Савинов Михаил Авенирович

7 тайн Древней Руси. Детектив Временных лет

Михаил Авинирович Савинов

7 тайн Древней Руси. Детектив Временных лет

Предисловие

– Вы не хотите сказать! Тайна! Тайна!

Пассажир рвался вперед…

Борис Житков «Механик Салерно»

«Тайна, загадка» – эти слова вообще-то не имеют к науке прямого отношения. Но «разгадывать тайны» куда как интереснее, чем «изучать проблемы», поэтому поговорим о тайнах – о тайнах Древней Руси.

У каждого народа, у каждой страны есть свое «священное время». К этому времени обращаются в поисках ответов на вопросы: Откуда мы? Как возникло наше государство? Кто наши предки? В этом времени все последующие поколения ищут решение своих политических проблем. В этом времени наиболее плотно сосредоточены исторические легенды народа, в которых черпают вдохновение писатели, художники, композиторы, именно об этом времени повествует героический эпос.

Например, для норвежцев таким временем будет суровая и героическая «эпоха викингов». Для испанцев – первые века Реконкисты, когда одерживал победы над врагами доблестный Сид Кампеадор. Для французов – эпоха «Песни о Роланде»…

Наше «священное время» – это время рождения Древней Руси, девятое и десятое столетия.

Какие образы возникают перед нами при словах «Древняя Русь»?

Храм Святой Софии в Новгороде. Церковь Покрова на Нерли. Фресковая живопись. Берестяные грамоты. Тончайший, поражающий тщательностью исполнения узор заставок Остромирова Евангелия.

Кто-то, возможно, вспомнит роскошь ювелирных украшений с эмалью и зернью, блеск позолоты на шлеме Ярослава Всеволодовича, найденном на месте Липицкой битвы, скупые строки летописных рассказов о походах воинственных князей и половецких набегах.

Все это – Древняя Русь времен ее расцвета. Расцвета самобытного искусства, архитектуры, художественного ремесла. Расцвета, жестоко оборванного монгольским нашествием в XIII в.

Для того чтобы этот расцвет стал возможным, понадобилось около двухсот лет предшествующей истории – истории возникновения Древнерусского государства.

Наша книга рассказывает именно об этом времени рождения Руси. Это было время героев. Тысячи отважных уходили на поиски новых земель, защищали свою землю от врагов и совершали военные походы в чужие страны, боролись с суровой природой. И это было время безвестных героев – из этих тысяч людей мы знаем по именам лишь очень немногих.

Приведем лишь один пример. В XIX веке были раскопаны знаменитые дружинные курганы Чернигова – Гульбище и Черная Могила. Миру открылись захоронения великих воинов древности, знатнейших людей своего времени. Эти воины носили золоченые шлемы, одевались в кафтаны с позолоченными застежками, сражались богато украшенными мечами. Но как их звали? Какие подвиги совершили они? Точного ответа на эти вопросы получить нельзя, если, конечно, не будет изобретена когда-нибудь машина времени.

* * *

«Если имеется какое-либо из благ, приносящих пользу в жизни, то, во всяком случае, не меньше, а больше всего оказывает нам услуги, является необходимой и полезной история…» Так писал в конце X столетия византийский историк Лев Диакон, имея в виду то, что знание истории дает возможность избегать губительных ошибок и использовать достойные примеры для подражания. Далее он отмечал: «Люди, сведущие в науке, говорят, что риторике присуща сила выражения, поэзии – мифотворчество, истории же – истина».

Но поиск истины в истории оказывается очень сложным. Для этого необходимо знать подлинные свидетельства прошлого, исторические источники: летописи и хроники, древние законы и договоры, записи эпоса и мифов, археологические находки. Надо уметь работать с этими источниками – знать их язык, уметь отличить в тексте источника правду от литературного вымысла, уметь сопоставлять слова летописи с археологическими данными. Ведь все эти летописи, законы и договоры составлялись отнюдь не для удобства современных историков – их писали люди древнего времени для своих целей, и сами эти цели тоже могут быть предметом увлекательного исследования.

Поэтому можно сказать, что благо истории не только в том, что она дает человеку силу предвидения, но и в том, что она учит размышлять, обосновывать и доказывать, учит быть внимательным к малейшим обмолвкам источника, учит извлекать скрытый смысл и улавливать взаимосвязи вещей и явлений, иными словами – колоссально развивает человеческий разум.

Самая первая страница русской истории оказалась и самой сложной для прочтения. Русь IX–X столетий не имела письменности и не могла рассказать о себе сама. Летописец, трудившийся в XII в. над составлением «Повести временных лет» – нашей Начальной летописи, во многих случаях опирался на устную традицию, легендарные рассказы, а иногда и сам такие рассказы сочинял и вставлял в летопись с конкретной целью.

Отсутствие внятной информации о многих аспектах древнерусской жизни неизбежно породило множество вымыслов, подделок, скороспелых суждений, предоставило широкое поле для всякого рода фантазий и спекуляций.

Именно поэтому в нашей книге мы часто будем обращаться к подлинным историческим источникам, рассказывающим о Древней Руси. Только тщательно изучив летописи, древние законы, иностранные свидетельства, археологические памятники, мы сможем сделать какие-то выводы о жизни Руси, приблизиться к ответам на вопросы, поставленные летописцем в заглавии «Повести временных лет»:

«…откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду русская земля стала есть…»

А познакомившись с подлинными свидетельствами, мы коснемся и более поздних мифов, возникших вокруг тех или иных событий. И не просто назовем миф его именем, а посмотрим, как именно и с какой целью этот миф был создан.

И попробуем приблизиться к разгадке тайн первых русских князей – Рюрика, Олега, Игоря и Ольги, Святослава и Владимира… Наша книга называется «Семь тайн», но, конечно, в древнерусской истории загадок и вопросов намного больше.

Но самая главная, самая страшная тайна науки истории заключается в том, что… никакой страшной тайны у этой науки нет. Любая из нерешенных исторических проблем лишена какой-либо мистики. Даже та, для решения которой пока нет источников. Источник может появиться – например, будет открыт новый памятник археологии. Может быть, появится новый метод изучения того, что есть, – тогда давно известный документ засияет новыми гранями и обнаружит новые глубины. Даже отсутствие источников может быть источником для внимательного взгляда!

Главное, чтобы у нас был сам этот внимательный взгляд – взгляд исследователя, взгляд человека, который любит свою историю и хочет узнать о ней как можно больше. Хочет понять, как, собственно, вообще изучается наша история.

А народ, не знающий своей истории, – не имеет и будущего.

Итак, в путь!

Глава 1 ТАЙНА РЮРИКА

Представьте себе исторического героя, которому ставят памятники, о котором написаны сотни научных трудов и художественных произведений, и в то же время никто не может сказать уверенно, из какого народа наш герой происходит, да и существовал ли герой в действительности!

Именно таким героем оказался Рюрик, первый князь Руси, основатель династии, правившей нашей страной на протяжении почти семисот лет.

О Рюрике написано очень много научных, псевдонаучных и откровенно лженаучных книг и статей. Многие поколения ученых-историков исследовали его биографию, пытались определить его происхождение, и все же приходится признать, что даже при наличии этого океана литературы мы совершенно не знаем Рюрика.

Чтобы понять, почему так произошло, попробуем распутать ниточку истории первого князя с самого ее начала. Для этого нам придется найти самый ранний исторический источник, в котором упоминается Рюрик. Таким источником оказывается один из древнейших русских летописных сводов, настоящая священная книга нашего народа – «Повесть временных лет».

Подобные «священные книги» есть у каждого народа – так можно назвать то первое дошедшее до нас крупное произведение национальной исторической литературы, которое повествует о временах сложения народа и государства. У датчан это будут «Деяния данов» Саксона Грамматика, у шведов – записанная в Исландии «Сага об Инглингах», у британцев – «Англосаксонская хроника», у японцев – «Записи древних дел» и т. д.

Прежде, чем начать читать «Повесть временных лет» (а мы часто будем обращаться к этой книге), надо сказать несколько слов о том, что такое летопись вообще.

Слово «летопись» знакомо всем, оно употребляется очень широко и в самых разных областях для обозначения последовательного описания событий. Но изначальный смысл этого слова предельно конкретен – так называется древнерусское историческое сочинение, излагающее историю по годам, или, как говорили в древности, по летам.

Вот пример такого изложения:

...

«В лето 6489. Иде Володимер к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины грады, еже суть и до сего дне под Русью. В сем же лете и вятичи победи, и возложи на них дань от плуга якоже и отец его имаше» [1] .

Бросается в глаза странная, на первый взгляд, дата – 6489 г. Дело в том, что счет лет в Древней Руси велся не от Рождества Христова, а от условной даты сотворения мира, которое, как считали средневековые книжники, произошло за 5508 лет до нашей эры. Так что для того, чтобы получить более привычную нам дату события, из древнерусской даты надо вычитать 5508 лет.

Погодные статьи – основа любой летописи. Однако летописи состоят не только из описаний событий, случившихся в тот или иной год. В погодную статью может попасть кусок жития святого, церковная проповедь или даже целый свод законов. Например, одна из редакций нашего древнейшего закона – Русская Правда читается именно в составе летописи.

Каждая летопись дошла до нас в некотором числе рукописных копий – списков. В каждой летописи могут обнаружиться отдельные летописные своды – созданные в более раннее время тексты. В то же время один и тот же свод может попасть в разные летописи. Именно таким сводом и является «Повесть временных лет»: созданная в начале XII в., она дошла до нас в составе нескольких более поздних летописей, самые известные из которых – Лаврентьевская и Ипатьевская.

Единственный список Лаврентьевской летописи был создан в 1370-х гг. молодым монахом Лаврентием для суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Кроме «Повести временных лет» Лаврентьевская летопись включает летописи Северо-Восточной Руси, охватывающие последующее время – с начала XII века и до XIV столетия.

Что значит «временные лета»? Какие они еще бывают? Бывают лета вечные. О вечных летах, о том, что непреходяще, человеку Древней Руси рассказывали книги Священного Писания. А летопись рассказывает о событиях земной жизни, это повесть временных, «мимотекущих» лет.

Именно из «Повести временных лет» мы узнаем о том, как принял смерть от коня своего Олег вещий, как отомстила за гибель мужа княгиня Ольга, как выбирал веру для Руси князь Владимир… Именно «Повесть временных лет» рисует нам картину рождения Руси.

В начальной части «Повести временных лет», которая рассказывает о расселении народов по лику Земли, никаких дат нет. Первая дата русской летописи, с которой начинается изложение событий по годам – это 852 г. Летописец обозначает эту дату как начало правления византийского императора Михаила III, при котором Русь совершила поход на Константинополь. Но если мы привлечем к делу византийские источники, то увидим, что дата эта неверна – император Михаил начал править на 10 лет раньше.

У «Повести временных лет», как и подавляющего большинства летописей, нет какого-то одного автора. Эта летопись появилась в результате долгой работы нескольких книжников, работавших в XI столетии. Они перерабатывали труды своих предшественников, дополняли их, а что-то исправляли или исключали из текста. Следы их работы видны при внимательном прочтении летописи и при сравнении ее с другими сохранившимися древними летописями, точнее – с одной из них.

Эта летопись была составлена в Новгороде, и составитель ее воспользовался одним из древних сводов, легших в основу «Повести временных лет». Этот свод появился в Киеве в начале 1090-х гг., ученые называют его Начальным сводом.

До 1090-х гг. все летописи составлялись, очевидно, в Киеве, одна на основе другой. А вот после создания Начального свода пути русского летописания разошлись. Список этого свода попал в Новгород, и новгородские книжники, взяв его за основу, дополнили его своими, местными известиями. Так получилась Новгородская Первая летопись, вторая из древнейших летописей Руси [2] . А киевляне в начале XII века на основе того же Начального свода, украсив его различными легендами и заодно выбросив из него несколько любопытных известий, создали «Повесть временных лет».

Поэтому, разбирая «Повесть временных лет» в нашей книге, мы время от времени будем обращаться к Начальному своду, который в некоторых случаях помогает прояснить многие известия «Повести».

Как летописец писал свою летопись, чем он пользовался? Кем был он сам? Дошла ли до нас летопись именно в том виде, в каком она была написана, и когда, собственно, она была написана? Ответ на все эти сложнейшие вопросы можно получить, но путь к этим ответам, конечно, не будет легким.

Долгое время знания о летописях были во многом гадательными, пока выдающийся русский ученый А.А. Шахматов не разработал единственно верный метод их исследования – сравнительно-текстологический анализ.

С виду метод может показаться несложным – надо просто тщательно сверять все дошедшие списки летописей друг с другом. На практике все гораздо труднее – ведь объем летописей огромен. А для успеха исследования надо знать не только сами летописи, но и вообще всю древнерусскую литературу того времени, когда летопись создавалась, а также знать те иностранные источники (византийские или болгарские), которыми мог воспользоваться летописец.

Именно метод А.А. Шахматова показал, что древнерусский летописец никогда не выдумывал из головы. Он всегда опирался на труды предшественников – других летописцев. В их работу он вставлял что-то свое, а что-то, наоборот, выбрасывал. Сравнительное изучение летописей позволило даже установить поименно некоторых редакторов-летописцев.

Нередко можно услышать, что автором «Повести временных лет» был монах Киево-Печерского монастыря Нестор, но это не совсем так. Нестор действительно работал на текстом «Повести» в 1070-х гг., он внес в нашу древнейшую летопись целый ряд новых известий, однако единоличным автором «Повести» его называть нельзя. Как и все остальные редакторы нашей летописи, он лишь обрабатывал труд предшественников.

Тут внимательный читатель скажет: «Позвольте! Но ведь многие события нашей древней истории произошли в то время, когда у нас еще не существовало письменности. Как же работал самый первый летописец?»

Конечно, этому первопроходцу летописания было намного сложнее, чем всем остальным. Но и он использовал труд предшественников, правда, не русских предшественников. Летописец взял за образец византийскую хронику.

В некоторых случаях летописцы прямо обозначали цитаты из византийских авторов: «яко же пишется в летописании гречестем», «Глаголет Георгий [3] в летописании…» Иногда эти цитаты видны только при сравнении текстов летописей и переводов хроник.

Но византийцы не могли дать летописцу всей нужной информации – они писали про Русь только в тех случаях, когда с нею соприкасались (например, Русь нападала на Константинополь). Остальное приходилось брать из устной традиции – передающихся из поколения в поколение рассказов об исторических событиях. Устная традиция, конечно, передавала эти события неточно, и чем дальше событие уходило в глубь веков, тем больше неточностей наслаивалось на рассказ о нем. Наконец, наступал момент, когда рассказ о некогда бывшем реальном факте превращался в миф или даже в полноценную сказку, которая развивается по характерным законам сказки.

К «Повести временных лет» мы будем обращаться постоянно – ведь это наш главный источник по истории Древней Руси. Это очень сложный для анализа источник, но другого, равного ему, у нас просто нет!

Итак, именно «Повесть временных лет» содержит древнейший рассказ о Рюрике. Этот рассказ обычно называют «Легендой о призвании варягов» или «варяжской легендой». Без преувеличения, эта легенда – самая знаменитая в нашей истории. Прочитаем же ее! Под 859 г. в летописи помещено краткое сообщение, тесно связанное с «Легендой о призвании»:

...

«Имаху дань варязи из заморья на чуди и на словенех, на мери и на всех кривичех, а козари имаху на полянех, и на северех, и на вятичех имаху по белей веверице от дыма».

Здесь пока все понятно – варяги из-за моря берут дань с северных славянских племен и соседних с ними финнов. Область действий варягов простирается довольно далеко на юг – она захватывает владения кривичей и верхневолжской мери. Южные племенные союзы входят в сферу влияния Хазарского каганата и также подвергаются поборам. Указан и размер дани. «Белая веверица» – это шкурка зимней белки.

Однако уже этот рассказ порождает один из ключевых вопросов нашей ранней истории – кто скрывается под словом «варяги»? Традиционное, и никем пока убедительно не опровергнутое в науке объяснение термина «варяг» выводит его от скандинавского «vaering». Это слово появилось как раз на Востоке – в Византии, где в конце X в. сложился наемный корпус, основу которого составили норманны [4] , попадавшие в Константинополь через Русь. Обратно на родину эти наемники также двигались через Русь, обогатив наш язык эпическим обозначением смелого воина:

Мечи булатны, стрелы остры у варягов,

Наносят смерть они без промаха врагу,

Отважны люди стран полночных…

«Варяг» в исходном и главном своем смысле – не этнический, а профессиональный термин. Применительно к событиям X–XI вв. летописец употребляет слово «варяг» в значении, близком к исходному: варяги для него – это скандинавские наемники на службе у русских князей. Большую полемику среди ученых породила начальная, недатированная часть «Повести временных лет», где, судя по контексту, под варягами может подразумеваться народ:

...

«По сему же морю (Варяжскому морю, Балтике. – М.С .) седять Варязи семо к востоку до предела Симова…»

«Афетово бо и то колено: Варязи, Свеи, Урмане, Готе, Русь, Агняне, Галичане, Волхва, Римляне, Немци…»

Сложность здесь еще и в том, что летописец использует знаки препинания не так, как мы сейчас. В Лаврентьевской летописи между словами «колено», «Варязи» и «Свеи» никаких двоеточий и запятых нет. И некоторые авторы, пытаясь доказать, например, славянскую принадлежность варягов, произвольно расставляют знаки препинания при цитировании некоторых мест летописи…

Что касается погодной статьи 859 г., то здесь слово «варяги» может быть истолковано и как обозначение профессии (в смысле, близком к смыслу слова «викинг»), и как обозначение этнической принадлежности агрессоров.

И если мы привлечем иностранные свидетельства, то увидим, что указывает это обозначение опять же на скандинавов, а точнее – на шведов. Историческая ситуация, известная нам по западноевропейским источникам и по исландским сагам, летописному известию никак не противоречит. В IX в. шведские конунги активно воевали в Прибалтике, на территории современной Финляндии и во владениях славянских племен, брали дань, основывали поселения, а иногда и получали решительный отпор.

С описания такого отпора и начинается легенда о призвании варягов, помещенная в «Повести временных лет» под 862 г.

Вот как звучит на древнерусском языке этот рассказ, вокруг которого уже триста лет не утихают споры историков.

...

«Изгнаша Варяги за море и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и вста род на род, и быша в них усобице и воевати почаша сами на ся. И реша сами в себе: «Поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву». И идоша за море к Варягом к Руси, сице бо ся звахуть ти варязи суть Русью, яко се друзии зовуться Свое, друзии же Урмане, Англяне, друзии Готе, тако и си. Реша Руси Чюдь, и Словении и и Кривичи вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда в неи нет, да поидети княжити и володети нами». И избрашася три брата с роды своими, и пояша по собе всю Русь, и придоша стареиший Рюрик, седе Новегороде, а другии Синеус на Белеозере, а третий Изборсте (в Изборске. – М.С .) Трувор, и от тех Варяг прозвася Русская земля. Новугородьци ти суть люди Новугородци от рода Варяжьска, преже бо беша Словени. По дву же лету Синеус умре и брат его Трувор, и прия власть Рюрик, и раздая мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро, и по тем городом суть находници Варязи, а перьвии насельници в Новегороде Словене, в Полотьске Кривичи, в Ростове Меря, в Белеозере Весь, в Муроме Мурома, и теми всеми обладаше Рюрик».

Перевод: Изгнали варягов за море и не дали им дани. И начали сами собой владеть, и не было в них (т. е. у них. – М.С .) правды, и встал род на род. И сказали сами себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси – назывались эти варяги русью, как ныне зовутся свеи, другие же урмане, англяне, другие готы, так и эти. Сказали руси чудь, и словене, и все кривичи: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, придите княжить и владеть нами». И избрались три брата со своими родами, и взяли с собой всю русь. И пришли: старший Рюрик, сел в Новгороде, другой Синеус на Белоозере, а третий в Изборске Трувор, и от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы суть люди от рода Варяжского, а прежде были словене. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор, и принял власть Рюрик, и раздал мужам своим города – кому Полоцк, кому Ростов, кому Белоозеро, и по тем городам находники (т. е. пришельцы, не местное население. – М.С .) варяги. А первые насельники в Новгороде словене, в Полоцке кривичи, в Ростове меря, в Белоозере весь, в Муроме мурома, и всеми ими обладал Рюрик…

Мы цитируем этот рассказ по Лаврентьевской летописи. В этом варианте легенды Рюрик садится на княжение в Новгороде. Но в Ипатьевской летописи сохранилась иная редакция «Повести временных лет», которая сообщает:

...

«…придоша к словеном первое и срубиша город Ладогу, и седе в Ладозе…»

Это выглядит более логичным – археология Новгорода показывает, что этот город возник в середине следующего, десятого века. Между тем Ладога – древнейший город Руси, к моменту прихода Рюрика (если допустить, что такое событие действительно имело место) уже насчитывала более ста лет истории!

В наши дни Старая Ладога – небольшой поселок в низовьях реки Волхов, недалеко от того места, где Волхов впадает в Ладожское озеро. Но в древности Ладога была большим торговым городом. Ученые нередко называют Ладогу первой столицей Руси.

По данным археологии, Ладога основана в VIII в. Вопрос о том, кто именно основал Ладогу – скандинавы, славяне или финны, до сих пор окончательно не решен, но несомненно то, что уже в самых древних слоях Ладоги появляются скандинавские вещи.

Это фибулы – застежки женских платков, навершие какого-то инструмента в виде головы бога Одина. Но самой замечательной находкой оказался клад кузнечных инструментов, обнаруженный в одной из построек (в этой же постройке найдено и навершие в виде фигуры Одина). Инструменты, которыми пользовался безвестный древний мастер, очень похожи на современные – это щипцы для извлечения горячих заготовок из горна, ножницы по металлу. Сверла, найденные в составе этого клада, были согнуты пополам – очевидно, ремесленник собирался переезжать на новое место.

И в последующих напластованиях Ладоги много скандинавских вещей – целых фибул и отдельных их деталей, костяных изделий, только в Ладоге известна на Руси характерная скандинавская обувь, встречаются в Ладоге и особые норманнские амулеты – молоточки Тора. Именно с деятельностью скандинавов связан расцвет ладожской торговли.

В древней Ладоге можно было купить фризские гребни, привозные стеклянные бусы, западноевропейскую посуду, здесь окрестные финны сбывали меха или обменивали их на дорогие украшения или высококачественное оружие, которое потом использовали у себя дома – в межплеменных войнах. Здесь завершали свое плавание большие морские корабли, на которых норманны приплывали на Русь.

Неудивительно, что именно в Ладогу поместил приглашенного славянами и финнами князя Рюрика составитель той редакции «Повести временных лет», которая отразилась в Ипатьевской летописи. Как мы увидим чуть позже, сами скандинавы знали Ладогу лучше, чем любой другой город Руси.

Да и само название «Ладога» ученые выводят от древнескандинавского Aldeigja. Но и Aldeigja – не исконное название Ладоги. Так скандинавы переиначили финское Alode-Jogi (Нижняя Река) – название реки Ладожки.

Но вернемся к «варяжской легенде».

Сюжет рассказа выглядит обидным, почти оскорбительным – не сумев договориться между собой, наши далекие предки обращаются к чужеземному предводителю варягов и приглашают его владеть собой! Рассказ рисует широкую варяжскую колонизацию Северной Руси – пришельцы обосновываются в Новгороде, Изборске, Белоозере, и всеми славянскими и финскими племенами обладает Рюрик…

Наши князья – иноземцы?! Русью правили конунги?!

Едва ли не каждое слово этого рассказа порождает вопросы, и на многие из этих вопросов нет и, видимо, не будет уже никогда однозначного ответа.

Как соотносятся термины «русь» и «варяги»? Какой народ прячется под словом «русь», и народ ли это вообще? Почему предводителям племен понадобилось вообще искать князя так далеко, где-то за морем?

Сразу скажем, что приглашение князя на княжение в тот или иной город – обычная древнерусская практика, ничего исключительного или необычного в этом сюжете нет. Так, в 970 г. новгородцы будут просить Святослава Игоревича дать им на княжение одного из его сыновей. Для понимания этой практики надо знать, что представляла собою в Древней Руси княжеская власть.

Князь традиционно видится неким дальним предком царя, абсолютного монарха. Вроде бы он в полной мере управляет делами своего княжества – решает вопросы войны и мира, судит людей… В действительности ситуация значительно сложнее.

Деятельность князя в древнерусском обществе была в первую очередь связана с войной – князь был предводителем войска, защищавшего ту или иную землю или город. Кроме того, именно через фигуру князя на жизнь общины влияли высшие силы. Без князя древнерусская городская община не могла считаться полноценной, она была уязвима и для врагов, и для злых потусторонних сил.

Князь должен командовать войском, которое защищает общину. Войско это состояло из княжеской дружины и ополченцев-воев. Князь как военный предводитель должен уметь эффективно защищать общину от нападения соседей или, наоборот, – успешно организовывать нападение на соседей. Кроме того, именно князь, скорее всего, руководил проведением больших обрядов в праздничные дни годового цикла.

Если князь не справлялся с обязанностями, он мог быть смещен, изгнан, а в исключительных случаях – убит. Князь в Древней Руси никогда и нигде не был полноценным монархом, его власть сильно ограничивалась общинными традициями.

Вот такую хорошо известную практику приглашения князя и описывает в «варяжской легенде» летописец. Ученые, считающие летописный рассказ о призвании варягов отражением реального исторического факта, полагают, что Рюрик был приглашен «северной федерацией» (так иногда обозначают большую общность северославянских и финских племен, упомянутую в легенде о призвании) княжить на основе договора, «ряда».

Надо сказать, что воцарение чужеземца у того или иного народа вовсе не было в раннем Средневековье чем-то из ряда вон выходящим. Более того, такой чужеземный предводитель действовал в первую очередь в интересах того народа, которым он правил.

В «Хронике Фредегара», написанной в VIII в., есть интересный рассказ о некоем франкском купце по имени Само, который, отправившись к славянам торговать, успешно возглавил борьбу против грозных кочевников-авар, а затем был избран славянским королем. Тридцать пять лет правил Само славянским государством и совершил множество походов на соседей – не только на авар, но и на Франкское королевство, которым правили в ту пору короли из династии Меровингов. Однако сразу после смерти Само в 658 г. это государство распалось.

* * *

Итак, нельзя исключать того, что под «варяжской легендой» все же лежит какое-то событие, действительно случившееся в IX столетии. Но какое – это уже вряд ли когда-то удастся узнать. Сама же легенда содержит много явных фольклорных трафаретов – это и три брата, и сам мотив призвания, иными словами, перед нами рассказ сугубо литературный.

Однако все же что-то происходило на северо-западных границах славянских земель в середине IX в. Об этих событиях говорят археологические материалы. На рубеже 860-х гг. почти полностью выгорела Ладога – форпост скандинавского влияния на севере Руси. Одновременно почти на 10 лет прервалось поступление в Швецию и на остров Готланд арабского серебра – этот перерыв можно проследить по составу монет в кладах, ведь каждая арабская монета имеет точную дату чеканки. Но связаны эти археологические факты, скорее всего, не с призванием Рюрика, а с тем отпором, который был дан шведским викингам в начале 860-х гг. славянами и финнами («изгнаша варяг за море и не даша им дани»).

Поскольку Рюрик – первый наш князь, выяснение его этнической принадлежности представлялось для многих ученых делом первостепенной важности. Из рассказа вроде бы следует, что Рюрик – скандинав, однако это для очень многих авторов не очевидно. Итак, кем же был Рюрик?

На этот счет существуют три точки зрения, и за каждой – десятки научных работ.

Первая и основная: Рюрик по происхождению швед, точнее, свей – выходец из Средней Швеции, из области знаменитого торгового города Бирка. В пользу этого положения говорит археология – подавляющее большинство найденных у нас скандинавских предметов имеют аналогии именно в материале Средней Швеции.

Вторая теория: Рюрик скандинав, но не швед, а датчанин. Европейским источникам он известен под именем Рерика Фрисландского. Этого мелкого датского конунга некоторые исследователи отождествляют с Рюриком «Повести временных лет».

Рерик Фрисландский владел городом Дорестадом во Фрисландии, в 850-х гг. контролировал устье реки Эйдер в Ютландии (по этой реке проходил торговый путь в богатый датский город Хедебю), возможно, принимал участие в блокаде Бирки, которую датчане предприняли в 852 г. Западные ученые детально исследовали его биографию, в которой имеется, однако, лакуна. Что делал Рерик с 863-го по 872 г., никому не известно – источники молчат. Отсюда родилось предположение – как раз в это время он и был на Руси, и улаживал дела северного «суперсоюза». Это предположение вполне согласуется и с летописной датой «призвания варягов» (а расхождение в один год объясняют тем, что в 862 г. славяне и финны заключили лишь предварительный договор с Рериком). С политической точки зрения призвание датчанина было для племенной «федерации» делом вполне оправданным и выгодным – Рерик этнически был для погрязших в междоусобицах славян и финнов нейтрален, а для шведов («варягов из заморья») – враждебен.

Однако никаким внятным показанием источников подтвердить эту гипотезу не удалось. Нигде нет упоминаний о том, что Рерик Фрисландский предпринимал какие-то поездки на восток. В качестве доказательства пребывания датчан на Руси иногда приводят наличие характерного ютландского погребения в могильнике Плакун, близ Старой Ладоги. Но, как показали исследования археолога К.А. Михайлова, это самое раннее захоронение Плакуна было совершено все же несколько позднее эпохи Рерика Фрисландского – в 890-е гг.

Сущность третьей теории такова. Летописец называет варягами не скандинавов, а славян с южного берега Балтики. Имя Рюрик – не скандинавское Hroerekr, а славянское «рарог», или «ререк» т. е. «сокол». Эта теория появилась в XIX в., востребована она и сейчас, хотя арсенал доказательств, которыми пользуются ее сторонники, существенных изменений не претерпел.

Так как «норманисты» широко привлекают археологические свидетельства, антинорманисты тоже обратились к археологическим находкам для подтверждения своих взглядов. В Новгороде, да и на Рюриковом городище известны фрагменты характерной прибалтийско-славянской керамики. Приводят сторонники славянского Рюрика и лингвистические доказательства – интересные параллели обнаружились между диалектом новгородских берестяных грамот и западнославянскими языками. Наконец, изображение трезубца на геральдических привесках Рюриковичей можно трактовать как изображение сокола…

Но вот в чем сложность – на Руси немало западнославянских вещей, но совсем нет западнославянских погребений (в отличие от погребений скандинавских, которых у нас очень много). Значит, прибалтийские (и вообще западные) славяне не жили на Руси постоянно. А геральдические привески с трезубцем – довольно поздние, древнейшие экземпляры подобных привесок имеют двузубый знак, похожий на вилку, но даже эти привески с двузубцем относятся не ко времени Рюрика, а уже к X столетию…

Конечно, отрицать родство некоторых западных и северных групп славян – значит закрывать глаза на очевидный факт. Археологические и языковые свидетельства тому действительно есть. Но как это приблизит нас к разгадке истории Рюрика? Да, древнейшая каменная крепость Руси – Любшанское городище близ Старой Ладоги – имеет ближайшие аналогии среди славянских крепостей на Дунае. Да, диалект новгородских грамот имеет западнославянские параллели. Но и Любша, и формирование языка ильменских словен – это VII–VIII века, но никак не эпоха Рюрика. Ни археология, ни лингвистика не связаны в данном случае с сюжетом о призвании варягов. Да и сам летописец не дает повода относить русь и варягов к славянам – он помещает их в списки германских народов, а один раз – даже к финнам.

А теперь посмотрим, что объединяет все эти противоречащие друг другу теории. Их авторы не сомневаются в достоверности самого Рюрика как исторической фигуры. Швед, датчанин или руянин – но Рюрик был в нашей истории как реальный персонаж. Но можем ли мы вообще доверять летописному рассказу о призвании варягов, есть ли под ним какое-нибудь реальное событие?

Для ответа на этот вопрос потребуется детально разобрать летопись и уяснить, для чего понадобилась летописцу XII века «варяжская легенда».

«Повесть временных лет» – далеко не единственный наш древний источник, который повествует о родословии русских князей. В XI веке, на заре древнерусской литературы, деятели Русской церкви воздавали хвалу князю Владимиру, крестившему Русь, и перечисляли его предков. Но среди этих предков не было Рюрика!

Вот монах Иаков пишет в XI веке «Память и похвалу князю Владимиру» и касается княжеского родословия: «…князю Русскому Володимеру, сыну Святославлю, внуку Игореву». Рюрика в этом родословии нет.

Вот пишет митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати»: «Похвалим же и мы… великаго кагана нашея земли Володимера, внука стараго Игоря, сына же славнаго Святослава…» Рюрика опять нет!

Кстати, обратим сразу внимание и на необычный титул, которым назван в сочинении Илариона князь Владимир. К этому титулу мы обязательно вернемся в одной из следующих глав.

Важным источником для изучения древнерусского общества являются княжеские церковные уставы, которые в рукописной традиции приписываются Владимиру и Ярославу. В начале каждого устава приводится краткое родословие князей:

...

«Се аз [5] … Володимир, сын Святославль, внук Игорев и блаженныя Олгы…»

Уставы эти дошли до нас в поздних списках, но Рюрика и там нет!

Да и в начале самой «Повести временных лет» есть интересное несоответствие, на которое давно обратили внимание исследователи летописей. Летописец, начиная летоисчисление русской истории, привязывает ее к библейской и византийской хронологии:

...

«А от перваго лета Михаилова до перваго лета Олгова рускаго князя лет 29…»

До первого лета княжения Олега. Где же Рюрик?

Объяснение всему этому может быть только одно: рассказ о Рюрике – это вставка, включенная в готовый летописный текст в ходе очередного редактирования. Изначально никакого рассказа о Рюрике в русской летописи не было.

Но зачем же летописцу понадобился Рюрик?

На этот вопрос однозначного и четкого ответа пока не существует, однако кое-что ясно.

Древнерусский летописец никогда не работал просто так, для собственного удовольствия. Он нередко писал на заказ, и даже тогда, когда не имел прямого заказа, все равно не был свободен от каких-то политических пристрастий.

Летописи составлялись в монастырях или при кафедрах иерархов русской церкви – киевского митрополита, архиепископов и епископов. Светское летописание появилось на Руси гораздо позже.

Монастырь живет на добровольные пожертвования – вклады. Вклады делаются князьями, боярами, иногда и простыми людьми. Широко практиковались, например, вклады «на помин души» – после смерти вкладчика монахи обязывались возносить молитвы за упокой его души в течение определенного времени (время зависело от размера вклада). Такие вкладчики заносились в особую монастырскую книгу – синодик.

Как мы уже знаем, «Повесть временных лет» создавалась в несколько этапов. И на одном из этих этапов летопись редактировалась в Выдубицком монастыре (в Лаврентьевской летописи она завершается припиской «Игумен Сильвестр святаго Михаила написах книги си Летописец, надеяся от бога милость прияти…»). А вкладчики Выдубицкого монастыря – это князья Всеволодовичи, внуки Ярослава Мудрого и шведской принцессы Ингигерд, дочери первого шведского конунга-христианина Олава Шетконунга.

Ингигерд вышла замуж за Ярослава в 1019 г. – об этом пишут в своих анналах и сагах сами скандинавы. В качестве свадебного подарка она получила город Ладогу. Вот тогда-то и появилась на Руси легенда о Рюрике, попавшая в летопись на этапе создания той редакции «Повести временных лет», которая отразилась в Ипатьевской летописи.

Происхождение легенды о Рюрике – шведское, нельзя исключать, что в образе Рюрика каким-то образом отразился дед принцессы Ингигерд – конунг Эйрик Победоносный. Кроме того, в легенду могло попасть и какое-то древнее предание о скандинавских основателях Ладоги.

В летописи легенда о Рюрике появилась, скорее всего, с целью дополнительно удревнить русско-шведские связи и, может быть, в силу этого упрочить права Всеволодовичей на киевский стол.

Исследователи летописей обратили внимание на еще одно любопытное обстоятельство. Среди русских князей XI–XII вв. имя Рюрик – крайне редкое, в отличие, например, от имен Олег и Игорь. Нам известны только два Рюрика, и оба этих Рюрика – потомки сыновей Ярослава и Ингигерд…

Не менее, чем происхождение «варяжской легенды», интересна ее дальнейшая судьба.

Долгое время история о Рюрике переписывалась в составе летописей без серьезных изменений или дополнений. Она была принята как официальная версия русской истории, и в XIV–XV вв. никому не приходило в голову сомневаться в самом факте призвания Рюрика. Но позже, в XVI столетии, легенда эта стала причудливо трансформироваться и обрастать новыми подробностями.

Во второй половине столетия была создана самая большая из наших летописей – Никоновская. Она получила свое название по имени патриарха Никона, возглавлявшего Русскую церковь в середине следующего, XVII века. Никону принадлежал один из списков этой летописи, по которому она и получила свое название.

Так вот, в Никоновской летописи есть много известий, не имеющихся в других наших летописях. Что стоит за этими известиями – не дошедший до нас источник или фантазии летописца XVI века?

Вот каким сообщением дополняет Никоновская летопись легенду о призвании варягов:

...

«В лето 6372 (864). Убиен бысть от болгар Осколдов сын. Того же лета оскорбишася Новогородци, глаголюще: «яко быти нам рабом и много зла прияти от Рюрика и рода его». Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих новогородцев советников его…»

Об Аскольде и Дире, первых норманнских предводителях, осевших в Киеве, у нас еще обязательно будет разговор впереди, а пока посмотрим на интересную ситуацию, изложенную в нескольких скупых летописных строчках.

Получается, что вскоре после вокняжения Рюрика против него возник какой-то бунт местной знати. Рюрик бунт подавил и убил зачинщика – некоего Вадима. Но кто такой Вадим? О каких новгородцах идет речь в Никоновской летописи – ведь археологических данных о существовании Новгорода в IX веке нет. За что этот Вадим получил прозвище Храбрый (если это прозвище)? На эти вопросы ответа нет, и любая попытка тех или иных авторов реконструировать события, показать, как складывается какая-то «оппозиция» Рюрику, в красках представить борьбу славянской знати против князя-чужеземца – все это, увы, не более чем фантазии…

Теперь вернемся чуть-чуть назад – в XV век. Именно в этом столетии на страницах летописей появился персонаж, который в дальнейшем станет важным героем позднего варианта легенды о Рюрике. Звали этого персонажа Гостомысл.

Гостомысл впервые появился в списке новгородских посадников, которым дополнена одна из древнейших наших летописей – Новгородская Первая, точнее, один из ее списков – так называемый Комиссионный.

«А се посадници ноугородские, – писал летописец, – Гостомысл, Коснятин, Остромир…». Итак, Гостомысл – древнейший посадник Новгорода.

Точное время его посадничества нигде не указано, но его можно с известной степенью вероятности восстановить. Второй упомянутый в этом списке посадник – Коснятин (т. е. Константин) известен нам по летописной статье 1018 г. Он испортит ладьи князя Ярослава, намеревавшегося убежать за море после поражения на юге от Святополка Окаянного. Известен нам и третий посадник списка – Остромир, по заказу которого было переписано Остромирово Евангелие – древнейшая русская рукописная книга, которую датируют 1054–1056 гг.

Значит, Гостомысл жил никак не ранее середины X в., что согласуется с археологической датой основания Новгорода, но никак не попадает во времена Рюрика.

В том же XV веке была составлена еще одна древняя новгородская летопись, известная под названием Новгородской Четвертой. В ней про Гостомысла сказано чуть больше – он назван старейшиной, которого словене, переселившиеся с Дунайской прародины на север, «посадили» в Новгороде. Эта интересная легенда может иметь под собой реальный факт – вспомним о параллелях между Любшей и крепостями дунайских славян.

И так как Гостомысл назван первым в списке посадников Новгорода, именно образ Гостомысла был использован при создании в начале XVI века «Сказания о князьях Владимирских» – самой знаменитой и популярной из поздних наших исторических легенд.

«Сказание» было придумано с конкретной целью – обосновать право русских государей на царский титул. Надо было максимально удревнить историю нашей правящей династии. Это сделали следующим образом – Рюрик был объявлен потомком некоего князя Пруса, род которого, в свою очередь, восходил к первому римскому императору Октавиану Августу.

В этом легендарном «Сказании» выведен и Гостомысл. Этот мудрый старейшина будто бы правил в древности новгородцами, а затем, тяжело заболев, советовал словенам отправить посланников на Запад и найти там князя из рода «Августа кесаря». Посланцы Новгорода отправились в путь и нашли Рюрика.

Итак, на Руси воцарились потомки Августа. Этот сюжет образовал первую часть «Сказания». А во второй части рассказывается, как во времена киевского князя Владимира Всеволодовича византийский император Константин Мономах отправил на Русь великие дары – венец (пресловутую «шапку Мономаха»), бармы [6] , сердоликовую «крабицу», принадлежавшую Августу кесарю. Вот тогда-то князь Владимир и получил прозвание Мономах.

Так Русь была поставлена в один ряд с великими империями прошлого – Римом и Византией. И уже в XVI веке рассказы о дарах Мономаха появились на страницах летописей. А в следующем, XVII столетии, передача регалий Мономаха на Русь и происхождение Рюрика от Августа широко воспринимались составителями летописей как реальный исторический факт.

В 1620-х гг. в Новгороде родилась новая легендарная повесть – так называемое «Сказание о Словене и Русе». В этой повести история Руси удревнялась примерно на тысячу лет и доводилась до времен Александра Македонского.

Если «Сказание о князьях Владимирских» в чистом виде плод работы книжников, то «Сказание о Словене и Русе» появилось в результате соединения книжных легенд и народных преданий. В этой повести объясняется новгородская топонимика (географические названия). Название свое эта легенда получила по двум ее героям – славянским князьям Словену и Русу.

Словен и Рус (у них были еще три брата, но они в «Сказании» никак себя не проявили) были легендарными вождями древних славян, живших на легендарной Дунайской прародине. Из-за усобиц они покинули берега Дуная и вместе со своими родами отправились на далекий север. Они пришли в район озера Ильмень и здесь основали город Словенск, или Великий Словенск. Великий завоеватель Александр Македонский, не имея возможности покорить русских князей из-за огромного расстояния и труднопроходимой местности, даровал им грамоту на владение всеми землями от Варяжского моря (Балтики) до Хвалимского, т. е. Каспийского. В «Сказании» объясняется топонимика Новгорода и его окрестностей – географические названия производятся от имен родичей Словена и Руса (например, от имени Рус – город Русса, от имени сына Словена – название реки Волхов, которая прежде называлась Мутная, и так далее). Позднее Словенск запустел, и был возобновлен на новом месте, «старейшиной и князем» нового города (Новгорода!) стал уже известный нам Гостомысл. Далее – все, как в «Сказании о князьях Владимирских».

В середине XVII в. история Словена и Руса также начала путешествовать по летописям. Надо отметить, что одной из первых летописей, в которую попала эта легендарная повесть, стал свод, созданный в 1652 г. при кафедре главы Русской церкви патриарха Никона. Так легенда была признана официальной версией русской истории.

Во многих летописях рассказ о Словене, Русе и потомках Августа дополнялся и рассказом о дарах Мономаха, который вставляли в летопись в соответствующем месте – при описании правления князя Владимира Всеволодовича. Так что образованный человек XVII в. мог, обратившись к летописям своего времени, увидеть величественную историю древнего государства, чья первая столица едва ли не древнее Рима…

Но есть среди этих поздних исторических легенд одна особенная. Она породила в науке большие споры, и некоторыми авторами принимается за настоящий исторический источник, поэтому обойти эту легенду вниманием мы, конечно же, не можем.

В строгом смысле это даже не летопись – никаких погодных статей в ней нет.

Появление этой «летописи», которую некоторые ученые считают уникальным и важным источником для реконструкции событий древнейшей русской истории, связано с именем первого русского историка Нового времени – Василия Никитича Татищева, автора обширного труда, известного под названием «История Российская».

В.Н. Татищев при написании «Истории Российской» опирался на множество подлинных рукописей, и ученые приложили немалые усилия для того, чтобы установить, какие именно из источников Татищева сохранились до наших дней. Большинство рукописей определить удалось.

