Станюкович Кирилл Владимирович

Зимовка Зор-Мазар

Зимовка Зор-Мазар

Когда мы проснулись и выглянули из спальных мешков, было ясное, но вовсе не раннее утро, а у входа в землянку сидел Васька и прямо со сковороды уплетал котлеты. В одну минуту мы выпрыгнули из мешков и накинулись на него:

– Отдай! Отдай! – закричал Глеб, вырывая из рук Васьки сковороду. – Это же наши котлеты. Правда, Кирилл, ведь это наши? Ты их узнал?

– Конечно, узнал! – кричал я, вцепившись в сковороду с другой стороны. – Конечно, наши котлеты! – И мы свалили Ваську, вдвоем отняли сковороду и с жадностью съели последнюю котлету. Нам досталась только одна, а по следам на сковороде было видно, что жарили их по крайней мере штук шесть. Глеб, шевеля пальцами в воздухе, подсчитал это.

– Где взял? – на этот раз тихо, с видом сообщника спросил он. – А? Где взял?

– Кто рано встает, – наставительно сказал Васька, – тому бог подает.

– Да! Да! – отвечал Глеб, – нам это известно. Знаем, как ему бог подает. Кирилл, знаешь? Он встает чуть свет и свинчивает с соседних машин все, что ему нужно. И если рано встанет, все хорошо. А раз он, припозднившись, занялся тем же делом в Бордобо, но бог велит рано, вот за то, что встал попозже, его бог и покарал. Другие шоферы его так били заводными ручками и разводными ключами, что мы насилу его чуть живого отбили.

– Скажи, Васька, не правда? Не правда? – спросил Глеб у него.

– Да нет, зачем врать, – спокойно, улыбаясь, сказал Васька, – было.

– То-то, – сказал Глеб. – А теперь, окаянный калымщик, сообщи секрет, где взять котлеты? Как их взять?

– Секрета нет, – сказал Васька, – но котлеты полагаются окаянным калымщикам и дуракам-шоферам. Честным и умным научным работникам часа через два дадут пшенной каши.

И Васька начал так улыбаться, что нам пришлось его повалить на землю и долго давить коленями в грудь и бить кулаками, пока его лицо не приняло более приличного выражения.

Затем он нам открыл секрет котлет. Котлеты ему поджарила Вера. Тогда мы сразу отпустили его и успокоились. Уж мы-то знали, что нам никаких котлет от Веры не будет. Да и вообще от Веры получить что-нибудь было трудно. Во-первых, она была искренне убеждена, что склады экспедиции в Зор-Мазаре сооружены не для того, чтобы снабжать нас, маршрутников, как можно лучше, а для того, чтобы держать все, что получше, как можно дальше от нас. Во-вторых, с Верой у нас вообще были неважные отношения, у нее был плохой характер. Характер же у нее был плохой в основном потому, что она была девушка зрелая, некрасивая, а с женихом у нее что-то не ладилось. Вот от этого у нее и был скверный характер. И все-таки она была неплохая. Но бывает же так: не повезет.

Только Васька нашел к ней довольно примитивный, но действенный подход.

– Ну, Верочка, – говорил он, – ты здесь поправишься, похорошеешь, денег накопишь, обстановку купишь и замуж выйдешь. Вот только умеешь ли ты готовить?

– Да, вроде умею, – краснея и смущаясь говорила Вера, но смеялась довольным смехом.

– Врешь ты все, ну-ка попробуй, давай изжарь котлеток, а я скажу, подойдет ли это мужу или не подойдет. А то у меня один жених есть на примете.

И Вера просила его не болтать глупости, потому что она-де замуж не собирается, но крутила мясо и жарила котлеты.

Только к одному человеку Вера относилась с обожанием. Это был некий Борис – чудак, коллекционер, энтомолог, он мог ловить насекомых где угодно и сколько угодно. Но в других отношениях Борис не блистал, так, например, в ВУЗ попасть никак не мог, держал раза три и все проваливался. Поэтому он подвизался на ролях помощников, а самостоятельно работать не мог.

Вчера сюда на Зор-Мазар мы приехали очень поздно или, лучше сказать, рано. Это было в четыре часа утра. Ехали сюда из Оша чуть не двое суток, дорога была скверная, на перевалах было еще много снегу, в долинах плывуны, а по склонам много свежих осыпей. Дорога только открылась после зимы, и ее начали ремонтировать, поэтому весь наш путь был полон задержек. То мы ехали через реку и чуть не заливали мотор, то выталкивали машины из плывунов, то мостили дорогу в заболоченных местах. Все страшно устали, а наш шофер Васька, конечно, в особенности.

Вчера вечером он несколько раз засыпал за рулем, отчего дважды чуть не пустил машину под откос. Уже в темноте начальник, чертыхаясь, вылез из кабинки и на его место был посажен я. Мне было приказано петь, рассказывать анекдоты, говорить что угодно, но не давать Ваське спать. Я сказал, что нам лучше поспать сейчас, чтобы не свалиться куда-нибудь, а мне сказали, чтобы я делал как говорят и поменьше пререкался.

К своему поручению я отнесся честно, часа два мы вместе с Васькой пели разные песни: и «Байкал», и «Дело было во субботу», и «Из Мадрида в Лиссабон», и «Ваши пальцы пахнут ладаном». Мы спели все, что знали, но молчать было нельзя. Машина на большой скорости по расхлябанной дороге неслась вдоль рек и обрывов, над отвесами и вдоль скал. Было темно, неожиданно выскакивали пропасти и скалы, слепые повороты и ухабы чуть не в метр глубиной. Васька, едва только я переставал говорить, стукался мордой о баранку. Я спросил у Васьки, читал он «Трех мушкетеров», он сказал что нет. Я начал ему рассказывать, и д'Артаньян уже доехал до Букингема, когда Васька меня начал поправлять, отчего и выяснилось, что он «Мушкетеров» лучше меня знает. Когда я спросил его, зачем он обманул и заставил меня дурака валять, Васька ответил, что хотел проверить, на какой части я заврусь. Я обиделся и замолчал, но тут сразу за этим Васька заснул с открытыми глазами, и мы влетели в реку.

– И скажи, пожалуйста, Кирилл, – сказал, качая головой, этот сверххладнокровный водитель, когда вода хлынула к нам в кабину и я залез с ногами на сиденье. – Ну скажи, пожалуйста, и куда это мы с тобой залетели?

Кругом машины кипела река и был полный мрак, но этому сверххладнокровному водителю везло – свечи не залило, и через полчаса, разбросав в русле подводные камни и расчистив дорогу, мы въехали на тракт и опять понеслись дальше.

В четыре часа мы все-таки подъехали к Зор-Мазару; Васька был хороший шофер, хотя и жулик.

Жулики и калымщики бывают очень разные. Васька принадлежал к группе «милых жуликов». Хотя все сознавали, что действует он нехорошо, да и сам он, видимо, это чувствовал, но осуждали его не сильно. Вернее, все его осуждали, но никто не сердился. Все эти события происходили в давно прошедшие времена, когда на Памире был сухой закон: ни водка, ни вино нигде не продавались, и пограничники обыскивали все машины, чтобы шоферы не провозили запрещенных вещей.

Между тем, некоторым шоферам удавалось провозить водку, и они ее продавали за огромные деньги. По этой части и у Васьки было много грехов. Он провозил водку на Памир и баранов с Памира, хотя и то и другое категорически запрещалось. Он делал «левые» рейсы и возил за деньги посторонних людей. Но он не попадался, а наше начальство смотрело на это сквозь пальцы, потому что он был расторопный парень и хороший шофер. Кроме того, Васька отличался каким-то удивительным, можно сказать, сверхъестественным хладнокровием.

Сейчас мы сидели на землянке и ждали, покуда проснется начальство. Во главе нашей экспедиции стояли два профессора, начальником был профессор Ястребов, его заместителем профессор Кускова.

Профессор Ястребов был человек вулканической энергии и ураганных идей. Идеи кишели в его мозгу, как рыбы в рыбном садке. Он хотел переделать всю природу Памира. Он мечтал продвинуть в горы ячмень и картофель до самых снегов, организовать ловлю рыбы в высокогорных озерах, вывести новые породы животных, которые были бы неприхотливы и продуктивны, он искал новые растения, которые можно было бы ввести в культуру и разводить на высокогорьях.

Он носился по всему Памиру верхом и на машине, падал, ломал ребра, лечился и опять ехал. Он добывал деньги и вербовал ученых для экспедиции. Это он выдвинул идею о гибридизации дикого архара с домашней овцой, он привез первые лодки на Памир для изучения озер, организовал сеть опытных пунктов для стационарного изучения природы. Энтузиазм Ястребова заражал всех, и с ним с удовольствием работали и мы, молодежь, и старые профессора, и пройдоха Васька, и кто бы то ни было. Кускова была вернейшим помощником профессора, она сопровождала его всюду и стремилась помогать ему во всем. Это был также человек исключительной работоспособности. Кускова работала все время сама и заставляла работать всех. Но беда была только в том, что идей у нее было маловато, а энергии многовато. Поэтому профессоршу редко можно было застать учащей молодежь или размышляющей, чаще ее можно было видеть с кетменем на опытных полях или гоняющей птичек с пробных посевов, варящей какое-нибудь вкусное блюдо для Ястребова или шьющей мешочки для образцов.

Пока Ястребов направлял и корректировал деятельность Кусковой, все было прекрасно, и наука двигалась вперед. Самостоятельная же научная деятельность Кусковой была чрезвычайно интенсивным, но в большинстве своем мало полезным трудом.

Светило солнце, была тишина. Вокруг нас знакомый памирский пейзаж.

Землянка, на крыше которой мы сидели, выкопана на берегу веселой небольшой речки, которая петляла по широкой долине, обрамленная узкой полоской лугов, а дальше в обе стороны расстилалась просторная ровная долина, медленно переходящая в склоны гор. Покрытые редкой растительностью склоны были пологи, а гребни ближайших гор едва на тысячу метров возвышались над долиной. Вверх по реке горы становились все выше и выше, и на южном горизонте возвышались уже могучие покрытые снегом вершины. Вниз же по реке впадина все расширяется, входя в огромную широченную долину Чуралина. Здесь вдоль многочисленных рукавов реки тянулись оливково-зеленые луга, на них едва различимые отсюда виднелись стада, дымки над плоскими шапками юрт нескольких аулов.

У выхода нашей долины в Чуралинскую, на небольшом выступе у основания склонов, возвышался купол Зор-Мазара – могилы давно умершего хана.

