инночка, конечно, сумасшедшая, неисправимая оптимистка, будет учить маму, как и где искать настоящего мужчину, хотя сама этот абстрактный идеал так и не нашла. Все бы хорошо, только бы их с Ксюшей оставила в покое.

— Ой, что это у тебя? — Инночка заметила змеиную кожу.

— Змеиная кожа, — неохотно призналась Инга.

— Правда? — оживилась Инночка. — Ой, как интересно. А где ты ее взяла?

— Подарили, — честно ответила Инга.

— Надо же… И кто же, если не секрет?

— Поклонник, — мрачно пошутила девушка. Гостья покачала головой. Видимо, не поняла, шутит Инга или говорит правду.

— Девочки! — властно обратилась гостья к Инге и Ксюше, мужественно последовавшей в зал за старшей сестрой. — Повлияйте хоть вы на вашу мать. Битый час уговариваю ее пойти в тренажерный зал. Я вот походила месяц на танец живота, сразу чувствую себя на двадцать лет.

Надо отдать Инночке должное — выглядит она лет на тридцать пять — не больше. Мальчишеская стрижка, живой блеск в глазах, ни килограмма лишнего веса.

— Брось, Инн. У меня-то и формы спортивной нет…

Сестры с пониманием смотрели на мать, которая слабо отбивалась от не знающей в упорстве границ подруги.

— Ничего! — не отставала Инночка. — Как раз повод купить спортивные брюки и топ. — Это стимулирует. А для первого раза мы что-нибудь придумаем. Наверняка, что-то более или менее подходящее найдется или у меня или у девочек.

При всем своем богатом воображении Инга не могла представить всегда такую домашнюю, уютную маму разучивающей арабские танцы.

— Да и возраст… Под полтинник ведь уже…

Инночка была неумолима.

— Ты посмотри на Софию Ротару. На Бабкину посмотри. Легче всего махнуть на себя рукой.

— Слушай, тебе нужна эта кожа? — заблестели вдруг глаза у Инночки.

— Нет. Не особенно. А что?

— Ты можешь мне ее подарить?

— Пожалуйста, — пожала плечами Инга.

Вообще-то говорят, дареное не дарят, но для милой гостьи не жалко ничего — ни лягушачьей кожи, ни змеиной.

Инночка в свою очередь собиралась еще раз передарить оригинальный подарок.

— Вот Костомаров обрадуется! Он любит все такое!

Костомаров — приятель Инночки. Так она, по крайней мере, утверждает.

У Инги же на этот счет было свое вполне определенное, хотя и циничное, мнение.

В отличие от идеалистки Инночки, она считала, что дружбы между мужчиной и женщиной не может быть в принципе.

Как-то, когда Инночка пыталась доказать обратное, перемежая свои не очень-то убедительные доводы восторженными дифирамбами Костомарову, Инга не выдержала: «Какая может быть дружба? Или вы спите вместе или не спите. Не спите — значит, просто знакомые, если, конечно, это не какие-то исключительные случаи. Или… вы все-таки спите вместе». На что Инночка сказала, что Инга стоит только на второй ступени духовного развития, в то время, как она, Инночка, уже дошла до третьей ступени. Это, конечно, лучше, чем вторая, но хуже, чем самая высокая, четвертая ступень, которой пока достигли лишь единицы из Инночкиных знакомых и, конечно, Костомаров — один из них.

— На третьей ступени человек очень уязвим и может легко скатиться на вторую, зато на четвертом уровне человек становится неуязвимым, — пыталась заразить Ингу азартом самосовершенствования подруга (еще со школы) матери. Инга всегда недоумевала, как могут две такие совершенно разные женщины столько лет поддерживать отношения, не слыша, не понимая друг друга.

Впрочем, если Инночке удастся затащить их маму в тренажерный зал, это будет просто замечательно. Хотя вряд ли, конечно, что-то выйдет из этой затеи.

— Или вот что! — нашла Инночка еще одно средство от осенней хандры. — Едем с нами на море. Народу там уже нет, и вода холодная — самое время закаляться. Девочки у тебя уже взрослые, хозяйки. Можешь их смело оставить на недельку.

— Нет, Иннусь, извини, у меня работа…

Инга и Ксюша посмотрели друг на друга и рассмеялись.

С «нами» значит с группой нудистов, большинство из которых уже поднялись на третий уровень духовного развития, но что среди них делать маме?

Гостья смерила сестер негодующим взглядом.

Мобильник Инги зазвонил весьма кстати. Все еще смеясь, она стрелой метнулась к сумочке, оставленной на полу в коридоре. Ксюша вылетела следом за ней.

Звонил Макс.

— Привет. Покатаемся по вечернему городу?

— Отличная идея, но… — Инга помолчала несколько секунд, с удивлением обнаружив, что в последнее время на Макса ее просто не хватает, и гораздо более заманчивой перспективой, чем колесить по вечернему городу, ей представляется идея завалиться пораньше спать. — Знаешь, жутко устала, да и чувствую себя неважно. Давай завтра.

— Завтра? — голос Макса погрустнел. — Ну хорошо, давай завтра. А что с тобой? Заболела? Могу полечить.

Инга улыбнулась.

— Да нет, просто голова разболелась, — («Это оттого, что в ней много ненужного хлама»! — сказала бы по этому поводу Инночка). — Но ради того, чтобы стать твоей пациенткой, могу заболеть чем-нибудь еще. До послезавтра еще есть время.

— Ну уж нет, лучше не надо. Ну пока. Целую.

Инга проглотила таблетку и завалилась на кровать.

Хаос в голове (змеи, посвященные, скалы, третий глаз) отзывался усталостью во всем теле.

Ксюша примостилась на кресло, потеснив спящего Сомса.

— Теперь рассказывай, — потребовала она. — Что это за змеиную кожу ты принесла? Это от той самой змеи?

— Нет. Это змея друга Аникшина.

— Он держит дома змею?

— Целых шесть!

— Шесть?! — удивилась Ксюша.

— Раньше было восемь и, представь себе, недавно у него пропала гремучая змея.

— Он тебе сам об этом рассказал?

— Не совсем. Он-то как раз просил ничего об этом не писать. Да и кто теперь разберет, та ли змея укусила Аникшина, если она как сквозь землю провалилась. А куда могла уползти змея из гостиницы?

— Странно…

— Странно. Вот только, если Чаркову есть, что скрывать, зачем он согласился дать интервью?

— Но если бы он не согласился, это выглядело бы еще более подозрительным. К тому же, ты говорила ему, что тебя интересует Аникшин?

— Нет, конечно… Но зачем Чаркову убивать Аникшина?

— «Убивать» — это ты сказала.

— Интересно, почему я так сказала?

— Вот подумай, почему.

Инночка бы сказала, что это не просто игры подсознания. Оно само как бы невзначай подсказывает ответ на вопрос, если постоянно думать о чем-то, как об этой гремучей змее.

— У них даже визитки почти одинаковые, — почему-то вспомнила вдруг Инга.

— Да?

Инга вынула из-за обложки записной книжки две светло-розовые матовые визитки.

— Обе немного великоваты для того, чтобы поместиться в обычную визитницу, — деловито прищурилась Ксюша — ни дать ни взять Шерлок Холмс в женском обличие. — Это говорит о том, что у обоих гипертрофировано честолюбие.

Сергей Александрович Аникшин, парапсихолог

Александр Натанович Чарков, генеральный директор рекламного агентства «Имидж-медиа»

Даже шрифт на визитках одинаковый — вычурные буквы с вензелями.

Инга не поленилась извлечь из ящика стола почти забитую по отказа визитницу и попыталась втиснуть в свободные «окошки» обе светло-розовые визитки.

Младшая сестренка оказалась права. Да уж, в наблюдательности ей не откажешь.

— Кстати, цвет визитки может сказать о многом, — продолжала Ксюша. — Ведь визитка — это своего рода лицо. Если человек, а тем более мужчина, выбирает розовый, он посылает сигнал окружающим: «Я люблю жизнь и не собираюсь никому причинять зла, но и вы, пожалуйста, тоже не обижайте меня». Другими словами, если взрослый человек любит розовый цвет, то это большой ребенок.

— Да, Чарков и есть большой ребенок. Да и Аникшин, похоже, был таким же. Знаешь, как говорят, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

— Но если у них так много общего, зачем одному из них понадобилось убивать другого?

«Сережа часто называл друзьями своих врагов».

Младшая сестра повертела в руках визитку Чаркова:

— Тебе она еще нужна? — С пафосом прочитала вслух, — «Генеральный директор… „Имидж — медиа“…»

— Нет… Но что ты задумала?

— Еще не знаю, — пожала плечами Ксюша.

— А что ты скажешь вот об этом… — Инга взяла с полки шкафа, заваленной книгами и журналами мод, чуждую здесь темно-розовую папку с мрачно-философским незаконченным произведением парапсихолога.

Ксюша принялась изучать рукопись так сосредоточенно, что на ее гладком лбу даже обозначилось некое подобие морщины.

— Это писал Аникшин? — подобие морщины разгладилось.

— Да, — удивилась Инга прозорливости младшей сестры. Если некоторые и считают, что девушка с модельными данными обязательно должна быть пустышкой, то к Ксюше это, явно, не относится.

— Видишь, — тонкие пальцы с французским маникюром скользнули по листу. — Строчки идут то вверх, то вниз. Это говорит о том, что почерк принадлежит человеку с неустойчивой самооценкой… но вверх все-таки чаще… то есть стремление к самоутверждению налицо. А вот еще… видишь, заглавные буквы слишком крупные и с закорючками. Знаешь, о чем это говорит? О склонности к позерству.

— Если бы ты еще прочитала бред, который он пишет… — покачала головой Инга. — Но на ночь не советую.

— Чтобы получить представление об авторе, достаточно прочитать и несколько страниц. Во всяком случае, психологу, — Ксюша взяла лист, на котором Аникшин изобразил главного героя своего странного повествования. — Только человек, который очень боится смерти, мог придумать долину бессмертных, населить ее какими-то странными существами. Но при этом страх смерти у него доходит до абсурда. Это как, когда ты боишься чего-то неизбежного, например, сессии, — подумав о неизбежном для каждого студента кошмаре, Ксюша снова нахмурилась, — хочется, чтобы это неизбежное поскорее наступило и закончилось. Так и у Аникшина его бессмертные ждут- не дождутся избавления, которое на самом деле не что иное, как смерть.

— Андрей Курпатов отдыхает, — восхитилась Инга логикой младшей сестры.

Польщенная сравнением в свою пользу, Ксюша продолжала:

— Образ Одинокого Лота Аникшин, скорее всего, проецирует на себя. Не случайно Одинокий Лот обладает у него сверхъестественными способностями. А то, что Аникшин называет своего героя Одиноким Лотом, тоже говорит само за себя. Этот человек был очень одинок. Потому и придумал себе вымышленный мир. Но и в этом вымышленном мире ему не особенно уютно. Посмотри, в каких мрачных тонах он рисует свою Долину Скал, — Ксюша ловко, как фокусник, разложила стопку листков веером. — Но темные цвета у него соседствуют с яркими розовым, желтым, голубым. А говорит это о внутреннем разладе, и может быть, даже о маниакально-депрессивном синдроме и склонности к суициду.

Его убил Одинокий Лот…

Интересно, как закончился бы роман Аникшина? Инга сложила листы обратно в темно-розовую папку, задержав взгляд на оном из них. Профиль философа из долины бессмертных снова напомнил Инге выразительные черты лица Адониса.

Вторник

28

Утро в редакции началось мрачновато. Не было ни Светки не Алисы. Особенно мрачным был Балоцкий. Ему не хватало обеих.

Новиков в сотый, наверное, раз с гордостью перелистывал свежий номер, радуясь тому, что справился один (то есть без супругов Балоцких) и в экстренных обстоятельствах (правда, номер к этому моменту был почти готов).

У Инги не было особого повода для триумфа. Вклад ее в этот номер был весьма скромен — пара «информашек», одна из которых — не более, чем анонс еще ненаписанной статьи в рубрику «Частный детектив».

Инга очень рассчитывала, что на следующей неделе ей удастся взять реванш. Все более или менее понятно. Аникшина ужалила змея. Накануне он собирался купить гремучую змею у старого друга. Гремучая змея была у Чаркова. Остается выяснить мотивы старого друга (врага?) Аникшина.

С одной стороны — преступление (а вовсе не несчастный случай!), с другой — мистическая сюжетная линия, которой еще большую пикантность придадут отрывки из незаконченной рукописи Аникшина. Темно-розовая папка, которую девушка предусмотрительно прихватила с собой на работу, лежала рядом на столе.

Его убил Одинокий Лот. Одинокий Лот…

И все-таки, какое отношение к этой странной истории имеет тот, кто умеет разгонять облака? Какой-то странной мистической тенью маячит во всей этой истории Адонис. Может, попробовать позвонить ему еще раз. Или еще раз приехать самой в салон парапсихологии и застать помощника мага врасплох.

Инга не очень представляла, как можно заставить Адониса рассказать то, что он, по всей видимости, хочет скрыть, но тем сильнее было желание узнать, что именно он скрывает. Однако гораздо перспективнее могла оказаться встреча с бывшей женой Чаркова.

По опыту Инга знала, бывшие жены могут рассказать много интересного. При правильном подходе, разумеется.

Найти Ирину Чаркову будет несложно. Кафедра французского языка в городе только одна.

Инга набрала номер, который ей назвали в службе справочной информации.

— Извините, я хотела бы уточнить, у вас работает Ирина Чаркина?

— Нет, — сухо ответил мужской голос.

— Нет? — удивилась Инга.

Мужчина положил трубку.

Через пять минут Инга перезвонила снова. На этот раз к телефону подошла женщина.

— Простите… — Инга решила подойти с другой стороны… — Ирина… гм… к сожалению, забыла отчество, уже вернулась из Парижа?

— Васильевна, — доброжелательно подсказала женщина и строго добавила. — На работу она выходит с понедельника, но сейчас она здесь, в кабинете. А вы по какому вопросу?

— Я из газеты, — уклончиво ответила Инга. — Мы хотели бы взять у нее интервью.

— Алло! Здравствуйте! — в голосе бывшей жены Чаркова звенело радостное возбуждение. — Вы знаете, я вообще-то еще в отпуске. Вам повезло. Можно сказать, только с поезда. Зашла буквально на пять минут и уже собиралась уходить, но если вы подъедете прямо сейчас, мы сможем поговорить.

Через десять минут Инга поднималась на третий этаж педагогического университета, где располагалась кафедра французского.

Женщина, похожая на Марину Влади, встретила Ингу радостной улыбкой.

Она поливала кактусы из прозрачного графина. Здесь была собрана целая коллекция кактусов — на столах возле компьютеров (говорят, кактусы вбирают в себя радиацию), на подоконниках — не меньше двух десятков.

За столами работали две немолодые женщины в строгих однотонных костюмах, с одинаковым сосредоточенным и даже мрачноватым выражением на лицах.

В жизни бывшая жена Чаркова оказалась еще привлекательнее, чем на фотографиях. Легкая, изящная, похожая на француженку. На вид — не больше тридцати, на самом деле, Инга знала, — больше.

Ее хотелось рассматривать, как гениальную картину, как экзотический цветок. Она, и правда, смотрелась экзотично на фоне коллег в скучных темных однотонных костюмах, в тусклом помещении, пожалуй, недостаточно просторном для загромождавших пространство шести столов.

Из-под коралловой шляпы неукротимым водопадом царственно спадали светло-русые с золотистым отливом локоны. Пиджак в полоску «под матрас» в приглушенных пастельных тонах вряд ли привлек бы внимание Инги сам по себе. Чтобы носить такие вещи и не выглядеть при этом нелепо, нужно иметь не просто хороший вкус, но абсолютное чувство стиля. На Ирине пиджак сидел безупречно, а в сочетании с белой рубашкой и светлыми джинсами, украшенными плетеным поясом из кожи в яркую полоску, делал его обладательницу неотразимой. Смелой, романтичной особой, презирающей любые условности.

Женщина-вызов! Вот только интересно, как такая роскошная женщина, как будто только сошедшая с глянцевой обложки журнала, могла выбрать такого странного, подчеркнуло непрезентабельного человека, как Чарков.

Она не любила змей.

Вдвойне странно, что ее место заняла некрасивая и неприветливая карлица.

Вот только вряд ли такая утонченная и, по всей видимости, независимая женщина, как Ирина, станет посвящать незнакомую журналистку в подробности своей личной жизни, да еще и в присутствии двух строгих коллег.

Обе дамы в темных костюмах делали вид, что слишком сосредоточены на собственных делах, чтобы замечать, что происходит вокруг.

Женщина в шляпке (наверняка, в Париже ее принимали за француженку) оставила графин на подоконнике, не спеша с царственной, без тени высокомерия улыбкой опустилась на мягкий стул перед компьютером и предложила сесть Инге.

— А как вы узнали, что я ездила по обмену в Париж? — поинтересовалась женщина и тут же предложила. — Если хотите, могу показать кое-какие фотографии…

Она открыла маленькую перламутровую светло-розовую сумочку, извлекла оттуда такой же миниатюрный фотоаппарат.

Инга натянуто улыбнулась, чтобы скрыть замешательство.

Значит, первая жена Чаркова решила, что ее интересует Париж… Что ж, тем лучше. Конечно, вряд ли, даже если ее рассказ окажется очень интересным, его опубликуют в «Криминальной хронике», но материал без труда можно будет пристроить в другую газету. Вместе со змеями Чаркова. Веселая семейка.

— Да, — кивнула Инга в ответ на второй вопрос, решив не разочаровывать собеседницу с первого же слова, и пока она, вынув из фотоаппарата флэш-карту, производила несложную манипуляцию с компьютером, девушка уклончиво ответила на второй вопрос. — Случайно узнала. От вашего бывшего мужа.

— Ах, от мужа, — не удивилась, но почему-то расстроилась Ирина, быстро открывая на экране фотографии с видами Франции.

Инга передвинула стул, так, чтобы удобно было их рассматривать.

— Это Стефан и Николь, — остановилась Ирина на фотографии улыбающейся пары средних лет — привлекательном мужчине и женщине неяркой наружности без косметики. — Я жила в их доме, в Франконвилле. Это пригород Парижа, — сочла нужным пояснить женщина. — А вы давно знакомы с моим мужем?.. С моим бывшим мужем, — тут же поправилась Ирина.

— Нет, — помотала головой Инга. — Мы познакомились вчера. Он рассказывал мне о змеях и…

— Змеи, — нахмурилась Ирина. — Ненавижу змей.

— Я тоже их не очень-то люблю, — призналась Инга. — Вернее, очень боюсь. Странно, что кто-то считает змей милыми существами. А женщин, которые любят змей, я, честно говоря, вообще понять не могу.

Инга даже поежилась, представив квартиру Чаркова ночью. Лунный свет неслышно, как вор, проникает в окна. Одна из змей… или все сразу… открывают глаза… Нет… им даже не надо открывать глаза. Они же спят с открытыми глазами. И вот одна из змей, скорее всего, констриктор, извиваясь, надавливает на стекло… Звон осколков и… удав ползет по квартире в поисках жертвы.

Судя по тому, как напряглось лицо Ирины, с которого вдруг как губкой стерли приветливое и восторженное выражение, она представила что-то подобное, а может быть, даже и вспомнила.

Интересно, почему они расстались?

— Вы имеете в виду Клаву?

В голосе Ирины звучало раздражение, которое она не пыталась, а может быть, и не могла скрыть.

«Клава — наверное, так зовут вторую жену Чаркова», — судорожно соображала Инга.

— Да, она ведь, кажется, в цирке работала…

— Из этого отнюдь не следует, что она без ума от змей! — возразила Ирина с таким негодованием, как если бы прилюдно обличала маньяка, выдающего себя за филантропа. Она… — первая жена Чаркова доверительно наклонилась к девушке. — Она ненавидит змей!

На красивом нервном лице Ирины отразилось портившее ее презрительное выражение.

Инга не ожидала услышать таких неожиданных разоблачений.

— Но мне показалось…

Попытка возражения только еще больше распалила блондинку, похожую на Марину Влади.

— В том-то и дело, что фокусы — единственное, чему она научилась в цирке. Она ревнует его ко всем, даже к змеям!

Одна из дам неестественно закашляла и, взяв со стола какую-то увесистую папку, направилась к двери.

На Ирину это подействовало отрезвляюще, она вышла из состояния возбужденного транса, в котором пребывала пару секунд назад.

Инга проводила коллегу Ирины недовольным взглядом. Второго такого момента не представится. Вряд ли теперь удастся снова перевести разговор на змей.

На экране монитора снова замелькали виды Парижа, улыбающееся лицо Ирины на их фоне, чьи-то еще счастливые лица.

Один из снимков (Ирина любовалась им дольше, чем остальными) был похож на украшавший обложку фотоальбома, который недавно купила Инга — излучающие мягкий свет и настроение праздника, как гирлянды в новогоднюю ночь, огни Эйфелевой башни на фоне сиреневого парижского неба.

— Эйфелева башня ночью — просто феерическое зрелище, — Ирина Васильевна делилась впечатлениями с явным удовольствием. — Но на Монпарнасе мне понравилось больше. С нее виден не только Париж, но и пригород Парижа, но нет такого столпотворения, как на Эйфелевой башне. Вы были в Париже?

— Нет.

— Ничего, еще побываете, — посочувствовала жена Чаркова.

Инга достала из сумочки блокнот. Ирина оказалась интересной рассказчицей.

Две недели в Париже не обошлись без забавных происшествий.

Один раз на лестнице, ведущей к Сакре — Кёр Ирина в буквальном смысле оказалась в руках мошенников. Два выходца из Африки со смоляными волосами, заплетенными в дреды, дружелюбно улыбаясь, подошли к ней с веревочкой — завязать на руке «на счастье». Затянув на руке женщины узел, мошенники не отпускали свою жертву до тех пор, пока она не заплатила им «выкуп».

В другой раз Ирину едва не оштрафовали за то, что в парижском метро она потеряла билет, который нужно было предъявить при выходе в город. К счастью, билет нашелся в сумочке. Видимо, Ирина бросила его туда машинально.

А вот коллеге Ирины из другого города пришлось иметь дело с полицией из-за того, что она употребила на улице слово «негр».

В общем, эти истории очень даже подойдут для «Криминальной хроники», если сделать соответствующую подборку, и, может быть, даже положат начало новой рубрике — что-то вроде «Туристу на заметку. Как избежать неприятностей».

Поставив последнюю точку, Инга вспомнила, что забыла уточнить фамилию и должность собеседницы.

— Как вас представить? Ирина Васильена…

— Барсукова. После развода я вернула девичью фамилию.

Инга понимающе покачала головой, надеясь, что собеседница разовьет эту тему. Скажет что-то вроде «потому что мой бывший муж негодяй», за что можно будет зацепиться. Но Ирина закончила официальным тоном. — … доцент кафедры французского языка.

Вот теперь точка.

Спасибо. До свидания.

В автобусе Инга продолжала думать о женах Чаркова. Она ненавидит змей! Интересно, какое отношение к этой истории имеет Адонис?

Его убил Одинокий Лот.

При первой встрече в салоне парапсихологии он не проявлял никаких признаков враждебности. Во время второй сделал вид, что не узнал. Или не узнал на самом деле? Все равно странно…

Всерьез ли Чурилов считает, что Аникшину нанесли энергетический удар?

«К тому же, может быть, еще на этой пресс-конференции было что-то, что отвлекло внимание Аникшина, вывело его из равновесия».

Зеленый пиджак, конечно, здесь не при чем. Очень ядовитый зеленый…

Инга не заметила, как проехала остановку. Хотела выйти на следующей. Но решила, что если проехала — это знак, и тут же упрекнула себя за то, что стала в последнее время суеверной.

Через пятнадцать минут Инга снова была у дома Чаркова, не слишком веря в успех своего предприятия.

Тем более, что она и сама отчетливо не представляла, что и у кого хочет узнать. Но, кто знает…

У подъезда Чаркова сидели две старушки — одна в клетчатом платке, другая — в берете.

То, что надо. Если уж пожилые соседки Чаркова не расскажут ничего интересного, можно смело возвращаться в редакцию и вознаградить себя за потраченные усилия чашечкой кофе.

— Извините, можно у вас спросить… Я собираюсь снять в этом доме квартиру… — обе женщины с интересом посмотрели на Ингу. — Вы не знаете, здесь как, спокойный район?

Инга всегда чувствовала неловкость, смешанную с чувством вины, когда ей приходилось лгать, и потому в моменты, когда врать все-таки приходилось, представляла себя актрисой, играющей на сцене роль. На этот раз режиссер (пожалуй, из Кости Балоцкого вышел бы неплохой режиссер) дал ей роль студентки, которая ищет квартиру в незнакомом городе.

— Где там спокойный… — сокрушенно махнула рукой старушка в клетчатом платке.

— А кто здесь квартиру сдает? — полюбопытствовала вторая, в берете.

— …зять Петровны сделал столик, посидеть, когда там с ребенком гуляешь…

— … это что ли во втором подъезде на четвертом этаже…

— … или так. Какой там! Пьют за этим столиком и день и ночь…

— … что на Север собираются?

— … А тут же рядом дети играют.

Старушки говорили почти одновременно, перебивая друг друга. Инга сосредоточилась на словах той, которая говорила о беспорядках возле дома.

— Безобразие, — покачала головой Инга.

— Пьют, не просыхая. Вон и сейчас… — старушка кивнула в сторону последнего подъезда, где в редких зарослях молодых березок и каких-то кустарников за столом сидели трое мужчин.

— Куда только милиция смотрит? — забыв про свое любопытство, принялась вторить старушка в берете.

— Да… — сочувственно вздохнула Инга. — Спасибо большое.

Прогулочным шагом Инга направилась в сторону нарушителей общественного порядка, думая, подойдет ли для них версия, которую она только что изложила старушкам.

— Что ты здесь лазаешь? Езжай домой! — посоветовал один из них, агрессивный, с недельной щетиной. Наблюдательный. Знает всех соседей в лицо, а увидев незнакомку с красными волосами понял сразу — шляется по чужим дворам, бездельница.

Неплохой, между прочим, совет. С таким же успехом можно было попытаться выяснить, кто виноват в смерти Аникшина, лежа дома с книжкой на диване.

Инга отважно подошла к столику, на котором возвышалась бутылка из-под дешевой водки.

— Правильно, иди к нам, красивая, — подбодрил самый молодой из троих, лет тридцати пяти, с тускло-рыжими волосами, — не бось, мы не обидим.

— Я вот хочу снять в этом доме квартиру, — осторожно начала Инга. — Но вот узнала одну вещь… не знаю, правда ли это…

— Какую такую вещь? — подозрительно прищурился небритый, тот, который посоветовал Инге ехать домой.

— Я вот узнала, что кто-то в вашем доме держит в квартире змею…

— И не одну! — весело перебил рыжий.

Все трое пьяно засмеялись.

— А сколько?

— Не знаю, сколько их было, — хвастливо ответил небритый. — Но с тех пор, как я прибил одну, стало меньше.

Все трое снова дружно захохотали.

— Но… зачем? — брезгливо поморщилась Инга. При всей ее нелюбви к змеям и как там это называется — офидиофобии — убить живое существо, только потому, что испытываешь страх или неприязнь от его вида — этого Инга понять не могла.

— Послушайте, девушка! — с вызовом в голосе возмутился небритый, по всей видимости, прочитал мысли Инги в ее взгляде. — Вам когда-нибудь падала на голову змея?

От такой, пусть даже воображаемой, перспективы Ингу передернуло.

— Нет…

— А мне… Вы только представьте… Иду я по улице, никого не трогаю… И вдруг сверху на меня падает змея. Так я эту змею и тавось!

— А что за змея на вас упала?

— Да откуда ж я знаю, девушка? Красная такая, большая змея. Ну тут как раз кирпич под ногами валялся. Ну я и прибил змеюку. Вдруг ядовитая. А тут во дворе дети. — В это время во дворе не было никого, кроме пьяной компании и двух старушек, которые жаловались Инге на беспорядки во дворе, теперь с интересом наблюдавших за ней издалека.

— Как же она могла упасть, эта змея? — спросила Инга не то пьяных собеседников, не то саму себя.

— Да крыса его и сбросила эту гадюку с балкона, — прохрипел третий, молчавший до сих пор.

— Крыса? — Инга не сразу поняла, что речь о второй жене Чаркова.

— Ну да, Клавка его, змея! Я сам видел, как Клавка, эта ведьма, закрывала балкон. Она-то и сбросила гадюку.

Поймайте змею…

— Гадюку? — переспросила Инга.

— Ну да, ту, красную, что Толик прибил…

— Н-да, — протянула Инга. — Пожалуй, я сниму квартиру где-нибудь в другом месте…

Она ревнует его ко всем, даже к змеям!

Что ж, в это легко поверить, если вспомнить, как недружелюбна вторая жена Чаркова. Глупо, конечно, ревновать к змеям. Но это если смотреть с точки зрения обычного человека. А Чаркова и его жену едва ли можно причислить к адекватным, среднестатистическим гражданам. К Многоликому Янусу, иначе говоря.

Инга удивилась, что странным образ из недописанного романа Аникшина всплыл вдруг в ее голове. Хотя, ничего удивительного. Обычная цепь ассоциаций. Как во время той медитации…

В редакции немного распогодилось. Утреннее напряжение спало.

— Тебе звонил какой-то мужчина, — интригующим голосом сообщила Женя. — Очень красивый голос. Сказал, перезвонит попозже.

Инга пожала плечами. Это мог быть кто угодно. Ни с кем конкретно она на сегодняшний день не договаривалась созвониться.

Гром прогремел в полдень. Пришла Алиса. С вызовом бросив на ходу «привет» всем сразу, направилась, как трамвай по единственной возможной траектории, в кабинет главного редактора. Сотрудники понимающе переглянулись.

Через пять минут Алиса распахнула дверь, с тем же невозмутимым решительным видом направилась к своему столу, вытащила из сумочки заранее приготовленный вместительный прочный пакет с пластиковыми ручками. Побросала в него карандаши и блокноты — содержимое ящиков. Часть отправила в корзину.

— Уходишь? — Таня с нескрываемым сожалением следила за сборами Алисы.

— Да. Пригласили в другое место.

— А куда, если это не секрет, конечно?

— Не секрет. На панель.

— А нормально ты можешь ответить? — обиделась Таня.

— Извини.

Алиса ушла, хлопнув дверью.

Без комментариев.

Инга чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Мысленно успокаивала себя: «Все случилось гораздо раньше». Но с каким лицом уходила Алиса… Нужно было что-то сказать. Но что?

В редакции снова стало тоскливо и пасмурно. Каждый занялся своими делами. Инга попыталась сосредоточиться на гремучей змее, но на этот раз это оказалось непросто.

Итак, осталось сделать всего-навсего один-единственный звонок, который поможет распутать этот клубок.

Инга набрала номер Чигракова.

— Чиграков слушает, — в голосе начальника отделения милиции сквозила не то усталость, не то раздражение.

Инга поздоровалась и представилась.

— Андрей Алексеевич, я опять начет происшествия в «Октябре». Уже есть результаты экспертизы?