Занимаясь собирательской работой, Татищев обратился за помощью к своему «ближнему свойственнику», Мелхиседеку Борщову (Борсчову), который был в то время архимандритом Бизюкова монастыря. Татищев просил архимандрита Мелхиседека: в случае обнаружения в монастыре каких-нибудь «древних историй» прислать их ему «для просмотрения» – «ибо я ведал, что он в книгах мало знал и меньше охоты к ним имел». И в мае 1748 г. архимандрит Мелхиседек прислал Татищеву письмо с тремя тетрадями, в которых излагалась неизвестная ранее история древнейшей Руси.

В приписке, которой Мелхиседек сопроводил таинственные тетради, было указано, что тетради эти принадлежат некоему монаху Вениамину, который «по многим монастырям и домам ездя, немало книг русских и польских собрал». Архимандрит просил поскорее послать тетради назад.

Текст, который содержался в тетрадях Вениамина, был переписан, по мнению Татищева, в недавнее время («письмо новое, но худое, склад [т. е. язык текста. – М.С .] старый, смешанный с новым, но самой простой, и наречие новогородское»). Татищев выбрал из тетрадей то, чего не было «у Нестора», то есть в «Повести временных лет» и добавил в свою «Историю».

Переписчик тетрадей (монах Вениамин? архимандрит Мелхиседек? сам Татищев?) в начале повествования написал: «О князех русских старобытных Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас в Новеграде, а святитель Иоаким, добре сведомый, написа…» – и далее следовал текст, якобы принадлежащий Иоакиму Корсунянину, первому архиепископу Новгорода, современнику Владимира Святого. Итак, переписчик доставшейся Татищеву «летописи» пытается с помощью записок Иоакима поправить Нестора.

Сразу заметим, что указание на неосведомленность Нестора могло появиться только в то время, когда появилось представление о Несторе как об авторе «Повести временных лет», то есть не ранее середины XVII века – именно тогда появилось вымышленное житие Нестора.

О чем же повествует летопись Иоакима? В начале ее пересказываются легенды о переселении славян с Дуная, упоминается князь Славен, основатель города Славенска (т. е. перед нами явное влияние уже известного нам «Сказания о Словене и Русе»).

Дальним потомком Славена был воинственный князь Буривой, который успешно сражался с варягами, а потом был побежден где-то в Бярмии на реке Кумени. Он устроился в городе Бярмы, который находился на острове и был хорошо укреплен.

...

«Людие же терпяху тугу великую от варяг, пославше к Буривою, испросиша у него сына Гостомысла, да княжит в Велице граде. И егда Гостомысл приа власть, абие варяги бывшия овы изби, овы изгна, и дань варягом отрече, и шед на ня, победи… Сеи Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим расправы ради и правосудиа…»

О призвании Рюрика в «Иоакимовской летописи» рассказано примерно так же, как и в других наших исторических легендах. Новшество одно – Рюрик (а за ним отправляются опять же к варягам!) вроде бы внук Гостомысла. Как и его могущественный дед, Рюрик «прилежа о росправе земли и правосудии». Из «летописи» известны и некоторые подробности личной жизни Рюрика – у него было несколько жен, из которых он больше всех любил некую Ефанду, дочь «князя урманского».

Некоторые ученые отождествляют Гостомысла русских источников с князем ободритов по имени Густимусл (имя Гостомысл в немецкой огласовке), который упоминается в некоторых восточнофранкских исторических сочинениях IX–X веков – например, в Ксантенских анналах.

Но не только Гостомыслом знаменита Иоакимовская летопись. Она излагает многие подробности русской истории и более позднего времени – вплоть до крещения Новгорода при Владимире Святом. Подробности эти появляются на тех местах, где «Повесть временных лет» молчит или ограничивается краткими обмолвками. Например, в «Повести» нет никаких подробных описаний в княжении Ярополка Святославича – и такие описания появляются в Иоакимовской летописи: «Ярополк же бе муж кроткий и милостивый ко всем, любляше христиан и асче сам не крстися народа ради, но никому же претяше…» Напротив, те события, которые в «Повести временных лет» описаны достаточно подробно (например, история мести княгини Ольги древлянам), внимания составителя «летописи» не привлекли.

Но посмотрим, что сталось далее с тетрадями Вениамина. Татищев посчитал, что тетради были списаны специально для него (и думаем, что он вполне мог быть прав – они, возможно, были не просто «списаны», но и написаны именно для него!). Он отправил тетради назад и написал письмо в обитель, из которой происходила «летопись», прося прислать книгу-оригинал, но из монастыря пришло лишь сообщение о смерти Мелхиседека Борщова. «Пожитки его разсточены, иные указом от Синода запечатаны», – вот что узнал Татищев о книжных сокровищах Бизюкова монастыря. Не нашли и монаха Вениамина….

Поскольку сама «летопись» дошла до нас только в цитатах Татищева, проверить ее подлинность уже не удастся. Впрочем, нельзя исключать того, что будет найден новый список этой «летописи» или близкой к ней – наши поздние летописи и вообще исторические сочинения изучены еще довольно слабо.

Не вдаваясь в сложные аргументы в пользу подлинности или, наоборот, поддельности Иоакимовской летописи, ограничимся следующими фактами.

Язык «летописи», как признавал и сам Татищев, не является древним, многие слова стоят в форме XVII века, многих слов и вовсе не было в древнерусском языке. Некоторые свидетельства (например, рассказ о князе Славене или рассказ о смерти потомков Гостомысла еще при его жизни) выдают знакомство автора текста со «Сказанием о Словене и Русе» – самой популярной исторической легендой XVII столетия. Имена новгородцев X века, которые упоминаются в рассказе о крещении Новгорода, не имеют аналогий в летописях и носят явную печать стилизации (волхв по прозвищу Соловей, новгородский тысяцкий [7] Угоняй, посадник Воробей и т. п.). Все это указывает на то, что «летопись», скорее всего, написана на рубеже XVII–XVIII вв. – в ней отразились именно те представления о начальной истории Руси, которые были тогда распространены среди образованных книжников.

Но объявить Иоакимовскую летопись просто заурядной литературной подделкой было бы слишком просто. Если это подделка, то подделка, исполненная на очень высоком уровне. Автор «летописи» хорошо знал историческую литературу своей эпохи, причем не только русскую, но и переводную. Конечно, круг чтения «летописца» все же имел свои пределы. Так, он не был знаком с Комиссионным списком Новгородской Первой (иначе, вероятно, не выдумывал бы несуществующих посадников). Проигнорировал составитель «летописи» и историю Вадима Храброго (может быть, просто потому, что не читал Никоновскую летопись?).

Поставив своей целью дополнить рассказы русской летописи, «летописец» не выдумал чего-то совсем фантастического – все изложенные им факты действительно могли иметь место. С точки зрения историка, Иоакимовская летопись гораздо более правдоподобна, чем история о грамоте Александра Македонского русским князьям или рассказ о передаче даров Мономаха. Кстати, именно поэтому многие ученые используют данные Иоакимовской летописи в своих работах. В сущности, автор этой талантливой литературной мистификации занимался созданием не столько новых фактов, сколько новых подробностей на тех местах, где их не хватало в летописи. Но именно внимание к подробностям, пристрастие к развернутому повествованию, не свойственное аутентичным летописям, выдает в Иоакимовской летописи вероятный новодел. Поэтому мы констатируем сложность вопроса о происхождении этой «летописи» и в дальнейшем не будем ссылаться на нее как на исторический источник.

На Иоакимовской летописи кончается история литературной легенды о Рюрике и начинается история ее научного изучения. Она не окончена и сейчас – пожалуй, никакой другой сюжет древней русской истории не породил такой ожесточенной полемики, как «норманнская проблема». Уже в XVIII в. в науке выявились два направления, позднее получившие названия «норманнизм» и «антинорманнизм».

Первыми «норманнистами» стали работавшие в России немецкие ученые – И.Г. Байер и Г.Ф. Миллер. Сущность норманнизма состоит в признании ведущей роли скандинавов в образовании Древнерусского государства. Антинорманисты, начиная с М.В. Ломоносова (он отстаивал прусское [8] происхождение Рюрика и Руси), эту роль отрицают и полагают, что норманны присутствовали в нашей ранней истории исключительно как воины-наемники и купцы.

С развитием археологии и открытием на территории Руси массы скандинавских древностей основная полемика по норманнскому вопросу переместилась в эту область исторического знания.

По вопросу о происхождении первых русских князей и самого слова «русь» среди антинорманнистов нет единства. Некоторые считают слово «русь» по происхождению славянским, другие – иранским или даже кельтским. Род первых русских князей выводят то с острова Рюген, то из области славян-ободритов, то из Великой Моравии…

Но в наши дни термин «норманнизм» в его классическом значении в науке не употребляется. Никто не считает норманнов единоличными основателями древнерусского государства. Историки, археологи, лингвисты успешно работают вместе над изучением огромного массива разноязычных письменных источников и археологических находок. А вот антинорманнизм остался! Исследователи, причисляющие себя к антинорманнистам, образуют замкнутое сообщество и продолжают поиски балтийской или азово-черноморской Руси, хотя новых письменных источников по теме в последние сто лет почти не прибавилось, и новые «аргументы» антинорманнизма появляются только за счет переработки старых гипотез…

Но проблема норманнизма и антинорманнизма не ограничена только сюжетом о Рюрике. Она гораздо шире и охватывает роль скандинавов в нашей ранней истории в целом. Для того чтобы разобраться в этом вопросе, надо посмотреть, что же происходило в самой Скандинавии в эпоху Рюрика и первых его преемников.

Хронологически «священное время» у России, Швеции, Норвегии и Дании примерно совпадает. Как и у нас, у скандинавов IX–X вв. – это время возникновения национальных государств. И возникли наши государства очень близкими путями. Вот почему ученые, изучающие Древнюю Русь в первые века ее существования, часто обращаются к истории скандинавских стран, в первую очередь Швеции и Норвегии.

Дальними предками современных датчан, норвежцев и шведов были германские племена, расселившиеся с юга на север по Скандинавскому полуострову незадолго до начала новой эры. Все они говорили на одном языке, имевшем некоторые диалектные отличия. Занятиями их были земледелие и скотоводство. Но земледелием в гористой Скандинавии можно заниматься далеко не везде, и для жителей будущей Норвегии и Западной Швеции скотоводство вышло на первый план.

Жили древние скандинавы большими семьями, каждая такая семья занимала «длинный дом» – огромную постройку под крышей из дерна. В таком длинном доме жили сразу несколько поколений. В неотчуждаемой собственности такой семьи находились пашни и пастбища. Позднее, с ростом населения, семьи и их недвижимые владения стали дробиться, но и тогда родичи не теряли связи друг с другом и селились по соседству. Так образовывались крупные хутора и усадьбы.

Природные условия Скандинавии не позволяли ее обитателям расселяться деревнями, так, как жили, например, восточные славяне. Впрочем, и о славянах ранневизантийские авторы пишут, что их поселения невелики и разбросаны далеко друг от друга по огромному пространству.

Каждый современный народ континентальной [9] Скандинавии (норвежцы, датчане и шведы) сложился на основе нескольких древних племен. Так, в Норвегии обитали эгды, херды, ругии, тренды, халейги и многие другие, более мелкие племена. Швецию населяли мощные племенные союзы свеев и гаутов. На балтийском острове Готланд жили гуты, чьи потомки до сих пор четко отделяют себя от континентальных шведов. В Дании расселились даны и юты.

Основу скандинавского общества составляли, как и на Руси, свободные общинники. В «Северных странах» такой общинник – домохозяин назывался «бонд». Бонды сообща решали все важные дела на особых народных собраниях – тингах. Скандинавский тинг – прямой аналог древнерусского веча.

Тинг собирался в наиболее удобном с точки зрения географии месте, например в устье реки или в центре относительно густонаселенной области. Как правило, в этом же месте стояло и общее для всех бондов округи капище, в котором приносились жертвы в дни праздников календарного цикла или, например, перед военными действиями. На тинге не только решали важные для всей округи дела, но и торговали, обменивались новостями, договаривались о свадьбах. Тинг для любого свободного домовладельца был главным событием года.

Как и у восточных славян, межплеменные войны скандинавов выдвинули на передний план фигуру военного вождя – конунга и окружавшую его дружину – профессиональных воинов, ничем не занимавшихся, кроме войны.

Так же, как и русского князя, власть норманнского конунга была ограничена общинными традициями. Если конунг не выполнял возложенных на него задач, был неудачлив в военных предприятиях, он мог быть смещен или даже убит. Даже в XII столетии, когда в стране был уже только один конунг, процедура провозглашения нового правителя на тинге была обязательной.

Уже к VI в. в Скандинавии сложилась яркая военная культура. По местечку Вендель в Швеции, где был обнаружен очень богатый могильник этого времени, археологи называют время с V по VIII в. вендельской эпохой.

Воины вендельского времени носили устрашающие шлемы с полумасками, украшенные чеканными пластинами или литыми изображениями животных, оружием их были длинные обоюдоострые мечи с богатыми украшениями рукояти. Это было время легендарных конунгов, описанное в «Саге об Инглингах» [10] .

В это время сложился скандинавский эпос, частично записанный уже в христианское время, в XIII веке. Благодаря древним исландцам мы сравнительно неплохо знаем древнескандинавских богов и героев.

На вершине пантеона норманнских богов оказался Один – покровитель конунгов, дружинников, поэтов-скальдов и колдунов. Он ездит на волшебном восьминогом коне Слейпнире, его сопровождают два ворона, которых зовут Хугин и Мунин («Мысль» и «Память») и два волка – Гери и Фреки («Жадный» и «Алчный»). Один собирает погибших в сражениях воинов в своих чертогах – Вальгалле, где они сражаются и пируют. Любой скандинавский пир воспроизводил собою пиры Одина.

Непосредственно из вендельского времени выросла грозная «эпоха викингов».

Дружина постоянно нуждалась в новой военной добыче, а войны между племенами были хоть и частыми, но все же не постоянными. Поэтому многие конунги стали предпринимать военные экспедиции за пределы своих стран, а некоторые из вождей и вовсе жили морской войной, редко задерживаясь на берегу. Таких предводителей называли морскими конунгами.

Население росло, а пахотных угодий и пастбищ не хватало. Голод был обычным явлением в древней Скандинавии, и многие скандинавы стали переселяться в поисках новых земель за пределы родины – на Оркнейские и Шетландские острова, на Фареры, в Исландию… Такая эмиграция началась еще раньше, чем грабительские военные походы.

Молодой сын бонда, покинувший отчий дом и ушедший в дружину конунга, как бы выпадал из размеренного быта родового общества, сворачивал с накатанной дороги традиционной крестьянской жизни. Очевидно, именно от «vikja» – «поворачивать», произошло наводившее ужас на Западную Европу слово «викинг». Викинг – тот, кто свернул, тот, кто уплыл из страны и сделался морским разбойником.

Первый попавший в источники набег викингов случился в 793 г. Тогда был разорен монастырь на острове Линдисфарн, близ побережья Англии. Вскоре атаки скандинавских разбойников на монастыри и прибрежные города стали повседневной реальностью для жителей англо-саксонских королевств, Ирландии, Фризии, Западно-Франкского королевства. В 846 г. датский конунг Рагнар Кожаные Штаны взял Париж.

Во второй половине IX столетия скандинавы в большом числе стали оседать на западных землях – в Англии, Ирландии, на островах Атлантики. В это время норвежцы открыли Исландию и начали ее заселение. В 911 г. предводитель викингов Хрольв Пешеход обосновался на северном побережье Франции, по скандинавским поселенцам эта область до сих пор зовется Нормандия.

В конце IX века в Норвегии разразилась война за объединение страны. Правивший в Вестфольде (область вблизи современной столицы Норвегии Осло) конунг Харальд подчинил в результате тяжелых боев почти всех остальных вождей. Многие знатные норвежцы бежали от притеснений Харальда на западные острова, именно при Харальде Исландия была заселена полностью.

Символом «эпохи викингов» стал корабль.

Искусство судостроения вырабатывалось в Скандинавии на протяжении нескольких веков. К IX в. оформился основной тип корабля – килевое судно с одинаковыми носом и кормой, приводившееся в движение веслами и прямым парусом. Строились такие суда из досок, получавшихся при раскалывании бревна в специальном станке. Пояса обшивки скреплялись с помощью железных заклепок квадратного сечения.

Самые знаменитые корабли «эпохи викингов» были открыты археологами в королевских курганах Норвегии – в Гокстаде и Осеберге. Прочный, лишенный украшений гокстадский корабль длиной около 20 м считается классическим боевым кораблем викингов. Корабль из Осеберга более легкий и хрупкий, его штевни украшены богатой резьбой. Вероятно, это была придворная яхта для непродолжительных выходов в море (погребение в Осеберге было женским) или даже особое погребальное судно.

Кроме боевых кораблей, скандинавские мастера строили кнорры – торговые суда с высокими бортами и заваленными внутрь штевнями. Кнорр тоже имел весла, но почти не использовал их – только для разворота в узких гаванях.

В IX–X вв. сотни боевых и торговых норманнских кораблей рассекали своими дубовыми носами воды европейских морей. Скандинавы воевали, торговали, переселялись на новые места, открывали неведомые ранее земли, нанимались на службу к иноземным правителям. Многие из них навсегда расстались с родными фьордами, отправившись на запад – в Англию, Ирландию, Нормандию, на острова северной Атлантики…

А другие в поисках славы и богатства устремились на восток.

* * *

…Скандинавы IX–X вв. оставили на Руси очень много следов своего пребывания. Опознать предметы скандинавского происхождения среди археологических находок несложно – прикладное искусство «эпохи викингов» было очень ярким и своеобразным.

Уже в вендельское время у норманнских племен появился особый художественный стиль. Позже, в IX в., он усложнился, появилось несколько близких стилей, которые исследователи называют по тем местам, где впервые были обнаружены типичные памятники этих стилей.

Например, есть осебергский стиль. В этом стиле выдержана резьба, украшавшая штевни осебергского корабля, а также орнамент предметов, которые были найдены в этом корабле – повозки, сани. Во второй половине IX – начале X века этот стиль сменился двумя близкими стилями Борре и Йеллинг. Стиль Борре стал, пожалуй, самым распространенным в Скандинавии X столетия. Его основа – переплетающиеся линии и маски фантастических зверей, похожих на ушастых кошек.

На предметах стиля Борре (это фибулы, привески, пряжки и наконечники поясов) звери смотрят прямо на зрителя. Тела их переплетаются немыслимым образом, они хватают сами себя лапами, а на предметах стиля Йеллинг даже кусают сами себя.

Скандинавские украшения, оформленные в этих стилях, широко представлены в наших археологических памятниках.

С ладожскими древностями мы уже знакомы. Со второй половины IX в. норманны, двигаясь по большим и малым рекам, начали расселяться по Русской равнине. В истоке реки Волхов, в землях ильменских словен, они основали поселение, известное сейчас как Рюриково городище.

Городище, на котором найдено много скандинавских вещей (это фибулы, пряжки, крючки для обмоток), было, по-видимому, местопребыванием военного вождя и его дружины. Позднее рядом с Городищем возник Новгород – славянский племенной центр, в котором скандинавских вещей очень немного.

Примерно в это же время скандинавские захоронения появляются на Верхней Волге, в Тимеревском и Михайловском могильниках. Норманнские древности могильника близ села Михайловское особенно выразительны. Там найден богато украшенный золочеными накладками меч, сложные украшения конской упряжи, выполненные в стиле Борре. В могильнике у деревни Большое Тимерево вблизи Ярославля, тоже есть типично норманнские захоронения – с железной гривной, на которую надеты «молоточки Тора», обмоточными крючками, скандинавскими пряжками.

В конце IX века, когда большая волна скандинавов с севера устремилась на юг по Днепровскому пути «из варяг в греки» (об этом мы подробно поговорим несколько ниже), в верховьях Днепра возникло Гнездовское поселение, оставившее самое большое курганное кладбище эпохи викингов в Европе. В Гнездове тоже немало норманнских древностей – и в могильнике, и на поселении. Скандинавские находки Гнездова выразительно показывают, что скандинавы постоянно жили на Руси в самых разных качествах – среди них были и богатые дружинники, и ремесленники, и купцы…

В десятом столетии норманнские древности появились и на юге Руси – в Киеве и Чернигове, точнее, в окрестностях Чернигова. В небольшом поселении, остатки которого раскопаны у села Шестовица, некогда обитала княжеская дружина. В Шестовице известны находки скандинавских погребений и характерного норманнского оружия – боевых ножей-скрамасаксов.

Во всех крупных поселениях Руси X в. мы увидим многочисленные следы пребывания норманнов. В могильниках встречаются погребения скандинавов, а при раскопках самих поселений – скандинавские вещи: железные молоточки Тора, поясные пряжки, фибулы – застежки плащей и женских платков.

Именно овальные фибулы, эта самая яркая деталь норманнского женского костюма, показывают, что скандинавы Руси постоянно поддерживали контакты со своей родиной.

Парные фибулы (ученые насчитывают 55 вариантов этих украшений), скреплявшие узкие бретели верхней одежды, вошли в употребление у норманнских племен в VIII веке. Тогда это были небольшие бронзовые скорлупки с примитивным узором. Позже, с началом «эпохи викингов» и появлением новых орнаментальных стилей, узор фибул стал усложняться, а сами они несколько увеличились в размерах. Наконец, к началу X века появились роскошные фибулы с ажурной накладкой. Вся поверхность фибулы золотилась, на ажурную крышку ставились маленькие посеребренные шишечки, а в некоторых случаях фибулу инкрустировали серебряной проволокой.

А затем начался откат – узор крышки упростился, а позже, к концу X века, фибула вовсе утратила ажурную накладку. Ее орнамент стал примитивным и превратился просто в хаотичный набор линий…

Так вот, все эти фибулы – и простые ранние, и сложные ажурные, и деградировавшие поздние – встречаются в скандинавских захоронениях Руси. В тех случаях, когда погребение можно датировать, например по находящимся в нем монетам, эти датировки примерно совпадают с датировками этих типов фибул в самой Скандинавии, запаздывая примерно на 20–30 лет. Это показывает, что состав скандинавов на Руси постоянно пополнялся другими переселенцами.

На Руси встречаются как богатые, так и бедные скандинавские погребения. Богатых и знатных сородичей норманны хоронили в особых погребальных камерах – больших сооружениях из деревянных плах. В такую могилу помещали оружие покойного, а иногда – и его боевого коня, в камерах встречаются и различные бытовые предметы – тазы, ведра, сундуки. Бедный норманн обычно не брал с собой на тот свет ничего, в его могиле оказывалась только глиняная урна с прахом, на плечики урны надевалась железная гривна с маленькими молоточками Тора.

Вообще погребальные обряды скандинавов были весьма разнообразны и не ограничивались только камерами или погребениями с урнами. Так, в самой Скандинавии широко известны еще с вендельского времени погребения в кораблях и лодках. Самые знаменитые сохранившиеся суда викингов – гокстадский и осебергский корабли – происходят именно из могил, из королевских погребений Норвегии.

На Руси нет таких погребений норманнов, в которых целиком сохранились бы корабли. Но в древнерусских могильниках нередко обнаруживаются типичные скандинавские судовые заклепки на квадратной ножке. Находят такие заклепки и при раскопках поселений. Это говорит о том, что скандинавы использовали на Русской равнине не только местные однодеревки и барки, но и свои дощатые суда (очевидно, небольшие).

Свидетельства пребывания скандинавов у нас сосредоточены в узловых точках складывающегося Древнерусского государства – торговых городах, торгово-ремесленных и дружинных сельских поселениях. Общее число живших у нас норманнов было, по отношению к славянскому населению, невелико. Именно поэтому в русском языке почти нет скандинавских заимствований. Да и само время активного участия скандинавов в становлении Руси было, по историческим меркам, не слишком-то продолжительным. Но все же с распространенным в свое время мнением о том, что скандинавы на Руси были быстро ассимилированы славянами, современная наука согласиться не может.

Скандинавы, несомненно, оказали большое влияние на зарождающееся Древнерусское государство. Они деятельно занимались международной торговлей, принимали непосредственное участие в основании многих древнерусских городов. Они воевали в составе русских дружин на Черном море и Каспии. Вместе с норманнскими купцами-воинами на Руси появились высококачественные каролингские мечи.

Но в X веке началось и обратное влияние – влияние Руси на Скандинавию. В Бирке появились захоронения дружинников (а может быть, купцов), которые со славой и богатством возвратились с Восточного пути. Они привезли домой степные топорики-чеканы, роскошные наборные пояса и кафтаны. А при раскопках поселения Бирки был найден и совсем необычный предмет – степной ламеллярный (т. е. пластинчатый) доспех, ближайшие аналогии которому известны на Алтае и в Хакасии…

Теперь посмотрим, что было известно о Руси самим скандинавам. Для этого придется заглянуть в письменные источники Северных стран.

Если главный источник для изучения древней русской истории – это летописи, то главный источник для изучения истории древней Скандинавии – это саги.

Слово «сага» произошло от «segja» – «рассказывать». Сага – это рассказ, рассказ о герое или короле, а иногда – о целом роде или королевской династии. Ученые различают «королевские саги» (посвященные норвежским конунгам), «саги об исландцах», рассказывающие об исландских родовых вождях – хевдингах или о целых исландских родах, «саги о древних временах», повествующие о древних богах и героях, и еще ряд видов. Нам интересны первые две разновидности саг.

Почти все известные нам саги были записаны не в континентальной Скандинавии, а на острове Исландия, который в конце IX – начале X в. заселили выходцы из Норвегии. В конце XII в. исландцы стали записывать рассказы о норвежских королях (первые такие саги создавались на заказ), а чуть позже – передававшиеся устно из поколения в поколение рассказы о своих сородичах. Так появились два главных вида саг – «королевские саги» и «саги об исландцах», или родовые саги.

Сага – это в первую очередь литературный рассказ. И, хотя в большинстве случаев это рассказ о реально живших людях, использовать ее как исторический источник сложно. Например, в сагах нет никаких дат. Там, конечно, встречаются датировки событий типа «той весной умер Снорри Годи» или «через две зимы после того, как…». Однако восстановить реальную дату можно лишь приблизительно – если в саге упоминаются такие исторические события (например, битвы), которые отразились в источниках с точными датировками. «Аustr I Gordum», т. е. «на Востоке в Гардах» – так описывают «королевские саги» тот край, где гостили у русских князей норвежские конунги. «Гарды», более поздняя форма – «Гардарики» – это традиционное для саг название Руси. Что оно означает – мы узнаем в главе, посвященной древнерусской исторической географии.

В «сагах об исландцах» также упоминаются поездки героев в Аустрвегр с целью торговли или грабежа. Кроме того, саги можно использовать как источник для сравнительного изучения древнерусского общества – как мы позже увидим, они позволяют прояснить некоторые не вполне понятные по русским источникам явления.

Казалось бы, если на Руси было так много скандинавов, если бы нашей страной правили выходцы из Северных стран, саги не молчали бы об этом. Но исландские саги (к радости наших антинорманнистов!) не так уж много сообщают о Руси, а из русских князей хорошо знают только Владимира и Ярослава. Объясняется это тем, что в центре внимания составителей саг были их сородичи-исландцы или норвежские короли. А западные скандинавы (т. е. собственно норманны) редко бывали на Руси. Археология показывает, что основная часть живших на Руси выходцев из Скандинавии – это шведы.

Кроме того, саги очень невнятны во всем, что касается древних времен – IX века и ранее. История шведской династии Инглингов – это одна сплошная яркая легенда. И то эта легенда попала в «Круг земной» лишь потому, что Инглинги считались предками норвежских королей из династии Харальда Прекрасноволосого, объединителя Норвегии.

Так что даже если бы Рюрик и существовал как реальное историческое лицо IX века, шансов попасть в сагу у него было бы немного. Но неужели норманны эпохи рождения Руси не оставили после себя никаких иных письменных памятников?

Саги рассказывают (применительно к Руси) в основном о событиях XI в. Но есть источник, гораздо более близкий к событиям IX–X столетий. Это рунические надписи.

Рунами назывались особые угловатые [11] буквы (они образуют так называемый рунический алфавит), которыми записывались заклинания или делались памятные надписи на камнях, установленных в честь событий или в память об умерших или погибших. В некоторых надписях рунических камней (большинство их находятся в Швеции и на острове Готланд) упоминаются поездки скандинавов на Русь.

Так, на острове Готланд есть камень со следующим текстом: «Ярко окрашенные установлены эти камни: Хагбъярн и его брат Хродвисл, Эйстейн и Эймунд вместе установили эти камни по Хравну к югу от Ровстейна. Они добрались вплоть до Айфора. Вифиль вел отряд». Айфор – это название одного из днепровских порогов, известное по сочинению византийского императора Константина Багрянородного (о нем мы обязательно поговорим чуть дальше).

На Руси тоже найдено несколько рунических надписей. Чаще всего это надписи на мелких предметах, например, привесках. Смысл их сводится к пожеланиям типа «Да не покинет тебя мужская сила» (такая надпись была на привеске, найденной в Старой Ладоге).

А в устье Днепра, на острове Березань, был найден и настоящий поминальный камень. «Грани сделал этот холм по Карлу, товарищу своему», – гласят высеченные на нем скандинавские руны. Грани и Карл были торговыми компаньонами, такие товарищества хорошо известны по исландским сагам.

Скандинавским источникам хорошо известна география Руси. Саги и рунические надписи знают Ладогу (Альдейгьюборг), Новгород (Хольмгард), Полоцк (Палтескья [12] ), Киев (Кэнугард) и некоторые другие города.

Так кто же для нас скандинавы – основатели государства, принесшие на Русскую равнину все новое и современное, или купцы и наемники, ничем особенным себя не проявившие?

Единоличными основателями Русского государства норманны, конечно, не были. Но роль их в нашей ранней истории очень велика. Мы видим их присутствие во всех ключевых центрах Древней Руси. Они постоянно живут на Руси, участвуют в военных походах, торгуют. Они входят в состав элиты древнерусского общества – в списках русских посольств, заключавших в X веке договора с Византией, очень много убедительных скандинавских имен.

Позже, в XI–XII вв. контакты Руси и Скандинавии продолжались. В начале XI в. норманнские наемники будут принимать участие в династической войне, разгоревшейся после смерти Владимира Святого. Норвежские конунги, вынужденные по разным причинам покинуть родную страну, будут жить при дворе русских князей. Но все эти события уже выходят за рамки нашей книги.

Так что скандинав – такой же строитель древнерусского государства, как и славянин, и ничего унизительного в признании важной роли норманнов в становлении Руси нет. Русь времен ее расцвета – это славянское государство (фактически – несколько государств) с развитой славяноязычной христианской культурой.
А вот фигура основателя правящей династии Руси, скорее всего, легендарна.

Глава 2 ТАЙНА РУССКОГО КАГАНАТА

Однажды при дворе императора франков появились послы неведомого народа. Они сказали, что народ их называется «рос», а правит ими «хакан» – правитель с тюркским титулом. Существовал ли в действительности каганат русов и почему первые правители Руси назывались титулом степных властителей?

Кем бы ни был Рюрик (если он, конечно, существовал в реальности) – он пришел не на пустое место. На обширных равнинах будущей Руси уже несколько столетий обитали племена славян. Настало время познакомиться с ними поближе.

Само слово «славяне» соблазнительно произвести от «слава». Но термин «славяне» в его современном произношении появился довольно поздно. Древние славяне сами себя называли «словене», «словени» – от «слово». Словене – те, кто владеет словом, может говорить на понятном для сородичей языке. Самоназвания большинства народов мира переводятся сходным образом – «те, кто говорит».

История выхода славян на историческую арену туманна и спорна. Данные письменных источников отрывочны – ведь древнейшая истории славян начиналась на самой периферии античного мира, поэтому записи античных авторов о славянах кратки и нередко фантастичны.

Древнейший народ античных источников, который можно как-то сопоставить со славянами – это венеды. О них пишут, например, римские историки I в. нашей эры Плиний и Тацит, помещая область, населенную венедами где-то в бассейне реки Вистулы (Вислы). Но славянство венедов невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

А вот когда в сообщениях византийских писателей V–VI вв. появляются «склавины» и «анты» – это уже несомненные славяне, по крайней мере, первые из них [13] . Именно в V–VI столетиях на востоке Европы сложился славянский мир.

Это было грозное время крушения античной греко-римской цивилизации. Нашествия варваров-германцев сотрясали Западную Римскую империю, а в конце V столетия погубили ее окончательно. На евразийских просторах происходило непрерывное движение разноязыких племен – предков французов, испанцев, англичан, немцев… Степные кочевники вторгались в Европу, вынуждали народы сниматься со своих мест, самих кочевников теснили другие степные этносы. «Великое переселение народов» – под таким названием вошло в историю то время, когда славяне вышли на арену мировой истории.
Посмотрим, что известно о славянах византийским писателям.

...

«Племена эти, склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща».

Так описывает древних славян Прокопий Кесарийский, выдающийся византийский историк и дипломат VI века. Как и большинство византийских авторов, писавших о соседних с империей народах, он не был свободен от старинных, восходящих еще ко временам «отца истории» Геродота представлений о быте «варваров». В греческой литературе было принято либо восхищаться простотой и благородством варварских нравов, либо, наоборот, обвинять «варваров» в коварстве и лживости. Славяне тоже не избежали таких оценок. Однако, если сделать поправку на эти стереотипные описания, в сочинениях византийцев можно увидеть важные сведения.

«Народовластие» славян у Прокопия Кесарийского отражает сущность древнеславянского общества. Многое из того, что мы можем проследить по византийским сочинениям, сохранялось и позже, уже в древнерусскую эпоху. Посмотрим, каким это общество было.

По свидетельству Прокопия, славяне жили небольшими поселениями, которые к тому же постоянно перемещались с места на место:

...

«А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг от друга, и каждый меняет, насколько можно часто место поселения».

Археология подтверждает, что славяне VI–VIII вв. находились в непрерывном движении. Отдельные группы славян могли перемещаться в разных направлениях, но основным направлением движения славянских поселенцев было северо-восточное. В дальнейшем именно в этом направлении пойдет древнерусская колонизация – на Верхнюю Волгу, в Заонежье и, в конечном счете, за Уральские горы.

Конечно, Прокопия Кесарийского интересовало и военное дело славян:

...

«Вступая же в битву, большинство идет на врага пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают, некоторые же не имеют на себе ни хитона, ни грубого плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срамные части тела, так и вступают в схватку с врагами».

Другое важное для нас ранневизантийское сочинение называется «Стратегикон». Этот трактат о военном искусстве принадлежит перу императора Маврикия, правившего в 582–602 гг. Маврикий тоже описывал склавинов и антов:

...

«Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья».

Итак, в славянском обществе было хорошо известно рабство в его древнейшей форме – когда рабами становились военнопленные. В русских летописях и древних законах такой раб-пленник назывался «челядин». Захват челяди – всегда одна из главных целей древних межплеменных войн.

В античном мире – в древнегреческих государствах, в Римской империи – число рабов было огромным. Десятки и сотни рабов могли быть задействованы в больших мастерских или сельских поместьях. В архаических обществах, к которым относятся, например, Древняя Русь и Скандинавия, рабство имело иную природу. Рабов-пленных никогда не было много. Дистанция между рабом и его господином была не так велика – раб жил тут же, рядом, в доме хозяина, мог выполнять какие-то особые поручения, мог оказать хозяину важную услугу и быть за это освобожденным, а в некоторых случаях мог даже иметь собственное оружие.

В то же время раб оставался рабом – его можно было продать, купить, обменять, в случае убийства раба за него не платилась вира (крупная материальная компенсация за убийство свободного человека), хотя стоимость его убийца должен был возместить. Раб был такой же частью имущества свободного человека, как, например, домашний скот. Рабы были важным товаром Руси IX–X веков. Другой целью межплеменной войны была дань – материальная контрибуция, которую взимали победители с побежденных. Дань – древнейшая форма эксплуатации одним народом другого, более слабого. Дань могла быть разовой (победили и ограбили), а могла быть и регулярной, в этом случае она исчислялась определенным образом и единицей обложения было домохозяйство. В этом случае устанавливался ее точный размер, а обе стороны приобретали определенные права и обязанности – получатели дани должны были защищать плательщиков от других врагов, а плательщики, в свою очередь, участвовать в военных предприятиях получателей. О древнерусских данях у нас еще будет впереди подробный разговор, а пока вернемся к сочинению императора Маврикия.

...

«Пребывая в состоянии анархии и взаимной вражды, они ни боевого порядка не знают, ни сражаться в правильном строю не стремятся, ни показаться в местах открытых и ровных не желают…»

Будучи государственным деятелем, Маврикий, конечно, описал наиболее приемлемый, с его точки зрения, вариант установления отношений со славянами:

...

«Поскольку у них много вождей и они не согласны друг с другом, нелишне некоторых из них прибрать к рукам с помощью речей или даров, в особенности тех, которые ближе к границам, а на других нападать, дабы враждебность ко всем не привела бы к их объединению или монархии».

Здесь, кстати, четко звучит одна из основных причин возникновения государств – необходимость объединения для отражения внешней угрозы. Если поменять знаки «плюс» и «минус» во фразе Маврикия «дабы враждебность ко всем не привела бы к их объединению» (заменить враждебность самих славян на враждебность соседей к славянам), получится главный мотив образования крупных межплеменных объединений славян – так называемых племенных союзов [14] .

Союзы эти начали складываться у славян весьма рано, и для VIII–IX вв. они вполне характерны. Подобный крупный союз славян описал, например, выдающийся арабский ученый ал-Масуди. Во главе этого союза стояло племя, которое ал-Масуди называет Валинана, правил этим племенем могущественный «царь» славян по имени Маджак.

Звучит в приведенном отрывке и еще одна ключевая фигура древнеславянского общества – военный предводитель общины. «Царями» или «вождями» зовут этого предводителя иностранные авторы, у самих же славян он назывался «князь».

Военный вождь известен, наверное, у всех народов традиционного общества, которые соприкасались с другими народами и вынуждены были с ними воевать. Первоначально он был выборным и выбирался для конкретной военной задачи. Для того чтобы сделаться таким вождем, человек должен был обладать целым рядом качеств – он должен уметь сражаться, уметь управлять людьми, пользоваться авторитетом у соплеменников и обладать военной удачей. Последнее качество показывало, что вождю благоволят высшие силы, что для людей традиционного общества было очень важно. Со временем власть военного вождя стала наследственной, но все равно ограничивалась в основном войной.

Вот каким был славянский мир, когда его открыли для себя в IX столетии скандинавские искатели богатства и славы. И одновременно с распространением скандинавов по Восточно-Европейской равнине в арабских, византийских и западноевропейских источниках появляется новый, неизвестный ранее, народ.

В разных странах его называли по-разному – «рос» (в Византии и Каролингской империи), «ар-рус» – в Арабском Халифате, «руги» или «рутены» – в Каролингской империи. Это и есть наша древнейшая Русь.

Сведения о ней, этой древнейшей Руси, отрывочны, противоречивы, нередко необъяснимы, а иногда – фантастичны. Но если мы хотим узнать, как возникла наша страна, наш долг – тщательно разобрать все эти упоминания в сравнении друг с другом и с археологическими данными. Начнем!

Самые ранние источники, в которых появился народ «рос», относятся к первой половине IX столетия.

В 839 г. в город Ингельгейм, ко двору франкского императора Людовика Благочестивого, сына Карла Великого, прибыло посольство византийского императора Феофила. Подробный рассказ об этом посольстве донесли до нас «Бертинские анналы», обширное историческое сочинение IX века, повествующее о временах правления Людовика и его сына Карла Лысого. В составе этого посольства были и представители некоего народа «рос»:

...

«Народ их называется Рос, король их, именуемый хаканом, направил их к нему (т. е. к императору Феофилу. – М.С .), как они уверяли, ради дружбы».

Феофил просил франкского императора обеспечить послам возможность безопасного возвращения на родину – «так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов».

Вот тут-то и пора вспомнить, как митрополит Иларион в XI веке поименовал Владимира Святославича каганом.

«Каган», или «хакан» – это древний титул предводителей тюркских кочевых племен. Его носили правители многочисленных степных государств, возникавших, процветавших и рушившихся на просторах евразийских степей в течение всего первого тысячелетия нашей эры. Но, как видно из дальнейшего текста «Бертинских анналов», росы отнюдь не были тюрками!

Император Людовик, как сообщается далее в «Бертинских анналах», тщательно расследовал цели прибытия послов и установил, что они происходят «из народа шведов» (Sueones). Это обстоятельство настораживало – а не направились ли послы в Византию и Франкскую империю с целями разведки? Он решил задержать послов для выяснения всех обстоятельств, а Феофилу велел написать, что, если послы окажутся достойными доверия, он обеспечит им возможность безопасного возвращения на родину, а если нет – то отправит их назад к византийскому императору, «дабы тот сам решил, как с ними следует поступить».

Несколько позже (в 871 г.) другой франкский император, Людовик II, в письме византийскому императору Василию I Македонянину писал:

...

«Хаганом мы называем государя авар, а не хазар или норманнов…»

Итак, Людовику были известны три государя с титулом «хаган». В двух случаях – с аварами и хазарами – все ясно: перед нами вполне аутентичный, зафиксированный массой источников тюркский титул. Аварский каганат, разгромленный на рубеже VIII–IX столетий Карлом Великим, был жителям Западной Европы прекрасно знаком, знали там и хазар. Но кто такой «хаган норманнов», обитающий где-то по соседству с двумя «настоящими» хаканами? Нет причин сомневаться, что это все тот же правитель народа «рос».

Но история шведов или вообще норманнов на Руси первой половины IX века в том виде, как мы знаем ее по данным археологии, связана с Севером, с Ладогой. Никаких представительных археологических находок, связанных с международной торговлей или войной, для этого времени на юге Руси нет.

Многие ученые пишут о некоем «Русском каганате» и пытаются выяснить его точное местоположение. Отсутствие крупных торговых городов на юге Руси в IX веке вынуждает некоторых авторов даже помещать резиденцию «кагана» в Ладогу.

Казалось бы, если есть каган как правитель, значит, есть и каганат как государство. Но с последним утверждением можно поспорить – ведь ни о каких государственных институтах у русов этого времени источники не говорят, мы знаем только, что есть некий «хакан русов» (или «хакан норманнов»). Был ли это правитель государства – большой вопрос, ведь «хакан» известен нам только как правитель народа .

Приходится признать, что нам ничего конкретного о «Русском каганате» не известно. Ясно следующее: этот «каганат» напрямую связан с появлением скандинавов на Руси. Очевидно, речь идет о военно-торговом сообществе, обосновавшемся где-то вблизи степных границ и установившем отношения с соседними странами. Титул предводителя этого сообщества, конечно, весьма любопытен. Почему же он именно каган, а не князь или конунг?

Дело в том, что титул для древних правителей (и не только для древних – вспомним «Сказание о князьях Владимирских!») был очень важен. Принятие титула более могущественного соседа как бы ставило правителя на один уровень с этим соседом. Таким могущественным соседом на юге Восточной Европы был в IX веке хазарский каган.

Настало время познакомиться поближе с этим героем, а заодно и с каганами вообще.

* * *

…Степи Евразии тянутся широким коридором от Маньчжурии и Монголии до европейской Паннонии – местности в среднем течении реки Дунай. С незапамятных времен это огромное пространство стало ареной борьбы народов, которые кочевали по Степи, сражались друг с другом, объединялись в союзы, сгоняли соседей с мест и совершали грабительские походы в Лес. Движения степняков стали главным толчком Великого переселения народов.

Народы Степи занимались (и занимаются сейчас) кочевым скотоводством. Разводили коров, коз, овец, но главным животным для жителей степей была, конечно, лошадь, которая обеспечивала подвижность, возможность перемещаться по Степи и воевать с соседями в случае необходимости. Именно здесь появилась первая в мире кавалерия. Все степняки владели обширными стадами лошадей и знали навыки конного боя. Кто не имел коня или не умел на нем воевать – погибал.

Подвижность кочевых народов неизбежно вела к относительной недолговечности возникавших в Степи государств. Самыми прочными оказывались те образования, которые кочевники создавали в союзе с какими-либо оседлыми народами.

Кочевник перемещался по степи не хаотично (кончился корм для скота – снялся с места и двинулся куда глаза глядят), его движение было географически ограничено. Каждый род, каждое племя, каждый племенной союз имел свои места летних и зимних кочевок, за пределы которых выдвигался только в экстренных случаях.