Землянка, на которой мы сидели, вырыта на берегу реки, в нее ведет полого спускающийся ход, внизу двое дверей: правые ведут в жилую землянку, левые – в склад. В крышу землянки, в середине, вставлены две стеклянные рамы, расположенные под углом и составляющие потолочное окно, сквозь которое вовнутрь падает свет.

Мы долго сидели на крыше землянки и разговаривали. Время от времени, когда мы особенно раскричимся, Глеб говорит театральным шепотом:

– Тише! Тише! У профессоров научный сон!

* * *

Так начался этот экспедиционный год.

В Зор-Мазаре мы пробыли недолго. Через два дня уже получили лошадей, седла, палатки, вьючные мешки и сумки, продукты и гербарную бумагу.

Мы выслушали все инструкции начальника экспедиции о нашей работе в долине Гурумды и записали их. Там, на Гурумды, мы и должны были работать с Глебом: он – изучать животный мир, я – растительность.

А через три дня караван, нагруженный всем необходимым, тронулся в путь.

Впереди, как-то чуть-чуть наклонившись на один бок, ехал наш проводник Темирбек, он держал чембур[1] первой вьючной лошади. К ее хвосту был привязан повод второй, к хвосту второй – третья. За последней вьючной ехал Глеб, за ним я. Возле нас, то забегая вперед, то возвращаясь назад, трепля по ветру мохнатым хвостом, носился наш пес Контрабандист.

Мерно покачивались вьюки, позванивали привязанные связки ведер и кастрюль, ветер дул в спину, ерошил шерсть на крупах лошадей, относил вбок лошадиные хвосты.

Мы шли целый день. Темирбек уныло тянул какую-то непонятную песню, заставляя все время лошадь идти юргой. Этот удивительный аллюр, удобный для всадника и для лошади, представляет собой нечто вроде перехода от шага к рыси. Можно заставить лошадь идти юргой, если ее непрерывно погонять и в то же время непрерывно одергивать.

Справа пологими склонами поднимался Чуралинский хребет. Его широкие склоны снизу покрыты низкими жалкими кустарничками, выше видна более веселая зелень степей, а еще выше начинались голые скалы и снега.

Когда начал спадать солнечный накал, когда закатное солнце стало цепляться за острые пики Чуралинского хребта, когда его пикообразная тень уже закрыла половину долины Гурумды, мы вошли в нее и подыскали место для лагеря. Посредине долины шло широкое сухое русло, в одной из его глубоких промоин поблескивала вода. Вдоль этой единственной здесь заводи тянулись зеленые лужки, на такырах и по ближайшим склонам гор было много терескена и других кустарничков, то есть здесь было все, что нам нужно: трава, вода и топливо.

Опускался вечер, какие-то удивительно сиренево-синие, потом фиолетовые, потом багровые тени покрывали горы. Уже угасло все в долине, а в небе еще долго стояли, постепенно потухая, сначала ярко-белые, а потом желтые, потом красные и уже совсем перед ночью темно-багровые облака.

На фоне этого заката стояла удивительная тишина дикого безлюдного края.

После того как были кончены все лагерные работы, после того как съеден был ужин, после того как были пущены на траву лошади и мы уже лежали в спальных мешках отдыхая, а ночные сумерки поглощали окрестности, мы увидели, как в густых тенях по склону стремительно и легко двигалась на нас цепочка архаров. Они сбежали со склона и направились в долину. Ветер был от них, костер уже потух, палатка стояла внизу у самой воды, значит, ни увидеть и ни почуять они нас не могли. И вот мы с Глебом, лежа на краю берега над рекой, увидели, что архары несутся прямо на нас. Ничего не подозревая, они бежали на водопой и не знали, что место занято.

Горные бараны – архары – самые крупные из баранов. Марко Поло, первый из европейцев, увидевший и описавший архаров, вызывал своими рассказами недоверие. Ему никто не верил, что могут существовать бараны весом в 200-250 килограммов.

Но то, что мы увидели, было почти неправдоподобно. Стадо из двенадцати самцов-рогачей, или, как их называют киргизы, кульджей, возглавлял совершенно удивительный вожак. Это был гигант, и он казался только чуть-чуть ниже моей лошади. Я думал сначала, что это все искажает сумеречное освещение, но нет, когда стадо остановилось возле наших лошадей, архар оказался рядом с моей лошадью. И тут я удостоверился, что он поразительно велик.

Неподвижно, застыв на некоторое время, принюхивались они к нашим лошадям, и нам было слышно их сильное дыхание. Было очень тихо. Но вот лошади, поднявшие головы и уставившиеся на пришельцев, опустили их опять, трава захрустела у них на зубах, и тогда архары двинулись к воде. Они быстро спустились по небольшому овражку, выстроившись в ряд у воды, минуту постояли, прислушиваясь, а потом, погрузив морды в воду, стали пить. Уже некоторые, напившись, подняли головы, огляделись, пофыркали и опять опустили головы к воде. Стадо уже почти напилось, и успокоенный вожак, карауливший все это время, сам начал опускать голову, когда у Глеба под рукой хрустнул камень (он приподнимался, чтобы получше рассмотреть этих красавцев). Мгновенно архары превратились в изваяния, потом каким-то совершенно невероятным прыжком, всеми четырьмя ногами, вожак сразу оказался на краю берегового уступа, на два метра выше, чем он стоял. И через секунду все стадо совершенно бешеным аллюром уходило обратно в темноту, в горы.

Когда архары исчезли и улеглась поднятая ими пыль, я услышал голос Темирбека:

– Зор-кульджа, – сказал он.

Я оглянулся. Темирбек стоял сзади и со счастливой улыбкой смотрел вслед умчавшемуся стаду.

И вот оказалось, что все эти киргизские легенды о великане архаре, о Зор-кульдже, встреча с которым приносит счастье, оказались истиной. Оказалось, что и вправду можно встретить этого гиганта, что это не сказка, а живое великолепное животное. Очевидно, изредка среди архаров встречаются такие огромные экземпляры. Трудно говорить абсолютно точно, но, долго обсуждая, мы пришли к выводу, что Зор-кульджа имел высоту в холке 140-145 сантиметров, а от одного кончика рогов до другого – 170-180 сантиметров.

Так удалось мне повидать этого таинственного, легендарного зверя и на всю жизнь запомнить гордую посадку его могучей головы, стремительную силу его прыжка. На Глеба, как я вскоре заметил, эта встреча произвела еще более сильное впечатление.

* * *

Незаметно в непрерывной работе шли дни. Коротко памирское лето, оно гасло и вот приблизилось к концу. Мы обшаривали горы и долины. Горы по Гурумды были удивительно причудливы, их вершины напоминали то замки, то башни, то кремлевские стены. Встречались вершины, похожие на каких-то каменных чудовищ или гигантских древних идолов.

Мы доходили до самых вершин, обшаривали склоны, и моя ботаническая добыча была превосходна. Везде много нового, везде встречались интересные, совершенно своеобразные формы растений. Я собрал большой гербарий, составил карту.

Но боюсь, что Глебу Зор-кульджа принес не счастье, а разочарование. В первый день, встретив такой феномен, он, видимо, ждал, что и дальше каждый день будет приносить ему все новые, все более яркие и интересные открытия. Глеб проявил удивительную энергию, он собрал очень любопытные факты, но после того как увидел архара-великана, боюсь, что все казалось ему мизерным. Да и Зор-кульджа исчез, мы его больше не встречали.

Начала желтеть трава, ночные заморозки становились все более чувствительными, а однажды, когда я улегся спать без палатки, накрывшись поверх спального мешка полушубком, ночной снегопад навалил на полушубок слой снега в 20 сантиметров. Становилось холоднее, над далекими снежными вершинами часто можно было видеть голубовато-серое типично зимнее небо, повяли травы, и в широких памирских долинах стало еще просторнее для холодного жестокого ветра.

И вот в один из ясных дней наш караван опять шел по долине Чуралина. Опять качались вьюки, теперь их было гораздо больше, ведь мы собрали много материала. Опять позванивали кастрюльки, привязанные поверх вьюка, опять впереди бежал неугомонный Контрабандист.

Впереди ехал Глеб, он упорно о чем-то думал и не разговаривал.

– Видишь ли, – сказал он мне, когда мы уже подъезжали к Зор-Мазару, – я не знаю, принес или не принес мне счастье Зор-кульджа, но он может мне принести счастье, если я останусь здесь зимовать и проведу годовой цикл наблюдений над архарами и кийками, напишу хорошую работу и защищу ее как диссертацию. Как ты думаешь?

Я подумал, что это, конечно, верно. Но ему это было виднее.

На Зор-Мазаре жизнь била ключом, сюда стягивались отряды, бродившие все лето где-то далеко.

Подходили ботаники и ихтиологи, микробиологи и животноводы. Все они горели желанием рассказать о том, что с ними случилось, выслушать, что сделали другие, затем помыться, потом поесть и выпить, и только тогда ехать вниз с Памира, туда, где тепло, где шелестят листья деревьев, где не гнетет высота.

Глеб сразу пошел к начальнику и попросился остаться на зимовку. Ястребов пришел в восторг.

– Глеб, – говорил он, – это великолепно, вы соберете прекрасный материал, но нужна большая выдержка. Подумайте, выдержите ли вы восьмимесячный плен?

– Выдержу, – твердо сказал Глеб.

– Нужно только еще, чтобы Глеб Иванович провел наблюдение над домашними животными, – сказала Кускова.

– Совсем не нужно, – сказал начальник, – ему и своей работы будет выше головы.

На следующий день Глеб вышел на тракт, сел в первую попутную машину и уехал в Ташкент готовиться к зимовке, подбирать книги, оборудование, продукты.

Пока Глеба не было, Зор-Мазар жил напряженной жизнью. Приходили отряды, расформировывались, а иногда и формировались на последние осенние работы.

В один прекрасный день прикатила машина милиции. Милиционеры вертелись возле землянки, смеялись, что-то выспрашивали, но вопросы, которые они задавали, были какие-то странные. Вопросы в основном сводились к тому, где Васька и много ли у нас соли. Потом они уехали.

Буквально через час прибыл Васька. Я сразу полез в кузов, накрытый брезентом. Там, между ящиками с экспедиционным грузом, было навалено килограммов пятьсот каменной соли.

– Где ты взял соль, проклятый калымщик? – спросил я Ваську.

– Не твое дело.

– Где взял, говори, а то влипнешь, я, брат, кое-что знаю.

