Лорен Оливер

ПАНДЕМОНИУМ

Сейчас

Алекс и я, мы вместе лежим на одеяле на заднем дворе дома тридцать семь на Брукс-стрит. Деревья кажутся больше и темнее, чем обычно, — листья почти черные и такие густые, что сквозь них не разглядеть небо.

— Наверное, это был не самый лучший день для пикника, — говорит Алекс.

И только тогда я понимаю, что да, конечно, мы не съели ничего из того, что принесли с собой. У нас в ногах стоит корзина с полусгнившими фруктами, на фруктах кишмя кишат маленькие черные муравьи.

— Почему? — спрашиваю я.

Мы лежим на спине и смотрим на полог из густой листвы у нас над головами.

— Потому что идет снег, — со смехом отвечает Алекс.

И снова я понимаю, что он прав — действительно идет снег, вокруг нас кружат крупные снежинки цвета пепла. И еще очень холодно. Дыхание облачками вырывается у меня изо рта. Чтобы не замерзнуть, я прижимаюсь к Алексу.

— Дай мне руку, — прошу я, но Алекс не отвечает.

Я пытаюсь пристроиться у него под мышкой, но его тело неподатливое, оно словно закоченело.

— Алекс, ну, пожалуйста, мне холодно.

— «Мне холодно», — механическим голосом повторяет Алекс.

У него синие потрескавшиеся губы, он, не мигая, смотрит на листья.

— Посмотри на меня, — прошу я, но Алекс не поворачивает голову, не мигает, вообще не двигается.

Внутри меня нарастает паника, истеричный голос все повторяет, что так быть не должно. Тогда я сажусь и кладу ладонь на грудь Алекса. Он холодный как лед.

— Алекс, — говорю я, потом уже кричу: — Алекс!

— Лина Морган Джонс!

Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность. В реальности вокруг меня раздаются приглушенные смешки.

На меня злобно смотрит миссис Фиерштейн, преподаватель двенадцатого класса в средней школе для девочек «Куинси Эдвардс», Бруклин, семнадцатый район, секция пять. Это уже третий раз на неделе, когда я засыпаю у нее на уроке.

— Раз уж от сотворения естественного порядка тебя клонит в сон, — говорит миссис Фиерштейн, — могу предположить, что поход в кабинет директора тебя взбодрит.

— Нет! — вырывается у меня.

Я произношу это громче, чем следовало бы, что провоцирует моих одноклассниц на новые смешки. Меня зачислили в «Куинси Эдвардс» сразу после зимних каникул, то есть чуть больше двух недель назад, а моя репутация стоит уже первым номером среди девушек со странностями. В школе меня обходят стороной, как будто я больная… как будто я заразная.

Если бы только они знали.

— Это последнее предупреждение, мисс Джонс, — говорит миссис Фиерштейн, — Вы меня поняли?

— Этого больше не повторится, — отвечаю я, старательно изображая покорность и раскаяние.

Я прогоняю от себя кошмар, который только что увидела, гоню мысли об Алексе, мысли о Хане и моей старой школе. Гоню прочь, как учила меня Рейвэн. Старой жизни больше нет, прошлое умерло.

Миссис Фиерштейн в последний раз бросает на меня гневный взгляд — как я понимаю, для устрашения — и снова поворачивается к доске. Лекция о божественной энергии электронов продолжается.

Лина из прошлого испытывала бы ужас перед такой учительницей — она старая и злая, похожа на помесь жабы и питбуля. Миссис Фиерштейн из тех людей, глядя на которых думаешь, что им нет необходимости проходить через процедуру исцеления. Невозможно представить, что она, даже если останется не исцеленной, сможет когда-нибудь влюбиться.

Но Лина из прошлого умерла.

Я ее похоронила.

Я оставила ее за пограничным заграждением, за стеной из дыма и огня.

Тогда

Первое, что я чувствую, — огонь.

Огонь в ногах, в легких, он разрывает каждый нерв, каждую клеточку моего тела. Так я рождаюсь заново — раздираемая болью, выныриваю на поверхность из удушающей жары и мрака. Я заставляю себя пройти через черное влажное место, полное незнакомых звуков и запахов.

Я бегу, а когда бежать уже нету сил, иду, еле переставляя ноги, а когда и это невмоготу, ползу, впиваясь ногтями в землю, дюйм за дюймом скольжу, как червь, по заросшей поверхности этого странного дикого места.

И еще, рождаясь заново, я истекаю кровью.

Не знаю, как далеко я углубилась в Дикую местность, как долго продиралась через густой лес, но только замечаю, что ранена. Один из регуляторов, должно быть, все же сумел зацепить меня, когда я перелезала через ограждение. Пуля задела меня чуть ниже подмышки, и теперь футболка намокла от крови. Но мне повезло — рана неглубокая. Когда я вижу кровь и рану, все вокруг становится реальным — это незнакомое место, огромные деревья, жуткие заросли, то, что произошло, то, что я оставила позади.

То, что у меня отобрали.

В желудке пусто, но меня все равно выворачивает. Я кашляю и сплевываю желчь на ковер из блестящих от влаги листьев. Над головой чирикают птицы. Какой-то любопытный зверек подкрадывается ближе узнать, в чем дело, и тут же убегает обратно в заросли.

«Думай, думай. Алекс. Думай о том, как поступил бы он в этой ситуации».

«Алекс здесь, он рядом. Представь это».

Я снимаю футболку, рву ее по шву и обвязываю себя вокруг груди, прижимая самый чистый кусок к ране. Это помогает остановить кровотечение. Я понятия не имею, где я и куда иду, знаю только, что нельзя останавливаться, надо идти вперед, глубже в лес, дальше от пограничного заграждения, от мира псов, автоматов и…

От Алекса.

«Нет, Алекс здесь. Ты должна верить в то, что он рядом».

Шаг за шагом, отбиваясь от колючек и мошкары, от толстых веток, через тучи москитов и повисший в воздухе туман. В какой-то момент я набредаю на речку. Я настолько ослабла, что меня чуть не уносит течением. Ночью льет проливной дождь, безжалостный и холодный. Я укрываюсь между корней громадного дуба, а вокруг меня в непроглядной темноте взвизгивают, ворчат, суетятся невидимые зверьки. Я боюсь заснуть, если я усну, то умру.

Я родилась не сразу, новая Лина не появилась на свет одним рывком.

Шаг за шагом… Дюйм за дюймом.

Ползком, корчась в грязи, со вкусом дыма во рту.

Впиваясь ногтями в мокрую землю. Как червь.

Так она приходит в этот мир. Новая Лина.

Когда я больше не могу двигаться вперед, даже по дюйму, я кладу голову на землю и жду смерти. Я слишком устала, чтобы бояться. Надо мной — чернота, вокруг меня — чернота, звуки леса — мое отпевание. Я на своих похоронах. Меня опускают в узкое темное место. Рядом стоят тетя Кэрол, и Хана, и моя мама, и сестра, и даже мой давно умерший отец. Они наблюдают за тем, как мое тело опускают в могилу, и они поют.