Такими случаями могли быть засухи, приводившие к гибели пастбищ, или нашествия врагов. Нередко одно было следствием другого – народ, стронувшийся с места из-за природного катаклизма, неизбежно ущемлял соседей.

Крупные войны степняков давали эффект, подобный кругам на воде от брошенного камня. Народ, проигравший войну, нередко, сместившись в другую область, подчинял или вынуждал к откочевке какой-нибудь более слабый этнос, тот, в свою очередь, смещался и взаимодействовал со следующими народами и так далее.

Если продолжать сравнение возникавших в Степи ситуаций с падением камня в воду, то получается, что «камень падал» чаще всего в Центральной Азии, в районе Алтая и нынешнего Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая, иногда восточнее, вблизи древних китайских границ и в Маньчжурии. В целом «круги по воде» шли с востока на запад.

Именно в районе современного Западного Китая и сложились первые известные по китайским и ближневосточным источникам тюркские каганаты. Эти большие степные государства, основанные на подчинении нескольких племен одному более сильному, были не слишком долговечными. Как правило, большие каганаты быстро распадались на отдельные более мелкие образования, которые продолжали самостоятельно развиваться и иногда надолго переживали исходное государство.

Следующая волна степняков вторглась в Восточную Европу в VI веке. Авары, тюркоязычный народ из Центральной Азии, спасаясь от власти Тюркского каганата династии Ашина, откочевали на запад и основали на Дунае в 568 г. свое государство – Аварский каганат. Каганат вел активные внешние войны, в том числе с Византией, которая в VIII в. выплатила аварам немалую дань.

Многие славянские племена средней Европы оказались под властью авар. Более всего пострадал от степных захватчиков племенной союз дулебов, обитавший в Прикарпатье. В «Повести временных лет» сохранилась легенда о жестокостях, которые авары творили над дулебскими женщинами [15] :

...

«В эти же времена были и обры, которые ходили на Ареклия царя [16] и едва его не пленили. Эти обры воевали со славянами и примучили дулебов, также славян. И творили насилья женам дулебским – если случалось обрину ехать куда-нибудь, не давал впрягать ни коня, ни вола, но велел впрячь три или четыре или пять жен в телегу, и повезти обрина, и так мучили дулебов. Были обры телом велики и умом горды, и Бог истребил их, и умерли все, и не осталось ни единого обрина. И есть притча в Руси и до сего дне – «погибли, как обры…».

Каганат авар прекратил свое существование в первой четверти IX в. под ударами Франкской империи Карла Великого и болгарского хана Крума. Аварские владения вошли в состав различных государств, а сами авары были ассимилированы.

Тюркский каганат Ашина, в свою очередь, вскоре распался на Западно-Тюркский и Восточно-Тюркский, а от западного каганата отпочковалось очень важное для нашей ранней истории государство – Хазарский каганат, или Хазария (мы далее будем называть его просто – Каганат).

Хазары, как и многие другие народы Степи, относились к тюркской языковой группе. Они сумели закрепиться в низовьях Волги и, подчинив несколько соседних племен, владычествовали там до конца X столетия. Первоначально столицей Каганата был город Самандар, или Семендер, находившийся на побережье Каспия вблизи нынешней Махачкалы, а затем главным городом Хазарии стал Итиль, находившийся в дельте Волги, где-то вблизи Астрахани.

Новое государство быстро установило дипломатические отношения с Византией и иранскими Сасанидами. Хазары со временем стали играть важную роль в торговых связях восточного мира и Европы – они контролировали важнейший путь по Волге. По этому пути в азиатские страны поступали меха и рабы, а навстречу двигались дорогие ткани и арабское серебро. Хазары также держали под контролем старинные торговые пути Северного Кавказа.

Изначально хазары, как и все степные племена, придерживались одной из ранних форм религии – шаманизма. Однако позднее верхушка каганата стала в силу различных исторических обстоятельств воспринимать веру того или иного могущественного соседа. Иногда это делалось для того, чтобы получить определенные внешнеполитические выгоды, а иногда сосед просто навязывал свою религию силой…

В 730-х гг. по Каганату нанесли удар арабы. Арабский полководец Марван ибн Мухаммед (в будущем халиф Марван II) разбил хазар, взял город Самандар, долго преследовал бежавшего кагана по берегу Волги и наконец принудил его к заключению мира и принятию ислама. Но ислам недолго продержался в Хазарии. Вскоре глава одной из противоборствующих группировок принял иудаизм – веру купцов-евреев. Иудеи в Каганате появились в большом числе в VIII веке, когда византийские императоры системно занялись изгнанием их из пределов своей державы.

Принятие иудаизма хазарской верхушкой осложнило для Каганата отношения с Византией, которая в предшествующее время успешно занималась экспортом христианства в Степь.

Девятый век Каганат встретил сильным государством, вполне способным противостоять внешним угрозам, а также эксплуатировать более слабых соседей. Такими соседями хазар оказались и славянские племена, обитавшие, на свою беду, слишком близко к границе Степи.

Нам уже известен рассказ, который в летописи предшествует легенде о призвании варягов: рассказ о дани, которую южные племенные союзы выплачивали хазарам, между тем как «варяги из-за моря» эксплуатировали таким же образом северные племена и финнов. Но в недатированной части «Повести временных лет» есть и более подробный рассказ о даннических отношениях хазар и славян, а точнее – полян:

...

«И наидоша я (т. е. «их», полян. – М.С .) Козари, седящая на горах сих в лесех, и реша Козари – «Платите нам дань!». Сдумавша же поляне и вдаша от дыма мечь. И несоша Козари ко князю своему и к старейшином, и реша им: «Се налезохом (т. е. «нашли». – М.С .) дань нову». Они же реша им: «Откуду?» Они же реша: «В лесе на горах над рекою Днепрьскою». Они же реша: «Что суть вдали?» Они же показаша мечь. И реша старци Козарьстии: «Не добра дань, княже, мы ся доискахом оружием одиною стороною остромь, рекоша саблями, а сих оружье обоиду остро, рекше месь, си имуть имати дань на нас и на инех странах». Се же сбыся… володеють бо Козары Рустии князи и до днешнего дне…»

Так мог писать киевский летописец XII века, который прекрасно знал о гибели Хазарии под ударами русских войск Святослава Игоревича в 960-х гг. Однако в начале IX века до «владения хазарами» было еще далеко. Хазары полностью владели Степью и ближайшими к ней областями, собирали меховую и денежную дань с полян, северян, радимичей и вятичей.

Византийская империя и Хазарский каганат – вот те силы, с которыми вынуждено было считаться любое появившееся в нынешних южнорусских степях племя кочевников. Но византийцы никогда не устраивали больших военных экспедиций в Степь, они предпочитали действовать иначе – управлять политикой степных вождей с помощью даров. Хазары же обладали именно военной силой, способной наносить степным племенам большой урон в случае войны. Недаром предводитель русов, появившихся на юге Восточной Европы, отправляя посольство ко двору императора Феофила, повеличал себя каганом.

Об отношениях русов и хазар в IX веке почти ничего не известно. Принятие предводителем русов титула «хакан» иногда трактуют, как претензию на главенство в Степи, но никакими показаниями источников подтвердить это мнение нельзя. Русь еще не была настолько сильна, чтобы эффективно воевать против хазар.

Но и могучий Каганат подвергался неприятным внешним воздействиям – на Южном Урале и в нынешнем Казахстане происходили интенсивные подвижки кочевых народов, причем не только тюркских. В IX в. с Южного Урала двинулся в странствие по Степи народ уральской языковой семьи – венгры.

Путь их был сложным, тем более что некоторые группы венгров отправились на север, на Волгу. Венгерские могильники археологи уверенно определяют по многим признакам, один из которых – наличие в могилах серебряных масок, которыми закрывали лица покойников.

Из Предуралья венгры сместились на юго-запад, в Причерноморье, а затем некоторое время обитали в «стране Этелькез», которую ученые помещают между Доном и Дунаем. Здесь они продержались до конца IX столетия, но затем снова снялись с места и двинулись на Запад, через Карпатские горы. Вынудили венгров к откочевке воинственные соседи: с востока – печенеги, а с юга – болгарский царь Симеон, с которым мы еще обязательно встретимся, когда будем говорить о Болгарии подробно. Войны Симеона с венграми были известны и на Руси – через посредство византийских хронистов краткие сообщения об этих войнах попали и в «Повесть временных лет».

Отразилось в нашей древнейшей летописи и движение венгров мимо русских границ. «Идоша Угри мимо Киева горою… – писал летописец под 898 г., – …и пришедше к Днепру, и сташа вежами, беша бо ходяще аки се половци…». Упоминает наша летопись и о войнах венгров с дунайскими болгарами и византийцами, а также о попытках византийцев использовать венгров против болгар.

По-видимому, именно для защиты от венгров хазары с помощью византийцев выстроили на своей западной границе, на реке Дон, мощную каменную крепость Саркел (в нашей летописи эта крепость известна как Белая Вежа). Возведением Саркела руководил византийский специалист – спафарокандидат [17] Петрона Каматир. Крепость эта хорошо изучена благодаря раскопкам М.И. Артамонова, крупнейшего знатока хазарской истории. Некоторые ученые также полагают, что именно венгерская опасность помешала посольству «хакана русов» возвратиться домой тем же путем, каким оно прибыло в Византию.

Итак, назвавшись каганом, предводитель народа «рос» пытался придать себе дополнительный вес, уравнять себя с властителем могущественного степного государства. Титул оказался живучим. Даже в XI веке, в христианскую эпоху, киевский митрополит Иларион писал в своем «Слове о законе и благодати»: «Похвалим же великого кагана нашего Владимира…» Но для времен Илариона этот титул был уже архаичен.

А вот «Русского каганата» – государства с точной географической привязкой, по-видимому, не было никогда. Но зато был народ «рос», хорошо известный современникам и на западе, и на востоке. Так откуда же взялось то слово, которое и сейчас лежит в названии нашей страны и нашего народа?

Теорий происхождения названия «Русь» гораздо больше, чем теорий происхождения князя Рюрика. Некоторые из этих теорий имеют под собою развернутое обоснование, иные совершенно фантастичны. Причина такого многообразия мнений та же самая, что и в случае с Рюриком – у нас слишком мало твердых данных, позволяющих делать какие-то однозначные выводы.

Прежде всего не вполне понятно, от чего именно образовано название. От названия народа? Вроде бы летопись дает основания именно для такой трактовки. Но летописец «путается в показаниях» – он помещает русь-народ то в списки германцев, то в списки финнов. Реального «заграничного» народа с точно совпадающим именем нет – неизвестно ни скандинавское, ни славянское племя, название которого источники передавали бы как «русь» или «рос». Все русы или росы иностранных источников – это наши, восточноевропейские русы.

Правда, в Средней Швеции есть местность Рослаген, но впрямую связать ее с нашей Русью, очевидно, нельзя – внятных показаний источников для этого нет.

Мы уже говорили, что в Руси «варяжской легенды» некоторые ученые пытаются увидеть балтийских славян и, в частности, руян – обитателей острова Рюген. Но руяне – это руяне, и ни в одном источнике они Русью не называются. Да и само слово «Русь» как название народ в летописи не имеет общих черт с названиями славян, не имеет характерных суффиксов, с помощью которых образуются имена славянских народов. Пол ян е, древл ян е, помор ян е, мазовш ан е, радим ич и, дрегов ич и – вот как называются в «Повести временных лет» славянские племена. «Русь» скорее адресует нас к финнам или балтам – по аналогии с «корсь» (курши), «жмудь» (жемайты), «чудь», «весь»…

Была в литературе и попытка объявить название «русь» иранским по происхождению – от народа роксоланов (или «рухс-аланов», «росомонов»), обитавших некогда в причерноморских степях.

Нельзя ли произвести название «русь» от какого-нибудь географического объекта? Такие попытки делались. Мы уже знаком с островом Руяна, или Рюген, но были и другие варианты. В качестве исходного названия, давшего имя Древней Руси, предлагалась река Рось. Эта небольшая речка впадает в Днепр несколько ниже Киева, она служила естественной границей между владениями киевских князей и Степью. Дело осложняется тем, что славяне на Роси не жили, во всяком случае, в IX–X вв. В более позднее время, в XII веке, в Поросье обитали «черные клобуки» – союзные киевлянам степные племена.

В наше время стало очевидным то, что на одном сходстве названий аргументированную теорию не построить. Нужно привлекать все имеющиеся данные источников – и археологию, и письменные памятники, и лингвистику.
Вот тогда-то и получится, что самая обоснованная теория происхождения названия «русь» (но и это тоже именно теория, а не твердый факт) – это теория скандинавская. Эту теорию поддерживают в наши дни очень многие ученые как в России, так и за рубежом, и дело не в том, что они агрессивные норманнисты, считающие, что Русское государство создано пришельцами из-за моря. Просто никому из авторов других теорий не удалось столь же развернуто и подробно обосновать свою точку зрения.

* * *

…«Roþr» (множественное число – roþs), «гребец» – так назывался участник скандинавских походов на весельных судах, таким же словом обозначались иногда и сами суда. Первыми с воинственными «гребцами» познакомились финские племена, в их языке это слово получило огласовку «ruotsi», так и сейчас финны зовут шведов. А уже из финского языка это слово попало в славянский и трансформировалось в «русь».

Лингвистические законы – вещь твердая. Закон перехода «о» в «у» в древнерусском языке – это доказанный научный факт. Вспомним также все, что нам уже известно о скандинавах на Руси – и увидим, что археология и лингвистика здесь вполне друг друга дополняют.

Византийские и восточные авторы четко разделяют русов и собственно славян. Мы еще разберем подробно эти свидетельства чуть дальше, пока ограничимся следующим фактом: в источниках славяне и русы – это почти всегда два разных народа, причем славяне нередко выступают как данники русов. А некоторые источники (например, уже знакомые нам «Бертинские анналы») прямо называют русов скандинавами.

Происхождение слова «русь» от норманнского «гребец» показывает, что перед нами не конкретный народ, а военное сообщество, не связанное жестко с каким-либо племенем. Такие сообщества ученые называют «надэтничными».

О том, как получилась такая корпорация [18] воинов, хорошо сказал сам древнерусский летописец:

...

«И беша у него (князя Олега. – М.С .) Варязи и Словене и прочи, прозвашася Русью…»

Вот два основных компонента Руси – сообщества – скандинавы и славяне. Конечно, восточноевропейские норманны не устраивали походы на Византию и Восток только своими силами – сил-то этих было не так уж и много. К походам «гребцов» активно подключилась славянская верхушка – местные князья и дружинники. Все вместе они образовали грозную силу, которая и создала, в конечном счете, Древнерусское государство.

В IX веке население всей огромной равнины пришло в движение. Вместе со скандинавами самые деятельные и предприимчивые из славян и финнов устремились по торговым путям на юг и на восток, к арабскому серебру и шелку. Начались стихийные военные набеги русов на византийские берега.

Мы уже знаем древнейшие западноевропейские источники, повествующие о русах. Упоминания эти отрывочны и связаны с Восточной Европой и Византией. Тогда же, в первой половине IX столетия, русы появляются и в собственно византийских источниках. Правда, о посольстве «народа рос», которое отправилось в Ингельгейм, византийцы не пишут ничего. Зато в «Житии Георгия Амастридского» рассказывается о набеге «росов» на богатый портовый город Амастриду на анатолийском побережье Черного моря.

Неведомый доселе византийцам народ обрушился на побережье и принес страшные бедствия. Росы разоряли храмы, убивали мирных жителей, включая детей и женщин. Остановить свирепых варваров смогли лишь чудесные знамения, произошедшие у гроба святого Георгия Амастридского. Пораженные чудесами, росы даже решили принять крещение…

Рассказ «Жития» – древнейшее сообщение о набеге росов на византийские берега. Был ли этот поход на самом деле или росы появились в житии для того, чтобы подчеркнуть силу чудес – это вопрос спорный и однозначно разрешить его ученым пока не удалось. Значительно более достоверен поход на Константинополь, о котором рассказывает наша летопись под 866 годом, приписывая его сподвижникам князя Рюрика Аскольду и Диру. Этот поход знают и византийцы. Более того, летописный рассказ явно испытал влияние византийского первоисточника.

По византийским данным, поход росов имел место в 860 г. Об этом походе византийцы написали довольно много. Например, набег росов упоминает в нескольких своих посланиях глава Византийской церкви константинопольский патриарх Фотий. По нашей летописи, поход окончился неудачей благодаря заступничеству высших сил – патриарх и император Михаил коснулись ризой Богоматери поверхности моря. И поднялся могучий шторм, разметавший суда русов. По свидетельству византийского писателя Никиты Пафлагона, русы, пришедшие на кораблях по Черному морю, разоряли окрестности Константинополя, грабили монастыри, захватывали церковные ценности и чинили многочисленные зверства:

...

«Кроме того, в варварском порыве учинив набеги на патриаршие монастыри, они в гневе захватывали все, что ни находили, и схватив там двадцать два благороднейших жителя, на одной корме корабля всех перерубили секирами…»

Знают этот поход и западноевропейские авторы, например, Иоанн Диакон. В своей «Венецианской хронике» он упоминает набег «народа норманнов» (на эту деталь стоит обратить внимание!) на Константинополь. На трехстах шестидесяти кораблях налетчики дерзко опустошили окрестности города, перебив множество народа и «с триумфом возвратились восвояси»…

* * *

Итак, в IX веке существовала некая Русь, в которой западноевропейские современники уверенно опознавали шведов (по «Бертинским анналам») или норманнов (по переписке императоров Людовика и Феофила). Эта Русь совершала набеги на приморские города Византии, включая имперскую столицу Константинополь. Правитель Руси присвоил себе тюркский титул «хакан» по аналогии с правителем могущественной в ту пору Хазарии. Вот основные факты, касающиеся Руси IX в., которые мы можем почерпнуть из западноевропейских и византийских источников.

Но ученые давно обратили внимание на то, что эта древнейшая известная Русь никак не проявила себя археологически. Никаких норманнских древностей IX века на юге пока не обнаружено.

Северные пришельцы появлялись на юге Восточно-Европейской равнины волнами. Первая из этих волн пришлась на первую половину IX столетия. Очевидно, эта волна была не слишком большой.

Летопись сохранила воспоминание об этой первой волне русов, сохранила в виде рассказа об Аскольде и Дире, сподвижниках Рюрика. Этот рассказ непосредственно продолжает варяжскую легенду.

...

«И бяста [19] у него (у Рюрика. – М.С .) два мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родом своим и поидоста по Днепру, и узреста на горе градок. И упрошаста, и реста – «Чии сеи градок?»

«Градок» – это не что иное, как будущая «мать городов русских» – Киев. По легенде, город этот был основан тремя братьями – Кием, Щеком и Хоривом, эту легенду жители «градка» и сообщили прибывшим с севера норманнам.

...

«Была суть три братья, Кий, Шек, Хорив, иже сделаша градок сей и изгибоша, а мы седим, род их, платяче дань Козаром…»

Аскольд и Дир остались в Киеве и стали управлять этими землями. В конфликты с хазарами, собиравшими в ту пору дань с полян и других племенных союзов, живших близ степной границы, новые хозяева Киева не вступали. Да и вообще об их деятельности очень мало известно. Мы знаем только поход на Константинополь. Возможно, имел место и какой-то договор между этой древнейшей Русью и византийцами, так как в 867 г. патриарх Фотий в «Окружном послании» восточным патриархам [20] упоминает росов как дружественный империи народ.

Любопытную подробность добавляет к рассказам об Аскольде и Дире Никоновская летопись.

...

«В лето 6372. Убиен бысть от Болгар Осколдов сын…»

Что стоит за этой заметкой – вымысел автора XVI века или реальный, но не дошедший до нас древний источник – неясно. Во всяком случае, какой-то конфликт между киевским «хаканом норманнов» и Болгарией вполне мог иметь место.

Археологические сложности продолжаются, однако и в это время, уже значительно более позднее по отношению к эпохе «хакана норманнов». Дело в том, что археологически Киев до 880-х гг. не прослеживается. Где же тогда княжили Аскольд и Дир? Откуда являлись росы на Константинополь – из Ладоги? По причине огромного и труднопреодолимого расстояния это маловероятно. Вопрос открыт по сей день.

Дискутируют исследователи и по поводу самих Аскольда и Дира. Если с Аскольдом все примерно понятно – это скандинав, и настоящее имя его Хескульд, то кто такой Дир? Высказывалось мнение, что Дир – это славянский князь, предшественник Аскольда и организатор знаменитого посольства в Константинополь и Ингельгейм, т. е. Аскольд и Дир жили в разное время. Внятно доказать подобные гипотезы пока не удается. Некоторые ученые полагают, что летописец в данном случае искусственно удревнил историю Руси и события, связанные с Рюриком, Аскольдом и Диром – это уже конец IX и начало X века. Но кто же тогда ходил на Царьград в 860-х гг.?

Приходится признать, что мы очень мало знаем о первой волне русов, кроме того, что она была. Значительно лучше известна нам вторая волна.

Эти «гребцы» нагрянули в Поднепровье в 882 г. Помним, что летописная дата в данном случае условна. Но как раз эту дату (конечно, не конкретный год, а всю последнюю четверть столетия) хорошо подтверждает археология – именно на исходе IX века на карте Восточной Европы появляются Киев и древний предшественник Смоленска – Гнездовское поселение.

Во главе этой новой Руси стоял родственник Рюрика князь Олег.

Глава 3 ТАЙНА ОЛЕГА

Олег – первый князь, с которого «Повесть временных лет» начинает историю Руси. В начале нашей древнейшей летописи приводится расчет лет от сотворения мира до начала русской истории – «а от перваго лета Михаилова до первого лета Ольгова русского князя лет 29». В этом списке ключевых для средневекового автора исторических фигур нет Рюрика, и мы помним, почему – история Рюрика появилась в летописи «задним числом» и с конкретными политическими целями.

Имя «Олег» – скандинавское, это искаженное имя «Хельги» – «Священный». На страницах летописи он получил прозвание «вещий». Первое событие, связанное с именем Олега – это его большой поход на юг, в Киев, по следам Аскольда и Дира.

Летописец рассказывает о походе весьма кратко. Но этот рассказ очень важен для нашей ранней истории – ведь речь идет об установлении единства Северной и Южной Руси.

Олег двинулся на юг с большим ополчением, в которое вошли выходцы из различных славянских и финских племен северного «суперсоюза». Он пришел в Смоленск, посадил там своих мужей и двинулся дальше, к Киеву.

Археологически Смоленска в IX веке еще нет. Нет его и в следующем столетии. Только в середине XI века появятся древнейшие напластования этого города. А вот Гнездовское поселение, предшественник Смоленска, появилось как раз на рубеже IX–X веков. Не отразилось ли его основание Олегом в этом летописном рассказе?

Современное Гнездово – это небольшая деревня близ Смоленска. Как называлось это поселение в древности, мы не знаем. В скандинавских рунических надписях, рассказывающих о поездках на Русь, попадаются два названия, которые можно связать с этим местом – Гадар и Сюрнес. А в сочинении византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей», в главе, посвященной плаваниям русов, упоминается город Милиниска – вероятно, это и есть древнейший Смоленск.

Гнездово было открытым, неукрепленным поселением. Расцвет его пришелся на X век. Кладбище этого поселения – Гнездовский могильник – это самое большое кладбище «эпохи викингов» в Европе.

Пестрым, разнородным было население древнего Гнездова. Там обитали знатные скандинавы – купцы и воины, дружинники-русы, местные славяне-кривичи и даже балты. Гнездовское поселение находилось вблизи волока, соединявшего Днепр и Ловать, и существование его было теснейшим образом связано с этим недальним волоком. В Гнездове стояла дружина, которая, очевидно, занималась сбором дани с окрестных племен и сбором платы за прохождение волока.

Именно этим дружинникам – русам – принадлежат так называемые «большие курганы» Гнездова. Погребальный обряд этих курганов показывает, что состав русской дружины был смешанным. В обряде «больших курганов» причудливо смешиваются скандинавские и финские черты.

Двигаясь вниз по Днепру, открывая новый, впоследствии воспетый летописцем «путь из варяг в греки», от Балтики к Черному морю, Олег достиг Киева. Мы уже видели, как устроились в этом городе русы «первой волны». Настало время взглянуть на историю Киева повнимательнее.

Со школьных лет всем нам знакомо выражение «Киевская Русь». Так было принято называть Древнерусское государство IX–XII столетий, которое, как считалось долгое время, было относительно единым, а потом распалось на отдельные княжества, самым сильным из которых было Владимиро-Суздальское. Ученые и сейчас оперируют термином «Киевская Русь». Но была ли Русь Киевской?

Сразу отметим, что ни в одном древнерусском источнике Русь Киевской не называется. Термин этот условен, он придуман историками для удобства обозначения периода IX–XII вв., т. е. того периода, когда Киев был центром политической и культурной жизни Руси. Иногда этот период русской истории называют также «домонгольская Русь». Летописцы о своей стране говорят просто – Русская земля, имея в виду, как правило, именно Киевскую землю.

Киев традиционно мыслится как центр древнерусского мира. Там происходит основная часть событий, описанных в «Повести временных лет». Старший представитель княжеского рода Рюриковичей занимает именно Киевский стол. В Киеве находится резиденция митрополита – главы Русской церкви. В Киеве появились первые русские монастыри и были написаны первые русские летописи.

«Это будет мать городам Русским!» – сказал князь Олег, обосновавшись в Киеве в 882 г. Конечно, киевский летописец XII века вложил эти слова в уста грозного князя-воина не случайно.

История Киева по летописи уходит корнями в глубину веков. И здесь уместно порассуждать о том, как вообще появляются на географической карте новые города.

Сразу необходимо отделить реальное основание города от легенды об основании города. В летописи мы чаще всего встретим именно легенду.

Как и любые мифы и предания, легенды об основании городов имеют свои типичные сюжеты. Основание города может быть связано с каким-то событием, чудесным знамением, а наиболее древние сюжеты связаны с преданиями о переселениях народов.

У древнерусского города по летописи почти всегда имеется конкретный основатель. Это либо какой-то князь (желательно знаменитый – чем знатнее основатель, тем больше почета городу), либо древний предводитель какого-нибудь рода или племени. В случае с Киевом мы как раз видим второй вариант.

...

«И быша три братья, единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь. Седяще Кии на горе, где же ныне увоз Боричев, а Щек седяше на горе, где же ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, от него же прозвася Хоревица. И створиша град во имя брата своего старейшаго, и нарекоша имя ему Киев…»

Три брата – классические персонажи подобных легенд. Вспомним, например, братьев Рюрика, которых летописец при постановке легенды в канву реальных событий вынужден был быстро умертвить. В истории об основании Киева многие ученые видели отголоски какого-то реально бывшего события. Кия считали славянским князем эпохи Великого переселения народов. Летопись вроде бы дает для такой точки зрения некоторые основания. «Се Кий княжаще в роде своем!» – писал летописец, полемизируя с «несведущими», которые утверждали, что Кий был перевозчик, а название города произошло от выражения «на перевоз на Киев»…

Существовала гипотеза о возникновении Киева в результате слияния нескольких родовых поселений славян, располагавшихся на соседних холмах. Но ни доказать, ни опровергнуть все эти предположения нельзя.

Посмотрим, что дает нам главный наш поставщик твердых фактов – археология.

В ходе археологических исследований выяснилось, что «мать городов русских» – не самое древнее поселение Руси. Слои IX века в Киеве есть, однако они относятся уже к концу столетия – к 880 г. Все яркие киевские находки, связанные с эпохой сложения Древнерусского государства, относятся к X столетию.

Раскопки Киева продолжаются и в наши дни, и приносят новые открытия. Правда, в отличие, например, от Новгорода или Ладоги, культурный слой Киева сильно поврежден в Новое время перестройками зданий, прокладкой канализации и другими подобными вмешательствами. Все это привело к частичному разрушению некрополя Киева, а этот могильник был очень интересен.

В числе тех погребений Киевского некрополя, которые все же оказались доступными для изучения, есть несколько очень ярких дружинных комплексов – с наборными поясами, дорогими скандинавскими фибулами, богатой конской упряжью. Умершие были помещены в невысокие срубы из бревен. Поскольку Киев – главный летописный центр Древней Руси, «мать городов русских», вокруг этнической принадлежности этих погребений в науке развернулись в свое время серьезные дискуссии. Что перед нами – захоронения местной полянской знати или скандинавские погребальные камеры? В советское время предпочтение однозначно отдавалось первой точке зрения. В наши дни большинство археологов полагает, что это все же камеры, но не обычные, а имеющие местные, русские особенности.

Бесспорно, Киев очень важен для истории Руси. Даже в те времена, когда он фактически утратил политическое верховенство, он сохранял за собой роль культурной и религиозной столицы. Киев воплощал в русских землях образ Константинополя, столицы всего восточнохристианского мира.

Но вернемся в конец IX столетия.

Прибывший в Киев Олег выдал себя за купца и обманом убил Аскольда и Дира. В летописном рассказе Олег обращается к норманнским правителям Киева, показывая им маленького князя Игоря:

– Не князья вы, и не княжеского рода, но я княжеского рода!

Таким образом, для древнего читателя летописи убийство Аскольда и Дира выглядело как совершенно оправданное действие – установление на юге власти законной княжеской династии. Наступила эра династического единства: князья одного рода отныне будут править в обоих крупнейших городах Руси. Первый такой случай четко зафиксирован в X веке – в Новгороде будет княжить сын Игоря, князь Святослав.

Кроме династического, иного единства у Руси не было. Некогда считалось, что Киевская Русь (насколько она Киевская, мы уже знаем) – это обширное единое государство, позже распавшееся на отдельные княжества. Но в действительности в этом «едином» государстве (государством в строгом смысле этого слова Русь еще не была!) постоянно случались внутренние войны – подчинение или повторное подчинение отдельных племен, а также княжеские усобицы.

Именно с подчинения окрестных славянских племен Олег начал свою политику на юге.

В 883 г. Олег подчинил Киеву древлян, возложив на них дань «по черне куне» [21] , в следующем году победил северян и возложил на них «дань легку». В эпизоде с походом на северян Олег ясно изложил данникам свой «внешнеполитический курс» по отношению к хазарам: «Аз им противен!»

В 885 г. Олег послал к радимичам гонцов и задал предводителям этого племенного союза очень важный для того времени вопрос:

– Кому дань даете?

Радимичи отвечали: «Хазарам». Тогда Олег заявил: «Не даите козаром, но мне даите…». Как и в случае с северянами, это была откровенная заявка на главенство в регионе, ведь теперь киевскому князю пришлось бы защищать свои права на данников в случае атаки Каганата.

Очевидно, именно заявлением о «противности» Олега хазарам руководствовался А.С. Пушкин, когда писал:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам…

Но летописец ничего не сообщает о каких-либо военных действиях между Русью и Хазарией во времена Олега. Однако вопрос о русско-хазарских отношениях в первой половине X века далеко не прост, и к этому вопросу мы еще вернемся.

Главное событие нашей истории, связанное с вещим Олегом, – это поход на Константинополь, совершенный в 907 г., и последовавший за этим походом первый русско-византийский дипломатический договор.

Прежде чем завести разговор о походе, о кораблях на колесах и щите Олега на воротах Царьграда, необходимо сказать несколько слов о самой Византийской империи. Русы и раньше бывали с войной у византийских берегов. Но именно во времена Олега исторические судьбы Византии и Руси, государства древнего и государства только зарождающегося, переплелись особенно тесно.

* * *

Византия – это едва ли не единственное государство в истории, дата рождения и дата гибели которого точно известны.

Родилась Византия 8 ноября 324 г., когда римский император Константин Великий основал на месте древнего греческого города Византия вторую столицу Римской империи – Константинополь. По древнему названию столицы Восточную Римскую империю называют Византийской империей, или Византией.

Византийская империя просуществовала больше тысячи лет. Точной датой окончания истории этой страны считается захват Константинополя турками-османами 29 мая 1453 г.

Поначалу империя была едина. Главной ее столицей оставался Рим. Размежевание Римской империи на Западную и Восточную заняло примерно сто лет, окончательно они разделились в 393 г.

Сами византийцы себя по-прежнему называли римлянами, или, по-гречески, «ромеями». Греческий язык стал государственным языком империи Константина.

Дела Западной Римской империи шли все хуже и хуже. Нашествия варваров следовали одно за другим. Последние императоры сделали своей резиденцией городок Равенна на севере Италии. В 412 году германское племя готов разграбило Рим, а в 476 г. германский вождь Одоакр низложил последнего западноримского императора Ромула Августула. Западная империя прекратила свое существование, распавшись на так называемые «варварские королевства».

Напротив, Византия продолжала развиваться, и в VI в., при императоре Юстиниане I, достигла вершины могущества. Восточные императоры повелевали всеми Балканами, Малой Азией, Сирией и значительной частью Средиземноморья, включая и Северную Африку, где Юстиниан покорил государство вандалов.

Потом, однако, дела пошли хуже. Великое переселение народов не прошло мимо Византийской империи. В VI–VII вв. она испытала несколько вторжений с севера. Славянские племена проникли в Грецию до самого Пелопоннеса, и заселили его. Вот тогда-то византийские дипломаты и полководцы и проявили пристальное внимание к славянскому миру, и написали свои сочинения, дающие нам возможность познакомиться, пусть и отрывочно, с миром древних славян.

Со всех сторон Византии угрожали сильные враги: на востоке иранская держава Сасанидов, на севере – варварские племена, периодически прорывавшиеся через имперские границы и угрожавшие самой столице. В этих условиях императоры Византии вели очень сложную и гибкую внешнюю политику. Они искусно сталкивали варваров друг с другом, драгоценными подарками покупая расположение и дружбу воинственных вождей. В это время, которое в литературе иногда называют «темными веками», Константинополь был подлинной столицей христианского мира.

Война Византии и Ирана продолжалась много лет и, как мы уже знаем, ни к чему хорошему для обеих держав не привела. В VII веке на восточные провинции Византии обрушились арабы. А на северных границах Империи кочевники-булгары хана Аспаруха покорили местные славянские племена и создали Первое Болгарское царство со столицей в Плиске.

Население многих восточных местностей Византии, недовольное жесткой религиозной политикой властей, поддержало мусульман-завоевателей [22] . Только в Малой Азии сопротивление местного крестьянства сумело остановить арабов. Здесь сложилась новая военная организация – фемные [23] ополчения. Императоры старой династии, не сумевшие дать достойного отпора внешним врагам, сошли с исторической арены. В 716 г. на троне Византии утвердился малоазиатский военачальник Лев Исавр, ставший императором Львом III и основавший Исаврийскую династию, правившую империей более ста лет. В 740 г. византийцам удалось разбить арабов в сражении при Акроине. Сын Льва III, Константин Копроним, также успешно боролся с внешними врагами – он сумел нанести ряд поражений воинственным болгарам, которые постоянно угрожали империи с севера.

Здесь необходимо сказать несколько слов о состоянии религии в византийском государстве. На территории Византии располагалась прародина всех монотеистических религий мира – Палестина. Восточные провинции империи стали первыми епархиями молодой христианской Церкви. Значительная веротерпимость римского государства на закате античности (до конца V столетия не запрещалось домашнее отправление языческих культов), богатейшее культурное и религиозное наследие древности – все это создало прекрасные условия для появления многочисленных еретических течений в христианстве, с которыми господствующая Церковь боролась, но не всегда успешно.

Лев III Исавр и его потомки были иконоборцами – христианами, не признающими почитание икон и святых мощей. Около ста лет в Византии продолжалась жестокая борьба между иконоборцами и иконопочитателями, которые сумели одержать верх лишь в 830-х гг., когда иконопочитание было восстановлено, а иконоборчество осуждено. Вскоре на троне «второго Рима» утвердилась новая династия – Македонская. Именно с императорами этой династии имели дело русские князья Рюриковичи, правившие в X столетии: торговали, воевали, договаривались, даже защищали эту династию от врагов. Обо всем этом речь у нас пойдет впереди.

…Итак, в 907 году воинство Олега устремилось на Константинополь. Состав участников похода получился очень пестрым:

...

«Иде Олег на Грекы, Игоря остави в Киеве, поя же множество Варяг, и Словен, и Чудь…. и Кривичи, и Мерю, и Деревляны, и Радимичи, и Поляны, и Северо, и Вятичи, и Хорваты, и Дулебы, и Тиверци… и с сими со всеми поиде Олег на конех и на кораблех…»

В огромное войско входили племенные ополчения как северных, так и южных восточнославянских племен, поучаствовали в походе к богатым берегам и финские ополченцы. Это как раз тот редкий случай, когда все пространство Руси от Новгорода до Киева выступило как нечто единое. Возможно, список преувеличен. Понятно участие в походе племен, платящих дань Киеву, например древлян или радимичей, менее объяснимо участие вятичей, дань на которых возложит лишь Святослав в 966 г. Не вполне ясно и выражение «на конех и на кораблех», подразумевающее наличие сухопутного конного войска. Но далее в рассказе речь идет исключительно о морских действиях, так что, возможно, это упоминание коней просто механически перекочевало в повествование об Олеге из сообщений о более поздних походах Игоря и Святослава.

Когда русские суда подошли к Константинополю, греки протянули цепь через бухту Золотой Рог. «Греци замкоша Суд, а град затвориша», – писал летописец. «Суд», древнерусское название Золотого Рога, происходит, очевидно, от скандинавского «sund» – залив.

Олег высадился вблизи города и стал разорять страну. Было разрушено немало церквей, множество жителей окрестностей Константинополя попали в плен. Наконец Олег решил подступить к самому городу. Из-за цепи подойти к стенам Царьграда морем не получилось бы. Олег приказал вытащить ладьи на сушу и поставить их на колеса. Поднялся попутный ветер, и русские суда двинулись к городу…

Византийцы испугались и выслали послов к Олегу, предлагая взять дань. Князю поднесли угощения, «устроенные» с «отравою», но Олег, распознав яд, отказался.

«Несть се Олег, но святый Дмитреи [24] , посланный на ны (на нас. – М.С .) от Бога!» – сказали пораженные греки…

Дань, которую назначил в тот раз Олег, составляла, по летописи, 12 гривен на человека. По-видимому, было заключено предварительное соглашение о выплате дани и о свободе русской торговли в Византии. Точный текст этого соглашения нам не известен, а тот краткий «договор» который вставил в летописный текст под этим годом составитель «Повести временных лет», искажен вставками из договоров 911 г. и еще более позднего договора князя Игоря.

В 911 г. на основе этого соглашения был заключен полноценный договор. Он сохранился в тексте «Повести временных лет». Использование в этом договоре стандартных византийских дипломатических формул IX–X вв. (дословно переведенных на русский язык) показывает его аутентичность, подтверждает, что перед нами действительно реальный дипломатический документ, а не выдумка позднего летописца.

Договор начинается с перечисления состава русского посольства, которое отправилось в Константинополь заключать договор:

...

«Мы от рода Рускаго: Карлы, Иньгельд, Фарлоф, Верьмуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Рюар, Актеву, Труан, Лидулфост, Стемид, иже послании от Ольга, великаго князя Рускаго и от всех, иже суть под рукой его светлых и великих князь и их великих боляр…»

Большинство имен послов здесь имеет точные скандинавские соответствия – Карл, Ингьяльд и т. п. Из этой «шапки» договора видна и сложившаяся к тому времени на Руси политическая система: на самом верху иерархической лестницы стоит киевский «великий князь», ниже – подвластные ему «светлые князья» отдельных славянских племен. В число этих князей могли, вероятно, входить и военные предводители дружин, занимавшихся грабительскими предприятиями на Востоке. Указаны в договоре и бояре – верхушка дружины, ближайшие военные советники князей.

Сам текст договора Олега разделен на ряд отдельных статей, каждая из которых разбирает ту или иную ситуацию, могущую возникнуть в отношениях византийцев (в договоре они зачастую названы просто «христиане») и русов:

...

«Аще кто убьеть Хрестиана Русин, или Христьян Русина, да умрет идеже аще сотворить убииство…»

Русский обычай кровной мести распространялся по этому договору и на византийцев. Вообще в тексте договора 911 г. Русь и Византия выступают как равные друг другу страны – все наказания равны и для греков, и для русов, для решения возникающих между русами и греками конфликтов не требуется санкции греческих властей.

В некоторых статьях разобраны ситуации, связанные с пребыванием русов на службе у византийского императора. По-видимому, такая практика уже сложилась к этому времени. Имущество умершего на чужбине руса переходило к его ближайшим родственникам на Руси (в случае, если умерший не оставлял завещания).

...

«О работающих в Грецех Руси у хрестьянского цесаря. Аще кто умреть, не урядив своего именья, ци и своих не имать, да возвратить имение к малым ближикам в Русь…»

Договор был скреплен клятвами и действовал тридцать лет. Это первый из трех договоров с Византией, сохраненных нашей летописью.

* * *

Про вещего Олега мы знаем гораздо больше, чем про Рюрика. И все же Олег – таинственная фигура. Например – про этого князя много пишет летописец, но ничего не знают византийские авторы. И все же нельзя исключать, что имя Олега было известно за пределами Руси.

Вернемся к проблеме «неразумных хазар» и первых войн Руси и Каганата. Попробуем узнать – а что же, собственно сами хазары знают о Руси?

История Хазарии изучается в основном по византийским, арабским, армянским источникам – сами хазары писали про себя мало. Тем ценнее любое свидетельство о Каганате, оставленное его жителями или их близкими потомками.

Как раз от первой половины X века сохранился очень интересный хазарский текст – письмо царя Иосифа, который, возможно, оказался последним каганом Хазарии.

…Жил в Кордове, в мусульманской Испании, богатый и знатный еврей Хасдай ибн Шафрут. Этот высокообразованный человек был советником кордовских Омейядов [25]  – правящей династии страны ал-Андалус. Узнав, что где-то далеко на востоке обитает народ, исповедующий иудаизм, Хасдай отправил правителю этого народа письмо, в котором просил рассказать о государстве и обычаях хазар. И царь Иосиф вскоре прислал кордовскому сановнику подробный ответ.

В своем письме владыка хазар рассказал о происхождении своего народа, описал обстоятельства принятия хазарами иудейской религии. Писал Иосиф и о соседях Каганата и в том числе, что нам особенно интересно, о русах.

Сообщение о русах сводится к следующему. Царь Иосиф, обитая у реки Атиль (Волги.  – М.С .), не пускает приплывающих по ней русов проходить в Каспий. По словам кагана, если бы он оставил русов хоть на миг в покое, «они уничтожили бы всю страну измаильтян (т. е. арабов. – М.С .) до Багдада…»

Но русы, по сообщениям арабских авторов, все же прорывались на Каспийское море, где грабили иранские и азербайджанские берега. Возможно, хазарский каган имел долю в добыче и не так уж сильно противился походам северных соседей. О самой грозной каспийской вылазке русских воинов мы поговорим в следующей главе. Пока обратимся к другому замечательному документу, в котором, возможно, упоминается имя Олега.

В 1912 г. в Кембридже был обнаружен хазарский текст, составленный, по-видимому, в конце X или в самом начале XI в. Ученые полагают, что автором этого так называемого «Кембриджского документа» мог быть некий хазарский еврей, бежавший после гибели Каганата в Константинополь. «Кембриджский документ», или «документ Шехтера», как иногда называют этот памятник по фамилии его первооткрывателя, по своей композиции несколько походит на уже известное нам письмо царя Иосифа. Он представляет собой историческую записку, кратко излагающую основные моменты истории хазар. В записке описываются обстоятельства принятия хазарами иудаизма (иначе, чем в письме царя Иосифа), рассказывается о войнах хазарских царей со степными народами и русами. Нам интересен один фрагмент записки, рассказывающий о совершенно неизвестной по другим источникам русско-хазарской войне, имевшей место, по-видимому, в начале 940-х гг.

Из текста документа рисуется следующая картина.

Византийский император Роман Лакапин («злодеем Романусом» называет его автор «Кембриджского документа») направил на Хазарию русов, которыми предводительствовал «царь» по имени Х-л-г. В древнееврейском языке гласные на письме не передаются, однако по согласным довольно уверенно вырисовывается скандинавское имя «Хельги». Подстрекая царя русов к атаке на Каганат, Роман I послал ему богатые дары. Русы «обманом» разорили город «С-м-кр-иу» (Самкерц), воспользовавшись тем, что в городе не было его правителя, некоего раб-Хашмоная. Большинство ученых считает, что Самкерц – это современная Керчь, в ту пору – хазарское владение на востоке Крымского полуострова. Есть также точка зрения, что имелась в виду Тамань, Тмутаракань русских источников, находившаяся на восточном берегу Керченского пролива.