– Ну, на соляных разработках.

– Украл?

– Нет, по честному купил.

– Куда везешь?

– Да, знаешь, в Шугнан. Там соль не завезли, и я эту соль быстро сменяю на баранов.

– Ну так вот имей в виду, милиция что-то знает. Они уехали вперед, и если ты ее повезешь дальше, они тебя сцапают. Держу пари, они ждут тебя у моста через Чуралин.

– Ясно, – сказал Васька. Он посидел, подумал. – Ну я им сделаю.

И он сделал. На следующий день Васькина машина на полном ходу подлетела к Чуралинскому мосту и, не дойдя метров двести, остановилась. Из кабины не торопясь вылез Васька, раскинул на земле полушубок, принес кошелку с едой. Когда к нему вразвалку, не торопясь и чувствуя, что он в их руках, подошла милиция, возле него на чистом полотенце были разложены огурцы, яйца, колбаса, хлеб, лук.

– Здорово, Вася, – сказали двое дюжих милиционеров, подходя к нему, – куда путь держишь?

– Далеко, ребята, – сказал он.

– Что везешь? – осведомились они.

– Да так, всего по малости: продукты, приборы. Садись, ребята, закусим. Садитесь, только вот соли нет.

– Что? – спросили милиционеры. – Чего нет?

– Соли нет, забыл. Нет ли у вас соли?

– Откуда у нас соль?

– Ну, да ладно, – сказал Васька и побежал к шоферу другой машины, взял у него немного соли. – Садитесь, садитесь покушать, вот есть соль.

И он со смаком посолил разрезанный огурец, потер друг о друга обе его половинки, облупил крутое яйцо, опять со смаком посолил.

– Так не хотите, ребята? – спросил он еще раз милиционеров, стоявших возле него. Те помялись, помялись:

– Можно посмотреть? – спросил один из них, направляясь к машине.

– Да, пожалуйста, – не отрываясь от еды, сказал Васька.

В кузове машины, несмотря на самый тщательный обыск, милиция не нашла ни грамма соли. Милиционеры походили еще у моста, осмотрели еще одну-две машины, подъехавшие сюда, и разочарованные уехали назад.

Как только они скрылись из виду, Васька развернул машину назад. Проехав километра два обратно, он свернул с дороги и под самой скалой, раскидав камни, открыл свою спрятанную соль.

* * *

Уже повяла трава, подул холодный пронизывающий ветер и подолгу не таял замерзший на реке лед, когда Глеб вернулся из Ташкента, запася все необходимое.

К его крайнему удивлению и недовольству ему в качестве помощника оставили Веру. Мотивов было много. Во-первых, она оставалась добровольно, во-вторых, Кускова поручала ей кое-какие работы по использованию кормов в зимнее время.

А день за днем Зор-Мазар пустел, отряды один за другим расформировывались и уезжали. Люди садились в машины, махали руками, кричали, и машины скрывались за поворотом. С каждым днем становилось безлюдней. И вот в один из дней на Зор-Мазаре наступила тишина. Глеб и Вера остались только вдвоем.

Начиналась зима. Снег выпадал и в начале сентября, но таял не задерживаясь. В конце сентября он уже не таял на вершинах, а в первый октябрьский снегопад его граница спустилась еще ниже, и к концу октября северные склоны были белы почти до подножия.

Все реже по ту сторону Чуралина, где шел тракт, можно было видеть пыльный хвост проходящей машины, и поэтому она казалась еще пустынней. Только по-прежнему вились дымки над юртами аулов на далеких побуревших лугах Чуралина. Наконец в начале ноября снег выпал в долине, выпал и не растаял, началась зима.

В долине Чуралина недели две стояло оживление, утром, просыпаясь, зимовщики видели целые гектары, покрытые полузамерзшими перелетными птицами. Но всходило солнце, птицы оживали, начинали кормиться, потом стаи их перепархивали все быстрее и быстрее, а затем поднимались и уходили на запад, вниз по долине Чуралина, или на юг, вверх по долине Зор-Мазара. Они летели на юг, в теплые края, в Индию. Сурков уже давно не было, еще в начале сентября они выходили из нор только среди дня, да и то не все, и когда было особенно тепло, а сейчас их уже не было, они спали, и входы в их глубокие норы до весны замело снегом.

Снег, закрывший верхнюю часть гор, был чист, и на его белом фоне все стало гораздо виднее. Поэтому теперь на окружающих горах можно было часто и подолгу видеть пасущихся архаров, наблюдать, как кийки среди дня спускаются со скал на пастбища.

Глеб все чаще и все на больший срок уходил в горы наблюдать за архарами и кийками. Кругом установилась тишина, ослепительно блестел снег. Солнце днем, особенно в закрытых от ветра местах, грело так, что было удивительно, почему снег не стаивает.

Вера три раза в день проводила метеорологические наблюдения, но будки стояли недалеко от землянки, и это много времени не отнимало. Было несколько книг, но как-то не читалось. Вера занималась языком, но тоже без особого вкуса или энтузиазма, зима вся еще впереди, и сделать было можно еще очень много. Когда Глеба не было, она подолгу стояла у входа в землянку и смотрела вдаль, на белую долину Чуралина, где едва заметно курились дымки над аулами. По склонам гор переползали стада баранов. Там была какая-то жизнь, она же здесь одна. Кругом тишина, белый снег, яркое солнце. Только один Контрабандист весел, ему нипочем был холод, так как шерсть на нем росла на редкость густая и теплая. Он спокойно спал у дверей, но когда Глеб уходил, Вера нередко пускала его в землянку.

Много времени отдавала Вера наведению порядка в землянке, и в ней было уютно, хотя и чуть темновато, так как размеры ее небольшие, а потолочное окно маленькое. Землянка была полуразгорожена на три отделения. В крайнем у двери находилась плита, служившая для приготовления пищи и обогрева жилья; в центральном помещении на топчане спал Глеб, а рядом большой стол, на котором ели и работали, вдоль стены на полках книги, приборы, фотореактивы; в последнем отделении стояла кровать Веры, ее столик с лампой и книгами.

Стены землянки обшиты фанерой, а потолок покрыт несколькими слоями хвороста. За фанерой и хворостом была земля, и в ней жила целая армия пшканов. Пшканы бегали за фанерой и хворостом. Иногда они ссорились, и тогда слышался писк и с потолка струйками сыпалась сухая земля. Нередко пшканы выбегали в землянку и вели себя как мыши. От мышей они отличались тем, что имели коротенькие задранные хвостики, симпатичные тупые толстенькие мордочки и бегали гораздо медленнее, так что ловить их было легче. Но спрятать от них что бы то ни было почти невозможно: они проделывали ходы в стенах, прогрызали дырки в ящиках, спускались с потолка по веревке на мешки, подвешенные в воздухе. Это были симпатичные, но очень ловкие воры, и бороться с ними весьма трудно.

Вера держала землянку в чистоте и много времени посвящала приготовлению обедов и ужинов; когда же Глеб возвращался домой с наблюдений, его ждал чистый и красиво накрытый стол и горячая вкусная еда.

Так как неизвестно было, когда он вернется, Вера сразу после его ухода накрывала на стол и готовила обед, и все равно, возвращался ли он через два часа, к вечеру или ночью, стол был накрыт и все готово. Сначала он протестовал против этого, говорил, что она вовсе не обязана на него готовить, пытался что-то готовить сам, но потом привык, успокоился, ведь это давало ему возможность больше работать, не думать о еде.

Говорили они между собой мало. Только уходя, он обычно говорил, куда идет и на сколько да иногда спрашивал, не нужно ли чего сделать. Вера обычно говорила, что нет, ничего не нужно.

Вначале по вечерам Глеб, отдохнув от работы, рассказывал о том, как и где держатся архары, какова их оборонительная тактика против волков, или сравнивал образ жизни кийков и архаров, но, несмотря на свое крайнее увлечение, чувствовал, что Вера бесконечно далека от этого, что ей это абсолютно не интересно и что хотя она изо всех сил и старается поддержать разговор и задавать вопросы, но это делается только для того, чтобы поговорить с ним, а суть дела ее совершенно не занимает. И он замолкал. Такие разговоры с течением времени становились реже, а потом прекратились вовсе.

Глеб с каждым днем заходил все дальше и дальше. Он обшарил все склоны вблизи от зимовки. Он знал точно, что в прилегающих отрогах гор есть два смешанных стада козлов, а по правому притоку Зор-Мазара еще одно большое стадо. Он знал, что они на ночь уходят на скалы и крутизны и только днем выходят кормиться на плоские, более пологие скаты. Он знал, что волков сейчас поблизости нет, но что две лисы вьются возле зимовки, питаясь в основном за счет отбросов. Он знал, что в скалах выше большого стада козлов вертится барс и что трижды уже, после того когда он точно установил состав стада, барс нападал и задрал трех кийков, вначале их было 37, теперь 34. Но архары, которые больше всего его интересовали, еще были где-то наверху, ближе к гребню хребта. На обширных плато, на 800 метров выше зимовки, паслось это архарье стадо, в нем насчитывалось около сотни голов. В числе их были матки и молодняк, а еще выше и где-то восточнее, туда, в сторону Гурумды, должно было пастись стадо рогачей во главе с Зор-кульджей. Но до них, по-видимому, было далеко.

Поэтому архары и оставались вне поля зрения Глеба, что очень мучило его, так как они интересовали его больше всего.

Первый раз он заночевал в горах в силу вынужденных обстоятельств. Глеб настолько далеко зашел, что почувствовал – назад ему, да еще в темноте не дойти.

Конечно, ночевать в снегу не очень приятно, ведь он совсем не готовился к этому. А мороз ночной должен был дойти до 20-25 градусов, да и высота свыше 4200 метров, но он вспомнил, что недалеко должна быть брошенная летовка; она еще выше и дальше, там, на краю архарьего плато, и где, как ему казалось, навалена куча кизяку. Если это так, тогда он переночует свободно, ибо одет он тепло и один карман набит сахаром.

Солнце склонилось близко к горизонту, когда он достиг плато, у самого края которого стояла эта летовка, просто небольшая загородка из камней. У края ажурной редкой каменной загородки действительно стояла целая пирамида кизяку. Итак, ночевка обеспечена. Глеб скинул ружье, патронташ, рюкзак, приготовил все, чтобы развести костер, и пошел наверх. Он хотел заглянуть на плато, которое располагалось непосредственно над ним. Подойдя по гребню к самому краю плато, он стал на четвереньки, а потом пополз между камней. Когда Глеб поднял голову, плато было видно как на ладони. Он оглянулся, и то, что он там заметил, заставило его еще сильнее прижаться к камням.