Я в черном туннеле. В туннеле туман, но мне совсем не страшно.

На выходе из туннеля меня ждет Алекс, он стоит в лучах солнца и улыбается.

Он протягивает ко мне руку, зовет…

«Эй! Эй! Очнись!»

— Эй! Очнись! Ну давай же, давай.

Голос вытягивает меня обратно из черного туннеля. Я вижу перед собой незнакомое лицо и на секунду чувствую разочарование. Это не Алекс. Я не могу думать, мир рассыпался на отдельные фрагменты. Черные волосы, острый нос, яркие зеленые глаза — кусочки пазла, который мне не собрать.

— Давай же, вот так, не отключайся, оставайся со мной. Брэм, где, черт подери, вода?

У меня под шеей чья-то рука. А потом вдруг — избавление. Холод и влага. Вода заполняет мой рот, мое горло, стекает по подбородку, она смывает грязь и вкус дыма. Сначала я кашляю, давлюсь, почти плачу. Потом глотаю, поглощаю, всасываю, а чья-то рука остается у меня под шеей, и голос продолжает меня поддерживать.

— Вот так, правильно. Пей сколько надо. Все хорошо. Теперь ты в безопасности.

Черные распущенные волосы как палатка надо мной. Женщина. Нет, девушка. Девушка с тонким ртом, у нее морщинки вокруг глаз, а руки жесткие, как ивняк, и большие, будто корзины.

«Спасибо, — мысленно говорю я, — мама».

— Ты в безопасности. Все хорошо. Ты в порядке.

Так появляются на свет дети — их укачивают чьи-то руки, они пьют, они беспомощны.

А потом лихорадка утаскивает меня обратно. Я редко выныриваю в реальность. Ощущения разрозненные: еще чьи-то руки; голоса людей; меня поднимают с земли; надо мной калейдоскоп зелени с вкраплениями кусочков неба. Через какое-то время: запах костра; что-то холодное и влажное прикладывают к моей коже; дым и приглушенные голоса; обжигающая боль в боку; лед и облегчение. По моим ногам скользит что-то мягкое.

А в промежутках — сны. Таких снов я никогда прежде не видела, в них взрывы и насилие, в них плавится кожа и становятся черными от огня кости.

Алекс больше ко мне не вернется. Он ушел вперед, исчез в конце туннеля.

Почти каждый раз, когда я прихожу в себя, эта девушка рядом. Она заставляет меня пить или прикладывает холодное полотенце к моему лбу. Ее руки пахнут дымом и кедром.

И всегда, сплю я, или брежу в лихорадке, или ненадолго прихожу в себя, я слышу это слово. Она повторяет его снова и снова, это слово проникает в мои сны и постепенно отгоняет мрак и выталкивает меня на свет.

«Ты в безопасности. В безопасности. Теперь ты в безопасности».

Не знаю, сколько это длилось, но в конце концов лихорадка отступает, и я, ухватившись за это слово, возвращаюсь в реальность, плавно, как на гребне волны к берегу.

Еще не открыв глаза, я слышу, как брякают тарелки, чувствую запах чего-то жареного и слышу приглушенные голоса. Первая мысль — я дома, в доме тети Кэрол, она сейчас позовет меня завтракать. Утро как утро.

А потом внутри что-то щелкает, и ко мне возвращается память: бегство с Алексом, неудавшийся побег, дни и ночи, которые я в одиночестве провела в Дикой местности. Я распахиваю глаза и пытаюсь сесть. Но тело отказывается подчиняться, все, что я могу, — это приподнять голову, такое ощущение, словно меня замуровали в камень.

Черноволосая девушка, та, которая, как я понимаю, нашла меня и с друзьями принесла сюда (что это за «сюда», я не знаю), стоит в углу возле большой каменной раковины. Она слышит, что я пошевелилась, и резко оборачивается на звук.

— Тихо, — говорит девушка.

Она вынимает руки из раковины, руки у нее мокрые по локоть, а лицо встревожено, как у дикого животного. У нее мелкие зубы, слишком мелкие для ее рта и чуть кривоватые. Девушка проходит через комнату и присаживается возле меня на корточки.

— Ты целые сутки была без сознания.

— Где я? — сипло спрашиваю я.

Слова даются мне с трудом, я сама не узнаю свой голос.

— На Базе, — отвечает девушка и внимательно смотрит на меня. — Во всяком случае, так мы называем это место.

— Нет, я хотела спросить… — Я пытаюсь сложить в голове все, что случилось после того, как я перелезла через пограничное заграждение, но могу думать только об Алексе. — Это… это Дикая местность?

На лице девушки мелькает странное выражение… подозрение, что ли?

— Мы в свободной зоне, это да, — осторожно отвечает она, потом без лишних слов встает и уходит в черный проход в стене.

Из глубины здания до меня доносятся неразборчивые голоса. На секунду я чувствую укол страха — что, если говорить «Дикая местность» было неправильно? Вдруг эти люди опасны? Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл неконтролируемые территории «свободная зона».

Нет, нет, кто бы ни были эти люди, они наверняка на моей стороне. Они спасли меня, ухаживали за мной.

У меня с трудом получается занять положение «полусидя», я прислоняюсь затылком к стене из камня. Вся комната каменная, включая пол. Стены из неотесанного камня кое-где покрыты тонкой пленкой черной плесени, раковина допотопных времен, тоже каменная, с ржавым краном, который явно уже давным-давно не работает. Я лежу на узкой жесткой койке, покрытой старыми, протертыми до дыр одеялами. Эта койка плюс несколько жестяных ведер в углу под неработающей раковиной да один-единственный деревянный стул — вот и вся обстановка. В комнате нет окон и ламп тоже нет, только два работающих на батарейках фонаря светят тусклым голубоватым светом. На одной из стен висит небольшой деревянный крест с фигурой распятого человека. Я узнаю этот символ одной из старых религий времен до процедуры исцеления, только не могу вспомнить, какой именно.

Флэшбэк — начальный курс истории Америки, миссис Дернлер сверкает глазами из-под огромных очков и тычет пальцем в открытый учебник.

— Видите? Видите? — говорит она, — Эти старые религии все замараны любовью. От них исходит запах этой скверны, они источают делирию.

И естественно, тогда это звучало устрашающе и казалось правдой.

Любовь самое смертоносное оружие на свете.

Она убивает…

Алекс.

И когда она присутствует в твоей жизни…

Алекс.

И когда ты живешь без нее…

Алекс.

В комнату возвращается черноволосая девушка, в руках она с осторожностью держит глиняную миску.

— Когда мы тебя нашли, ты была полуживой, — сухо говорит она. — Скорее мертва, чем жива. Мы не думали, что ты сможешь выкарабкаться, но я решила, что нам стоит попробовать.