О вторжении русов стало известно хазарскому не то полководцу, не то наместнику, который в тексте документа назван «Булшици, он же Песах». Неясно, что такое «Булшици» – то ли второе имя, то ли титул или должность Песаха. Хазары под командованим Песаха устремились на города «Романуса», истребляя жителей. Очевидно, здесь имеется в виду набег хазар на крымские владения Византии – единственную доступную для хазар территорию империи. Затем Песах обратился против русов:

...

«И пошел он оттуда на Х-л-гу, и воевал с ним четыре месяца, и Бог подчинил его Песаху, и он направился и нашел добычу, которую Х-л-гу захватил в Смк-р-иу. Тогда сказал Х-л-гу, что это Романус побудил меня сделать это. И сказал ему Песах: «Если это так, то иди войной на Романуса, как ты воевал со мной, и тогда я оставлю тебя в покое. Если же нет, то умру или буду жить, пока не отомщу за себя».

Итак, Песах потребовал от Х-л-га, чтобы тот, действуя теперь уже в интересах победителей-хазар, выступил против императора Романа. Царь русов покорно отправился в поход на Константинополь, и его флот был сожжен византийцами.

...

«И пошел тот, и делал так против своей воли, и воевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там его мужи, так как македоняне победили его огнем. Он бежал, и устыдился возвращаться в свою землю…»

Поход, описанный в «Кембриджском документе», происходил уже во времена преемника Олега, князя Игоря. В личности «царя русов» «Кембриджского документа» ученые нередко усматривают или самого князя Игоря, или какого-то его воеводу.

Уже в 1930-х гг. выдающийся русский востоковед – семитолог П.К. Коковцов показал компилятивный характер «Кембриджского документа», и выявил в его тексте сходство с Иосиппоном – большим еврейским хронографом [26] XI века. «Документ Шехтера», очевидно, представлял собой историческую записку о Хазарии, написанную для некоего знатного члена еврейской общины в Константинополе. И автор записки, работая над своим сочинением то ли не располагал точными данными, то ли намеренно смешал в кучу несколько событий – поход Игоря на Византию, поход русов на Каспийское море и какую-то русско-хазарскую войну. Такая война, очевидно непродолжительная, вполне могла иметь место в первой половине X века, причем именно на Таманском полуострове, который был удобен для нападения с моря. А маршрут, которым днепровские русы двигались на Каспий, как раз и пролегал мимо «С-м-криу» – из Черного моря в Азовское, из Азовского моря на Дон, с Дона – на Волгу.

«Кембриджский документ» – это единственное свидетельство об Олеге (или, по крайней мере, о предводителе русов с похожим именем) за пределами русской летописи. Именно «Кембриджский документ» служит дополнительным подтверждением того, что имя Олег произошло от скандинавского Хельга, а не от какого-то другого, как пытаются иногда доказать ученые-антинорманнисты.

* * *

Наш рассказ об Олеге будет неполным, если мы не разберем знаменитый сюжет о смерти князя. Конец вещего Олега, его «смерть от коня» знакома нам с детства по поэме А.С. Пушкина:

Из черной главы гробовая змея,

Шипя, между тем, выползала.

Как черная лента, вкруг ног обвилась,

И вскрикнул внезапно ужаленный князь.

«Песнь о вещем Олеге» полностью основана на рассказе «Повести временных лет». Летописный Олег задавал вопросы о своей смерти волхвам и кудесникам. Узнав, что ему суждена смерть от коня, он распорядился отослать коня прочь и заботиться о нем. Впоследствии, вспомнив коня, Олег приехал проведать верное животное, но конь уже умер. Все же князь решил посмотреть на конские останки и при виде лошадиного черепа засмеялся и сказал:

«От сего ли лба ми смерть прияти?»

Но тут «выникнуша змиа изо лба, и уклюну и в ногу, и чрез то разболеся и умре». Любопытны свидетельства о местонахождении могилы Олега. «Повесть временных лет» никак не комментирует далее смерть этого князя, однако в Начальном своде, отразившемся в Новгородской Первой летописи, есть интересная заметка:

...

«Иде Олег к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за морю, и уклюну змиа в ногу, и с того умре, есть могыла его в Ладозе…»

Интересно, что в Скандинавии у нашего Олега был «двойник» – легендарный персонаж, умерший примерно таким же образом. Этого двойника звали Одд Стрела, и он стал героем одноименной исландской саги.

«Сага об Одде Стреле» относится к так называемым «Сагам о древних временах», то есть к произведениям, основанным на мифологических сюжетах. Ее главный герой – Одд, по прозвищу Стрела, совершил немало фантастических подвигов – он сражался по всей Европе, совершал походы в страну великанов, а одно время был даже правителем Руси.

Молодому Одду некая колдунья предсказала, что смертью его станет череп серого коня Факси. Тогда Одд и его друг Асмунд убили коня, а затем закопали и тщательно завалили конскую могилу камнями – так же поступали в Древней Скандинавии с могилами колдунов. И все же это не помогло – когда Одд, после всех своих странствий, вернулся на родной хутор, он споткнулся о конский череп, и выскочившая оттуда змея ужалила его в ногу, отчего он и умер.

Ученые полагают, что предание о смерти Олега и история Одда изначально имели одну основу и основа эта сложилась именно на Руси, в среде варяжских дружинников. Древнерусское предание позднее попало в Скандинавию и успешно там прижилось, а в XIII в. было записано в виде подробного рассказа. Условия для бытования этой легенды на Руси оказались, по-видимому, значительно худшими, и она дошла до нас в виде лишь небольшого летописного рассказа. Впрочем, северный вариант легенды, отразившийся в Новгородской Первой летописи сохранил важный мотив – уход героя из Руси в Скандинавию.

Глава 4 ТАЙНА ОЛЬГИ

Почему так различаются русские и византийские рассказы о путешествии Ольги в Константинополь и почему первой нашей княгине-христианке так и не удалось крестить Русь?

Поход Олега по летописи – большое и успешное военное предприятие, завершившееся выгодным договором. Однако византийские источники не сохранили рассказов об этом походе. За пределами Руси и русской летописи имя Олега вообще неизвестно, если не считать одного эпизода русско-хазарских войн, о котором речь пойдет чуть ниже.

Значительно больший резонанс получил в сочинениях византийских и даже западноевропейских авторов следующий поход русов на Византию, состоявшийся в 941 г. Этот поход возглавил князь Игорь, по летописи – сын Рюрика и воспитанник Олега.

Имя Игорь – скандинавского происхождения (Inguarr). Точной даты рождения Игоря в летописи нет, однако известно, что к моменту смерти Рюрика (879 г.) князь был «детеск вельми». Расцвет военной деятельности Игоря пришелся на 940-е гг., то есть ему было уже не меньше шестидесяти лет! Этот огромный временной разрыв показывает, насколько гадательна хронология нашего летописания применительно к событиям IX–X вв. Летописец, опираясь на несколько известных ему дат, искусственно растянул биографии русских князей, превратив их, по выражению академика М.Н. Тихомирова, в «Мафусаилову генеалогию».

Поход 941 г. – реальный исторический факт, он подтверждается византийскими и восточными авторами. Значит, неверна дата рождения Игоря, привязанная к легенде о Рюрике, которую летописец произвольно вставил в текст «Повести временных лет». О деятельности Игоря до похода известно не так уж и много – летописец ограничивается краткими заметками, но эти заметки весьма показательны.

Первый раз после смерти Рюрика Игорь упоминается в уже знакомом нам рассказе о гибели Аскольда и Дира, а затем – в статье 903 г. Игорю привели жену «от Пскова» по имени Ольга.

Имя Ольга – русский вариант скандинавского Хельга – «священная». Насколько она действительно была уроженкой Пскова – вопрос сложный, но несомненно то, что скандинавских древностей X века в Пскове немало, а недавно там был открыт настоящий норманнский могильник с богатыми погребальными камерами, так что вполне вероятно, что Ольга была представительницей местного знатного рода выходцев из Северных стран.

Начало самостоятельного княжения Игоря – это 913 г. После смерти Олега покоренные им данники Киева – древляне немедленно «затворились» от нового князя. На следующий год Игорь предпринял военную экспедицию против древлян. Экспедиция была успешна, дань, возложенная вновь на древлян, оказалась еще больше дани Олега.

Через два года, в 915 г. у русских границ впервые появились печенеги, тюркоязычный народ, появившийся вслед за венграми из глубин Великой Степи. Игорь заключил с печенегами мирное соглашение («и створи мир с Игорем»), и степняки отправились на Дунай, где византийцы попытались их использовать для войны против царя Симеона Болгарского.

Дальше в летописи довольно много пустых лет, и единственное известие об Игоре до похода 941 г. – это упоминание о войне с печенегами, которую он вел в 920 г.

Более интересна для нас на этом отрезке Новгородская Первая летопись, которая донесла рассказы о войне Игоря против племенного союза уличей, но об этих известиях мы поговорим чуть позже.
Главным событием правления Игоря в Киеве стала русско-византийская война, распавшаяся на два отдельных похода – неудачный поход 941 г. и второй, неизвестный по иностранным источникам поход 944 г., завершившийся подписанием второго русско-византийского договора, определившего отношения Руси и империи на последующие двадцать лет.

* * *

Описания первого похода Игоря любопытно для изучения военного дела Руси. Мы уже знаем, как воевали русы, нам известны их «десантные операции», сходные с европейскими походами викингов. Но поход 941 г. был первым, в котором флот русов столкнулся с флотом противника, первым известным походом, в котором русам пришлось поучаствовать в морской битве.

Для Скандинавии «эпохи викингов» морские сражения были обычным делом, хотя и не очень частым. Одна из самых больших морских битв произошла в Хаврсфьорде, во время войн Харальда Прекрасноволосого (тогда еще Косматого) за объединение Норвегии. В этой битве против Харальда выступило большое ополчение конунгов юго-запада Норвегии – Агдира, Хердаланда и некоторых других областей. И в битве Харальд победил, после сражения в Хаврсфьорде он уже нигде не встречал серьезного сопротивления.

Единственным известным в Скандинавии видом морского боя был абордаж. Корабли сцеплялись, и воины, находившиеся на них, вступали в бой. Побеждал тот вождь, чьи бойцы были лучше подготовлены, а нередко – тот, у кого воинов было больше. Широко практиковалось связывание кораблей перед началом боя между собой – для того чтобы облегчить своим воинам переход с одного корабля на другой и оказание помощи кораблю, команду которого одолевал враг. Из специальных средств боя можно назвать разве что массированное метание камней, которое применялось вблизи берегов при наличии времени на сбор камней на побережье.

Но за пределами Скандинавии и Балтики викинги на море не сражались – западноевропейские страны не могли противопоставить норманнам столь же многочисленный флот. Иначе дело обстояло на Средиземном море, куда норвежцы проникли в IX веке, одновременно с появлением в Черноморском бассейне русов. Там мореходные традиции исчислялись тысячелетиями, приемы морского боя были хорошо известны и не ограничивались только абордажем. Уже моряки античного мира применяли тараны, иногда на корабли ставились метательные машины. Но самым страшным оружием средиземноморских моряков был знаменитый «греческий огонь» – горючая смесь на основе сырой нефти. Эту смесь, легко обращавшую в пепел деревянные суда, метали во вражеские корабли с помощью труб. У выхода из трубы крепилась зажженная лампадка, от ее пламени состав вспыхивал, и во врага летела струя огня. Огонь этот, по свидетельствам современников, можно было погасить только уксусом, и даже на поверхности моря состав продолжал гореть. Как раз от такого оружия и пострадал русский флот.

Вскоре после интересных нам событий, в 949 г. в Константинополе в качестве посла побывал Лиутпранд, епископ Кремонский, известный политик и писатель своего времени. Основываясь на рассказах очевидцев, он написал собственную историю неудачного похода Игоря.

По сообщению Лиутпранда, «король» Руси, по имени Inger собрал более тысячи кораблей и нагрянул на Константинополь. Император Роман Лакапин не мог сразу организовать отпор на море, поскольку морские силы византийцев воевали на юге против арабов. В наличии были только 15 ветхих, поврежденных хеландий [27] . Император вызвал плотников (калафатов) и распорядился спешно привести суда в надлежащий вид и поставить огненосные трубы не только на носу и на корме, что было традиционно, но и на бортах.

Наконец хеландии вышли в море и построились в боевой порядок. Игорь недооценил противника: завидев небольшой отряд византийских кораблей, он решил захватить их в плен. Когда русские суда окружили греков, те «принялись метать вокруг себя огонь». Погода благоприятствовала, волнения не было.

...

«Увидев такое, русские тут же стали бросаться с кораблей в море, предпочитая утонуть в волнах, нежели сгореть в пламени. Иные, обремененные панцирями и шлемами, шли на дно, и их больше не видели, некоторые же, державшиеся на плаву сгорали даже посреди морских волн…»

Поражение было полным. Уцелевшие русы устремились прочь от византийских берегов.

Однако по византийским хроникам и восходящему непосредственно к ним рассказу «Повести временных лет» картина выглядит несколько иначе. Русы, потерпев поражение в морской битве, поплыли на восток, к побережью Вифинии, рассчитывая там запастись всем необходимым, а заодно и пограбить, если получится. На перехват росов выдвинулся отряд, которым командовал патрикий Варда Фока («Фока Патрекий», «Повесть временных лет»). Византийский военачальник разбил русский отряд, высланный за продовольствием. Затем подтянулось большое войско, под предводительством доместика схол [28] Иоанна Куркуаса. Положение русов стало тяжелым. Они уже не рисковали совершать вылазки от кораблей. Впрочем, до подхода восточного войска росы успели натворить больших бед. Образ их действий не отличался от пресловутых зверств викингов в Европе:

«…Из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков», – написано в византийской хронике Продолжателя Феофана. Точно в таких же выражениях описывает бесчинства русов «Повесть временных лет», которая в данном случае основывается на византийских источниках.

Между тем византийский флот по-прежнему был в море и представлял угрозу. Надвигалась зима. Игорь решил отправиться обратно на Русь.

Русы двинулись к фракийскому побережью, но тут-то их и подстерег Феофан и навязал второе морское сражение, столь же неудачное для русов, как и первое. После этого боя уцелевшие русы спешно уплыли восвояси.

В «Повести временных лет» оба морских сражения слиты в один бой, завершающий грабительскую эпопею Игоря.

Но для нас интересен не только, и даже не столько этот вторичный по отношению к византийским источникам рассказ «Повести временных лет» о первом, неудачном походе Игоря, сколько сообщение о событиях 944 г., которое, заметим, в иностранных источниках никаких аналогов не находит.
Игоря ничуть не обескуражила неудача первого похода, и он, едва воротясь в Киев, затеял новую экспедицию на Царьград. На сей раз он решил подойти к делу более основательно:

...

«Игорь же совкупив вои многи: «Варяги, Русь и поляны, Словени, и кривичи, и тиверцы, и печенеги наа (нанял. – М.С .), и тали у них поя [29] , поиде на греки в лодьях и на коних, хотя мстити собе…»

Это сообщение очень похоже на описание войска Олега, но имеет и существенные отличия. Первое – племен упомянуто меньше, в перечне отсутствуют финские народы (чудь и меря). Помимо собственно варягов отдельно указана Русь. Это важно для нас на фоне описаний времени Олега, когда варяги и славяне только еще «прозвашася Русью». В походах Игоря ситуация иная, теперь Русь – это сложившееся воинское сообщество, более того, она противопоставлена варягам – этнически «чистым» наемным скандинавам. Важно и другое – Игорь, не ограничиваясь традиционным для Руси морским ополчением, подключает к походу печенегов. Он нанимает их для ведения боевых действий против Византии на суше, при этом использует типичную для того времени (да и не только для того) процедуру с заложниками.

К императору Роману поступили сразу два известия о движении к берегам империи огромного воинства русов – из Херсона и со стороны Болгарии. По сообщению «Повести временных лет», император Роман Лакапин, дожидаясь новых сражений, предложил Игорю взять дань «юже имал Олег». Прежде чем дать ответ императору, Игорь устроил военный совет.

На совете дружинники Игоря предложили: раз уж император согласен выплатить дань без боя, надо соглашаться и брать. Воспоминание о горящих моноксилах было еще слишком живо. «Егда кто весть, кто одолеет: мы ли, оне ли, с морем кто светен? Се бо не по земли ходим, но по глубине морьстей – обьча смерть всем…» Фактически дружинники Игоря предвосхитили появление поздней народной поговорки «На воде ноги жидки!»

Игорь взял дань и вернулся, а печенегам повелел «воевати болгарскую землю». На следующий год в Киеве появились послы императора Романа Лакапина и его сыновей-соправителей – Константина и Стефана. Правитель Византии предлагал заключить полноценный договор, и Игорь согласился, отправив в Царьград русское посольство.

Договор Игоря начинается, как и договор Олега – с перечисления состава русского посольства. Большинство имен – снова скандинавские:

...

«Мы от рода Рускаго сли [30] и гостье: Ивор, сол Игорев, великаго князя Рускаго, и обчии сли: Вуефаст Святославль, сын Игорев, Искусев Ольги княгини, Слуды Игорев нетия [31] Игорева, Улеб Володиславль, Каницар Передславин, Шихберн Сфандр, жены Улебле, Прастен Турдов, Либиар Фостов, Грим Сфирков, Прастен Акун, нетия Игорева…»

Мы приводим здесь только начало списка, он очень длинный. Заканчивается он таким обобщением:

...

«…послании от Игоря, великаго князя Рускаго, и от всякого княжья и от всех люди Руския земля…»

Здесь мы видим уже иной принцип – каждый посол, приехавший в Константинополь, представляет какого-то отдельного знатного руса или члена правящей семьи. Между прочим, только из этого списка нам известны два племянника (нетя) князя Игоря – Акун (т. е. Хакон), и Игорь. Своих представителей имеют княгиня Ольга и даже маленький Святослав. Помимо послов в договоре также представлены и купцы – «гости». Слово «гость» в древнерусском языке имело два значения – купец и собственно гость. В Скандинавии этим же словом «гости» – «gestir» обозначался особый разряд вооруженных людей конунга, стоявших на более низкой ступени социальной лестницы, чем дружинники. Гостей использовали для разного рода тяжелых и опасных поручений.

Среди имен знатных русов, делегировавших своих представителей в Царьград, попадаются и славянские имена – Володислав, Передслава (Предслава) и т. п. Показательно, что женщины в некоторых случаях выступают как полноправные представители своих родов: так, посол Шихберн (очевидно, Сигбьерн) представлял на переговорах некую «Сфандру, жену Улеба».

В договоре снова, как и во времена Олега, фигурируют подчиненные Киеву князья – «всякое княжье», однако князья эти больше не называются «светлыми». Над всеми этими местными князьями господствует «великий князь Русский» – Игорь.

Сам договор получился более обстоятельным, чем договор Олега. Главная тема договора – торговля русов в Константинополе. На сей раз она четко регламентирована и подвергнута серьезным ограничениям:

...

«И приходящим им (русам. – М.С .) да витають у святаго Мамы [32] , да послет цесарьство наше, да испишють имена их и тогда возьмут месячное свое… И да входят в град едиными враты со цесаревым мужем без оружья мужь 50, и да творять куплю, якоже им надобе, и паки да исходят…»

Вот так – жить в строго определенном месте, в город входить только в сопровождении «цесарева мужа» и одними воротами, без оружия и не более пятидесяти человек. А сели придут «бес купли» – то и «месячного» содержания русам не полагается…

Специальное ограничение накладывалось на покупку «паволок» – шелковых тканей. По новому договору, русы могли приобретать шелк на сумму не более 50 златников. Впрочем, подобные ограничения вообще характерны для византийского права этого времени.

Особая статья разбирала вопросы выкупа пленных. Цена выкупа для пленных греков зависела от их возраста: «аще будеть уноша или девица добра, да вдасть златник 10… аще ли есть середовичь, да вдасть златник 8…, аще ли будет стар или детищь, да вдасть златник 5». Русы всех своих пленных выкупали по самой высокой цене в 10 златников – ведь в плен к византийцам попадали только взрослые мужчины – воины или купцы, между тем как русы во время походов захватывали всех, кого могли.

Касается этот договор и ситуаций, связанных с гибелью кораблей:

...

«Аще обрящуть Русь кубару [33] Гречьскую, ввержену на коем любо месте, да не преобидят ея, аще ли от нея возьмет кто что, или человека поработить или убьеть, да будет повинен закону Руску и Гречьску».

По новому договору русы не имели права сами наказывать греков-преступников:

...

«Ци аще ключится проказа некака от грек, сущих по властью цесарьства нашего, да не имать власти казнити я, но повелением цесарьства нашего да прииметь, яко же будет сотворил».

Вообще в тексте договора Игоря мы часто встречаемся с формулой «да не имеет власти Русь»:

...

«Аще обрящуть в устьи Днепра Русь Корсуняны, рыбы ловяща, да не творят им зла никакого же. И да не имеють власти Русь зимовати в устьи Днепра, Белобережии, ни у святого Елеуферья, но егда придеть осень, да идут в домы своя, в Русь».

«Корсуняны» – это херсониты, жители Херсонеса, византийской фемы в Крыму. Херсонес был в то время едва ли не главной житницей империи – оттуда поставлялся в Константинополь хлеб. Другим важным промыслом херсонитов была рыбная ловля, которой занимались специальные сообщества рыбаков. Русы по новому договору должны были уважать права греческих рыболовов в Днепровском лимане, сами же лишались права зимовать на уже известном нам по сочинению Константина Багрянородного острове Святого Эферия. Эта мера была призвана затруднить дружинам русов походы к берегам Византии.

Специальная статья обязывала русов оказывать военную помощь византийцам во внешних войнах империи:

...

«Аще ли хотети начнеть наше цесарьство от Вас вои на противящаяся нам, да пишють к великому князю вашему, и послет к нам, елико же хочем, и оттоле уведят ины страны, каку любовь имеють Грьци с Русью…»

В конце текста этого договора содержится пространное и очень важное описание процедуры клятвы русов. Теперь, в отличие от времен Олега, русы уже не едины в своем язычестве – среди них много христиан, которые приносят клятву в соборной церкви Святого Ильи. Язычники клянутся по старому обычаю – они кладут на землю щиты, обнаженные мечи и прочее оружие, в случае преступления клятвы их ждет наказание от Перуна – бога-покровителя дружинников, повелителя грома и молнии. Это первый случай, когда мы встречаемся со славянским богом на страницах летописи.

Затем русский экземпляр договора был доставлен в Киев, где его утвердил Игорь, там же, в Киеве, давал клятву сам Игорь и его мужи – на холме, где стоял идол Перуна. А вот с местом, где клялись христиане, возникла некоторая неясность – летописец вновь упоминает церковь Святого Ильи, но на сей раз уже в Киеве, он точно указывает ее местоположение – «яже есть над Ручаем, конец Пасынчей беседы». «Се бо бе сборная церкви, – замечает далее составитель Начальной летописи, – мнози бо беша Варязи хрестьяни». Итак, во времена Игоря христианство уже пустило в русской дружинно-торговой прослойке довольно глубокие корни…

Так окончилась война Игоря против византийцев – большими потерями и не слишком-то выгодным договором. И князь решил поправить материальное благополучие путем грабежа подвластных соседей.

Обратимся к нашей «священной книге» – «Повести временных лет». В том же 945 г. дружинники Игоря заявили своему князю:

«Отроци Свенелжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази, поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши, и мы!»

Из этой маленькой летописной строчки можно узнать очень многое.

Во-первых, мы можем сделать вывод о том, что некий Свенельд имел собственную дружину и осуществлял независимые от князя Игоря военные предприятия. В данном случае предприятие Свенельда было успешным – его дружинники обогатились, получили оружие и «порты». Слово «порты» употреблено в этой заметке не в его позднем значении – разновидность штанов, здесь имеется в виду одежда в целом.

Во-вторых, мы имеем яркую иллюстрацию древних представлений о качествах военного вождя. Он должен быть щедрым по отношению к своим дружинникам. Щедрость – обязательная добродетель конунга в исландских сагах и скандинавском эпосе.

В-третьих, мы видим отношения князя и дружины, видим, насколько благосостояние дружинников зависит от князя, который непосредственно распределяет между своими воинами материальные блага. И мы также видим положение князя среди дружинников – они могут давать князю советы, от них может исходить инициатива похода. И князь Игорь в данном случае инициативу своих дружинников поддержал.

Правда, дружинники лишь высказали вслух то, о чем сам князь уже перед тем размышлял. Еще в предыдущей летописной статье он «нача мыслити на Деревляны, хотя примыслити большюю дань».

Прежде чем говорить о походе Игоря за «большей данью», посмотрим, кто же такой Свенельд и где этот замечательный летописный герой раздобыл богатство для себя и своих дружинников.

Свенельд на страницах «Повести временных лет» появляется только в рассказе 945 г. (и то не он сам, а «отроки Свенельда»). Этот персонаж выскакивает как чертик из табакерки – кто такой? Если у него есть своя дружина, значит, он знатный человек, но почему мы ничего не слышали о нем раньше? Ответы на все эти вопросы дает нам Начальный свод, отразившийся в Новгородской Первой летописи.

В погодной статье 939 г. в этой летописи есть такие строки:

...

«Игорь же седяше в Киеве княжа, и воюя на Древляны (на древлян. – М.С .) и на Углече (на уличей. – М.С .). И бе у него воевода, именемь Свенделд, и примучи Углече, возложи на ня дань и вдасть Свеньделду. И не вдадяшется един град, именем Пересечен, и седе около его три лета и едва взя. И беша седяще Углице по Днепру вниз, и посем приидоша межи Буг и Днестр, и седоша тамо. И дасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по чернее куне от дыма. И реша дружина Игореве: «Се дал единому мужеви много».

Итак, Свенельд – это воевода киевского князя. Воевода – это высшая военная должность, военный советник, военачальник, одним словом, второе лицо после князя по военной части. И за некие заслуги Игорь сделал Свенельду щедрое пожалование – он «вдал» ему дань с уличей, а затем и с древлян. И уже тогда дружина Игоря возмутилась и испытала зависть.

Что такое «вдал дань»? Отдал вообще всю дань? Просто поручил собирать дань для себя? Отдал землю древлян и уличей Свенельду как феодальный лен? Летописный рассказ прямого ответа не дает, но очевидно, что это пожалование было очень серьезным и давало владельцу дани большие возможности для личного обогащения, что и вызвало возмущение дружинников Игоря.

Вся эта история Игоря, Свенельда и данников-древлян порождает много вопросов, однако здесь может помочь обращение к скандинавской истории этого же времени, ведь она во многом сходна с нашей.

В Скандинавии время Игоря и Свенельда – это время правления Харальда Прекрасноволосого (он умер предположительно около 940 г. в возрасте 80 лет) и его сыновей. Об этом времени рассказывают многие королевские саги, и некоторые из родовых «саг об исландцах». Нам интересна одна из этих саг – знаменитая «Сага об Эгиле», составителем которой некоторые ученые считают Снорри Сурлусона.

Сама сага записана, как и все остальные «саги об исландцах», в XIII веке. Эгиль, ее главный герой – жестокий и жадный викинг и одновременно – выдающийся поэт-скальд, создатель проникновенной песни «Утрата сыновей». События, о которых эта сага рассказывает, происходили в X столетии. Из героев этой саги нам интересен Торольв, сын Квельдульва. Главному герою саги, Эгилю сыну Лысого Грима, Торольв приходился родным дядей по отцу.

Торольв, сын Квельдульва, отважный воин и дельный хозяин, стал дружинником конунга Харальда, объединителя Норвегии. За особые заслуги конунг пожаловал Торольву право сбора дани в Финнмерке – пограничной северной области Норвегии, населенной финским народом саамов.

Из текста саги видно, что Торольв именно собирал дань для конунга, а не присваивал ее:

...

«Уезжая из дому, Торольв приготовил всю финнмаркскую дань, полученную в горах и принадлежавшую конунгу, и передал ее Торгильсу. Тот должен был доставить ее Торгильсу, в случае, если сам Торольв не вернулся бы до тех пор, когда конунг будет плыть мимо по пути на юг».

В то же время, объезжая Финнмарк и собирая дань, Торольв не забывал и себя:

...

«Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину – не меньше девяти десятков человек. А прежде было в обычае, чтобы сборщики дани имели при себе три десятка человек, иногда же и меньше. Он вез с собой много товаров. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. Дело шло у них мирно и в добром согласии, а иногда и страх делал лопарей сговорчивыми».

Из этого рассказа становится понятной и конкретная форма сбора дани:

...

«Торольв разъезжал по всему Финнмарку, а когда он был в горах на востоке, он услышал, что сюда пришли с востока колбяги и занимались торговлей с лопарями, а кое-где – грабежами. Торольв поручил лопарям разведать, куда направились колбяги, а сам двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка колбягов и убил их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил еще человек пятнадцать или двадцать. Всего они убили около ста человек и взяли уйму добра. Весной они вернулись обратно».

Этот эпизод весьма показателен – из него видно, что зависимость данников не была односторонним ограблением, как можно подумать, прочитав некоторые рассказы русской летописи. По сообщениям «Повести временных лет», племена древлян, радимичей, северян только платят дань Киеву. Правда, они также участвуют в походах киевских князей на Царьград, а стало быть, имеют свою долю добычи, но, как показывает пример вятичей, ходивших на Царьград с Олегом, для участия в походе платить дань необязательно…

Рассказ о приключениях Торольва в Финнмарке ярко показывает обязанности получателя дани по отношению к плательщикам. Он должен в обмен на регулярные выплаты обеспечивать данникам военную защиту. И Торольв, сын Квельдульва, с этой задачей успешно справился.

Тут, кстати, сразу возникает и еще один вопрос – о каких колбягах (kulpingar), пришедших с востока, идет речь в этом отрывке? Ведь колбяги известны и русским источникам – например, нашему древнейшему своду законов, Русская Правда:

...

«Аще челядин скрыется любо у варяга, любо у колбяга…»

Хорошо знали «кулпингов» и византийцы – как наемников, входивших в состав иностранного корпуса наравне с варягами и росами. Ученые выдвигали множество разных предположений об этнической природе колбягов, наиболее обоснованная последняя теория такова – под колбягами-кулпингами в источниках подразумеваются жители юго-восточного Приладожья, создавшие как раз в это время развитую военную культуру и, несомненно, принимавшие участие в походах на юг.

Богатство Торольва вызывало зависть. Два брата, Харек и Хререк, имевшие с Торольвом личные счеты из-за наследства, оклеветали храбреца перед конунгом Харальдом. Поверив клеветникам, конунг в конце концов отстранил Торольва от сбора дани в Финнмарке и передал это право Хареку и Хререку. Но у тех дело пошло не в пример хуже:

...

«Зимой сыновья Хильдирид (т. е. Харек и Хререк. – М.С .) поехали в горы и взяли с собой три десятка человек. Лопарям казалось, что этим сборщикам дани можно меньше стараться угодить, чем Торольву, и поэтому они платили дань гораздо хуже».

Возможно, дело тут было в меньшем числе воинов у братьев, однако вероятно и то, что успех сбора дани во многом зависел от личных качеств того, кто за данью ездил. На Руси было то же самое – древляне платили дань не полянской общине, а конкретному князю – вспомним, как они «затворились» от Игоря…

Думается, ситуации, в которых оказались Торольв и Свенельд, имели много общего. Так же, как и богатство Торольва, благосостояние Свенельда вызвало зависть дружины Игоря – «се дал единому мужеви много!». Возможно, были и еще какие-то обстоятельства, осложнившие отношения князя и воеводы, но нам о них ничего не известно.

Этот поход стал самой значительной военной экспедицией русов на Каспий.

Поход русов на Бердаа описал арабский ученый Ибн Мискавейх в своем труде «Книга испытаний народов и осуществления заданий». Об этом походе сообщают и другие восточные авторы, например, армянский историк Мовсес Каганкатваци и сирийский писатель-христианин Бар Гебрей.
В 332 г. хиджры (943–944 гг.) большой отряд русов поднялся по реке Куре и напал на богатый город Бердаа, расположенный невдалеке от границ Армении и Грузии. Правил этой областью арабский наместник Марзубан ибн Мухаммед, который в это время воевал в Сирии. Его заместитель попытался организовать оборону города и в дополнение к небольшим регулярным силам собрал пятитысячное войско из ополченцев. Для жителей Бердаа русы были противником новым, незнакомым, и, по словам Ибн Мискавейха, защитники города пренебрежительно отнеслись к незваным гостям, между тем недооценивать противника не следовало:

...

«Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает никто из них, пока не убьет или не будет убит…»

В другой части своего рассказа арабский писатель приводит еще одну интересную историю о храбрости русских воинов. Как-то раз мусульмане обложили в саду пятерых русов. Среди этих русов был молодой юноша, сын одного из предводителей. Русы отважно защищались и умерли не прежде, чем убили множество нападавших.

...

«Безбородый юноша был последним оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он залез на дерево, которое было близко от него, и наносил себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым…»

Ибн Мискавейх оставил любопытное описание русов:

...

«В обычае у них, чтобы каждый носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка, и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие, подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти, прибывшие на судах…»

Представить себе увешанного столярными инструментами руса, который постоянно носит их с собой, конечно, сложно. Но вообще-то все эти инструменты были необходимы при корабельных переходах – для ремонта и оснастки судов.

В начавшейся битве русы обратили в бегство регулярное войско, затем побежали ополченцы и, наконец, горожане – все, у кого были вьючные животные. Русы, разогнав защитников, спокойно заняли город и объявили жителям (тем, кто не успел унести ноги):

...

«Нет между вами и нами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас – хорошо повиноваться нам…»

Итак, перед нами уже не просто грабительский набег. Русы пытаются прочно обосноваться на новых землях. Так же (примерно двадцатью годами ранее) действовал датский викинг Хрольв Пешеход во Франции – он получил будущую Нормандию как пожалование от французского короля на условиях защиты этой области от других разбойников. Так же поселились в свое время в Восточной Англии и Ирландии датчане и норвежцы, так же спустя двадцать с лишним лет князь Святослав Игоревич попытается перенести свою столицу на Дунай.

Во всех этих случаях норманнскими предводителями и русскими князьями двигало стремление контролировать богатые области или торговые пути, пребывая там непосредственно. Обратим внимание и на толерантность русов к обычаям покоренного народа. Эта черта присуща архаическим обществам вообще – так, например, монголы, завоевав Русь, не ущемляли православия, хотя и требовали соблюдения монгольских обычаев на своей, собственно монгольской, территории.

С окрестных земель подтянулись мусульманские войска и попытались отбить город, но безуспешно. Жители города великодушия захватчиков не оценили, поддерживали соплеменников и во время боя метали в русов камни.

В ответ последовали карательные меры – часть городского населения была истреблена, а другая часть изгнана. Мужчин, которые по каким-то причинам не смогли уехать, загнали в соборную мечеть со словами: «Выкупайте себя!» Женщин и детей русы содержали в городской цитадели, которую превратили в свой лагерь.

Один из горожан, писец-христианин по имени Ибн Самун выступил с посредничеством и сторговался с русами на сумме выкупа в двадцать дирхемов за одного пленного. Некоторые согласились, но большинство отказалось и ворчало при этом, что, мол, единственное, чего хочет Ибн Самун, это уравнять мусульман и христиан в уплате джизьи – подушной подати.

Переговорщик устранился, и русы приступили к бесконтрольному вымогательству. Многих убили, некоторым удалось убежать из мечети по водосточной канаве, и все без исключения уцелевшие лишились своего имущества…

Тут подоспел и правитель Марзубан с большим войском – весть о бедствиях в Бердаа разнеслась по всему Закавказью. Но и Марзубану ничего не удалось сделать с русами – каждый раз, когда он пытался выбить из города врагов, его воины не выдерживали боя и бежали прочь.

День за днем терпел Марзубан поражения от русов и наконец решил применить хитрость – устроить засаду и завлечь в нее противника притворным отступлением. Но и хитрость едва не закончилась провалом – войско побежало от русов по-настоящему, и правителю стоило больших трудов заставить воинов повернуть и сражаться. Все же ловушка сыграла свою роль, и русы понесли в этом бою большие потери.

И как раз в это время в Южный Азербайджан вторгся со своими войсками другой противник Марзубана – мосульский князь. Пришлось снимать войска из-под Бердаа, отбыл на юг и сам Марзубан, оставив небольшой отряд для осады Бердаа. Но тут на помощь арабам пришел случай – среди русов распространилась желудочная болезнь.

По сообщению Ибн Мискавейха, русы просто объелись местными плодами, на которые с жадностью набросились – ведь в их северной стране ничего подобного не росло… А Мовсес Каганкатваци утверждает, что русов отравили женщины Бердаа.

Собственно, эпидемия началась еще до хитрости Марзубана, после отхода правителя болезнь усилилась и оказалась для завоевателей страшнее защитников города – русы умирали один за одним, наконец, те, кто выжил, решили покинуть город. Ночью они, взяв с собой столько добычи и рабов, сколько могли унести и угнать, вышли из города, погрузились на ожидавшие их корабли и уплыли. После ухода русов арабы разорили их могилы и забрали мечи, пользовавшиеся на Востоке большой славой…

В русских летописях мы не найдем рассказа о походе на Бердаа. Объясняется это, очевидно, тем, что этот поход был частной военной экспедицией, не связанной с деятельностью киевских князей, бывших в центре внимания летописца.

В науке существовало мнение, что именно воевода Свенельд в 943–944 гг. возглавил поход в Бердаа и завладел там огромными сокровищами – ведь уцелевшим от боев и болезней русам досталась поистине сказочная добыча (если допустить, что участники похода на Бердаа сумели вернуться домой через Хазарию благополучно). Однако более вероятно другое – «оружие и порты» появились у дружинников Свенельда именно в результате обогащения за счет дани, и в первую очередь – древлянской дани, размер которой был, как мы помним, весьма высок – кунья шкурка от «дыма».

Точно известно следующее – в договоре Игоря с византийцами среди множества имен знатнейших русов имени Свенельда нет! И князь Игорь отправляется за данью именно в Древлянскую землю, в ту область, где Свенельд был сборщиком дани. Очевидно, незадолго перед тем Игорь «деревскую дань» у своего воеводы отобрал. О конфликте Игоря и Свенельда никаких дополнительных данных нет и, скорее всего, не будет, но предполагать сам факт этого конфликта можно с высокой степенью вероятности.

Можно думать, что у Свенельда с древлянами сложились такие же патрон-клиентские отношения, как и у Торольва – с лопарями Финнмарка. Свенельд мог заниматься в Древлянской земле торговлей, мог решать тяжбы древлянских родов. Князь Игорь, явившийся к древлянам и начавший вымогать дань безо всякой меры, всю эту систему патрон-клиентских связей сломал.

И немедленно грянул древлянский бунт.

Из рассказа «Повести временных лет» следует, что Игорь и его «мужи» вытребовали с древлян дань сверх положенной нормы и при этом творили насилия. Затем Игорь отправил свое войско с данью домой, а сам сказал: «А я возвращюся, похожу еще!» И он с малой дружиной вновь отправился грабить.

Древляне собрались на вече в Искоростене, главном городе Древлянской земли. Председательствовал князь Мал, едва ли не единственный известный нам по имени восточнославянский князь-абориген. Прозвучало заявление: «Аще ся ввадит волк в овце, то выносит все стадо, аще не убьют его! Тако и се – аще не убьем его, то все ны (нас. – М.С .) погубит!»

Впрочем, древляне еще пытались договориться по-хорошему, и, когда Игорь с небольшой дружиной подошел к Искоростеню, они выслали на встречу посольство:

– Почто идеши опять, поимал еси всю дань!

Игорь не внял. И тогда древляне вышли из города, дружину Игоря перебили, а князя захватили в плен.

Судьба Игоря решалась недолго. В руки древлян угодил сам «великий князь Русский», глава могущественной воинской корпорации и военный предводитель ненавистных соседей – киевских полян. Появилась надежда раз и навсегда избавиться от даннической зависимости. Шансов остаться в живых у киевского князя не было.

Из сочинения византийского писателя Льва Диакона (к его труду мы обратимся, когда пойдет речь о сыне Игоря, князе Святославе) нам известно, как умер князь Игорь. Древляне разорвали его, привязав к двум молодым деревьям. Очевидно, это был какой-то ритуал. Так окончил свою жизнь этот воинственный князь-грабитель, истинный сын своего времени, «эпохи викингов».

На ритуальное убийство вдова Игоря княгиня Ольга ответила ритуальной местью.

* * *

…Умная, коварная и жестокая правительница, умелый дипломат, мудрая мать, первая русская княгиня-христианка – такой предстает на страницах летописи супруга князя Игоря.

До того, как князь Игорь погиб, сделавшись жертвой собственной жадности, мы мало знали Ольгу – она упоминается в летописи всего лишь один раз. Известно, что родом она была «от Плескова». Имя Ольга родственно имени Олег – это женская форма имени Хельги, «священный».

Собственно, летописец не выделяет в летописи отдельного правления Ольги. Сразу же после заключения договора с Византией, гибели Игоря и последовавшей за этой гибелью мести Ольги он ставит заголовок – «Начало княжения Святославля, сына Игорева». Но князю Святославу было в ту пору около шести или семи лет, и Ольга фактически управляла Русью на протяжении двадцати с лишним лет. Русь эпохи Ольги не знала больших внешних войн, но от этого факта ее время не становится менее интересным.

…Ольга, узнав о смерти Игоря, приняла решение отомстить древлянам, и здесь уместно поговорить о том, что вообще значила месть для человека Древней Руси.

В современном обществе месть вне закона. Отношения между людьми регулирует государство, оно определяет грань преступления и меру наказания. Все, связанное с нарушением закона, должно быть решено через судебную власть, и только так.

В архаическом обществе Руси и Скандинавии ситуация была совершенно иной – ведь государственной машины еще не существовало, не было ни полиции, ни судей. Но законы, определявшие отношения между людьми этого архаического общества, конечно же, были.

До появления письменности законы эти держались в памяти людей и передавались из поколения в поколение. Ученые называют совокупность этих неписаных законов обычным правом.

Позднее, с образованием государства и появлением письменности, обычное право стали записывать, добавлять к нему новые законы, связанные уже с государственными институтами. Так появился и древнейший русский свод законов – Русская Правда [34] . Первоначальный вариант «Правды» был создан при князе Ярославе Владимировиче в начале XI в., в дальнейшем этот закон несколько раз перерабатывался, постоянно усложняясь. В том или ином виде «Правда» была главным законом Руси вплоть до XIV в.
Самая первая статья Русской Правды зафиксировала письменно кровную месть, важнейший элемент обычного права:

...

«Убьет муж мужа, то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына, или братучаду [35] , любо сестрину сынови, аще не будет кто мьстя, то 40 гривен за голову…»

Здесь перечислен круг родственников, имеющих право на осуществление мести, если же этих родственников по какой-то причине у убитого не оказывается, тогда вступает в действие другой механизм возмещения – штраф.

Впрочем, уже сыновья Ярослава «отложили» месть за убийство, оставив только выплату штрафа – виры.

На первый взгляд кажется, что месть как способ воздаяния за преступление неэффективна. В самом деле – один человек убьет другого, родственники или друзья убитого отомстят (то есть убьют обидчика), к мести подключатся теперь уже родственники и друзья убийцы и так далее – получится не наказание за преступление, а порочный круг убийств. Но это только на первый взгляд.

Необходимо помнить, что древний человек мстил не потому, что испытывал к обидчику личную ненависть или, вернее, не только и не сколько потому. В условиях отсутствия правового регулирования «сверху» месть была как раз наиболее эффективным механизмом предотвращения тяжких преступлений. Месть была долгом и обязанностью. Любой свободный человек Древней Руси и Скандинавии был членом какого-то коллектива родственников, а любое убийство превращалось в конфликт этих родственных коллективов, и решения в конечном счете принимались на уровне родов или общин. В ряде случаев стороны с обоюдного согласия просили равно уважаемого ими знатного человека вынести решение по делу, таким арбитром мог выступить, например, годи в Исландии или конунг в Норвегии.