— Отравление ядами, — официально, без лишних слов сообщил Чиграков. — Несчастный случай…Или эксцентричное самоубийство.

— А какими именно ядами?

— Это теперь трудно сказать… Керосин, тосол, ацетон, змеиный яд — там всего намешано. Трудно сказать, что именно вызвало отравление.

— Значит, змея была ядовитая?

— Да.

«А результаты экспертизы, скорее всего покажут: отравление ядом. Не важно каким», — вспомнила Инга слова Чурилова. Как в воду смотрел…

— А девушка, которая приехала с ним

— Какая девушка?

— Его ученица.

— Не понимаю… Извините, ко мне пришли. До свидания.

В трубке учащенно запульсировали короткие гудки.

Итак… Итак. Может получиться сенсационный материал. Так значит, змея была ядовитая…

Кто же мне позволит держать дома ядовитую змею?

Конечно, это не более, чем версия — ничего нельзя утверждать наверняка, но факты роскошные, а выводы из изложенных фактов и предположений каждый может сделать сам.

Самым сложным для Инги было набрать первый абзац. Дальше шло по инерции. На этот раз статья пошла с самого начала.

Пресс-конференция в гостинице «Октябрь», окончившаяся трагедией, потрясшей наш город, с самого начала не была обычной пресс-конференцией.

Инга удалила последнее «пресс-конференция». Заменила слово на «встречей с журналистами».

Он собирался жить вечно. Полужирным курсивом Инга набрала первый подзаголовок.

Первая странность состояла в том, что о мероприятии, на которое спонтанно, буквально за несколько часов до начала, пригласили прессу и телевидение, не была оповещена администрация гостиницы.

Загадкой осталось и то, почему ее, по всей видимости, единственный организатор и участник выбрал именно это место.

Впрочем, как нам удалось выяснить, Сергей Аникшин приехал в наш город с помощницей, которая присутствовала на пресс-конференции вместе с ним, но почему-то в качестве… журналиста. Это вторая странность пресс-конференции в «Октябре», обернувшейся трагедией.

Инга поставила точку и удалила «в „Октябре“.

Жить как минимум девятьсот лет и при этом не болеть. Одинаково комфортно чувствовать себя в кипятке и ледяной воде. Сергей Аникшин считал, что все это и еще многое другое возможно.

Кроме того, парапсихолог уверял собравшихся, что излечил нескольких людей от рака и от СПИДа.

— Я собираюсь жить вечно, — заявил он на своей последней пресс-конференции, на которой собирался наглядно продемонстрировать журналистам возможности человеческого организма.

Правда, подтвердить делом можно было далеко не все из того, о чем рассказывал Сергей Аникшин.

Например, можно было только поверить (или же не поверить), что у взрослого человека могут вырасти новые зубы.

Но кое-что он собирался продемонстрировать наглядно.

— Два года назад, когда мы с женой пололи грядки на огороде, началась сильная гроза, и меня ударило молнией, — рассказал Аникшин в качестве предыстории. — Где-то через неделю я случайно выпил уксус, смертельную дозу, решив, что это водка. Уксус на меня не подействовал.

Никакого действия на парапсихолога, по его словам, не оказывали и ацетон, тосол и керосин.

В подтверждение своих слов он отпил из бутылки, судя по запаху, наполненной керосином.

Чтобы ни у кого из собравшихся не осталось сомнений, что керосин, ацетон и тосол настоящие, Аникшин предложил им самим купить технические жидкости. Тем временем парапсихолог собирался продемонстрировать еще один трюк, который никогда раньше не проделывал перед аудиторией.

— Кто-нибудь из присутствующих боится змей? — поинтересовался Аникшин и посоветовал тем, кто испытывает страх перед рептилиями, покинуть пресс-конференцию. Никто этого не сделал.

На глазах изумленных журналистов парапсихолог извлек из рюкзака гремучую змею. Изогнувшись, рептилия, укусила Аникшина в руку.

… К тому времени, как журналисты, вызвавшиеся сходить в магазин, вернулись, на место трагедии уже выехали скорая и милиция.

Далее предстояло самое сложное — обработать более двадцати компьютерных листов — расшифровки интервью.

На этом мысли застопорились. К тому же, в уравнении, явно, была одна лишняя неизвестная — Адонис.

Инга бросила взгляд на правый нижний угол монитора. 12.37. Улыбнулась. Если поторопиться, можно успеть сделать Максу сюрприз.

За пятнадцать минут до обеденного перерыва Инга пристроилась в очередь у кабинета травматологии напротив входной двери.

Вот в чем секрет жизнерадостности Макса. В том, что он передвигается без костылей, но в отличие от миллионов таких же счастливчиков помнит об этом постоянно.

Перед дверью сидели трое. Мужчина лет сорока с черными густыми страдальческими бровями, сжимавший в руке костыли, и пожилая пара. Женщина подбадривала мужчину. Рядом лежали костыли.

Дверь с табличкой „травматолог“ открылась, и Инга услышала голос Макса:

— Снимите гипс и сразу ко мне.

Опираясь на трость и держа лодыжку в гипсе навесу, за медсестрой последовала девушка лет двадцати с небольшим.

— Следующий! — Макс выглянул в коридор и увидел Ингу. Подмигнул, освещая тусклый коридор своей праздничной улыбкой:

— Подождешь немного?

— Подожду сколько угодно, доктор!

Мужчина средних лет поднялся, опираясь на костыли.

Макс закрыл за ним дверь.

— Немного больно наступать. И какое-то онемение, — неуверенно наступая на ногу, только что освободившуюся от гипсовой повязки, жаловалась пациентка Макса медсестре. „Обе красотки“, — ревниво отметила Инга, скользнув взглядом по яркой смуглой брюнетке в белом халате и, явно, крашеной высокой блондинке.

Инга никогда не видела Макса в белом халате. Униформа медиков у нее всегда ассоциировалась с больничной волокитой, болью и дискомфортом. Макс в белом халате выглядел иначе, чем в джинсах и свитере — своей обычной одежде, казался более серьезным и немного усталым.

Когда пожилая пара направилась к выходу, Макс вышел в коридор уже без белого халата.

— Ужасно хочу есть. Пойдем, скорее, куда-нибудь.

Инга не возражала.

В кафе на первом этаже супермаркета с началом обеденного перерыва значительно прибавилось посетителей.

Инга невольно залюбовалась высоким стройным брюнетом, заказывавшим у стойки обед. Несомненно, он самый красивый доктор в городе, и не исключено даже, что самый красивый мужчина во всем мире. Как же ей повезло, что это ее мужчина, ее Макс.

Макс уловил радость в глазах Инги, но истолковал ее по-своему:

— Подозреваю, ты нашла убийцу, и вечером мы сможем это отметить.

Инга снова не возражала:

— Отметить-то, конечно, можем, но, знаешь, кое- что не сходится… Странно, что эту змею так и не нашли. Куда она могла исчезнуть?

Макс с самым глубокомысленным видом принялся за пиццу.

— Все-таки эта… как ее зовут… подруга или кто она ему?.. того экстрасенса очень странная.

— Аня? — да, с Максом трудно не согласиться. Странная девушка. — Но куда она могла деть ядовитую змею, если она, эта Аня, действительно, имеет отношение к смерти Аникшина?

— А кто сказал, что змея была ядовитая?

— Экспертиза подтвердила…

— Но ведь змею так и не нашли!

— Да, но в крови Аникшина обнаружили змеиный яд… — Инга подвинула к себе салат.

Макс многозначительно прищурился.

— А если яд был в бутылке?

Инга застыла с вилкой у рта.

— В бутылке?!

— Ну, он же что-то пил из бутылки!

— И не из одной. Но если бы в бутылке был яд, это бы обнаружили.

— Бутылку можно подменить.

Звучит логично.

— Но… я сама… все видели, как змея выскользнула у него из рук и — укусила.

Макс задумчиво постучал пальцами по столу.

— Это только лишний раз подтверждает, что человек, который подсыпал в бутылку яд, знал, что этот экстрасенс не умеет обращаться со змеями, и все будет выглядеть так, как будто он умер от укуса.

— Но… кто это мог сделать?

— Тот же, кто спрятал гремучую змею. Это кто-то, кто близко знал этого… Аникшина, кто знал, что змея неядовитая.

— Да, согласилась Инга, — Чарков… мужик, который держит змей. Мне показалось, он был уверен в том, что его змеи неядовитые. Может быть, конечно, он просто хороший актер, но вряд ли можно было так сыграть…

Чарков, конечно, странный, но у него дома часто бывает ребенок. Вряд ли при всей его любви к змеям, он стал бы рисковать ради них сыном.

— Вряд ли, — согласился Макс и снова задумался.

Инга с удивлением заметила, что во время обеда они говорили исключительно об Аникшине и той самой гремучей змее. Нечего сказать, подходящая тема для влюбленных.

Как странно, трех месяцев хватило, чтобы их счастливая любовь потускнела. За столько в среднем сгорает электрическая лампочка.

Но в конце- концов накал страстей не может быть постоянным, нужно искать более прочную опору для чувств. Инга твердо решила выкраивать больше времени для Макса. Вечер они договорились провести вместе, и это будет чудесный, незабываемый вечер. А разве может быть иначе, когда рядом как минимум самый красивый доктор в городе и, может быть, даже лучший мужчина на земле?

В редакцию Инга вернулась в хорошем настроении.

— Тебе опять звонил тот же мужчина, — Женя сделала акцент на „тот же“, отчего ничего в общем-то не значащая фраза приобрела какой-то заговорщицкий оттенок.

— Сказал, кто он?

— Нет, не представился.

— А номер не оставил?

— Сказал, что перезвонит.

Ох уж эти тайны мадридского двора! На каждом шагу, никуда от них не деться. А дело, наверное, яйца выеденного не стоит.

Инга вернулась за компьютер с твердым намерением закончить материал за несколько часов.

„Его убил Одинокий Лот“.

Перебирая листки с почерком и рисунками Аникшина, Инга вспомнила, как читала их в тусклой районной гостинице. Кто бы мог подумать, что вторая ночь, проведенная в ней, будет полной противоположностью первой.

Значит, бессмертный гость из Долины Скал… Инга вдруг подумала, что, возможно, в ту ночь Адонис ночевал в той же гостинице.

„Что-то у нас сегодня много постояльцев“.

Может быть, Адонис был в их числе. Тогда утром вполне можно было столкнуться с ним в коридоре. Хотя, что бы это дало… Он мог точно так же, как и в „Дилижансе“, сделать вид, что не узнал. А мог и не делать вид.

Пробежав взглядом по неровным строчкам, Инга набрала новый подзаголовок Долина Скал.

„На вечно безоблачном небе сияло солнце, переливаясь всеми оттенками желтого, голубого и фиолетового, отчего на скалах играли разноцветные блики“.

Так выглядел мир Александра Аникшина. Вернее, только одна его часть, окруженная хаосом — Долина Скал, населенная бессмертными.

Парапсихолог не успел закончить свой роман, хотя, как рассказывает его супруга Светлана Аникшина, передавшая нам рукопись, он очень хотел этого.

Впрочем, не менее, а может быть, и более интересно, ее начало.

„Одинокий Лот поднял каменный осколок у своих ног, тот самый, которым вскрыл вену и с ненавистью нанес несколько ударов по затянувшемуся шраму. Фонтан горячей зеленой жидкости брызнул на пророчества, и рана тотчас же снова затянулась.

— Бес-смер-тен!!! Про-оклят!!! — Тяжелые, как огромные камни, с вершины Скалы Пророчеств сорвались слова.

Одинокий Лот бессильно опустился на выступ скалы и внезапно вспомнил слова мудрейшего из мудрейших — Муна — тайну тайн, которой он успел поделиться с Одноким Лотом до того, как стал Тенью.

„Если вдруг в самом глубоком отчаянии оказаться на самой вершине Скалы Пророчеств и прыгнуть вниз…“ — вспомнил Лот голос Муна так отчетливо, как будто Мун сам сейчас говорил с ним…

Одинокий Лот закрыл глаза и шагнул с высоты…“

Главный герой недописанного романа Одинокий Лот обладает сверхъестественными способностями. В моменты „озарений“ он слышит некие пророчества, которые пишет кровью (у бессмертных она почему-то зеленого цвета) на Скале Пророчеств.

Все жители Долины Скал с нетерпением ждут каждого нового озарения, надеясь, что именно оно принесет им избавление… от бессмертия.

Весьма странный сюжет, особенно если сопоставить его с последними словами парапсихолога, с которыми он обратился к журналистам.

„Главное, что я хочу сказать вам, всем людям — человек бессмертен, — уверял Аникшин на своей последней пресс-конференции. — Смерть — это иллюзия. Но только посвященным дано это понять“.

Не исключено, что прототипом главного героя неоконченного произведения Аникшина был или он сам, или кто-то из его близких знакомых.

Так же, как у Одинокого Лота, у Сергея Аникшина были последователи.

Родственники двух старшеклассниц, пропавших под влияние парапсихолога, рассказывают, что обе девушки стали совершенно неуправляемы. А одна из них даже несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством. Причем, до того, как школьница стала регулярно посещать сеансы парапсихолога, она не была трудным подростком, училась на пятерки.

Над третьим подзаголовком тоже не пришлось долго думать.

Поймайте змею.

Полужирным курсивом Инга набрала предсмертные слова Аникшина.

Несчастный случай и эксцентричное самоубийство — таковы основные версии, которые рассматривает следствие.

Возможно, мы так никогда и не узнаем, что предшествовало трагедии в „Октябре“.

Самым неожиданным на этой пресс-конференции, пожалуй, был неудавшийся трюк с гремучей змеей. Еще более странно, что змею ни живую, ни мертвую, так и не обнаружили.

Как нам стало известно, Сергей Аникшин никогда не держал дома рептилий, а гремучую змею приобрел буквально накануне роковой пресс-конференции.

Последними словами Аникшина были „Поймайте змею“. Возможно, он не вкладывал в свои последние слова особого смысла, и речь шла о той самой рептилии.

Но интересно то, что в окружении парапсихолога были и другие „змеи“. „Снайк“, что в переводе с английского означает „змея“ — прозвище девушки, остановившейся в гостинице примерно в одно время с Аникшиным, той самой, которая сопровождала парапсихолога. Очевидно, девушка — одна из „учениц“ Сергея Аникшина.

„Гюрза и убила его“, — вспомнила Инга слова Галины, и тут же всплыли в памяти слова самой Марины.

„Его убил Одинокий Лот“.

С тем, что Сергей Аникшин был эксцентричным человеком, действительно, трудно не согласиться. Но настолько ли эксцентричным, чтобы выбрать такой странный способ самоубийства? Тем более что, для того, чтобы вызывать фурор, достаточно было одной смертельной дозы керосина. Или все-таки… не достаточно? Иначе говоря, обладал ли Сергей Аникшин феноменальными способностями? Если ответ отрицательный, тогда все происходившее было не более, чем ловким фокусом человека, болезненно желавшего любым способом привлечь к себе внимание. В таком случае появление на „сцене“ гремучей змеи было явно излишним.

Возможно, Сергей Аникшин просто-напросто внушил себе, что обладает феноменальными способностями, в то время, как в действительности яды на него оказывали такое же воздействие, как на любого другого человека.

Судебно — медицинская экспертиза установила, что причиной смерти стало отравление. Но нельзя сказать наверняка, что именно его вызвало — керосин, тосол, ацетон или змеиный яд.

По словам супруги Сергея Аникшина, его организм был невосприимчив не ко всем ядам. Парапсихолог мог пить без видимого вреда для своего здоровья керосин, бензин, ацетон, тосол, уксус. Но после аналогичных экспериментов с мышьяком Аникшин попал в больницу с острым отравлением.

— Никакого отравления не было бы, если бы в этот момент Аникшину не нанесли энергетический удар», — считает парапсихолог Василий Чурилов.

Что же стало на самом деле причиной смерти Сергея Аникшина? Вероятно, все загадки трагедии в «Октября» так и не удастся разгадать. Обладал ли Аникшин сверх — возможностями? Знал ли секрет «вечной жизни»? Возможно, ответы на эти вопросы мы уже не узнаем, также как и то, обретут ли бессмертные Избавление?

Все. Можно ставить большую жирную точку. Или, скорее, большое жирное многоточие. Осталась в материале какая-то недосказанность. А если поработать над ним еще неделю-другую… Часто, когда берешься за что-то запутанное и сложное, срабатывает принцип «на ловца и зверь бежит», находятся нужные люди и факты, как пазы, выстраиваются в картину. Но это, видно, не тот случай.

Инга представила лицо Балоцкого, когда она объявит ему, что над статьей нужно работать еще как минимум пару недель. Тогда, может быть, и удастся докопаться до истины. Нет, это, конечно, слишком. К этому времени, если и не забудут окончательно о трагедии в «Октябре», то, во всяком случае, гораздо больше, чем исчезнувшая без следа несколько недель назад гремучая змея, читателей будут интересовать свежие события, вынесенные на первые страницы газет.

Таинственный обладатель красивого голоса перезвонил ближе к вечеру.

— Алло? Это Инга Иволгина?

Низкий красивый голос показался Инге знакомым.

— Да.

— Вы все еще хотите со мной встретиться?

Теперь голос звучал как-то насмешливо.

— Простите… я… — все еще не узнала Инга. — Ну конечно! — Это Адонис?

— Он самый! — ответил Адонис снова насмешливо, и как-то эта игривость не сочеталась с мрачновато-таинственным обликом экстрасенса.

— Я сейчас подъеду, — обрадовалась Инга.

— Подождите… — остановил ее Адонис, и теперь в его глоссе звучало беспокойство. — Давайте встретимся где-нибудь на нейтральной территории.

— Хорошо… — удивилась Инга и назвала первое кафе, которое пришло ей в голову. «Южное небо» подойдет?

— Отлично! Сегодня в восемь.

Адонис положил трубку.

«Его убил Одинокий Лот…»

Почему-то память, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивала слова последовательницы Аникшина. Интересно, что она имела в виду. В любом случае, разгадка уже близко…

Сегодня вечером… Инга нахмурилась, вспомнив, как еще совсем недавно предвкушала незабываемый вечер с Максом.

Значит, опять придется отложить.

Инга остановилась на несколько секунд, удерживая короткое «Макс» в телефонной книжке мобильника, прежде чем нажать кнопку вызова.

— Уже освободилась? — обрадовался Макс.

— Нет… — Инга подавилась словами. — Сегодня вечером опять не получится…

— Очень жаль… — в голосе Макса звучало искреннее сожаление и… холод.

— Ну пока.

— Пока.

Ну вот и все. Инга с ненавистью посмотрела на принтер, со свистом выпускающий из пасти свежеотпечатанные листы только что законченной статьи.

Можно было бы и не встречаться с Адонисом. Вряд ли теперь удастся узнать всю правду, даже если помощник Чурилова что-то знает, а в том, что он что-то знает, Инга не сомневалась. Но следует ли из этого, что он расскажет то, что скрывал до сих пор? И почему теперь он вдруг сам решил поговорить с ней? В любом случае, узнать это можно только одним способом…

Инга посмотрела на часы внизу экрана монитора. 18.00. Балоцкий у Светки в больнице. Значит, еженедельной планерки не будет. Два часа до разгадки.

«В конце- концов у нас с Максом еще много времени впереди», — решила Инга. С прошлого вторника она думала только о загадочно исчезнувшей гремучей змее, и теперь ей хотелось поскорее расставить все по местам.

29

Мужчина в черном с длинными темными волосами, собранными в хвост, слушал джаз. Блондинка за соседним столиком гипнотизировала его взглядом и пускала сизый дым, изящно стряхивая пепел на изогнутое стекло.

Они бы хорошо смотрелись вместе.

Он — с точеным профилем в черном плаще, черном же свитере с горлом, и джинсы того же цвета.

Она — в черном, чем-то полупрозрачном поверх черного же бюстгальтера и в черных брюках в обтяжку.

Он смотрел сквозь нее, сквозь сизый дым…

Регтайм. Настоящая магия.

Инга в нее не вписывалась. Волосы цвета вишни спорят с апельсиновой кофточкой, позаимствованной утром у младшей сестры. Настоящий фруктовый бриз.

Брюнет медленно повернулся к Инге, как будто угадал, что она вошла, улыбнулся одними только уголками восточных глаз.

— Здравствуйте, Адонис.

Мужчина поцеловал руку Инги.

— Здравствуйте, прекраснейшая из женщин.

«Прекраснейшая из женщин»!.. Наверное, у посвященных такая мода — высокопарно выражаться.

Инга отодвинула стул.

— Немного вина? — сразу, без предисловия предложил Адонис.

— Если только немного, — согласилась Инга.

— Может быть, салат или пиццу?

— Нет, спасибо.

Инге не терпелось узнать, зачем пригласил ее Адонис.

Не для того же, в самом деле, чтобы выпить по бокалу вина.

Адонис рассмеялся и отошел к стойке бара.

Совершенно непредсказуемый человек. Человек ли он вообще? Бред! Обычный шизофреник, но, надо признать, весьма обаятельный. Интересно, что он готов рассказать? Всё ли он расскажет из того, что знает об этом.

Пожалуй, с вином, действительно, разговор пойдет лучше.

Адонис вернулся с двумя бокалами, в которых горела красная жидкость.

«Как кровь», — подумала Инга.

Бокал с красной жидкостью очень подходил к облику Адониса. Граф Калиостро, Дракула, Дэвид Коперфильд… На кого он похож больше?

— За сегодняшний вечер, — Адонис многозначительно улыбнулся. И тост многообещающий…

В воздухе, наполненном джазом, прозвенел стеклянный поцелуй.

— За сегодняшний вечер, — Инга вернула улыбку.

В самом деле, интересно, что принесет сегодняшний вечер?

Разгадку тайны? Конечно, не романтическое же приключение с помощником мага… в каком там поколении? Хотя было бы забавно…

Адонис молчал, смакуя вино.

Инга тоже медленно потягивала вино и ждала…

— Неплохое вино, — произнес, наконец, Адонис с задумчивым видом, как будто забыл, для чего пригласил девушку.

— Приятное, — согласилась Инга.

— Мне нравится это кафе.

— Мне тоже.

Что за игру он ведет?

— Единственный недостаток этого кафе — здесь мясо не кладут разве что в мороженное.

— Вы вегетарианец?

— Десять лет не ем мяса, — насмешливо просиял белоснежными зубами Адонис.

Ингу это совершенно не удивило. Вполне в духе посвященных, а также тех, кто достиг… какой-то там ступени развития.

— Вам нравится джаз?

Адонис, явно, не спешил раскрывать карты.

— Да… Вы что-то хотели мне рассказать?

Так можно говорить ни о чем до бесконечности.

— Вы торопитесь?

В глазах Адониса, в вине поблескивали насмешливые огоньки.

— Нет…

— Я тоже никуда не спешу, — Насмешливые огоньки рассыпались в воздухе блестками. — У нас впереди целый вечер. — Адонис немного понизил голос.

Инга послала Адонису ничего не значащую улыбку вежливости.

Блондинка за соседним столом смотрела сквозь них обоих, продолжала пускать кольцами облака.

— Вы ведь хотели поговорить со мной об Аникшине? — не сдавалась Инга.

— Верно… Еще вина?

Инга и не заметила, как опустел ее бокал.

— Нет, Адонис, спасибо.

Адонис снова отошел к стойке, и вернулся с бутылкой вина.

Наполнил свой бокал красной жидкостью.

— За вас, Инга, — вино, завораживая, плескалось в стекле.

Инга улыбнулась красному океану, заключенному в стеклянную ложбину, улыбке Адониса по ту сторону океана.

— А вас, действительно, зовут Адонис?

— Скажу, если составите мне компанию.

Два зеленых солнца насмешливо засверкали над океаном. Два солнца играли, смеялись, завораживали.

От взгляда Адониса Инга ощутила вдруг прилив безудержного веселья.

— Не люблю пить один… — заискрились еще ярче два зеленых солнца.

Инга подвинула почти пустой бокал Адонису.

— Хватит!.. — красный океан грозил выйти из стеклянных берегов.

— Хорошо… За вас, Инга! — повторил тост Адонис.

Еще один стеклянный поцелуй. Столкнувшись, два океана расплескали на стол несколько красных капель.

— Так вас на самом деле зовут Адонис? — переспросила Инга.

— Это имя я получил при втором рождении.

— Понятно…

Что-то в этом роде девушка и ожидала услышать. Сумасшедший. Конечно, сумасшедший. Но очень обаятельный сумасшедший.

Не понятно, зачем он назначил это странное свидание.

— Вы тоже считаете, что Аникшин умер от энергетического удара?

— Не думаю, — произнес Адонис серьезно, даже задумчиво, но со дна зеленых глаз фейерверком взметнулись насмешливые искорки, растворились в космических звуках саксофона.

— А Повсекакий Меркулов, правда, вас ненавидит?

Взгляд Адониса стал бесстрастно-серьезным.

— Ненависть и зависть — родные сестры.

Значит, помощник мага в третьем, да, в третьем поколении считает, что Повсекакий Меркулов ему завидует.

Этот человек очень завистлив. Он ненавидит папу, ненавидит Адониса. И Аникшина он тоже ненавидел.

Инга вытащила из сумочки блокнот, открыла его. Приготовилась записывать. Глупо, должно быть, смотрится. Нужно было или сразу положить его на столик, или вынуть, когда, действительно, будет что записывать. Девушка сосредоточенно сдвинула брови.

Адонис оставался невозмутимым и трезвым.

Наверное, алкоголь на него не действует, как яды на Аникшина, если не подлить в бокал змеиный яд, а вот кое-кто, кажется, напрочь утратил свою феноменальную способность не пьянеть. Или просто надо было закусывать.

Адонис остался безучастным к маневрам Инги.

— … вы знаете, кто убил Аникшина?

Капли вина на столе как капельки крови.

Адонис кивнул.

Инга погрузилась взглядом, ожидающим ответа, в два зеленых океана.

— Его убила змея.

— Снайк? — иносказательность странного собеседника начинала раздражать Ингу. — Вы ведь ее искали в «Дилижансе»? Это Снайк убила его?

Адонис быстро отвел глаза.

Она убила его, потому что он любит меня!!!

— Но — почему?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос.

Она убила его, потому что он любит меня!!!

— Еще немного крови? — наклонился к Инге мужчина в черном.

— Что?

Инга поняла, что ослышалась. Как-то странно ослышалась.

— Я спросил, еще немного вина? — на лице Адониса снова возникла блуждающая, неуловимая, как у Чеширского кота, улыбка.

Казалось, будто Адонис пришел сюда не для того, чтобы о чем-то рассказывать, а чтобы узнать что-то от Инги самому. Вот только что?

— Еще немного, — услышала Инга свой голос откуда-то со стороны, как эхо, повторивший интонации Адониса.

— Вы любите лилии?

Красное вино похоже на огонь.

— Лилии?.. За вас, Адонис.

Еще один стеклянный поцелуй.

— Цветок-огонь цветет ночью, на перекрестках дорог, он похож на лилию, но больше — на огонь. Ты можешь стать одной из нас.

Облака- всего лишь кольца дыма. Их разогнал Чурилов, и теперь по безоблачному небу плывут мыльные пузыри. Первый лопнул со смехом Чаркова, внутри второго, улыбаясь, проплыло мимо лицо Адониса.

— А вы, правда, ясновидящий, Адонис?

Адонис неопределенно усмехнулся.

— А почему вы в этом сомневаетесь?

— Ну не знаю… это все равно, что если бы мы жили в двухмерном пространстве, то не верили бы, что существует трехмерный мир. Или, если бы мы жили в одномерном мире — не знаю, может ли быть такое — тогда трудно было бы представить, что можно передвигаться не только по прямой.

От выпитого вина Ингу потянуло на философские рассуждения.

Адонис слушал и неопределенно усмехался.

Интересно, как он занимается любовью? Инга представила вдруг себя в постели с Адонисом и тотчас же помотала головой, чтобы отогнать предательские видения. Какой-то гипноз!

— Я хочу сказать, можете ли вы предсказывать будущее? — повторила Инга свой вопрос другими словами.

Адонис медленно поворачивал в длинных изящных пальцах бокал («Руки музыканта!» — отметила Инга про себя), будто обдумывая ответ.

— Арина сказала мне, — Инга глупо улыбнулась, — что я поеду в жаркую страну и стану принцессой.

Нет, не надо было пить столько вина.

Интересно, что хочет узнать от нее Адонис.

— А разве сейчас вы не принцесса?

Во взгляде Адониса сквозь туман ударившего в голову алкоголя Инга прочитала искренний, пугающий интерес. Помощник Чурилова словно пытался заглянуть ей в душу.

— Адонис, зачем вы мне позвонили? — слова, как застывший хрусталь, скатившийся в пропасть.

Мужчина в черном рассмеялся.

— Если ты думаешь, что…

— Я ничего не думаю.

— Женщины меня не интересуют, — в голосе помощника мага дрожали дразнящие нотки. — Есть множество вещей, гораздо более захватывающих, чем секс.

Помощник мага наклонил голову ближе к Инге и взял ее руку в свою, повернул ладонью вверх.

— Вы случайно не играете ни на каком музыкальном инструменте? — не удержалась Инга от вопроса.

— На контрабасе… — неожиданно смутился Адонис, и это ему очень шло. — У тебя будут две большие любви, — продолжал он изучать руку Инги. И… — брови Адониса поползли вверх, — ты станешь известной. — Инга почувствовала легкое, как дуновение ветерка, прикосновение музыкальных пальцев мужчины, он провел по заметному возвышению у основания указательного пальца. — Видишь, холм Юпитера чрезмерно развит, а на его вершине, вот, смотри, — треугольник.

Инга наклонилась ближе к Адонису. Действительно, были и холм, и треугольник, вот только значит ли это что-нибудь?

Еще одно пророчество, которое невозможно проверить. По крайней мере, до того, как оно сбудется. Если сбудется, конечно… А если это произойдет, то когда?

Инга собралась было спросить об этом Адониса, но в двери кафе-бара как раз ввалилась шумная компания. Прямо на Ингу смотрели потускневшие вдруг глаза Макса. За руку он держал какую-то девицу — хорошенькую брюнетку лет семнадцати. Ладонь Инги все еще была во власти пальцев Адониса.

— Как-то здесь сегодня скучно, — громко объявил Макс. — Пойдемте лучше в казино!

И не смотря на протесты кого-то из тех людей, незнакомых Инге, которые пришли вместе с ним в «Южное небо», Макс потащил девушку к выходу.

— Он вернется, — успокоил Адонис и загадочно улыбнулся. — Когда бессмертные получат избавление.

… Инга шла по улице и не видела лица. Только одно — пухлое, женское, с правильными — до невыразительности — чертами лица, почему-то испугавшее ее.

Навстречу Инге (и не замечая ее) шла невысокая незнакомка лет тридцати. Сознание выхватило ярко обесцвеченные волосы, ярко-красные губы, глянцевую кожу. Как ожившая Мэрилин Монро. Только незнакомка не была красивой.

Электрическим разрядом образ блондинки намертво вошел в память Инги, и незнакомку унес поток всемирного движения.