Девушка с сомнением смотрит на меня, как будто не до конца уверена, что приняла правильное решение. На секунду у меня перед глазами возникает образ кузины Дженни, она стоит, уперев руки в бока, и критически меня разглядывает. Я вынуждена зажмуриться, чтобы противостоять потоку воспоминаний и картинок из жизни, которая навсегда ушла в прошлое.

— Спасибо, — говорю я.

Девушка пожимает плечами, но все же отвечает:

— Рада помочь.

И кажется, она говорит это искренне. Потом она придвигает стул к моей койке и садится. Ее длинные волосы убраны за уши, на шее за левым ухом я замечаю метку исцеленного — шрам из трех точек, — такая же метка была у Алекса. Но девушка не может быть исцеленной, она здесь, по другую сторону границы, она — заразная.

Я хочу сесть нормально, но после нескольких секунд борьбы со слабостью сдаюсь. Я чувствую себя как марионетка на полпути к оживлению. В глазах резь, я смотрю вниз и вижу, что кожа моя вся в царапинах, ссадинах, струпьях и укусах москитов.

В миске, которую держит в руках девушка, практически прозрачный бульон с легким оттенком зелени. Девушка протягивает мне миску, а потом вдруг замирает.

— Ты сможешь ее удержать? — с сомнением в голосе спрашивает она.

— Конечно смогу. — Я не хочу этого, но ответ звучит чересчур резко.

Миска тяжелее, чем я предполагала, мне стоит немалых усилий поднести ее ко рту, но все-таки у меня это получается. Такое ощущение, будто у меня гортань ободрали наждачной бумагой, бульон обжигает, и, хоть у него странный привкус болота, я, сама того не ожидая, начинаю жадно пить его большими глотками.

— Не спеши, — говорит девушка.

Но я не могу остановиться, внутри меня вдруг поселяется голод, он как черная всепожирающая бездна. Бульон исчезает в этой бездне, и я, хоть у меня сразу начинаются спазмы в желудке, отчаянно хочу получить добавку.

Девушка берет у меня пустую миску и качает головой.

— Так тебя может вырвать.

— А можно еще? — каркающим голосом спрашиваю я.

— Попозже.

— Пожалуйста.

Голод, как змея, свернулся кольцом в моем желудке и пожирает меня изнутри.

Девушка вздыхает, встает и уходит в черный дверной проем. Мне кажется, что шум голосов в коридоре становится громче, потом они вдруг смолкают, и в комнату возвращается черноволосая девушка со второй миской бульона в руках. Она передает мне миску, снова садится на стул и, как маленькая девочка, поджимает коленки к груди. Коленки у нее смуглые и худые.

— Ну, рассказывай. Где ты перешла границу? — Девушка видит, что я не готова ответить, и продолжает: — Все нормально. Если не хочешь, можешь не говорить.

— Нет, нет, все хорошо.

Теперь я уже медленнее, мелкими глотками, пью бульон, смакую странный привкус, как будто его сварили из земли и камней. Насколько я знаю, такое вполне возможно — Алекс как-то сказал мне, что заразные (люди, которые живут в Дикой местности) научились обходиться минимальным набором продуктов. Миска очень быстро оказывается пустой, а змея у меня в желудке все равно продолжает бить хвостом.

— Я из Портленда. А где мы сейчас?

— В нескольких милях к востоку от Рочестера, — говорит девушка.

— Рочестер. Это в Нью-Гемпшире? — спрашиваю я.

— Ага, — Девушка ухмыляется, — Наверное, ты его весь протопала. Долго шла?

— Не знаю.

Я снова прислоняюсь к стене. Рочестер, Нью-Гемпшир. Значит, хоть я и пересекла северную границу города, потом, уже в Дикой местности, я сделала крюк и в итоге оказалась в шестидесяти милях к юго-западу от Портленда. Я проспала, наверное, не один день, но меня снова одолевает слабость.

— Я потеряла счет времени.

— А ты крутая, — говорит девушка. Я не понимаю значения этого выражения, но догадываюсь, — Как перешла границу?

— Я не… я переходила не одна. — Змея внутри меня еще яростнее колотит хвостом, — То есть я не должна была быть одна.

— С тобой был кто-то еще? — Девушка пристально смотрит на меня, глаза у нее почти такие же черные, как ее волосы, — Друг?

Я не знаю, как ее поправить. Мой лучший друг? Мой парень? Моя любовь? Я еще не научилась вот так запросто произносить это слово, мне кажется это кощунством. Поэтому я просто киваю в ответ.

— Что случилось? — уже мягче спрашивает девушка.

— Он… он не смог.

Когда я говорю «он», в глазах девушки вспыхивает искра понимания. Если мы вместе бежали из Портленда, города сегрегации по половому признаку, значит, мы были больше чем просто друзья. Я благодарна, что девушка не делает на этом акцент.

— Мы смогли пробиться к границе, но потом появились регуляторы и пограничники… — Боль у меня в желудке набирает силу, — Их было слишком много.

Девушка резко встает со стула, приносит к кровати одно из жестяных ведер, которые стоят под раковиной, и снова садится.

— До нас доходили слухи, — говорит она, — Рассказывали о серьезном побеге из Портленда. Говорят, задействовали большие силы полиции, власти все сделали, чтобы замолчать этот инцидент.

— Так вы знаете? — Я снова пытаюсь сесть, но спазм в желудке не дает это сделать. — Вам говорили, что случилось с моим… с моим другом?

Я спрашиваю, хотя сама знаю ответ. Конечно, я его знаю.

Я видела, как он там стоял, весь в крови, а они набросились на него, как черные муравьи из моего сна.

Девушка не отвечает, она просто сжимает губы, так что они превращаются в тонкую линию, и встряхивает головой. Но ей не надо ничего говорить, все и так ясно, ответ написан на ее лице.

Змея окончательно распускает свои кольца и начинает дергаться с бешеной силой. Я закрываю глаза. Алекс, Алекс, Алекс. Он для меня — все, он — моя новая жизнь, надежда на лучшее. Теперь все это рухнуло, обратилось в прах. Больше ждать нечего.

— Я надеялась…

У меня перехватывает дыхание, эта гадина в желудке начинает продвигаться к моему горлу.

Девушка снова вздыхает, я слышу, как она встает и отодвигает стул от кровати.

— Я думала… — Тошнота не дает говорить, я с трудом выдавливаю из себя слова, — Я думала, что еще…

Тут я свешиваюсь с кровати и меня рвет в ведро, которое девушка уже поставила рядом, мое тело выкручивает от накатывающих спазмов.

— Я так и знала, что этим кончится, — говорит девушка и качает головой, потом исчезает в темном коридоре, но через секунду снова заглядывает в комнату, — Кстати, меня зовут Рейвэн[1].

— Лина, — говорю я, после чего меня рвет с новой силой.

— Лина, — повторяет за мной девушка, постукивая костяшками пальцев по стене, — Добро пожаловать в Дикую местность.

После этого она исчезает, а я остаюсь наедине с ведром.