Перед ним, перерезанное немногочисленными каменными нагромождениями на многие километры, ровной полосой вдоль хребта шло плато, и на нем совсем рядом мирно паслось стадо архаров. Ближайшие из них находились не больше, чем метров на 50. Дальше всех, у подножия скального выступа, с высоко поднятой головой, как часовой, стоял огромный светло-коричневый рогач.

«Зор-кульджа», – замирая, подумал Глеб. И опять он должен был убедиться, что все разговоры о величине этого гиганта-рогача совершенно справедливы. Это был невероятный экземпляр. С восторженной улыбкой, не двигаясь, лежал Глеб, наблюдая, как паслось, переходя с места на место, стадо маток, как горделивой поступью обходил кругом свое стадо этот великан.

Шли минуты за минутами, архары неторопливо переходили с места на место, они ели, потом, подняв головы, оглядывали окрестности. Только Зор-кульджа не ел, изредка опуская голову и быстро щипая траву, потом опять поднимал голову и, переставляя уши и водя носом, оглядывал и обнюхивал окрестности.

Текли минуты, запад весь залило багровым светом, когда вдруг все изменилось. Танцующей рысью из снежной мглы вдруг выплыла фигура второго рогача. Он стоял, роя копытом снег и как-то странно покачивая из стороны в сторону своими рогами. И Зор-кульджа кинулся. Тут, собственно, не было боя: с громким глухим стуком ударились рога о рога, и пришелец, мощный и сильный архар, был опрокинут в сугроб. Он откатился в сторону и вскочил на ноги, а Зор-кульджа шел на него опять, наклоняя голову, но пришелец не принял второго боя, попятился, потом повернулся и пошел прочь.

Зор-кульджа не преследовал, он поднялся к скалам, оглядываясь, как вдруг серая длинная фигура метнулась ему на спину. Страшный горный хищник, снежный барс-ирбис, кинулся на него со скалы. Он чуть промазал, поворачивающийся Зор-кульджа принял его на рога и скинул вниз. Не успел тот вскочить, как архар придавил, притиснул его с силой рогами к земле. Однако вывернувшийся барс откатился в сторону и бросился опять, и опять неудача; Зор-кульджа отскочил, подставляя рога. Так они постояли несколько секунд, примериваясь. И тут Зор-кульджа совершил ошибку: прыгнув вбок, он повернулся и бросился прочь. Но он не сделал еще и первого прыжка, как ирбис налетел сзади на спину и вцепился зубами в загривок.

Чуть не плача от злости, что оставил ружье на летовке, Глеб вскочил и закричал. Зор-кульджа ли, резко кинувшись в сторону, сбил его со спины, или крик Глеба его испугал, но ирбис мгновенно очутился на земле и исчез в скалах.

Великан архар одним прыжком прыгнул метров на семь вдогонку за своим стадом, бросившимся наутек, как только оно увидело барса. А через секунду все исчезло в снежной пыли – и стадо маток, и Зор-кульджа с окровавленным загривком. А потом улегся снег, поднятый умчавшимся стадом, и опять наступила тишина. Только на краю плато, в крайнем возбуждении, с дрожащими руками, стоял Глеб, вслух проклиная барса и давая клятвы, что он выручит архаров, избавит их от этого ирбиса.

Глеб и в следующие дни не раз и не два добирался до этой летовки, часами, закрывшись простыней, лежал на камнях, но близко подойти к архарам не удавалось: они паслись на совершенно открытом месте. Где они ночуют, Глеб так и не мог понять.

Барс, видно, тоже где-то здесь, следы его были многочисленны, он крутился все время возле стада, но пока, по-видимому, никого не мог взять.

«Подожди, красавец, – думал Глеб, – я тебя избавлю от той угрозы, вот подожди, я влеплю в ирбиса добрую пулю, чтобы он не мешал тебе жить». Перед глазами Глеба мысленно всплывала гордо поднятая голова Зор-кульджи. Он думал о том, что его прямая обязанность сохранить Зор-кульджу на породу. Ведь если барс сожрет его, то он не сможет никогда выяснить, случайно ли появляются такие гиганты, или их можно сохранить как породу. Чтобы они встречались часто, целыми стадами, а не появлялись раз в несколько десятков лет как единичные экземпляры, возбуждая разговоры, легенды, а затем исчезали на долгие годы.

А в ту ночь, в начале которой Глеб во второй раз увидел Зор-кульджу и его стадо, Вера не спала, она сидела у накрытого стола, на плите стоял горячий чай и борщ. Время шло, Глеб не приходил. Не раз и не два выходила она и с крыши землянки вглядывалась в даль, кричала, но ничего не было ни слышно, ни видно. В ярком лунном свете искрился, играл зыбкими переливами снег, стояли в покое горы. Ни звука, ни малейшего движения. Пусто, мертво.

Контрабандист и тот исчез, видимо, ушел куда-то в аул.

Шла ночь. Луна склонилась к западу. Зло визжал снег под валенками. Вера подолгу стояла, всматриваясь в горы, не зная что ей делать. Замерзнув, она уходила в землянку, не снимая полушубка, сидела на кровати Глеба, ждала. Было тихо, только пшканы возились над головой и сухая земля изредка тоненькой струйкой сыпалась с потолка. Она бы давно ушла на поиски, но не знала, в какую сторону идти.

Уже утром, когда рассветало, она совершенно неожиданно уснула, сидя за столом. А когда проснулась, солнце светило в потолочное окно и рядом за перегородкой кто-то шевелился. Вера вскочила и заглянула в соседний отсек. У плиты на табуретке, еще не успевший раздеться, сидел Глеб; он, довольно громко чавкая, жадно хлебал холодный борщ из кастрюли, стоявшей на остывшей плите.

– Вы пришли! – сказала Вера.

– Ага, – с набитым ртом отвечал Глеб.

– Почему же так долго, – сказала Вера, и сердце билось у нее тяжело и сильно, она слегка задыхалась.

– Задержался немного, – спокойно и не оглядываясь сказал он. Ему и в голову не пришло, что она не спала ночь.

Еще несколько раз после этого ходил Глеб на плато, но Зор-кульджа так и не подпустил к себе и к своему стаду, они уходили, едва издали почуяв его.

«Да не бойся ты меня, красавец, – думал Глеб, – не бойся, я помогу тебе, дай срок, и доберусь до твоего врага, до этого хитрого бродяги».

В начале ноября перед самыми праздниками случилось чудо. Вечером уже в темноте, в шуме ветра появились какие-то странные ноты. «Вроде как машина идет», – подумал Глеб, а потом сказал:

– Как машина.

– Я тоже подумала, как машина, – поднимая голову, сказала Вера.

И оба они подумали, что вряд ли теперь услышат машину раньше, чем через 6-7 месяцев.

Но прошла минута, и бешеный рев гудка и не менее громкий лай Контрабандиста возвестили о том, что происходит что-то необычное. Глеб кинулся наверх.

У самого входа в землянку, во всю светя слепящими фарами, стояла машина. Потом фары погасли. Глеб подбежал к дверце кабинки, она медленно, неторопливо открылась.

– Ну, Глеб, – раздался оттуда спокойный голос, – как живешь, Глеб?

– Васька! Это ты, старик, эх черт! Откуда ты? Куда едешь?

– Ну, сюда приехал, – сказал Васька, растягивая слова, – кое-что к празднику привез. Тебе!

– Правда? – закричал Глеб. – Ну, молодец! Ну, молодец, старик!

Не успел Васька даже отвернуть кран, чтобы спустить воду из радиатора, как Глеб обнял его сзади и потащил на руках в землянку.

А на дворе мела метель при двадцатиградусном морозе, выл ветер. Здесь же, в землянке, на плите шипели консервы на сковороде, кипел кофе, потом варился борщ и жарились котлеты.

Вера со смеющимся лицом металась от плиты к столу, хотя от плиты до стола было всего три метра, и все не садилась за стол, как ее ни уговаривали. Она на ходу изредка выпивала рюмочку, вилкой брала что-то с тарелок. Глеб и Васька сидели друг против друга и разговаривали. Говорил главным образом Васька. Он рассказывал, как возникла мысль подбросить зимовщикам свежих овощей, продуктов, как начальник хотел отправить дополнительные приборы, а Кускова – дополнительные инструкции, чтобы они сделали дополнительно «очень важные» работы. Как начальник сказал, что «у них и так работы хватит и нечего заставлять их делать бессмысленную чепуху». Как возражала Кускова, а начальник ей сказал: «Да не болтай ты чушь, любишь сама массу бесполезной работы делать и других заставляешь ерундой заниматься», как Кускова ушла в слезах. Как спрашивали его и как он сказал, что трудно, но «раз ребятам нужно», то он «кровь из носу – проскочит». Как он ехал, копал снег на Талдыке, как нанял трактор на Катын-арте и Кызыл-арте, чтобы он его тащил, и как наконец прорвался.

– Молодец! – кричал Глеб и через стол изо всех сил бил его по плечу. – Ты молодец, старик. Давай еще выпьем.

И они наливали и чокались.

Утром до света Глеб ушел за козами, он вернулся еще до обеда и отправил двух охотников с лошадьми на скалы. К вечеру они привезли шесть туш козлов.

Васька проснулся поздно, затем поел котлеточек, выпил, и когда Глеб вернулся, встретил его в самом приподнятом настроении.

– Знаешь, Глеб, – сказал он за ужином, когда шесть козлов уже лежали у него в кузове машины, – за козлов спасибо, большое спасибо. Но вот просьба, я маленько спиртишка привез, оставлю его тебе, а ты тут его помаленьку продашь.

– А как ты его провез? А? – спрашивал Глеб, – ведь, небось, обыскивали.

– А не все ли равно?

– Нет, – говорил Глеб.

– Ну в баллоне.

– Как в баллоне?

– Да очень просто, в запасном баллоне, вместо воздуха накачал.

– Ну, знаешь, Васька, ты гений! Честное слово, гений!

– Ну так я оставлю тебе, хочешь прямо с баллоном или по бутылкам разолью.

– Нет. Знаешь, Васька, за все тебе спасибо, но я таким делом заниматься не могу, сам понимаешь, я все-таки начальник и вдруг спиртом спекулирую.

– Да брось ты красивые слова говорить.

– Нет, знаешь, красивые не красивые, я этого не могу, не сердись.

– Ну Вера возьмет.