Это все равно, что стоять над пропастью — до головокруженья. Зажмуриться, сорваться вниз. И — не разбиться. Белой птицей устремиться к призрачным, как отраженья, перистым облакам. Увидеть небоскребы, мосты, лица. Это уже другая эра, мега-мысли, мега- чувства, мега-сфера.

Макс и казино — раньше казалось Инге, несовместимые понятия. Теперь оказалось: отчего же? Очень даже…

Воображение красочно рисовало ей, как Макс ставит на «семерку»… или на «девятку» — не важно! — , а хорошенькая (даже очень, этого нельзя не признать, и они так хорошо смотрятся вместе!) брюнетка что-то шепчет ему на ухо и смеется, смеется…

Инга почувствовала, как щеки ее обжигают слезы, смывают тушь, прокладывая грязные бороздки.

— Девушка, вам такси не нужно?

Шофер открыл изнутри переднюю дверцу.

— Да, — рассеянно плюхнулась Инга рядом с водителем, назвала адрес.

Тушь разъедала глаза.

Конечно, укоряла себя Инга, Макс — романтик. Ему нужны новые ощущения. А она, наверное, слишком рано постарела душой. Вот и не удивительно, что теперь на ее месте в «драконе» сидит другая, для которой Макс важнее всех змей на свете.

«Когда бессмертные получат избавление»… Значит, никогда. Ведь Аникшин умер, не закончив рукопись.

Двери открыла Ксюша.

— Нет, хороших мужчин, конечно, тоже много, но мне попадаются одни негодяи, — услышала Инга с порога голос Инночки. Инга даже на секунду забыла, как беспросветно у нее на душе, и почти весело улыбнулась.

— Ты не поверишь, Инночке все-таки удалось вытащить маму в спортзал, — заговорщицким полушепотом поделилась Ксюша новостью.

— Инга, это ты?

Надо же, голос мамы стал звучать как-то бодрее.

— Да, я.

Инга проскользнула в ванную. О, ужас! Хорошо, в коридоре темно, и Ксюша не заметила этих жутких разводов под глазами. Инга умылась холодной водой. Нет, выдумывать что-то нелепое в ответ на беспокойное «что случилось?», читать сожаление и сочувствие в глазах сестры и мамы, а потом еще выслушивать советы Инночки — это слишком для сегодняшнего дня.

— Инга! — позвала теперь уже Инночка.

Инга бодро вышла из ванной.

Ксюша сидела по подлокотнике кресла, облокотившись на мамино плечо, и слушала ее со снисходительной улыбкой.

— …Что меня удивило, были женщины и старше меня. Я думала, туда ходит только молодежь. Да еще и упражнения делали не хуже девчонок. А я, конечно, чувствовала себя медведем!..

— Первый раз все так себя чувствуют, — ободрила Инночка. — Дальше будет лучше.

— Не знаю. Посмотрим… Сразу все мышцы болят.

— Это с непривычки… Инга… — тон гостьи стал нравоучительным. — Эта твоя змеиная кожа…

— Ну, она не то, чтобы моя…

Все, кроме гостьи, засмеялись.

— Мне пришлось ее сжечь…

— Да?!

Да уж, с Инночкой не соскучишься. Она способна любого, а вернее, любую заставить забыть о неурядицах в личной жизни.

— Думаю, супруге Чаркова не очень понравится, если одна из его змей вдруг превратится в красавицу.

— Чарков? Кто это? — нахмурилась Инночка. — Хозяин змеи?

— Хозяин.

— Он нехороший человек, — категорично заявила гостья.

— Вы его знаете?

— Нет, но так сказал Костомаров.

— Костомаров его знает?

— Ему не надо кого-то знать, чтобы… Он чувствует энергетику каждой вещи. Когда он взял в руки змеиную кожу, сразу сказал, что к ней прикасался убийца.

— Я и вы к ней тоже прикасались, — встала Инга на защиту Чаркова.

— Нет, он не так сказал… Я не помню точно, но смысл был такой, что кожа этой змеи пропитана духом смерти. Он говорил о человеке, который постоянно к ней прикасался. Костомаров никогда не ошибается. Если он что-то говорит, значит, это так и есть. Он… особенный, не такой, как мы. — (Это Инга слышала как минимум тысячу раз). — Он не ест мяса десять лет….

«Десять лет не ем мяса».

… Он аскетичен во всем, он выше низменных плотских желаний.

«Есть множество вещей, гораздо более захватывающих, чем секс».

Инга уже знала, о ком говорит гостья.

— А как он выглядит? Сколько ему лет?

— Тридцать четыре. Красивый брюнет, но дело не в этом…

Прежде, чем преданная ученица Костомарова пустилась в пространные описания духовных совершенств своего гуру, Инга успела вставить еще несколько вопросов.

— Высокий? Стройный?

— Да.

Это он!

— У него прямые волосы до плеч…

— Да, — удивилась гостья.

— Как его зовут?

Даже на этот, казалось бы, элементарный вопрос, последовательница Костомарова не могла дать определенный ответ.

— Константин — его настоящее имя. Но, — Инночка понизила голос, — нельзя всем подряд открывать свое имя. Мало ли… Если, к примеру, наговор какой. Раньше ведь люди специально скрывали имена, чтобы никто не мог навести на них порчу. У Костомарова несколько имен — Михаил. Порфирий… и еще… еще какое-то необычное имя.

Инночка сморщила лоб, но вспомнить не смогла.

— Адонис, — подсказала Инга.

Инга сосредоточенно смотрела в экран монитора. Открыла первый попавшийся файл и тщетно делал вид, что очень, очень занята.

Не скажешь же младшей сестренке: «Уходи. Я хочу остаться одна и плакать в подушку».

— Знаешь, там очень мило. Какие-то баобабы, аквариум с золотыми рыбками. Я сказала, что мне нужны фотографии для портфолио, — щебетала Ксюша.

Ты можешь стать одной из нас.

Так значит, Константин Костомаров.

Звучит, конечно, не так романтично, как Адонис.

Это имя я получил при втором рождении.

Странный, если не сказать сумасшедший.

— Он сказал, что сделает из меня красавицу. Очень мило, правда?

Инга кисло улыбнулась.

— В общем, я спросила, когда мне можно прийти, а он сказал: «У меня очень ревнивая жена. Ты можешь прийти в два?» Я ответила «да». А потом… ты не представляешь…

Как-то здесь сегодня скучно. Пойдемте лучше в казино.

— Ты слушаешь меня?

Цветок-огонь цветет ночью, на перекрестках дорог, он похож на лилию, но больше — на огонь

— Да, — отозвалась Инга.

— Потом ему позвонили… Он вышел в коридор. Думал, я его не слышу. Я ничего бы и не услышала, если бы не задалась этой целью. Он говорил очень тихо, но я подошла к самой двери. Сделала вид, что рассматриваю фотографии на стенах. И знаешь, что я услышала? Он сказал: «Сожги змею». Это Чарков убил Аникшина.

Всю ночь Инга не могла уснуть, хотя обычно от вина на нее нападала непреодолимая сонливость. Но только не тогда, когда душат слезы обиды и разочарования.

От слез и алкоголя разболелась голова. Мигрень и бессонница — расплата за самонадеянность. Конечно, можно было бы все объяснить Максу. Ведь еще недавно он казался таким нежным и страстным, когда приехал к ней в гостиницу, не мог дождаться, когда она вернется из короткой командировки. Инга попыталась задушить подступившие слезы подушкой. Нет, надо быть сильной, тем более, если сама во всем виновата. К тому же, Инга улыбнулась сквозь слезы, вспомнив предсказание Арины, стоит ли так убиваться из-за неверного врача, если скоро у ее ног будет принц из жаркой страны?

Инга снова разрыдалась, напрасно уговаривая себя проявить немного гордости. Но ведь Макс тогда, в гостинице, казался таким искренним. Или… он и был искренним. Сначала с ней, теперь — с другой. Да, ведь Макс не возражал, когда она, самоуверенная идиотка, отправила его знакомиться с этой маньячкой Мариной! А теперь вот еще эта!

Интересно, когда это у них началось? Сегодня? Вчера? Неделю назад? А она так была увлечена поиском следа пропавший змеи, что ничего вокруг не замечала.

Инга удивлялась сама себе, негодовала сама на себя. Надо же, а ведь она всегда гордилась тем, что «никогда не переживает из-за этих мужиков». Во всяком случае, с тех пор, как окончила начальную школу и бесповоротно разлюбила соседа по парте, отличника и зануду, который и не подозревал о ее любви.

Нет, она не позволит растоптать себя, как мама. Тем более, что у нее нет такой подруги, как Инночка.

«Он вернется, когда бессмертные получат Избавление…» Но откуда Адонис знает о Долине Скал?

Инга закрыла глаза, и воображение нарисовало ей бесконечную пустыню и скалы.

— Эрнист! Эрнист! — умоляли со всех сторон бессмертные и слепцы. Инга почти отчетливо услышала многотысячный хор голосов.

Помотав головой, чтобы прогнать видения — мрачную Долину Скал и, что еще хуже, Макса с ненавистной семнадцатилетней брюнеткой в полумраке казино, Инга встала, включила свет. Достала из сумки розовую книжицу с двумя женскими профилями и губной помадой на глянцевой обложке. И название как будто написано этой самой — терракотовой — помадой — «Тень Элизабет». Гораздо приятнее бродить с авантюристкой Анной по Парижу, чем представлять в темноте мрачные картины.

Анна-Элизабет, между тем, чувствовала себя гораздо лучше, чем Инга.

На Монмартре Анна-Элизабет познакомилась с Жанной, эмигранткой из России, которая рассказала ей кое-что о привычках Люка Дюранта.

Миллионер любил проводить деловые переговоры на собственной яхте со свечами и шампанским. Пока деловые партнеры непроизвольно любовались открывавшимися видами, пресыщенный парижскими красотами Люк мог целиком и полностью сосредоточиться на бизнесе.

Побродив немного по Монмартру, Анна-Элизабет едет на пристань у Эйфелевой башни и покупает билет на речной кораблик. А в это время настоящая Элизабет и Артур, которые, оказывается, давно любят друг друга, несутся по парижским тоннелям в сторону немецкой границы, прихватив с собой контрольный пакет акций семейной корпорации Дюрантов.

Анна почему-то представлялась Инге похожей на первую жену Чаркова. Это уже становится навязчивой идеей, если все мысли вот уже столько дней сводятся к одному и тому же.

События в романе Анны Перл развивались стремительно.

Не смотря на явные оплошности Анны, миллионер напрочь не замечает, что ему подсунули фальшивую жену. Более того, не проявляет к ней ровным счетом никакого интереса. А в финале «тень Элизабет» застает Люка Дюранта с мужчиной. Любовником миллионера оказывается Артур.

«Женщины меня не интересуют», — вспомнила Инга почему-то слова Адониса, и теперь неожиданно они приобрели другое значение.

«У Адониса есть двойник», — решила Инга, засыпая уже под утро.

На грани сна и яви образы уводили в Долину Скал. Адонис ищет кого-то в «Дилижансе», но это не Адонис. Он ищет свою тень. Тень Элизабет. След гремучей змеи ведет в Долину Теней.

Среда

30

Утром Инга обнаружила, что с вечера забыла завести будильник. Хорошо, младшая сестра проснулась вовремя и гремела, плескалась, напевала в ванной. Книжка в розовой обложке, раскрытая, валялась на полу.

Ни — о - чем — не — думать.

Странно болела голова. Но какое может быть похмелье от трех, да, кажется, трех бокалов вина?

Макс!

Воспоминание о случившемся вызвало у Инги новый приступ мигрени.

Ни — о - чем — не думать.

Инге пришлось собрать всю силу воли, чтобы вытащить себя из-под одеяла.

По пути в ванную Инга умудрилась налететь на журнальный столик, перевернуть открытую сумку. Любимая персиковая помада сломалась при падении, визитки и обрывки бумажных листков с телефонами рассыпались по полу. Утро, явно, начиналось с левой ноги.

Анна Перл. Интересно, кто она по национальности? Инга подняла «Тень Элизабет». Тени, всюду тени… Так недолго сойти с ума. Переводчика нет, значит русская. «Perles» по-французски «жемчуг». Хотя, какая разница…

Сюжет, конечно, не имеет ничего общего с жизнью, как и большинство книжек в глянцевых розовых обложках, но занятный. Проглотив такую, как удав кролика, подумаешь «что за чушь?», а при случае увидев «Анна Перл» на такой же розовой обложке, снова купишь, и снова будешь плеваться.

В ванной из зеркала на Ингу смотрела заспанная девушка с несчастным выражением лица и растрепанными засаленными волосами. Нужно было с вечера вымыть голову. Девушка с засаленными волосами показала из зеркала Инге язык.

Ни — о чем — не — думать.

Инга с ненавистью смотрела, как красноватая мыльная пена стекает с волос.

Ни о чем не думать не получалось.

Облака дыма и космические трубные звуки саксофона навязчиво всплывали из глубин подсознания.

Ты можешь стать одной из нас.

У Адониса есть тень.

Так вот, что хотел узнать Адонис. Был ли его двойник в «Дилижансе»?

— Во что ты превратила мою кофту?

На апельсиновой кофте, прямо на груди, вино, как запекшаяся капля крови.

— Не будь занудой… — поморщилась Инга.

— Лучше быть занудой, чем неряхой, — возразила Ксюша. — Зануда — это, между прочим, собранный, аккуратный и пунктуальный человек, который и от других требует этих же качеств. А вот неряхи, те, наоборот, мало того, что сами сидят в куче хлама, так и другим из-за них приходится смотреть на этот бардак.

Брезгливо отвернув носик от кучи хлама, младшая сестра вышла из комнаты.

Хаос. Полный хаос. Кто бы мог подумать, что к таким катастрофическим последствиям могут привести несколько бокалов вина.

10. 10. Можно загадать желание. К черту суеверия! Ненормированный рабочий день он на то и ненормированный, что, проработав до позднего вечера имеешь полное право наутро чуть- чуть задержаться. Особенно, если в один миг разрушена жизнь из-за проклятой статьи.

Во всем виноват Адонис. И Балоцкий. И…

Поддавшись мстительному чувству, Инга завернула по дороге в редакцию в большой книжный магазин, в котором дней десять назад покупала Анну Перл.

Направилась к знакомой полке.

Ни «Тени Элизабет», ни других книг Анны Перл на ней не было.

— Вы, наверное, что-то конкретное ищете? — с любезной улыбкой обратилась к Инге женщина с аккуратно собранными сзади темными волосами и бейджиком на груди.

— У вас есть что-нибудь Анны Перл, кроме «Тени Элизабет»?

Женщина наморщила высокий лоб.

Улыбнулась:

— Сейчас посмотрим по компьютеру. Оль, не помнишь… Анна Перл. У нас было что-нибудь?

— Вроде бы, нет. А что она написала? Тень… — женщина повернулась к Инге.

— «Тень Элизабет».

— Нет. И никогда не было, — категорично помотала белокурой головой девушка за компьютером.

— Но как же… Я точно помню, что покупала в вашем магазине…

— Нет, девушка, у нас точно ничего не было этого автора, — уверенно возразила блондинка.

Теперь Инга уже не сомневалась — весь мир ополчился против нее. Кажется, это называется синдром неудачницы, и даже, как утверждают психологи, с этим можно как-то бороться. Но как и, главное, зачем?

След гремучей змеи, ужалившей Аникшина, теперь, наверное, никому не удастся отыскать. И с чего это ей, мега-звезде «Криминальной хроники» вдруг пришло в голову, что именно она раскопает всю правду о загадочной смерти Аникшина. Да и кому теперь это нужно? Тем более, если истина эта скрыта где-то в Долине Скал.

Его убил Одинокий Лот.

Его убила змея.

Его убил Меркулов.

Гюрза его и убила его.

Это Чарков убил Аникшина.

Недовольно покосившись на таблички «Лифт не работает», Инга поднялась на третий этаж. Скорее всего, лифты не работали и вчера, но вчера это не имело значения, тем более, что Инга никогда ими и не пользовалась. На третий этаж проще подняться пешком. Но именно сегодня хотелось на лифте.

В редакции пахло кофе и сигаретами, и даже этот привычный редакционный запах тоже почему-то раздражал.

«Зачем бросать курить, если все равно вдыхаешь никотин?»

Нагло восставшая мысль заставила ощупать карманы, в которых не оказалось сигарет.

Буркнув «привет» Тане и Новикову, Инга поплелась к компьютеру.

Таня не курит, а с Новиковым разговаривать не хотелось.

Будешь потом в неоплатном долгу из-за одной паршивой сигареты.

И книги, как назло, не оказалось в магазине.

Просто мистика какая-то! Хотя никакой мистики. Просто весь мир сговорился против нее. Вот и все.

— Тут тебе кое-что принесли… — с ехидной ухмылочкой, низводившей на нет таинственный вид, Новиков вручил Инге большой конверт. — Заказное.

На письме, адресованном «И. Иволгиной» не было обратного адреса. Только три таинственных буквы: «С. Л. Е.».

Напевая что-то под нос, Новиков нырнул в Интернет.

С. Л. Е. Наверняка, чья-то глупая шутка? Инга подозрительно покосилась на Новикова и решила, что, пожалуй, он вполне может быть к ней причастен — уж очень подозрительный у него вид.

Ингу как будто обожгло изнутри, когда она пробежала глазами по первым строчкам, напечатанным крупным курсивом:

«Эрнист бродил по Долине Скал и боялся встретиться с кем-нибудь лицом к лицу…»

— Ну и что там? — оторвалась от компьютерной игры Таня и, заглянув Инге через плечо, пожала плечами:

— Записки какого-то сумасшедшего…

Эрнист бродил по Долине Скал и боялся встретиться с кем-нибудь лицом к лицу. Он очень устал, как будто весь груз тысячелетий неожиданно обрушился на его плечи.

Как мог Одинокий Лот так поступать с ним, негодовал Эрнист и не заметил, как — уже в который раз с восхода солнца — оказался у Скалы Пророчеств.

Эрнист в изнеможении опустился на песок. Нет, Одинокий Лот желал ему блага… И обрек на вечную пытку. Противоречия, доселе незнакомые Вечно Юному, раздирали его голову изнутри.

Где бы он ни появился, всюду его преследуют голоса, молящие об Избавлении. А он, счастливейший из бессмертных, которому чудом удалось миновать сиреневый лес, ничем не мог помочь им.

Вечно Юный с ненавистью посмотрел на Скалу Пророчеств. Это жгучее чувство, проникающее в недра души раскаленной лавой, ранее было незнакомо Эрнисту.

— Эрнист, Эрнист!… Избавление так близко, а ты не хочешь спасти нас!.. — снова услышал Вечно Юный голоса Многоликого Януса.

Они ищут его повсюду, чтобы найти и снова молить о спасении. О, нестерпимая пытка!

Нужно поскорее скрыться от всевидящего ока Многоликого Януса. Но куда?

Эрнист в отчаянии оглядывался вокруг. Они отыщут его за любой из скал!

Если только!..

— Эрнист!! Эрнист!! — все ближе раздавались голоса Многоликого Януса. Они окружали Вечно Юного со всех сторон.

Цепляясь за выступы скалы, Эрнист быстро поднимался к ее вершине.

— Эрнист!!! Эрнист!!!

Многоликий Янус уже в Долине Скал, и Эхо подхватило его голоса.

Эрнист стал карабкаться быстрее. Его охватило отчаяние…

— А если в самом страшном отчаянии прыгнуть с вершины Скалы Пророчеств… — вспомнил Эрнист то, что когда-то говорил ему Одинокий Лот.

«Осталось каких-нибудь несколько выступов, и я спасен», подбадривал себя Эрнист. Если бы когда-нибудь кто-нибудь из бессмертных, пусть даже и Одинокий Лот, сказал, что он посмеет, он никогда бы не поверил.

Камни сыпались под ногами, а голоса Многоликого Януса становились все громче, громче…

Самым страшным было бы скатиться сейчас вниз к его ногам. Многоликий Янус не знает пощады. Сначала растопчет. Будет больно, очень больно. А потом, когда пройдет эта боль, наступит другая — еще сильнее: видящие и невидящие — тысячи глаз Многоликого Януса будут умолять об Избавлении.

О, если бы это только зависело от него, Эрниста!…

Эрнист сделал еще одно усилие и оказался на вершине Скалы Пророчеств.

Он поднял глаза и встретился лицом к лицу с Одиноким Лотом.

— Лот? — от удивления Эрнист забыл на мгновение, для чего взобрался на Скалу Пророчеств. — Как ты здесь оказался? Я хотел сказать…

— Ты сказал именно то, что хотел сказать, — грустно улыбнулся Одинокий Лот. — Да, Эрнист, я стал Слепцом. Хуже того, я живу в огне, И ЭТОГО НЕЛЬЗЯ ИЗМЕНИТЬ.

— Можно, Лот, можно, — с жаром возразил Эрнист. — Если бы я только мог войти в сиреневый лес!

— Это слишком, слишком большая жертва, Эрнист.

Вечно Юному показалось, что он видит в глазах пророка раскаленную лаву.

— Ты лишил всех нас надежды на Избавление, Лот, но я покажу бессмертным и Слепцам другой путь к Избавлению.

В некогда чистом взгляде Эрниста засверкали мстительные огоньки.

— О, Эрнист, — Одинокий Лот с тоской смотрел в пустоту, пылающую в огне. Избавиться от бессмертия и обрести Избавление — увы — не одно и то же… Что с тобой стало, Вечно Юный?

— И это ты говоришь, Лот? — Эрнист не мог сдержать негодования.

Он и сам не понимал, как мог он, пребывавший в умиротворенном состоянии тысячелетия, вдруг измениться почти мгновенно, воспылать ненавистью к своему гуру, испытывать страх перед Многоликим Янусом.

— Послушай, Эрнист, послушай. Посмотри на меня.

Невидящие глаза Одинокого Лота были полны невыразимой муки. — Ты приведешь бессмертных и Слепцов в пылающую бездну. Вот куда ты их приведешь. Не веришь мне? Шагни с высоты!

Страдающий взгляд Одинокого Лота вдруг наполнился решимостью.

Эрнист медленно подошел к краю скалы.

На вечно безоблачном небе сияло солнце, переливаясь всеми оттенками желтого, голубого и фиолетового, отчего на скалах играли разноцветные блики.

«Больше я никогда не увижу ни солнце, ни скалы».

«Больше ты никогда не увидишь ни солнце, ни скалы», — будто прочитал мысли Вечно Юного Одинокий Лот.

Эрнист отступил от края скалы и сел рядом с Одиноким Лотом.

Одинокий Лот обнял за плечи Вечно Юного.

— Там нет Избавления, Эрнис. Только раскаленная лава.

— Я итак как в раскаленной лаве, Лот. Где бы я ни оказался, всюду за мной следует Многоликий Янус. Ты ведь сам мне рассказывал, Лот, что Мун, когда был мудрейшим из бессмертных, говорил, что если в самом страшном отчаянии шагнуть с вершины Скалы Пророчеств, то можно победить бессмертие и обрести Избавление. — Эрнист снова приблизился к краю Скалы. — Но Мун ничего не говорил о раскаленной лаве…

— Верно, Эрнист. Мун никогда не говорил о раскаленной лаве, — согласился пророк.

— Но почему же тогда…

Эрнист не мог подобрать нужных слов.

— Ты хочешь спросить, Вечно Юный, почему я шагнул с вершины Скалы Пророчеств в глубоком отчаянии, но так и не сбросил оковы бессмертия.

— Да, Лот! Ведь если ты заставил меня дать эту страшную клятву… если ты согласен принести в жертву Избавление, значит, твое отчаяние было безмерно велико.

— Энист, Эрнист, кто из нас знает, где она, грань отчаяния? Ведь даже когда иссякают последние силы, остается надежда.

— … И есть только один путь к Избавлению, — с отчаянием в голосе воскликнул Эрнист и с тоской оборотился к начертанным кровью письменам. — «Слепец укажет путь слепцам, но только зрячий увидит его. Когда Вечно Юный станет Тенью, бессмертные обретут Избавление».

— Если Пророчеству суждено сбыться, оно сбудется, Эрнист, хотим мы того или нет, — голос Одинокого Лота как будто бы снова обрел утраченную умиротворенность. — А теперь, помоги-ка мне, Эрнист, спуститься вниз.

Когда Эрнист и Одинокий Лот, наконец, достигли подножия скалы, их обступил Многоликий Янус.

— Эрнист, Эрнист, — укоряли тысячи голосов. — Мы так ждали Великого Пророчества, а ты лишил нас Избавления.

С.Л.Е. Если поменять буквы местами, получится ЛЕС. Впрочем, зачем их менять местами?

Он вернется, когда бессмертные получат избавление.

Что связывает Адониса с этим таинственным Л.С.Е.?

Вздохнув, Инга вернулась в Долину Скал.

Казалось, у Многоликого Януса стало вдвое больше ликов, так громко, так требовательно и в то же время умоляюще звучали его голоса. И нигде, нигде от них не скрыться.

Разве что только в Лесу Прозрений.

Эта мысль все чаще, все навязчивее посещала Вечно Юного. Не находя покоя, Эрнист подолгу бродил, как в бреду, по Долине Скал и неизменно оказывался на одном и том же месте — у начала сиреневых зарослей.

Оставалось лишь переступить невидимую черту. В такие мгновения голоса Многоликого Януса заглушали даже душераздирающие крики Муна- Тени.

— Переступи черту! Переступи черту! — безумствовал, надеялся Многоликий Янус.

«Я открою тебе Истину, Эрнист. Раньше, чем о ней узнают все остальные. Но сначала поклянись мне, что никогда, никогда не войдешь в Лес Прозрений!» — неизменно останавливало Эрниста, как будто Одинокий Лот снова и снова срывал с его губ страшную клятву.

Там, где заканчивалась Долина Скал, там, где зыбучие пески превращались в хаос, голоса Многоликого Януса становились тише.

Спасаясь от Многоликого Януса, Эрнист все чаще оказывался на самом краю Пустыни, там, где начинался Хаос.

У самого края голоса Многоликого Януса были почти не слышны.

Даже самому безрассудному, Аксису, внушали ужас зыбучие пески, в которых можно было завязнуть навечно, а еще больше — завывания Муна — Тени.

И только Эрнист находил там, где кончаются пески, недолгое успокоение.

«Вот что стало бы со мной, не возьми Одинокий Лот с меня это страшное обещание», — думал Вечно Юный, содрогаясь от завываний Муна-Тени, пронзавших черный клубящийся Хаос.

Превозмогая ужас, Эрнист даже пытался заговорить с некогда мудрейшим из бессмертных Муном, но Мун-Тень отвечал только еще более неистовым воем.

Многоликий Янус содрогался от наполненных отчаянием и ужасом душераздирающих завываний, доносившихся из Хаоса, и с тревогой ждал, когда Эрнис с бесконечной усталостью и печалью в некогда ясном взгляде ступит на зыбкую твердь пустыни.

— А если Вечно Юный навсегда увязнет в зыбучих песках, — предостерегал остальных один из самых мудрых ликов Многоликого Януса Слепец Дин. — Тогда мы потеряем надежду на Избавление. Нет, мы не должны постоянно ходить по пятам за Вечно Юным.

С Дином согласился даже нетерпеливый Аксис.

Как будто снова вернулось то время, когда Одинокий Лот не погрузился еще в огненную бездну, когда они вдвоем, философ-пророк и его вечно юный ученик бродили по Долине Скал, бесконечно долго не чувствуя усталости, и только время от времени опускались на пески. Ярче солнца Долину Скал освещала Надежда.

И вот великое пророчество обещает Избавление. И что же?

Эрнист закрыл глаза и сокрушенно вздохнул.

— Не печалься, — Одинокий Лот сжал руку Эрниста.

— Я навсегда утратил покой, Лот, — покачал головой Эрнист. — Многоликий Янус уже не ходит за мной по пятам неотступно, но я чувствую его нетерпение, я чувствую, как он ненавидит меня за то, что я отнимаю у него Надежду.

— Невозможно отнять надежду, Эрнист, — на страдающих губах Одинокого Лота дрогнуло подобие улыбки. — Бессмертные и Слепцы жаждали Избавления, когда знали, что этот день где-то вдали. Но сейчас они упорствуют единственно потому, что ты отказываешься переступать черту. Но стоит тебе сказать, что когда солнце, единожды погаснув, снова озарит Долину Скал, ты войдешь в Лес Прозрений, поверь мне, бессмертные и слепцы будут умолять тебя отсрочить Избавление. Мы привыкли к своему бессмертию, а Избавление — это неизвестность, из которой нет возврата.

— Ты говоришь мудро, Одинокий Лот, — согласился Эрнист. — Но зачем же тогда ты взял с меня эту страшную клятву?

— Знаешь, Эрнист, что произойдет, как только ты пообещаешь бессмертным и Слепцам Избавление?

Вечно Юный не обладал даром предвидения.

— Многоликий Янус ринется в Лес Прозрений, решив, что раз уж Избавление близко, то можно еще раз испытать эйфорию.

Многие, как когда-то Мун, не смогут остановиться и станут тенями, а из Хаоса нет возврата, Эрнист. А когда теней станет так много, что уцелевшие, обезумев от ужаса, будут молить тебя об Избавлении, ты станешь тенью ради ничтожной горстки Слепцов. Многоликий Янус не стоит такой жертвы!..

— А если я, презрев данное тебе обещание, войду в Лес Прозрений прямо сейчас?

В глазах Эрниста поблескивали безрассудные огоньки.

— У Многоликого Януса много зорких глаз, которые следят за тобой неустанно, — горько улыбнулся Одинокий Лот. — Увидев твою решимость, Многоликий Янус остановит тебя у черты. Но ты ведь не нарушишь данную клятву, не так ли, Эрнист?

— Конечно, нет. Ты и сам это знаешь, Лот. Но разве ты не мечтаешь об Избавлении, разве не мечтаешь освободиться от всепоглощающего огня?

Одинокий Лот ничего не ответил.

Эрнист долго смотрел, как солнце оставляет на скалах разноцветные блики, и думал о том, что видит все это в последний раз. Теперь он знал, что ему делать.

Когда на небе погасло солнце, от всевидящего взгляда Многоликого Януса не укрылось, как Вечно Юный, озираясь, покинул Долину Скал, а затем пересек Пустыню.

— Зачем он направился к самому Краю под покровом темноты? — вопрошал Многоликий Янус Одинокого Лота. Но пророк только раскачивался вперед и назад, обхватив голову руками. Он должен был предвидеть и предотвратить безумный шаг Вечно Юного. Шаг в бездонную бездну.

— А если в непроглядной тьме он увязнет в зыбучих песках или ненароком переступит через Край, тогда мы навсегда потеряем надежду на Избавление, — заламывал руки Аксис.

— Напрасно мы послушали тебя, Слепец Дин. Нужно было не спускать глаз с Вечно Юного. А если он навечно останется на Краю?

Многоликий Янус гудел и неистовствовал, когда небо над Долиной Скал пронзили бесчисленные молнии…

… Эрнист подошел к самому краю.

— Теперь нас будет двое, бедняга Мун, — произнес Эрнист и бесстрашно шагнул в клубящийся вращающийся Хаос, и бездонная воронка проглотила Вечно Юного.