Позже днем Рейвэн возвращается, и я снова пытаюсь усвоить бульон. На этот раз я пью маленькими глотками, и у меня получается удержать его в желудке. Я все еще такая слабая, что с трудом удерживаю миску у рта, поэтому Рейвэн мне помогает. Мне следовало бы смутиться, но я ничего не чувствую. Тошнота отступила, и ее место тут же занял ступор, я словно погружаюсь под воду.

— Хорошо, — одобрительно говорит Рейвэн, после того как я выпиваю половину миски, и снова уходит из комнаты.

Теперь, когда я в сознании, все, чего мне хочется, — это заснуть. Во сне я хотя бы могу вернуться к Алексу, могу перенестись в другой мир. Здесь, в этом мире, у меня нет ничего — ни семьи, ни дома, ни места, куда можно было бы пойти. Алекса больше нет. Но теперь и я никто.

Я не могу даже плакать, внутри меня все превратилось в пепел. Снова и снова я вспоминаю, как в тот последний момент обернулась и увидела его за стеной дыма. Мысленно я пытаюсь вернуться туда, за пограничное заграждение, за стену из дыма. Тянусь к нему, хватаю за руку и тяну к себе.

«Алекс, вернись».

Все кончено, остается одно — идти ко дну. Часы смыкаются вокруг меня, как стенки могилы.

Спустя какое-то время я слышу шаркающие шаги, а потом эхо смеха и разговоров. Ну, хоть на этом можно сконцентрироваться. Я пытаюсь угадать, сколько людей принимает участие в разговоре, но мне удается лишь различить низкие голоса парней и мужчин, тоненькое хихиканье и редкие вспышки смеха. Один раз я слышу, голос Рейвэн, она кричит: «Ну хватит! Хватит!» Но в основном все это похоже на звучащую где-то вдалеке песню.

Конечно, то, что в Дикой местности девушки и парни живут в одном доме, логично. В конце концов, в этом весь смысл — свобода выбирать, свобода быть рядом, смотреть друг на друга, касаться, любить. Но одно дело — представлять это, другое — оказаться в такой реальности. Разница так велика, что я невольно начинаю паниковать. До встречи с Алексом я все свои неполные восемнадцать лет свято верила в систему, на сто процентов была уверена в том, что любовь — это болезнь, что мы должны защищать себя от нее, что девушки и юноши не должны общаться, потому что заразиться можно даже от одного взгляда, от одного прикосновения. И хоть общение с Алексом изменило меня, я не могу взять и стряхнуть с себя этот страх. Просто не могу.

Я закрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов, стараюсь пробиться сквозь реальность и снова погрузиться в сон.

— Ладно, Блу[2], уходи отсюда. Пора спать.

Я распахиваю глаза. В дверном проеме стоит девочка лет шести-семи и с интересом за мной наблюдает. Она худенькая и очень загорелая, на ней грязные джинсовые шорты и хлопчатобумажный свитер размеров на четырнадцать больше, чем надо, он такой большой, что падает у нее с плеч и обнажает острые лопатки. Волосы у нее светлые и сальные, они длинные, почти до пояса, а на ногах у нее ничего нет. Рейвэн с тарелкой в руках пытается обойти девочку.

— Я не устала.

Девочка не отрывает от меня глаз, она прыгает с ноги на ногу, но в комнату пройти не решается. У нее глаза удивительного цвета, как ярко-синее небо.

— Не спорь, — говорит Рейвэн и на ходу легонько подталкивает девочку бедром, — Иди отсюда.

— Но…

— Блу, правило номер один? — уже строже спрашивает Рейвэн.

Блу кусает ноготь на большом пальце и бормочет:

— Слушать Рейвэн.

— Всегда слушать Рейвэн. А Рейвэн сказала тебе, что пора спать. Теперь давай отправляйся в постель.

Блу с разочарованным видом смотрит на меня в последний раз и убегает.

Рейвэн вздыхает и закатывает глаза, потом она придвигает к моей кровати стул и садится.

— Извини, — говорит она, — всем до смерти охота посмотреть на новенькую.

— Кому «всем»? — переспрашиваю я.

В горле у меня пересохло, сама я не могу встать с кровати и дойти до раковины, впрочем и так понятно, что воды в кране нет. В Дикой местности не может быть водопровода, все коммуникации разбомбили много лет назад во время блица.

— То есть я хотела спросить: сколько вас здесь?

Рейвэн пожимает плечами.

— Ну, знаешь, никогда нельзя сказать точно. Люди приходят и уходят, перемещаются между хоумстидами[3]. Прямо сейчас нас здесь двадцать или около того, но в июне у нас тут бывает до сорока флоутеров[4], а зимой мы вообще закрываем этот хоумстид.

Я киваю, хотя все эти «хоумстиды» и «флоутеры» сбивают меня с толку. Алекс мне почти ничего не рассказывал о Дикой местности. На неконтролируемых территориях я была всего один раз, нам тогда удалось успешно пересечь границу и вернуться обратно. Это было до нашего большого побега.

«До нашего большого побега».

Я стискиваю кулаки так, что ногти впиваются мне в ладони.

Рейвэн пристально смотрит мне в глаза:

— С тобой все в порядке?

— Я бы воды попила, — отвечаю я.

— Вот, держи.

Рейвэн передает мне тарелку, на тарелке два маленьких круглых пирожка, они похожи на оладьи, только темные и более зернистые. Потом она берет с полки в углу мятую консервную банку, зачерпывает ею воду из одного из ведер под раковиной и приносит мне. Остается только надеяться, что это ведро не служит по совместительству как емкость для рвоты. Рейвэн замечает, что консервная банка вызывает у меня некоторое удивление.

— Тут со стаканами проблема, — объясняет она и добавляет: — Бомбардировки.

Рейвэн произносит это слово так обыденно, как домохозяйка — «грейпфрут» в продовольственном магазине. Как будто такое происходит в мире чуть ли не каждый день. Она снова садится и отбирает смуглыми пальцами несколько прядей своих длинных волос и начинает с задумчивым видом заплетать косичку.

Я подношу банку к губам, края у нее с зазубринами, так что пить приходится осторожно.

— Мы здесь умеем обходиться малым, — с гордостью в голосе говорит Рейвэн. — В ход идет все — отбросы, хлам, кости. Ты увидишь.

Я перевожу взгляд на тарелку, которая лежит у меня на коленях. Есть хочется, но слова «отбросы» и «кости» наводят на неприятные мысли.

Рейвэн смеется, видно, она поняла, о чем я думаю.

— Не волнуйся, — говорит она, — это съедобно. Немного орехов, немного муки, немного масла. Не самое вкусное, из того, что ты пробовала в своей жизни, но зато поможет встать на ноги. У нас припасы на исходе, не было недельной поставки. Знаешь, этот побег здорово по нам ударил.

— Мой побег?

Рейвэн кивает.