Месть должна была быть продуманной и осознанной. «Только раб мстит сразу, а трус никогда!» – говорили древние исландцы.

Но возвратимся к истории Ольги.

* * *

«Вольга же бяше в Киеве с сыном своим детьском Святославом, и кормилец его Асмуд, и воевода бе Свенелд, тоже отец Мистишин…» Так описывает «Повесть временных лет» ситуацию, сложившуюся в Киеве после убийства Игоря.

Здесь мы сразу видим все три ключевые фигуры последующего двадцатилетия истории Руси.

С Ольгой, вдовой киевского князя и матерью князя-наследника, все понятно. Хорошо нам известен и воевода Свенельд. Но кто такой Асмуд (т. е. Асмунд), «кормилец» маленького Святослава? Это непосредственный воспитатель будущего правителя Киева. Кормильцы на страницах летописей появляются очень редко, но роль их, по-видимому, была весьма значительна – они становились ближайшими советниками князей и получали возможность непосредственно влиять на их политику. Известна подобная фигура и в Скандинавии – так, маленького Харальда Прекрасноволосого, объединителя Норвегии, воспитывал знатный норвежский вельможа Гутторм (Снорри называет его поздним, позаимствованным из континентальной Европы титулом «герцог»).

Свенельд, как видим, полностью сохранил свои позиции в Киеве. Он будет при Святославе все время его княжения, более того, он переживет князя, и некоторое время будет руководить политикой старшего сына Святослава князя Ярополка. Но рассказ об этом у нас еще впереди.

Древляне, уничтожив Игоря, в одночасье превратились из угнетаемого побежденного народа в победителей и не замедлили воспользоваться своим новым положением:

...

«Реша же древляне: «Се князя убихом Руского, поимем жену его Вольгу за князь свои Мал, и Святослава, и створим ему якоже хощем».

Здесь четко просматривается характерный для многих архаических обществ механизм передачи власти – правитель, убивший другого правителя, получает право на его власть, жену и детей. Показательно здесь и выражение «князя убихом Руского». Русский князь в представлении соседних племен – это князь Киева и Киевской земли, той самой РЗУС – Русской земли в узком смысле слова.

Немедленно двадцать «лучших мужей» Деревской земли отправились на ладье в Киев. Ольга приняла их и притворилась, что очень рада их видеть. Древляне изложили свое дело в следующих выражениях:

...

«Посла ны Деревьска земля, рекуще: «Сице мужа твоего убихом, бяше бо муж твои аки волк, восхищая и грабя, а наши князи добри суть, иже распасли суть Деревську землю, да поиди за князь наш за Мал…»

Здесь выражение «Деревьска земля» означает не территорию как таковую, а в первую очередь сообщество населяющих эту землю людей. Вообще по отрывочным упоминаниям древлянских реалий в «Повести временных лет» мы можем составить вполне четкую, классическую картину «общества военной демократии»: земля управляется коллегиально, решения принимает вече, которое и отправляет в данном случае послов к Ольге. В массе древлянских свободных домохозяев (а скорее, глав сельских общин) выделяется прослойка «лучших мужей», кроме того, мы видим и фигуру князя как военного и сакрального лидера всей общины древлян.

Ольга отвечала древлянам приветливо и дружелюбно. Констатируя тот факт, что воскресить Игоря невозможно, она сказала, что хочет оказать древлянскому посольству большие почести. «Утром пошлю за вами [36] , – наставляла она древлян, – а вы отвечайте: «Не едем на конях, ни пешими пойдем, но понесите нас в ладье!» – и вознесут вас в ладье».

«Лучшие мужи» так и поступили. Они потребовали утром нести их в ладье, и киевляне ответили очень показательной фразой: «Нам неволя, князь наш убиен, а княгиня наша хочет за ваш князь». Здесь очень четко звучит мотив беззащитности общины, оставшейся без князя. Древлян понесли к терему Ольги, они, богато одетые, горделиво восседали в ладье. «Седяху… в великих сустугах гордящеся», – писал много лет спустя киевский летописец, под «сустугами» понимаются, очевидно, фибулы – нарядные плащевые застежки.

Между тем на теремном дворе Ольги уже была готова глубокая яма, туда-то и бросили надменных гостей вместе с ладьей… «Добра ли вы честь?» – издевательски спросила Ольга. «Пуще ны Игореве смерти!» – отвечали из ямы древляне. Затем «лучшие мужи» были заживо засыпаны землей.

Вся история мести княгини Ольги в изложении «Повести временных лет» – это сложное переплетение похоронных традиций. Так, в печальной истории первого древлянского посольства к Ольге ясно угадывается скандинавское погребение в ладье.

Уничтожив древлянских посланцев, Ольга сама отправила посольство в Искоростень, прося прислать за нею «мужа нарочиты, да в велицей чести приду за ваш князь, еда не пустять мене люди Киевстии». Киевляне не пустят Ольгу замуж за чужого князя, если не будет оказана достаточная «честь». Тот факт, что община может навязать свою волю князю, никого в обществе Древней Руси не удивлял, и древляне не заподозрили ничего плохого. Они снова собрали посольство из «лучших мужей», причем летописец, описывая этих новых посланцев, сделал уточнение: «Лучшие мужи, иже дерьжаху Деревську землю», то есть речь идет о цвете древлянской родовой знати, о людях, непосредственно принимавших решения в масштабе всей земли.

Этих вновь прибывших в Киев древлян тоже убили, и убили жестоко – сожгли в приготовленной для них бане. В этом эпизоде можно увидеть отражение погребения с использованием срубных конструкций, но важно еще и то обстоятельство, что местом убийства стала именно баня, с которой сознание древнего человека связывало немало мифов. Баня мыслилась как пограничное место на стыке миров – мира живых и мира мертвых. В бане рожали, в бане проходили ритуальное очищение, там обитал особый персонаж «народной демонологии» – банник. Неудивительно, что именно баня и стала для древлян местом перехода в мир иной.

Сюжет с убийством в бане известен и в исландских сагах. Стюр Убийца, один из героев «Саги о людях с Песчаного берега», так избавился от доставшихся ему по случаю опасных подчиненных – берсерков [37] Халли и Лейкнира.

Погубив и второе посольство, Ольга уже сама направила гонцов в Деревскую землю, извещая древлян: «Се уже иду к вам, да пристроите меды многи во граде, идеже убисте мужа моего, да плачюся над гробом его и створю трызну мужу своему».

Желание Ольги устроить тризну по Игорю не вызвало у древлян подозрений, тем более что княгиня вроде бы была согласна на условия победителей. Немедленно были заготовлены «меды многи зело», и Ольга с небольшой дружиной отправилась к древлянам.

Оплакав мужа, Ольга распорядилась соорудить над его могилой большой курган, а когда он был закончен, устроили тризну – поминальный пир. Древляне уселись пить, а Ольга приказала своим отрокам (младшим дружинникам) «служити пред ними».

Тут древляне наконец хватились:

– Кде суть дружина наша, иже послахом по тя?

Ольга ответила с предельной честностью:

– Идут по мне (т. е. «за мной». – М.С .) с дружиною мужа моего!

Дружина Игоря, как известно, была перебита древлянами, т. е. «лучшие мужи», ездившие в Киев, действительно шагали вместе с этой дружиной по загробному миру. Но древляне намека не поняли, успокоились и напились, тем более что отроки Ольги усыпили бдительность пирующих – Ольга велела им пить за здоровье древлян. Затем на пьяных хозяев набросились дружинники Ольги и перебили, по свидетельству летописца, пять тысяч человек. Цифра эта, вероятно, преувеличена. После очередного, третьего по счету избиения древлян, Ольга вернулась в Киев.

В сообщении об избиении древлян на пиру тоже присутствуют элементы погребального обряда – курган, тризна, да и само убийство на похоронах или поминках тоже было весьма характерно для архаических обществ. Убивали рабов или военнопленных (понятия эти в традиционных обществах обычно совпадали). Это ритуальное убийство имело двоякую цель – с одной стороны, рабы нужны умершему в загробном мире, с другой – убивая рабов, можно было выказать свое презрение к богатствам. Так поступали, например, индейцы северо-западного побережья Северной Америки.

Вообще весь рассказ о тройной мести княгини Ольги имеет много характерных сказочных мотивов – сватовство и «трудные задания» для женихов, загадки и намеки, само трехчастное построение и т. п. Такой вид он принял ко времени записи летописи, просуществовав до того в устной традиции больше сотни лет. Как выглядело реальное событие, лежащее в его основе, – сказать очень сложно.

Более реалистичен (но тоже не без фантастики) рассказ, помещенный в «Повести временных лет» под следующим, 946 годом. Это сообщение о военном походе Ольги на древлян. Именно 946 год обозначен в летописи как первый год княжения сына Игоря и Ольги, князя Святослава.

Святослав во время похода на древлян был еще ребенком. Однако же он сумел отличиться и успешно выполнил свой долг как военного предводителя – начал битву ритуальным броском копья. Как это было – мы подробно расскажем в следующей главе, специально посвященной эпохе Святослава. В битве, начатой маленьким князем, киевляне одержали победу.

Разбитые древляне разбежались по своим городам и «затворились». Ольга устремилась прямо на Искоростень – город, в котором погиб Игорь. Жители Искоростеня ничего хорошего от Ольги не ждали, приняли меры к укреплению города и сражались с яростью отчаяния. «Боряхуся крепко из града, – писал составитель Начальной летописи, – ведеху бо, яко сами убили князя…». В течение лета Ольга так и не смогла взять Искоростень.

Если мы сопоставим это известие с другими летописными (и не только летописными) рассказами о военных действиях русов, то увидим, что осада городов всегда превращалась для наших далеких предков в серьезную проблему – никакой сложной осадной техники у русов, очевидно, не было. Город Пересечен в земле уличей осаждали три года, Ольга простояла под Искоростенем лето (если слово это в летописи не означает в данном случае «год», а это тоже возможно). Даже сравнительно слабо укрепленные (по сравнению с Константинополем или хазарским Саркелом) славянские города могли долго выдерживать натиск противника, а в случае штурма – наносить осаждающим большие потери. Оба упомянутых нами города находились в славянских землях, недалеко от Киева. Их еще можно было осаждать – резервы были поблизости. Но в случае каких-то дальних походов в глубину территории врага об осадах или штурмах не могло быть и речи.

Нет, конечно, русы брали города – например «Багдад Кавказа» Бердаа. Но в Бердаа, как мы помним, не было ни штурма, ни осады. Город был взят сразу же после того, как обратились в бегство его защитники.

Осада Искоростеня затягивалась. Ольга отправила посольство в город и заявила древлянам:

– Что хочете доседети? А вси гради ваша предашася мне и ялися по дань, и делают нивы своя и земле своя, а вы хочете измерети гладом не имучеся по дань…

(Чего хотите досидеть, все ваши города сдались мне и согласились на дань, и возделывают свои нивы и земли, а вы хотите, не соглашаясь на дань, умереть от голода…)

Древляне, не ожидая уже от Ольги ничего хорошего, отвечали:

– Мы бы и согласились на дань, но хочешь мстить мужа своего!

– Я мстила уже обиду мужа своего, – сказала коварная княгиня, – когда приходили в Киев, и когда творила тризну мужу своему, а теперь не хочу мстить, но хочу взять малую дань и, замирившись с вами, пойду обратно.

– Что хочешь? Даем медом и скорою [38] .

– Ныне у вас нет ни меда, ни скоры, малого у вас прошу – дайте мне от двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать тяжкую дань, как мой муж, прошу у вас мало, вы изнемогли в осаде…

Чем интересен для нас этот диалог Ольги и древлян, завершающийся явно фантастическим образом? В нем проглядывают реалии даннических отношений Киева и подвластных соседей. Мы ясно видим, как на уровне отдельных городских общин принимается решение о выплате дани, мы видим и саму дань – это мед и меха, два важных экспортных продукта Древней Руси. Именно эти товары и поставляли русы на рынки Византии, Булгарии и Хазарии.

Конец всей этой истории с живой данью хорошо известен. Древляне радостно согласились рассчитаться птичками, а воины Ольги привязали к голубям и воробьям подожженную паклю и с наступлением сумерек выпустили птиц. Древлянские голуби и воробьи устремились к родным гнездам…

«И не было двора, где бы не горело!» – написал много лет спустя киевский летописец о великом пожаре Искоростеня.

Несчастные погорельцы, не имея возможности тушить свои дворы, вспыхнувшие по всему городу разом, бросились бежать прочь из горящего Искоростеня. Их ловили и убивали осаждающие. Старейшины города были взяты в плен, многие древляне попали в рабство к «мужам» Ольги, а на уцелевших была возложена настоящая, «тяжкая» дань.

Кстати, что сталось с незадачливым женихом князем Малом, из летописного рассказа совершенно неясно…

* * *

Итак, древлянское восстание против власти Киева было подавлено быстро и жестоко. Ближайшие соседи Киева, давние враги полян больше уже никогда не появятся на страницах летописи как враждебная сила. В Древлянской земле будет править один из сыновей киевского князя, и власть его уже никто не посмеет оспорить.

Посмотрим, чем занимается далее княгиня Ольга.

Прежде всего была распределена новая дань с древлян. Вся дань делилась на три части, две доставались городской общине Киева, а третья уходила в город Вышгород. «Бе бо Вышегород град Вользин» – такую ремарку дает здесь летописец. Что такое «Ольгин град»? Город в личной собственности? Вероятно, речь здесь идет о своего рода особой резиденции, где жила Ольга со своей дружиной и непосредственным окружением. Из скандинавских саг, рассказывающих о русской истории XI века, нам известны случаи пожалования городов во владение отличившимся дружинникам – например, удачливый наемник Эймунд Хрингссон получил (по саге) Полоцк в качестве награды за службу. А принцесса Ингигерд, дочь шведского конунга Олава, выйдя замуж за князя Ярослава, получила в качестве свадебного подарка Ладогу. С города собиралась определенная дань, шедшая на содержание князя-владельца и его окружения.

…Вся деятельность Ольги в 946–947 гг., насколько мы можем представить эту деятельность по описаниям «Повести временных лет», была связана именно с устройством даннических отношений, причем в масштабе всей Руси, а не только «Русской земли в узком смысле слова». Начала она с древлян – вместе со Святославом и своей дружиной княгиня прошла по всей Деревской земле, устанавливая «уставы и уроки, иже суть становища ея и ловища» – т. е., определяя точные размеры дани и места ее сбора, а также определяя собственные охотничьи угодья – «ловища».

На следующий год Ольга отправляется на север, в Новгород. Она устанавливает «погосты и дани» по реке Мсте и «оброки и дани» по реке Луге. Погосты – это специально отведенные места, в которые местное население свозило продукты, составлявшие дань – воск, меха, мед. Это те самые «встречи», которые Торольв, сын Квельдульва, назначал в Финнмарке подвластным лопарям.

Но не только местью за убитого мужа, не только хитроумным сожжением Искоростеня и установлением четкой системы сбора дани интересна для нас княгиня Ольга. Именно она стала первым правителем Руси, принявшим христианство.

Переоценить значение этого факта для нашей истории невозможно. Христиане и раньше были среди русов – вспомним, как приносили клятву в церкви Святого Ильи послы князя Игоря при заключении договора с Византией в 944 г. Однако случаев принятия христианства князьями Руси, еще не было, если не считать эпизода с крещением росов в IX веке, во время нашествия на столицу Византии, или еще более раннего и менее достоверного крещения росов, известного по «Житию Георгия Амастридского».

О путешествии и крещении княгини Ольги в Константинополе сообщают многие византийские и западноевропейские авторы. Но нам особенно интересны два рассказа: из «Повести временных лет» и из византийского трактата «О церемониях византийского двора», автором которого был император Константин Багрянородный.

* * *

…Итак, в 955 г. (по летописи) Ольга отправилась в Константинополь.

Как и большинство пространных рассказов «Повести временных лет», история поездки Ольги в Царьград в нашей летописи явно приукрашена. Удивленный мудростью Ольги, император Константин говорит ей: «Подобна еси царствовати во граде с нами!» Ольга просит о крещении, при условии, что сам император будет ее крестным отцом, Константин соглашается, патриарх крестит Ольгу. Теперь император уже прямо заявляет: «Хочю тя пояти собе жене!» (Ольге по летописи не менее 60 лет!), на что Ольга отвечает [39] : «Как ты хочешь меня взять в жены? Ведь крестил меня сам и нарек дочерью! А у христиан, как ты сам знаешь, нет такого закона!»

– Переклюкала (т. е. перехитрила. – М.С .) мя еси, Ольга! – говорит озадаченный Константин…

Посмотрим, что известно о крещении Ольги самим византийцам. Прежде всего ясно, что эта поездка действительно имела место и Константин Багрянородный действительно принимал Ольгу лично. Он сам подробно рассказал об этом.

Путешествие Ольги породило целый ряд вопросов. Вот некоторые из них. Что именно подвигло русскую княгиню на поездку в Константинополь? Когда именно она состоялась – в соответствии с летописным известием или раньше, вскоре после смерти Игоря? А может быть, было две поездки?

Внимательный анализ всех источников показывает, что путешествий Ольги в столицу Византии было, скорее всего, действительно два. Первая поездка состоялась, очевидно, в 946 г. и была связана с вопросами продления договора Игоря, ведь и на Руси, и в Византии поменялась власть.

Умер правивший примерно тридцать лет [40] император Роман I Лакапин, «злодей Романус» «Кембриджского документа». Перед смертью он был низложен собственными сыновьями, которых, в свою очередь, спустя 41 день арестовали по приказу Константина Багрянородного. На троне Византии вновь воссел законный император Македонской династии.

Константин ненавидел Лакапинидов, которые в свое время совершенно отстранили его от управления страной. Он считал, что выскочка Роман Лакапин во внешней политике вел себя недостойно, делая многочисленные уступки «варварам». Как раз в конце 940-х гг., т. е. сразу после поездки Ольги в Константинополь, Константин пишет для своего сына Романа трактат «Об управлении империей», секретный учебник политической науки. О самом Романе Лакапине император Константин в своем труде высказался следующим образом:

...

«А если иноплеменники возразят: «Но как же господин Роман василевс породнился с булгарами, выдав собственную внучку за господина Петра, булгарина?» [41]  – следует ответить так: «Господин Роман василевс был простым и неграмотным человеком, не принадлежал ни к тем, кто с детства воспитан в царских дворцах, ни к тем, кто с самого начала следовал ромейским обычаям… По разумению надменному и самовольному, добру неученому, следовать надлежавшему и хорошему не желавшему, как и блюсти обычаи, от отцов переданные, он дерзнул сделать упомянутое… поэтому еще при жизни вышеназванный господин Роман был крайне ненавидим, порицаем и поносим…»

Этот обширный трактат – подлинная энциклопедия византийской внешней политики X века. Он содержит интереснейшие описания соседних с Византией стран и народов – печенегов, венгров, алан, хазар и, что для нас особенно важно, росов, с которыми империя поддерживала в эти годы постоянные и, очевидно, мирные отношения, определенные последним на тот момент договором 944 г. Все же Константин не питал иллюзий насчет миролюбия русов и указывал своему сыну на возможность использования против них соседних народов, например печенегов.

Но нам для изучения поездки Ольги интересен не этот трактат, а другое сочинение Константина – «О церемониях византийского двора». Этот большой трактат-обрядник представляет собою описание придворных церемоний, которые представлялись Констатину очень важными – ведь в них наглядно воплощалось древнее величие империи ромеев!

В книге «О церемониях» подробнейшим образом описан прием, оказанный в императорской столице посольству русской княгини – «Эльги, архонтиссы Росии». Архонтами, то есть старейшинами, византийцы называли русских князей. Такой же титул в византийских сочинениях носят, например, князья венгров. По мнению исследователей, речь в сочинении Константина Багрянородного идет не о путешествии 955 г., а о первой поездке русской княгини, связанной с продлением договора 944 г.

Из описаний Константина состав посольства вырисовывается очень четко. Ольга приехала в Царьград со множеством родственников и родственниц, послами других «архонтов», купцами, переводчиками, слугами… Посольство Ольги получилось огромным. Ученые подсчитали, что всего на двух приемах в императорском дворце побывали 217 человек.

Рассказывая о визите Ольги, император писал так:

...

«Сия архонтисса вошла с близкими, архонтиссами-родственницами и наиболее видными из служанок. Она шествовала впереди всех прочих женщин, они же по порядку, одна за другой, следовали за ней. Остановилась она на месте, где логофет (особый чиновник. – М.С .) обычно задает вопросы. За ней вошли послы и купцы архонтов Росии и остановились позади у занавесей…»

...

«А в Христотриклине (название одного из залов императорского дворца. – М.С .) в то же время происходил другой клиторий (званый обед. – М.С .), где пировали все послы архонтов Росии, люди и родичи архонтиссы и купцы. После обеда получили: анепсий (двоюродный брат или племянник. – М.С .) ее – 30 милиарисиев, 8 ее людей – по 20 милиарисиев, 20 послов – по 12 милиарисиев, 43 купца – по 12 милиарисиев, священник Григорий – 8 милиарисиев, 2 переводчика – по 12 милиарисиев, люди Святослава – по 5 милиарисиев, 6 людей посла – по 3 милиарисия, переводчик архонтиссы – 15 милиарисиев».

Пожалование самой Ольге в общей сложности составило 700 милиарисиев. Очевидно, именно с поездкой Ольги связано появление в камерных погребениях Руси этих византийских монет с именами императоров Константина VII и Романа II. Самое замечательное из них было открыто на родине Ольги.

В 2003 г. при охранных раскопках в Пскове, на родине княгини Ольги, археологи обнаружили неизвестный ранее могильник с камерными погребениями. Некоторые из погребальных камер были полностью или частично разграблены еще в древности, но одна из них сохранилась в целости и дала удивительные находки.

В камере, изученной в декабре 2003 г., была похоронена знатная женщина с богатыми украшениями. В ее ожерелье были включены как характерные норманнские привески-маски с острова Готланд, так и типично славянская привеска – лунница с зернью. Самой же значимой деталью ожерелья были две византийские монеты, одна – Романа I Лакапина, вторая – Константина Багрянородного и его сына Романа II, которого отец сделал своим соправителем в 946 г. В погребении был найден небольшой крестик из листового серебра, который может свидетельствовать о том, что погребенная женщина была христианкой. Овальные фибулы, привески-маски, а также сам погребальный обряд указывают на скандинавскую принадлежность женщины. «Тайна варяжской гостьи» – так назвали псковские археологи выставку, посвященную новым открытиям.

Подобные захоронения с милиарисиями Константина и Романа известны и в Гнездовском могильнике. По-видимому, погребенные женщины имели какое-то отношение к посольству Ольги в Константинополь. Монеты, которые они носили в ожерельях – те самые милиарисии, о раздаче которых написал византийский император в своей книге.

Нельзя исключать, что княгиня Ольга, отправляясь в Царьград в первый раз, имела цели, идущие значительно дальше продления последнего договора. Некоторые ученые полагают, что она намеревалась договориться о браке маленького Святослава с одной из дочерей императора Константина. Но в свете отношения Константина к «варварам» об этом не могло быть и речи. Император, как мы уже видели, сурово осуждал своего тестя Романа Лакапина за то, что тот отдал свою внучку (а ведь род Романа – это не правящая династия!) за болгарского царя-христианина Петра, а сыну своему Роману II наказывал никогда не отдавать представительниц своей династии за иноземных государей.

Договор был, конечно, продлен, а, может быть, и дополнен. Регулярные поездки русов в империю с торговыми целями продолжались, сам же Константин и описывал подробно эти поездки в уже известной нам главе своего знаменитого труда. Русские воины участвовали и в византийских войнах – против арабов. Участие это, однако, не сыграло большой роли, и византийцы в конце 940-х гг. потерпели ряд поражений.

Неуспех Ольги, напряженность, возникшая в русско-византийских отношениях, отразились в краткой летописной заметке, как раз связанной с вопросами военной помощи. Летописец поместил эту заметку сразу же после легендарного описания поездки княгини Ольги в Царьград:

...

«Си же Ольга приде Киеву, и присла к ней царь Гречьский, глаголя: «Як много дарих тя, ты бо глаголаше ко мне: «Як аз возвращюся в Русь, многи дары прислю ти: челядь, воск, и скору, и вои в помощь». Отвещавши Ольга, и рече к слом: «Аще ты, – рьци, – постоиши у мене в Почайне, якоже аз в Сюду, то тогда ти дам», и отпусти слы, се рече».

Почайна – затон Днепра в Киеве. Ольга сравнивает Почайну с константинопольской бухтой Золотой Рог, в которой ей, вероятно, пришлось долго ждать приема императора. Теперь она напоминает об этом византийским послам, которые требуют от нее обещанных даров и воинов в помощь империи.

В 954–955 гг. Ольга совершила вторую поездку в Царьград, и на сей раз уже приняла крещение. Об этом факте поведал в своей хронике византийской истории XI века Иоанн Скилица.

Эта вторая поездка Ольги привела к положительным сдвигам в отношениях Руси и Византии. Усилилась военная помощь, которую оказывали империи отряды русов. В 957–958 гг. византийцы с помощью русских воинов взяли крепости Хадат и Самосата, а в 960–961 гг. отвоевали у арабов остров Крит.

Время Ольги стало самым мирным периодом в истории русско-византийских отношений за весь X век. Но мир оказался недолгим. Сын Игоря и Ольги, князь Святослав, всем другим способам решения внешних проблем Руси предпочитал войну.

Глава 5 ТАЙНА СВЯТОСЛАВА

С каждым из киевских князей X века (за исключением, пожалуй, Ярополка Святославича) связана или яркая, всем с детства знакомая легенда, или ставшие поговоркой меткие слова, а часто – и то, и другое вместе. Вещий Олег ставит ладьи на колеса и прибивает щит на вратах Царьграда. Ольга сжигает Искоростень с помощью птиц и успешно обманывает византийского императора Константина. Владимир Святой выбирает веру для Руси и заявляет болгарам-мусульманам: «Руси есть веселье питье, не можем без того быти…»

Крылатые слова «Не посрамим земли Русской, но ляжем костьми, ибо мертвые сраму не имут!», ставшие девизом воинской доблести русского народа, тоже происходят из грозного века рождения Руси. Князь Святослав, сын Игоря и Ольги, произнес эти слова на поле боя под Переяславцем, когда византийцы выставили против небольшого русского войска стотысячную армию.

Время княжения Святослава было недолгим, но очень ярким. Сын Игоря и Ольги (Ингвара и Хельги), первый князь в роду Рюриковичей, носивший славянское имя, вошел в историю как великий воин. Война была главным делом жизни Святослава, и почти все его войны были наступательными.

Все летописные рассказы о князе Святославе настолько явно приукрашены, настолько насыщены яркими легендами, что ученые задумались – а не использовал ли русский летописец XI в. некий древний дружинный эпос, сохранявшийся в устной традиции? В то же время сами описанные в летописи события, бесспорно, имели место – это подтверждается сообщениями иностранных авторов.

И, разумеется, эпоха Святослава также богата тайнами. Прежде всего, мы не знаем точной даты его рождения.

Впервые Святослав появляется на страницах летописи в 946 г. Он еще ребенок, но уже в этом первом рассказе он предстает воином.

Княгиня Ольга лично возглавила поход против давних недругов Киева – древлян, убивших отца Святослава, князя Игоря. Когда киевское войско и рать древлян встретились на поле боя, маленький князь метнул копье, которое упало под ноги его коня. Тогда воевода Свенельд и кормилец Святослава Асмуд сказали:

– Князь уже начал, потягнем, дружина, по князе!

И древляне были разбиты.

Для современного человека это всего лишь красиво описанный, возможно, слегка комичный эпизод. Но для человека X столетия рассказ о маленьком Святославе имел глубокий смысл.

Князь как предводитель войска был обязан лично начинать сражение. Это действие имело не столько практический, сколько ритуальный, священный смысл. Святослав в летописном рассказе метнул не просто копье – его оружие символизирует волшебное копье Одина, бога войны и победы. В «Прорицании вельвы» [42] , одной из самых знаменитых песен «Старшей Эдды», есть такие слова:

В войско метнул

Один копье,

Это тоже свершилось

В дни первой войны…

Обычай метать копье во вражье войско перед началом боя хорошо известен по исландским сагам. Не забудем, что происхождение Святослава – скандинавское, хотя сам он носил уже славянское имя. Впрочем, подобный обычай, скорее всего, существовал и у славян.

Важно для древнего читателя (или слушателя героической былины) было и то, что после ритуального броска Святослава враги потерпели поражение. Маленький вождь принес своим людям удачу в бою, ему благоволят боги. Победа над древлянами предвещала, таким образом, будущие победы Святослава Игоревича.

В следующем летописном рассказе о Святославе (под 964 г.) он предстает уже взрослым. О том, чем занимался молодой князь все эти годы, летопись молчит. Однако есть интересное свидетельство императора Константина Багрянородного. Описывая Русь, он упоминает город Немогард (Новгород), «в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии». Значит, в юности Святослав Игоревич некоторое время княжил в Новгороде. Это первый задокументированный случай княжения в Новгороде сына киевского князя.

Но получается, что Святославу, когда он был князем Новгорода, было всего лет восемь-десять (трактат Константина написан, как мы помним, в 949 г.)! Настораживают и летописные рассказы о сыновьях Святослава – Ярополке, Олеге и Владимире. В момент смерти своего отца (971 г.) Святославичи уже взрослые правители Киева, Древлянской земли и Новгорода, но ведь по летописи самому Святославу было чуть больше тридцати лет! Приходится признать, что летописец сильно убавил возраст князя, на самом деле князь был значительно старше, вот только у власти оказался весьма поздно…

Посмотрим, что известно летописцу о «молодом» Святославе. Он упоминается в рассказе о крещении княгини Ольги. Ему было тогда примерно 17–18 лет (по летописи!), и Ольга пыталась склонить его к христианской вере:

– Аз, сыну мои, бога познах и радуюся, аще ты познаеши – и радоватися начнешь!

Но Святослав не слушал мать, и говорил:

– Како аз хочю ин закон приняти един? А дружина моя сему смеятися начнут!

Из этих слов ясно не только то, что молодой киевский князь не был склонен к христианству, но и то, что у него уже была своя дружина. И князь не хотел в чем-либо отличаться от своих воинов.

Ольга еще во время константинопольской поездки предвидела языческую оппозицию в Киеве. В летописном рассказе о крещении Ольги русская княгиня просит благословения от патриарха и говорит: «Люди мои погани, и сын мой, дабы мя Бог соблюл от всякого зла…»

Влияние Ольги в киевской общине постепенно падало. Даже христианского священника Ольге приходилось содержать тайно – об этом свидетельствует Новгородская Первая летопись.

Зато, по-видимому, увеличилось число сторонников активных внешних войн. Живы еще были многие участники походов Игоря на Византию, похода в Бердаа. Новое поколение русских воинов выросло на рассказах об этих походах. Да, заморские экспедиции русов были опасны, да возвращались не все, и нередко – немногие, но с какой славой, с какими сокровищами возвращались они! И, когда Святослав вырос, он немедленно начал воплощать в жизнь чаяния этого молодого поколения дружинников, страстно жаждавших славы и богатств. Он начал воевать:

...

«Князю Святославу возрастшю и возмужавшю, нача вои совокупляти многи и храбры, и легко ходя, аки пардус, войны многи творяше. Ходя, воз по собе не возяше, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину, на углех испек, ядяху, ни шатра имяше, но подклад послав, и седло в головах, такоже и прочие вои его вси…»

Показательна ремарка «многи и храбры» – она может указывать на существование отбора при создании войска (в данном случае – по принципу личной храбрости кандидатов). Подобный принцип набора ополчения упоминается и в исландской «Саге об Эгиле», описывающей почти синхронные походам Святослава события: «Эгиль привел с собой лучших сыновей бондов… тех, кто казался ему хорошими воинами».

Само войско в это время стало, по-видимому, значительно меньшим по размеру, но зато обрело большую мобильность. Эту новую черту русского войска летописец отмечает особо: «…и легко ходя, аки пардус». Перед нами очень подвижная армия – летописец не случайно сравнивает Святослава с «пардусом» – гепардом, самым быстрым зверем на земле. У Святослава нет отягощающего обоза, он не возит с собой даже шатров. В образе действий русского войска ясно прослеживаются обычаи степных кочевников – главного противника Южной Руси. Воины Святослава приобрели и активно применяли навыки конного боя, что для русов, более привычных к морским военным экспедициям, было серьезным новшеством.

Значение конницы понимал уже отец Святослава князь Игорь, нанявший для похода на Византию в 944 г. кочевников-печенегов. Впрочем, основная часть войска Игоря по-прежнему отправилась на войну морем. Да и в эпоху Святослава, как мы чуть позже увидим, морские переходы были главным способом переброски русских войск.

Военная деятельность нового князя началась с похода в земли вятичей. В том же 864 г. Святослав «иде на Оку реку и на Волгу, и налезе Вятичи, и рече вятичем – кому дань даете?».

Знакомый и, повторимся, очень важный в то время вопрос!

Вятичи ответили примерно так же, как некогда радимичи отвечали Олегу: «Козаром по щелягу от рала даем».

Коротенькая, но весьма информативная фраза. Подумаем, что из нее можно извлечь.

Прежде всего ясно, что вятичи были данниками хазар. Это, кстати, последний племенной союз восточных славян, остававшийся на тот момент в зависимости от Хазарии. Всех остальных данников у Каганата уже отобрал Олег.

Для Святослава уже этого первого и главного смысла ответа было достаточно – то, что ему было важно, он уже выяснил. Для историка в ответе вятичей есть еще одна любопытная подробность. Вятичи не просто констатируют факт уплаты дани хазарам – они указывают конкретную единицу обложения, и эта единица – отнюдь не шкурка куницы или белки. Это «щеляг» – серебряная монета. Кстати, это название серебряной монеты – однокоренное с английским словом «шиллинг», происхождение у этих слов общее.

Почему все остальные платят мехами, а вятичи – серебром? Возможно, дело тут в том, что именно этот племенной союз оказался раньше других вовлечен в евроазиатскую меховую торговлю. Здесь хазарские и арабские купцы скупали меха за дирхемы напрямую. В землях вятичей известны многочисленные клады арабского серебра, причем датируются они в основном IX веком.

Заметим, что о покорении вятичей в этом рассказе речь не идет. Киевский князь ясно представлял, что прежде, чем отнять данников у каганата, нужно нанести поражение самому каганату. Только решительный удар по Хазарии позволит Киеву стать хозяином всех восточнославянских племен.

В 965 г. русское войско двинулось в поход на каганат. Летописное известие об этом походе очень кратко:

...

«Иде Святослав на Козары, слышавшее же Козари, изъидоша противу с князем своим каганом, и соступишася бити, и бывши брани. Одоле Святослав Козаром и град их Белую Вежю взя. И ясы победи и касогы».

Что можно увидеть в этом маленьком сообщении? Святослав пошел на Хазарию, и, выражаясь военным языком, дал генеральное сражение. В этом сражении правитель Хазарии лично возглавлял свое воинство и был разбит. Затем русы воевали западные пределы Хазарии – они разорили пограничную крепость Саркел (Белую Вежу) и нанесли поражение северокавказским аланам и черкесам.

В полном соответствии с первоначальным замыслом в следующем 966 г. Святослав снова отправляется к вятичам и на сей раз уже подчиняет их и возлагает на них дань.

Вроде бы все ясно. Хазарам нанесено тяжелое поражение, последний из крупных славянских племенных союзов юга включен в сферу влияния Киева. Но если мы приобщим к делу восточные источники, то увидим, что ситуация намного сложнее и не лишена самых настоящих тайн.

Дело в том, что арабские авторы рисуют картину не просто военного поражения, а фактической гибели Хазарского каганата под ударами русов.

Свидетельства о походе русов на Волгу сохранились у многих арабских писателей, наиболее же подробно писал о гибели Хазарии географ и путешественник X в. Ибн Хаукаль. По данным Ибн Хаукаля, русы начали с того, что разгромили Волжскую Булгарию:

...

«Булгар – маленький городок, и нет у него большого числа округов. Он был известен как пристань… и опустошили его русы, а затем пошли на Хазаран, Самандар и Атиль, и случилось это в 358 г. И отправились сразу после этого в страну ар-Руми и ал-Андалус, разделившись на две части…»

В другом отрывке Ибн Хаукаль рассказал о разорении хазарского города Самандара, бывшего в свое время второй столицей каганата.

...

«И есть в ней (стране ал-Хазар. – М.С .) город, называемый Самандар, и он в пространстве между ней и Баб ал-Абвабом (Дербентом. – М.С .), и были в нем многочисленные сады, но вот пришли туда русы, и не осталось в городе том ни винограда, ни изюма…»

Сразу же настораживает дата похода – 358 г. хиджры равен 968–969 гг. Но по нашей летописи, восточный поход Святослава состоялся тремя годами ранее! И «Повесть временных лет» ничего не говорит о разорении Булгарии и хазарской столицы Итиля.

Это противоречие ученые пытались разрешить различными путями. Проще всего было бы увидеть единый поход Святослава по всей Волге – от Булгарии до Каспия. Затем русское войско поднялось по Тереку и двинулось на Кубань, а оттуда – на Дон, где был разорен Саркел. Так, например, видел события 960-х гг. крупнейший советский исследователь Хазарии археолог М.И. Артамонов.

Некоторые авторы, справедливо отмечая тот факт, что летопись ничего не знает о походе Святослава в Булгарию, полагают, что походов было два: первый – на Саркел в 965 г., а второй – на Итиль в 968 г., именно под этим годом и сообщают о походе арабские авторы, которые в свое время даже и не заметили разорения Саркела, находившегося далеко на периферии Хазарии. Это объяснение выглядит наиболее логичным.

Как бы там ни было, после разгрома русами каганат фактически прекратил свое существование. Уцелевшая хазарская знать убежала в Крым и в арабские страны Прикаспия.

Впрочем, сами хазары как народ не исчезли, они еще не раз появятся как в русских, так и в иностранных источниках. На земли каганата вскоре после ухода русов наложили руку хорезмийцы, создавшие к этому времени в низовьях реки Амударьи свое государство, независимое от эмиров-Саманидов. Оставшиеся в низовьях Волги хазары, окончательно утратившие всякую политическую независимость, обратились в ислам.

Относительно же разгрома Святославом Булгарии вопрос остается спорным. Мы ничего не знаем о каких-либо столкновениях Киевской Руси и Волжской Булгарии вплоть до эпохи князя Владимира. Археологически никаких больших погромов и пожаров Булгара в X веке не прослеживается. Нападение Святослава на Булгарию было бы логичным, если бы волжские булгары выступали как союзники хазар, но ведь они всегда были враждебны каганату! Вспомним историю с посольством Сусана ар-Расси и обращением булгар к исламу ради получения военной помощи против Хазарии.

И тогда появилось следующее, вполне приемлемое объяснение этой странности. Может быть, арабский писатель просто спутал одну страну с другой – Булгарию Волжскую с Болгарией Дунайской? Недаром он упоминает в контексте похода русов ар-Рум – Византию. Он что-то знал о действиях русов на западе и просто наложил реалии одной войны на другой, гораздо лучше ему известный регион с похожим названием.

А в Дунайской Болгарии Святослав в 968 г. действительно воевал.

* * *

Мы расстались с византийцами на правлении императора Константина VII Багрянородного, выдающегося человека своего времени. Мы помним, как император Константин наставлял своего сына в науке управления государством. Далекие от государственных интересов увлечения будущего императора тревожили Константина, и, как оказалось, не напрасно.

Роман II взошел на трон в 959 г., после смерти своего отца. В правление его продолжалась война с арабами на Ближнем Востоке. Мы уже знаем, что в этой войне принимали деятельное участие русы, с помощью которых византийцы успешно отвоевали у арабов Крит. Но молодого императора Македонской династии мало интересовали дела управления страной. Вино, охота и другие развлечения – вот что занимало молодого василевса. Византийский историк Лев Диакон приписал увлечения самодержца дурному постороннему влиянию:

...

«Но затем какие-то негодяи, рабы брюха и того, что под брюхом, втерлись к нему в доверие и подчинили его своему влиянию, развратили добродетельный нрав юноши, приучили его к роскоши и необузданным наслаждениям, возбудили в нем склонность к противоестественным страстям…»

Роман правил недолго. В 963 г. он заболел на охоте и умер. Императрица Феофано осталась с двумя маленькими детьми (будущими императорами Василием II и Константином VIII).

Как в свое время после смерти Льва VI Мудрого у власти оказалась военная элита, на сей раз во главе государства стал Никифор Фока, опытный полководец, явившийся в столицу прямо с арабского фронта. Вскоре императрица Феофано вышла замуж за Никифора, который был провозглашен императором Никифором II.

* * *

Военную историю изучать нелегко. В любой войне, в любой битве участвуют, по крайней мере, два противника. Каждый из них пишет свою собственную историю войны, при этом зачастую превозносит свои победы и преуменьшает поражения и потери, а иногда и просто искажает факты или сочиняет то, чего в действительности не было. Поэтому военные историки всегда стараются сравнить между собой все существующие описания войны, сделанные как участниками, так и независимыми наблюдателями.

В случае с дунайскими войнами Святослава у нас есть очень интересный источник, показывающий эту войну со стороны Византийской империи. Это исторический трактат, составленный писателем, известным под именем Льва Диакона.

Лев Диакон был младшим современником событий 968–971 гг. В конце X столетия он составил обширный труд, посвященный событиям, случившимся в правление императоров Романа II, Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия. Он знал много интересных деталей, которые изложил в своем сочинении (оно так и называется – «История»). Несколько глав «Истории» очень подробно освещают перипетии дунайских походов Святослава.

Другой не менее важный для нас византийский автор работал несколько позже – во второй половине XI века. Этого хрониста звали Иоанн Скилица. Его труд мы тоже будем привлекать для изучения балканских войн Святослава. В отличие от Льва Диакона, Иоанн Скилица не увлекался красивостями стиля в ущерб достоверности повествования. Его рассказ менее ярок и подробен, но местами более точен. Поэтому он тоже будет нам необходим для прояснения некоторых событий самой знаменитой войны Святослава.

* * *

Итак, следующей войной после восточного похода Святослава стала война в Дунайской Болгарии. С этой страной, сыгравшей впоследствии большую роль в становлении русской культуры, необходимо познакомиться поближе.

Некогда часть кочевых булгар (ученые обычно называют этот древний народ протоболгарами) под предводительством хана Аспаруха откочевала на Дунай с Южного Урала. Произошло это в VII столетии. На Дунае кочевники постепенно смешались с местным славянским населением и утратили свой язык, оставив в наследство потомкам название страны и народа. Под властью болгарских ханов у северных границ Византии сложилось Первое Болгарское царство.

Болгары на протяжении столетий вели войны с Византией. Войны эти шли с переменным успехом. Иногда византийские императоры побеждали (например, во второй половине VIII столетия), но чаще побеждали болгары. Больших успехов добился в свое время хан Крум, правивший Болгарским царством в начале IX в.

В 865 г. при царе Борисе I Болгария стала христианским государством. В конце IX в. в Болгарии были приняты ученики выдающихся славянских просветителей Кирилла и Мефодия. Именно в Болгарии появилась в IX в. славянская азбука на основе греческого алфавита, та, которую мы и сейчас используем под названием «кириллица» [43] .

Наивысшего своего расцвета Первое Болгарское царство достигло при царе Симеоне, который правил с 893 по 927 г. Этот воинственный правитель Болгарии много лет вел войны с Византийской империей, значительно расширил свои владения и вынудил императоров выплачивать болгарам дань. Византийцы даже признали за Симеоном титул «василевса», чего применительно к иностранным правителям ранее никогда не делали!

Однако при сыне Симеона царе Петре (он правил с 927 г.) отношения Болгарии и Византии долгое время были относительно мирными. Но в 966 г. мир дал трещину – император Никифор Фока потребовал от царя Петра, чтобы тот прекратил пропускать к византийским границам грабителей-венгров. Петр от обещаний уклонялся, и тогда император решил наказать болгар.

У Никифора Фоки хватало забот на Ближнем Востоке, где он вел войну с арабами. Война с болгарами могла привести к большим потерям – не раз уже бывало, когда болгары истребляли византийские отряды в теснинах Родопов. Император решил привлечь к войне с Болгарией «народ рос». На Русь был направлен знатный сановник, патрикий Калокир, с пятнадцатью кентинариями золота [44] .