Зловещий хохот Муна пронзил бесконечную непроглядную тьму.

«Эта бездна не кончится никогда», — осознал вдруг Вечно Юный, когда к нему вернулась способность рассуждать.

Зловещий хохот снова пронесся над бездной, и Эрнист с ужасом понял, что этот смех принадлежит не Муну- Тени.

Три желтых огонька плыли из темноты навстречу Вечно Юному.

Огоньки приблизились. Из непроглядной тьмы на Эрниста смотрели три желтых глаза. Зловещий хохот раздался совсем близко.

Теряя сознание, Эрнист увидел, как три глаза, ставшие вдруг совсем огромными, меняют цвет на огненно-красный, и услышал собственный крик ужаса уже как будто со стороны…

— Тан. Это был Тан, — Мун-Тень с трудом выговаривал слова.

— Мун, дружище, где ты? — Эрнист ощупал пространство перед собой, но ощутил лишь пустоту.

Состояние падения стало почти привычным.

«А вдруг, когда я достигну тверди, меня ждет раскаленная лава?» — Эрнист подумал о том, что стало с Одиноким Лотом, когда он шагнул со Скалы.

— Помоги мне вновь обрести плоть, — с трудом разобрал слова Муна-Тени Эрнист. — Только ты можешь победить Тана.

— Тана? — одна только мысль о трехглазом чудовище повергла в ужас Вечно Юного.

— Ты пришел в Долину Теней не из Леса Прозрений, — продолжал Мун-Тень.

— Я пришел, чтобы стать тенью.

Эрнист подумал о том, что когда это случится, бессмертные и, может быть, даже Слепцы получат, наконец, Избавление и улыбнулся своим мыслям. Что ж, пусть он станет тенью, раз такую участь уготовил ему Голос. Зато никто, никто другой уже не окажется в Долине Теней.

Мун- Тень пронзительно закричал.

— Что с тобой, Мун, дружище? — Эрнист огляделся вокруг и не увидел ничего, кроме кромешной тьмы.

Он так же продолжал падать в бездонную бездну, а Мун все время невидимо пребывал где-то рядом.

— Не сияй, — попросил Мун- Тень. — Твой свет причиняет мне боль.

— Свет? — удивился Эрнист, осматривая себя и даже ощупав, но было так темно, что Вечно Юный не мог увидеть и собственных пальцев, даже когда поднес их прямо к глазам.

— Благодарю тебя, — Мун-Тень облегченно вздохнул. — Когда пребываешь в темноте целую вечность, становится больно от такого яркого света.

— Ты хочешь сказать, что от меня исходило сияние? — удивился Эрнист.

— Разве ты сам этого не знаешь? — Мун- Тень уже довольно внятно произносил слова.

— Нет…

Бесконечное падение уже не пугало Эрниста.

— Кто ты? Ты пришел из Долины Скал, но ты не один из ликов Многоликого Януса.

— Меня зовут Эрнист, и я один из ликов Многоликого Януса, — возразил Вечно Юный. — Ты разве не помнишь меня?

Мун- Тень смолк, перебирая в памяти лики Многоликого Януса.

— Эрнист… Эрнист…

Возвращение в Долину Скал даже в мыслях нелегко давалось некогда мудрейшему из бессмертных, ставшему тенью.

— Все лики Многоликого Януса сливаются в моей памяти в один, — признался, наконец, Мун. — А много ли в Долине Скал осталось Вечно Юных?

— Совсем не осталось, — вздохнул Эрнист.

— Значит, ты последний, презревший Лес Прозрений, — догадался Мун-Тень.

— Я не могу войти в сиреневый лес, но должен стать тенью, вздохнул Эрнист и снова с надеждой и радостью подумал о близком Избавлении.

— Не сияй! — снова воскликнул Мун.

Эрнист посмотрел вниз и с изумлением увидел, как от его тела и впрямь исходит мягкое серебристое сияние.

— Прости, дружище Мун, — Эрнист и сам не знал, за что просит некогда мудрейшего из бессмертных извинить его. — Но, поверь, я не хочу причинить тебе боль. Мое тело излучает свет помимо моей воли.

— Ничто не происходит помимо нашей воли, — возразил некогда мудрейший из бессмертных. — Ответь, почему сейчас ты не светишься?

Эрнист снова посмотрел вниз и не увидел ничего, кроме непроницаемой тьмы.

— Я знал, что ты придешь, — в глухом голосе Муна впервые за долгие столетья прозвенела радость.

— Разве ты знаешь о Великом Пророчестве? — удивился Эрнист.

— Значит, бессмертные дождались озарения, дарующего надежду! — Мун- Тень произносил слова уже членораздельно.

— Но в нем сказано, бессмертные получат Избавление, когда Вечно Юный станет тенью.

— И Многоликий Янус, конечно, сначала умолял тебя о скором Избавлении, а потом преградил тебе путь к Лесу Прозрений.

«Мун рассуждает точь-в-точь, как Одинокий Лот», — подумал Эрнист.

— А значит, Пророчеству не суждено сбыться, — сокрушенно добавил Мун.

— Но ведь скоро я стану тенью, — возразил Эрнист.

— О нет, Вечно Юный, — рассмеялся Мун-Тень, и в этом неуверенном еще смехе уже не было ни боли, ни страха. — Я был когда-то мудрейшим из бессмертных и многое предвидел наперед. Все именно так и должно было случиться. Сиреневый лес — великое искушение, но самому мудрому из бессмертных по силам его преодолеть.

— Я вовсе не… — пытался возразить Эрнист.

— Я говорю не о мудрости разума, а о мудрости сердца, — продолжал Мун. — Мудрость разума лукава, и тот, кого считали мудрейшим из бессмертных — посмотри на меня — стал тенью.

— Но… прости, Мун… я не вижу тебя.

— Конечно, ты не видишь меня, — в голосе Муна снова сквозила бесконечная тоска. — Потому что меня нет. Но позволь мне продолжить… Я оказался самым слабым, я дальше всех зашел в своем безумии, но, даже оказавшись на дне бездны, я чувствовал, я верил, что однажды в Долину Теней придет Вечно Юный. Придет, минуя Лес Прозрений, потому что Многоликий Янус не хочет Избавления. Ты можешь вернуть мне плоть, Эрнист. Но чтобы сбросить ее, нужно трижды пройти через Лес Прозрений. Вечно Юный не может стать тенью, а значит бессмертные не получат Избавления никогда.

Из Долины Скал Ингу вывел телефонный звонок.

— Как твой материал для «Частного детектива»? — звонил Балоцкий, хотя мог бы просто открыть дверь смежного кабинета.

— Почти закончен, — зачем-то солгала Инга, глядя на распечатанные листы, со вчерашнего дня лежащие на столе. — Так… кое-что осталось проверить.

— Хорошо, — без особого интереса согласился Балоцкий. Потускневшая за неделю сенсация уже не слишком интересовала главного редактора «Криминальной хроники».

«Он вернется, когда бессмертные получат избавление».

«Бессмертные не получат Избавления никогда».

— Голос не лжет! — с непоколебимой верой возразил Эрнист. — А значит, бессмертные получат Избавление!

— Опять! — вскрикнул Мун- Тень. — Ты снова сияешь!

— Прости, дружище Мун, — Эрнист с интересом и смущением оттого, что снова причинил несчастному обитателю Долины Теней боль, наблюдал, как медленно тускнеет сияние, исходящее от его тела. — Я не знаю, почему начинаю светиться в непроглядной тьме.

— Зато я теперь знаю, КАК победить Тана! — радовался Мун — Тень.

— Победить Тана? — испугался Эрнист одной мысли о горящих глазах, возникших из Хаоса.

— Ты начинаешь сиять, когда думаешь об Избавлении, — продолжал Мун-Тень. — Тан боится света.

— Откуда тебе знать это, Мун? — усомнился Эрнист. — Во мраке нет света.

— Нет, есть! — радостно возразил Мун. — Когда однажды в тысячи лет в Хаосе загорается и тут же гаснет голубая звезда, Тан ревет и мечется от боли. Ты победишь его, если преодолеешь страх. Но если ты, не побоявшись навеки увязнуть в зыбучих песках, отважился перешагнуть через Край… тебе ли Вечно Юному бояться трехглазого чудовища, живущего во мраке?

Мун-Тень почти весело рассмеялся.

— Но как мне помочь тебе вернуться в Долину Скал?

— Я приду на зов, когда ты будешь на Краю, и Тан уже не сможет меня удержать. Слышишь, Тан! Ты останешься один в этой бездне!

Оглушительный рев рвал Хаос на части.

Три огненных глаза надвигались на Эрниста со скоростью света.

Мун — Тень в ужасе закричал. Эрнист боялся провалиться в пропасть забытья. Довольно и одной бездонной пропасти. Глаза Тана полны ненависти. Испепеляющей ненависти, превращающей бессмертных в тени. От огненного взгляда Эрнист ощутил пронзительную обжигающую боль. Такой огонь сжигает Лота изнутри с тех пор, как… Лот… с тех пор, как третье пророчество повергло его в отчаяние. Но именно это пророчество обещало бессмертным Избавление. И не столь важно, станет ли он, последний Вечно Юный Долины Скал, тенью или нет, так или иначе Пророчество сбудется, и бессмертные получат Избавление.

Три огненных глаза застыли на месте, и рев раненого зверя сотряс Хаос.

Теперь серебристое сияние, исходившее от Эрниста, было таким ярким, что он мог рассмотреть, как выглядит трехглазое чудовище. С огромной пастью и хвостом, который занял бы всю Долину Скал, оно повергло бы в ужас даже отважного Аксиса.

— Сияй! Сияй ярче! — услышал Эрнист ободряющий голос Муна. — Сожги себя в своем сиянии и принеси бессмертным Избавление.

— Так вот как сбудется Пророчество! — Эрнист представил мудрое лицо своего гуру.

Так вот почему Лот взял с него эту страшную клятву! Мудрый Лот знал, что Вечно Юный станет тенью, минуя Лес Прозрений, за которым ревностно следит Многоликий Янус. Эрнист воскресил в своей памяти каждый из его ликов и блаженно улыбнулся.

Никто из них не станет тенью, потому что Избавление близко!

— Сияй! Сияй ярче! — в голосе Муна больше не было страха — только надежда и вера.

— Избавление близко! — крикнул Эрнист в вечную мглу.

Тан попятился, оглашая ревом Хаос. Три огненных глаза погасли, и в Долине Теней воцарилась тишина.

«Я сгорел, стал невидимой тенью, — без сожаления и печали думал Эрнист, продолжая падать в бездну. — Зато бессмертные получат Избавление. И только Мун, бедняга Мун… Он верит, что может вернуться».

Мысли Эрниста разбились о твердь и, взорвавшись пронзительной болью, попали в другую воронку, ведущую уже наверх.

— Эрнист! Эрнист!

Одинокий Лот стоял на самом Краю.

Эрнист схватился за Край и рухнул на песок, увлекая за собой Одинокого Лота.

— Эрнист! — из полных страдания глаз философа струились горячие потоки.

Вечно Юный обнял своего гуру.

— Все напрасно, Лот! Бессмертные никогда не получат Избавления! — Эрнист в отчаянии закрыл глаза, а, открыв их, радостно улыбнулся. — Зато Мун вернется в Долину Скал!

Вечно Юный снова подошел к Краю.

— Мун!

Ответом Эрнисту была тишина.

— Мун, отзовись! — снова и снова посылал свой зов в Хаос Вечно Юный.

— Тише, Эрнист. Разбудишь трехглазого зверя, — протянул Мун руку из Хаоса.

— Смотрите! Он снова стал Вечно Юным! — завидев Муна, вернувшегося из Долины Теней, безумствовал Многоликий Янус. — Зачем нам теперь Избавление, если каждый из нас может снова и снова входить в Лес Прозрений.

Обгоняя друг друга, бессмертные и слепцы двинулись в сторону сиреневого леса.

Их остановил пронзительный крик отчаянья и боли.

— Лава! Раскаленная лава! — ослепшие глаза Муна были полны безумия. Упав на колени, он простер руки перед собой. — Спаси нас, Вечно Юный! Спаси нас!

— Прости, Мун, прости! — воскликнул Эрнист со слезами отчаяния и жалости. — Я не могу, я не могу войти в Лес Прозрений!

Как вихрь, Многоликий Янус подхватил Эрниста. Напрасно Одинокий Лот пытался удержать обезумевших бессмертных и Слепцов.

Многоликий Янус остановился только на Грани.

— Прощай, Вечно Юный! И… прости нас, — подтолкнул Аксис Эрниста к невидимой грани.

Тот, кому суждено было стать тенью, уже не мог противиться силе притяжения магнетического сиреневого леса.

…Сиреневые деревья расступились перед Эрнистом.

Тинг-тань — перебирал ветер невидимые струны в вышине, но бесчисленные сиреневые звездочки в сине-зеленых зарослях оставались неподвижными.

Только теперь Эрнист осознал, что очень давно, может быть, даже всегда, хотел рассмотреть поближе эти звездочки. Он притянул к себе гибкую веточку, усыпанную мелкими цветочками с тремя лепестками.

Какое, оказывается, это блаженство — прикасаться к тому, о чем запрещал себе думать целую вечность.

Звездочки с тремя лепестками источали терпкий и одновременно свежий аромат, который смешивался с многоголосыми трелями птиц с разноцветным оперением. Хотелось закрыть глаза и слушать их вечно, но какая-то магнетическая сила заставляла идти дальше.

«Когда я выйду из этого леса, я больше не буду Вечно Юным», — вдруг с удивлением осознал Эрнист.

От запахов и звуков кружилась голова, и казалось, будто Лес Прозрений начинает вращаться, но вращение это очень быстро становится привычным.

Эрнист попытался замедлить шаг, но неведомая сила влекла его вглубь Леса Прозрений.

— Эрнист! Эрнист! — звенело, пело в вышине. Стройное многоголосие сливалось воедино со звуками струн.

Такого нежного голоса не было ни у кого в Долине Скал.

— Эрнист! Эрнист! Эрнист! — ласкали голоса.

Как, должно быть, прекрасны создания, которым принадлежат эти чарующие голоса. Эрнист осмотрелся вокруг, но повсюду были только деревья.

— Эрнист! Эрнист! Эрнист! — теперь, казалось, каждый лепесток в сиреневом лесу пел его имя.

Озаренный внезапной догадкой, Эрнист приложил ухо к стволу сиреневого дерева.

Каждая клеточка вечно цветущего растения пела его имя.

Все деревья в лесу повторяли в унисон одно и то же слово, и это слово было «Эрнист».

Эрнист остановился только у высоких светящихся красных ворот. Сами собой они распахнулись перед ним.

Взгляду Эрниста открылся новый блистательно- манящий мир такой красоты, какой бессмертный житель Долины Скал не мог себе и представить.

Миллионы, миллиарды разноцветных лучей пересекались, расходились, складывались в сверкающие радуги.

И все это пространство было заполнено пульсирующими звуками и голосами, подобными голосам Многоликого Януса, но гораздо громогласнее и полными неистового восторга.

— Эрнист! Эрнист! Эрнист! Эрнист! — звали голоса.

Эрнист сделал шаг за ворота и оказался лежащим на песке у ног Многоликого Януса.

— Эрнист! Эрнист! — ликовал Многоликий Янус, но Эрнист слышал другие голоса, которые звали его обратно в сиреневый лес.

Эрнист не мог вспомнить, кому они принадлежали, но уже не мог забыть об однажды испытанном безумном восторге, охватившем его в сиреневом лесу и об обещанной всепоглощающей эйфории.

— Думай об Избавлении, Вечно Юный, — отчетливо прозвучал во всем этом многоголосии голос Муна.

— Принеси нам Избавление! — подхватил Многоликий Янус.

— Хочешь увидеть кое-что интересное?

Зачитавшись, Инга не заметила, как вошел Фимка — редкий и шумный гость в редакции.

Интересно, кто написал продолжение. Этот самый таинственный С.Л.Е. или сам Аникшин?

— Опять свадьба?

С довольной многообещающей улыбкой Фимка присоединил камеру к компьютеру, а Таня ждала, гладя в экран, заранее готовая рассмеяться.

— Так, это не интересно… — судя по голосу, подслащенному предвкушением, Фимке и самому не терпелось увидеть какие-то фотографии. По-видимому, на редкость удачные. — Вот!

— Н-да! — не то глубокомысленно, не то насмешливо отреагировала Таня.

— Что там у вас? — реакция девушки заинтриговала Новикова. Инга тоже оторвалась от повести, присланной загадочным С.Л.Е. Хотя, кажется, Светлана говорила, что Аникшин начал писать роман. Еще одно несовпадение.

— Уберите это! — сморщив нос, замахал руками Новиков.

— Почему это, проти-ивный? — пропел в нос Новиков, вызвав приступ смеха у Тани.

— Где ты это снял? — спросила она сквозь смех.

— Закрытая вечеринка, — похвастался Ефим.

— А ты как на нее попал? — подозрительно и презрительно прищурился Новиков.

Инга застыла за плечом у Ефима.

Фотография, вызвавшая такой ажиотаж, ее, пожалуй, удивила больше всех.

На экране Адонис (или его двойник) целовался с красивым мальчиком. Этот индейский профиль в сочетании с русыми волосами Инга видела только один раз в жизни, но сразу узнала манекенщика Антона из жюри «Мисс топ модель мира».

— Случайно не в «Дилижансе» проходила эта закрытая вечеринка?

Предположение Инги заставило Ефима задуматься на несколько секунд.

— «Дилижанс» — это что?

— Клуб.

— Не-е, — помотал головой фотограф. — Это было пять лет салону «У Руслана». Знаешь такой?

Глупый вопрос. Салон «У Руслана» знают все женщины города. И не только женщины.

На других фотографиях мелькали известные в мире моды лица.

— Там все и происходило… Были vip-персоны. А прессу решили не приглашать. Только меня — для истории, — Ефим цинично усмехнулся. — Но это они зря. Шефу понравится.

— А мне — нет! — продолжал негодовать Новиков. — Еще голубых в нашей газете не хватало! Я бы вообще их всех сослал куда-нибудь на остров.

— Вот, Жень, ты возмущаешься, а сам смотришь фотографии, — беззлобно подметила Таня.

— Так это он так, для виду возмущается, — подначил Ефим.

— И что же они, разрешили тебе это снять? — Инга смерила Ефима холодным взглядом.

Все-таки к какому бы там меньшинству не относился Руслан, а человек он беззлобный, и парикмахер замечательный.

Ефим не заметил ни холода, ни самого взгляда.

— А кто их спрашивал? К концу вечера все были уже никакие. Можно было и не такое снять.

— И что же ты растерялся? — Инга не пыталась сдержать негодование. — Представляешь, какой был бы кадр! Прямо на первую полосу!

— У нас нет здесь поблизости монастыря? — Ефим напрасно искал поддержки у Тани и у Новикова.

Таня хоть и не была постоянной клиенткой Руслана, но ни с Ингой, ни с Ефимом ссориться не собиралась. А Новиков, явно, был не в восторге от идеи напечатать в газете фотографию двух целующихся мужчин.

— Слушай, Фим, ну правда. Ну пусть даже поставит шеф фотографию. А ты потом попробуй докажи, что свечку не держал. Скажи, тебе это надо?

Подумав, Ефим согласился, что лишние проблемы ему не нужны, и махнул рукой.

«Женщины меня не интересуют».

Неожиданно эта фраза приобрела иное значение и, к своему удивлению, Инга почувствовала легкое разочарование. Хотя потом Адонис говорил что-то о сексе вообще. Значит, все-таки двойник…

Вот только кто из них назначил встречу в «Южном небе». И главное — зачем?

Сиреневые заросли расступались перед Эрнистом. Какая-то неведомая сила влекла его вглубь Леса Прозрений. Красные ворота!

Эрнист вспомнил, куда влечет эта неведомая сила.

Там, за красными воротами, бесчисленные сверкающие радуги.

— Эрнист! Эрнист! — взрывался восторгом сиреневый лес.

Эрнист огляделся вокруг, но не увидел никого, кому они могли бы принадлежать.

Это не были голоса Многоликого Януса. Их нельзя было назвать приятными, но хотелось, чтобы никогда не смолкало это пульсирующее, громогласное «Эрнист, Эрнист…»

Озаренный внезапной догадкой, Эрнист прильнул ухом к одному из деревьев.

«Эрнист, Эрнист», — поднималось от корней к уходящей высоко в сиреневое небо вершине.

Эрнист притянул к себе одну из веточек, усыпанных трехлистными звездочками.

Листья и цветы не источали аромата. Все деревья в лесу были вылеплены из какой-то неживой застывшей массы.

Но это открытие совершенно не опечалило Эрниста, ведь красные ворота уже близко, а там, за ними, огромный сверкающий мир.

Чтобы поскорее оказаться у заветных ворот, Эрнист попытался ускорить шаг, но неведомая сила словно подчиняла себе все движения Эрниста, заставляла попадать в такт пульсирующему «Эрнист, Эрнист…»

Эрнист не заметил, как оказался в разноцветном тумане. Он подступил незаметно, а казалось, будто всегда окутывал Лес Прозрений. Эрнист и не подозревал, что существует столько цветов и оттенков, названия которых были ему неведомы.

Бесчисленные сверкающие радуги пронзили разноцветный туман.

— Эрнист! Эрнист! — пели бесчисленные радуги.

— Эрнист! Эрнист! — воплощались звуки в цвете и цвета в звуках, и хотелось раствориться без остатка в этом пульсирующем сиянии.

— Эрнист! Эрнист! — слепили пронзительно-яркие голоса, и только один из них, серо-голубой, ворвался диссонансом в опьяняющее сияние.

Думай об Избавление.

О каком таком Избавлении?

— Эрнист! Эрнист! — уводили сверкающие голоса глубже и глубже в Лес Прозрений.

Огонь. Огонь, сжигающий изнутри Одинокого Лота. Одинокого Лота…

Странный образ, ворвавшийся в сверкающую эйфорию, уводил куда-то в неуютные дали, за пределы сиреневого леса. Но разве есть что-то за его пределами?

Есть только лес, полный сверкающих радуг и это несмолкающее «Эрнист! Эрнист! Эрнист!»

«Думай об Избавлении», — снова разбил ослепительное сияние радуг серо-голубой луч.

О, навязчивый голос!

Не иначе, как он принадлежит одному из ликов Многоликого Януса!

Эрнист остановился у огромных красных ворот, за которыми мерцали в непроглядной тьме бесчисленные огоньки. Их мягкий свет манил в пустоту.

— Эрнист! Эрнист! — звали голоса из мерцающей бесконечности, обещая Великое Блаженство.

Многоликий Янус. Голосом Муна он просит принести Избавление.

«Скоро я стану тенью, — с радостью подумал Эрнист. — Скоро, скоро Многоликий Янус получит Избавление», — и с умиротворенной улыбкой шагнул за ворота.

— Смотрите! Он не стал Слепцом, — безумствовал Многоликий Янус. — А значит, он не станет тенью!

— Тише, — заглушил гул, наполнивший Долину Скал, голос Муна, звучание которого вдруг обрело необыкновенную силу и ясность. — Кто, кто из вас усомнится в том, что Великое Пророчество исполнится?

Многоликий Янус недоуменно молчал.

Муну было известно, насколько непоколебима вера Многоликого Януса в слова, начертанные на вершине Скалы Пророчеств.

— Верно, верно говоришь, Слепец Мун, — поддержал вернувшегося из Долины Теней Слепец Дин. — А если Пророчество неизбежно исполнится, не все ли равно, КАК оно исполнился.

— Верно, верно, — согласился, зашумел Многоликий Янус. — Ступай же, Эрнист, обратно в Лес Прозрений и принеси нам Избавление.

— Ах, Эрнист, если бы возможно было войти в Лес Прозрений вдвоем, я бы отправился вместе с тобой, — вздохнут Мун.

— И я! И я! — отозвались еще несколько голосов.

— Лот. Мун. Аксис. — Эрнист перебрал все имена Многоликого Януса, которых оказалось так много, что солнце успело трижды погаснуть и снова озарить Долину Скал. — Я буду счастлив вашим Избавлением.

— Мы никогда не забудем тебя, Эрнист.

Эрнист отвернулся, чтобы не видеть бесчисленных мерцающих слезинок Многоликого Януса и зашагал к Лесу Прозрений.

— Думай об Избавлении! — настиг Эрниста уже в сиреневом лесу голос Муна.

Бесчисленные мерцающие огни… Их свет испепеляет, но это уже не важно. Вернее, именно это, только это и важно, ведь…

— Эрнист! Эрнист! — раздавалось в вышине.

… ведь когда Вечно Юный станет тенью…

— Эрнист! Эрнист! Эрнист!

Ни у одного из ликов Многоликого Януса нет такого прекрасного голоса.

Эрнист оглянулся вокруг, но не увидел ничего, кроме зарослей сирени, источавших свежий аромат в ласкающую прохладу Леса Прозрений.

Озаренный внезапной догадкой, Эрнист прильнул ухом к стволу одного из сиреневых деревьев.

— Эрнист! Эрнист! — пела каждая клеточка вечно цветущего растения.

Лучи! Сверкающие лучи! Эрнист жаждал снова испытать ту всепоглощающую эйфорию, какую дарил пульсирующий свет.

Но впереди, Эрнист знал, гораздо большее блаженство.

— Эрнист, Эрнист, — теплым ветром голоса касались, обволакивали Эрниста.

Сиреневый лес оставался тем же, но что-то неуловимо вокруг изменилось.

Эрнист не сразу понял, что именно стало другим.

Теперь сиреневый лес наполнился смехом, таким счастливым и беззаботным, какой никогда не оживлял Долину Скал.

Эрнист невольно начал смеяться, таким заразительным был этот смех, как и голоса, принадлежавшие каким-то невидимым существам.

Эрнист прильнул ухом к стволу вечно-цветущего сиреневого растения, но деревья молчали.

— Эрнист! Эрнист! Эрнист!

Голоса показались Эрнисту знакомыми. Вернее, это был один и тот же голос, который почему-то звучал со всех сторон, сливаясь в стройное многоголосие.

Эрнист! Эрнист! Эрнист! Эрнист! Эрнист! Эрнист! Эрнист!

— Эрнист! — повторил Эрнист, и узнал во всех наполняющих сиреневый лес голосах свой собственный голос.

Сиреневых звездочек больше не было на деревьях.

Сиреневый лес больше не был пуст. Как будто у Многоликого Януса стало в тысячи крат больше ликов, и все это были лики Эрниста. Бесчисленное множество отражений. Их было так много, что Эрнист не мог выхватить из толпы чье-то одно лицо. И все они плыли вокруг Эрниста, уводя вглубь сиреневого леса, и одним, самым прекрасным во вселенной голосом, звали:

— Эрнист! Эрнист!

Мысли путались, уступая место многоликому хаосу.

Эти лики много прекраснее ликов Многоликого Януса.

Многоликий Янус! Эта мысль вырвала Эрниста из Хаоса.

«Я должен как можно скорее стать тенью и прекратить страдания Многоликого Януса», — Эрнист пытался ускорить шаг, но все его движения словно были подчинены какой-то невидимой силе.

— О, Великий Эрнист! — теперь вокруг было несметное множество разных ликов, их неистовый хор наполнял лес прозрений этим восторженным «О, Великий Эрнист».

«Почему они называют меня великим?» — в отчаянии думал Эрнист, все глубже погружаясь в этот восторженный гул.

И один из бесчисленных ликов, наводнивших сиреневый лес, словно прочитал мысли Эрниста.

Он вышел вперед, в черных одеждах, с приветливой улыбкой на устах.

— О, Великий Эрнист, — простер к Вечно Юному облаченный в черные одежды. — Ты трижды вошел в Лес Прозрений и остался Вечно Юным. Ты единственный, у кого есть выбор. Хаос затянет всякого, кто посмеет в третий раз переступить черту, и только тебе позволено остаться на вершине блаженства. Останься, Эрнист, останься. Там дальше только вечный хаос. А здесь тебя ждет вечное блаженство. Ты доказал, что храбр без меры, Великий Эрнист. Ты отважился шагнуть через край, ты готов был стать тенью. Но ты столь же мудр, сколь отважен, о Великий Эрнист.

Только глупец из глупцов мог бы предпочесть вечному блаженству вечный хаос. Многоликий Янус не хочет Избавления. Многолкий Янус не стоит такой жертвы.

Жертвы? Мысли путались в голове Эрниста. О какой жертве говорит этот, в черных одеждах, чьи слова до сих пор лились льстиво и гладко, проникая в сознание, опутывая волю?

«Многоликий Янус не стоит такой жертвы».

Эрнисту показалось, что где-то он уже слышал эти слова.

Лот! Это говорил Лот!

«Многоликий Янус не хочет Избавления».

И бедняга Мун, когда был еще в Долине Теней, повторял то же самое.

Как же они ошибались!

И ведь никто иной, как Мун, потом громче всех молил о скором Избавлении.

Бедняга Мун теперь в огне. И Лот, бедняга Лот тоже.

Они ждут- не дождутся Избавления.

Смысл этого слова наконец проник в сознание Эрниста.

Так вот зачем он в этом странном лесу.

И надо поскорее поспешить к белым воротам.

— Остановись, великий Эрнист! — пытался остановить его тот же, в черных одеждах, и от бессильной злобы лицо его начало искажаться, черты стали отвратительными до омерзения, а на лбу прорезался третий глаз.

— Остановись, — скрежетал он зубами и голос трехглазого был наполнен ядовитой ненавистью.

Эрнист оттолкнул его.

«Думай об Избавлении».

Снова, как невидимый луч, проник в Лес Прозрений голос Муна.

— Верь, Мун, Избавление близко, — крикнул Эрнист так, что Лес Прозрений покачнулся, словно зыбкое отражение.

Эрнист почувствовал легкость, почти невесомость во всем теле.

Неведомая сила больше не подчиняла его движений.

И впереди во всей своей красоте и величии сияли белые ворота.

Вздох счастья вырвался из груди Эрниста.

Что ж, если ему суждено стать тенью, он растворится в Хаосе и принесет Избавление Долине Скал.

Ворота сияли так ярко, что их свет ослеплял.

Теперь Эрнист очень хорошо понимал Муна, которому даже слабое свечение в кромешной мгле причиняло муки.

— Эрнист! — навстречу Эрнисту из этого сияния вышел прекраснейший из бессмертных, какого только можно себе представить. Он не был одним из ликов Многоликого Януса.

От него самого и от его белых одежд исходил такой яркий свет, что Эрнист невольно зажмурился.

В руках у бессмертного в белых одеждах был меч, а за спиной ниспадало что-то, похожее на плащ.

— Кто ты, ослепляющий своим светом? — Эрнисту даже пришлось закрыть лицо руками, так нестерпимо было это сияние.

— Я Страж Света, — голос был громогласным и вместе с тем ласковым. — У тебя есть выбор, Эрнист. Ты можешь навсегда остаться в Лесу Прозрений.

— Нет, — Эрнист решительно замотал головой.

— Ты сделал верный выбор, Эрнист. Ступай же туда, куда слугам Света закрыта дорога, и принеси Избавление Долине Скал.