— Последнюю неделю заграждение держат под током, удвоили охрану, — Я открываю рот, чтобы как-то извиниться, но Рейвэн не дает мне сказать ни слова, — Все нормально. Они так всегда делают после нарушения границы. Боятся, что начнутся волнения и люди хлынут в Дикую местность. Пройдет несколько дней, и они снова обленятся, тогда мы пополним свои запасы. А пока, — Рейвэн кивает в сторону тарелки, — орехи.

Я откусываю маленький кусочек от пирожка. Вообще- то вполне съедобно — теплый, похрустывает и чуть жирный, от него кончики пальцев становятся блестящими и скользкими. По мне, так гораздо вкуснее, чем бульон, и я говорю об этом Рейвэн.

Рейвэн довольна, она широко улыбается.

— Да, Рауч[5] — наш шеф-повар, он может из ничего приготовить вкуснятину. Ну, не вкуснятину, а вполне хорошую еду.

— Рауч? Это его настоящее имя?

Рейвэн заканчивает плести косичку, перекидывает ее через плечо и начинает заплетать новую.

— Такое же настоящее, как и все другие, — говорит она, — Рауч в Дикой местности всю жизнь. Родился в одном из хоумстидов на юге, ближе к Делавэру. Там его так и назвали. Когда он здесь появился, он уже был Раучем.

— А Блу? — спрашиваю я.

Я доедаю первый пирожок до последней крошки, и меня не тошнит, но я не хочу искушать судьбу и ставлю тарелку со вторым пирожком на пол рядом с кроватью.

Рейвэн колеблется какую-то долю секунды, а потом отвечает:

— Она родилась здесь, в этом хоумстиде.

— И вы назвали ее так из-за цвета глаз?

Рейвэн резко встает и, уже отвернувшись от меня, говорит:

— Угу.

Она подходит к полкам над раковиной и выключает один из фонарей. В комнате итак полумрак, а теперь становится еще темнее.

— А ты?

Рейвэн указывает на свои волосы и улыбается:

— Не очень-то оригинально.

— Нет, я не об этом. Ты сама здесь родилась? В Дикой местности?

Улыбка мгновенно исчезает с лица Рейвэн, как будто свечу задули. На секунду мне даже кажется, что она сердится.

— Нет, — коротко отвечает Рейвэн, — я пришла сюда, когда мне было пятнадцать.

Я знаю, что мне не следует этого делать, но не могу удержаться и продолжаю расспрашивать.

— Одна?

— Да.

Рейвэн берет с полки второй фонарь и направляется к двери.

— А как тогда… Как тебя звали раньше? Я имею в виду, до того, как ты оказалась здесь.

Рейвэн на секунду замирает, а потом поворачивается кругом. Фонарь она держит низко, так что я не могу разглядеть в темноте ее лицо, вижу только, как блестят глаза, словно черные камни в лунном свете.

— К этому тебе тоже придется привыкнуть, — тихо говорит Рейвэн, по голосу слышно, что она напряжена. — То, кем ты была, твоя прошлая жизнь, люди, которых ты знала… прах, — Она встряхивает головой и говорит твердо и уверенно: — Нет никакого «раньше». Есть только сейчас и то, что будет потом.

После этого Рейвэн с фонарем в руке исчезает в коридоре, а я остаюсь в полной темноте. Сердце у меня колотится, как после пробежки.

На следующее утро я просыпаюсь с диким желанием что-нибудь съесть. Тарелка со вторым пирожком все еще здесь, стоит на каменном полу рядом с кроватью. Я тянусь к ней и, не удержавшись, падаю и приземляюсь на коленки. По пирожку ползает какой-то жук, в нормальных обстоятельствах у меня эта картинка наверняка отбила бы аппетит, но сейчас я слишком голодна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я щелчком сбрасываю жука с пирожка и смотрю, как он быстро убегает в угол комнаты, а потом начинаю жадно есть. Покончив с пирожком, я облизываю пальцы — голод отступил, но совсем чуть-чуть.

Медленно, опираясь на кровать, я встаю на ноги. Это происходит в первый раз за все дни моего пребывания в этом месте, до этого я только ползком добиралась до таза, который Рейвэн поставила для меня в углу вместо туалета. Сижу на корточках, голова опущена, ноги трясутся — я больше даже не человек, я — животное.

Я так ослабла, что еле-еле добредаю до двери и, чтобы не упасть, хватаюсь за ручку. Иногда в бухте в Портленде я замечала серых цапель — такие птицы с разбухшим зобом под клювом, пузатые, на длинных и тонких, как прутики, ногах. Сейчас я примерно так себя и чувствую — непропорциональная и кривобокая.

Дверь из моей комнаты ведет в длинный темный коридор, в коридоре тоже нет окон. Я слышу голоса людей, смех, скрип отодвигаемых стульев, плеск воды. Кухонные звуки. Звуки, связанные с едой. Коридор узкий, я, держась за стены, бреду вперед и постепенно начинаю ощущать свои ноги и тело. В проходе слева нет двери, он ведет в большую комнату, в которой у одной стены сложены медикаменты и моющие средства (марля, бесконечные тюбики с бацитрацином, сотни кусков мыла, бинты), а у противоположной на четырех тощих матрасах груды разной одежды и одеяла. Чуть дальше — еще одна комната. Эта, должно быть, служит общей спальней, в ней практически весь пол от стены до стены застелен матрасами, так что он похож на огромное лоскутное одеяло.

Я чувствую укол совести. Очевидно, что мне выделили самую лучшую кровать и самую лучшую комнату. Просто поразительно, как я могла столько лет верить во все эти слухи и россказни. Я считала, что заразные — это не люди, а какие-то животные, думала, что при встрече они разорвут меня на части. Но эти люди спасли меня, они отдали мне самую лучшую комнату и кровать, выхаживали меня и ничего не попросили взамен.

Звери не здесь, а по другую сторону границы, эти монстры в униформе говорят вкрадчивыми голосами, лгут тебе и, не переставая улыбаться, перерезают горло.

Коридор резко сворачивает налево и голоса становятся громче. Теперь я чувствую запах еды, и в животе у меня начинает урчать. Еще комнаты, какие-то для сна, одна практически пустая, только ряды полок тянутся вдоль стен. В одном углу этой комнаты полдюжины банок с фасолью, полмешка муки и, глазам не верю, покрытая слоем пыли кофеварка, а в другом — ведра, банки из-под кофе и швабра.

Еще один поворот направо, и коридор резко заканчивается и переходит в просторную комнату, которая освещена гораздо лучше, чем все остальные. Вдоль одной стены тянется каменная раковина, такая же, как в моей комнате. Над раковиной — длинная полка, на этой полке установлены полдюжины фонарей, которые и заливают комнату теплым светом. В центре комнаты стоят два больших узких стола из струганых досок, все места за столами заняты.

Когда я вхожу в комнату, все разговоры сразу прекращаются, дюжины глаз смотрят в мою сторону, и я вдруг сознаю, что на мне, кроме большой, грязной футболки, которая доходит только до середины бедра, ничего нет.