– И Вере не позволю в эти дела вмешиваться.

– Эх ты, – сказал Васька, – вижу я, из тебя научный работник, как из соплей зубило.

На этом разговор закончился. Васька сильно обиделся, ведь он считал себя благодетелем, а ему ответили неблагодарностью. Но потом он успокоился и уехал.

Как стало известно, спирт в Мургабе Васька продал благополучно и купил здорового барана. Так как баранов провозить не разрешалось, он одел барана в полушубок и посадил рядом с собой в кабину, как помощника. Баран был связан.

На последней заставе, когда он зашел погреться, часовой спросил:

– Чего помощника не зовешь?

– Да он спит, – сказал Васька, – пусть!

Но Васька очень долго грелся, и часовой, опасаясь как бы во сне не замерз «помощник» (мороз был под 40 градусов), стал его звать, а потом толкать под бок, чтобы он проснулся. «Помощник» неожиданно заблеял.

Барана отобрали.

Но это не смутило Ваську. Он несколько месяцев с восторгом со всеми подробностями рассказывал, как это все получилось, что говорил часовой барану, как отвечал баран. Он, видимо, потерей барана был более доволен, чем если бы его удалось провезти. Вообще Васька был странный человек, не то стяжатель, не то спортсмен. Неизвестно, что в нем было сильнее.

* * *

Глеб стоял на землянке, пока машина не скрылась за поворотом. Затем он вошел в землянку, сел к столу и подумал, что нужно сейчас, именно сейчас, настраиваться на долгую зимовку, серьезно настраиваться. И главное – работа и режим, иначе тут с ума сойдешь.

Он ушел в угол, где стоял его стол, и написал программу работ, разделил все по дням, составил график. Прежде всего ему нужен помощник, в одиночку работать было трудно. Он поехал в дальний аул, и в результате переговоров юрта Темирбека перекочевала к самой землянке, а сам Темирбек стал его сопровождать на охоту, это было удобно, ибо кто мог быть лучшим спутником и помощником зоолога, как не охотник. А Темирбек был старый охотник, известный барсолов. Теперь Глеб мог уходить дальше и нередко исчезал с зимовки на два – на три дня.

Хотя ночью стояли жестокие морозы, днем же, при ярком свете солнца, было не так холодно. Вдвоем они теперь часто ночевали у плато, в старой летовке. Здесь был кизяк, сюда они затащили керосин и примус, здесь была натянута палатка и лежали запасные спальные мешки.

Отсюда он вел наблюдения и видел, как живут архары, как они пасутся, откапывают из-под снега траву, спят, лежа в снегу, защищаются от зверей, спасаются от волков. К этому времени гон кончился, и Зор-кульджа опять ходил, водя за собой небольшое стадо рогачей.

Невероятного напряжения стоили эти бесконечные часы наблюдений на диком морозе, который в середине января начал колебаться между тридцатью и сорока градусами, а теперь заскакивал за сорок.

Какого огромного труда и выдержки стоило Глебу опять и опять выходить на точку наблюдений, тащить по глубокому снегу тяжелый рюкзак, задыхаясь в разреженном воздухе, обливаться потом, который мгновенно замерзает на морозе.

Но это было нужно, и это он делал. Постепенно у него накапливались и наблюдения, и фотографии, и рисунки. Он возвращался измученный до предела и валился на свою кровать. Уставал настолько, что после прихода несколько часов не мог есть.

А Вера делала три раза наблюдения, варила обед, занималась языком, потом накрывала стол, чтобы он всегда был готов к приезду Глеба. Потом шла в юрту к жене Темирбека – Сарыджон. Сарыджон без Темирбека не скучала. У нее было трое детей и большое хозяйство. Правда, помогал один старший сын Пулат – пас овец и баранов; он угонял их на оголенные от снега склоны, где можно было добраться до травы, и возвращался к вечеру. Тогда скот нужно было доить, ибо и зимой можно иметь немного молока. Затем нужно было привязать животных на ночь.

Часто бывала Вера и в ауле, и везде ее принимали с радостью, потому что ее безудержно тянуло к лечению больных и вообще к людям. Поэтому жизнь Веры была довольно заполнена. Она имела большой запас лекарств и какой-то очень старинный лечебник, по которому часто справлялась.

Кроме того, у нее был Глеб, о котором она думала все время, на которого варила, стирала и штопала. И чем дальше шла зима, тем больше думала о нем, тем лучше знала, что он любит и что не любит, она очень остро замечала, что он съел все, что не доел, что вовсе не тронул.

Она волновалась, когда он задерживался, подолгу стояла, всматриваясь в даль, ждала.

А зима шла, все наступая, крепчали морозы, снегу выпадало немного, но он все больше и больше закрывал долину. Хотя в безветренные дни высокогорное солнце по дну долины и по южным склонам грело так, что снег таял, особенно вокруг каких-либо предметов, но таял потихоньку, а потом опять выпадал.

Зимний Чуралин был спокойный. Летом здесь каждый день дуют сумасшедшие ветры, но зимой стоит тишина. Небо почти все время ясное, слепяще сверкает снег.

Когда Глеба не бывало, Вера особенно часто ходила в аул, в долину Чуралина. Однажды, возвращаясь, она еще издали увидела, что кто-то приехал: у входа в землянку стояли привязанные к коновязи три коня, один вьючный, два – верховых. Вера сразу заметила, что лошади очень хорошие и очень усталые.

В землянке на ее кровати и кровати Глеба мирно спали двое военных. Один – средний командир, другой – младший. На столе навалены полушубки и сумки. Спящие прижимали своим животом к койкам маузеры в деревянных чехлах. Под столом лежали два здоровых брезентовых мешка, закрытых какими-то особыми скобами, вроде гигантской молнии, заперты замками и запечатаны печатями на специальных дощечках.

Вера сварила суп и разбудила их. Когда они подняли лица от подушек, она узнала в них фельдъегерей. Они вскочили, начали извиняться, спросили, где Глеб, сказали, что без него за стол не сядут, однако немедленно съели по две чашки супу.

Потом они еще раз осведомились:

– Где Глеб?

– Да зачем вам Глеб? – спрашивала Вера. – Придет. Зачем он вам?

– Нужен.

Глеб вернулся как раз вовремя. Он был совершенно измучен, несколько часов ходил по снегу и совсем выбился из сил. Не только рубашка, но и свитер и даже мех на полушубке были мокрыми насквозь. Он как брякнулся на стул, не обив валенок, так и не сдвинулся.

– Ну, – сказал с недовольством фельдъегерь Гулаев, – осечка.

– Что? – спросил Глеб.

– Придется отменить задуманное культурное мероприятие.

– А, небось, танцы хотел устроить, – догадался Глеб. – Нет, брат, сейчас не могу.

Он взял от Гулаева письмо и вышел на улицу. Опускался вечер с январским кровавым закатом, в ущельях начали засиниваться голубые тени. Последние желтоватые лучи лежали на верхних частях заснеженных гор. Было тихо, только похрустывали сеном лошади.

– «Дорогой, – писала ему жена, – я знаю, как тебе сейчас тяжело и трудно, сколько у тебя работы, тем более что тебе на голову навязали эту полусумасшедшую дуру… Я понимаю, как тебе тяжело, ведь даже поговорить не с кем, но ты все равно подальше держись от этой хитрячки, о которой рассказывают совершенно ужасные вещи. Держись от нее подальше… Я знаю, конечно, она будет к тебе подлаживаться… Я бы никогда не стала жить с нею в соседней комнате…» и т.д.

Таково было все письмо, написанное на двенадцати страницах.

Перед Глебом всплыло милое лицо жены, и ему пришло в голову, что она зря волнуется. Он еще раз оглядел гаснущие облака. Почувствовал, как закоченели обнаженные руки, в которых он держал письмо. Когда он вошел в жарко натопленную землянку, Вера бросила на него из темноты робкий взгляд.

На следующий день они уехали, захватив письма. Письмо Глеба не было особенно длинное, главное, что было там написано, «напрасно ты волнуешься».

Шли дни. Тоскливее всего было Глебу в ненастье, когда сильные морозы, обжигающий ветер и метель не давали возможности выходить на наблюдения и приходилось сидеть в землянке. Глеб читал, но без физического напряжения он плохо спал. За дверьми завывал ветер, на потолке и за стенами шуршали пшканы. Он слышал, как за перегородкой ворочалась Вера, как шелестела под ней солома в тюфяке, но он старался, чтобы она не замечала, что он тоже не спит. Глеб вспоминал Аллу, и ему становилось немного легче, потом в голову закрадывалась мысль: «помнит ли она о нем». Снова начинал волноваться и ворочаться.

– Вы не спите, Глеб? – вдруг спрашивала Вера. – Мне тоже не спится. – Но он обычно делал вид, что спит, и не отвечал.

Иногда он видел, как она ночью приподнималась, подходила и смотрела на него. Он сжимался и старался дышать ровнее, чтобы видно было, что он спит. Ночью его тянуло к ней, но одновременно он ее ненавидел. И после того как ночью мысли о Вере приходили к нему во время бессонницы, он был особенно груб с нею и почти не разговаривал. Днем уходил подальше и с тоской глядел на южные склоны гор. Скоро ли, скоро ли на них начнет протаивать снег.

Поэтому его особенно злило, когда Темирбек, похлопывая Веру по животу, говорил:

– Вера, Вера, давай баранчук. – Темирбек был совершенно твердо уверен, что они с Верой муж и жена. Темирбеку и в голову не приходило, как это можно много месяцев жить в одной комнате и не быть мужем и женой.

В этих случаях Глеб со злостью хлопал дверью и уходил из землянки.

В феврале Глеб с Темирбеком ушли надолго. Глеб хотел понаблюдать архаров и кийков в самый трудный период их жизни. В феврале здесь бывали снегопады, а когда снегу становилось много, на верхней части гор архарам добираться до корма было очень трудно. Трудно добираться до травы, но еще труднее уйти от врага. Рыхлый снег не держал острые копыта кийков и архаров, но мягкая лапа волка, широкая лапа барса проходили по снегу не проваливаясь.

В этот трагический период и гибли архары и кийки, гибли подчас целыми стадами. С волнением и тревогой вспоминал Глеб Зор-кульджу. «Где ты, мой красавец, где ты, великан, – думал он, – где ты?» И каждый раз он волновался, выходя на наблюдение, увидит ли великана, жив ли он, и каждый раз радовался, завидев его мощную гордую фигуру. Зор-кульджа стал теперь менее темным, его труднее было заметить.