Это был уже не первый случай, когда империя использовала русов против других своих врагов. Мы уже знаем изложенную в «Кембриджском документе» историю «царя русов», неудачно воевавшего против Хазарии по наущению «злодея Романуса» – императора Романа Лакапина. Теперь Никифор Фока искусно направил Святослава в Болгарию.

Калокир, щедро одарив Святослава, нарисовал перед русским князем радужную перспективу утверждения в Болгарии, которую император будто бы готов отдать под полную власть Руси. Идея нового похода в богатую страну с последующим ее подчинением захватила воинственного князя.

Может показаться, что Святослав в данном случае поступил как обыкновенный наемник – получил золото и пошел воевать за чужие интересы. Но нужно помнить, что Русь по договору 944 г. выступала как союзница Византии в случае угрозы империи. Так что наемником русский князь, конечно же, не был, а золото Калокира – это подарок, но никак не оплата военной работы (на обеспечение всего русского войска золотом в соответствии со средними имперскими нормами довольствия наемников Никифору пришлось бы выплатить в четыре раза больше).

Кстати, вспомним в этой связи и «Кембриджский документ». Роман Лакапин точно так же посылает богатые дары «царю Руси», подстрекая того к нападению на хазарские города.

В начале осени 967 г. войско Святослава в ладьях поднялось по Дунаю и с боем заняло город Переяславец. Летописный рассказ о первом походе Святослава на Дунай предельно лаконичен:

...

«Иде Святослав на Дунаи на Болгары, и бившемся обоим, одоле Святослав Болгаром, и взя городов 70 по Дунаеви, и седе княжа ту в Переяславци, емля дань на Грецех…»

Что для нас важно в этом рассказе? Важно то, что Святослав, успешно завоевав Переяславец, не захотел вернуться в Киев. Это не просто поход в богатую страну. Русский князь собирается, так же как в свое время русы в Бердаа, остаться в Болгарии надолго (если не насовсем). Его привлекают богатства этой земли. Конечно, многое в летописном рассказе преувеличено – например, число взятых Святославом болгарских городов. Получение Святославом дани с византийцев – тоже, по-видимому, вымышлено. Здесь летописец выдает желаемое за действительное – русский князь действительно требовал дань с византийцев, но не в первую дунайскую экспедицию, а во время следующего похода, и ничего не получил…

«Шестьдесят тысяч цветущих здоровьем мужей» – так описывает Лев Диакон, войско Святослава, вторгшееся в Болгарию в 968 г. В рассказе византийского историка дунайская кампания Святослава предстает долгой единой войной. Поход Святослава на болгар в изложении Льва Диакона плавно перерастает в кровавую войну уже против византийцев. Иоанн Скилица разделяет походы Святослава на Дунай:

...

«Разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу, и возвратились к себе. И на шестом году его (Никифора Фоки. – М.С .) царствования они опять напали на Болгарию, совершив то же, что и в первый раз, и даже еще худшее».

В изложении Иоанна Скилицы первый дунайский поход русов выглядит обычным набегом викингов – пришли, пограбили и отплыли восвояси. Более сложной рисует ситуацию «Повесть временных лет». Святослав, по-видимому, действительно собирался обосноваться на Дунае, в городе Переяславце, надолго. Но вскоре, в 968 г. воинственному князю пришлось вернуться на Русь.

Пока Святослав воевал с болгарами, на Русь нагрянул новый враг из Степи.

Это были печенеги – тюркоязычный народ, появившийся впервые вблизи русских границ в 915 г. Отношения русов и печенегов были противоречивыми. С одной стороны, киевские князья привлекали печенегов к своим военным походам в качестве наемной конницы, а по сообщению Константина Багрянородного, русы вели со степняками обширную торговлю. С другой стороны, в немирное время печенеги представляли большую угрозу – они нарушали движение по Днепру, не давая обходить пороги по суше, а также (по словам того же Константина) могли атаковать русские владения, когда князь и войско находились в отлучке. Именно такое нападение и произошло в 968 г.

Печенеги, как мы увидим позже, сильно опасались Святослава. Именно отсутствие грозного князя в Киеве позволило печенежскому хану решиться на этот поход.

Войско степняков подошло по правому берегу Днепра и плотным кольцом окружило город. Связь Киева с внешним миром была полностью прервана. Запасы быстро таяли. Киевляне, страдавшие от голода и жажды, стали готовиться к сдаче…

Между тем на другой стороне Днепра показался на ладьях небольшой отряд. Это было ополчение жителей левого берега реки, которым командовал воевода Претич.

Ладьи Претича из осажденного города были хорошо видны. Печенеги тоже заметили русский отряд. Киевляне собрали вече. «Кто сможет пробраться на ту сторону? Если к утру не подойдет помощь, сдадимся печенегам!». И один юноша вызвался пробраться к Претичу.

Молодой киевлянин знал язык врагов. Он выбрался из города и побежал с уздой в руке через печенежский стан, спрашивая: «Не видел ли кто коня?» Ему удалось добраться до реки, он сбросил одежду и бросился в воду. Сообразив, что произошло, печенеги принялись стрелять по смельчаку из луков, но не попали. С другой стороны Днепра подошла ладья, люди Претича подняли юношу из воды. Выслушав рассказ киевлянина, Претич принял решение – подойдя к городу утром, забрать княгиню Ольгу и детей Святослава, переправить их на другой берег.

Возможно, Претич и не ввязался бы в бой против печенегов. Но, как и его степные противники, он боялся Святослава. Летописец приводит такое рассуждение воеводы: «Если мы этого не сделаем, погубит нас Святослав…»

С наступлением утра отряд Претича двинулся через Днепр на Киев. Чтобы произвести больший внешний эффект, воевода велел трубить в роги. Печенеги, решив, что на них напал сам Святослав, бросились от города. Ольга с внуками вышли из города к ладье, и тут к переправе подъехал печенежский хан.

«Кто это пришел?» – спросил хан. «Ладья с другой стороны», – ответили ему. «А ты князь ли?» – спросил хан у Претича. «Я муж его, – отвечал воевода, – и пришел с передовым отрядом, а сам князь с бесчисленным войском идет за мной». Печенег почел за лучшее заключить мир с Претичем. Воевода и хан обменялись оружием – степняк подарил Претичу коня, саблю и стрелы, и в виде ответного дара получил доспех, щит и меч.

Когда печенеги отступили, киевская община тотчас же отрядила гонцов на Дунай, к Святославу. Киевляне потребовали от князя исполнения прямых обязанностей – военной защиты Киевской земли.

«Ты, князь, – заявили посланники Святославу, – чужой земли ищешь и заботишься о ней, а свою позабыл, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей, если не вернешься и не оборонишь нас, снова нас возьмут… если тебе не жаль своей отчины, старой матери и детей!».

Святослав немедленно покинул Болгарию и отправился на Русь. Последовала короткая война с печенегами, о которой наша летопись не сообщает подробно, ограничиваясь краткой заметкой о том, что князь прогнал печенегов «в поли».

Находясь в Киеве, Святослав изложил матери и боярам свою, говоря современным языком, внешнеполитическую программу. «Не любо ми есть в Киеве быти, – заявил он, хочю жити в Переяславци на Дунаи…» Переяславец мыслился князю как новая столица, середина его владений. Туда, говорил Святослав, стекаются все блага – кони и серебро из Венгрии, из Византии – золото, шелк, вино и овощи, из Руси – воск, мед, меха и рабы. Как видим, князь прекрасно понимал важность международной торговли и хорошо знал, куда и какие товары движутся по международным путям того времени.

Ольга ответила: «Видишь, я больна, куда ты хочешь от меня идти? Похорони меня, и иди куда хочешь…» Через три дня первая русская княгиня-христианка скончалась.

После смерти матери Святослав некоторое время занимался устройством киевских дел. Собственно, события 969–970 гг. – единственный рассказ «Повести временных лет», показывающий Святослава в мирной обстановке. Он распределил княжения между своими детьми – старшего сына, Ярополка, посадил в Киеве, а Олега – у древлян. В это же время к Святославу явились посланники от новгородцев – просить себе князя. Ярополк и Олег отказались ехать на север, и новгородцам в качестве князя достался Владимир, сын Святослава от ключницы Малуши. О Владимире, будущем Владимире Святом, мы подробно поговорим позже, пока ограничимся констатацией того, что новгородцы получили князя из рода Рюриковичей «по остаточному принципу» – отец Святослав, по сообщению летописи, не любил сына за крайнее женолюбие…

На следующий год воинственный князь Руси, которого по-прежнему манили дунайские сокровища, вновь собрал войско и отправился в Болгарию. На сей раз его поход уже никак не входил в планы византийцев. Никифор Фока начал готовить армию для отражения атаки русов…

Если мы обратимся к летописному рассказу о втором походе Святослава на Дунай, то увидим яркое эпическое описание победоносной войны. Святослав снова занимает Переяславец, затем посылает к императору с грозной вестью: «Хочу на вас идти и взять град ваш, как и этот».

Коварные греки отправляют ответное послание: «Мы не можем против вас биться, скажите, сколько вас, и мы дадим вам дань». Святослав, войско которого по летописи насчитывало десять тысяч человек, назвал завышенную цифру в двадцать тысяч, и тогда византийцы выставили против русов сто тысяч и не дали дани.

Не испугавшись полчища врагов, Святослав вывел войско на бой, вдохновил русов на победу и в жестоком бою разбил византийцев. Затем он двинулся прямиком на Царьград, «воюя и грады разбивая, яже стоят и до сего дне пусты».

Когда до столицы империи было уже недалеко, Цимисхий отправил к русскому князю новое посольство с предложением дани. Святославу были вручены богатые дары – золото и шелк («паволоки»). Но воинственный князь, едва взглянув на сокровища, приказал их спрятать. Тогда по совету своих вельмож император послал князю оружие. Вот этому подарку Святослав был очень рад, и напуганные послы, вернувшись к императору, сказали: «Лют сей муж хочет быти, яко именья не брежет, а оружье емлет, имися по дань!» Святослав получил большую дань, причем он брал и на убитых воинов, говоря: «Возьмет за убитого род его!»

Летописный рассказ красив и эпичен, и не случайно его любят поэты и писатели. Вдохновленный летописной историей войны Святослава с Византией, советский поэт Виктор Максимов писал:

...

С трепетом в сердце вернулись послы к базилевсу.

«Страшен сей муж! – объявили они Иоанну.

– Страшен и лют, ибо золотом пренебрегает!

Мил его сердцу булат лишь.

Плати, император,

Варвару дань,

Этот воин не знает пощады!»

Но мы должны помнить, что долг историка – привлекать для реконструкции события все имеющиеся источники. Поэтому мы обязаны снова обратиться к сочинениям византийцев – Льва Диакона и хрониста XI в. Иоанна Скилицы, которые подробно описали войну на Дунае в 970–971 гг.

И мы увидим совершенно иную войну, столь же героическую (византийцы хотя и превозносили свои достижения, но все же отдавали должное мужеству русов!), но далеко не такую победоносную.

Особенно много внимания уделили византийские историки самому кровавому и тяжелому эпизоду второго дунайского похода Святослава – осаде Доростола, болгарской крепости, в которой русское войско на протяжении 65 дней отражало атаки византийской армии. Но начнем по порядку.

Итак, Святослав решил вернуться на Дунай.

…Лев Диакон в своем труде, рассказывая о дунайской войне, обвинил патрикия Калокира в государственной измене – будто бы сановник еще в ходе своей поездки на Русь решил свергнуть Никифора Фоку с помощью Святослава. Действительно, вторжение русов в Болгарию началось еще при жизни Никифора. Император принялся деятельно укреплять город. Через Золотой Рог снова, как и во времена Олега, натянули цепь. Но вскоре в Константинополе произошел государственный переворот. Совершился он при деятельном участии императрицы Феофано. Заговорщики убили Никифора Фоку, императором был провозглашен убийца прежнего властителя Византии – полководец Иоанн Цимисхий.

Нельзя исключать того, что Калокир, будучи верным человеком Никифора Фоки, надеялся с помощью русского князя победить Цимисхия, которого справедливо считал узурпатором престола. Он мог убедить Святослава не просто остаться в Болгарии насовсем – этого хотел и сам князь, а начать движение в собственно византийские владения и в конечном счете – на Константинополь.

Как бы там ни было, воинство русов вновь отправилось в Болгарию. Прежде всего, Святослав с боем занял Переяславец. Бой под Переяславцем не был легким, русы стали терпеть поражение. «Уже нам сде пасти, – сказал тогда Святослав своим воинам, – потягнем мужски, братие и дружино!» Ход битвы удалось переломить, к вечеру русы победили и взяли город.

За Переяславцем последовали многие другие города, в том числе и тогдашняя столица Болгарии Преслава. Там был пленен со всей своей семьей сын умершего к тому времени царя Петра – Борис. От Преславы русы устремились во Фракию, на византийскую столицу.

Цимисхий, по словам Льва Диакона, направил к Святославу послов и просил уйти из Болгарии, что называется, по-хорошему. В послании Цимисхия, между прочим, упоминалась гибель отца Святослава, князя Игоря, от рук древлян – именно поэтому мы и знаем конкретные обстоятельства этой гибели.

Лев Диакон так передает ответ Святослава:

...

«Я не вижу никакой необходимости для императора ромеев спешить к нам, пусть он не изнуряет свои силы на путешествие в сию страну – мы сами разобьем лагерь у подножия Византии и возведем вокруг города крепкие заслоны, а если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих, а мужи крови, которые оружием побеждают врага. Зря он по неразумию своему тщится запугать нас подобными рассказами, как грудных младенцев, которых стращают всякими пугалами…»

В стихотворении Виктора Максимова (как и в «Повести временных лет») Цимисхий предстает нерешительным и трусоватым:

Глаз не смыкал до утра устрашенный Цимисхий,

Звал Варду Склира и спрашивал шепотом: «Что там?»

И полководец вздыхал тяжело: «Это он…»

Исторический Цимисхий сильно отличался от этого образа. Новый император Византии был человеком жестким, решительным и сведущим в военном деле. Как мы чуть позже увидим, он также отличался немалой личной храбростью в бою.

Таким же был и полководец Варда Склир, которому император поручил возглавить отражение атаки русов. Собрав отборный корпус воинов, Склир разбил передовое войско русов у города Аркадиополя. Это было первое боевое столкновение русских и византийских войск в этой войне. Между тем Цимисхий развернул набор ополчения в азиатских фемах империи – он не питал иллюзий относительно военной силы русов и готовился к полномасштабным боевым действиям. Дело того стоило – ведь в случае победы над Святославом византийцы получали возможность оккупировать Болгарию и надолго, а может быть, и навсегда устранить опасность, на протяжении столетий угрожавшую империи с севера.

Весной армия Цимисхия выдвинулась в Болгарию. Вся восточная часть страны в это время была занята русами. Большой отряд, которым командовал некий Сфенкел, или Сфангел (так передают имя этого русского воеводы византийские писатели), стоял в болгарской столице Преславе. По словам Льва Диакона, Сфенкел считался третьим среди русов по знатности и доблести после самого Святослава.

Взять Преславу византийцам удалось после двухдневных боев и больших потерь. Сам Сфенкел с лучшими воинами занял оборону перед царским дворцом, и одолеть его греки смогли не прежде, чем подожгли дворец зажигательными снарядами с помощью метательных орудий. Впрочем, сам Сфенкел с несколькими дружинниками сумел прорубиться из города и ушел к Святославу. А еще чуть раньше, ночью, из Преславы убежал находившийся там патрикий Калокир.

В Преславе был освобожден из плена царь Борис. Император Цимисхий принял его с подобающими почестями и назвал василевсом болгар. Правитель Византии рассчитывал, что в дальнейшем сможет с помощью молодых сыновей Петра, Бориса и Романа, управлять Болгарией как спаситель этой страны от нашествия русов…

Затем византийская армия двинулась к Доростолу – именно в этой древней дунайской крепости обосновался Святослав с основными силами русского войска. Русский князь был весьма опечален потерей Преславы и гибелью многих хороших воинов. К тому же болгарские города стали один за другим переходить на сторону византийцев. По сообщению Льва Диакона, русы, опасаясь мятежа, жестоко расправились с мирными жителями Доростола. Нечто подобное, как мы помним, произошло в свое время и в Бердаа.

Цимисхий явился под Доростол и развернул свою армию. Святослав решил не отсиживаться в крепости и дать бой византийцам.

А теперь снова обратимся к русской летописи. В «Повести временных лет» решающее сражение русов и византийцев происходит под Переяславцем, однако, судя по описанию, летописец явно имел в виду бои под Доростолом. По описанию «Повести…», огромная армия, развернутая на равнине перед городом, поразила воображение русов. Дух воинов стал колебаться.

«Видеша же Русь, убояшася зело множества вои…» – писал киевский летописец через сто лет после этих сражений.

Вот тогда-то и произнес Святослав свои навеки знаменитые слова. В подлиннике они звучат так:

...

«Братие и дружино! Уже нам некамо ся дети, да не посрамим земли Русской, но ляжем костьми, мертвые бо срама не имам, аще ли побегнем, срам… и не имам убежати, но станем крепко…»

Далее князь сказал: «Я перед вами пойду, если моя голова ляжет, то промыслите собою…». И дружинники, верные своему вождю до конца, ответили:

– Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим.

Великую силу придают этой речи Святослава слова «Не посрамим земли Русской!» Не о личной славе, не о личных амбициях говорит русский князь. Русская земля, со всеми ее городами, селами, всеми жителями – землепашцами, ремесленниками, купцами лежит где-то далеко за спиной русских воинов…

А если бы не было этих слов о Русской земле? Смысл речи получился бы уже иным. Беспощадный захватчик, грабитель и убийца, оказавшись перед лицом возмездия, понял, что пощады не будет. Загнанный в угол, матерый волк призвал своих головорезов продать шкуру подороже… Именно так и понимали речь Святослава византийские читатели Льва Диакона.

И русы приняли бой.

Историю значительно интереснее изучать, зрительно представляя себе происходящие события. Мы читаем написанные на бумаге абстрактные слова – «русы приняли бой», но попробуем представить, каким был этот бой. Археологические находки и письменные памятники позволяют нам это сделать.

Русское войско эпохи Игоря и Святослава, да и более поздних времен, сражалось чаще всего в пешем строю. Удержание строя позволяло рядом стоящим воинам прикрывать друг друга в бою, и весь строй действовал как единый, целостный организм. Круглые щиты, сделанные из еловых досок, были весьма подвижны, для маневра щитом требовалось некоторое пространство, так что строй, скорее всего, не был очень плотным. Между щитами выставлялись копья, а иногда – редкие на Руси широколезвийные скандинавские секиры. Оружие с длинным древком позволяло воинам второго ряда эффективно поражать врага, подвергаясь при этом меньшему риску. Копья и короткие дротики-сулицы широко применялись и как метательное оружие. Метнув копья и сулицы, воины сходились с врагом вплотную и начинали ближний бой, пуская в ход мечи и топоры.

«Росы, которыми руководило их врожденное зверство и бешенство, в яростном порыве устремлялись, ревя, как одержимые, на ромеев, – писал Лев Диакон, – а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство…»

В искусстве пешего боя «тавроскифы» ничуть не уступали византийцам. Но с конницей дело обстояло гораздо хуже. Лев Диакон отмечал, что росы вообще не умеют сражаться верхом и не имеют конницы. Но из сообщения Иоанна Скилицы следует, что конница у русов все же имелась.

Сам Святослав с главными силами русского войска отправился на Дунай привычным способом – в ладьях. Конница у него, как и у князя Игоря в свое время, была наемная. Это были печенеги и венгры, которых византийский историк называет турками.

У самих византийцев конница в это время была очень сильной. Как раз во времена Македонской династии в армии империи появился новый род войск – катафракты, тяжеловооруженные всадники. И хотя в пешем бою русы сражались умело (по свидетельству Иоанна Скилицы, в этой первой битве под Доростолом успех 12 раз переходил из рук в руки!), но удар тяжелой конницы решил дело. Русы с потерями отступили с поля боя обратно в крепость.

Император, осознав упорство и мужество противника, понял, что легкой победы ждать не приходится. Он принял меры к укреплению своего лагеря и начал правильную осаду Доростола. Укрепились и русы – Святослав обнес город рвом, который мешал врагу подступать к самым стенам.

У византийцев не было недостатка ни в провианте, ни в метательных орудиях. К тому же на Дунае появился огненосный флот, что, по словам Льва Диакона, сильно напугало «тавроскифов». Воины Святослава подогнали свои ладьи к самому городу и вытащили их на берег.

Впрочем, однажды русы все же предприняли вылазку на лодках – за продовольствием. В дождливую ночь они вышли на моноксилах в Дунай, набрали хлеба на окрестных полях, а на обратном пути напали на обозных слуг армии Цимисхия и многих перебили.

Через некоторое время последовала вторая битва. И снова победили византийцы. В этой битве погиб Сфенкел, один из ближайших сподвижников Святослава.

Следующее большое сражение принесло русам новые беды. Икмор (так передает его имя Лев Диакон), второй по знатности после Святослава предводитель русского войска, возглавил атаку на боевые порядки византийцев. Ему и его воинам удалось убить многих врагов. Тогда на Икмора бросился Анемас, один из телохранителей Цимисхия. Подскакав к русскому воину, византиец со страшной силой ударил его мечом по шее, отрубив голову. Гибель Икмора вызвала панику и замешательство в русском войске, и Святослав снова отступил в Доростол.

Армия Цимисхия, осадившая Святослава в Доростоле, имела прекрасный парк осадных машин, от которых русское войско сильно страдало. Начальствовал над орудиями магистр Иоанн Куркуас. Пока императорская армия двигалась по землям Болгарии, этот знатный византиец злоупотреблял своей властью, нещадно грабя церкви и обращая драгоценную церковную утварь в свою собственность.

И, когда началась очередная, третья по счету битва русов с византийской армией, воины Святослава сразу же бросились к орудиям. Иоанн Куркуас возглавил оборону своих машин и погиб. Под магистром, облаченным в роскошные золоченые доспехи, споткнулся конь. Русы приняли Иоанна за самого императора. Подбежав к упавшему магистру, они жестоко изрубили его вместе с доспехами…

На поле жестокой битвы спустилась ночь. Русы вышли из крепости и стали собирать тела убитых товарищей. Лев Диакон писал:

...

«Они нагромоздили их (мертвецов. – М.С .) перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом, по обычаю предков, множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву они задушили несколько грудных младенцев, а также петухов, топя их в водах Истра. Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияния по умершим, научившись этому то ли у своих философов Анахрасиса и Залмоксиса, то ли у соратников Ахилла…»

После этой битвы Святослав собрал военный совет. Звучали предложения искать мира с греками. Некоторые предлагали попытаться тайком уплыть из крепости ночью (вспомним Бердаа!), но сделать это не удалось бы из-за огненосного флота, который продолжал стоять на Дунае.

Тогда Святослав сказал: «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития побеждавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, которое завещали нам наши предки, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь…»

И на следующий день русы вышли из крепости, вновь построились в «фалангу» – так, по аналогии с византийским боевым порядком называет Лев Диакон строй русов, и бросились в атаку на полки Цимисхия. Разгорелся жестокий бой, последний бой Святослава под Доростолом…

Нам уже известен византийский герой Анемас, сразивший накануне знатного руса Икмора. Теперь Анемас ринулся на самого Святослава. Он сумел прорваться к русскому князю и нанес ему сильнейший удар по голове, однако Святослава спас шлем. Князь упал, но не получил серьезной раны. Между тем конь Анемаса, пораженный несколькими копьями сразу, рухнул под всадником, и русы зарубили храброго, но неосторожного византийца.

Натиск русов был на сей раз так силен, что византийское войско стало медленно отступать. И тогда император Цимисхий лично возглавил атаку тяжелой конницы на боевые порядки Святослава. Личный пример императора укрепил дух воинов. Отступавшие развернулись и снова пошли в бой. Но не эта атака, по-видимому, переломила итог сражения в пользу византийцев, а то, что Варда Склир со своим отрядом сумел зайти в тыл русской фаланге. Лишь с большими потерями воинам Святослава удалось прорваться назад в Доростол.

После этой битвы в русском войске почти не осталось непострадавших. Несколько ран получил и сам Святослав.

Больше надеяться на какой-либо успех не приходилось. Святослав принял нелегкое для него решение – заключить мир с императором.

«Он счел долгом разумного полководца не падать духом под тяжестью неблагоприятных обстоятельств и приложить все усилия для спасения своих воинов», – писал Лев Диакон о причинах, подвигнувших Святослава на прекращение кровопролитной войны.

Мирный договор 971 г., заключенный между Святославом и Цимисхием – это последний и самый краткий из русско-византийских договоров, сохраненных летописью. По этому договору Святослав обязался не воевать с империей, не приводить на Византию иные народы, не посягать на Корсунь (Херсонес) и выступать против врагов империи на стороне византийцев. Интересна клятва русских дружинников: «Если нарушим договор, да будем желты, как золото, и собственными мечами иссечены да будем!»

Описание условий этого мира у Льва Диакона в целом совпадает с нашим летописным рассказом. Русы уступали византийцам Доростол, освобождали пленных и уходили из Болгарии, а византийцы не нападали на них в море с «греческим огнем», снабжали воинов Святослава продовольствием и считали своими друзьями русов, которые будут появляться в Константинополе по торговым делам.

Мир был заключен легко и быстро, причем инициатива мира и его конкретные условия исходили от Святослава, то есть мир был заключен на условиях русов, проигравшей стороны! Это показывает, что на самом деле успехи византийцев греческими историками, по крайней мере, несколько преувеличены. Войско Цимисхия вынудило русов к миру, но понесло большие потери. Император был рад прекращению войны, а в качестве союзников русы могли быть полезны в предстоящих войнах на Востоке.

Обстоятельства, подтолкнувшие Святослава к заключению мира, в «Повести временных лет» изложены так: «Аще не сотворим мира с царем, а увесть царь, яко мало нас есть, пришедшее оступят ны в граде (так и вышло! – М.С .), а Руска земля далеча, а печенеги с нами ратни…»

Описание процедуры заключения этого последнего известного русско-византийского договора у Льва Диакона очень интересно для нас – историк привел словесный портрет русского князя!

«Вот какова была его наружность, – писал византиец, – умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных лишь чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами».

Византийский писатель нарисовал очень яркий и цельный образ князя-дружинника, вполне соответствующий нашим летописным рассказам. «Клок волос» на обритой голове князя – это прямой предшественник позднего запорожского чуба – оселедца. Обычай брить голову, оставляя прядь волос, характерен для степных народов, возможно, в данном случае прическа была заимствована вместе с наборными поясами, кафтанами, шлемами и саблями и стала атрибутом русских дружинников.

Интересно и упоминание усов. Традиционно обязательным атрибутом древнерусского мужчины считается борода. Действительно, борода для древнего человека была важна как вместилище силы, кроме того, в христианское время бритье бороды осуждала Церковь, борода мыслилась как отличие православных от неверных, «поганых». Однако на древнейших княжеских печатях XI в. «князь Руси» изображался с длинными усами, но без бороды, так же выглядит сын Ярослава Мудрого, князь Святослав Ярославич на миниатюре «Изборника Святослава», одной из древнейших русских рукописей. По-видимому, в княжеско-дружинной среде старые обычаи оказались весьма устойчивыми.

Заключив мир с императором и получив продовольствие, Святослав с остатками русского войска отправился назад. Он отверг совет воеводы Свенельда двигаться на конях и решил подниматься по Днепру, хотя было известно, что у порогов стоит орда печенегов. Возможно, это решение было связано с тем, что военная добыча, взятая в Болгарии, была слишком велика («Взем именье много у грек и полон бесщислен», – говорится в «Повести временных лет»). Между тем Свенельд покинул Святослава и отправился на Русь сухим путем.

Вероятно, Святослав рассчитывал на то, что Свенельд вернется к нему со свежей военной силой. Но этого не произошло. Это еще одна тайна, связанная со Святославом, и ее вряд ли удастся разгадать. Нельзя исключать, что старый воевода рассчитывал руководить политикой Руси при молодом князе Ярополке и, забегая вперед, скажем, что это Свенельду удалось.

Как и следовало ожидать, Святослав не смог пройти пороги, занятые печенегами. Появление орды кочевников на Днепре не было случайным – они знали о движении русского войска с добычей и пленными. Иногда можно встретить утверждение, что сами византийцы упредили печенегов и таким образом избавились от грозного противника, однако византийские источники этого не подтверждают. По сообщению русской летописи, печенегов предупредили не византийцы, а переяславские болгары.

Византийским авторам конец Святослава был хорошо известен. По их свидетельствам, печенеги полностью уничтожили возвращавшийся отряд русов. В литературе можно иногда прочитать, что сами греки предупредили степняков о движении русского войска, однако византийские источники этого не подтверждают. Иоанн Скилица пишет, что печенеги были недовольны тем, что Святослав заключил мир с Цимисхием. Более того. По сообщению этого хрониста, византийцы специально отрядили к печенегам посольство, предлагая им стать друзьями ромеев, не пересекать Дунай и не опустошать Болгарию, а также пропустить беспрепятственно росов домой. И печенеги согласились на все, кроме последнего условия…

Убедившись в невозможности подняться по Днепру, Святослав с войском и добычей спустился обратно в Днепровский лиман и там, в «Белобережье» (так называет это место летописец), остановился на зиму.

Зимовка Святослава в Белобережье оказалась очень тяжелой. Вокруг мертвая, покрытая снегом степь. Начался голод. Дружинники готовы были без сожаления расстаться с военной добычей в обмен на еду. Конская голова дошла в цене до полугривны (около ста граммов серебра!).

С наступлением весны русское войско снова поднялось по Днепру и попыталось пройти пороги. Печенежский хан (летопись называет его князем) Куря напал на Святослава. И в начавшемся сражении князь погиб.

«…Когда росы с ладьями приходят к речным порогам и не могут их миновать иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на плечах, нападают тогда на них люди этого народа печенегов и легко – не могут же росы двум трудам противостоять – побеждают и устраивают резню…» – писал Константин Багрянородный. Это и произошло с остатками войска русского князя…

С гибелью Святослава связана еще одна знаменитая летописная легенда. Как рассказано в «Повести временных лет», Куря (единственный печенег, известный нам по имени!) распорядился сделать из черепа Святослава чашу и впоследствии пил из нее на пирах…

Так окончил свои дни воинственный киевский князь, победитель хазар, ясов, касогов, болгар. Время Святослава – это время расцвета русской дружинной культуры. Короткая, но яркая эпоха походов на Волгу и Дунай заложила основы военного дела Руси XI–XII столетий. Именно Святослав создал армию, способную воевать против народов Степи – главных врагов Киевской земли и других южнорусских областей. Именно в личности Святослава мы видим пример стойкости и мужества пред лицом неминуемой смерти: «Уже нам сде пасти, потягнем мужски, братье и дружино!» Но образ Святослава на страницах русской летописи не только героичен, он назидателен – как пример правителя, увлекшегося ради славы и богатства завоевательными походами в чужие земли, пренебрегшего безопасностью родной земли. Война ради войны бессмысленна – вот какой вывод должен был сделать древний читатель «Повести временных лет».

Глава 6 ТАЙНЫ СЛАВЯНСКИХ БОГОВ

Самый яркий рассказ о древних славянских верованиях и обширный рассказ о крещении Руси и конце старого языческого мира соединились на страницах «Повести временных лет» в описании правления одного и того же князя – Владимира Святославича.

Именно в рассказе об эпохе Владимира мы попробуем приоткрыть завесу тайны, окружающую дохристианский духовный мир славянских племен, убедимся, что мы весьма мало знаем об этом мире, узнаем о причине этих малых знаний и посмотрим, откуда же эти наши знания происходят (а знания все же у нас есть!). Но сначала обратимся к событийной канве правления Владимира.

Итак, князь-отец погиб. Три его сына занимали «столы» по всей Руси. Старший Святославич, Ярополк, княжил в Киеве, младший законный сын, Олег – в покорной после разгрома 946 г. Древлянской земле. На далеком севере, в Новгороде, правил Владимир, сын Святослава от ключницы Малуши. И случилось то, что обыкновенно происходило в истории после смерти правителя, у которого оставалось несколько взрослых сыновей – вспыхнула династическая война.

Ключевой фигурой в начале этой войны оказался все тот же воевода Свенельд. Его сын Лют в 975 г. отправился на охоту и, преследуя зверя, столкнулся с князем Олегом, который сам охотился в тех местах. Олег спросил: «Кто это?» Князю ответили – «Свенельдич». И Олег убил Люта – «так как сам охотился там же», написал летописец. Речь идет, очевидно, о нарушении Лютом границ частных охотничьих владений Олега, о том, что места охоты («ловы») находились в частной собственности князей, мы уже говорили. Но нельзя исключать и того, что у Олега были какие-то личные счеты со Свенельдом или с родом Свенельда.

Киевский воевода, желая отомстить за смерть сына, усердно подстрекал Ярополка напасть на брата. И в 976 г. киевское войско двинулось в Деревскую землю.

Олег выступил со своим ополчением против Ярополка. Произошла битва, Олег потерпел поражение и бежал с уцелевшей частью войска в город Вручий (Овруч). Бегство, по-видимому, было паническим и беспорядочным. Прибежав к городу, воины Олега столпились на мосту, который вел через ров («гроблю») к городским воротам. Началась давка. Люди и лошади падали с моста в ров и гибли. Так окончил жизнь и сам Олег…

Князь-победитель, овладев Древлянской землей, занялся поисками брата, и некий древлянин сказал, что видел, как Олега спихнули с моста. С утра и до полудня извлекали из «гробли» трупы и наконец обнаружили в самом низу тело Олега. Ярополк горько оплакивал смерть брата и упрекал Свенельда, говоря: «Вижь, сего ты еже еси хотел!» Этот эпизод – последний летописный рассказ с участием Свенельда.

Владимир, узнав о смерти Олега, очень испугался. Он понимал, что может оказаться следующим. Не слишком полагаясь на военную мощь Новгорода, младший Святославич спешно отправился за море, к «варягам».

Ярополк посадил в Новгороде своих управителей – посадников и сделался (правда, на короткое время) единовластным князем Руси.

Два года все было тихо – летопись вообще не фиксирует никаких событий в 978 и 979 гг. Но вот настал 980 г. Беглый новгородский князь возвратился на Русь, и возвратился, естественно, не один, а с наемной военной силой. «Приде Володимер с варяги Новугороду», – писал летописец, и здесь надо отметить, что в рассказах о временах Владимира и Ярослава толкование термина «варяг» может быть куда более четким, чем в рассказе о Рюрике – это скандинавский воин-наемник, выполняющий за плату военные поручения князя. Значение слова сблизилось с исконным норманнским «vaering».

Владимир не делал тайны из своего намерения занять киевский стол. Посадникам Ярополка он заявил: «Идете к брату моему и рцете ему: Володимер идет на тя, пристраивайся противу биться!» Обосновавшись в Новгороде, Владимир решил устроить личную жизнь и отправил сватов в Полоцк.

Полоцк стоял на Двинском торговом пути, менее известном, чем путь «из варяг в греки», но тоже важном и богатом. Правил в Полоцке князь по имени Рогволод (Регнвальд), тоже норманнского происхождения. «Бе бо Рогволод пришел из заморья», – писал летописец. Дочь его звали Рогнеда (Рагнейд, или Рагнхильд). «Хочю пояти дщерь твою собе женою», – обратился Владимир к Рогволоду устами своих посланцев.

«Хочеши ли за Владимира?» – спросил у Рогнеды полоцкий князь. Такой вопрос применительно к династическим бракам, да и вообще к практике традиционного общества выглядит весьма странным – когда знатные (да и не только знатные) родители договаривались о свадьбе детей, самих детей не спрашивали. Но в обществе древних скандинавов ситуация была иной. Женщина пользовалась определенными правами и могла, например, по собственному желанию развестись с мужем. Случаи, когда отец спрашивает у дочери, по душе ли ей предлагаемый брак, не редкость в «сагах об исландцах».

Впрочем, и русские княжеские уставы предусматривали ответственность родителей, в том случае, если выданная замуж против ее воли дочь «что учинит над собою».

«Не хочю разути [45] робичича, – заявила княжна, – но Ярополка хочю…»

Более страшного оскорбления в то время нельзя было и представить. Владимиру не просто отказали. Ему демонстративно предпочли его брата, с которым он был во вражде, и, что хуже всего, его публично назвали сыном рабыни. Поход северорусского войска (с участием скандинавов-варягов, славянских и чудских ополченцев) на Полоцк последовал незамедлительно.

Дело о свадьбе Ярополка и Рогнеды было совсем уже решено («В се же время хотяху Рогнеду вести за Ярополка»), но тут нагрянул Владимир. Он убил Рогволода и двух его сыновей, а строптивую княжну взял в жены насильно.

В изложении «Повести временных лет» история Владимира и Рогнеды изложена скупо – пришел, убил Рогволода и его сыновей, взял Рогнеду в жены. Единственное эффектное место в этой истории – язвительный ответ полоцкой княжны. Но позже, в XII столетии, уже за пределами «Повести», этот эпизод на страницах Лаврентьевской летописи оброс мрачными подробностями и превратился в яркую романтическую легенду, ключевым персонажем которой оказался уже даже не Владимир, а его дядя Добрыня.

Как известно еще по «Повести временных лет», Рогнеда родила Владимиру четырех сыновей (Изяслава, Мстислава, Ярослава и Всеволода) и двух дочерей. Между потомками Изяслава (они княжили в Полоцке) и потомками Ярослава (киевскими князьями) не раз случались войны. И под 1128 годом летописец поместил приукрашенную новыми деталями легенду о Владимире и Рогнеде с такой моралью – «и оттоле мечь взимают Рогволожи внуци противу Ярославлих внуков». В новом варианте инициатором сватовства выступал дядя Владимира Добрыня, «воевода и храбор и наряден муж» – так описал Добрыню летописец. Мотив мести за унижение получил дальнейшее развитие. Когда Полоцк был взят, Добрыня «повеле Владимиру быти с нею (Рогнедой. – М.С .) пред отцом ея и матерью», а когда Рогнеда сделалась женой Владимира, ей переменили имя на Гориславу…

Но вернемся к истории распри Святославичей. Разорив Полоцк, новгородская рать повернула на Киев.

Ярополк не рискнул выйти на битву с Владимиром и «затворился» в городе, а младший Святославич окопался (это, пожалуй, наиболее точный перевод древнерусского «обрывся») между Дорогожичем и Капичем, где, по замечанию летописца, «есть ров и до сего дне». Брать приступом могучий Киев Владимир не хотел (очевидно, опасался возможных больших потерь) и решил действовать хитростью. Он склонял к измене Блуда, воеводу князя Ярополка:

– Поприяй ми, аще убью брата своего, имети тя хочю во отца место, и многу честь возьмешь от мене! («Помоги мне убить брата, хочу, чтобы ты стал мне как отец, и многую честь от меня возьмешь!»)

Уговаривая Блуда, Владимир упирал на отсутствие его, Владимира, вины в начале войны – «Не аз бо почал братию бити!» – и оправдывал свои действия как оборонительные. Блуд оказался податлив на лесть и стал изыскивать способ предать Ярополка в руки Владимира.

Но сделать это было сложно, так как Ярополк пользовался в киевской общине безоговорочной поддержкой, киевляне не стали бы ничего предпринимать против своего князя. Тогда Блуд заявил Ярополку прямо противоположное: киевляне сносятся с Владимиром и просят его подступить к городу, а они, мол, выдадут Ярополка. Надо бежать. И князь, послушав совета изменника, побежал – в город Родень в устье реки Рось.

«Горше бесов такие, как Блуд!» – назидательно заметил в этом рассказе составитель «Повести временных лет»…

Владимир занял Киев и осадил Ярополка в Родне. Больших запасов у осажденных не имелось, начался голод. По словам летописца, после этой осады появилась поговорка «Беда, аки в Родне». Блуд, указывая на многочисленность врага и невозможность сопротивления, уговаривал Ярополка вступить в переговоры с братом. «Пойди к своему брату и скажи ему: «Что мне ни дашь, то я приму!» Князь согласился. Между тем к Владимиру Блуд тайком послал гонца с уведомлением – «Приведу к тебе Ярополка, готовься убить его!»

Владимир с дружиной расположился в тереме Святослава, туда-то и отправился Ярополк на переговоры. Некий Варяжко, по-видимому, дружинник Ярополка, пытался предупредить князя – «Не ходи, княже, убьют тя, побегни в Печенеги, и приведеши вои…» Ярополк предупреждению не внял.

Летописный рассказ о гибели Ярополка насыщен символическими деталями. Таких деталей много и в других сообщениях «Повести временных лет», особенно в тех, которые повествуют о столкновениях христиан и язычников. Летописец мог и не догадываться о значении этих деталей, но он зафиксировал их и дал нам возможность изучать по его обмолвкам и отрывочным упоминаниям духовные ценности человека Древней Руси.

Ярополк был убит в дверях – пограничной зоне между домом и окружающим пространством. Убили его два варяга, подняв мечами под пазухи. Возможно, в этом способе убийства для древнего человека заключался какой-то ритуальный смысл, во всяком случае, князь принял смерть от самого почетного оружия – меча.

Дружинники Ярополка, сопровождавшие князя, ничем не смогли ему помочь – Блуд сразу же закрыл двери за вошедшим в терем Ярополком. Варяжко тоже там был, узнав о смерти своего князя, он тотчас же бросился бежать – прямиком к печенегам. Впоследствии, сражаясь во главе степняков против Киева, он причинил Владимиру немало беспокойства. Это, пожалуй, первый и один из наиболее характерных случаев сотрудничества русских военачальников со степняками, позднее, уже в эпоху половцев, такое сотрудничество в ущерб князю-соседу на юге Руси станет если не нормой, то, во всяком случае, нередким явлением.

У Ярополка была очень красивая жена-гречанка. Некогда она была монахиней одного из византийских монастырей, разоренных Святославом. Грозный князь-воин привез красивую пленницу на Русь и отдал в жены своему сыну «красоты ради лица ея». Владимир, одолев брата, гречанку «залежал» – именно такой термин употреблен в «Повести временных лет» для обозначения действий победителя. «Прелюбодеи бысть убо, – замечает летописец, – тем бо и отец его не любяше…» Вскоре у гречанки родился сын Святополк (будущий Святополк Окаянный, главный отрицательный герой нашей Начальной летописи). Летописец не был вполне уверен в том, кто отец ребенка, и написал дословно следующее: «Бе бо от двою отцю, от Ярополка и от Володимера».

Из летописных описаний действий Владимира рисуется отвратительный, на первый взгляд, персонаж – насильник, братоубийца, льстец и лжец. Но здесь необходимо помнить об одном обстоятельстве.

Человек архаического общества жил в ином мире, нежели мы сейчас, и действовал в рамках совершенно иной морали. И зачастую то, что кажется нам диким, для древнего человека было нормой.

По древнему обычаю победитель получал все, чем владел побежденный, и в том числе – жену. Иногда это даже оговаривалось противоборствующими сторонами заранее – например, перед началом поединка. «Повесть временных лет» сохранила яркое описание такого соглашения.

Сын Владимира князь Мстислав в 1022 г. вел войну с касогами, предками черкесов. Против него выступил с войском касожский князь Редедя. Когда полки выстроились друг против друга и изготовились к сражению, Редедя предложил Мстиславу решить дело поединком: «Чего ради губить дружину? Сойдемся сами бороться! Если ты одолеешь, возьмешь именье мое, и жену мою, и детей моих, и землю мою, если я одолею, то возьму все твое!» Мстислав победил в борьбе Редедю и, в соответствии с уговором, взял жену и детей противника, а на касогов возложил дань.

Хорошо известен был в древних обществах и обычай жениться на вдове погибшего брата или даже друга. Это практиковалось и на Руси, и в Скандинавии. Иногда такой брак заключался по предварительному соглашению братьев или друзей.

Другой широко распространенный архаический обычай касался передачи власти. Вождь, убивший другого вождя, занимал его место и должен был выполнять его обязанности по военной защите общества. Вспомним, например, историю про Олега, Аскольда и Дира.

Так что Владимир действовал вполне в традициях времени. Такие же войны происходили несколько ранее в Скандинавии – между сыновьями Харальда Прекрасноволосого.