В комнате мужчины сидят плечом к плечу с женщинами, люди самых разных возрастов, и все не исцеленные. Это настолько не соответствует реальности, в которой я выросла, что я замираю как вкопанная и едва могу дышать. Я открываю рот, чтобы заговорить, но не могу произнести ни звука. Одновременно на меня давят воцарившаяся в комнате тишина и еще все эти глаза.

Рейвэн приходит мне на помощь.

— Ты, наверное, проголодалась, — говорит она, встает и указывает на парнишку, который сидит в конце стола.

Парнишке, наверное, лет тринадцать-четырнадцать, он худой, жилистый, с редкими веснушками на лице.

— Сквирл[6],— резко обращается к нему Рейвэн. (Еще одно странное прозвище.) — Ты уже доел?

Парнишка скорбно смотрит на свою пустую тарелку, как будто может телепатически заставить материализоваться на ней очередную порцию еды.

— Ну да, доел, — медленно говорит он и снова смотрит на меня.

Я стою, обхватив себя руками за талию.

— Тогда вставай, Лине надо куда-то сесть.

— Но… — пытается протестовать Сквирл.

Рейвэн пронзает его взглядом:

— Вставай, Сквирл, нечего сидеть без дела. Иди проверь, есть ли сообщения в гнездах.

Сквирл недовольно смотрит на меня, но все-таки встает, отходит от стола и бросает свою тарелку в раковину.

Рейвэн уже села, но, услышав звук удара тарелки о каменную раковину, она оборачивается и говорит:

— Сам разбил, сам купил.

Это замечание вызывает смешки, а Сквирл с трагическим видом удаляется к лестнице в конце комнаты и, громко топая, поднимается наверх.

— Сара, положи Лине поесть, — говорит Рейвэн и возвращается к своей тарелке, в центре которой лежит горка какой-то серой каши.

Девушка с невероятно большими глазами и с телом, словно скрученным из проволоки, охотно, как Джек-попрыгун, выскакивает из-за стола. Вообще-то все в этой комнате худые, на кого ни посмотришь: плечи, локти — сплошь одни острые углы.

— Иди сюда, Л-и-ина, — Девушке, кажется, доставляет удовольствие произносить мое имя, как будто это какая-то привилегия, — Я положу тебе поесть.

Она указывает в угол, там на дровяной печке стоит огромных размеров мятая кастрюля и накрытая крышкой покореженная сковорода, а рядом тарелки самых разных размеров и разделочные доски.

Это значит, что я должна пройти через всю комнату, мимо двух длинных столов. Если до этого я не очень уверенно стояла на ногах, то теперь опасаюсь, что они подогнутся в любую секунду. Странно, но я физически ощущаю разницу в устремленных на меня взглядах мужчин и женщин. Взгляды женщин острые, оценивающие, а взгляды мужчин — горячие, они похожи на прикосновение. Мне становится трудно дышать.

Я ковыляю к печке. Сара одобрительно кивает, словно я ребенок, которого надо поощрить, хотя ей самой лет двенадцать, не больше. Я стараюсь держаться ближе к раковине, чтобы было за что ухватиться, если вдруг и правда подведут ноги.

Лица сидящих за столом людей расплываются, но некоторые я вижу отчетливо. Я вижу, как Блу смотрит на меня во все глаза. Вижу парня с копной светлых волос примерно моего возраста, у него такой вид, как будто он вот-вот рассмеется. Еще один парень, постарше первого, хмурится. Женщина с длинными распущенными темно-рыжими волосами. Наши глаза на секунду встречаются, и сердце у меня замирает.

«Мама», — думаю я.

До этого момента мне даже в голову не приходило, что мама может быть здесь, в этом месте, где-то в Дикой местности, в одном из хоумстидов, или как там еще они называют свои поселения. Женщина делает какое-то легкое движение, я вижу ее лицо и понимаю, что — нет, конечно, это не моя мама. Она слишком молода. Наверное, такой же была моя мама, когда покинула меня двенадцать лет назад. Мои воспоминания о ней такие смутные, ее образ исказили сны и время. Я даже не уверена, что узнаю ее, если нам когда-нибудь придется встретиться.

— Бурда, — говорит Сара, когда я добираюсь до печки.

Переход через комнату стоил мне немалых усилий, даже не верится, что когда-то я бегала не меньше шести миль в день и запросто могла, не снижая скорости, перемахнуть через Манджой-Хилл.

— Что?

— Бурда, — Сара поднимает крышку с оловянной кастрюли, — так мы это называем. Мы едим это, когда заканчиваются припасы. Овсяная мука, рис, иногда хлеб, все зернышки, что остались. Вывариваем из них все дерьмо, и вот, пожалуйста, бурда готова.

Я вздрагиваю. Мне не по себе оттого, что я слышу это слово от девочки. Сара берет пластиковую тарелку с полустертым рисунком каких-то зверушек и накладывает в нее приличную порцию бурды. Люди у меня за спиной снова начинают переговариваться, комната наполняется гулом голосов, и мне становится немного легче, это означает, что я уже не предмет всеобщего внимания.

— Хорошая новость, — жизнерадостно продолжает Сара, — Рауч вчера вечером принес нам гостинец.

— Гостинец? — переспрашиваю я, пытаясь усвоить малопонятный жаргон, — Какие-то припасы?

— Лучше. — Сара улыбается и снимает крышку со сковороды.

Под крышкой куски мяса с золотисто-коричневой хрустящей корочкой. Запах такой чудесный, что я готова расплакаться.

— Заяц.

Раньше я никогда не ела зайцев, я даже не думала, что их можно есть, особенно на завтрак, но я с радостью принимаю тарелку от Сары и едва удерживаюсь, чтобы не начать рвать мясо зубами, не отходя от печки. Вообще-то я бы предпочла остаться там, где стою. Где угодно, только не сидеть за столом со всеми этими незнакомыми, чужими людьми.

Сара, должно быть, чувствует мой страх.

— Идем, — говорит она, — можешь сесть рядом со мной.

Сара берет меня за локоть и ведет к столу. Это тоже удивительно. В Портленде, городе, окруженном границами, люди крайне редко дотрагиваются друг до друга. Даже мы с Ханой почти никогда не обнимались и не хлопали друг друга по плечу, а ведь она была моей лучшей подругой.

Я вздрагиваю и чуть не роняю тарелку.

— Спокойно.

Это белобрысый парень, который выглядит так, будто вот-вот рассмеется. Он поднимает брови, они у него тоже белые, их почти не видно. Я замечаю, что у него, как и у Рейвэн, под левым ухом метка прошедшего процедуру. Метка наверняка фальшивая, в Дикой местности живут только не исцеленные, те, кто решил бежать сам или кого вынудили бежать из окруженных границами городов.

— Ты в порядке?

Я не отвечаю. Не могу. В моем в мозгу мелькают слова, которые отпечатались в нем за годы жизни в страхе и недоверии: «незаконно», «неправильно», «сочувствующие», «болезнь». Я делаю глубокий вдох и стараюсь отогнать неприятные ощущения. Эти слова из Портленда, старые слова, они, как и Лина из Портленда, остались за пограничным заграждением.