В этот раз Глеб с Темирбеком с утра начали подъем на плато. Они взяли с собой лошадь с грузом, а сами шли налегке. Снег был не очень глубок, и Глеб несколько раз пристально разглядывал в бинокль через широкую долину противоположную сторону хребта. Но никаких проталин, никакого сокращения снега не было заметно. Зимнее солнце еще не в силах было справиться со снегом.

«Далеко, далеко еще до весны», – думал Глеб.

К вечеру они дошли до своей базы, которая по-прежнему была у самого плато, в летовке. Они разгрузили лошадь, а затем Темирбек повернул ее носом к дому и с размаху вытянул камчой. Лошадь рванулась и сначала нерешительно, а затем все быстрей пошла домой вниз.

Ночевали они хорошо, палатка была теплая и мешки пуховые, а когда горел примус, было просто жарко.

На следующий день пошли искать козлов, стадо они нашли на прежнем месте – в скалах под плато, там оно ночевало, но козлов было гораздо меньше – всего 20. Напрасно Глеб обшарил все в бинокль и облазил окружающие скалы, обошел все склоны, но козлов нигде не было, ясно, что это работа ирбиса.

«Где же наш красавец, где же наш Зор-кульджа», – думал он на следующий день, отправляясь на поиски архаров.

Все склоны и все плато были истоптаны, всюду виднелись дорожки и целые вытоптанные площадки. Снег давно не выпадал, слой его был тонок, и видно было, что и архары и кийки, спускаясь со скал на пологие склоны, находят достаточно корма.

Среди дня в восточной части плато, километров за десять от их базы, с вершины небольшого увала они наконец увидели архаров, мирно пасущихся посередине пологого широкого понижения. Их было одиннадцать. «Молодец, Зор-кульджа, – подумал Глеб, – ты умеешь водить стадо, не может добраться до вас ирбис».

И тут же, как только опустил бинокль, он увидел на вершине увала рядом с собой следы барса. Петляли прерывающиеся цепочки, следы нескольких лёжек барса между камней.

Зверь, видимо, плотно прилип к стаду архаров. Вероятно, большую часть зимы он жил за счет кийков, но теперь либо кийки были слишком осторожны и на ночь уходили на такие недоступные кручи, куда и барс не мог попасть, либо архары стали менее осторожны, но, по-видимому, барс уже не первый день следил за архарами.

Темирбек тоже недовольно потряс головой, он хорошо знал привычки ирбиса. Ирбис, присосавшийся к стаду, не сулил ничего доброго, рано или поздно какой-нибудь архар совершит ошибку, подойдет близко к скалам, к осыпям, к россыпям, к любому месту, где может скрыться барс, – и тогда архару конец.

Вечером закат был ясен, но когда они устроились в палатке, пошел снег, в темноте начало поддувать, и скоро звезды исчезли. Через час ветер дул вовсю, а через два пришлось вылезать из палатки, подтягивать растяжки и выбрасывать из нее снег. К утру им показалось, что ветер стихает, но это только казалось. Вся каменная стенка была заметена, сугробы снега, навалившись, глубоко вдавили бока палатки, так, что внутри трудно было двигаться. А ветер не прекращался ни на минуту, снег мёл, и за 15 метров ничего не было видно. Сверху и снизу, справа и слева – все было одинаково бело.

Они с трудом отрыли палатку, выбрасывая снег за каменную изгородь, сварили на примусе суп, потом чай, поели. Метель продолжалась. Они еще раз отрыли палатку.

– Слушай, Темирбек, – спросил Глеб, – где сейчас ирбис?

– Сейчас он спит под снегом, сейчас Зор-кульдже нечего бояться, но вот как только затихнет, как только изголодавшиеся архары пойдут искать корм, вот тут самое опасное. Во-первых, они потеряют осторожность – они голодные, во-вторых, барс может их загнать в глубокий сугроб, где они завязнут, а он пройдет.

– Надо выручать Зор-кульджу, – сказал Глеб, – жалко такого красавца. Надо убить ирбиса, можно это? – спросил Глеб.

– Попробуем, – сказал Темирбек.

За ночь непогода улеглась, утро было яркое. С большим трудом выбирая дорогу, где снегу намело поменьше, они отправились отыскивать архарье стадо.

Преодолев сугробы, они вышли на каменистый увал, с которого рассматривали архаров позавчера, и увидели под гребнем истоптанное место и лежки, здесь бараны пережидали непогоду. Вниз вилась протоптанная дорога. Из-за глубокого снега архары не смогли добраться до корма и направились в долину. Но у небольшого поворотика долины, у группы темных камней, не занесенных снегом, было видно по следам, как вдруг все бараны, шедшие цепочкой до сих пор, кинулись врассыпную. В этом месте заметны следы борьбы, взбитый снег, кровь. Тут же из-под явно нарытой кучи снега торчал конец архарьего рога с обломанным концом, и Глеб и Темирбек прекрасно знали этот рог. Это погиб один из молодых рогачей стада Зор-кульджи. И Темирбек и Глеб поняли, что архары ушли в долину, где снегу немного меньше, и что за ними, конечно, последует барс. Но не сразу. Он несколько дней будет здесь и еще вернется сюда раз, может быть, два, чтобы доесть тушу, а уже потом тронется за архарами; и пойдет он не по ущелью, а гребнем увала, опускающегося вниз. Вот здесь на гребне, километра на три ниже плато, а также возле закопанной туши они и поставили по капкану.

Этой ночью опять завывал буран, било, трясло палатку, но Темирбек и Глеб спали спокойно. Этот снег был им на руку. Он уничтожал их следы.

И на следующий день шел снег. В палатке от их дыхания все полотнище покрылось нежными кристалликами, которые таяли, когда горел примус.

– Это хорошо, хорошо, – говорил Темирбек, и они спокойно сидели в тепле. Варили обед, потом ужин, потом спали. Прошел и еще один день.

Утром затихло, и они вышли, взяв с собой все необходимое, чтобы не возвращаться. С большим трудом по глубокому снегу пробирались они туда, где были недавно. И снова петляют следы барса вокруг того места, где была закопана туша, но зверь к туше не подошел. Он покружился возле, а потом ушел вниз по увалу. Они направились по следу вниз, но и тот капкан, что был поставлен на увале, барс обошел.

* * *

А в эти дни предвесенних буранов и снегопадов Вера металась, не находя себе места. Ей все казалось, что Глеб уже погиб, и она плакала, потом шла в юрту к Сарыджон, но та была совершенно спокойна.

– Придет, – говорила она. – Придет. Ничего.

И Вера опять успокаивалась. Но когда наступала ночь, когда не было света, она слушала шум ветра и шорох пшканов за стенками, их развелось сейчас необычайное множество, и в этих шумах ей все чудились крики, скрип шагов, голоса.

Все затихало под утро. После бессонной ночи она просыпалась уже при ярком свете, и страхи ее исчезали.

Она выходила из землянки, и сверкание снега слепило глаза. Было необычайно глубоко и сине небо, нетронут и свеж снег, покрывающий дно долины и склоны. Тишина царит в долине, и кажется безжизненным все вокруг. Только, как прежде, курятся дымки над юртами далеких аулов, и ни следа на нетронутой снежной целине. Лишь около землянки появились цепочки следов маленьких лапок. Это пшканы вылезали под утро поиграть и побегать на снегу.

На этот раз, когда Глеб вернулся из маршрута, на зимовке был гость. Он сидел за столом и пил чай. Глаза его искрились и блестели. Он держал блюдце в одной руке, а другой выразительным жестом помогал собеседнику понять всю красоту и сложность излагаемых им мыслей.

– Вы рассудите, Вера Григорьевна, – говорил он сидевшей возле Вере, – до чего здесь темный народ, вот, например, подохнет корова от вздутия брюха, так они считают, что это в нее вселился нечистый дух, не понимают того, что это физиология и железы внутренней секреции. Темнота.

Его лицо лоснилось от пота, заметно было, что он уже пропустил стаканчик, и не один, и что он умеет и любит это делать.

О нем говорили, что он выпивает весь казенный спирт. А казенного спирта у него бывало порядочно, так как вот уже много лет работал он ветеринарным фельдшером. Анатолий Кузьмич был вообще фигурой довольно оригинальной. До революции он служил солдатом в погранотряде, исполняя обязанности кузнеца и санитара при ветфельдшере. Во время революции и после нее он не покинул избранной им специальности и долгие годы продолжал действовать в том же духе, уже являясь штатским человеком. При этом он себя первоначально повысил до ветеринарного фельдшера, а через некоторое время и до ветеринарного врача, хотя уровень знаний у него не возрос от зубрежки каких-либо книг. Когда его вызвали в милицию и спросили, почему это он уже стал ветеринарным врачом, он сказал, что быстро растет «по знаниям из опыта», а теперь уже любого ветеринарного врача может поразить своими знаниями, что пусть начальник милиции назначит комиссию и пусть эта комиссия его проэкзаменует и выдаст ему диплом врача. Начальник милиции комиссию собирать отказался, но впредь сказал, чтобы он или ехал учиться в институт, или оставался бы ветеринарным фельдшером. На этом и согласились.

И в продолжение многих лет Анатолий Кузьмич был чуть ли не главным деятелем ветеринарии огромной, правда, довольно дикой территории. Он сильно изменился с тех пор, как был солдатом, теперь он носил очки, длинные волосы, рубашку с воротничками и галстук бабочкой. Любил серьезные разговоры, сочинял стихи и исполнял их под гитару.

Но все это – и гитара, и галстук бабочкой, и серьезные разговоры бывали только тогда, когда кончался спирт. Другие дела начинал он не прежде, чем приканчивал со спиртом. Прикончить же спирт другой раз удавалось не сразу, и период запоя продолжался иногда до месяца и более. Иногда запой продолжался даже тогда, когда спирт кончался. В этом случае Анатолий Кузьмич шел на большие денежные жертвы. Так как ни водки, ни спирта на Памире не продавали, то Анатолий Кузьмич нашел еще один, правда, довольной дорогой способ получения спиртного. Он покупал целые аптечки, которые продавались в магазинах, все имеющиеся пузырьки откупоривал по очереди, их содержимое выливал в пиалу и поджигал. Если жидкость горела, он гасил ее и выливал в другую пиалу, если не горела – выплескивал. Таким образом из всех пузырьков он получал около пиалы спиртовых экстрактов, которые можно было, слегка разбавив, выпить, после чего в течение часа или двух он ощущал приятное опьянение. Больше всего его возмущал йод: «Горит ведь, проклятый, – негодовал он, – горит, но ведь ни пить его нельзя, ни извлечь из него спирт невозможно».