Интересна последующая история тех варягов, которых Владимир привел с севера. Наемники потребовали передачи города (Киева) в свое владение – «Се град наш, и мы прияхом е, да хочем имати окуп на них по две гривне с человека». Это заявление перекликается с уставом Олега о выплатах варягам «мира деля» и с рассказами исландских саг о приключениях скандинавских наемников на службе русских князей – удачливый варяг Эймунд получил в лен от Ярослава Владимировича город Полоцк с округой. Вообще скандинавам среди русских князей были хорошо известны именно Ярослав (Ярицлейв) и Владимир (Вальдимар). Оба князя нередко обращались к норманнам за военной помощью в ходе усобиц, происходивших на Руси.

Владимир варягам откупа с города не дал. Он отказал наемникам под благовидным предлогом – просил подождать, пока «сберут куны». Варяги сочли себя обманутыми и стали проситься в Византию. В итоге Владимир наиболее надежным «мужам» раздал не названные поименно «города», а остальных действительно отправил в Константинополь, послав вперед варягов-послов со следующими словами: «Царю, се идуть к тебе Варязи, не моги их держати во граде, оли то створять ти зло, яко и сде, но расточи я разно, а семо не пущаи ни единого».

Итак, в 980 г. краткое правление Ярополка печально кончилось. Владимир, незаконный сын Святослава, утвердил свое единовластие на Руси.

* * *

Владимир стал единовластным правителем Руси в 980 г. и правил затем тридцать пять лет. Все это время можно условно поделить на две части – до крещения Руси в 988 г. и после него. И летописец фактически вывел на страницах «Повести» двух разных Владимиров – Владимира-язычника и Владимира-христианина.

Первый Владимир должен был служить для читателя «Повести» живым воплощением ужасов языческого времени. Он подвержен едва ли не всем известным порочным страстям, главная из которых – женолюбие.

...

«И бе Владимер побежен похотью женьскою, и беша ему водимыя (незаконные жены. – М.С .)… а наложниц бе у него 300 в Вышегороде, а 300 в Болгарех, а 200 на Берестове… и бе несыт блуда, приводя к собе мужьски жены и девице, растьля я, бе бо женолюбец, яко же и Соломан (царь Соломон. – М.С .)…»

В этой характеристике Владимира с русским летописцем согласен немецкий хронист Титмар Мерзебургский, писавший в начале XI века. По замечанию Титмара, Владимир «был великим и жестоким распутником». Но к хронике Титмара мы вернемся чуть позже, когда пойдет речь о внешней политике Владимира-христианина.

Пока посмотрим, с чего начал Владимир, утвердившись в Киеве.

Пожалуй, немного найдется летописных рассказов, вызвавших к жизни такие дискуссии и такое количество научной, околонаучной и лженаучной литературы, как знаменитый рассказ о «языческой реформе», который в «Повести временных лет» помещен сразу за констатацией установления единовластия нового князя.

...

«И нача княжити Володимер в Киеве един, и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь, и жряху им, наричающе я богы, и привожаху сыны своя и дщери, и жряху бесом, и оскверняху землю теребами своими…»

Это очень краткое сообщение, суть которого вроде бы предельно проста – на холме в Киеве, вне теремного двора Владимир установил идолы богов – Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши, и этим идолам приносились человеческие жертвы. Но именно это сообщение является одним из главных наших источников для изучения дохристианских верований Руси.

Зачем вдруг Владимиру понадобилась установка идолов (разве раньше их не было в Киеве? Кому же приносили жертвы киевляне)? Зачем на этом событии заострил внимание христианский летописец? Можно ли из этого рассказа узнать что-нибудь конкретное о славянских богах, кроме их имен?

На первый вопрос традиционно отвечают так – Владимир попытался объединить Русь путем установки в Киеве божеств подвластных племен, создания единого для всей Руси пантеона богов во главе с Перуном. Действия Владимира трактовали как своеобразную «языческую реформу». Логическим продолжением этой киевской «реформы» выглядит событие, описанное в этом же рассказе несколькими строчками ниже:

...

«Володимер же посади Добрыню, уя [46] своего, в Новегороде, и пришед Добрыня Ноугороду, и постави кумира над рекою Волховом, и жряху ему люди Ноугородьстии…»

Из рассказа о крещении Руси ясно, что «кумир», которого воздвиг Добрыня в Новгороде над Волховом, изображал все того же Перуна – центральное божество киевского пантеона. Значит, можно говорить об установлении по всей Руси одного и того же культа. Если прежде, во времена Олега, северная Русь отправлялась на юг и подчиняла его, то теперь все переменилось. Южная Русь отныне будет диктовать условия общерусского культурного единства. В христианское время это станет особенно очевидным.

Итак, в Киеве было воздвигнуто новое языческое святилище – капище. Если есть капище, казалось бы, должен быть и жрец – человек, занимающийся вопросами культа. Но известен ли нам такой персонаж на Руси?

О волхвах и кудесниках, которые иногда появляются на страницах летописи, у нас обязательно будет разговор чуть ниже. Это колдуны и предсказатели, но не отправители культа. Приходится признать, что о каком-то особом жреческом сословии на Руси нам не известно ничего.

У западных славян жречество существовало. Жрецы обслуживали почитаемые храмы в Ретре и Арконе, и вся их жизнь была связана со святилищами – ничем другим они не занимались. На содержание капища в Арконе, по свидетельству Саксона Грамматика, собирались огромные пожертвования с окрестных племен, так что жречество не бедствовало.

В Скандинавии особой жреческой прослойки не было. Предводители родов, главы семей лично занимались вопросами культа. Единственный персонаж скандинавского (а точнее, исландского) общества эпохи викингов, которого можно связать с отправлением языческих культов – это годи.

Годи содержал капище, в котором совершали жертвоприношения жители годорда – округи, включавшей несколько хуторов, расположенных невдалеке друг от друга. Годи был таким же бондом, как и его соседи – он владел хозяйством, которое обеспечивало его самого и его семейство. Превосходство годи над окрестными бондами заключалось либо в знатности и авторитете его рода, либо в том, что он поселился на этой земле раньше, и всякий вновь прибывший волей-неволей вынужден был становиться его клиентом. Годи мог решать тяжбы между бондами своего годорда, обязан был помогать им в трудных ситуациях и защищать их от притеснений соседей. В свою очередь, бонды обязывались сопровождать своего годи на тинг, и в случае конфликта годи с другим хевдингом его ранга биться на стороне своего патрона. В Исландии понятия «хевдинг» и «годи» в большинстве случаев совпадали.

Если годи не справлялся со своими обязанностями, бонд мог выйти из его годорда и перейти к соседнему годи. Годорд также можно было купить или просто отнять, и многие хевдинги этим занимались. Введение церковной десятины привело к тому, что должность годи стала доходной, и из-за годордов начались настоящие войны, в конце концов погубившие независимость Исландии…

Возможно, и на Руси были какие-то особые люди, следившие за святилищами, однако нам о них ничего конкретного не известно. По-видимому, у нас, как и в Скандинавии, делами культа занимался в первую очередь сакральный и военный лидер городской общины – князь.

На второй вопрос – зачем христианский летописец, редактор «Повести временных лет» заострил внимание на рассказе об установке «кумиров», ответ значительно более прост.

Мы уже говорили о двух Владимирах на страницах нашей летописи. Летописец стремился максимально «опорочить» языческие времена и рисовал перед читателями многочисленные ужасы дикой и свирепой дохристианской эпохи. Тут и восемьсот наложниц Владимира, и жертвоприношение варягов-христиан, о котором мы еще будем говорить, и мрачные обряды древлян и других славянских племен, похищающих у воды девиц и сжигающих покойников…

Рассказ о «кумирах» в Киеве – это собирательный образ языческого времени. Капище Владимира, в котором стоит во главе всех богов Перун с серебряной головой и золотыми усами – это самый яркий образ языческой Руси.
Сложнее всего ответить на третий вопрос – что можно из этого рассказа узнать о славянских богах?

* * *

Дело в том, что, кроме имен богов, этот рассказ не может дать нам ничего.

Каждого бога из пантеона Владимира ученые долго изучали, и сейчас мы можем сказать, что, несмотря на всю фрагментарность сведений, кое-что о славянских богах нам все же известно.

Для изучения мира славянских богов исследователям пришлось обратиться ко всем известным древнерусским книгам – житиям святых, церковным поучениям и многим-многим другим. Пришлось обратиться к материалам этнографии: народным обрядам, поверьям, магическим песням, заговорам, поговоркам.

Выстроилась следующая картина.

Центральным, наиболее непротиворечивым и хорошо известным по источникам богом славянского пантеона является повелитель грома и молнии Перун.

Как Перун выглядел – можно сказать лишь на основании рассказа летописца о капище в Киеве. Всего в нескольких словах описал киевский летописец идол Перуна, однако ухватил самую характерную деталь его облика – усы.

Вот тут-то и становится ясным, почему носили длинные усы древнерусские князья X–XI вв. Язычники подражали Перуну – ведь именно Перун был богом-покровителем русской дружины. Именем Перуна воины Святослава клялись при заключении договора с Византией: «Кляшася оружьем своим, и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом…» Князья христианского времени носили усы по традиции – так было заведено их отцами и дедами, а традиция для древнего человека была во многих вопросах важнее религии.

Сразу обратим внимание, что в клятвах дружинников рядом с именем Перуна стоит имя Велеса, бога-покровителя торговли и богатства. Торговля – второе главное занятие русов. Но о Велесе у нас будет отдельный разговор, пока возвращаемся к Перуну.

Перун связан с громом и молнией, это так называемый бог-громовник. Молния – его символ и его оружие. В некоторых славянских языках слово «перун» и означает молнию. У славянских народов в XIX веке существовало проклятие: «Чтоб тебя Перун убил!»

Гроза – одно из самых ярких, поражающих воображение явлений природы. Боги-громовники в том или ином виде есть почти у всех народов, и все они имеют общие черты. Греческий Зевс, индийский Индра, скандинавский Тор, древнегерманский Донар, балтский Перкунас – все это родственники нашего Перуна. О многих богах этого ряда известно намного больше, поэтому некоторые их черты (те, которые у всех богов повторяются) можно переносить, или, как говорят ученые, экстраполировать на верховное божество славян.

Культ Перуна очень древний. О почитании славянами бога-громовника писал еще в VI веке Прокопий Кесарийский:

...

«Ибо они считают, что один из богов – создатель молнии – именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных».

С большинством высших богов в сознании древнего человека связывалось какое-то животное. Культ животных – очень древний, он уходит корнями во времена тотемизма, когда животные считались предками тех или иных родов или племен.

Животное Перуна – это бык, а точнее – тур, вымершее (а точнее, истребленное человеком) европейское копытное. Последний тур погиб в XVII в. в Польше.

Тот факт, что тур был животным Перуна и в этом качестве почитался русскими дружинниками, красноречиво подтверждает археология. Нам уже хорошо известен самый знаменитый дружинный курган Руси – черниговская Черная Могила. В этом кургане были найдены обрядовые кубки-ритоны, сделанные из рогов тура. Рога были окованы золоченым латунным листом со сложным чеканным орнаментом.

Ближайший к Перуну в географическом и культурно-историческом плане бог – это скандинавский Тор.

Тор – один из наиболее цельных и непротиворечивых образов скандинавской мифологии. Он грубоват, прост в общении, смел, решителен и физически очень силен. У него рыжая борода, он ездит на колеснице, запряженной двумя козлами. Как и все остальные боги-громовники, он – главная ударная сила светлых богов в борьбе с темными силами первобытного Хаоса. Воплощением этих сил в скандинавской мифологии были уродливые великаны, зловещий волк Фенрир, великанша Хель – она владеет душами мертвых, не попавших к Одину в Вальгаллу, и некоторые другие злые герои. С ними-то и сражался Тор.

Волшебное оружие Тора – молот Мьолльнир (обратим внимание на созвучие этого имени со словом «молния»!). Этот молот имеет только один небольшой недостаток – короткую рукоять (она получилась короткой потому, что карликам, делавшим молот, мешал вредный бог Локи). Этот молот Тор использовал как оружие дальнего боя – он без промаха метал его в супостатов, поразив цель, молот сам возвращался в руку хозяина.

Перун, как и скандинавский Тор, сражался против сил Хаоса, защищая род людской. Мы очень мало знаем о враждебных существах славянской мифологии, более известны противники Тора – уродливые великаны, от которых он защищал Асгард. Как и у других богов-громовников (Тора, Зевса, Индры и т. п.), для борьбы с врагами у Перуна было волшебное оружие – топор. Обычай носить в качестве амулетов-оберегов миниатюрные атрибуты богов-защитников известен как в Древней Руси, так и в Скандинавии. У скандинавских племен популярны были так называемые «молоточки Тора» – железные, бронзовые или серебряные изображения молота Мьолльнира, которым Тор убивал великанов. На Руси тоже существовали привески-символы Перуна в виде топориков, украшенных маленькими кружками – символами Солнца. Интересно, что эти привески получили популярность уже в христианское время и носили их не взрослые воины, а мальчики и юноши.

Мифологические сюжеты по всему миру складывались схожим образом. Пара «бог-громовник – змееподобное чудовище» известна у очень многих народов. Например, Тор сражается с Мировым змеем Ёрмунгандом, который живет на дне океана. Когда настанет время последней битвы, в которой падут почти все боги (это светопреставление у скандинавов так и называлось – «Рагнарек», т. е. «Гибель богов»), Тор сразит Змея, но и сам погибнет, отравленный его ядом. Образ Святого Георгия, поражающего дракона, – тоже из этого ряда змееборцев.

Змееподобным противником Перуна был Велес. Положение этого бога в мифологии славян очень сложно. Он представлялся в виде змея, сражался со светлым богом-защитником. Но в то же время Велес – покровитель богатства, торговли, его именем клянутся русские дружинники при заключении мира с Византией.

Сохранившихся изображений Велеса нет. Но известно, что они были.

Идол Велеса отразился в житийной литературе средневековой Руси. Все сообщения об этом идоле связаны с городом Ростовом, который, как мы помним, находился в глубине владений финнов-мери. В эпоху христианизации Руси с Велесом боролись ростовские святые – Леонтий и Авраамий.

Традиция помещать идол Велеса именно в Ростов сохранялась в русской средневековой литературе очень долгое время. Любопытную ошибку сделал в своем хронографе работавший в XVII столетии русский книжник – астраханский архиепископ Пахомий. Переписывая уже известное нам «Сказание о Словене и Русе», он писал:

«И, прочитав, повесили ее (грамоту Александра Македонского. – М.С .) по правую сторону идола Велеса во граде Ростове…»

Но «Сказание»-то новгородское, и никакого «града Ростова» в оригинале этой легенды нет! Значит, Пахомию были хорошо известны ростовские жития, и идол Велеса, в его представлении, мог стоять только в Ростове.

Но и в Новгороде, как и по всей северной Руси, Велес был хорошо известен. Создается впечатление, что южнорусский культ Перуна оказался новгородцам если и не враждебен, то, во всяком случае, чужд. Летописец специально оговаривает установку идола Перуна в Новгороде дядей Владимира Добрыней, а позже, когда настанет эра крещения Руси, жители Новгорода без больших сожалений (не будем, однако, забывать, что мы знаем об этом из христианской летописи!) расстанутся с Перуном.

В киевском пантеоне Владимира Велес отсутствовал (правда, есть более позднее упоминание, что он стоял у берега, вблизи торговых причалов), но зато там немало других таинственных богов, о которых надо обязательно сказать хоть несколько слов.

* * *

Так уж получилось, что мы знаем верования древних славян в основном по сочинениям тех, кто с этими верованиями боролся.

Пожалуй, есть только один памятник древнерусской литературы, в котором боги языческого времени упоминаются в нейтральном контексте, не воспринимаются как нечто враждебное и вредное. Этот памятник – «Слово о полку Игореве».

«Слово», написанное в конце XII века, настолько необычно по своему языку, стилю и идеологии, что некоторые ученые считали его подделкой, сочиненной в XVIII столетии. Сложность была в том, что «Слово о полку Игореве» было известно в одном списке, и список этот погиб в московском пожаре 1812 г. Однако последние исследования, основанные в первую очередь на анализе языка «Слова», показывают, что перед нами все-таки подлинная древнерусская воинская повесть, следы знакомства с которой встречаются в некоторых других памятниках русской литературы XV–XVI вв.

Так вот, в «Слове о полку Игореве» встречаются упоминания богов восточнославянского пантеона, и не только известных нам по летописи, но и совсем непонятных персонажей, таких как Див, Карна, Жля, Дева-Обида и многих других. Толковать эти образы «Слова» чрезвычайно трудно, потому что некоторые из них могли появиться в тексте в результате ошибок первых издателей «Слова», не понявших некоторых мест в рукописи.

Некоторые боги упоминаются в поучениях против язычников в церковных наставлениях для священников. Все эти известия нужно тщательно сопоставлять между собой, и только тогда образы богов начнут проступать перед нами. Но все равно эти образы окажутся весьма туманными и нечеткими.

Самый понятный и достоверный бог славян нам уже известен, и это Перун.

Далее, после Перуна, в списке богов киевского пантеона следуют Хорс и Дажьбог (или Даждьбог по другим источникам). Из летописного рассказа мы ничего не можем узнать про этих богов. Из других источников можно установить, что оба этих бога связаны с Солнцем. В «Памяти и Похвале князю Владимиру» уже известный нам монах Иаков, описывая низвержение идолов в Киеве, пишет: «…паче же и бесы, Перуна и Хорса…» Остальных языческих богов Иаков не упоминает. Получается, что Хорс, в обоих случаях – и в летописи, и у Иакова упомянутый вторым после Перуна, был весьма важен для славян-язычников. Из краткого упоминания Хорса в «Слове о полку Игореве» можно заключить, что это божество связывалось с движением Солнца по небу. С главным небесным светилом был связан и культ Даждьбога.

Солнце играло в жизни земледельческих народов огромную роль – весь их традиционный календарь был связан именно с движением Солнца, с его положением на небе. Мы уже коснулись традиционного календаря в главе о славянах, а теперь обратим внимание на животное, связанное с культом Солнца. Таким животным у очень многих народов считался конь.

Именно с помощью волшебных коней движется по небу Солнце – вспомним колесницу греческого бога Гелиоса. О почитании коня славянами известно не так уж много. Проще обстоит дело с соседями славян – скандинавами и финнами.

У финских народов широкое распространение получили привески-амулеты в виде миниатюрных коньков. Женщины подвешивали таких коньков к поясам. К таким привескам нередко подвешивались на цепочках маленькие плоские пластинки в форме утиных лапок. На Руси такие украшения известны во всех областях, где славяне тесно общались с финнами.

Но есть и собственно славянский, так называемый «смоленский» конек. Эти коньки встречаются по всей огромной области расселения славян-кривичей – по землям нынешних Смоленской, Калужской, Тверской областей, на Верхней Волге, есть находки таких коньков и за пределами кривического ареала – в Новгороде и даже в Старой Ладоге. Эти амулеты вошли в употребление в XI веке.

Конь также мыслился как существо-посредник между мирами – верхним миром богов и нижним миром чудовищ, миром живых и миром мертвых. Именно в этом качестве он помещается, например, в захоронения. На Руси известны такие погребения с конями – это дружинные курганы и камерные захоронения. А у некоторых финских народов получили распространение любопытные амулеты, на которых изображены все три мира древнего человека сразу. Ученые называют эти привески «всадница на змее»: женская богиня светлого, верхнего мира едет на коне, под копытами которого простирается змея.

Почитание коня у скандинавов хорошо известно по сагам и мифам Эдды. Один, верховный бог норманнов, ездил на восьминогом коне Слейпнире. Конь, по-видимому, связывался с культом Фрейра, бога плодородия и богатства. В «сагах об исландцах» можно увидеть четкие следы древнего культа коня:

...

«Изо всего богатства Храфнкель особенно дорожил своим конем гнедой масти, которого он назвал Конем Фрейра. Половину этого коня он отдал Фрейру, своему другу. Храфнкель так любил этого коня, что дал обет покарать смертью всякого, кто на него сядет».

Конь приносился в жертву богам на Йоль, праздник середины зимы, праздник поворота Солнца. Мясо жертвенного коня было главным блюдом на пиру. Не случайно именно употребление в пищу конины вызывало резкое неприятие первых христиан Скандинавии. А в Исландии запрет на употребление конины был введен сразу же после принятия христианства.

После Даждьбога в списке богов из «Повести временных лет» упомянут Стрибог. Об этом божестве вообще почти ничего не известно. В «Слове о полку Игореве» ветры названы «Стрибожьими внуками», так что есть основания думать, что Стрибог – это бог ветров. Ничего более внятного про Стрибога сказать нельзя.

Следующий обитатель киевского капища, Симаргл, не славянского происхождения. Это божество имеет ближайшую аналогию в мифологии иранцев. С нашим Симарглом можно сопоставить двух иранских мифологических персонажей – гигантскую волшебную птицу Симург или Сэнмурва – это крылатый пес, обитающий на Мировом древе. Как иранский Сэнмурв (или Симург?) оказался в киевском пантеоне – вопрос, до сих пор не имеющий удовлетворительного объяснения. Появление его можно объяснить контактами Руси с ираноязычными северокавказскими аланами, а может быть, летописец просто записал в свой рассказ все имена мифических персонажей, которые были ему известны. Попал в список и крылатый Симург, который иногда встречается в русской орнаментике XII века – например, на больших створчатых браслетах.

Последний названный летописцем персонаж киевского пантеона – это Мокошь, женское божество, связанное, судя по данным этнографии, с женским рукоделием и, в первую очередь, с прядением и ткачеством. Мокошь – единственное женское божество славян, известно нам под своим древним именем в древних источниках, а не восстановленное на основе этнографических наблюдений.

Богиня-женщина появилась в сознании человека разумного сразу же, как только он попытался осознать свое место в мире. Уже в верхнем палеолите известны изображения женского божества, связанного, в первую очередь, с плодородием и деторождением. Эти знаменитые «палеолитические Венеры» известны по всей Европе. Эта богиня, Великая Мать древнего человека, изображалась беременной, с пышной грудью и широкими бедрами.

В дальнейшем, по мере усложнения быта и общества, культ женского божества стал разветвляться, при этом черты этих новых богинь нередко пересекались, а в некоторых случаях все они считались различными воплощениями одного и того же персонажа. Самый сложный в этом плане мифологический образ – это индийская Деви, супруга бога Шивы. Она имела несколько совершенно разных ипостасей – это и верная супруга Парвати, и грозная Дурга, поражающая демонов, и зловещая богиня смерти Кали…

Из всего многообразия женских божеств наиболее универсальны три: богиня плодородия, богиня женского рукоделия (прядения и ткачества) и злая богиня смерти, хозяйка зимы. Применительно к восточным славянам нам известна только Мокошь, остальные женские мифологические персонажи смутно прослеживаются по поздним данным. Например, именно наблюдения этнографов позволили сделать вывод о существовании у славянских народов богини зимы и смерти Мораны, или Марены. Воплощением этой богини служило широко известное масленичное чучело, которое торжественно сжигалось в день встречи весны.

Мокошь, по-видимому, связывалась с женскими ремеслами и, прежде всего, с прядением. Процесс получения тонкой и ровной нити из бесформенной волокнистой массы воспринимался древними как священнодействие. Кто, как не добрая богиня, учил когда-то первую в мире пряху? Все женщины-рукодельницы, создавая из волокна нить, а из нитей – ткань, повторяли действия этой богини.

Сам образ нити и прядения известен в мифах народов всего мира. С нитью прочно ассоциировалась сама жизнь человека. Тут и знаменитая нить Ариадны, и скандинавские норны – низшие богини, которые сидят у волшебного источника Урд и прядут нити судьбы, и греческие богини судьбы Мойры, перерезающие нити жизни смертных…

* * *

Помимо богов, входящих в киевский пантеон, описанный на страницах «Повести временных лет», нам известны и некоторые другие герои славянской мифологии. По антиязыческим сочинениям XII–XVI вв. мелькают различные обмолвки, случайные упоминания, которые, если их изучать в сравнении с материалами этнографии и археологии, могут, при всей своей отрывочности, кое-что нам дать.

Так, за отдельными сентенциями источников может прятаться древний культ огня. Есть свидетельство, что древнерусские крестьяне почитали огонь и звали его Сварожичем, т. е. сыном некоего Сварога. Сыном Сварога, по другим свидетельствам, считался также Даждьбог, одно из солнечных божеств.

Кто же такой Сварог? Очевидно, речь идет об очень древнем божестве огня.

Древний человек обожествлял огонь с тех пор, как с ним познакомился. Огонь давал возможность противостоять холоду и диким зверям, давал возможность готовить пищу. Связка «огонь – жизнь» очень прочно закрепилась в человеческом сознании.

Во всех традиционных культурах огонь – обязательный участник ритуалов, жертвоприношений, гаданий. На праздниках годового цикла священный огонь возжигался особым образом – например, с применением трения, при этом произносились магические заклинания. Огонь был священным средством магического очищения, например, у монголов для такого очищения необходимо было пройти между двумя кострами.

Вот с этим жертвенным, очистительным огнем и был связан Сварог. В имени этого бога, как и в имени бога Солнца Хорса прослушиваются иранские корни. Речь, таким образом, идет об очень древних мифологических образах, восходящих к тем мифам, которые были общими у всех индоевропейцев.

Могучие боги Перун, Велес, Даждьбог – это вершина мира славянской мифологии. Это лишь самые сильные, самые почитаемые из необъятного множества духов, населявших мир древнего человека.

И если боги (по крайней мере, под своими древними именами) исчезли, то мир низших духов в трансформированном виде дожил до наших дней.

Лешие, водяные, русалки, банники, полевики, кикиморы, домовые – все эти персонажи «народной демонологии» уходят своими корнями в мир духов, окружавший древнего славянина. Духи эти могли как вредить, так и помогать, главное – знать правила отношений с ними. Многих из них нельзя было называть по имени, некоторых задабривали подношениями, со всеми были связаны заклинания, призванные либо отвратить духа, либо, наоборот, призвать его на помощь.

О почитании славянами духов природы Прокопий Кесарийский писал:

...

«Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые другие божества, и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания…»

Представление о священных местах присуще очень многим народам. Не исключение и ближайшие наши соседи – скандинавы и финны со своими священными рощами и камнями-сейдами, которым приписывались мистические свойства. Один из самых интересных и ярких примеров такого «священного места» описан в «Саге о людях с Песчаного берега». Торольв Бородач с Мостра, один из первопоселенцев Исландии, поставил свой хутор вблизи горы, которую он почитал священной. Так ее и называли – Святая гора. В саге написано, что Торольв настолько чтил это место, что никто не смел глядеть на Святую гору немытым…

Как правило, почитание священного места связывалось с каким-то знаком богов, который был там явлен. На таких священных местах ставили капища, устраивали там жертвоприношения. Позже, в христианское время, на этих же местах стали возникать церкви.

Вот (в основных чертах) и все, что нам известно о мире древнеславянских верований. Рассуждая о языческих временах, важно понимать, что все наши знания – результат сложнейшей исследовательской работы. Не мистические откровения древних жрецов, бежавших от князя Владимира на Тибет, а тщательное изучение письменности, археологии и этнографии – вот что приближает ученых к разгадке тайн славянских богов.

На мистических откровениях остановимся чуть подробнее.

* * *

Тот факт, что о славянском язычестве очень мало известно, всегда очень огорчал многих любителей древнерусской истории, которым хотелось видеть у древних славян могучую и стройную систему верований, такую же, как, например, у скандинавов или индийцев. Этим издавна пользовались нечистые на руку фальсификаторы, которые изготавливали «сенсационные», якобы древние «памятники» дохристианской культуры.

Как же распознается поддельность таких изделий? Прежде всего ученые тщательно изучают обстоятельства появления «загадочного» текста. Сразу настораживает невозможность посмотреть оригинал «древнего откровения» – он или пропал, или сгорел, словом, стал недоступен. Но чаще всего определить подделку можно после анализа ее языка. Авторы подделок – это всегда непрофессионалы, их знаний не хватает для создания текста, полностью соответствующего лингвистическим законам древнеславянских языков – фальсификаторы просто не знают этих законов. Если для «Слова о полку Игореве» (а его оригинал тоже недоступен!) анализ языка стал доказательством подлинности, для многих «языческих» сочинений этот анализ стал подтверждением поддельности.

В первой половине XIX века прославился своими подделками коллекционер А.И. Сулакадзев. Он сочинял приписки к подлинным рукописям, пытаясь искусственно увеличить их ценность и значимость, а также придумывал «языческие» тексты. Например, известен такой фальсификат Сулакадзева: «Перуна и Велеса вещания в киевских капищах жрецам Мовеславу, Древославу и прочим».

Самой знаменитой (в печальном смысле) мистификацией, связанной с язычеством древних славян, стала «Велесова книга». Этот «древний памятник» был опубликован за границей, в эмигрантском журнале «Жар-Птица» в 1950-х гг. Публиковали (то есть, в данном случае, сочиняли) «Велесову книгу» любитель древней истории славян Ю.П. Миролюбов и бывший генерал Белой армии А.А. Куренков (писавший под псевдонимом А. Кур). Ю.П. Миролюбов примерно в это же время издал несколько сочинений, в которых связывал происхождение славян с индоарийскими народами, а славянские верования возводил к индийской ведической религии. В своих построениях, которые он ничем серьезно не доказывал, Миролюбов использовал такие «источники», как, например, сказы некоей бабушки Захарихи…

В русле других сочинений Миролюбова выдержана и «Велесова книга». Она очень путано и противоречиво рассказывает о древних переселениях славян по Великой Степи, их столкновениях с соседними народами, мельком упоминает об отношениях славянских племен с греками и римлянами. Много говорится в «таинственной» книге о славянских верованиях, упоминаются нигде более не известные имена богов. Никаких конкретных исторических дат из «Велесовой книги» установить нельзя – иначе определить подделку было бы слишком просто. Впрочем, это и так оказалось не слишком сложно – поддельность «древнего памятника» была установлена учеными-филологами на основании языка, которым написана «Велесова книга». Пытаясь создать впечатление древности языка, авторы подделки выдумывали такие формы слов, которые были невозможны ни в одном из древних славянских языков, смешивали в одних и тех же словах знаки, в действительности применявшиеся в разное время. В искусственном языке «Велесовой книги» много южнославянских и польских слов, но взяты они не из древнепольского языка, что было бы по крайней мере логично, а из языка Нового времени.

«Велесова книга» якобы была написана древнеславянским алфавитом языческого времени на небольших дощечках, связанных между собой кожаным ремнем. Самих дощечек, которые будто бы обнаружил в заброшенной помещичьей усадьбе в 1919 г. полковник Белой армии А.Ф. Изенбек, никто никогда не видел – они, по словам Миролюбова, погибли во время Второй мировой войны. Впрочем, одна дощечка была опубликована в виде не очень четкой фотографии. Древнее славянское письмо оказалось обычной, слегка измененной кириллицей…

Известно, что среди материалов А.И. Сулакадзева были и какие-то древние дощечки со славянскими письменами V столетия… Не получила ли вторую жизнь в двадцатом веке одна из мистификаций автора «Ответов новгородских жрецов»?

* * *

Мы уже знаем, что для изучения духовной культуры дохристианской Руси необходимо очень тщательно разбирать все летописные рассказы, связанные с тем или иным отражением древних верований. Даже далекий, казалось бы, от духовной культуры рассказ о гибели Ярополка от рук варягов может быть весьма информативным. Что уж говорить о рассказах, прямо повествующих о «кумирах» и жертвоприношениях!

Один из наиболее важных в этом плане летописных рассказов, позволяющих изучать и языческие нравы, и обстоятельства распространения христианской веры на Руси, помещен в «Повести временных лет» под 983 г. Это рассказ о жертвоприношении варягов.

Жертвоприношение это было связано с удачным военным походом.

Надо отметить, что князь Владимир во внешней политике был очень активен. Время Владимира – это время постоянных войн Киевской земли с соседними славянскими племенами – радимичами и вятичами. То были последние войны за подчинение славянских племен власти Киева.

Но Владимир совершал и более отдаленные походы – в 981 г. – в Польшу, в 985 г. – на волжских болгар, а в 983 г. – на прибалтийское племя ятвягов.

Поход на ятвягов был успешен. По возвращении Владимира в Киев было принято решение – принести благодарственную жертву.

* * *

Жертвоприношение – одна из первых ассоциаций, которые возникают в уме при слове «язычество». И действительно, для человека традиционного общества жертвоприношение было главным средством общения с миром высших сил.

Боги для человека языческой эпохи не были далеки и недоступны. Конечно, они были могущественны, они могли влиять на жизнь людей, нести смерть или удачу. И при этом боги во многом походили на людей – внешним обликом, поведением, характерами. Так же, как и люди, они влюблялись, ссорились, плели интриги и даже убивали друг друга. С богами можно было договариваться, и жертвоприношение как раз и представляло собою такой договор.

Жертва могла быть авансом – за какую-то помощь богов или благодарностью – за помощь уже оказанную. Оба случая очень хорошо описал Ибн Фадлан, рассказывая о торговле купцов-русов на Волге:

...

«…И как только приезжают корабли их к этой пристани, каждый из них выходит и несет с собою хлеб, мясо, лук, молоко и набид, пока не подойдет к высокой воткнутой деревяшке, у которой имеется лицо, похожее на лицо человека, а вокруг нее – маленькие изображения, а позади этих изображений стоят высокие деревяшки, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: «О, мой господин, я приехал из отдаленной страны и со мною девушек – столько-то и столько-то голов, и соболей – столько-то и столько-то шкур», пока не сообщит всего, что привез с собою из своих товаров; «и я пришел к тебе с этим даром»; потом он оставляет то, что было с ним, перед этой деревяшкой: «Вот, я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца с многочисленными динарами и дирхемами и чтобы он купил у меня, как я пожелаю, и не прекословил бы мне в том, что я скажу». Потом он уходит. И вот, если продажа его бывает для него затруднительна и пребывание его задерживается, то он опять приходит с подарком во второй и третий раз, а если все же оказывается трудным сделать то, что он хочет, то он несет к каждому изображению из числа этих маленьких изображений по подарку и просит их о ходатайстве и говорит: «Это жены нашего господина, и дочери его, и сыновья его». И он не перестает обращаться к одному изображению за другим, прося их и моля о ходатайстве и униженно кланяясь перед ними. Иногда же продажа бывает легка для него, так что он продаст. Тогда он говорит: «Господин мой уже исполнил то, что мне было нужно, и мне следует вознаградить его». И вот, он берет известное число овец или рогатого скота, и убивает их, раздает часть мяса, а оставшееся несет и бросает перед этой большой деревяшкой и маленькими, которые вокруг нее, и вешает головы рогатого скота или овец на эти деревяшки, воткнутые в землю. Когда же наступает ночь, приходят собаки и съедают все это. И говорит тот, кто это сделал: «Уже стал доволен господин мой мною и съел мой дар».

О таком же смысле жертвы у древних славян пишет Прокопий Кесарийский:

...

«Но когда смерть уже у них у ног, схвачены ли они болезнью или выступают на войну, они дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь; а избежав смерти, жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой купили себе спасение».

В христианское время эта модель отношения с высшими силами никуда из сознания древнего человека не исчезла. В главе о распре Ярославичей у нас уже упоминался поединок Мстислава Владимировича с касожским князем Редедей. Рассказ об этом поединке в летописи содержит интересную деталь:

...

«Нача изнемагати Мстислав, бе бо велик и силен Редедя. И рече Мстислав: «О, пречистая Богородице, помози ми. Аще бо одолею сему, созижду церковь во имя твое!»

После этого Мстислав победил и действительно заложил церковь Святой Богородицы в Тмутаракани.

Конкретная форма жертвы могла быть весьма разнообразна. Здесь, как и во всем остальном, был важен священный пример богов – ведь древний человек своими действиями в жизни повторял действия богов в мифах. Например, людей, приносимых в жертву богу Одину, протыкали копьем и вешали. Так скандинавы подражали самому Одину, который ради получения тайного знания повесился на ветви Мирового Древа – ясеня Иггдрасиля – и проткнул себя копьем:

Знаю, висел я

В ветвях на ветру

Девять долгих ночей,

Пронзенный копьем

Посвященный Одину,

В жертву себе же…

Адам Бременский описывает капище в Уппсале, где на ветвях священных деревьев висели десятки повешенных, принесенных в жертву богу войны и победы скандинавов…

Жертвоприношением в Скандинавии и, очевидно, на Руси руководили сами военные предводители общин или главы семей. Мы помним, что специального жреческого сословия ни на Руси, ни в скандинавских странах не существовало, точнее, об этом сословии ничего не говорят источники.

Итак, киевляне решили принести благодарственную жертву.

Решение, как и во всяком важном для общины деле, принималось коллегиально: «И реша старци и боляре: «Мечем жребий на отрока и на девицу, на него же падет, того зарежем богом».
То, что в принятии подробных важных решений участвуют заслуженные военные деятели – бояре – очевидно и объяснимо, но кто такие «старцы»? Этот термин вскоре снова появится на страницах летописи и опять в контексте принятия решений. Владимир будет советоваться со старцами и боярами по выбору веры для Руси в 987 г. И в рассказе 987 г. мы найдем существенное уточнение:

...

«Созва Владимир боляры своя и старци градьские, и рече им…»

Перед нами градские , городские старцы. Это уважаемые, авторитетные люди, осуществляющие повседневное руководство жизнью городской общины, руководящие городом вне созыва веча. В отличие от князя и бояр, старцы градские – это сугубо гражданская власть, в военные вопросы они, по-видимому, не вмешивались. Перед нами своеобразное двуединство общинной и военной власти в Киевской земле.

В Скандинавии тоже можно найти аналог наших старцев, но аналог этот не будет прямым. По исландским сагам, известны, по крайней мере, два сходных социальных персонажа – это лагман и законоговоритель.

Обязанность законоговорителя – помнить законы и возвещать их на альтинге, он мог, например, давать консультации по тяжбам. Вне альтинга законоговоритель никакой власти не имел, будучи одним из десятков хевдингов.

Более сложна фигура лагмана, известная нам по описаниям событий в Швеции. Это почтенный, всеми уважаемый бонд, фактический председатель тинга, могущий объявлять волю тинга конунгу. В Исландии XIII в., после перехода исландцев под власть норвежского короля, содержание термина было иным – лагман фактически стал наместником норвежского короля.

Итак, старцы и бояре принимают решение о жертвоприношении, а вот вопрос о конкретной форме жертвы отдается на волю богов – надо бросать жребий. По Константину Багрянородному, русы в походе на Черное море также бросали жребий о жертвоприношении на острове Хортица:

...

«На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб: приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг дуба, а другие – кусочки хлеба, мясо и что имеет каждый, как велит их обычай. Бросают они и жребий о петухах: или зарезать их, или съесть, или отпустить их живыми…»

Посмотрим, на кого упал жребий на сей раз.

В Киеве обитал некий варяг, о котором было известно, что он «пришел из Грек и держаше веру хрестьянску», т. е. он служил в Византии и там крестился, как и многие другие норманны в то время. У этого варяга был сын, прекрасный «лицем и душою», на него-то и выпал жребий. Возможно, сыграло определенную роль то, что варяг-христианин был киевской общине чужд, во всяком случае, летописец XII в. указание жребия на юношу-христианина однозначно приписал козням дьявола.

К варягу пришли посланцы киевской общины и объявили волю богов. Тот, вместо того, чтобы выдать сына добровольно и радоваться его избранию (как следовало бы поступить с точки зрения языческой морали), прочитал посланцам небольшую проповедь [47] :

«Это не боги, но дерево – сегодня есть, а завтра изгниет, ибо не едят, не пьют и не говорят, но сделаны руками из дерева. А Бог – един, ему служат греки и кланяются, он сотворил небо и землю, звезды и луну, солнце и человека и дал ему жить на земле, а эти боги что сделали? Сами сделаны! Не дам сына своего бесам!»

Это уже никуда не годилось – выполнение воли богов оказывалось под угрозой срыва, а невыполнение воли богов могло повлечь за собой их гнев. Горожане вновь явились на двор варяга, но уже большой толпой.

Варяг и его сын стояли «на сенях» (так называлось устроенное на высоких столбах крыльцо древнерусского дома) – в пограничной зоне жилища, в том месте, где удобно было защищаться от враждебных сил внешнего мира. Упрямый христианин снова отказался выдать сына, говоря: «Если действительно боги, то пошлют одного из них за моим сыном, а вы чего добиваетесь?» Тут терпение общинников лопнуло, они подрубили столбы под сенями и убили варяга и его сына.

Летописец поставил этот рассказ в свой труд как иллюстрацию мрачных нравов языческой эпохи. Позднее, уже в XII столетии, варягу и его сыну придумали имена, их сделали святыми и составили их житие.

…Дьявол, конечно, был очень доволен. Он говорил: «Здесь мне есть жилище, ибо здесь ни апостолы учили, ни пророки прорекли!» Впрочем, всего через пять лет настанет эпоха крещения Руси, и летописный враг рода человеческого скажет совсем другие слова…

* * *

Нельзя говорить о славянском язычестве и обойти вниманием носителей древнего тайного знания. Кто же такие древнерусские «волхвы» и «кудесники»?

Кудесник на страницах «Повести временных лет» появляется всего два раза – в рассказе про Олегову смерть от коня и в описании событий на Белоозере в 1071 г. Чаще встречается на страницах Начальной летописи волхв, причем встречается он, как правило, уже в христианское время – как предводитель мятежей, возникающих, например, в голодные годы.

Волхв, бесспорно, связан с миром сверхъестественных сил, однако он, вопреки распространенному мнению, не равен жрецу. Нет ни одного летописного рассказа, в котором волхв проводил бы какой-то обряд или вообще был как-то связан с языческим культом, капищами и т. п.

Волхва обычно изображают в длинных белых одеждах (с красными вышивками!), с длинными седыми волосами и бородой, в руке у него некий магический посох, на который нанесены таинственные узоры, а на верхушке посоха – козий череп. Прямой родственник этих художественных волхвов – веселый дедушка из мультфильма «Князь Владимир», который носит на посохе пчелиный улей…

Славянский волхв в художественной культуре Нового времени, как правило, стар, мудр, суров, ему доступно тайное знание, за его спиной стоят грозные тени древних богов.

Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен.

По летописи и другим источникам нам не так уж много известно о древнерусских волхвах. Ясно то, что они действительно обладали тайным знанием, недоступным обычным людям, и в том числе – способностью предсказывать будущее. Поэтому во всех летописных рассказах о волхвах XI века присутствует положительный герой-христианин – князь или воевода, который опровергает предсказания волхвов (убивая предсказателей), показывает их несостоятельность. Так, князь Глеб во время мятежа 1071 г. в Новгороде обращается к волхву, смущавшему горожан:

– Знаешь ли, что с тобою сегодня будет?

– Чудеса великие сотворю! – горделиво отвечает волхв, не подозревая, что у князя под плащом уже наготове боевой топор…

Как и во многих других сложных для изучения ситуациях нашей древней истории, здесь может помочь обращение к скандинавским данным – ведь исландцы осветили историю своей страны и Норвегии не в пример подробнее, чем наши летописцы – историю Руси того же времени. В скандинавских странах в интересное нам время хорошо известен ближайший родственник древнерусского волхва, который обычно назывался просто – колдун.

Колдун в сагах – персонаж почти всегда отрицательный. Он вредит героям, укрывает злодеев колдовским туманом, поднимает из могилы мертвецов, которые потом устраивают разные «штуки» – убивают людей, портят скот, ездят на коньке крыши и так далее. Именно за такой вызов покойника из могилы исландцы сожгли в XVII столетии своего последнего осужденного колдуна. В христианскую эпоху воинствующие сторонники старых верований нередко собирались именно вокруг колдунов, поэтому норвежские короли-миссионеры, Олав Трюггвасон и Олав Святой, системно боролись с колдунами. Впрочем, и в языческое время колдунов не любили – о Харальде Прекрасноволосом, например, было известно, что он «ненавидел колдунов».

Колдовство в Исландии нередко было семейным занятием, родители и дети все вместе устраивали колдовские обряды. Такой обряд можно было заказать за деньги – например, заплатить колдунам за наведение порчи на неприятеля. Как правило, рано или поздно проделки такого семейства выводили из терпения жителей округи и те, собравшись вместе, убивали колдунов.