— Она в полном порядке, — отвечает вместо меня Сара. — Просто проголодалась.

— Я в порядке, — эхом повторяю я секунд на пятнадцать позже, чем следовало бы, и парень снова ухмыляется.

Сара садится на скамью и скользит от края, а потом хлопает ладонью по месту рядом с собой, которое только что освободил Сквирл. Ну, хоть не надо втискиваться между этими незнакомыми людьми. Я сажусь и устремляю взгляд в тарелку. Все снова смотрят на меня, я это чувствую. Потом снова начинаются разговоры, и меня, как уютное одеяло, укрывает шум голосов.

— Вперед, — говорит Сара и ободряюще кивает.

Она как минимум лет на шесть младше меня, но обращается со мной как с ребенком. Я и чувствую себя рядом с ней как маленькая.

— У меня нет вилки, — тихо говорю я.

Белобрысый парень услышал, что я сказала, и в этот раз засмеялся в голос, И Сара тоже.

— Нет ни вилок, ни ложек, — говорит она. — Ничего нет. Ты просто ешь.

Я набираюсь смелости и поднимаю глаза. Все смотрят на меня и улыбаются, им явно весело. Один седой мужчина, лет семидесяти, кивает мне, и я быстро опускаю глаза. Кажется, у меня все тело раскалилось от смущения. Естественно, что люди в Дикой местности не пользуются столовыми приборами и тому подобными вещами.

Я беру кусок зайца руками и откусываю кусочек. В следующую секунду я действительно готова расплакаться. Никогда в жизни я не ела ничего вкуснее.

— Здорово? — спрашивает Сара.

Я не в состоянии сказать ни слова и только киваю в ответ. В этот момент я забываю, что в комнате полно людей и все они смотрят на меня. Я, как зверь, рву мясо зубами, я пальцами зачерпываю кашу и запихиваю ее в рот. Даже эта бурда кажется мне вкусной. Тетя Кэрол с ума бы сошла, если бы увидела такую картину. Когда я была маленькой, я не ела горошек, если горошинки касались цыпленка, я всегда все строго разделяла на своей тарелке.

Неожиданно быстро на тарелке остается только несколько начисто лишенных мяса косточек. Я слизываю с пальцев последний комочек бурды и вытираю рот тыльной стороной ладони. К горлу подкатывает тошнота, я закрываю глаза и усилием воли загоняю ее обратно.

Рейвэн неожиданно для меня встает и говорит:

— Ну ладно, пора приниматься за дело.

Люди выбираются из-за столов, я слышу обрывки фраз («Вчера поставил капканы», «Твоя очередь навестить бабушку»), они проходят мимо меня, складывают тарелки в раковину и поднимаются по лестнице сразу за дровяной печкой. Меня словно омывает река из человеческих тел, я ощущаю их тепло, запах. Я закрываю глаза, и, когда комната пустеет, тошнота каким-то образом отступает.

— Как себя чувствуешь?

Я открываю глаза — напротив, опершись обеими руками на стол, стоит Рейвэн. Сара по-прежнему сидит рядом, она поджала одну ногу и обнимает коленку, такая поза как раз подходит для девчонки ее возраста.

— Лучше, — отвечаю я, и это правда.

— Хорошо. Сара, потом можешь прогуляться с ней наверху. Лина, тебе было бы неплохо оглядеться и почувствовать, что такое хоумстид. Только не переусердствуй, мне совсем не хочется снова тащить твою задницу по лесу.

— Хорошо, — послушно говорю я, и Рейвэн, получив нужный ответ, улыбается.

Мне интересно: сколько ей лет? Она с такой легкостью говорит, кому что делать, хотя сама точно моложе, чем половина здешних «заразных».

«Хана здесь была бы такой же», — думаю я, и боль, как острый нож, снова бьет мне под ребра.

— И, Сара… — Рейвэн уже идет к лестнице. — Подыщи Лине какие-нибудь штаны на складе, хорошо? Чтобы она не болталась тут полуголая.

Я чувствую, что снова краснею, и поскорее оттягиваю футболку ниже к коленям. У Рейвэн мое дерганье вызывает смех.

— Не волнуйся, — говорит она, — там нет ничего такого, что мы не видели.

После этого она уходит к лестнице и поднимается, шагая через ступеньку.

Дома у тети Кэрол я каждый вечер мыла за всеми посуду, и я привыкла к этому. Но мыть посуду в Дикой местности — совсем другая история. Первое — это вода. Сара отводит меня в одну из комнат, мимо которой я проходила на пути в кухню.

— Это комната припасов, — говорит она, потом на секунду хмурится, оглядывая пустые полки и мешки с жалкими остатками муки, и объясняет, как будто я слепая: — Не очень-то много осталось.

У меня сжимается сердце, мне становится тревожно за нее, за Блу, за всех здесь… Они такие худые — кожа да кости.

— Здесь мы храним воду. Приносим утром. Ну, я не ношу, я еще маленькая для этого. Ребята носят, и Рейвэн иногда.

Сара уже стоит в углу возле ведер, которые, как я теперь вижу, полные. Она берет одно из ведер двумя руками и, кряхтя, отрывает его от пола.

— Еще одно не помешает. Маленькое сойдет.

После этого она, держа перед собой ведро с водой, которое, наверное, в половину ее роста, мелкими шажками уходит из комнаты.

Мне стыдно, но, оказывается, я с трудом могу поднять самое маленькое ведро. Металлическая ручка впивается в ладони, а они еще не зажили после моего похода через Дикую местность, и я, даже не дойдя до коридора, вынуждена поставить его на пол и без сил прислоняюсь к стене.

— Ты как? — окликает меня Сара.

— Порядок! — отвечаю я немного резче, чем следовало бы.

Ни за что не позволю ей помогать мне. Я снова отрываю ведро от пола и делаю несколько неуверенных шагов, останавливаюсь, ставлю ведро, отдыхаю. Поднимаю, иду, опускаю, отдыхаю. Поднимаю, иду, опускаю, отдыхаю. К тому моменту, когда я добираюсь до кухни, у меня сбито дыхание, я взмокла, глаза щиплет от соленого пота. Хорошо, хоть Сара этого не видит, она сидит на корточках напротив печки и ворошит дрова палкой с обугленным концом.

— Воду кипятим по утрам, — говорит Сара, — чтобы очистилась. Так надо, а то будем поносить с завтрака и до обеда.

В последней фразе я слышу интонации Рейвэн, видимо, это одна из ее мантр.

— А где берете воду? — интересуюсь я и, пользуясь тем, что Сара сидит ко мне спиной, присаживаюсь отдохнуть на одну из скамеек.

— Из реки Кочеко, — отвечает Сара, — Это не очень далеко. Идти милю, самое большое — полторы.

Просто невероятно. Даже представить невозможно, как с полными ведрами пройти такое расстояние.