Возьми этот меч, — протянул Страж Света свое сверкающее оружие Эрнисту. — Ты повергнешь им Тана, когда загорится голубая звезда.

— Но как я смогу удержать этот меч, если стану тенью?

— Не сомневайся ни на мгновенье. Этот меч состоит лишь из света, и только сомнения могут сделать его неподъемным. Ну иди же, не медли.

Эрнист сильнее сжал светящийся меч и шагнул за белые ворота.

Хаос не казался Эрнисту таким ужасным, как в первый раз. И на этот раз, Эрнист знал, уже не будет дороги назад. Зато у него есть сверкающий меч, который принесет Избавление Долине Скал!

Эрнист почувствовал, что мысль об Избавлении и впрямь прибавляет ему силы.

Тысячу раз был прав Мун, когда снабдил его мудрым советом:

«Думай об Избавлении».

Внезапно оглушительный рев сотряс Хаос.

— Эй, Тан, — крикнул Эрнист в кромешную мглу.

Эрнист чувствовал, как тело его становится совсем невесомым.

«Меня больше нет», — вспомнились Эрнисту слова Муна в Долине Теней.

Но в руке Эрниста по-прежнему сиял меч, который вручил Хранитель Света.

«Я должен сразиться с Таном, прежде, чем совсем исчезну, — думал Эрнист. — Избавление уже неминуемо, как бы теперь не свирепствовал Тан».

Тан словно услышал мысли Эрниста.

Три зловещих глаза неумолимо надвигались на Эрниста.

Но Эрнист больше не испытывал страха.

«Скоро меня не будет, — думал Эрнист. — А потом не будет и Тана».

К чему бояться, если Избавление уже неминуемо. Он уже по ту сторону Леса Прозрений. В руках у него сверкающий меч, и этим мечом он повергнет Тана.

Эта мысль принесла Эрнисту невероятное облегчение.

— Давай сразимся, Тан! — крикнул Эрнист в клубящийся мрак.

Ответом ему был еще более оглушительный рев, от которого содрогался Хаос.

Пробуя силу меча, Эрнист рассек крест-накрест мрак перед собой.

Две пересекающиеся линии остались сиять во мраке, заставив Тана взреветь еще громче.

— Избавление близко, трехглазое чудовище!

От сияния меча, от света, который снова начал исходить от тающего во мраке тела Эрниста чудовище попятилось и, взревев, превратилось в трехглазого великана.

Это он пытался удержать Эрниста у белых ворот, только теперь он стал несравненно мощнее и выше.

— Послушай, Вечно Юный, нам нечего делить, — вращал горящими глазами великан. — Хаос огромен, и мы сможем вдвоем повелевать им. Я останусь стражем Тьмы, а ты будешь повелителем Хаоса.

Ты стал тенью, ты принес Избавление бессмертным и слепцам. Так что же ты хочешь теперь один властвовать над тьмой и хаосом?

— Я пришел не для того, чтобы повелевать тьмой и хаосом, а для того, чтобы стать тенью. А это уже неизбежно.

— Так что же ты хочешь от меня? Ведь бессмертные получили избавление. Брось свой сверкающий меч!

— Брошу, как только повергну тебя, трехглазое чудовище! Принимай же вызов, трус, скрывающийся во мраке! Довольно бесполезных разговоров!

— Что же, я предлагал тебе мир, я снизошел до тебя, ничтожного глупца из Долины Скал, но ты выбрал войну. Теперь пеняй на себя! Отныне твое жалкое существование во мраке будет невыносимым. И можешь мне поверить, я позабочусь об этом.

— Довольно пустых разговоров, Тан! Принимай вызов!

В огромной руке с длинными черными ногтями тотчас же появился огромный черный меч.

— Готовься к вечной пытке, — взревел великан, оглашая Хаос зловещим хохотом.

Мечи скрестились, но напрасно трехглазый великан старался выбить из рук Эрниста сверкающий меч.

К своему невыразимому удивлению Эрнист начал чувствовать усталость. Но разве может тень испытывать что-нибудь подобное.

«Думай об Избавлении», — снова и снова проникали в Хаос слова Муна, вновь и вновь придавая Эрнисту сил.

Он видел, что и Тан изнемогал.

— Брось меч! — в бессильной злобе твердил выдохшийся великан.

— Хорошо, Эрнист, давай передохнем и вновь продолжим бой. Ты ведь тоже изнемог. Я вижу это.

Но Эрнист только смеялся в лицо Тану.

Откуда было знать трехглазому чудовищу, что одна только мысль об Избавлении способна вновь и вновь наполнить даже тень светом и силой.

— Не сияй, — потребовал черный противник. — Мы бьемся не на равных. Я ненавижу свет, а ты ослепляешь меня этим мерзким серебряным светом.

— Но и твои глаза светятся то красным, то желтым зловещим огнем. И это не помешает мне повергнуть тебя, трехглазое чудовище!

— Зловещий огонь, говоришь, — снова захохотал, сотрясая клубящийся мрак, Страж Тьмы.

Теперь он весь пылал в красно — желтом пламени, яростно размахивая пылающим мечом.

Эрнист напряг всю силу мысли, чтобы как можно ярче представить себе всю ту радость, которую принесет бессмертным и слепцам Избавление.

«Многоликий Янус не хочет Избавления», — вспомнилось Эрнисту некстати, а само Избавление теперь почему-то рисовалось ему чем-то подобным бесплотному существованию в Долине Теней.

— Думаешь, ты осчастливил бессмертных! — Тан словно прочитал сомнения Эрниста.

Еще один яростный удар гигантского орудия Тана, и сверкающий меч, ставший вдруг невероятно тяжелым, едва не выпал из рук Эрниста.

— Нет, ты не победишь меня, Тан! — вскричал Вечно Юный.

«Не сомневайся ни на мгновенье!»- вспомнил Эрнист слова Стража Света так отчетливо, как будто слышал их снова.

Тан запылал еще неистовее в собственном огне, и Хаос от этого стал еще чернее.

— Я уничтожу тебя!

Глаза Тана метали зловещие молнии. Раскаленная лава наполнила Хаос.

Эрнист только беззаботно рассмеялся в ответ. Меч его снова стал почти невесом.

— Ты ничего не сделаешь мне, Тан, потому что меня уже нет! Я тень, просто тень. А что можно сделать тени?

— И тени горят в моем огне!

Чем неистовее пылал черный великан, тем беззаботнее смеялся Эрнист.

— Пылай! Пылай ярче, Тан! — мягко сияя, силуэт Эрниста разрушал пылающий мрак, и клубящаяся, кипящая мгла начала отступать. — И попробуй затмить своим поганым огнем свет той далекой голубой звезды!

В клубах смога дрожал маленький голубой огонек. Та звезда, о которой говорил Страж Света!

Эрнист рассек воздух светящимся мечом. Свет голубой звезды исцелял от сомнений, наполнял новой силой….

— Голубая звезда?!

Уродливое лицо черного великана исказилось еще больше от страха и боли.

Встретившись, орудия зазвенели так, что дрогнула голубая звезда.

Черный меч Тана выпал из его рук.

Оглушительный рев сотряс вечную мглу. Огромная пасть с огненными языками разверзлась перед Эрнистом, как пылающая бездна. В мгновение ока великан обернулся трехглазым зверем.

Чудовище лязгнуло зубами. Этот звук Эрнист услышал уже в пылающей смердящей утробе зверя.

«Возьми этот меч. Ты повергнешь им Тана, когда загорится голубая звезда».

«Не сомневайся ни на мгновенье».

Слова Стража Света снова и снова звучали где-то рядом.

— Я верю в свою звезду, Тан! Ее свет, как свет Избавления. Я стану светом голубой звезды!

Эрнист взмахнул мечом, пронзив Тана изнутри.

Испустив последний рык, чудовище рухнуло, растворилось, истлело во мраке.

Перешагнув через догорающий пепел, победитель полетел навстречу голубой звезде.

Эрнист засмеялся так легко, так беззаботно, как не смеялся никогда с начала своей бесконечной жизни. Никогда, никогда он не был так счастлив. Кто бы мог подумать, что быть тенью так приятно. Смех и этот ветер за спиной — вот все, что осталось от последнего Вечно Юного Долины Скал. И свет, живительный свет.

От Эрниста снова исходил свет, почти такой же яркий, как свет голубой звезды. От ее сияния тьма становилась светом. И, наконец, мрака не стало совсем.

— Эрнист! Лети к нам!

Это не были навязчивые голоса, преследовавшие его в сиреневом лесу. Эрнисту показалось, что он уже слышал их где-то.

И свет, этот свет… Эрнист чувствовал, как становится частью этого ослепительного голубого сияния, растворяется в нем, и вместе с этим как никогда раньше ощущает радость, легкость и полноту собственного бытия.

— Эрнист, Эрнист, — звали его такие же, как он сам, сияющие создания.

В одном из них Эрнист узнал Стража Света.

А другие…

— Эрнист, ты разве не узнаешь нас? — спросил один из них голосом Одинокого Лота, но ставшим вдруг более глубоким и чистым.

— Лот! Мун! Аксис! — Эрнист с удивлением осознал, что Многоликого Януса больше нет, но каждый из его ликов стал отдельным созданием и вместе с тем частью всего этого бесконечного света. Радость, еще большая радость охватила победителя Тана. — Значит, Долина Скал спасена!

— Ни Леса Прозрений, ни Долины Скал, ни Долины Теней никогда не было, — улыбнулся Страж Света.

— Но как же так… — пытался возразить Сияющий Мун и, встретившись с излучающим бесконечную улыбку взглядом Стража Света, удрученно замолчал.

— Только голубая звезда была всегда, — догадался Сияющий Аксис.

— Верно, — кивнул Страж Света. — Эта звезда — начало начал.

— Так вот откуда нисходили озарения! — вскричал Сияющий Лот. — Свет этой звезды и есть Голос.

— Но почему пророчество не сбылось? — удивился Эрнист.

— Ты, кажется, расстроен этим, Эрнист, — засмеялся Страж Света.

— Вовсе нет, — Эрнист опустил глаза — так ярок был свет, который излучали глаза Стража Света. — Я и мечтать не мог, но…

— Нет мрака, нет и теней. Только свет. Ты же сам разрушил тьму.

— Нет, не сам. Сверкающий меч, что ты мне вручил у белых ворот, — Эрнист протянул орудие, сразившее Тана, Стражу Света.

— Верно говоришь, — улыбнулся Страж Света. — Сверкающий Меч победил тьму. Не он, а ты его орудие. Помни же об этом всегда.

— Но ведь больше не с кем сражаться!

— Враг изнутри опаснее врага извне, он даже ужаснее Тана.

Вспомнив страшную битву, Эрнист невольно поежился. Нет, не хотел бы он, чтобы сверкающий меч снова оказался у кого-нибудь, кроме Стража Света.

— Пусть этот меч служит напоминанием, — продолжал Страж Света. — Пусть навсегда он останется со мной.

Голубая звезда искрилась, сверкала, меняя цвета и оттенки, и в ее сиянии вырисовывались очертания бесконечного мира Вечного Счастья.

Инга положила окончание странной истории конца Долины Скал обратно в конверт. А конверт почти машинально засунула в розовую папку. Начало и конец рукописи будто сами притянулись друг к другу, как два магнита.

За новый материал браться не хотелось. От лежащих на столе распечатанных листов на сердце осталась пустота, и еще какая-то неудовлетворенность.

Если Аникшина убила Снайк, то как и зачем. Можно, конечно, попытаться снова встретиться с Адонисом, вот только вряд ли это что-то даст, тем более, когда он уже узнал, то, что его интересовало. Если, конечно, это был Адонис…

Инга не на секунду не сомневалась, за письмом последуют звонок. И ждала.

Когда позвонил, наконец, таинственный С.Л.Е., трубку взял Новиков.

— Это тебя.

— Хотите встретиться с Одиноким Лотом? — буднично, без предисловия спросил позвонивший, когда трубка перешла к девушке.

— Из Долины Скал? — Инга собиралась пошутить, но вышло серьезно.

Она хоть и ожидала услышать что-нибудь подобное, в духе посвященных, все-таки была удивлена.

— Я жду вас внизу.

Короткие гудки. Что ж, обрывать разговор на самой интригующей ноте — наверное, у посвященных это считается признаком хорошего тона.

Накинув куртку и машинально прихватив с собой розовую папку, девушка быстро сбежала вниз по ступенькам.

У входа стояли несколько автомобилей.

Инга остановилась. Может быть, в Долине Скал и умеют обмениваться мыслями, но кем бы ни был этот сумасшедший, назвавшийся Лотом, к тому же еще и одиноким, мог бы и догадаться выйти навстречу.

Дверца черного «Ягуара» открылась изнутри.

Девушка осторожно приняла немое приглашение.

Одинокий Лот был во всем черном. Наверное, такая мода у посвященных. Инга украдкой осмотрела своего нового странного знакомого.

Крупный нос с горбинкой, острый, пронзительный взгляд, но не леденящий, как у Чурилова, а насмешливый, даже с озорными искорками. Волосы выглядят немного засаленными. Или дорогой шампунь с надписью «гладкий блеск» на флаконе и немного воска для волос?

Сразу не определишь.

Инга всегда считала себя неплохим физиономистом, но в Одиноком Лоте в равной степени чувствовался и лоск, и какая-то бесприютность и неприкаянность.

Мужчина рассматривал девушку с не меньшим любопытством, чем она его.

— И когда будут подробности? Я думал, в этом номере.

Так. Значит, он читал вчерашний номер.

Странный тип. Хотя, когда неделю с лишним знакомишься большей частью со странными личностями, то обычные адекватные граждане кажутся уже не вполне нормальными.

— В следующем.

— В этом никто не разберется, — убежденно заявил мужчина в черном.

«Ягуар» лихо завернул за супермаркет, втиснулся в пространство между двумя автомобилями и, помурлыкав, смолк.

— Я на десять минут.

Хлопок двери.

Мужчина вернулся с букетом белых роз без упаковки и огромной нарядной коробкой конфет.

— Мы едем в гости?

Конфеты с ликером. Поблескивают разноцветной фольгой сквозь прозрачную крышечку.

Мужчина кивнул.

— Или… это похороны…

Инга сосчитала розы. Их было шесть.

Мужчина снова кивнул, положил цветы и конфеты на заднее сидение.

— Но почему тогда белые?

Несоответствия интриговали и немного раздражали.

Мужчина неопределенно усмехнулся.

Автомобиль заурчал и плавно и прерывисто, как кошка, продолжил считать красные сигналы светофора.

— Куда мы едем?

— В Долину Скал, — мрачно пошутил мужчина в черном.

Черта города осталась позади.

Теперь автомобиль семейства кошачьих передвигался легко и быстро.

— Я прочитал все, что об этом было написано в газетах, — продолжал мужчина, по-видимому, не сочтя нужным давать исчерпывающие ответы на вопросы девушки.

Инга решила больше ни о чем не спрашивать, во всяком случае, во время пути. Чем больше проявляешь любопытство, тем больше эти посвященные пускают мистического дыма. Инга вспомнила, чем обернулась вчерашняя встреча с еще одним таинственным мужчиной в черном и сокрушенно вздохнула. И зачем только она пошла в «Южное небо»? Зачем сейчас едет в черном автомобиле неизвестно с кем неведомо куда?

Да, гораздо лучше помолчать. И кто знает, если не идти на поводу у мужчин в черном, может быть…

— Интересно было бы узнать, о чем вы сейчас думаете…

— Как, а вы разве не из тех посвященных, которые умеют читать мысли? — Инга сама не знала, чем был вызван этот внезапный приступ агрессии. Наверное, потому, что вся эта история ей ужасно надоела. Но теперь, когда разгадка уже близка, глупо было бы забыть о ней, так и не узнав, кто же все-таки… Миролюбиво девушка добавила. — Думаю о том, скажите ли вы мне, как вас зовут на самом деле.

Мужчина рассмеялся.

— Я же вам уже сказал. Лот.

— Одинокий, — добавила Инга не без ехидства.

— Увы, — грустно усмехнулся мужчина.

— Что-то никогда не слышала такого имени, — подозрительно прищурилась Инга.

— Может быть, — согласился мужчина.

— А что означают буквы на конверте?

— Мои инициалы. Самсонов Лот Евгеньевич.

Фамилия показалась Инге знакомой, но гораздо интереснее было имя.

— Вас, правда, зовут Лот?

— Родители назвали меня по Святцам. Меня угораздило родиться девятого октября.

Девятого октября. День смерти Аникшина.

— В этот день убили Аникшина.

— Да. Вы уже знаете, кто сделал это?

«Его убил Одинокий Лот».

Инга медленно повернулась к роковому профилю (ни дать, ни взять Одинокий Лот!). И хоть мужчина смотрел не на нее, а на плетущийся впереди грузовик, постаралась придать своему лицу насмешливо-таинственное выражение.

— Его убила змея.

Автомобиль с визгом едва не вклинился каким-то безумным прыжком в заднее колесо грузовика, и чудом не свалившись в кювет, остался балансировать на грани.

Выдохнув, какое-то время мужчина напряженно вглядывался в асфальт, прежде чем снова расслабился под мурлыканье автомобиля.

— Уверен, вы не знаете всей правды.

— Возможно…

Что-то в голосе Одинокого Лота выдавало, что он именно тот, кто знает всю правду.

Девушка еще не могла прийти в себя после только что пережитого шока. Хватит! Никаких недвусмысленных фраз, пока этот сумасшедший (точно, сумасшедший!) за рулем.

Асфальтовый змеистый след по уже знакомой траектории возвращал Ингу в исходную и конечную точку жизни Аникшина.

Сонные улицы в клочьях тумана расступались перед черным автомобилем.

Осенью сонные даже мухи.

Пожухлые листья, пожухлая трава, даже дома какого-то пожухлого цвета. Только впереди, как «стоп» светофора, обозначился большой оранжевый плакат, на котором скелет сжимал мак в когтистой лапе. Крупные синие буквы издалека предупреждали:

С лихостью, достойной гонщика «Формулы -1» Лот повернул за безликое здание. Отсчитав несколько кварталов, остановился перед одноэтажным домом бледно-розового цвета.

— Приехали.

Инга выбралась из автомобиля. После долгой езды вставать не хотелось. Хотелось ехать и ехать, вдыхать прохладные мгновения.

Недалеко от дома стояло еще несколько автомобилей разных цветов и моделей.

Из окон доносилась танцевальная музыка.

— Здесь какой-то праздник?

— День рождения, день независимости — даже не знаю, как лучше назвать…

Лот нажал кнопку звонка.

Дверь открыла блондинка, на вид слегка за тридцать, с красивым, но слишком бледным лицом, а из-за контраста с темно-вишневой помадой кожа казалась совсем прозрачной. Зато улыбка так и сверкала, как будто рот ее был набит жемчужинами. На блондинке, по-видимому, хозяйке дома, был серебристый топ и светлые джинсы.

— Нас уже восемь, — сообщила она с радостными и какими-то заговорщицкими интонациями.

В просторном зале ждали гости. На красиво сервированном столе стоял огромный торт, на котором горели свечи.

Комната чем-то напомнила Инге обстановку в доме Аникшина. В ней не было ковров — только несколько фигурных подушек на полу — для детей.

Из цветов — только горшок с алоэ на пианино. И всюду — со стен, с потолка свисали разноцветные шары.

Лота и Ингу встретили аплодисментами, которые, впрочем, к Инге не имели отношения.

— У вас день рождения, Лот? — удивилась Инга.

— У всех у нас сегодня второй, нет, даже третий день рождения, — улыбнулся Лот.

Блондинка в серебристом топе зажгла на торте еще одну свечу.

— Свечей на торте столько, сколько нас, — ввела блондинка в курс дела новоприбывших гостей. По интонации женщины Инга поняла, что не относится к этому «мы».

Одинокий Лот галантно раздал по розе присутствовавшим дамам.

Два цветка остались у него.

— Белая роза — символ очищения, — радостно вздохнула полноватая невысокая женщина лет примерно под шестьдесят с короткими темными волосами.

— Лот всегда придумает что-нибудь такое, — скромно улыбнулась женщина лет тридцати пяти с прямыми темно-русыми волосами и нервным движением поправила очки в тонкой оправе.

— Давайте пока поставим розы в воду, — предложила блондинка, извлекая из серванта большую хрустальную вазу.

Хрупкая брюнетка с трогательным беззащитным выражением больших карих глаз скромно улыбалась.

В хрусталь, до краев наполненный водой, погрузились все шесть белых роз. Значит, должны прийти еще две женщины.

На Ингу никто не обратил никакого внимания, как будто ее присутствие было чем-то самим собой разумеющимся, хотя никто из гостей был ей незнаком.

Некоторые пришли с детьми. Два малыша и девочка постарше лет пяти собирали на полу пирамидку.

И от мужчин, и от женщин исходило волнение и оживление, словно они были актерами, готовящимися к дебюту. Все, кроме, пожалуй, детей. Театр одного зрителя, и этим зрителем была Инга.

Она и чувствовала себя зрителем, с нетерпением ждущего начала захватывающего действа. На лицах собравшихся было написано, что здесь происходит что-то особенное.

Резкий звонок заставил хозяйку дома застыть на секунду с испускающей дым спичкой. Пришел еще один гость.

— Мы все верили, что ты придешь, — услышала Инга доносившийся из коридора голос блондинки и мелодичный мужской голос, возбужденный и радостный.

— Извини, Тань, опоздал. Долго думал, стоит ли… — в зал вошел Константин Костомаров, человек, как две капли воды похожий на Адониса.

— Здравствуйте.

Только Адонис в своих черных одеждах контрастировал бы со своим двойником в белых брюках и белоснежном же свитере.

Татьяна зажгла еще одну свечу на торте, и снова повторила для нового гостя:

— Сколько нас, столько свеч на торте.

Девять огоньков. Некоторые свечи наполовину сгорели. И три фитилька ждали своего часа.

Двойник Адониса, как на прошлой неделе в «Дилижансе», скользнул по Инге невидящим взглядом.

Сел во главу стола, по правую руку от Инги, напротив хозяйки дома.

Инга подумала о том, что не случайно с самого начала ей казалось, что с загадочной трагедией связано немало людей, имена которых она, возможно, никогда не узнает.

Но, похоже, здесь, в этом доме, все нити сошлись воедино.

Блондинка, призывая к тишине, постучала десертной ложечкой по пустому еще бокалу.

— Ну что… Больше, наверное, никто не придет, — начала она несколько разочарованно. — Хотелось бы, конечно, чтобы были все, но больше ждать, наверное, не будем…

Не то ища одобрения, не то ожидая возражений, молодая женщина обвела собравшихся мягким и чуть нерешительным взглядом.

— Кто хотел, тот пришел, — подытожил узкоплечий курчавый брюнет в очках.

— Нет, Рома, не надо так категорично, — мягко возразила его спутница в очках такой же формы, миловидная меланхоличная дама, по всей видимости, жена. — Кто смог, кто нашел в себе силы…

— Сегодня в жизни каждого из нас особый день, — продолжала Татьяна уже торжественно.

Громкие эстрадные ритмы мешали ей говорить.

— Коля, сделай музыку потише, — обратилась она к сидевшему рядом с ней очень высокому рыжеволосому мужчине, по-видимому, приходившемуся ей мужем.

Он послушно сделал музыку потише. Простенький эстрадный мотивчик, явно, не соответствовал торжественности момента. Пробежавшись по волнам музыкального эфира, мужчина так и не нашел ничего подходящего и просто выдернул вилку из розетки. Никто не возражал.

— Каждый из нас, — блондинка обвела собравшихся за столом своим голубым сверкающим радостью, как самоцвет, взглядом. Налетев на Ингу, взгляд распался на лучи, — или почти каждый, сегодня родился заново для новой жизни. Как жаль, что не все сегодня собрались за этим столом, но, думаю, мысленно мы вместе.

Остальные, кто энергично, кто задумчиво закивали, соглашаясь с блондинкой.

Хозяйка с какой-то особой торжественной грацией зажгла три оставшихся свечи.

Так же, как по очереди загорались огни среди мармеладных долек и консервированных вишен, украшавших торт, так от слов хозяйки дома загорались искорки в глазах собравшихся.

— Каждому из нас, — своим лучистым взглядом Татьяна округлила Ингу до большинства, — прошлось пройти немало испытаний, но сегодня перед нами открылась новая жизнь.

«Родились заново», «новая жизнь» — что, наконец, здесь происходит?

Инга переводила взгляд с одного лица на другое. Похоже, все собравшиеся давно знают друг друга.

Хозяйка дома сделала торжественную паузу, чтобы каждый мог почувствовать всю важность происходящего.

В этой тишине капризно и звонко зазвенели детские голоса, до этого остававшиеся фоном.

— Уходи! — грозно заявил один мальчик другому. — Мама, скажи Сереже, что это моя пирамидка!

— Эрнист, нельзя так себя вести, — с назидательными интонациями строгой мамаши одернула блондинка сына.

Эрнист!

Имя неожиданно резануло слух Инги, заставило пристально и даже удивленно посмотреть на маму, потом перевести взгляд на светлоголового малыша лет трех, похожего на большого цыпленка.

Эрнист?

Лот заметил, а скорее, предугадал удивление своей спутницы.

— Это в честь того самого Эрниста.

Инга кивнула.

Догадалась:

— Значит, и Сергей в честь…

— Да, — помешал Лот девушке произнести «Аникшина».

Успокоив малышей (оставив в покое недостроенную пирамидку, они уже перешли к большим разноцветным пластмассовым кубикам), мама Эрниста снова обвела своим лучистым взглядом гостей.

Опять прибегать к десертной ложечке не пришлось, хотя торжественность момента и была несколько нарушена.

— Все мы прошли сложный путь, — блондинка продолжала говорить общими, ничего не значащими для случайного человека на этом застолье фразами. — Многое еще предстоит преодолеть. Много испытаний еще впереди. Но я не сомневаюсь, вместе мы их преодолеем. А сегодня… сегодня день прощания с прошлым. За это я и предлагаю поднять бокалы.

Пенистая жидкость взорвалась долгожданным фейерверком, шипя, распределилась по бокалам.

— За то, чтобы прошлое осталось в прошлом, — пожалуй, слишком серьезно, без искорки веселья произнес Одинокий Лот.

Все за столом подняли бокалы, в которых шипела, угрожая перелиться через край, пена.

Инга хотела было стукнуться стеклом о стекло.

— Первый — не чокаясь, — остановил ее Одинокий Лот.

«Праздник или поминки?» — недоумевала Инга.

Догадалась: и то, и другое. Первый бокал — за упокой души Аникшина. Но здесь как будто сговорились не называть его по имени.

— Шампанское безалкогольное, — недовольно прошептала Инга на ухо Лоту.

— Конечно, безалкогольное, — довольно улыбнулся он.

Что — же — на — ко — нец — здесь — про — ис — хо — дит!

— У каждого из нас многое накопилось на душе, — хозяйка дома уже не обращала на случайную гостью никакого внимания. — Мы знакомы не первый день, но, в сущности, почти ничего не знаем друг о друге. Я думаю, все согласятся со мной, что сегодня как раз подходящий день для более близкого знакомства.

Все закивали в знак согласия.

— Я предлагаю каждому из нас рассказать свою историю, поделиться с остальными своим горьким опытом, который поможет всем нам стать сильнее, — продолжала блондинка, которой на правах и обязанностях хозяйки пришлось взять на себя роль тамады. — Если никто не возражает, то я воспользуюсь своим правом хозяйки и начну первая.

Никто не возражал.

Татьяна вышла на середину комнаты.

— В детстве я мечтала стать актрисой, — начала она, ослепительно улыбнувшись. — Окончив школу, я даже отправилась покорять Москву. Но, провалив в театральное училище, вернулась в родной город. На следующий год я поступила в педагогический, на начфак. Параллельно я занималась в ТЮЗе, но актрисы из меня так и не вышло. Окончив институт, я вернулась в свой тихий районный городок и устроилась на работу в дом пионеров. Как ни странно, здесь я оказалась на своем месте. Я организовала театральную студию, а через пару лет, когда бывший директор ушел на пенсию, это место предложили мне. С Аник… — женщина осеклась на полуслове. — С гуру я познакомилась через свою институтскую подругу, но она училась на инязе. Как-то она обратилась ко мне с одной очень странной просьбой…

— Удава?

— Да не удивляйся ты так. Ну да, удав. Он же безобидный. Это же не лев, в конце — концов.

— Не лев! Скажешь тоже! У меня же дети! Да и кто мне разрешит купить удава для живого уголка?

— Тебе-то как раз разрешат. Это Сереже — нельзя. «Только организациям», — говорят.

Обе блондинки, разгоряченные, как на поединке, смотрят друг на друга.

Одна — умоляюще, другая — непреклонно.

— Прости, Ир… не могу.

— Ну Таню-юш, ну всего на неделю… Или хочешь — меньше. А потом мы его заберем. Ты представить себе не можешь, как это важно.

Итак, я согласилась. Удава в живой уголок привезли двое мужчин. Один — муж моей подруги, другой… А другим… другим был гуру Тан.

Где-то через месяц я встретила его уже одного. Случайно. В автобусе.

— Хотите познакомиться с интересными творческими людьми? — предложил он.

Меня это заинтересовало.

В библиотеке, где он проводил сеансы, первое время нас собиралось человек пять — не больше. Это, действительно, были творческие люди, но большей частью — неудачники, — женщина обвела собравшихся взглядом, отметив некоторых виноватой улыбкой. — Я прошу прощения, если ненароком обидела кого-то, но мы итак слишком долго лгали себе… Один из нас вскоре ушел. Наверное, все вы слышали о нем. Он открыл свой эзотерический клуб «Третий глаз». Он тоже мог быть одним из нас.

— Меркулов слишком хитер для этого, — с какой-то обидой в голосе перебил хозяйку дома невысокий кучерявый мужчина в очках.

— И слишком горд, чтобы подчинить свою жизнь какому-то гуру, — добавила меланхоличная женщина в очках с такой же оправой. — Он хочет властвовать сам.

— Был кто-нибудь в этом «Третьем глазе»? — в нервном смешке кучерявого мужчины прозвенели злорадные нотки.

— Была один раз, — кивнула пожилая женщина с понимающим видом.

— Видели, чем они там занимаются — стихи, цветочки из бумаги?..

Татьяна метнула в сторону мужчины в очках строгий взгляд.

— Молчу, молчу… — виновато улыбнулся он.

Блондинка снова обвела взглядом комнату, словно собираясь с мыслями.

— Сначала мне действительно было приятно общаться с новыми знакомыми. Несколько раз мы собирались здесь, читали стихи. Медитировали. Миша играл на пианино, — Татьяна перевела взгляд на невзрачного, но приятного мужчину в очках. — И тогда мне казалось, что мы живем полной жизнью. Хотя, теперь я понимаю, пытаясь постигнуть какую-то Истину, которая, на самом деле всегда была внутри нас, мы совершенно не знали друг друга, мы ничего не замечали вокруг. Мы как будто пребывали в каком-то полусне, — женщина нервным движением убрала упавшую на лоб белокурую прядь. — Странно, что все мы, интеллигентные взрослые люди позволяли ему проделывать с собой такое.