Анатолий Кузьмич прожил на зимовке два дня, он пел под гитару жестокие романсы и декламировал свои стихи.

В его стихах описывались «снежные вершины» и «горные долины», «кипящие потоки» и «пропасти глубоки», «чудеса природы» и «дикие народы». Кроме того, он знал наизусть и исполнял с богатой жестикуляцией апухтинского «сумасшедшего». Причем целовал Верочке ручку и снова и снова сожалел, что нечего выпить за ее драгоценное здоровье, после чего Вера снова и снова отпирала свой лабораторный сундучок, где хранились спиртовые запасы. Двое суток он наполнял своим голосом землянку: пел, рассказывал анекдоты, не протрезвляясь ни на минуту. На второй день к вечеру Глеб отобрал у Веры ключ от лабораторного ящика, и хотя Анатолий Кузьмич на утро третьего дня и говорил, что «очень поражен странным отношением» и что «я не так людей принимаю», но больше ничего не получил и через час, заседлав свою лошадь, уехал.

Видимо, на зимовке шла гостевая полоса. На следующий день приехали соседи из аула с семьями и гостили целый день, пришлось варить плов, без конца кипятить чай. Уехали они глубоким вечером, взрослые верхами, маленькие дети на руках, побольше спереди на седле, самые старшие на ишаках.

На следующий день, когда Глеб набивал патроны для нового марша, в землянке появился новый гость – фельдъегерь Гулаев. У него было совершенно серое от утомления лицо. Он кинул Глебу конверт и повалился на кровать. Глеб стянул с него полушубок, шапку, сапоги и закинул его ноги на постель.

– Покорми лошадь, – сказал он, – через два часа нужно дальше.

Глеб выстоял лошадь минут сорок, потом дал сена, потом овса. Через два часа приготовил гостю поесть и разбудил. Гулаев насилу проснулся. За сутки он проехал 160 км. Гулаев выпил стакан водки, поел, молча стиснул руку и залез в седло.

Только тут Глеб увидел, что одна рука у него не в порядке и полушубок прострелен, и понял, за что прощались Гулаеву многие проступки, то грубость, то недосмотр, он понял, куда и зачем тот едет, и от всей души пожелал ему сил и удачи на оставшиеся 100 километров пути.

– А может, подождешь немного? Отдохнешь? – спросил Глеб у него.

– Нет, брат, – отвечал Гулаев, – такая наша работа – отдыхать не положено, пока пакет не сдал.

И пока Глеб стоял и смотрел вдаль, он заметил, что по южным склонам, несмотря на только что прошедшие снегопады, вышли из-под снега скалы и части склонов и не было уже цельности в снежном покрове, а были прорывы и дыры в этом еще недавно прочном белом плаще. На северном и восточном склонах все было по-прежнему, и по-прежнему жестоки были зимние морозы по ночам, но все выше поднималось солнце, все раньше оно вставало и позже садилось, отчего на южных склонах чуть-чуть начало подъедать снег.

И Глебу вдруг представились зеленые склоны холмов под Ташкентом, где уже сплошной зеленой волной вышли веселые мятлики, крошечные крестоцветные, маленькие осочки, среди которых, как вспышки, пламенели тюльпаны. Он отмахнулся и потряс головой – все это далеко и об этом не нужно думать сейчас. Нужно думать о том, чтобы провести полный комплекс работ, чтобы эта зима не прошла зря. И сейчас же подумал: «Где ты, мой красавец, где ты, мой Зор-кульджа. Нужно выручить тебя, для тебя трудное время». Потом Глеб вошел в землянку и вскрыл письмо.

«… Неужели, я не верю этому, что ты живешь с ней в одной комнате, я требую, чтобы ты это немедленно прекратил или считай наши отношения порванными. За мной тут многие ухаживают, – писала она, – но я знаю, что ты у меня есть, а ты, видимо, забыл обо всем, и все мои письма бесполезны. Если это так, давай прекратим переписку…»

* * *

Да, эти дни были трудными для многих. Темирбек по-прежнему делал Вере свои неуместные замечания. Она обижалась и плакала. Глеб злился, был груб. А где-то недалеко по нижней части склонов металось стадо кульджей. Сверху их согнали глубокие снега, там на северных склонах уже нельзя было докопаться до корма, снег был слишком глубок. Там, наверху, были так предательски глубоки скопления рыхлого снега по оврагам, что архары неизбежно бы завязли, если бы им пришлось уходить от погони.

Они спустились вниз на нижнюю часть склонов, но здесь их открытое или, вернее, малозакрытое снегом пастбище было не велико, они не могли на нем маневрировать так, как на верхнем плато. Кроме того, тут была теснота: согнанные снегопадами вниз, на нижнюю часть склонов, спустились и козлы, и архары, и здесь же человек пас свои стада. И самое опасное – появился наст. Весь снег под влиянием весенних лучей солнца днем подтаивал с поверхности, а ночью покрывался коркой, и бегство в ночное время по этой корке, сквозь которую проваливались копыта, но на которой держались мягкие лапы, означало гибель для копытных и праздник для хищных.

Ирбис присосался к стаду кульджей, он так и ходил за ними. Когда был голоден, он кидался, не скрываясь, на архаров, и они бежали до первых глубоких снегов и там начинали биться и вязнуть, а зверь спокойно и легко настигал их по насту и впивался в горло.

В первый раз, когда Глеб разыскал уже внизу стадо рогачей, их было восемь. Через четыре дня их стало семь. Опасность вплотную угрожала уже самому Зор-кульдже, он был самый сильный, но и самый тяжелый.

До весны уже не так далеко; если бы не недавний третий снегопад, снег давно бы начал сходить, и эта страшная опасность скоро бы исчезла. Но в последний раз навалило много снегу, и когда при следующем посещении Глеб увидел, что их уже всего шесть, он понял, что времени терять нельзя.

Глеб встал на самый свежий след, какой был, и пошел. Сначала не мог разобраться, как они идут, следы архаров и ирбиса мешались. Потом понял – Зор-кульджа держался следующей тактики: он кормился утром, а в течение дня стремился уйти как можно дальше и на ночь останавливался на открытом месте с широким обзором. Только к середине дня преследования Глеб вдруг сообразил, что он пустился в слишком рискованную авантюру. Ведь у него с собой только малокалиберный карабин. Правда, у него были усиленные патроны, и все же это хорошо для козла, но не для барса. Требовался точный выстрел, чтобы свалить этого хищника. Слишком точный и только на очень близком расстоянии. Но Глеб все же продолжал путь по следу. День склонялся к вечеру, когда он, выйдя на широкий увал, в бинокль различил по следам все, что случилось в прошлую ночь. Широкое пространство было сильно потоптано, видимо, архары тут ночевали; затем видны были следы беспорядочного, вероятно, ночного бегства; можно было представить, как архары влетели в заполненную снегом лощину, как пять следов шли в нее, а на той стороне выходило только три. Только три следа, сначала разбившись, а затем сойдясь в одну цепочку, уходили дальше.

Глеб знал, что наевшийся ирбис днем не пойдет и сейчас где-то спит, но вечером он проснется, снова выйдет и вряд ли вернется к этим задранным и брошенным тушам; добыча для него сейчас настолько легка, что он захочет свежей крови и будет опять преследовать, тем более архары днем по рыхлому снегу далеко не смогут уйти, а он ночью по насту идет очень быстро.

И тогда Глеб прикинул, в какую сторону идет след архаров, обшарил в бинокль все видимое пространство и нашел вдалеке широкую лощину. В ней, вероятно, и должны были остановиться на ночь архары. Но он не пошел туда напрямик по следам, а резко свернул в сторону и, сделав широкую дугу, подошел к лощине со стороны. Уже в вечерних сумерках выбрался на увал над этой лощиной и залег там. Он лежал на увале в камнях, а сзади него в полутора километрах, на середине лощины, паслись последние три рогача. Они и сейчас были видны, а перед Глебом по склону вился след архаров, по этому следу должен был прийти барс. Важно только одно – не промазать. А для этого нужно, во-первых, подпустить его как можно ближе и не выдать себя.

Глеб лежал, мороз пробирал его, перед ним на снегу карабин со взведенным курком, а он, чтобы рука не замерзла, то всовывал ее за пазуху, то вынимал.

Шла ночь, сначала было темно, потом сзади на востоке начало светлеть, потом и на западе перед Глебом осветилось одно облако, потом вершины, и лунный свет стал сползать вниз по склонам и наконец дошел до дна долины.

Становилось все холоднее, одно время Глеб готов был бросить все и хоть попрыгать немного, так как даже в валенках пальцы потеряли чувствительность. Было два часа… три, а в три тридцать далеко-далеко по темному пунктиру следа он заметил тень. Глеб взглянул на вынутый нож, лежащий на камне, и взял в рот несколько патронов. Карабин был однозарядный.

А ирбис с опущенной головой неслышной скользящей тенью несся по следу. Было тихо и безветренно. Ирбис скользил, быстро приближаясь, и Глеб уже взял его на мушку, но вдруг метрах в пятидесяти резко остановился.

Почуял ли он, услышал ли что-нибудь, но остановился, поднял голову, посмотрел вперед, и тогда Глеб довел мушку и выстрелил.

Лежа здесь в течение долгой ночи, Глеб все прикидывал, куда лучше бить. Трудно было рассчитывать при таком морозе на верный выстрел в голову, ведь только попаданием в глаз можно было бы покончить с хищником наверняка. Но попробуйте попасть в глаз, пролежав шесть-семь часов в снегу, целиться усталыми глазами и негнущимися руками спускать курок. И Глеб заранее решил стрелять в грудь или лопатку. Конечно, мало радости иметь дело с раненым барсом, но во-первых, на Глебе было очень много одежды, так что сразу барс до него бы не добрался, а во-вторых, для ближнего боя у него был пистолет и нож.

Итак, Глеб выстрелил в левую половину груди, быстро перезарядил и снова прицелился, увидев, что ирбис присел, готовясь к прыжку. Глеб выстрелил, видимо, чуть раньше, чем тот прыгнул, прыжок оборвался – и барс свился в кольцо. Затем он выстрелил в третий раз и, вероятно, смазал, но четвертый и пятый выстрелы не пропали зря, в это время ирбис повернулся к нему левым боком. Так как во рту Глеба было только четыре патрона, он трясущимися руками нашел патрон в кармане, перезарядил, а когда прицелился, то стрелять не пришлось. Барс бился, дрожа всем телом. Глеб нашел в кармане несколько патронов, взял их в рот и направился к ирбису. Барс затихал. Сияла луна, мягко светился в голубом свете снег, и было светло, почти как днем. Зверь лежал мертвым. Глеб обернулся в ту сторону, где были архары, и заметил, как они, испугавшись выстрелов, один за другим уходили вверх в горы.