Исландское и, очевидно, древнерусское колдовство («волшба») – это прямой наследник чрезвычайно древнего явления – шаманизма, уходящего корнями в глубины каменного века.

Шаманизм с теми или иными особенностями известен по всему земному шару. Шаман – это человек, обладающий особыми способностями к отношениям с миром духов. Духи могут слушаться его, открывать ему будущее или выполнять его поручения. Он может изгонять вредоносных духов из тела больного человека. У очень многих народов вера в силу шаманов благополучно дожила до наших дней. В наши дни, когда интерес к старым традициям значительно возрос, в Сибири даже существуют особые шаманские общества. А в глухих местностях Африки, Южной и Центральной Америки, где влияние современной городской цивилизации ничтожно, шаман (называться он может по-разному) и подавно сохраняет свое влияние и силу.

В своих магических практиках шаманы по всему земному шару использовали (и используют сейчас) сходные приемы и инструменты. Как правило, для установления контакта с духами шаману необходимо войти в транс. Это состояние достигается различными путями – особыми звуками, танцами, заклинаниями, иногда – применением галлюциногенных растений или грибов, а часто все это используется одновременно.

Для магической музыки, способной воздействовать на духов (и на слушателей!), необходим особый музыкальный инструмент – чаще всего это бубен или особая погремушка. Изготовление этих инструментов сопровождается специальными ритуалами и заклинаниями.

Именно экстатические ритуалы с танцами и магическими песнями роднят исландских колдунов с шаманами первобытных народов.

...

«После этого Коткель (глава семьи колдунов. – М.С .) велел соорудить большой помост для колдовства. Все они (т. е. Коткель, его жена и два сына. – М.С .) поднялись на него. Тут они запели зловредные песнопения. Это были волшебные заклинания. Сразу же после этого разразилась сильная гроза».

Так описывает «Сага о людях из Лаксдаля» погубление одного из героев с помощью злого колдовства.

Первым и главным скандинавским колдуном был, конечно, сам Один – глава и отец рода богов. В «Речах Высокого», сохранившихся в составе «Старшей Эдды», он подробно рассказывает о заклинаниях, которые ему известны:

Заклинанья я знаю —

не знает никто их,

даже конунгов жены;

помощь – такое

первому имя —

помогает в печалях,

в заботах и горестях.

Знаю второе, —

Оно врачеванию

Пользу приносит.

Знаю и третье, —

Оно защитит

В битве с врагами,

Клинки их туплю,

Их мечи и дубины

В бою бесполезны…

Древнерусские волхвы и кудесники – это прямой аналог колдунов Скандинавии. Правда, в отличие от норвежских и исландских колдунов, о конкретных магических обрядах наших кудесников почти ничего не известно. Впрочем, в том случае, когда одно такое описание встречается в тексте «Повести временных лет» (уже применительно к событиям XI века) – это описание типичного шамана, вызывающего духов и впадающего в транс:

...

«В лета си приключися некоему Новгородцю прити в Чюдь, и приде к кудеснику, хотя волхвования от него, он же по обычаю нача призывати бесы в храмину свою. Новгородцю же седящу на порозе тоя же храмины, кудесник же лежаше оцепенев, и шибе им бес…»

Потом шаман встал и сказал новгородцу, что боги не смеют прийти, потому что у того был на себе крест. Далее следует обычное христианское поучение о бесах и о вреде колдовства, в особенности – колдовства женского. Тут надо отметить, что женщина с древнейших времен мыслилась как более открытое потусторонним силам существо. У некоторых архаических народов (например, у камчатских ительменов) шаманская сила не была привилегией избранных – шаманить могли все, и лучше всего это удавалось старым женщинам.

* * *

Вот мы и увидели, как собираются по крупицам наши знания о тайнах древних богов. Настало время взглянуть на причину отрывочности наших знаний о языческой стихии. Мы попробуем узнать, как же получилось, что князь, ставивший кумиров и совершавший человеческие жертвоприношения, решил навсегда отречься от обычаев своих отцов.

Глава 7 ТАЙНА КРЕЩЕНИЯ

Что стояло за судьбоносным для Руси решением Владимира – высокая идея или политический расчет? И почему византийские историки ничего не знают о крещении Руси в 988 г.?

Рассказ о крещении Руси в «Повести временных лет» открывается обширной, красочной легендой о выборе веры князем Владимиром. В свою очередь, этот рассказ распадается на две части – в первой посланцы разных стран рисуют перед русским князем преимущества своей религии, во второй Владимир посылает своих бояр в другие страны, чтобы получить представление об их вере.

Легендарный сюжет, в котором представители различных религий прибывают ко двору правителя той или иной страны, желающей по каким-то причинам отринуть старые обычаи, в древних литературах не единичен. Ближайший пример – истории обращения хазарского кагана в иудаизм, известные нам по письму царя Иосифа и «Кембриджскому документу». Во всех случаях история принятия новой веры появляется в литературе «задним числом» и содержит убедительные обоснования преимущества той религии, которая в итоге была выбрана, в нашем случае это православие.

Посмотрим, какая же религиозная ситуация сложилась в Восточной Европе к тому моменту, когда князь Владимир принял судьбоносное для нашей страны решение.

Между западным и восточным христианством уже существовали большие различия, однако церковное общение еще продолжалось. Полный разрыв православия и католичества произойдет в 1054 г.

Православие было в то время наиболее влиятельно в Причерноморском регионе. Религия древней, высококультурной Византийской империи господствовала на Балканах – в Болгарии и Сербии. Единоверие болгар не мешало византийцам вести против них жестокие войны – как раз на рубеже X–XI вв. император Василий II Болгаробойца полностью покорит Болгарию.

Иудаистский Хазарский каганат после походов Святослава на восток полностью утратил былую мощь. Уцелевшие хазары попали под власть Хорезма и приняли ислам. Ислам господствовал и в Волжской Булгарии, на которую Владимир незадолго до «выбора веры» предпринял военный поход.
Западное христианство медленно, но неуклонно распространялось (в основном из германских земель) на север и восток. Во второй половине X в. христианскими странами станут Польша и Венгрия. Конунг Харальд сын Горма, он же Харальд Синезубый, насаждал христианство в Дании. А в самом конце столетия Олав сын Трюггви попытается крестить Норвегию. Сделать это ему не удастся, но он подготовит почву для последующей христианизации этой страны конунгом Олавом Святым.

...

Первыми у Владимира побывали мусульмане из Булгарии. В пользу своей религии они привели факты, показавшиеся Владимиру привлекательными, особенно же понравились ему идеи многоженства и мусульманского рая с гуриями: «Владимир же слушаше их, бе бо сам любя жены и блуженье многое, послушаше сладко…»

Однако другие атрибуты мусульманства – обрезание и запрет на употребление свинины не порадовали Владимира, а особенно неприятным ему показался запрет на употребление вина. Он сказал:

...

«Руси есть веселье питие, не можем бес того быти!»

Лишь на первый взгляд в этой фразе звучит оправдание пьянства (хотя летописец, возможно, именно это имел в виду). Владимира устрашила перспектива ликвидации дружинных пиров, сакральной основы общества русов. Кто знает, не привиделись ли князю в этот миг славные предки, призывающие его на пир в палаты богов?

Но вспомним, что перед нами все-таки легенда. Были ли у князя Руси реальные, прозаические основания отвергнуть предложения булгарских послов?

Не будем забывать, что принятие той или иной религии диктовалось не только личными предпочтениями правителей и не какими-то чудесами и знамениями – прежде всего, это был серьезный политический шаг. Единство веры в большинстве случаев создавало прочную основу для политического союза стран, давало возможность более слабому государству в случае внешней угрозы апеллировать к помощи сильного единоверного соседа. Вспомним пример Волжской Булгарии, принявшей ислам перед лицом постоянного давления со стороны тогда еще живого и достаточно сильного Хазарского каганата.

Применительно к исламу этот фактор политического союза единоверцев играл большую роль – ведь все мусульмане осознают себя как единую общину – умму. Но что дало бы Владимиру обращение в ислам?

Арабы на Русской равнине никакой силы не представляли – халифат ко времени Владимира развалился на отдельные государства, каждое из которых вело самостоятельную внешнюю политику. Никакой экспансии к северу от Кавказа мусульмане в это время не вели, если не считать подчинения хорезмийцами жалких остатков Хазарии. Булгария, конечно, представляла собой известную военную силу, но далеко не столь мощную. Кроме того, в торговом отношении Русь на протяжении X в. все более отклонялась от Волжского пути в сторону пути Днепровского. Политически союз с мусульманами Поволжья не дал бы ничего, а вот неприятие народа вызвал бы уж точно (см. «Руси есть веселье питие…»).

Впрочем, некоторые восточные авторы уверенно пишут о принятии Русью ислама. По-видимому, такие рассказы появились как реакция на крещение Руси. Сообщениями о принятии русским правителем ислама мусульманские писатели XI–XII веков да и более позднего времени нередко дополняли уже известный нам рассказ об острове русов.

Дело, по словам арабских писателей (ал-Марвази, Мухаммада Ауфи и некоторых других) обстояло следующим образом. Русы будто бы приняли христианство, однако новый «закон» принес им одни неприятности, поскольку они теперь не могли нападать на соседние народы (а ничем иным русы заниматься не умели и другого способа обеспечивать себя всем необходимым не знали). Желая получить право вести священную войну за веру, они стали склоняться к исламу и отправили посольство в Хорезм. Посольство русов встретило теплый прием у хорезмшаха, на Русь был направлен имам, и грозные воины стали мусульманами… Правитель русов в этих рассказах носит титул Буладмир – по-видимому, это переосмысление имени князя Владимира.

Впрочем, как мы увидим чуть дальше, реальные обстоятельства крещения Руси на Востоке были хорошо известны, и сочинения восточных авторов даже позволяют дополнить в некоторых местах нашу летопись.

Владимир отказал булгарам.

Следующими явились ко двору русского князя «немцы» – германцы-католики. Они осуждали идолопоклонство («а бози ваши древо суть!»), из конкретных требований религии назвали только пост, да и то нестрогий:

...

«пощенье по силе, аще кто пьеть или ясть, то все во славу Божию, рече учитель наш Павел…»

Владимир отказал и немцам:

...

«Рече же Володимер немцем: «Идете опять, яко отци наши сего не прияли суть».

Этот ответ Владимира вызывает некоторое недоумение. Что значит «яко отцы наши сего не прияли суть» (т. е. «отцы наши сего не приняли»)? Получается, что «отцам» уже предлагалось принять христианство в его западной версии?

Ответ на этот вопрос может дать обращение к западноевропейским источникам. Посмотрим, что на сей счет известно самим «немцам», т. е. германцам.

Среди множества германских хроник, ставленых на протяжении десятого столетия, есть памятник, известный под названием «Продолжение хроники Регинона Прюмского». В этом сочинении, которое составил в 970-х гг., некий германский епископ по имени Адальберт описал (говоря о себе в третьем лице) историю неудачной католической миссии на Русь, которая имела место в 961 г., в правление княгини Ольги.

...

«Послы Елены, королевы ругов, крестившиеся в Константинополе при императоре константинопольском Романе (имеется в виду сын Константина Багрянородного император Роман II. – М.С .), явившись к королю (германскому королю Оттону I. – М.С .) притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников… Адальберт из обители Святого Максимина, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину…»

А под следующим, 962 годом в «Продолжении хроники Регинона» записано:

...

«В этом же году Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся…»

Упоминание о неудачной поездке епископа Адальберта на Русь в 961 г. есть и в других германских памятниках, например в анналах так называемой херсфельдской традиции.

...

«К королю Оттону явились послы от народа Руси с мольбою, чтобы он прислал кого-либо из своих епископов, который открыл бы им путь истины, они уверяли, что хотят отказаться от языческих обычаев и принять христианскую веру. И он согласился на их просьбу и послал к ним епископа Адальберта правой веры. Они же, как показал впоследствии исход дела, во всем солгали…»

Итак, миссия Адальберта, о которой сами же русы и просили, не удалась. Ясно, что и западные источники многого недоговаривают, однако нам важен в первую очередь факт – попытка обращения киевлян в католичество имела место, и попытка эта была связана с именем Ольги, крестившейся незадолго до того в Константинополе. Почему же Ольга, которая в своей внешней политике ориентировалась на Византию, попыталась столь резко переменить курс?

Возможно, дело тут было в неудачных переговорах Ольги и Константина. Вспомним историю с византийскими послами, которые просили у Ольги «вои в помощь». Однако к моменту прибытия Адальберта в Киев положение могло измениться. Недаром в «Продолжении хроники Регинона» упомянут император Роман II, правивший в Константинополе с 959 по 963 г. Ольга, не сумев договориться с императором-отцом, вполне могла уладить какие-то спорные вопросы уже с его сыном. Может быть, и сам запрос на миссию Адальберта был сделан для того, чтобы оказать на Византию давление. Не пойдете на уступки – перейдем в католичество, не хотите с нами сотрудничать – мы будем сотрудничать с Римом и Германской империей (Оттон в 962 г. был провозглашен императором). Во всяком случае, уже в 960–961 гг. русский корпус принял деятельное участие в отвоевании у арабов Крита.

Вопрос о конкретных политических движениях Руси на рубеже 950–960-х гг. пока еще во многом гипотетичен и спорен, но очевидно, что «Русская земля» накануне эпохи Святослава вела сложную внешнеполитическую игру, лавировала между Римом и Константинополем. И выбор был, в конечном счете, сделан в пользу традиционного партнера – Византии, о чем и напомнил германским послам князь Владимир.

Далее к Владимиру пришли иудеи («жидове Козарьстии»). Не вполне ясно, о каких именно иудеях, да еще хазарских, здесь идет речь. Каганат, точнее, то, что от него осталось после походов Святослава, уже был исламским. Кто такие эти «иудеи хазарские» – какие-то беглые представители хазарской верхушки, не принявшие новой веры? Может быть, и так, но более вероятно, что князя посетили представители иудейской общины Киева.

То, что в Киеве такая община существовала, известно и по нашим, и по иностранным источникам.

От десятого века сохранилось интересное письмо, написанное в самой иудейской общине Киева. Сохранилось оно в собрании Каирской генизы (рукописного хранилища при синагоге). Кстати, из этой же Каирской генизы происходит и знаменитый «Кембриджский документ».

Письмо из киевской общины – рекомендательное, податель его Мар Яаков бен Р. Ханукка направлялся в путешествие «по святым общинам», собирать средства на возмещение соплеменникам, выкупившим его из разбойничьего плена. Подписи под письмом разнообразны, среди них не только собственно еврейские, но и иноязычные, возможно, тюркские имена. Так что, вероятно, беглые хазары в киевской общине тоже были.

После гибели Хазарии в мире не осталось такого государства, национальной религией которого был бы иудаизм. Это подтвердили и приходившие к Владимиру иудеи.

...

«Разгневася Бог на отци наши, и расточи ны по странам грех ради наших…»

Политической выгоды от принятия иудаизма (опять же совершенно чуждого по обрядам) не было никакой. Владимир сделал из объяснений иудеев тот вывод, что Бог их не любит, а, следовательно, и «закон» их нехорош…

Кроме того, в обоих случаях (ислам и иудаизм) принятие веры привело бы к жестким внешнеполитическим осложнениям для Руси – главным торговым и военным партнером Киева была христианская Византия.

И тут греки прислали к Владимиру некоего «философа». Если все предыдущие послы лишь не очень внятно излагали внешнюю сторону своей веры – обряды, то философ взялся за дело совершенно иначе. Начал он с того, что в сильных выражениях описал гнусные нравы тех, кто приходил к Владимиру до того. Затем философ произнес огромную речь (в Лаврентьевской летописи она занимает 9 листов!), в которой изложил основы христианского вероучения. Он рассказал ряд ветхозаветных сюжетов, кратко изложил историю Христа. Владимир в этом эпизоде легенды тоже ведет себя иначе – он не делает отповедей или язвительных замечаний, а задает вопросы по существу и получает развернутые, подробные ответы. В конце рассказа князь щедро одаряет философа и отпускает его «с честию великою».

Древнему читателю летописи уже было ясно, в какую сторону склонится Владимир.

Продолжение легенды помещено под следующим, 987 г. Владимир созвал бояр и уже знакомых нам старцев градских. Он сказал им, что все посланцы хвалили свой «закон», особо упомянул философа и христианскую концепцию спасения и вечной жизни. Бояре и старцы посоветовали Владимиру отправить делегацию во все представленные страны, дабы познакомиться с обычаем и богослужением на деле. Конечно, лучше всех боярам Владимира показалось византийское православие. «Не знали, на небе ли были или на земле. Ибо нет на земле такого вида и красоты такой!» [48]  – сказали они, побывав на богослужении в византийском храме.

Тут уже сомнения были неуместны. Владимир спросил: «Где примем крещение?»

– Где тебе любо! – отвечали бояре…

* * *

Так звучит летописный рассказ о выборе веры князем Владимиром. Но был ли в действительности выбор у князя Владимира – вот о чем размышляли исследователи на протяжении многих лет.

По-видимому, в исторической перспективе выбор был невелик.

Со времен Олега основным вектором внешней политики Руси стало направление на юг, на Византию и Болгарию Дунайскую. Экспорт христианства на Русь шел именно оттуда. Если хазарин-иудаист и мусульманин выступали по отношению к Руси чаще всего как враги, то византиец вполне мог быть и щедрым союзником, и торговым партнером. А отношения с Хазарией, несмотря на активную торговлю русов на Волге, всегда были сложными, о чем писали и сами хазары. В правление Владимира Русь воевала и с волжскими булгарами.

Словом, масштаб политических и экономических выгод от принятия христианства в его византийской версии был несоизмеримо выше, чем принятие какой-либо другой веры, включая западное христианство. Впрочем, попытка обращения к последнему, как мы знаем, все же имела место.

Но зачем вообще было Владимиру менять веру своих отцов и дедов? Почему тот, кто в идеологии традиционного общества является главным защитником традиции, стал ломать один из столпов этой традиции – веру предков?

Обращение к истории других родственных Руси государств, например Великой Моравии, скандинавских стран или Древнепольского государства, показывает однозначно – для языческих обществ, близких к границе развитых христианских стран, обращение к христианству – лишь вопрос времени.

У победы христианства есть две основные причины.

Первая – христианство, в отличие от традиционных верований, активно распространяет себя вовне. Иначе оно (так же, как и ислам) погибло бы на заре своего существования. Проповедь среди язычников, обращение неверных – важнейший подвиг для служителя христианской Церкви. Многие миссионеры не колеблясь расставались с жизнью, стремясь выполнить свой долг христианина. И постепенно, небыстро, они находили своих последователей, а число этих последователей понемногу увеличивалось. К проникновению христианства в языческий мир очень хорошо применима поговорка «Вода камень точит!»

Вторая – христианство для языческих народов Европы – это религия развитых стран, в первую очередь Византии. Это религия стран, в которых есть каменные здания, дороги, высокие ремесленные технологии. Правят этими странами могущественные императоры, облаченные в пурпурные одежды, чеканящие монету со своими изображениями. На таких правителей многим языческим вождям хотелось походить. Недаром Владимир вскоре после крещения Руси начал выпускать золотые и серебряные монеты, подражавшие византийским образцам! На этих монетах русский князь восседает со всеми характерными атрибутами власти константинопольских императоров. Крестившись, он стал сопричастным их величию.

Правитель – князь или конунг – ключевая фигура для крещения любого языческого общества. Пока новую веру не примет военный предводитель, обладающий необходимыми возможностями для насаждения христианства «сверху» – успех миссионеров будет значить не столь уж и много…

Посмотрим, как принял христианство сам Владимир.

* * *

Итак, русский князь и его бояре решили креститься. Как же разворачивались события дальше?

Рассказ о крещении Руси помещен в «Повести временных лет» под 988 г. Он огромен и в значительной своей части легендарен. Но начнем по порядку.

Через год после памятного разговора с боярами князь Владимир, который вроде бы уже вполне сочувствовал православию, собрался в военный поход на Византию, а точнее – на Херсонес, крымскую фему империи.

Мы помним, что Херсонес и вообще Крым были для Византии важным источником продовольствия. Любой удар врагов по крымской феме был для империи чувствителен, и Владимир это знал.

Русское войско осадило Херсонес. Мы помним, что штурмы крепостей для русов всегда представляли большую трудность, а осада, как правило, затягивалась надолго, даже если осаждали небольшой славянский город. А Херсонес был полноценной каменной крепостью! И Владимир решил брать город измором. Он расположил свои войска вокруг Херсонеса на расстоянии полета стрелы («стрелище» – так называлась в Древней Руси эта мера расстояния) и заявил горожанам: «Если не сдадитесь, буду стоять и три лета!»

Но херсониты капитулировать не хотели, и тогда Владимир решил все-таки попытаться взять город приступом. По приказу князя его воины принялись насыпать землю под стены Херсонеса. Горожане сделали подкоп, и стали эту «сыплемую персть» утаскивать.

Осада затягивалась, и тут некий «муж корсунянин» по имени Настас, или Анастас, послал в русский лагерь стрелу с надписью: «За тобою с востока колодцы, из которых идет вода в город по трубам, перекопай их!» Владимир поднял взгляд к небу и сказал: «Если это сбудется, то сам крещусь!» Русские воины перекопали трубы, горожане изнемогли от жажды, и Херсонес пал.

Из завоеванного города Владимир послал письмо в Константинополь, к императорам-соправителям Василию II и Константину VIII. В письме он извещал императоров о падении Херсонеса и требовал отдать ему в жены сестру правителей Византии – Анну. В случае отказа Владимир угрожал походом на Константинополь – «Да аже не вдаста ее за мя, створю граду вашему, яко же и сему створих»!

«Цари» опечалились. В своем ответе они писали, что не могут выдать сестру за язычника, вот если бы Владимир принял крещение – тогда совсем другое дело: «Аще ся крестиши, то и се получиши, и царство небесное приимеши, и с нами единоверник будеши…» Но Владимир против крещения совершенно не возражал, посланцам императоров он сказал, что уже прежде «испытал» веру византийцев и она ему нравится. Он требовал поскорее прислать в Крым царевну и священнослужителей – «Да пришедшее с сестрою вашею крестят мя!» И тогда императоры согласились отдать свою сестру за Владимира. Обширная делегация византийских сановников и священников повезла царевну Анну в Херсонес…

Правда, перед тем царевну пришлось уговаривать. Она заявила братьям: «Яко в полон иду! Луче бы ми сде умрети!» Братья сумели внушить Анне, что она выполняет важнейшую государственную миссию – обращает Русь «к покаянию» и избавляет империю от угрозы. «Видиши ли, колько зла створиша Русь греком, и ныне аще не идеши, то же имуть створити нам!»

Анна прибыла в Херсонес. Вскоре Владимир был крещен. Крестил его епископ Херсонеса. С крещением Владимира связана еще одна небольшая легенда – у князя после приезда царевны так разболелись глаза, что он ничего не видел, и Анна послала к нему со словами: «Аще хочеши избыти болезни сея, то вскоре крестися!» Владимир сказал: «Да аще истина будет, то поистине велик Бог будет хрестьянеск!» В момент принятия крещения Владимир прозрел. Вместе с князем крестились и многие дружинники. После крещения Владимир обвенчался с византийской царевной.

Крестившись, Владимир получил наставление в вере и затем поставил в Херсонесе церковь – на той самой земле, которую в свое время осажденные таскали через подкоп и сыпали посреди города. Он возвратил город византийцам – как «вено», т. е. выкуп за царевну, а сам отправился назад в Киев – крестить всю Русь.

* * *

Так описывает крещение князя Владимира «Повесть временных лет», однако уже сам летописец проговорился, что на это событие существует иная точка зрения.

«Не знающие правды говорят, что крестился (Владимир) в Киеве, иные говорят – в Василеве, другие же иначе скажут…» Значит, существовали какие-то иные версии крещения Владимира, и летописец в данном случае видел своей задачей утверждение «правильного» взгляда на событие.

Нам уже известны «Память» и «Похвала князю Владимиру» монаха Иакова. Конечно, в этом памятнике есть краткая биография князя – крестителя Руси, а в ней есть такие слова:

...

«…на другое лето по крещении к порогам ходи, на третье Корсунь город взя…»

Получается, что Владимир отправился на Херсонес уже крещеным! Но зачем же ему понадобилось воевать с единоверцами? Кажется, летописец опять что-то недоговорил…

Дело в том, что, как и в случае с миссией Адальберта, у всей истории с крещением Владимира был серьезный политический подтекст. Чтобы понять его, необходимо обратиться к истории Византии 980-х гг.

…Иоанн Цимисхий, грозный противник отца Владимира, князя Святослава, правил Византией до 976 г. После его смерти власть вернулась к законным императорам Македонской династии – Василию и Константину. Но их правление было нелегким. В 980-х гг. империю потряс жестокий внутренний мятеж.

Полководец Варда Фока объявил себя императором, собрал войска и начал наступление на столицу. Произошло это в 987 г. Мятежники подступали к Константинополю. К весне 988 г. положение законных императоров становилось отчаянным – у них почти не осталось верных областей.

И тогда Василий, в полном соответствии со старыми договорами, обратился за помощью на Русь.

Ученые полагают, что сам Владимир в это время уже крестился, и крещение его не имело прямого отношения к византийским войнам. Условие помощи русского войска было следующее: Владимир отправляет воинов на защиту Македонской династии, а императоры отдают за русского князя свою сестру.

Русский корпус прибыл в Византию, вероятно, в июне 988 г. Возможно, именно выдвижение этого корпуса прячется за фразой Иакова Мниха: «На другое лето по крещении к порогам ходи» – Владимир провожал свое воинство.

Вскоре последовала первая победа законных императоров в битве под Хрисополем. В этом сражении попал в плен брат узурпатора Варды Фоки – Никифор. А на следующий год, 13 апреля 989 г., армия Василия II при участии русского войска разбила врагов в битве при Авидосе. В этом сражении была успешно применена ночная атака на вражеский лагерь. В разгар боя Варда Фока неожиданно упал с седла и умер. После битвы при Авидосе константинопольские войска уже не встречали серьезного сопротивления. Мятеж был подавлен окончательно.

Однако императоры тянули с исполнением своего обещания. Над ними довлел завет Константина Багрянородного – никогда не отдавать за «варваров» женщин правящей династии, это позорная и непростительная уступка. Возможно, они надеялись рассчитаться с князем Руси каким-то иным образом.

Вот тогда-то Владимир и отправился на Херсонес, и в свете истории с мятежом Варды Фоки этот поход, не вполне логичный по нашим источникам, становится понятным и объяснимым. А знаменитая «Корсунская легенда» был придумана уже в XI столетии, и в конце века попала на страницы летописи. Создателями этой легенды были происходившие из Херсонеса клирики Десятинной церкви в Киеве.

* * *

Мы произносим слова «Крещение Руси», но что стоит за этими словами? Из каких конкретных событий складывалось это самое крещение?

Наш правитель, великий, так сказать, каган, сделался христианином. Дальше у него было два пути. Он мог начать христианизацию своего народа – разрушение капищ, постройку церквей, массовое крещение народа, а мог и не начинать – остаться христианином посреди языческого мира. Такие случаи во времена Владимира не были редкостью.

Посмотрим, как это (то есть обращение к христианству) происходило у ближайших соседей-язычников – у скандинавских народов.

Уже в IX столетии известны неоднократные случаи крещения предводителей викингов. В Бирке в середине века действовала миссия Ансгария, занимавшаяся с переменным успехом обращением скандинавов и выкупом пленных христиан из норманнского плена. Однако о настоящей христианизации скандинавских стран можно говорить только во второй половине X в., когда оформились единые Норвегия, Швеция и Дания.

Первым по времени правления из конунгов-христиан стал норвежец Хакон Добрый, сын Харальда Прекрасноволосого. Он воспитывался в Англии, при дворе короля Этельстана, был крещен, однако насадить новую веру у себя дома ему не удалось. Напротив, бонды пытались заставить конунга выполнять языческие обряды – ведь иначе он не мог быть полноценным сакральным лидером народа! Снорри Стурлусон в «Круге Земном» приводит яркую сцену жертвенного пира, который был устроен на йоль – праздник середины зимы:

...

«В тот вечер все было спокойно. Но на следующий день, когда садились за столы, бонды насели на конунга, говоря, что он должен съесть конины. Конунг решительно отказался. Тогда они попросили его отпить варева из конины. Но он отказался. Тогда они попросили его съесть жира с этого варева. Но он отказался и от этого. Тут бонды стали теснить его. Но Сигурд ярл сказал, что он их помирит, и велел бондам успокоиться. Он попросил конунга разинуть рот над дужкой котла, на которой осел пар от варева из конины, так что дужка была жирная. Тогда конунг подошел к котлу, положил платок на его дужку и разинул рот над ней. Затем он вернулся на свой престол. Но никто не был доволен».

Несколько позже, около 960 г., крестился датский конунг Харальд Синий Зуб, сын объединителя Дании конунга Горма Старого. А первым настоящим королем-миссионером в истории Норвегии стал конунг Олав, сын Трюггви. Сам он принял крещение в Англии, во время викингского похода. К моменту прибытия Олава конунга в Норвегию власть правившего страной ярла Хакона сильно пошатнулась из-за дурного поведения по отношению к бондам – он занимался примерно тем же, чем и Владимир на Руси:

...

«Но с течением времени случилось так, что ярл стал распутничать. Доходило до того, что по его велению хватали дочерей почтенных людей и приводили к нему домой, и он делил с ними ложе неделю или две, а потом отсылал домой. Этим он навлек на себя сильное возмущение родни этих женщин, так что бонды начали сильно роптать…»

Бонды поднялись против ярла Хакона, он вынужден был скрываться, и, в конце концов, был убит собственным рабом в хлеву. Олав, сын Трюггви, был провозглашен конунгом Норвегии. Но недолго радовались бонды избавлению от Хакона – новый конунг принялся насаждать в стране христианство и делал это весьма жестокими методами. Он рушил капища, запрещал языческие обряды. Особенно яростному преследованию подвергались колдуны.

...

«Рауд был заядлым язычником и большим чародеем…

…Конунг велел привести к нему Рауда и предложил тому креститься.

– Я не буду тогда, – говорит конунг, – отнимать у тебя твое добро. Я буду твоим другом, если ты будешь дорожить этим.

Но Рауд яростно отвергнул это предложение, сказал, что никогда не поверит в Христа, и очень богохульствовал. Тогда конунг разгневался и сказал, что Рауд умрет самой худшей смертью. Он велел взять Рауда, привязать его лицом вверх к бревну и вставить ему палку между зубов, чтобы его рот был открыт. Затем он велел принести змею и приставить ее ко рту Рауда. Но змея не захотела вползти в рот и лезла, извиваясь, назад, так как Рауд дул на нее. Тогда конунг велел принести пустой стебель дудника и вставить его в рот Рауду. А некоторые люди рассказывают, что конунг велел вставить ему в рот свою трубу. Змею заставили вползти, поднеся к ее хвосту раскаленное железо. Она вползла в рот Рауда, а затем в горло и прогрызла ему бок. Тут Рауд простился с жизнью».

Четыре года продолжался этот внутренний крестовый поход, наконец, в 1000 г. конунг-миссионер погиб в морском бою при Свольдре, сражаясь с объединенным флотом своих противников – сыновей ярла Хакона и выступивших с ними датчан и шведов.

Конунгу Олаву не удалось крестить Норвегию, но зато именно в его правление приняла христианство Исландия. Новая вера там была принята в результате мирного соглашения на альтинге между язычниками и христианами. Некоторое время даже не запрещалось тайно отправлять языческие обряды. Годи, содержатели капищ, теперь занялись постройкой церквей, полностью сохранив свою власть и авторитет среди общинников-бондов.

Тот факт, что в Исландии никогда не было гонений на старые верования, позволил исландцам сохранить предания о древних богах и героях. Почти все наши знания о скандинавской мифологии происходят из записей исландского эпоса, известных под собирательным названием «Эдда».

Что означает слово «Эдда» – точно неизвестно. Один из списков прозаических записей мифов озаглавлен так: «Эта книга называется Эдда. Ее составил Снорри Стурлусон». В наши дни эта Эдда условно называется Младшей, потому что в XVII в. в Исландии была найдена рукопись, содержащая записи эпических поэм языческого времени. Очевидно, именно такие песни служили источником для Снорри, поэтому этот сборник назвали Старшей Эддой, хотя в рукописи она так не называется, а сама рукопись несколько младше, чем эпоха Снорри.

Именно из Эдды мы знаем большинство известных скандинавских мифов, а также многочисленные предания об эпических героях Скандинавии, например, историю Сигурда Убийцы Дракона.

После смерти Олава, сына Трюггви, в Норвегии наступил откат к язычеству. Ярлы Эйрик и Свейн, сыновья Хакона Могучего, не притесняли бондов и не ущемляли старых обычаев, хотя сами были христианами. В 1015 г. в Норвегии, изгнав ярлов, воцарился новый миссионер – конунг Олав Святой.

Собственно, святым Олав конунг стал только после смерти, при жизни он носил прозвание Толстый. Его пятнадцатилетнее правление завершило христианизацию страны. Бонды, крестившиеся по принуждению и под угрозами, ненавидели конунга. Они охотно согласились поддержать внешнего врага Олава – конунга Дании Кнута Могучего. Олав вынужден был уехать из страны, он отправился на Русь, во владения Ярицлейва – Ярослава Мудрого.

Впрочем, вскоре Олав принял решение вернуться в Норвегию. Бонды немедленно собрали против него ополчение, и в жестокой битве при Стикластадире креститель Норвегии погиб. Однако сразу после гибели конунга датчане ввели в стране такие порядки, что бонды признали Олава святым. Больше в Норвегии не было попыток возврата к старой вере.

Дольше всего язычество продержалось в Швеции. Современник и враг Олава Святого шведский конунг Олав Шетконунг (его дочь Ингигерд стала женой нашего князя Ярослава Владимировича) был христианином, но после его смерти шведы вернулись к старым обычаям и придерживались их почти до XII столетия.

* * *

Крещение Руси проходило так же, как и христианизация Норвегии – сверху, насильственно, с искоренением прежних верований и обычаев. Именно поэтому мы не имеем своей Эдды, а для изучения язычества древних славян располагаем лишь отрывочными свидетельствами тех, кто с этим язычеством боролся.

Первым действием Владимира по возвращении в Киев стало низвержение «кумиров», которые сам же он и ставил за восемь лет до крещения. Некоторые идолы были изрублены, другие сожжены. Главный бог киевского пантеона Перун подвергся особому ритуальному изгнанию. Идола привязали к хвосту коня и поволокли вниз, к Днепру, причем Владимир приставил нескольких «мужей» бить Перуна «жезлами». По словам летописца, это делалось не потому, что дерево что-то чувствует, а на поругание бесу. Затем «кумир» был сброшен в реку, и Владимир приказал: если вдруг Перуна где-то прибьет к берегу, отпихивать его, пока не пройдет пороги…

На следующий день Владимир устроил массовое крещение киевлян. Крещение это, как можно судить по словам князя: «Аще не обрящеться кто заутра на реце, богат, ли убог… противен мне да будет», – не было вполне добровольным…

Дьявол опечалился. «Увы мне, яко отсюда прогоним есмь, сде бо мнях жилище себе имети…» – так будто бы говорил он, покидая Киев…

Затем настал черед Новгорода. Туда был направлен архиепископ Иоаким (Аким) Корсунянин. Капища разорили. Идол Перуна был повержен. Изображение бога поволокли по грязи, избивая «жезлами», а потом, так же, как и в Киеве, спустили в реку – в Волхов. Наутро некий «пидьблянин» (то есть житель деревни Пидьба) собрался везти в город горшки и увидел, что к берегу прибило Перуна. Горшевозник отпихнул идола шестом, сказав при этом: «Ты… Перушице, досыти еси пил и ял, а ныне поплови прочь». Подобные полуанекдотические истории про Одина, который уже в христианское время устраивает разные чудачества, известны и по исландским сагам.

Конечно, низвержением богов дело не кончилось. Наивно было бы думать, что народ так легко расстался со старыми верованиями. Христианство долгое время оставалось религией верхушки древнерусского общества – князей и дружинников, а также религией горожан. Борьба христианства и язычества в Древней Руси растянулась на столетия. Она отразилась как на страницах летописей, так и в законодательных документах – в уже известных нам княжеских уставах.

Основу содержания этих уставов составляют различные преступления против церковной морали, однако встречаются там и явные указания на сохранение древних обрядовых практик. Устав Владимира относит к ведению церковного суда следующее:

...

«…или кто молится под овином, или в рощеньи, или у воды…»

Здесь перечислены традиционные места отправления языческого культа, связанные с почитанием священных рощ и духов места. Устав Ярослава упоминает женское колдовство и употребление в пищу «кобылины или медвежины», т. е. ритуальной пищи.

Упоминания всяких языческих «игрищ» в церковно-поучительной литературе многочисленны вплоть до XVI столетия.

* * *

Эпоха Владимира подвела итог всему времени рождения Руси.

Христианская Русь стала единым, по крайней мере, в культурном и династическом отношении образованием. Власть одного рода установилась на всем огромном пространстве Русской равнины. Во всех крупных городах Руси вокняжились сыновья Владимира, крестителя Руси – в Новгороде сидел Вышеслав, в Полоцке – Изяслав, Святополку достался Туров, а Ярославу – Ростов. После смерти старшего сына Вышеслава в Новгороде обосновался Ярослав.

Прекратились межплеменные войны и войны за подчинение племен власти киевской общины. Мы больше не встретим на страницах летописей походов «на радимичей» или «на вятичей». Конечно, это не означает, что племенные различия начали стираться, но с политической арены славянские племенные союзы сходят. Теперь сражаться друг другом будут полиэтничные города-государства – Киев, Новгород, Полоцк…

Прекратились и грабительские походы на византийские берега. Поход Владимира на Херсонес стал последней войной Руси и Византии примерно на полвека. Во времена Ярослава Владимировича еще будет совершен последний, неудачный поход на Константинополь, но он уже не будет связан с грабительскими амбициями дружинного сообщества.

А впереди – эпоха Ярослава Мудрого, эпоха становления древнерусской культуры. Скоро начнется большая перестройка Киева, будут воздвигнуты Софийские соборы в Киеве и Новгороде, появятся первые русские книги. Русь прочно войдет в семью европейских государств. Конечно, и у этой эпохи есть свои секреты, нерешенные проблемы, удивительные находки археологов…

Так что, дорогой читатель, если тебе после прочтения этой книги захочется поглубже погрузиться в историю Руси, в мир летописей и древнерусской археологии – автор будет считать свою задачу полностью выполненной! Удачи тебе!

Примечания

1

«Повесть временных лет» написана на древнерусском языке. Привлекая нашу Начальную летопись, мы будем цитировать ее на языке оригинала – он непривычен, но понятен. В тех случаях, когда в тексте «Повести» много относительно малопонятных слов, мы будем давать перевод цитат на современный русский язык.

2

Многие летописи Новгорода получили свои современные названия по тому порядку, в котором их публиковали издатели XIX века. Это не всегда соответствует их реальному старшинству – так, Новгородская Четвертая летопись значительно старше Новгородской Третьей. Но Новгородская Первая – действительно самая древняя из новгородских летописей. Самый древний пергаментный список Новгородской Первой летописи даже старше Лаврентьевского – он может датироваться XIII столетием.

3

Имеется в виду византийский хронист IX века Георгий Амартол.

4

Н о р м а н н ы (northsmenn – «северные люди») – жители «Северных стран», современных Дании, Швеции и Норвегии. Мы условимся для удобства называть норманнами вообще всех скандинавов, хотя исторически этот термин применялся в первую очередь к западноскандинавским племенам, предкам норвежцев.

5

«Се аз» – «это я».

6

Б а р м ы, или оплечья – часть императорского парадного облачения.

7

Т ы с я ц к и й – военачальник, командир городского ополчения.

8

П р у с с ы – одно из древних балтских племен.

9

К скандинавским народам относятся также живущие на островах Атлантики исландцы и фарерцы.

10

И н г л и н г и – род шведских конунгов, происходивших, по легенде, от бога Ингви-Фрейра.

11

Руны высекались на камне или вырезались на дереве, иногда процарапывались на каких-либо предметах. Поэтому они имели характерный угловатый вид.

12

От древнерусского «Полтеск», или «Полотеск».

13

Само слово «анты» считается иранским по происхождению. Возможно, к формированию антов имеют некоторое отношение ираноязычные народы Степи, но этот вопрос пока далек от окончательного разрешения.

14

Другой путь образования племенных союзов – расширение и дробление самих племен.

15

Приводим в переводе на современный язык.

16

Византийский император Ираклий.

17

С п а ф а р о к а н д и д а т ы – один из разрядов византийского чиновничества.

18

В данном случае мы используем слово «корпорация» в значении «сообщество людей, объединенных по какому-либо признаку».

19

Окончание «-ста» – показатель формы двойственного числа, существовавший в древнерусском языке.

20

То есть патриархам Антиохии, Александрии и Иерусалима.

21

К у н а – кунья шкурка, одна из основных денежных единиц Руси.

22

В раннем исламе иудеи и христиане считались «людьми Писания» и не подвергались преследованиям.

23

Ф е м а – провинция Византийской империи. Окончательно фемный строй оформился в IX веке. Во главе военного ополчения фемы стоял военачальник-стратиг.

24

Имеется в виду священномученик Дмитрий Солунский.

25

О м е й я д ы, некогда правившие всем Халифатом, обосновались в ал-Андалусе после того, как их отстранила от власти династия Аббасидов.

26

Х р о н о г р а ф – историческое сочинение, посвященное изложению всеобщей истории.

27

Один из типов греческих судов.

28

Д о м е с т и к схол – один из высших военных чинов в Византии, термин «доместик схол» примерно соответствует термину «главнокомандующий».

29

«И тали у них поя» – «и заложников у них взял».

30

С л и – «слы», т. е. послы.

31

Н е т ь – племянник.

32

«Витають у святаго Мамы» – поселяются на подворье монастыря Святого Маманта в предместье Константинополя.

33

К у б а р а – корабль.

34

Этот закон известен в трех редакциях – Краткой (самая древняя), Пространной и Сокращенной. Он создавался на протяжении всего XI в. и дошел до нас в составе более поздних правовых сборников, а также летописей. Например, древнейший вариант Краткой Правды читается в составе Новгородской Первой летописи младшего извода под 1016 г.

35

Сыну брата.

36

Слова Ольги приводятся в переводе на современный язык.

37

Б е р с е р к – воин, обладающий сверхъестественными свойствами. Он обладает большой силой, может впадать в боевое безумие, во время которого воет и кусает свой щит. Некоторых берсерков не брало оружие. У Харальда Прекрасноволосого было 12 берсерков, которых он с успехом применил в битве при Хаврсфьорде. В исландских сагах берсерк обычно предстает отрицательным и недалеким персонажем, которого тем или иным способом побеждают главные герои саг.

38

С к о р а – мех.

39

Слова Ольги переведены на современный язык.

40

Фактически Роман Лакапин оказался у руля византийской власти в 913 г., номинально он был провозглашен самодержцем в 920 г.

41

Имеется в виду болгарский царь Петр.

42

В е л ь в а – прорицательница, колдунья.

43

Что касается славянской азбуки, созданной Кириллом и Мефодием, то это, по-видимому, не кириллица, а значительно более оригинальная азбука, так называемая глаголица.

44

Около 455 кг.

45

Ритуальное разувание было частью архаического свадебного обряда.

46

У й – дядя по матери. Дядя по отцу на Руси назывался стрый.

47

Приводится в переводе на современный язык.

48

Слова бояр приводятся в переводе на современный язык.

Content

Савинов Михаил Авенирович 7 тайн Древней Руси. Детектив Временных лет

Михаил Авинирович Савинов 7 тайн Древней Руси. Детектив Временных лет

Предисловие

Глава 1 ТАЙНА РЮРИКА

Глава 2 ТАЙНА РУССКОГО КАГАНАТА

Глава 3 ТАЙНА ОЛЕГА

Глава 4 ТАЙНА ОЛЬГИ

Глава 5 ТАЙНА СВЯТОСЛАВА

Глава 6 ТАЙНЫ СЛАВЯНСКИХ БОГОВ

Глава 7 ТАЙНА КРЕЩЕНИЯ