Инга почувствовала, что все кроме нее за этим столом прекрасно понимают, о чем идет речь.

Она вопросительно посмотрела на Одинокого Лота, но он был глубоко погружен в свои мысли и переживания.

— А когда у меня родился мальчик… — молодая женщина замолчала, грустно посмотрела в сторону играющих малышей. — Это он сказал, чтобы мы назвали сына Эрнистом. У нашего сына никогда не было настоящего имени. Но… — голос женщины внезапно наполнился радостью. — Завтра наш сын получит Крещение.

Комната наполнилась одобрительным и радостным гулом.

Взрослые принялись наперебой поздравлять маму.

— Ты, Аня, — обратилась она к темноволосой девушке с тонким изящным профилем — будешь нашей крестной. А тебя, Лот, я приглашаю в крестные.

— По этому поводу, я думаю, надо выпить, а то я что-то совсем разволновался.

Одинокий Лот, и правда, выглядел взволнованным.

Безалкогольное шампанское празднично зашипело по бокалам.

— Вот видите, — глаза Костомарова блестели болезненно и радостно одновременно. — Пророчество все-таки сбылось. Эрнист принес избавление Долине Скал.

— Давайте продолжим прямо по кругу, — предложила блондинка. — По часовой стрелке.

Никто не возражал против такой очередности.

Одинокий Лот оказался в ней замыкающим.

— Я муж этой прекрасной женщины, — подхватил эстафету рыжеволосый мужчина очень высокого роста. — И я никогда не мечтал стать актером.

Кто-то засмеялся, оценив его шутку.

— Но я один из тех неудачников, которые… — мужчина виновато улыбнулся. — Вы меня поняли.

Несколько человек закивали.

— Я поэт… вернее, считал себя таковым. По профессии я врач. Больше десяти лет я работаю на «скорой». Однажды… дело было ночью… Мы приехали на вызов… странный такой вызов… Острое отравление.

Услышав звук подъехавшей «газели», женщина ждет у двери. Лицо — заплакано. В глазах замер страх, самый необъяснимый из всех возможных — страх смерти.

Корчащийся над тазом мужчина пытается сохранить подобие уверенности в себе. «Как странно… Зачем ему это?» — некстати мелькает мысль у врача.

Мертвенно белое лицо больного искажают судороги.

Одного взгляда на больного достаточно, чтобы понять, что требуется немедленное промывание желудка. Только после этого можно вести его в больницу.

— Чем он отравился? — щуплый на вид мужчина оказался неожиданно тяжелым, так что довольно непросто вести его до машины «скорой» вдвоем с молоденькой медсестрой, но девушка в белом халате мужественно сжимает зубы, прогибаясь под своей ношей.

— Мышьяк… — шепчет женщина дрожащими губами. — Я не знаю… Может, выпил больше, чем обычно, керосина…

Он пришел ко мне дней через десять.

— Доктор, наверное, вы считаете меня сумасшедшим…

Я не сразу его узнал.

— … или думаете, что я какой-нибудь сумасшедший самоубийца… — продолжал он домысливать за меня.

Признаться, мне не было уже до него никакого дела.

Но вот он, по всей видимости, хотел донести до меня какую-то мысль.

— Вы думаете, что спасли одного человека, а спасли человечество.

По всей видимости, это и была та самая мысль.

Я кивнул. У меня не было никакого желания продолжать разговор с этим странным человеком.

— Меня подвел мышьяк, — продолжал он, как будто оправдываясь. — Но со временем я смогу глотать мышьяк горстями, также, как сейчас могу литрами пить керосин.

Мне не терпелось избавиться от этого странного больного. В конце-концов, такими, как он, должна заниматься психбригада. Так я тогда подумал.

— Вижу, вы не верите мне, — грустно усмехнулся странный посетитель. — Тогда смотрите…

В лице его появилась решимость — легкость и несгибаемость одновременно. То, что произошло дольше… Это произошло так быстро, что я не успел ему помешать, даже не сразу понял, что произошло.

Ловко, как фокусник, он извлек откуда-то из кармана какую-то бутылку и мигом опустошил ее.

— Это керосин, — сказал он спокойно, так, как будто говорил о погоде. — Если не верите, можете попробовать. Здесь еще осталось немного.

Он говорил с какими-то странными интонациями, насмешливыми и в то же время абсолютно серьезными. Он протянул мне бутылку, из которой пил. Из бутылки разило керосином. На дне оставалось совсем немного жидкости. Это действительно, был керосин.

Я вскочил на ноги, еще не подумав, куда собираюсь бежать и что делать. Ясно было одно, нужно снова спасать этого сумасшедшего.

— Не бойтесь, доктор… простите, как ваше имя-отчество. Вот увидите, со мной ничего не случится, — успокаивал меня этот сумасшедший, как будто это я, а не он должен был бояться.

Так, в сущности, и было.

В его голосе звучала та странная незыблемая уверенность, которая заставила меня сесть на место. Эта уверенность в конце-концов и поработила меня.

Через несколько минут мне нужно было ехать на вызов, а когда я вернулся, странный гость все еще ждал меня на станции скорой помощи.

— Вот видите, Николай Сергеевич, я еще жив, — голос его звучал весело, даже издевательски, и я почувствовал раздражение, но еще не осознал, что уже тогда этот человек порабощал меня.

В тот день он пригласил меня в свой клуб, пообещал, что я увижу еще много всего интересного. В этом я, впрочем, не сомневался, но еще подумал тогда: «Никуда я не пойду». Но уже на следующий вечер… это как раз была пятница, когда гуру Тан собирал свои жертвы, я пришел в библиотеку, где проходили эти встречи… Сначала я убеждал себя, что мной движет беспокойство за состояние здоровья этого странного человека, но на самом деле я стал его марионеткой.

Мужчина ненадолго замолчал. Глубоко и громко вздохнул, потом продолжил.

— Он поработил наши тела, нашу волю, наши мысли. Я до сих пор не могу понять, как это могло произойти. Не могу поверить, что все это произошло со мной.

Врач опустил голову, сосредоточенно о чем-то размышляя, а когда снова поднял глаза, в его взгляде, как первые лучи солнца на рассвете, светилась надежда.

— Как бы то ни было, — робко улыбнулся мужчина. — Это здесь, в Долине Скал, я познакомился с самой прекрасной женщиной. — Он с нежностью посмотрел на жену. — С Танечкой. И… я не думал, что когда-нибудь смогу это сказать, но… я прощаю его… Да, я прощаю его, — повторил мужчина уже твердым голосом, как у человека, выздоровевшего от тяжелой болезни.

Люди за столом улыбались, и их радость и надежда невольно передались и Инге.

Мужчина сел на свое место. Обнял жену.

На середину комнаты вышел щуплый невысокий брюнет в очках.

— Наша история более прозаичная, — хитровато улыбнулся он. — Мы с Риммой познакомились десять лет назад на курсах астрологов. С тех пор мы вместе. Мы много общаемся с людьми, интересующимися астрологией и магией. В Долину Скал мы пришли по объявлению… небольшому объявлению в газете. «Хотите обрести себя? Интересуетесь психологией и эзотерикой? Приходите к нам». Незадолго до этого в той же газете мы прочитали другое похожее объявление, но в тот раз всех, кто стремится к духовному росту… Кажется, так там и было написано…

— Нет, немного не так, Рома, — перебила мужа сидящая рядом с ним меланхоличная женщина, идеально дополнявшая своего подвижного супруга. — Там было написано — всех тех, кто стремится к саморазвитию и к самосовершенствованию, приглашает клуб прикладной психологии «Третий глаз».

— Да, так, — закивал головой астролог. — Оба объявления нас заинтересовали. Мы стали регулярно посещать оба клуба. Но в Долине Скал, как мы потом сами окрестили наш клуб, было гораздо интереснее, чем в «Третьем глазе»…

— Астрологи? Это уже что-то. Во всяком случае, неплохое начало. Если вы десять лет серьезно занимаетесь астрологией, значит, можно сказать почти наверняка, часть знаний вам уже открыта. Но помните: это только часть. Вы знаете тайну звезд, но есть еще множество тайн, приобщиться к которым вам еще только предстоит — тайна земли, тайна воды, тайна воздуха, тайна трех цветков и, наконец, тайна трех камней, в которой и заключается разгадка бессмертия. Только немногим дано получить эти знания. Но вы достойны того, чтобы стать посвященными, достойны того, чтобы узнать Истину.

Гуру Тан был уверен, что раздвигать границы сознания можно до бесконечности, но вместо этого он создал в своем воображении свой странный мир. И мы, как те Слепцы из Долины Скал, не видели и не хотели видеть ничего вокруг. Когда… когда я узнал, что Великий Гуру не бессмертен… я испытал настоящий шок. А потом неожиданно для самого себя — облегчение. И я вдруг увидел весь ужас того, что он делал с нами… Власть гуру Тана была неограниченной, принимала уродливые формы… И он постоянно испытывал, насколько сильна его власть.

Мужчина опустил глаза, страдальчески поджав губы. Несколько секунд тишины, такой звенящей, как будто ударили по хрусталю серебряной ложечкой, казались вечностью.

— Когда у меня обнаружили ВИЧ, — поднял голову мужчина, — моя реакция была, наверное, такой же, как у каждого из вас. Я отказывался верить. Но… гуру Тан… Сергей Аникшин… — произнес мужчина с усилием. В первый раз за вечер кто-то назвал парапсихолога его настоящим именем, и от этого воздух в помещении стал стеклянным, звенящим, и вдруг разлетелся на осколки. — Он заставил меня поверить, что это лишь недоразумение, что скоро я снова буду здоров. А когда… когда я узнал, что его больше нет, моей первой реакцией был страх… ужас. Я подумал: «Все. Конец. Теперь никто не сможет мне помочь».

Мужчина снова сделал паузу, собираясь с силами. Вздохнул, как перед тем, как прыгнуть в первый раз с парашютом.

— Но теперь, — выдохнул он с облегчением, — теперь я знаю, что мы сможем, вместе мы сможем начать новую жизнь, не смотря на все ошибки, которые совершили. Теперь мы свободны, и каким будет наше будущее, зависит от нашего выбора здесь и сейчас. У меня все, — поправил он очки и слегка наклонил голову, как артист, когда собирается раскланяться после удачного выступления. — Может быть, Римме есть что добавить.

Роман вопросительно посмотрел на супругу.

— Можно я с места? — скромно улыбнулась она, и, не дожидаясь ответа, продолжала, все также улыбаясь. Женщина говорила очень быстро, как будто боялась забыть то, что хотела сказать. — Рома уже все рассказал. Мне нечего добавить. Мы считали себя посвященными, а на самом деле были рабами.

— … Но что есть Истина? Чтобы узнать, что есть жизнь, нужно пройти через смерть. ВЫ ГОТОВЫ РОДИТЬСЯ ЗАНОВО?

Его слова все еще преследуют меня, — женщина поправила очки таким же жестом, как ее супруг, отчего впечатление сходства между ними усилилось. — И я не знаю, когда мне удастся освободиться от его голоса, который зовет меня обратно, в Долину Скал. Этот голос стал моим внутренним голосом, но теперь я знаю, он принадлежит не мне. И еще… я поняла главное. Я не хочу обратно в Долину Скал. Это не мой мир. Передо мной как будто открылась новая дверь, и я не знаю еще, что меня ждет за ней, но я предчувствую, что стою на пороге чего-то, что принесет мне радость.

Я первой узнала, что у меня ВИЧ, когда была беременна. Я убедила Рому также сделать анализ крови, и оказалось, что у него тот же диагноз. Когда я, наконец, почувствовала себя свободной, моей первой реакцией была ненависть. За то, что он сделал с нами. Но сейчас… Я прощаю его… Да… я прощаю его, — повторила женщина, и меланхоличное выражение на ее лице сменилось радостью.

Умиротворенное молчание, которое нарушали только тиканье больших позолоченных настенных часов и детские голоса, разрядилось аплодисментами, как праздник долгожданным фейерверком.

— Ну что, кажется, теперь моя очередь, — с извиняющейся улыбкой начала женщина со стрижкой. По-видимому, она была старше всех за этим столом. — Если позволите, я тоже не буду вставать.

— Ладно, Ольга Егоровна, — снисходительно улыбаясь, махнула рукой хозяйка дома. — Давайте, как кому удобно.

— Вы все знаете, кроме «новенькой», — Ольга Егоровна посмотрела на Ингу, — что я заведую этой самой библиотекой. Когда Аникшин пришел ко мне и сказал, что хочет организовать здесь клуб парапсихологии, я не увидела в этом ничего плохого.

Вот все «выступавшие» рассказывали о том, как пришли в этот клуб… У меня тоже есть своя предыстория, — женщина выражала свои мысли несколько косноязычно, с извиняющейся улыбкой, но при этом с налетом театральности. Впрочем, все собравшиеся говорили, пожалуй, несколько выспоренным слогом, как актеры со сцены.

— А потом… — женщина часто-часто захлопала ресницами. — Потом заболела Сонечка. Мы повезли ее в больницу.

Врачи поставили диагноз «лейкемия». Тогда я и обратилась к Аникшину…

— Значит, у вашей внучки рак крови… — мужчина в белом задумчиво качает головой.

— Я так растеряна… что же нам теперь делать, Сергей… простите, пожалуйста, забыла ваше отчество…

— Александрович…

Мужчина обводит рассеянным взглядом пыльные полки с проштампованными библиотечными книгами, аккуратно рассортированные.

Нервно перебирая пальцами, стучит по столу. Встает. Подходит к ближайшей этажерке «Азбука классики». Проводит рукой по верхней полке. Пальцы скользят вниз. Наклоняется. Берет книгу наугад.

Стефан Цвейг. «Нетерпение сердца».

Как на фотопленке, как будто кто-то нажал невидимую кнопку спуска, момент этот оставляет отпечаток в сердце женщины.

«Стефан Цвейг покончил с собой», — мелькает почему-то некстати в ее голове, и женщина тут же настойчиво отгоняет эту мысль.

Мужчина листает книжку, ненадолго задерживается на какой-то странице.

Женщина напряженно следит за каждым его движением.

Она еще не осознает этого, но в сердце ее уже робко мерцает ни на чем еще не основанная надежда.

— Я помогу вам.

Она ждала, хотела услышать эти слова, и когда он произнес их, поспешно кивает головой, точно боясь, что он передумает.

— Приходите завтра вечером после восьми ко мне домой. Вы знаете, где я живу?

— Он не был еще тем могущественным гуру Таном, который превратил нас в тени, — теперь женщина говорила быстро, без остановки и еще более высокопарно. — Вечером я привела Сонечку к нему. Он сказал жене, чтобы она нам не мешала, закрыл дверь, и мы остались в комнате втроем.

Я никогда не забуду эту комнату. По-видимому, зал. Зеленые кресла, диван, телевизор… Довольно просторная комната, но чуть ли не наполовину заваленная всяким хламом — какими-то подушечками, салфеточками, панно, мягкими игрушками.

Инга с удивлением отметила разницу между тем, что она сама увидела в доме Аникшина, и тем, что рассказывала одна из его учениц.

— Я смотрела, как Аникшин водит руками над головой Сонечки. Хотела и не могла поверить, что это поможет моей внучке. А он как будто угадал мои мысли. «Вы, главное, верьте», — так он сказал.

А что мне еще оставалось?

Дочь и зять, правда, не особенно верили, что Сонечке поможет экстрасенс.

Но не мешали мне водить к нему внучку.

Неделю так Аникшин водил над ней руками.

А потом мы сделали повторный анализ, — радостное удивление отразилось на лице женщины, как будто она снова переживала тот момент. — Нам сказали: «Извините. Вашей девочке поставили ошибочный диагноз. Очень редко, но такое случается». До сих пор не понимаю, как могло такое произойти. Ошиблись медики, или и впрямь Аникшин излечил Сонечку…

Но только Аникшин с тех пор стал для меня всем. Да и как я могла не верить каждому его слову, если он спас Сонечку.

Помню, — женщина глубоко вздохнула, — после этого он решил, что сможет лечить больных раком и СПИДом. Он сказал, чтобы я взяла Сонечку, и мы втроем пошли в онкологический диспансер. Там он и встретил Змею.

Инга вопросительно посмотрела на Одинокого Лота, но он был слишком увлечен рассказам и не обратил внимания на ее взгляд.

Но речь шла, явно, не о рептилии.

ТАК КТО ЖЕ ЭТА ЗМЕЯ?

— К счастью, главврач не стал нас слушать, и даже пригрозил вызвать милицию если мы появимся еще раз. Так что в диспансере мы нашли только одного клиента. Клиента?.. — повторила женщина уже с вопросительной интонацией, вдумываясь в сказанное, может быть, из-за банального косноязычия, слова. — Я до сих пор не знаю, можно ли назвать людей, которых взялся исцелять Аникшин, его клиентами. Хотя он и брал деньги и подарки в знак благодарности, но, думаю, это для него не было главным.

В знак согласия бывшие ученики Аникшина все, как один, закивали головами.

— Может быть, он, действительно, хотел помочь неизлечимо больным, но еще больше — почувствовать себя всемогущим.

Никто не возразил Ольге Егоровне и на этот раз.

Звонок, пронзительный и долгий, оборвал рассказ. Хозяйка дома поспешила к двери.

Нервные женские молодые голоса, перебивая друг друга, наводнили прихожую. Казалось, их было много — этих нервных женских молодых голосов. Их было только два. Инга узнала, кому они принадлежат, сразу же, до того, как Снайк и Ванга осторожно вошли в зал.

— Что здесь у вас происходит? — агрессивно поинтересовалась Снайк. — Все в сборе. — Обвела взглядом гостей. — Только главного виновника не хватает! Даже прессу пригласили.

Марина остановила презрительный и испуганный взгляд на Инге.

Все взгляды, как лучи, сошлись на девушке с красными волосами.

Немым вопросом переместились на Одинокого Лота.

— Инга моя хорошая знакомая, — невозмутимо улыбнулся он.

— Так вы давно знакомы? — облегченно вздохнула Татьяна.

— Несколько часов, — честно ответил Одинокий Лот.

Инга почувствовала острое желание защитить Одинокого Лота от взглядов-стрел.

— Я написала статью, но она еще у меня, и может быть… — Инга сама не знала, что хотела сказать этим «может быть».

— Ладно, — махнула рукой Татьяна. Жест этот, по-видимому, означал что-то вроде «Лот знает, что делает». — Садитесь, девочки.

Марина и Аня сели рядом с хозяйкой.

— У нас здесь сегодня что-то вроде стола откровений. Каждый рассказывает о себе, — ввела хозяйка девушек в курс дела.

В центре внимания снова оказалась Ольга Егоровна.

Из-за возникшей суеты она потеряла нить своего рассказа и теперь рассеянно улыбалась.

— Ну что ж… — попыталась она собраться с мыслями. — Дальше вы все сами знаете… Одно меня радует, что мне не удалось втянуть во все это дочь и зятя. Хотя я не раз убеждала их прийти на сеансы Аникшина. К счастью, они оба очень занятые люди, и ограничились обещаниями. Как бы то ни было, прошлого не изменить, но каким будет наше будущее, зависит от того, что мы сделаем для завтрашнего дня.

Аплодисменты снова наполнили комнату.

Следующей по часовой стрелке за столом сидела красивая бледная девушка с длинными, но редкими темными волосами

— Я — художница, — голос ее был приятным и глубоким, но тихим и неуверенным. — Вы знаете, меня зовут Элизабет.

От этого имени Инга моментально выпрямились, вспомнив утреннее происшествие с книгой.

— Есть у меня и другие имена — Лиз, Мона-Лиза. Так меня звали мои друзья. Вы знаете их. Снайк и Ванга, — девушка перевела взгляд на Марину и Аню, на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — На самом деле меня зовут Анна. Так странно снова произносить свое настоящее имя… Мы не любили свои настоящие имена. Среди нас были Мадлен, Марисабель, Саманта — герои сериалов, а некоторые просто придумывали себе имена, которые, как нам казалось, уводили нас из тусклой повседневности в другую яркую жизнь. Это был лишь наш мир, существовавший лишь в наших фантазиях, возбужденных роком и «травкой»… А гуру Тан сказал, что есть другая реальность, где все мечты становятся явью. Это была и моя реальность, альтернатива привычной действительности.

Девушка грустно улыбнулась и продолжала:

— Я люблю выходить за рамки привычного. Я люблю рисовать другие миры. Мой любимый цвет — фиолетовый. Однажды я нарисовала сиреневый лес. Большой и таинственный. А вокруг были песок и скалы.

— Долина Скал… — задумчиво прокомментировал мужчина в очках с толстыми стеклами и темной оправой. — А где сейчас эта картина?

— Не перебивай, Миша, — мягко осадила художница. — Да, это была Долина Скал. Но я узнала об этом позже, когда мне позвонил Аникшин. Он купил мою картину на выставке.

Тихий голос художницы с каждым словом наполнялся уверенностью и силой.

— Вы тоже знаете о Долине Скал?

— Извините, с кем я говорю?

— Вы меня не знаете, — (голос незнакомый, не низкий, не высокий и какой-то безликий. Но что-то есть в этой безликости, что удерживает от того, чтобы повесить трубку.) — Я купил вашу картину на выставке.

— Какую картину?

— Хотите узнать, что в том сиреневом лесу?

Это была моя первая выставка. Моя первая проданная картина. И человек, купивший ее, меня заинтриговал. Я согласилась встретиться с ним.

Когда я пришла, он был дома один… Это особое ощущение, когда видишь свою картину в незнакомом помещении, знакомо, наверное, каждому художнику.

Он спросил, как меня зовут. Я ответила: «Анна». Он сказал: «Нет, ты не Анна. Ты — Элизабет».

А еще он сказал мне, что я — муза. Его муза. Он пригласил меня в Долину Скал. Я спросила: «А как мы туда попадем?». Он провел рукой по моей щеке.

Потом…

— Кажется, здесь не просто вечер откровений, а вечер эротических откровений, — Марина вонзила в художницу презрительный взгляд.

— Марина, — укоризненно посмотрела на девушку хозяйка дома. — Когда подойдет твоя очередь, скажешь все, что хочешь сказать.

— … Он сказал, что для того, чтобы попасть в Долину Скал, нужно слиться духовно, — помотав головой, словно сбрасывая с себя презрительный взгляд бывшей соперницы, продолжала Анна-Элизабет. — А чтобы слиться духовно, нужно слиться физически.

Марина заерзала на стуле, метнула еще один взгляд, полный презрения, в рассказчицу, но промолчала.

— Он называл меня Музой, — повторила девушка. — Он показал мне начало своего романа о Долине Скал, который так и не смог закончить. Был и еще один, законченный, роман. Его героинь звали Анна и Элизабет. Он даже издал его под женским псевдонимом «Анна Перл». Гламурная книжка в розовой обложке всего лишь в одном экземпляре. Я долго хранила ее, но недавно она куда-то исчезла. Может, я сама потеряла ее во время шопинга, потому что подсознательно хотела ее потерять? Аникшин не любил этот роман. Он хотел написать что-то, что откроет людям тайну Вселенной, Истину, как он говорил. К тому же, у него часто менялись музы… — девушка подавила вздох. — Я никогда не любила его. Мне вообще никогда не нравился такой тип мужчин, но я жила так, как будто постоянно находилась под гипнозом, а может быть, так оно и было…

Анна нервно провела рукой по волосам.

— О том, что у меня ВИЧ, я узнала только вчера, — девушка встретилась взглядом с Одиноким Лотом. — На днях позвонил Лот, сказал, чтобы я сдала анализ крови. Результат не был для меня шоком, но еще когда я шла сюда… — девушка на секунду замолчала, — я чувствовала себя совершенно потерянной, но сейчас, слушая моих друзей по несчастью, я почувствовала вдруг, что жизнь продолжается, и самое лучшее, может быть, еще только впереди. Ну вот… — выдохнула Анна с улыбкой. — На этой оптимистичной ноте, пожалуй, и закончу.

Девушка получила свою заслуженную порцию аплодисментов, и траектории взглядов переместились на мужчину в костюме как будто с чужого плеча. Он рассеянно улыбался, переводя взгляд с одного лица на другое из-за толстых стекол очков.

— Ваша очередь, Маэстро, — подбодрила его хозяйка.

— Честно говоря, не умею я рассказывать…

Рассеянная улыбка стала смущенной.

— Нет уж, Миша, не отлынивай, — запротестовал астролог Роман.

— Лучше я сыграю то, что хочу рассказать.

Мужчина вразвалку и вместе с тем осторожно прошел к пианино, бережно, как будто совершая ритуал, открыл крышку.

— Миша — гений, — наклонился к уху Инги Одинокий Лот.

Инга недоверчиво скользнула взглядом по мешковатой фигуре маэстро, близоруко щурившемуся даже сквозь очки с толстыми линзами в неуклюжей черной оправе.

— Жаль, что это не орган, — произнес музыкант, обращаясь не столько к присутствующим, сколько к самому себе.

— Извини, — развела руками хозяйка дома.

Одинокий Лот с интересом скользнул по лицу Инги, пытаясь угадать, какое впечатление произвели на девушку слова музыканта.

Инга старалась оставаться вежливо-бесстрастной, чтобы какой-нибудь бестактностью не испортить странный праздник.

Она никогда не верила в гениальность случайных знакомых. Конечно, теоретически такое возможно, но по той же теории вероятности…

Большие руки Миши-Маэстро, словно гипнотизируя музыкальный инструмент, на несколько секунд нависли в воздухе над клавиатурой, и это напряженное предвкушение музыки невольно передавалось каждому, кто приготовился слушать игру Миши-Маэстро.

И вот пальцы музыканта встретились с клавишами, погрузились в черно-белую гармонию звуков, наполнили ее цветом.

Инга никогда раньше не слышала эту мелодию, но поняла это намного позже, когда звуки становились отголосками, растворялись в бесконечности, а маэстро, совершенно опустошенный, ссутулившись, склонился над клавиатурой, и засаленные черные волосы спадали на толстые стекла очков. А пока казалось, что эти звуки именно в этой единственно возможной последовательности были ВСЕГДА, и ВСЕГДА была жажда их услышать. Сгущающаяся, как смог, пустота ля-минора. И вот как дождь над пустыней, где тысячи лет с неба не падало ни капли воды…

И даже раскаты грома на непроницаемом небе, сквозь которое не видно звезд, вселяют надежду. Голубым огоньком она теплится в бесчисленности звезд. Свечи на торте как звезды. Которые когда-нибудь погаснут.

— … Музыка — только один из Способов постижения Истины. Но есть и другие.

Музыкант рассеянно поправляет очки в толстой оправе.

— … Я был на прошлом вашем концерте, и мне захотелось послушать вас снова.

Музыка… Он говорит о музыке, но хочет сказать о чем-то другом… Совсем о другом.

— … Так вот… Я хотел вам сказать. Я сразу понял, что вы можете стать одним из нас, вы можете стать посвященным. В какой-то степени вы уже посвященный. Вы создаете гармонию из хаоса. Многие люди ищут эту гармонию и не могут найти. Вы не могли бы сыграть для таких людей… не на органе… на обычном фортепиано — дома у одной моей хорошей знакомой? Моей ученицы…

Свет голубой звезды исцеляет от сомнений, наполняет новой силой…

Галактики расступаются, эти звездные ворота без числа. Уводят в бесконечность… дальше… дальше…

Мысли вращаются со скоростью света. Абсолютная гармония вращения.

Воз- вращение.

Свечи на торте как звезды. Которые не погаснут никогда.

Нет, стрелки циферблата не сошли с ума. Звездные часы показывают без пять минут вечность. Осколки комет пронзают бесконечность.

Осколки комет — просто лепестки цветка.

Звезды пульсируют в ре-мажоре. И чаша цветка раскрывается. Крещендо Млечного пути — дорога к свету.

Все впереди. Все возможно.

«Все возможно», — долго еще звенела тишина. А аплодисменты были такими искренними и шумными, как будто рукоплескали не десять человек, а в десять раз больше.

— Что это? — восхищенно поинтересовался астролог.

— Не знаю… экспромт, — все так же рассеянно улыбался маэстро.

Двойник Адониса вышел на середину комнаты медленно, как будто оттягивая момент откровенности. Громко вздохнул.

— Когда я вернулся из Долины Скал, — начал Костомаров замогильным голосом, но где-то на самом дне его бездны его зрачков теплилась голубая звездочка надежды. — Хотя… — черные волосы мягко и своенравно упали на лицо. — Я всегда был лишь тенью… Тенью своего брата.

Двойник Адониса замолчал на несколько секунд. Инга смотрела на мужчину в белом сквозь огоньки на торте. Мерцание свеч и слова двойника Адониса завораживали, придавая облику что-то пафосно — мистическое.

Хотя… все вполне объяснимо. Ему, как всем неудачникам, нравится красиво обставлять свои терзания, упиваться ими, словно глядя на себя со стороны… Тенью своего брата…

— Он родился раньше меня всего на несколько минут, но это определило всю мою дальнейшую жизнью. Мой брат был звуком, а я всего лишь отголоском. На первый взгляд нас практически невозможно различить, но это только внешнее сходство.

Я только и слышал и дома, и в школе — «бери пример с брата», «делай как брат», «ты должен гордиться своим братом»…

И я старался быть таким, как он. Но мне это никогда не удавалось. Несмотря на внешнее сходство, мы были очень разными по характеру.

Он был отличником и окончил школу с золотой медалью. А я учился на тройки, гонял мяч во дворе, играл на гитаре, приходил домой с синяками. Я дрался лучше всех в классе, был капитаном школьной футбольной команды и солистом в местной рок-группе. Но мои заслуги родители не ставили ни в грош.

Я всегда был паршивой овцой, трудным подростком, который доставляет неприятности своим близким. Даже девушки почему-то всегда выбирали моего брата, и я презирал их за это. В нем было что-то, перед чем невозможно устоять, а я был лишь неудавшейся копией моего брата.

После школы он поступил на философский факультет престижного московского вуза. А я провалил в три вуза. Потом меня забрали в армию. Там я и познакомился с одним парнем — Аликом.

Как он оказался в армии — не понятно.

В чем-то наши истории были похожи. Только он рос единственным ребенком в семье. Родители — оба предприниматели — были слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на ребенка, а когда обратили — было уже поздно. Сын их уже прочно сидел на игле, его вышибли из института, куда его пристроили родители в надежде, что, получив престижную специальность «экономист», он продолжит семейную традицию. Но Алика мало интересовал бизнес. Зато он отлично играл на бас-гитаре. Алик не скрывал, что он би- сексуал. Когда отец его узнал, что сын засматривается (и не только) на мальчиков, это стало последней каплей. Вот родители его и решили, что только армия сделает из него мужчину. Не знаю, как они там договаривались с военкоматом, но, несмотря на, казалось бы, полную непригодность к службе, Алика зачислили — таки в музыкальную роту. Там мы и познакомились.

— Надо увести детей в другую комнату, — шепнула хозяйка дома на ухо мужу. — Они не должны это слышать.

Николай кивнул.

— Эрнист, Сонечка, Сережа… Пойдемте, я вам что-то покажу, — прихватив большого розового слона, мама Эрниста, что-то весело рассказывая на ходу, ушла с малышами в другую комнату.