– Иди, иди, красавец, иди спокойно, – подумал Глеб.

Когда все кончилось, Глеба охватил вдруг такой приступ страха, что у него затряслись руки и ноги, только тут ему пришло в голову, что было бы с ним, если бы он только легко ранил барса и тот прыгнул бы на него.

* * *

Весна приближалась неторопливо. С нетерпением и тоской смотрел Глеб на южные склоны, как медленно, незаметно они освобождались от снега. Как постепенно исчез снег в долине и из-под него вышли бурые засохшие луга с вялой прошлогодней травой. Как в середине дня начали появляться маленькие лужицы возле окраин снега.

Тощий голодный скот едва ходил по этим прошлогодним лугам, чахлым и жалким. Днем стало теплее, но по-прежнему были звонки морозные ночи, когда хрустели под ногами зернистые сугробы.

Снеговая граница на склонах неуклонно ползла вверх, вверх, и, наконец, тоненькие острые, как шило, показались и зазеленели ростки, пройдя сквозь сухую прошлогоднюю ветошь, а у давно казалось бы отмерших сухих листьев злаков и осок, у самого основания зазеленели узкие полоски. Холодный ветер не раз еще приносил тучи и посыпал зеленые ростки снегом и крупой, а ночью морозы доходили до 10-15 градусов. Но вот мелкие ручейки вспучили речку Зор-Мазар, и она, проточив льды то здесь, то там, вышла из-подо льда и заиграла на солнце.

Вера была все та же, но только сильно нервничала, нередко тайком, без серьезных поводов она внезапно начинала плакать, кидаясь головой в подушки. Она много времени проводила в ауле, занимаясь врачеванием, и там она была строгой и требовательной, за что ее не только любили, но и боялись.

Глеб сейчас занимался в основном козлами и поэтому много времени проводил в скалах, лежа с биноклем. Он зарегистрировал появление первых облезлых, жалких и голодных сурков, вылезавших из нор после многомесячной зимней спячки, появление на болотах первых атаек. Красные атайки уже вернулись из теплых стран. Но перевалы были еще закрыты.

Кругом вскипала весна, начали зеленеть склоны, появились насекомые. Наконец, в один прекрасный день, далеко на той стороне Чуралина, он заметил черную движущуюся точку, через некоторое время показались еще три. Глеб сбегал за биноклем. Так и есть, наконец перевалы открылись, шли машины. Значит, скоро можно было ждать и своей машины со сменой.

В тот же день пошел он наверх на плато. В каменной загородке все было по-старому, мешки, правда, были немного промочены, сухари попортились, заплесневели, но все остальное без изменений. Наступило тепло. Глеб без ватника, в одной штурмовке лазил кругом и нашел два стада архаров, где были и матки и молодежь, но Зор-кульджи не было.

На второй день тоже ни следа, ни слуху ни духу. «Где же ты, мой красавец, – думал Глеб, – неужели зря я тебя спасал, ты все равно погиб или, может быть, ушел далеко в снежные хребты и ледники Ваханского хребта к Чон-Кулю». Зор-кульджи не было, напрасно обшаривал он биноклем все склоны.

Только утром третьего дня, когда Глеб вылез на самый гребень Чуралинского хребта, он увидел небольшое стадо рогачей, они медленно спускались от снегов вниз к ярким зеленым луговинкам, обрамлявшим звенящие серебряные нити ледниковых ручьев, а чуть в стороне, оглядывая окрестности, неподвижным часовым стояла опять уже потемневшая гигантская фигура Зор-кульджи.

Глеб долго, почти целый день наблюдал за стадом, рассматривал, где они кормятся, что едят, где отдыхают, как несут охрану. И только к вечеру, когда уже наевшееся стадо стало опять подниматься выше, он встал и помахал рукой.

– Прощай, Зор-кульджа! – закричал он, – прощай, красавец!

Зор-кульджа присел на задние ноги, гигантским пятиметровым прыжком перемахнул ручей и понесся вбок по склону, все стадо, мгновенно развернувшись, последовало за ним.

А Глеб стоял и думал, какое счастье принес ты мне, красавец великан, Зор-кульджа.

Правда? Какое счастье? – и Глеб задумался. Да, разве не счастье увидеть тебя в этих необычайных горах, дышать вместе с тобой этим хрустальным воздухом, увидеть здесь зеленую весну и холодную белую зиму, звенящие ручьи, снежные горы и голубое небо? Ведь, наверно, это и есть счастье.

* * *

Когда Глеб вернулся, экспедиционной машины все не было. Только чужая, проезжая, подбросила телеграмму, которая гласила: «Машины ходят уже десять дней, если через три дня ты не приедешь, считай наши отношения порванными».

У Глеба все кипело. Но не мог же он бросить зимовку без смены. И что еще могла выкинуть Алла от злости, он не знал, а в голове у него возникало одно предположение мрачнее другого.

В эту ночь он, несмотря на крайнюю усталость, не мог заснуть, а когда заснул, ему приснился самый странный сон.

Он видел, что пришла машина, что приехала Кускова и он радуется и собирается ехать, они сидят вот здесь, за столом, в землянке, и он говорит:

– Ну, вот, наконец и мне можно ехать.

– Глеб Иванович, – неожиданно говорит Кускова, – а мы будем просить вас еще остаться.

– Нет! Нет! – говорит он, – меня ждет Алла. Я никак не могу.

– Глеб Иванович, – говорит Кускова, – вам придется задержаться.

– Нет! Нет! Ни за что, мы договорились на зимовку, зимовка кончилась, меня ждет жена.

– Глеб Иванович, – говорит Кускова, – я вам приказываю остаться.

– Нет! Нет! Нет! – кричит он и бьет кулаком по столу. – Я еду! Еду!

– Нет! – кричит Кускова, – вы остаетесь еще на год.

– Нет! – кричит он, хватает ружье и стреляет в лицо Кусковой.

Страшный грохот все потрясает, все трещит, он выскакивает из спального мешка в чем был.

* * *

А мы собирались в Ташкенте, там давно зеленели склоны холмов и всю землю покрывали маленькие весенние травки, зеленые луки и красноватые тюльпаны. Отцвел миндаль и урюк, полопались почки у деревьев, и только когда уже давно все было готово для выезда и когда начала поспевать черешня, пролетела весть, что перевалы открываются и мы можем двинуться на Памир.

На вокзале нас провожала какая-то очень нервная женщина с припухшим заплаканным лицом, она все шепталась с нашими девушками. И только в конце, когда уже поезд трогался, она закричала:

– Если он не будет здесь через три дня, он мне не муж. Не муж! – топнула ногой, и слезы брызнули из ее глаз.

Черт возьми! – только тут я узнал ее, ведь это была жена Глеба, Алла.

А мы опять собирались целый день в Оше, потом ночь, потом опять целый день; и опять на Кара-Куле Кускова требовала, чтобы все собирали растения, и начальник опять закричал, чтобы она не сходила с ума, что у растений нет ни цветов, ни плодов и что собирать их бесполезно. И опять у Акбайтала меня посадили в кабину, и опять я пел «Все васильки, васильки», «Песнь варяжского гостя» и рассказывал Ваське «Баскервильскую собаку». Васька на этот раз не вез спирт, это стало опасно, он вез триста штук пакетов анилиновой краски, которые надеялся сменять на шерсть.

И опять он все засыпал и стукался мордой о баранку, а затем не мог найти землянку зимовщиков, и мы крутились на машине вдоль речки, пока не влетели передним колесом в потолочное окно землянки зимовщиков.

– И скажи, пожалуйста, Кирилл, – сказал, качая головой, сверххладнокровный Васька, – ну куда это мы с тобой залетели?

И не успели мы опомниться от звона и треска, как вдруг увидели в свете фар у землянки голого человека, на котором не было решительно ничего, кроме бороды. Он стоял совершенно ошарашенный, ничего не понимая и моргая глазами.

– На, Глеб, – высовываясь из кабинки с кепкой в руке, сказал Васька, – возьми, хоть моей кепкой прикройся.

А через два дня машина уходила назад вниз, в Ош. Уезжал Глеб. Мы стояли, махали руками, давали разные советы, кричали. Он чуть не полмашины загрузил своими материалами. Дольше всех стояла Вера, и как она не крепилась, но ей все время приходилось отворачиваться, чтобы смахивать слезы.

– Да, Верка, чуть не забыл, вот тебе тут квитанция и письмо, – произнес небрежно Васька.

По доверенности Веры Васька ежемесячно должен был получать за нее 300 рублей. Из них нужно было посылать ее сестре, студентке, 100 рублей, а 200 – Борису. Но Васька сделал иначе. «Вот еще, буду я этому блаженному 200 рублей посылать, – сообщил он нам, – нечего этого дурака баловать». – И он посылал ему иной раз 100, а другой раз 50 рублей, а остальные деньги сестре.

А Вера, только мельком взглянув на квитанции и даже не успев рассердиться на Васькино самоуправство, впилась в письмо. Это писал Борис, он не попал в ВУЗ, так как провалился в четвертый раз, в армию его не взяли по близорукости, и сейчас он писал, что хотел бы на Памир, и хорошо если бы его взяли зимовать. Может быть, Вера останется, это было бы лучше всего, он бы тогда с радостью остался в качестве ее помощника.

Вера много разговаривала в этот день с начальством, вечером пришла к нам и сказала:

– Ребята, возьмите меня в маршрут месяца на два, надоела мне эта землянка, видеть не могу, нужно немного проветриться. Кускова сказала, что мне придется остаться еще на год, теперь начальником, и мне дадут помощника.

– Конечно, Бориса? – спрашивали мы.

– Не ваше дело, – отвечала она.

– А котлеты будешь жарить?

– Буду, – согласилась Вера.

– Ну тогда собирайся, – сказали мы.

Сталинабад, октябрь 1959 года.

Примечания

Чембур (тюркск.) – длинный повод на уздечке, за который водят и которым привязывают верховую лошадь. (Прим. ред.)

Content

Станюкович Кирилл Владимирович Зимовка Зор-Мазар

Зимовка Зор-Мазар

Примечания