— Как-то я проснулся среди ночи от его прикосновений. Я удивился тому, что не испытываю отвращения. Скорее, даже наоборот. Ничего подобного я не испытывал ни с одной из девушек, а до этого у меня было две-три шлюшки, не больше. И каждый раз удовольствие отравляла мысль, что любая из них предпочла бы моего брата. Но Алик никогда не видел моего брата. Он любил меня. Первый раз в жизни я был кому-то нужен.

Мой брат приехал из Москвы совсем другим. Он рассказал, что познакомился с какими-то интересными людьми, которые помогли ему обрести смысл жизни. Раньше у него было много девушек, теперь он полюбил одиночество, был все время молчалив и задумчив, перестал есть мясо. Как-то он мельком сказал, что ходил на какие-то курсы магии, и у него открылись сверхъестественные способности. Теперь мои родители верили, что он может все. А я чувствовал себя полным ничтожеством.

Тогда я и увидел объявление в газете. То самое, последнее, о котором… вот… ребята рассказывали, — повел Костомаров глазами и подбородком в сторону Ромы и Риммы. — Меня как будто ударило током. Кто-то, кого я еще не знал, предлагал мне снова обрести утраченное «я». Стать лучше и, может быть, даже лучше моего брата. Тогда для меня это было важно. А потом… — во взгляде Константина Костомарова промелькнула обида. — Потом я попал в Долину Скал.

— У меня такое чувство, что я вас уже где-то видел. Очень знакомое лицо… Гм- м-м… — мужчина в черном напряженно морщит лоб. — Вы давно интересуетесь эзотерикой?

— Недавно. Наверное, вы видели моего брата. Он экстрасенс.

— Вот как? — мужчина в черном смеется, и в его смехе почему-то отчетливо звенят разочарованные нотки. — Да, так обычно и бывает. Чаще экстрасенсорные способности развиты срезу у нескольких членов семьи. У кого-то больше, у кого- то — меньше…

— У меня не…

Мужчина в черном подносит палец к губам, как будто уже знает, что хочет сказать ему собеседник.

— Никогда не произносите ничего подобного вслух, чтобы не притянуть отрицательную энергию. Мы сами не знаем, как много в нас заложено. И… — мужчина несколько секунд интригует молчанием. — Конечно, я пока не могу сказать наверняка, но уже сейчас я вижу в вас большой потенциал. Скрытые экстрасенсорные способности. Конечно, их нужно развивать, И, возможно, уже через несколько месяцев вы сможете стать посвященным.

Несколько месяцев… Это казалось мне такой ерундой по сравнению с теми годами, когда я безуспешно пытался не отстать от своего брата. Оказалось, что научиться гипнозу и всем таким вещам совсем не сложно. Я, наконец, поверил в свои силы. А потом я узнал, что есть такой человек — бывший ученик Аникшина, который создал свой клуб «Третий глаз». И я решил последовать его примеру. Теперь ко мне сами начинали притягиваться люди, для которых я был идеалом. Мы ездили в Коктебейль на нудистские пляжи, медитировали в горах на Кавказе. В то время как у моего брата не было последователей. Он сам ученик какого-то безумного колдуна. Но все эти люди, которые верили каждому моему слову, не знали, что когда я снимаю белые одежды, я отправляюсь куда-нибудь в ночной клуб или в другое место для закрытых тусовок, где я просто могу оторваться.

Я научился всем этим эзотерическим штучкам, но так и не нашел себя. Я снова обманул себя.

Константин Костомаров перевел дыхание, как после бега на длинную дистанцию.

— Я не знаю… — его взгляд казался затравленным и гордым одновременно, но в голосе мерцала надежда. — … я… мы все дорого заплатили за свои ошибки. Я имею в виду не только ВИЧ. Странная, не правда ли, плата, за то, чтобы стать посвященным, — усмехнулся Константин Костомаров. — Мы хотели обрести себя, но мы потеряли, предали себя. Мы были всего лишь тенями. Тенями Аникшина. Но мы думали, что являемся кем-то. Более того, мы думали, что стали избранными, посвященными. И вот, теперь, когда его нет, не стало и нас. Потому что тени не могут существовать без того, кто отбрасывает тени. Да, мы стали никем, но мы и были никем. Но теперь, теперь, я верю, мы можем стать кем-то, стать частью этой огромной Вселенной. Сейчас я понял одну очень странную… странную для меня вещь… я не хочу быть похожим на моего брата… Я никогда не хотел быть похожим на моего брата. Более того, он вовсе не идол, а такой же заблудший, несчастный человек, как и я. И я хочу, очень хочу помочь ему. Пока я не знаю, как это сделать. И я не знаю, как помочь себе самому. Но я не один. Нас много. И мы устали бродить в темноте. Мы прозрели, и оказалось, что темнота была не снаружи, а внутри нас. Долгое время мы жили в Долине Скал, которой никогда не было. Нас не было. Но теперь мы есть.

— Что-то ты загнул, Костя, — усмехнулась Снайк. — Можно немного попроще?

— Попроще — в букваре, — недовольно сверкнул глазами в сторону девушки Константин Костомаров. Но некстати вставленная реплика сбила его патетический настрой.

— В общем, что я хочу сказать… — все еще недовольно косясь на Марину, продолжил он. — Что было, того уже не изменить… Вот сейчас мы все рассказываем о себе, а на самом деле вроде как прощаемся с прошлым. Но мыслями мы по-прежнему в Долине Скал. Только когда мы сможем по-настоящему простить его, мы вырвемся, наконец, оттуда.

— Правильно говоришь, Костя, — одобрила Ольга Егоровна. — Но еще труднее простить себя.

— Да, это труднее всего, — грустно улыбнулся Константин Костомаров, возвращаясь за стол.

Эта грустная улыбка повисла в воздухе многоточием.

Роман, и за ним Римма и все остальные поаплодировали Константину Костомарову, но на этот раз рукоплескания не стали маленькой овацией.

— У меня есть тост… Если никто не против, — снова встал Константин Костомаров.

— Все только «за»! — подставил бокал поближе к бутылке Роман.

Всем своим видом остальные выражали полную солидарность с астрологом.

— Я предлагаю выпить за предстоящие перемены!

Тост вызвал за столом ликование. Улыбки, разные — рассеянные, веселые, задумчивые — пробежали по лицам. Только Снайк оставалась мрачно-сосредоточенной, как будто не участвовать в общем веселье было для нее делом чести.

— Отстой. Безалкогольное шампанское. Ванга, куда мы попали? — громко провозгласила она, явно получая удовольствие от выбранной роли антагониста.

— Это ты сегодня что-то вроде волка, который решил испортить зверушкам праздник? — насмешливо, как капризному ребенку, подмигнул девушке Одинокий Лот.

— Я сегодня что-то вроде человека, который не собирается вместе со всеми вами танцевать на могиле своего гуру, — помрачнела еще больше Снайк. — А такие пидары, как ты, из-за которых…

— Марина! — не дала ей договорить Аня. И, обиженно махнув рукой, Снайк притянула к груди колено и застыла в такой позе, тоскливо глядя перед собой.

— Послушаем Ингу! — голос Татьяны прозвучал праздничным колокольчиком, призывающим к порядку. — Инга? Я не ошиблась?

— Нет, — Инга была совершенно не готова к тому, что ей придется быть на этом празднике (все-таки празднике!) не только зрителем, и слегка растерялась. — Мне тоже рассказать о себе?

— Конечно, — ободрительно и даже с легким возмущением кивнула Татьяна.

Инга медленно обвела взглядом собравшим, ожидавшим от нее откровенности.

— Вы уже поняли, что я работаю в газете, — начала журналистка. — С Сергеем Аникшиным я была знакома минут двадцать — не больше. Вернее, правильнее будет сказать, я видела и слышала его. Я еще ничего не знала о Долине Скал, но, признаюсь, на меня произвели сильные впечатления его слова. Наверное, при другом стечении обстоятельствах я тоже могла бы стать одной из вас.

Инга встретилась взглядом с большими, задумчивыми и понимающими глазами Анны-Элизабет и впервые за вечер в полной мере ощутила причастность к происходящему.

— Случайностей нет. Я уверена в этом. Не случайно именно я оказалась на той пресс-конференции. Я и раньше немного была знакома с людьми, которые считают себя посвященными. И, может быть, им, действительно, открыты темные тайны, которые лучше не знать. Мне повезло. Я не была в Долине Скал. Мне не хочется снова и снова возвращаться в сиреневый лес. Инга и сама не заметила, как перешла на приличествующий случаю возвышенный слог, который, впрочем, в данном месте и в данный момент не казался патетическим. Тем не менее слова шли из души и не были продиктованы желанием соответствовать.

— Но я видела Долину Скал и на картине в доме Аникшина, и на его рисунках, — Инга оглянулась в поисках розовой папки, но ее не оказалось поблизости. Забыла в машине.

— Не буду скрывать, — продолжала Инга, черпая красноречие в том внимании, с которым ее слушали. Даже Снайк не пыталась ее перебить. — Мне очень хотелось узнать разгадку. Хотелось написать сенсацию.

Внимательные взгляды слушателей стали настороженными.

— Но… — Инга уловила эту настороженность. — но… сегодня каждый из нас, наверное, открыл для себя что-то новое. Сделала и я для себя такое открытие. Иногда намного важнее не написать статью, чем сделать сенсационный материал. Но еще больше, чем раскопать сенсацию, мне хотелось узнать разгадку. Когда я прочитала окончание рукописи…

— Окончание? — перебил Ингу Роман.

Инга вопросительно посмотрела на Одинокого Лота. Все остальные вопросительно смотрели на нее.

— Бессмертные обрели избавление, — как яркий персонаж рекламы, проанонсировал Одинокий Лот, чем окончательно всех заинтриговал. — Но об этом чуть попозже.

Инге добросовестно поаплодировали, но каждому не терпелось услышать рассказ, обещающий быть самым захватывающим.

— Ну, Лот, теперь твоя очередь, — напомнила Снайк почему-то ехидно, хотя он и без того уже встал, чтобы рассказать свою историю.

Лот расправил плечи и улыбнулся.

— Впервые я… я не знаю, за сколько месяцев… я могу сказать, что счастлив, — начал он. — Наверное, это и есть настоящее Избавление. Когда-то у меня было все. У меня было свое рекламное агентство. Мы делали рекламные щиты, выпускали рекламную газету. У меня были деньги. Женщины. Много женщин. Одну из них звали Лара. Она была моей секретаршей. Обалденная рыжая телка. Четвертый размер груди. Никто из ребят в нашей фирме не мог похвастаться, что затащил ее в постель… Правда… — Одинокий Лот усмехнулся. — Был один такой случай. Довольно нелепый. Один парень, начальник отдела маркетинга, сказал, что спал с ней. До нее дошел этот слух. И что, вы думаете, она сделала? Как-то после планерки, когда все были в сборе, Лара остановила Влада (так зовут парня). Громко спросила: «Так значит, ты спал со мной?» А он, значит, прямо в глаза ей и заявляет: «А что, ты уже забыла?». Другая на месте Лары бы разоралась. А она — нет. Просто спросила:

— А ты не заметил ничего необычного у меня на груди?

Влад тут, конечно, немного растерялся. Говорит:

— Что я мог заметить в темноте? Не помню…

— А ты вспомни…

Когда я открыл дверь кабинета, Лара стояла в приемной без блузки и лифчика. Такой потрясающей груди я не видел больше не у кого.

Кто бы догадался, что у Лары, утонченной неприступной стервы, татуировка на всю грудь. Какой-то странный готический узор вокруг обоих сосков…

Я изучал его часами, как картины Иеронима Босха.

Рисунок не заходил на дорожку между грудями, поэтому никто в фирме не знал о татуировке, хотя Лара и носила достаточно открытые блузки.

До того самого дня…

Она круто поставила на место Влада.

Я никогда не принуждал к сексу своих секретарш. Но Лара… Эта сцена буквально потрясла меня. Что я только не делал, чтобы затащить эту стерву в постель. Но все было бесполезно. Тогда я поставил ей ультиматум.

Неожиданно для меня Лара согласилась. В первый раз это произошло прямо в моем кабинете, на столе, заваленном газетами, за которым мы проводили совещания. Рабочий день подходил уже к концу, в приемной разрывался телефон, а в коридоре гремела ведром уборщица…

Потом было еще пять незабываемых ночей. Лара рассказала, что сделала татуировку, когда ей было шестнадцать лет. У ее бывшего парня был салон татуировок. Я даже вспомнил тогда, что видел его несколько раз — прикольный такой чувак, весь в татуировках.

А потом Лара исчезла… Написала заявление об увольнении. Сказала, что уезжает в Москву.

Примерно в то же время я начал общаться с колдунами и экстрасенсами. Сначала к нам пришел какой-то с виду совершенно безобидный мужичок, который представился главным магом России. Он пришел к нам дать рекламное объявление. Он еще сказал мне: «Тебя приворожила рыжая стерва. Нужен сильный отворот».

Я уже говорил, у Лары роскошные рыжие волосы.

Потом Меркулов привел какого-то не то уфолога, не то валеолога, который говорил, что в прошлой жизни был Маркизом де Садом.

У нас в холе висели красные портеры и абстрактные картины. Уфолог сказал, что надо поменять интерьер и перекрасить стены в светло-зеленый.

Сначала я не придал значения его словам, тем более что мы только что сделали евроремонт, и розовые стены «под мрамор» меня вполне устраивали.

Но уже через неделю бригада рабочих переклеивала новые обои противного цвета разбавленной зеленки, который выбрали колдуны.

В общем, маги прописались в нашем офисе. Мы вместе квасили, а потом колдуны, обнявшись, храпели где-нибудь на диване у нас в приемной. Вскоре они стали приходить и ко мне домой. К тому времени я был в разводе несколько лет и жил один.

Естественно, дружба с магами не способствовала репутации нашего агентства, и никакие амулеты его не спасли.

Но все это совершенно не интересовало меня. Я как будто ослеп.

Когда фирма была уже на грани развала, к нам пришел Аникшин, который тоже представился главным магом России. Я расхохотался ему прямо в лицо.

— Вообще-то я уже знаком с одним «главным магом России». Только вчера с ним пили за этим самым столом.

— С Повсекакием Меркуловым?

— Точно. С Повсекакием.

— Он шарлатан.

— А вы?

— Он только выдает себя за посвященного.

— Послушайте. Посвященный, непосвященный… Все это у меня уже вот где… Слышишь, мужик, проваливай по-хорошему.

Странный посетитель делает вид, что не расслышал обращенных к нему слов.

— Если бы Меркулов был посвященным, он сказал бы вам, что вы больны. Очень больны.

В тот вечер я сел за руль пьяным. Доехал до дома. Было уже темно. Почти во всех окнах в моем доме горел свет. За освещенными изнутри стеклами текла чья-то жизнь. Много жизней.

Большинство окон светились желтым светом, некоторые казалась зелеными, сиреневыми, синими, красными… Эти разноцветные квадратики вызвали во мне смешанное чувство зависти и презрения к домашнему уюту. Окна моей квартиры казались черными прорехами в разноцветной мозаике. Я снова завел мотор и поехал в ресторан. Там я поддал еще, а когда вернулся за руль, прошу прощения у дам, был пьяный в жопу.

Последнее, что я помню — два огня, почему-то несущихся мне навстречу по встречной полосе.

Огни оказались фарами грузовика. Оказалось, это я выехал на встречную полосу. К счастью, никто серьезно не пострадал. Тот парень, водитель грузовика, отделался несколькими переломами. А я попал в больницу с сотрясением мозга. Тогда и обнаружилось, что у меня ВИЧ.

Я нашел того бывшего парня Лары. Как я и предполагал, он тоже оказался ВИЧ- инфицированным.

…Единственным человеком, навестившим меня за те две недели, что я пролежал в больнице, был Аникшин.

— Я вылечил одного человека от рака, — сказал он. — Я вылечу и вас.

Не знаю почему, но я поверил ему.

Единственным условием излечения было ни под каким предлогом не сдавать анализы на ВИЧ.

Аникшин объяснял это тем, что ошибочный анализ может посеять сомнения, и тогда излечение будет практически невозможным.

— Организм сам подскажет, когда наступит исцеление, — говорил Аникшин.

И сначала мне, действительно, казалось, что я начинаю чувствовать себя лучше.

Одинокий Лот ненадолго замолчал. Его темные брови потянулись друг к другу.

— Я никогда не испытывал ненависти к голубым, но я плюнул бы в лицо тому, кто посмел бы мне сказать, что я позволю какому-то гомику затащить себя в постель. — Лот теперь говорил медленно, как будто слова нащупывали перед собой дорогу, прежде, чем вылиться в признание. — Аникшин не считал себя голубым. Он говорил, что это просто один из способов расширения сознания.

Это. Я. Убил. Великого. Гуру.

Каждое слово как камень с вершины скалы…

Как тигрица когтями в добычу, Марина впилась взглядом в Одинокого Лота.

— В том смысле, что он не смог меня вылечить и, наверняка, чувствовал это, хотя и отказывался признаваться себе в этом, — продолжали падать камни слов. — Он заставлял… да, именно заставлял… я не могу подобрать более подходящего слова и меня поверить в то, что мой организм справился с ВИЧ-инфекцией. Аникшин верил, что это возможно. Наверное, он, действительно, хотел, чтобы я исцелился. Но не ради меня самого — это укрепило бы его веру в то, что он может все. Этого не произошло. Он не смог исцелить меня и заразился сам. Исход вам известен.

— Очень хорошо, — мрачно добавила Снайк.

— Да, — неожиданно согласился с ней Одинокий Лот. — И, к сожалению, этого нельзя уже изменить. И все-таки… все-таки в одном Аникшин был прав — действительно, наши мысли обладают колоссальной силой. Каждый из нас хотел стать СВЕРХЧЕЛОВЕКОМ. Вместе мы создали свою вавилонскую башню — Долину Скал, где живут бессмертные. Наши мысли, работавшие на «энерджайзерах» гордыни и эгоизма, стали разрушительной силой. Но теперь, господа, настало время любить! Помните, СЛЕПЕЦ УКАЖЕТ ПУТЬ СЛЕПЦАМ… Мы были этими слепцами. А теперь… мы получили ИЗБАВЛЕНИЕ. Незадолго до своего последнего сеанса Аникшин прочитал мне начало своей рукописи. Все это он не раз рассказывал нам, только другими словами. Сейчас рукопись у Инги. А окончание этой истории — у меня. Он рассказал, что слышал Голос. Аникшин рассказал мне, КАК исполнится пророчество. Но написать конец он не успел. Я это сделал это вместо него.

— А что ты еще хочешь сделать вместо него? — не выдержала Снайк.

— Напрасно надеешься, — усмехнулся Одинокий Лот почти презрительно, чем окончательно вывел девушку из себя.

— Ты!…

Одинокий Лот взглядом заставил ее замолчать, но все те нелестные эпитеты, которыми она хотела наградить его вслух, явно читались в ее взгляде.

— Прочитай нам эту историю, — попросила Ольга Егоровна.

— У меня нет с собой рукописи, — на лице Одинокого Лота отразилось искреннее сожаление. — А ее начала у меня нет вообще…

Инга огляделась в поисках розовой папки.

— В машине есть то, что вам нужно, — Инга посмотрела Одинокому Лоту в глаза, приглашая вернуться за рукописью. — В розовой папке.

Одинокий Лот послушно вышел за дверь.

Так вот почему он позвонил в это утро.

— Теперь, кажется, моя очередь, — несмело осмотрелась девушка с длинными белыми волосами в красном свитере и потертых джинсах.

— Ты что тоже собираешься во всем этом участвовать? — накинулась на подругу Снайк, по всей видимости, пришедшая в этот дом с одной единственной целью — испортить всем настроение.

— ЗАЧЕМ-ТО же мы сюда сегодня пришли, — слабо защищалась Аня.

— Вот именно — ЗАЧЕМ-ТО, — Татьяна внимательно посмотрела на Аню, потом на Марину и снова на Аню. — Чтобы поддержать друг друга. Даже если кто-то пока не осознает этого, — Таня снова перевела взгляд на Марину. — Но мы собрались здесь не случайно.

Аня громко выдохнула и осторожно, медленно встала, как будто кто-то нажимая «Стоп» на пульте, кадр за кадром останавливал съемку.

Девушка начала свой рассказ даже не вполголоса — совсем тихо.

— Сережа… гуру Тан был моим первым мужчиной, — Аня закрыла на секунду глаза. — Он говорил, что такого невозможно испытать ни с одним непосвященным. Я готова была ради него на все. Даже стать тенью. Но я не хотела ни с кем его делить. — Аня скользнула тоскливым взглядом по Марине. Марина ответила ей таким же. — Он открыл нам другие миры!

Голос девушки вдруг наполнился истеричным восторгом, который растворился в пропахшем пожухлыми листьями влажном октябрьском воздухе.

— Но он не сказал, что эти миры умрут вместе с ним. И останется только Хаос. Только Хаос. Вы не поверите, — обращаясь к присутствующим, девушка говорила так, как будто находилась в комнате одна — растягивая слова и глядя в никуда, часто останавливалась, словно обдумывая то, что только что сказала. — Но когда я в первый раз увидела его, он показался мне… немного… придурковатым… Я совсем не так представляла себе великого гуру… Снайк… Марина так много рассказывала о нем… Тогда я еще подумала: «Неужели его тоже кто-то любит?» А он… он как будто прочитал мои мысли и… улыбнулся… Как — то странно улыбнулся…

… Мы с Мариной с детства были подругами, — картинным, если бы не излишняя нервозность, жестом Аня откинула волосы назад. — С первого класса сидели за одной партой. И никогда долго не обижались друг на друга, пока она не привела меня в Долину Скал. Наверное, это всегда трагедия, когда две близкие подруги влюблены в одного человека, а если это не просто человек…

Аня опустила голову, отчего волосы снова упали ей на грудь.

— Хотите, расскажу, что он сделал со мной. Ведь я была его любимой ученицей…

Все за столом сочувственно молчали. Только Марина метнула в подругу острый взгляд, в котором боролись два противоположных начала — сочувствие и ненависть.

— Он трахал меня до потери сознания. Он обещал мне вечную жизнь, — девушка на секунду закрыла глаза. — На земле — не на небе. Он в самом деле считал, что это возможно.

Солнечные лучи скатываются по зеленой листве. Звонок, заливисто оповестивший улицы об окончании пятого урока, еще не совсем растворился в воздухе.

Малыши с ранцами весело обгоняют старшеклассников.

— Ты… вы… ждете Снайк? Ее сегодня не было в школе.

— Я знаю. Я жду тебя.

— Меня?

Мужчина быстро-быстро кивает головой.

— Мне кажется, вчера я так и не убедил тебя, что нашему телу вовсе не обязательно стареть и умирать.

Странный тип, явно, не мальчик, отдаленно напоминает Сергея Сергеевича — занудного учителя физики и астрономии, который вот таким же тоном рассказывает о молекулах и небесных телах. Или так кажется, потому что физика была последним уроком?

— Все стареют и умирают…

«Кому не интересно, может положить дневник на стол и выйти за дверь».

— В компьютерах хорошо разбираешься?

— Вроде бы, да… А что?

— Жизнь это та же программа, заданная высшим разумом. Это просто, Ванга… (Кто придумал тебе такое имя?) Просто!

Все оказалось совсем не так просто, как он говорил.

Чем больше я верила в бессмертие, тем меньше мне хотелось жить.

Я шла по городу и думала, что улицы, как лабиринт из камня, похожи одна на другую. Я смотрела на людей, и видела перед собой только одно лицо — лицо Великого Гуру. Все, все вокруг потеряло для меня смысл.

Несколько раз я даже пыталась покончить с собой.

Осторожно, чтобы не отвлекать рассказчицу и слушателей, Одинокий Лот вернулся с розовой папкой на свое место.

— Я до сих пор не знаю и, наверное, уже никогда не узнаю, что это был за человек — Сергей Аникшин. И сегодня… сегодня утром я просунулась и вдруг поняла… — Аня посмотрела на подругу с вызовом и грустью одновременно. — Сегодня я проснулась и поняла, что больше НЕ ЛЮБЛЮ ЕГО. И почувствовала вдруг такое облегчение, что трудно передать словами. Сейчас я вспоминаю все эти месяцы и не могу поверить, как такое могло произойти со мной. Я не знаю, что еще сказать…

Все еще недоверчиво оглядываясь, девушка опустилась на стул. Только Снайк, так ни разу ин снизойдя до рукоплесканий, всем своим видом демонстрировала, что ей нет дела до всех этих ужимок и хлопков.

И уж тем более до того, что все взгляды, как к янтре, прикованы к розовой папке.

Лот открыл ее не спеша. Длинные пальцы пробежали по вороху исписанных и распечатанных листов, а губы чуть тронула усмешка.

«Две тысячи лет Одинокий Лот ждал этого дня, — мужчина обвел стол взглядом по часовой стрелке, как будто с каждым хотел встретиться взглядом. — И вот он настал».

Голос Одинокого Лота возвращал в Долину Скал, но по лицам учеников великого гуру Инга видела, что это было уже иное возвращение, как будто Долина Скал снова вошла в деревянную рамку картины.

Это выражение отстраненности и сосредоточенности читалось в глазах у каждого, и даже с лица Снайк постепенно сходила агрессивная маска.

Голос Лота, низкий и проникновенный, завораживал, хоть он и читал ровно, без ярко выраженных интонаций. Но вся палитра эмоций отражалась на его лице, делая его все более и более одухотворенным, как будто о Долине Скал читал ее бессмертный обитатель — Одинокий Лот, переживший все то, что изложено на бумаге.

Черновики Аникшина Лот читал достаточно быстро, но не спотыкаясь о зачеркнутые слова и фразы, как будто все написанное давно заучил наизусть.

Прочитанные листы он клал перед собой на стол, и они тут же расходились по кругу.

И вот рукопись, недописанная Аникшиным, оборвалась, чтобы снова начаться в изложении его ученика.

Теперь Одинокий Лот читал медленнее, и голос его наполнился еще большей силой.

Одиннадцать пар глаз следили за ним с напряженным вниманием, хотя все уже и знали наперед: БЕССМЕРТНЫЕ ПОЛУЧАТ ИЗБАВЛЕНИЕ.

Даже Инга, прочитавшая эту странную повесть от начала до конца, с интересом следила за сюжетом. Но еще интереснее было наблюдать, как меняются, светлеют лица собравшихся по мере того, как становится ясно, что избавление уже неизбежно.

«Голубая звезда искрилась, сверкала, меняя цвета и оттенки, и в ее сиянии вырисовывались очертания бесконечного мира Вечного Счастья», — закончил Лот, улыбаясь открыто и радостно.

Все ждали именно такого конца, но восторга на долю Одинокого Лота досталось не меньше, чем на долю Миши-Маэстро. Пара астрологов даже принялась его поздравлять, ни на секунду не сомневаясь, что стали свидетелями рождения нового шедевра.

— Я просто записал, то, что услышал, — усмехался Лот. — Кстати, у нас не все еще сегодня рассказали о себе.

Снайк заерзала на стуле:

— Я же сказала, что…

— Марина, будь человеком, — искусно изобразил обиду Лот. — Дай нам возможность отомстить. А то как-то нечестно получается, мы-то тебе дали возможность поехидничать, а теперь ты решила отмалчиваться.

— Лот, если человек не хочет, не надо заставлять, — заступилась за девушку Ольга Егоровна.

Но именно ее слова заставили Марину решительно встать, да еще и выйти на середину комнаты. Потертые джинсы и черный растянутый свитер дисгармонировали с белыми и яркими цветами одежды, которую выбрали для этого дня большинство гостей.

Все еще с вызовом девушка окинула собравшихся взглядом, одновременно агрессивным и испуганным.

— Аникшин не был моим первым мужчиной, — резко, как будто рубила с плеча, начала она. — Но именно он наградил меня ВИЧ.

Девушка грустно усмехнулась, но лица всех остальных были серьезны.

— Я… — Марина обвела глазами нарядно одетых людей. На дне ее зрачков сжимался в комочек леденящий страх. — …Это я убила его.

— Брось, Снайк… Прости, забыл… Марина, — с разочарованием и одновременно сочувствием в голосе Константин Костомаров пытался успокоить, защитить девушку от самой себя. — Убийцей мог стать любой из нас. Мы все знаем, кто…

Девушка выставила вперед ладонь, жестом и взглядом заставив мужчину умолкнуть на полуслове. С решимостью и отчаянием в голосе повторила:

— Это я убила его.

Девушка обвела собравшихся взглядом, в котором боролись страдание и презрение.

— Я была с ним в тот вечер… Я приехала на два дня раньше, чтобы купить змею. Он дал мне адрес. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что я приехала с ним.

В отличие от остальных учеников Аникшина Марина рассказывала, нервно перескакивая с одного на другое, как будто постоянно забывая, о чем она только что говорила.

— О Снайк мне рассказала Лиза. Элизабет. А я рассказала Ванге. Сначала все это казалось скучным, — поморщилась Марина. — Но гуру Тан показал мне, что такое настоящий кайф… Когда гуру Тан увидел его…Я не знала, что он тоже один из нас. Гуру Тан сказал: «Змея убьет меня», а я тогда подумала, что он говорит о гремучей змее.

По всей видимости, все, кроме Инги, понимали, о ком идет речь.

— Но змея была неядовитой. Я сама держала ее в руках, — продолжала девушка с афрокосичками. — Гуру Тан не знал, что встретит его там, в гостинице. И еще он сказал что-то странное, вроде «но еще раньше меня убил Одинокий Лот». А раньше он говорил мне, что ВИЧ его заразила Гюрза. Я попросила его объяснить, что это значит, но он только рассмеялся. Это был злой смех. Злой и грустный.

Девушка снова вернулась в своем сбивчивом повествовании на несколько дней назад.

— Я пришла купить змею, но этот усатый сказал, что не даст свою любимицу (так и сказал), чтобы ставить над ней эксперименты. Но гуру Тан сказал, значит, я должна была это сделать. На следующий день я снова пошла к этому усатому.

Медленно, в щелочку, показывается фрагмент — букли мышиного цвета, поблескивающий пронзительный взгляд.

— Гуру… Сережа сказал, что вы продадите мне змею!

Девушка с силой и злостью толкает дверь.

Дверь поддается и пружинит о дверную цепочку.

Девушка в бессилии бьет, ударяясь, по деревянной поверхности кулаком.

Женщина, представшая фрагментом, испуганно отшатывается.

Теперь девушка видит перед собой хозяйку квартиры Љ 13, очень маленького роста, с большой кучерявой головой, как поседевший одуванчик.

Ей хочется дунуть на этот одуванчик, разбить цепь и забрать змею.

— Мне нужна змея! — почти кричит девушка.

Женщина поспешно открывает дверь, почти суетливо запускает истеричную гостью.

— Что ж ты так кричишь? Сколько дашь за змею?

У меня было такое впечатление, что она отдала бы мне эту змеею бесплатно, если бы я настаивала. И всех остальных змей в придачу. Мне кажется, она была рада избавиться от этой змеи. Не знаю, почему.

— Не многие женщины любят змей, — задумчиво заметил Роман.

— Не знаю… — не согласилась Снайк. — Здесь что-то другое. Она меня предупредила, что если ее ненаглядный муженек узнает, что она сбагрила мне змею. В общем, тогда мне пиздец.

Змея… Аникшин рассказал мне о Змее. О том, что он был одним из нас. Я должна была помешать ему. Но гуру Тан… Аникшин… он вел себя так, как будто хотел умереть. Я так ждала, когда он приедет… — девушка тяжело вздохнула. — В тот день мы поссорились. Он наговорил мне столько, столько всего… — на лице ученицы Аникшина застыла гримаска обиды. — Но это что… это все ничего. Обиднее всего было… он сказал, что больше не любит меня. Что любит Вангу, — Марина ревниво посмотрела на подругу. — И свою жену. Но это неправда. Он любит… он любил меня! Поэтому я ничего не сделала, чтобы помещать змее убить его. Может быть, я даже немного этого хотела. Я не знаю. Когда это случилось, я всех ненавидела! Всех! А больше всего — его. Он сломал мне жизнь. И я тоже хотела ломать жизни.

Инга вспомнила о странном поведении Снайк в «драконе». Возможно, теперь она единственная в этой комнате понимала, о чем говорит ученица Агникшина, и едва сдерживалась от того, чтобы не вцепиться в ее многочисленными косичками. Еще бы! Эта дрянь НАМЕРЕННО хотела заразить Макса ВИЧ. И кого в этом винить? Себя или эту несчастную Снайк?

— Может быть, он и сам хотел умереть, — повторила ученица Аникшина, уронив голову на грудь, но не картинно, а как будто она внезапно налилась свинцом. — Я не знаю.

Девушка вернулась на свое место. Порывистым жестом со-участия подруга обняла ее. Выражение сострадания и понимания читалось и на лицах всех остальных. Даже Инга, в сердце которой кипели возмущение и злость, прониклась жалостью к ученице Аникшина.

— У меня есть тост, — подняла Марина голову. — У нас есть еще шампанское? Если, конечно, это можно назвать шампанским…

На дне бутылок оставалось еще немного пенистой жидкости, которую равномерно распределили по бокалам.

— За того, кто не смог сегодня прийти… — мрачно провозгласила Марина.

Бокалы с шипящим напитком снова наполнили комнату праздничным звоном.

— А торт мы что, сегодня есть не будем? — Таня вопросительно посмотрела на Марину, как будто хотела растормошить ее одним только взглядом.

Это ей удалось. Марина ответила Тане слабой улыбкой.

— Разрежь-ка торт, — обратилась к ней хозяйка дома. — А мы с Аней поставим чай!

— Предупреждаю сразу, ровно не получится, — настороженно предупредила Марина.

— Он все равно весь в воске, — снисходительно махнул рукой Николай, посмотрев с улыбкой на кремово-мармеладное украшение праздника с оплывшими свечами, многие из которых догорали, но ни одна еще не погасла.

— Эрнист! Сонечка! Сережа! — позвала Ольга Егоровна, но дети и сами уже уловив из соседней комнаты слово «торт», как пчелы, поспешили на сладкое.

— Свечи выбирала долгоиграющие, — похвалилась хозяйка дома.

Гости одобрительно покачали головами.

— Мы можем их задуть! — обрадовалась Аня. — Каждый должен загадать свое желание. Все сбудутся. Нас много.

Свечи погасли мгновенно, слабо поколебавшись от налетевших со всех сторон воздушных потоков.

Инга загадала, чтобы вернулся Макс.

На лицах у всех бывших учеников Аникшина, как огоньки, блуждали улыбки.

Почему-то Инга не сомневалась, все загаданные желания светлы…

… Дорога назад всегда кажется короче. Даже светофоры подмигивали как будто быстрее и как-то игриво.

Мужчина в черном загадочно улыбался своим мыслям, и Инга молчала, боялась их вспугнуть.

Салон автомобиля наполняла вкрадчивый голос Мэрилин Фармер.

— Люблю французов, — вышел из задумчивости Лот.

Инга воспользовалась моментом, чтобы задать вопрос, ответ на который она не могла найти.

— Последний тост… Мы пили за Змею?

Одинокий Лот кивнул.

— Но Джо Доссен мне нравится больше. Обожаю старые песни!

Девушка вздохнула. В этой истории по-прежнему оставалась одна неизвестная, и Лот, явно, не собирается помогать ей решить это уравнение с двенадцатью (кажется, столько свеч было на торте?) неизвестными.

— И еще мне непонятно… Аникшин называл себя гуру Таном. Он сам создал свою Долину Скал. И этого Тана побеждает меч Стража Света. О Страже Света ничего не сказано в начале рукописи… Как-то странно, что Аникшин так закончил свою рукопись. Хэппи — энд и все такое… Получается, гуру Тан хотел, чтобы Тан исчез?

Озорная улыбка придала лицу Одинокого Лота по-детски наивное выражение:

— Как бы не так!.. Он сказал, что слышал Голос, который сказал ему, что Эрнист останется в Лесу Прозрений, а бессмертные никогда не получат Избавления. Но я услышал другой Голос, который поведал мне совсем о другом конце. И я записал то, что услышал.

31

В редакции было темно и тихо.

Инга включила свет.

От сквозняка листы на ее столе, ожидавшие своей участи, задрожали, как листья.

Девушка бегло прочитала материал по диагонали. Улыбаясь, одним движением скомкала его. Получился ком, отдаленно похожий на снежный.

Инга без сожаления отправила его в корзину.

17.10.

Можно было бы уже идти домой, но дверь внезапно распахнулась.

— А что все остальные решили, что можно вообще не работать? — размашистым шагом в помещение вошел Балоцкий.

— Как Света?

— Передавала всем привет.

Значит, в порядке.

Балоцкий недовольным взглядом обвел редакцию.

— Проведем планерку сегодня.

— С кем? — удивилась Инга.

— Позвони всем нашим.

Балоцкий закрылся в кабинете, хлопнув дверью. Как быстро, однако, у него меняется настроение! Инга пожала плечами и набрала номер Паши.

В 18. 00 все пишущие сотрудники редакции сидели за длинным столом.

Инга придирчиво осматривала фикус, который разрешила Светке перенести в кабинет Балоцкого. Один лист пожелтел. Надо будет забрать обратно. Когда он стоял в общем помещении, кто-то, по крайней мере, вспоминал, что растения необходимо поливать.

— Ну что сказать, — Балоцкий многозначительно обвел взглядом стол, остановился на Новикове. — Номер получился неплохой. Паша, хорошее интервью с Еленой Воробей. Лишний раз показывает, что в принципе любой материал можно подать в формате нашей газете.

Паша улыбнулся, принимая заслуженный комплимент.

— Много информации, — продолжал Балоцкий одобрительным тоном. — Конечно, это во многом обусловлено тем, что было много событий на неделе, но все равно… Вот хороший анонс…

Главный редактор остановился на информации-анонсе о загадочной смерти Аникшина.

Инга вздохнула. Вот уж правду говорили мэтры на журфаке: никогда не пиши «продолжение в следующем номере», пока это продолжение не написано.

— … кстати, продолжение готово?

Тысячу раз правы!

Инга решительно посмотрела в лицо Балоцкому.

— Все оказалось не так, что я ожидала…

Балоцкий вопросительно и недовольно вскинул брови вверх.

— Так отчего он все-таки того…

— Похоже, все-таки несчастный случай, — притворно вздохнула Инга. — Но экстрасенсы говорят: энергетический удар.

— Вторая версия интереснее, хотя, конечно, бред.

— Бред, — согласилась Инга. — Зато вдова передала мне рукопись Аникшина. Эзотерическая повесть о Долине Бессмертных. Можно опубликовать отрывки. Ну и комментарии начальника отдела.

— Можно, — согласился Балоцкий и тут же нахмурился. — Мало репортажей.

На пару секунд замолчал. Наверное, пожалел об уходе Алисы. Или беспокоится о Свете. Ох уж эти треугольники!

… И все-таки — почему Анна Перл?

Инга методично переворачивала подушки, стопки журналов, плюшевых медведей и т. п., пока на пороге не возникла Ксюша.

Укоризненно покачала головой:

— Опять что-то потеряла?

— Книжку такую розовую… Может, помнишь?

Ксюша сосредоточенно закатила глаза.

Решительно помотала головой:

— Не было такой.

— Ну как, не было? — продолжала Инга проводить хаотичную инвентаризацию комнаты. — Я же только утром ее видела. Анна Перл. «Тень Элизабет».

— Не было, — повторила младшая сестра. — А я подумала, ты это ищешь…

Ксюша протянула Инге фотографию, на которой Аникшин был еще студентом. Знакомые все лица… Ирина… Она почти не изменилась. Чарков. Аникшин.

— А что здесь делает тот грузин?

Несколько секунд Инга ошарашено смотрела на младшую сестру. Потом перевела взгляд на фотографию и с удивлением узнала в студенте, сидевшем за столом с Аникшиным, Ириной и Чарковым молодого Долидзе, директора ресторана «Октябрь».

… Розовую книжку Ксюша так и не вспомнила.

Инга потрепала по голове большого плюшевого медвежонка.

Может, и правда не было никакой книжки? Тем более, Ксюша так в этом уверена. Она бы точно запомнила книгу, если бы она валялась на виду. Младшие сестры вообще гораздо хозяйственнее беспутных старших.

Инга обняла медвежонка.

Ну вот…

Бессмертные обрели избавление, а смертные отпраздновали третье рождение, а Макс все не звонит.

Несколько секунд Инга гипнотизировала мобильник. Бессмысленная манипуляция. Гораздо эффективнее было бы сломать ногу или, на худой конец, подвернуть. Тогда Максу пришлось бы выслушать не только жалобы на боли в ноге, но и о том, что творится в ее душе.

Инга решительно нажала кнопку вызова на мобильном телефоне.

Длинный гудок сменили резкие короткие гудки.

Макс или очень занят, что не исключено, или, что более вероятно, не хочет больше с ней разговаривать. Причем, в обоих случаях в эту минуту рядом с ним может находиться та девчонка, с которой он отправился в казино.

«Невозможно отнять надежду», — как-то странно вспомнились вдруг слова Одинокого Лота.

Инга нерешительно направилась к застывшему, как маленький хищник в углу, телефону.

Автоответчик ответил праздничным голосом Макса.

Дождавшись длинного гудка после «Оставьте, пожалуйста, свое сообщение после длинного гудка», Инга попыталась бодро произнести «Привет», но вышло, скорее, виновато.

— Помощник мага в третьем поколении, с которым ты видел меня в «Южном небе», когда… когда он гадал мне по руке, — продолжала Инга, уже не обращая внимания на свою интонацию, — сказал, что ты вернешься, когда… В общем, очень скоро.

Инга замолчала, не зная, что сказать. Добавила: «Позвони мне» и повесила трубку.

Довольно глупо получилось. Но лучше, чем гипнотизировать телефон и, пожалуй, даже лучше, чем ехать в травматологию с поломанной ногой.

Макс позвонил поздно вечером:

— Странно, как я сразу не догадался, что это был помощник мага в третьем поколении, — от праздничного голоса Макса сразу отлегло от сердца.

«А вот кто, интересно, та хорошенькая брюнетка?» — хотелось крикнуть Инге, но вслух она сдержанно ответила:

— Как хорошо, что ты позвонил.

— Извини, что не позвонил раньше. Только сейчас прослушал автоответчик. Замотался за день. Двоюродная сестра приезжала из Киева. Только что посадил ее на поезд. Может быть, обратила внимание, красивая такая девушка была со мной в баре…

— Еще как обратила, — призналась Инга. — Как же я сразу не догадалась, что это твоя двоюродная сестра из Киева? А кто еще с вами был?

Любопытство превозмогло боязнь показаться дотошной.

— Друзья, коллеги. Отмечали день рождения.

— Сестры?

— Мой.

Инга готова была расплакаться. Как могла она забыть, что шестнадцатого октября у Макса день рождения.

При том, что еще месяц назад купила ему в отделе оригинальных предметов интерьера розовый лимузин на пол стола. А художник добросовестно перерисовал с фотографии на розовый спойлер дракона без крыльев.

— Какая я свинья!

Искреннее раскаяние в голосе не оставило Макса равнодушным.

— Не расстраивайся. Если хочешь, можем повторить на бис. Я не имею ничего против того, чтобы отмечать день рождения два раза в год.

— Хорошая идея.

— Плохих не держу в голове. До завтра?

— До завтра!

Четверг

32

… Долидзе не удивился звонку.

— Я решила об этом не писать, — без долгих предисловий начала Инга. — Потому что знаю, что он сделал с вами.

— Вы можете подъехать прямо сейчас? — спросил Долидзе без акцента.

— Да.

Через пять пятнадцать минут журналистка пила кофе в ресторане гостиницы «Октябрь».

— Вы знаете, я дажэ рад, что могу об этом рассказать кому-то постороннэму, — Долидзе снова говорил с легким акцентом. — Я имэю в виду, с тем, кто нэ знал этого чэловэка. Вы ведь не знали его?

— К счастью, я видела его совсем недолго, — покачала Инга головой.

— Мне ведь совсем нэмного осталось. Нэ знаю, почему, но я вам вэрю. Хотя вообще нэ довэряю журналистам. Мнэ, ведь, знаетэ, проститэ, забыл, как вас зовут…

— Инга…

— Знаетэ, Инга… Тюрьма — не тюрьма — мне теперь все равно. У меня был рак. То есть, что я говорю, был… — грустно усмехнулся директор ресторана. — Как был, так и никуда он не делся. Опухоль головного мозга. Злокачественная. Тэперь ничего сделать уже нельзя. Тогда было можно. Если бы я не встретил Аникшина.

Инга опустила глаза. В таких случаях выражать сочувствие бессмысленно и даже бестактно.

— Мы знаем друг друга много лет. Вмэстэ учились, — резкие черты лица Долидзе на пару секунд смягчила мечтательная улыбка. — Даже не знаю, что с ним случилось — молния ударила, как он говорит, или что-то другое. Но раньше он был нормальным человэком. Потом я долго его не видел, а встретил совсем неожиданно…

«Лучевая терапия».

Два слова, как рентген.

Снова и снова проходят сквозь мозг.

Нужно взять себя в руки: это не приговор.

КАЗНИТЬ. НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ.

Откуда это?..

— Гришка! Ты?

Вот она, встреча на Эльбе. Хорошо бы, на Эльбе! И что за странная мадам рядом с ним, которая так испуганно вцепилась в девочку, как будто боится, что та улетит.

— Познакомься. Ольга Егоровна, — представляет старый друг — во всем черном, как будто в трауре. И женщина мрачно одета.

Девочке, явно, неуютно с этой парочкой. Но женщина вцепилась — не отпускает.

— Очень приятно. Здорово, Сереж!

Сколько лет! Сколько зим! Сколько их еще осталось?! И правда, сколько?

Когда уходит отчаяние, на смену ему приходит любопытство.

Лучевая терапия!

Даже эти два слова пульсируют уже по-другому, естественным образом тяготея к вечному центру притяжения — надежде.

КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ. ПОМИЛОВАТЬ.

— Ну как ты? Выглядишь не очень…

«Как в раю».

И странно так сверлит глазами. Раньше у него вроде бы не было такого взгляда.

Интересно, а как еще может выглядеть человек, только что узнавший, что ему предстоит лучевая терапия, потом — операция на головном мозге, а потом опять… Впрочем, будет ли это «потом»?

— Мы ведь не в Куршавелле отдыхаем, правда, Гриш?

— Неужели?.. — догадывается мужчина в черном.

Се ля ви.

— Ну а ты здесь… Какими судьбами?

— Я — вот, — мужчина в черном указывает взглядом на женщину с девочкой. — У Сонечки… Ольга Егоровна, скажите, что было у вашей внучки?

— Лейкемия, — с металлом в голосе, как у робота, отвечает женщина. Девочка испуганно жмется к ней

— Вот у нас как говорят: традиционная — нетрадиционная медицина… А врачи, можно сказать, отказались от этой девочки. Верно я говорю, Ольга Егоровна? — мужчина в черном властно смотрит на женщину.

— Верно, — тем же тоном подтверждает она.

— И что? ВРАЧИ спасли Соню? Кто? Кто ее спас?

— Вы, Сергей Александрович, — женщина еще сильнее сжимает руку девочке, так что та инстинктивно пытается высвободить ладонь. Безуспешно. — Вы!

— Аникшин сказал, что сможет мнэ помочь. Что даже если традиционная медицина относит болезнь к неизлечимым, он может справиться с ней, если верить ему, Аникшину. И я поверил. Но мнэ становилось все хуже и хуже. И однажды, когда боль стала нестерпимой, жене пришлось вызвать мнэ скорую помощь. В больнице обнаружилось, что у меня нэ только опухоль, которая стала еще больше, но и ВИЧ. Хуже того, оказалось, что инфицирована и моя жена. Этого я не мог ему простить. Он и свою жену заразил, а девчонкам молоденьким, Марине и Ане, говорил, что это она его заразила.

Кофе, к которому директор ресторана так и не притронулся, остывал, испустив последнюю струйку дыма. Тусклые лучи утреннего осеннего солнца падали на рулетку, томящуюся в углу в ожидании вечера.

— Когда он увидел меня здэсь, он… мне показалось, он даже побледнел, но сделал вид, что рад меня видеть…

— Он разве не знал, что вы директор этой гостиницы? — удивилась Инга.

— Директор гостиницы я меньше года. До этого я был директором вот этого самого ресторана, — Долидзе с видимым удовольствием обвел взглядом уютное небольшое помещение с итальянской мебелью. — Вроде бы я говорил об этом Аникшину, но его все это мало интересовало. А потом мы долго не виделись. Миша… бывший директор гостиницы уехал в Америку. А его место предложили мне. Дело всегда было для меня важнее всего, — не без самодовольства заметил грузин и, помрачнев, добавил, — хоть, вы уже знаете, мне осталось немного.

Долидзе вспомнил, наконец, о кофе, и сделав глоток: «Совсем остыл!», продолжал:

— Он сам пришел ко мне в кабинет. Сказал, что хочет провести этот свой дурацкий сеанс. Я не возражал. Он сказал «спасибо» и уже закрыл дверь, но через нэсколько секунд вернулся. Уже увэреннее он спросил, можно ли ему позвонить из моего кабинета, пригласить прэссу. Я сказал: «Конечно! Мы же давние друзья!». Я долго ждал этого часа.

По лицу Долидже пробежала судорога, на несколько секунд он с силой сжал глаза.

— Простите, — виновато улыбнулся грузин, встретившись с испуганным взглядом девушки. — У меня так бывает иногда.

— Извини… У меня все еще…

Мужчина в черном не может скрыть страх, глядя, как смуглое лица грузина становится бескровным.

— Ты же знаешь… — бессвязно шевелятся губы мужчины в черном.

— … первое время это бывает, — договаривает за него грузин. — Наверное, слишком много работаю…

— Это все суета! — цепляется за эту мысль мужчина в черном.

— Суета, — повторяет грузин с почти мечтательной улыбкой. — Ты один приехал или как?

— Не один, — морщится мужчина в черном.

— А-а, — черные брови многозначительно ползут вверх. — Навэрное, с Мариной, угадал?

— Угадал.

— А что за сеанс? Все как всегда?

Равнодушные, даже пренебрежительные интонации задевают человека в черном.

— Будет один сюрприз.

— Сюрприз?

— Сюрприз.

О том, что Марина купила змею, я знал еще до того, как приехал Аникшин.

— Марина рассказала?

— Чарков. Он позвонил мне ночью очень расстроенный. Бесследно исчезла гремучая змея. Иногда такое уже случалось, что у него уползали змеи. Но на этот раз было одно странное обстоятельство. Сказал, что приходила какая-то странная девушка. Длинные волосы заплетены в мелкие косички. Как он сказал, «страшновата, но я бы сдэлал из нее красавицу», — грузин неопределенно усмехнулся. — Я сразу понял, что это Марина.

Инга вспомнила самоуверенное выражение лица Чаркова, когда он рассказывал о недостатках девушек, совершенно незаметных на его работах, и тоже усмехнулась.

Долидзе снова поморщился от боли.

— Приступы становятся все чаще, — пожаловался он. — Так на чем я остановился?

— На Марине, — напомнила Инга.

— Да. На Марине. Я пошел к Клаве. Она фармацевт, и нэплохо понимает в ядах.

— К жене Аникшина? — удивилась Инга.

— К ней, — покачал головой Долидзе. — Она сначала не хотела продавать мне яд. Догадалась, навэрное, что здесь что-то нечисто. Но я припугнул ее, что расскажу все Аникшину… Что это она его гремучую змею… отдала или продала… я нэ знаю.

— Продала, — поделилась Инга сведениями.

— Я так и подумал.

— А как вы догадались, что она Марине змею продала?

— Догадаться нетрудно, — мрачно усмехнулся Долидзе. — Она змей его ненавидит. Но виду при нем нэ показывает.

«Она не любила змей».

Знал бы Чарков!

— Яд она, конечно, нашла, — теперь Долидзе говорил быстро-быстро, так что акцент был почти незаметен. — Оставалось только добавить его в керосин…

Снова вспомнив о кофе, Долидзе допил то, что оставалось в чашке, одним большим громким глотком.

По-джентльменски предложил:

— Еще что-нибудь?

— Нет-нет, спасибо, — торопливо отказалась Инга, боясь оборвать нить разговора.

У Инги не укладывалось в голове, как мог Аникшин, собравшись проделать перед зрителями смертельный трюк, оставить без присмотра бутылку с ядохимикатами.

— Очень просто, — махнул рукой грузин, как будто речь шла о каких-то совершенно незначительных вещах, но в глазах его, казалось, навсегда застыло выражение ужаса. — Бутылка стояла на видном месте. На тумбочке. Он как будто знал, что я приду, и бросал мне вызов.

— Но ведь змея была неядовитая, — Инга задумчиво глотнула остывший кофе. — Значит, он все-таки боялся…

Ничего он не боялся! — горячо возразил грузин. — Была бы у него возможность достать ядовитую гремучую змею, поверьте, он бы ее достал.

— Но есть же ядовитые гадюки! — недоумевала Инга.

— Гадюка — не тот эффект, — покачал головой Долидзе. Черные брови грузина взметнулись вверх и, многозначительно подняв указательный палец, он повторил. — Эффект! Вот, что было важно для Аникшина. Одно дело взять в руки гадюку и совсем другое — когда из рюкзака выползает гремучая змея.

Инга даже поежилась, вспомнив, какой эффект произвело тогда неожиданное появление экзотической рептилии.

— Ведь гремучая змея, — с глуповатым и мечтательным видом, как у Чаркова, когда он рассказывал о своих хладнокровных красавицах, продолжал Долидзе, — она даже пахнет по-особому — джунглями…

Меньше всего в это утро Инга была расположена слушать дифирамбы в адрес гремучих змей.

Гораздо больше ее интересовала другая змея. Вернее, другой…

— Значит, это вы — Змея?

— Я, — почти довольно улыбнулся Долидзе.

Инга хотела спросить, почему и кто прозвал его Змеей, но Долидзе ответил на этот вопрос прежде, чем она успела его задать.

— Я родился в шестьдесят пятом, в год Змеи.

Тоже, конечно, объяснение, но довольно странное. Мало ли кто в какой год родился — не называть же всех поголовно Свиньями, Крысами и Драконами?

— Значит Аникшин тоже Змея. И Чарков, — удивилась Инга, подумав, как иногда могут совпадать год по Китайскому гороскопу и увлечение человека, родившегося в этот год.

— Они Лошади, — разочаровал Долидзе журналистку. — Я на год старше. Но учились мы вместе.

— И все-таки… Почему вас прозвали Змеей?

— Потому что я бэлый и пушистый, — попытался пошутить Долидзе и тут же снова помрачнел. — Это было так…

— Рома, я тоже хочу узнать, когда умру! — девушка с афрокосичками заглядывает через плечо астролога, который производит какие-то, в общем, несложные математические вычисления на большом несвежем ватмане, разложенном на сдвинутых столах в библиотеке.

— Обязательно узнаешь! — мрачно обещает Роман. — Этого не могут сказать даже звезды.

— Тогда зачем все это? Недовольно косится на ватманский лист длинноволосая блондинка.

— Анечка, — тоном, каким разговаривают с капризным ребенком, объясняет астролог. — Я могу только просчитать наиболее вероятные варианты.

— Ну и… — нетерпеливо следит за исчислениями астролога мужчина в черном.

— Что-то странное получается, — хмурится астролог, пытаясь решить какое-то уравнение. — Посмотри, Римма.

— Я же говорил, что никогда не умру! — ликует человек в черном.

Римма заглядывает через плечо мужа.

Удивленно констатирует:

— Получается ноль. Но вот… видишь, — показывает какую-то точку на схеме, отдаленно напоминающей кардиограмму. Смертельная опасность. И исходит она от Змеи.

— «Но примешь ты смерть от коня своего», — насмешливо декламирует большеглазая брюнетка.

— Элизабет!!!!!

Элизабет виновато опускает глаза, не выдерживая направленных на нее со всех сторон укоризненных взглядов.

— От человека, родившегося в год Змея, — уточняет Римма.

— Признавайтесь, есть среди вас Змеи?

Голос человека в черном звучит непринужденно, даже весело, а взгляд, кажется, хочет просканировать душу каждого.

— Ну я — Змэя! — неохотно отзывается старый друг Сергея Аникшина, а теперь один из последователей «Великого Гуру».

И через секунду тишины эта неожиданная рифма в одном коротком предложении вызывает взрыв веселья, и тихий зал библиотеки наполняется гомерическим хохотом.

— Труднее всего было незаметно подменить бутылку на такую же, но без яда. И поймать змею. Иначе, если бы обнаружилось, что змея неядовитая… Сами понимаете…

— Так вот почему последними словами Аникшина были «Поймайте змею», — догадалась журналистка.

— Навэрное, — согласился грузин. — Змэю так нэмка напугала, что еле нашел ее на лестнице. А тут еще камеры кругом. С трудом удалось отбиться от журналистов до приезда милиции. Но в суматохе никто ничего не заметил… Долидзе сжал виски руками, стиснув на секунду зубы от нового прилива боли.

— Больше он никому не причинит зла… Скоро мы снова встретимся там. Я рассказал вам все, как есть, потому что мне уже все равно. Даже если вы и напишите об этом… Суд… Я не боюсь суда. Только детей и жену жалко. Вернее, я боюсь суда. Но другого. Другого. Страшного Суда.

В темных глазах Долидзе заметалось беспокойство, но ни один мускул бледного, отечного лица при этом не дрогнул.

— А где же гремучая змея? — задала Инга давно мучивший ее вопрос.

— Пока у меня на даче, — лицо Долидзе чуть просветлело, — там дальше видно будет.

— На даче? — удивилась Инга.

— Да, на даче. В аквариуме. Черепашка в нем жила. Еще маленький был. Теперь вот змея. Хотел убить… Так сказать, вещественное доказательство. Рука не поднялась. Жалко все-таки. Живое существо. Я теперь по вэчерам ее проведываю, — грузин глуповато улыбнулся.

Теперь выражение его лица было точь-в-точь, как у его давнего друга Чаркова.

— Жена спрашивает, почему так поздно домой приходишь. Но я даже ей о змэе не рассказывал. Так только, намекал. «Что если я, как Сашка, заведу удава или там какую другую змэю?» Но жена и слышать не хочет. Нэ любит она у меня змэй… Хотите познакомлю с Настей? — оживился грузин.

— Настя это кто? Жена? — удивилась Инга.

— Змэя! В честь жены назвал!

— Спасибо, в другой раз, — поспешила отказаться Инга, торопливо допила совершенно уже холодный кофе и, наспех попрощавшись, выскользнула на улицу.

Никакой змее, даже гремучей, она больше не позволить испортить второй дубль дня рождения Макса.

А до вечера еще много надо успеть.

Инга не заметила, как прыгнула в маршрутку и снова оказалась на улице.

Светофор радужно подмигнул девушке зеленым, приглашая перейти на другую сторону.

Скорей бы сегодняшний вечер!..

* * *

…В свете фонарей деревья переплетались ветвями, уходящими в беззвездно-осеннее небо.

«Дракон» остановился в начале улицы, откуда хорошо была видна разноцветная мозаика окон освещенного изнутри костела.

Готические шпили, пронзая гравитацию, соприкасались с Млечной Дорогой, ведущей в Вечность.

Автомобили скользили по асфальту, и свет их казался частью витражей, преломлявших сияние звезд, мягко струящееся в октябрьскую промозглость из окон костела.

— Слышишь? — улыбнулся Макс.

Откуда-то сверху доносились величественные серебряные звуки.

— Вечер органной музыки, — тихо сообщил Макс, уводя Ингу за собой под готические своды в Царство Света и Звука.

Все скамьи были заняты, но в последних рядах все-таки нашлось место для двоих. Люди заворожено слушали небесные звуки. Разные люди. Студенты из Африки и Азии, все темноволосые и в джинсах. Пожилые профессора, и женщины и мужчины, — с благородной сединой. Музыканты. Какой-то неуловимый признак (может быть, нервный профиль) тоже отличает их от остальных. Просто случайные прохожие, каких большинство. И больше половины — не католики. И может быть, есть среди них даже те, которые думают, что не верят ни во что.

Инга в первый раз слышала орган. Но эту музыку узнала бы и через тысячу лет с первых звуков.

В новом гениальном экспромте Маэстро повторял ту же формулу абсолютной гармонии.

Звезды загораются и гаснут, и только Зажигающий На Небе Звезды знает, какой отмерян срок каждой из них.

Ода Вечности звучала еще более торжественно, чем в гостиной Николая и Татьяны.

Инга чувствовала, как слезы оставляют горячие бороздки на щеках, унося с собой частицы туши. Но это не имело значения.

Такое же выражение потрясения и радости было на лицах всех, кого концерт органной музыки собрал в этот вечер под своды костела.

Одно музыкальное произведение сменялось другим. Многие были Инге знакомы, но сейчас ей казалось, будто она слышала их впервые.

Никто не видел лица и рук музыканта, и от этого казалось, что музыка звучит сама по себе, наполняя, заполняя Вселенную светом…

Инга снова перенеслась мыслями в гостиную Николая и Татьяны. Жаль, что сейчас ни ее, ни остальных учеников Аникшина нет в костеле. Или есть? Инга пробежала взглядом по скамейкам, и некоторые силуэты сидящих впереди показались ей знакомыми. И тут же музыка снова увлекла девушку в круговорот гармонии. Высоко-высоко, туда, где в вечном спокойствии сияют звезды. Загораются и гаснут. Но свет их вечен, как вечно бесконечное звездное небо.

© Copyright Тутенко Вероника (nikakursk@rambler.ru), 20/01/2013.

Content

Вероника Тутенко
Если вы не бессмертны

Вторник

1

2

3

Среда

4

5

6

7

8

9

10

Четверг

11

12

13

Пятница

14

15

16

17

18

19

Суббота

20

21

Воскресенье

22

23

Понедельник

24

25

26

27

Вторник

28

29

Среда

30

31

Четверг

32