— И припасы мы тоже получаем по реке, — продолжает болтать Сара. — Друзья с той стороны так их нам переправляют. Кочеко протекает через Рочестер, — Сара хихикает, — Рейвэн говорит, что когда-нибудь придется заполнять бланк «цель поездки».

Сара подкидывает в печку дрова, потом встает и удовлетворенно кивает.

— Подогреем немного воду. Так посуда легче отмывается.

На одной из полок над раковиной стоит огромная, такая, что в ней ребенка искупать можно, кастрюля. Я даже не успеваю предложить помощь, Сара в одну секунду взбирается на край раковины и, балансируя там, как гимнастка, снимает кастрюлю с полки. А потом она бесшумно спрыгивает с раковины на пол.

— Вот так, — говорит Сара, у нее растрепался хвостик, и она убирает волосы с лица, — Теперь воду наливаем в кастрюлю, а кастрюлю ставим на печку.

Все в Дикой местности делается постепенно, медленными шажками. На все нужно время. Пока греется вода в кастрюле, Сара перечисляет людей, которые живут в этом хоумстиде. Вряд ли я сразу запомню все имена. Грэндпа[7] — самый старый; Ла, сокращенное от Лаки[8], она потеряла палец из-за инфекции, но умудрилась остаться в живых и сохранить все остальные конечности; Брэм, сокращенное от Брэмбл[9], он чудесным образом был найден в зарослях ежевики, как будто это волки его туда затащили. Почти у каждого имени есть своя история, даже у Сары. Когда она впервые появилась в Дикой местности вместе со своей старшей сестрой, это было семь лет назад, она просила хоумстидеров дать ей какое-нибудь крутое имя типа Блэйд[10] или Айрой[11], но Рейвэн на это только рассмеялась. Она положила руку на голову девочки и сказала: «А по мне, ты самая настоящая Сара». Так она и осталась Сарой.

— А которая твоя сестра? — спрашиваю я.

Я вспоминаю свою старшую сестру Рейчел, но не ту исцеленную, вечно пребывающую будто в тумане Рейчел, которая осталась в Портленде, а ту, которую еще хранят мои детские воспоминания. А потом я на секунду закрываю глаза, и образ сестры исчезает.

— Она больше здесь не живет. Ушла из хоумстида в начале лета. Присоединилась к «С». Она вернется за мной, когда я буду постарше и смогу им помогать.

В голосе Сары слышны гордые нотки, так что я одобрительно киваю, хотя сама понятия не имею, что такое «С».

Еще имена: Хантер[12], светловолосый парень, который сидел за столом напротив меня.

— Это его имя из прошлого, — говорит Сара, а когда произносит слово «прошлого», понижает голос, как будто это какое-то ругательство, — На самом деле он вовсе не умеет охотиться.

Тэк[13]. Этот пришел с севера несколько лет назад.

— Все говорят, что у него тяжелый характер. — Тут я снова слышу интонации Рейвэн, Сара озабоченно осматривает свою заношенную чуть ли не до дыр футболку и продолжает: — Но я так не считаю. Он всегда хорошо ко мне относится.

Судя по описанию Сары, Тэк — парень с черными волосами, который хмурился, когда я вошла в кухню. Если у него всегда такой недовольный вид, неудивительно, что люди думают, будто у него тяжелый характер.

— А почему его зовут Тэк?

Сара хихикает.

— Такой же острый. Это его Грэндпа назвал.

Буду-ка я держаться подальше от этого Тэка, если вообще останусь в хоумстиде. Выбора у меня особого нет, но я чувствую себя здесь чужой, и какая-то часть меня даже сожалеет, что Рейвэн не оставила меня там, где нашла. Тогда я была ближе к Алексу. Он был в противоположном конце длинного черного туннеля. Я могла бы пройти через этот мрак и снова быть с Алексом.

Наконец Сара объявляет:

— Вода готова.

Процесс мучительно медленный — мы заполняем раковину горячей водой, Сара аккуратно, не теряя ни капли, отмеряет мыло. Это еще одна особенность жизни в Дикой местности. Здесь все идет в дело, и не по одному разу, все отмеряется, дозируется.

— А Рейвэн? — спрашиваю я и опускаю руки в горячую воду.

— А что Рейвэн?

У Сары светлеет лицо, сразу видно, что она любит Рейвэн.

— У нее какая история? Она откуда? Где она жила раньше?

Даже не знаю, почему меня это так интересует. Наверное, просто любопытно узнать, как становятся такими, как Рейвэн, — уверенными, жесткими, сильными лидерами.

У Сары темнеет лицо.

— Нет никакого «раньше», — говорит она и впервые за целый час умолкает.

Посуду мы моем молча.

Когда все тарелки перемыты и приходит пора подобрать мне одежду, Сара снова становится разговорчивой.

Она отводит меня в небольшую комнату, которую я раньше приняла за одну из спален. Здесь повсюду разбросана одежда, кучи одежды на полу и на полках.

— Это наш склад, — тихонько посмеиваясь, говорит Сара и обводит комнату рукой.

— Откуда вся эта одежда?

Я осторожно иду по комнате и наступаю то на рубашки, то на футболки, то на комочки носков — на полу нет ни дюйма свободного места.

— Нашли, — как то неопределенно отвечает Сара, а потом вдруг жестко так говорит: — Знаешь, блиц прошел не так, как они там говорят. Эти зомби врут. Они про все врут.

— Зомби?

Сара улыбается.

— Мы так исцеленных называем, тех, кто прошел процедуру. Рейвэн говорит, что они точно как зомби, говорит, что исцеление делает людей тупыми.

— Неправда, — автоматически реагирую я и чуть не добавляю, что это сильные эмоции делают людей глупыми, превращают их в животных.

«Свобода от любви приближает к Богу». Это максима из руководства «Безопасность, благополучие, счастье». Исцеление освобождает от сильных эмоций, привносит ясность в мысли и чувства.

Но, вспомнив «стеклянные» глаза тети Кэрол и лишенное всякого выражения лицо сестры, я готова согласиться, что определение «зомби» очень даже им подходит. И с тем, что в учебниках по истории писали, а учителя рассказывали нам неправду о блице, тоже. Нам внушали, что во время бомбардировок Дикая местность была зачищена на сто процентов и никаких «заразных», то есть хоумстидеров, не существует.

Сара пожимает плечами.

— Если ты умная, ты не равнодушная, если ты не равнодушная, ты любишь.

— Это тебе тоже Рейвэн сказала?

Сара снова улыбается.

— Рейвэн — суперумная.

Приходится немного покопаться, но в конце концов я нахожу армейские штаны цвета хаки и хлопчатобумажную футболку с длинным рукавом. Надевать чужие трусики как-то уж слишком, и я остаюсь в своих. Сара просит меня выступить в роли модели, ей нравится это занятие, она умоляет примерить разные вещи и впервые ведет себя как самая обычная девчонка. А когда я, перед тем как переодеться, прошу ее отвернуться, смотрит на меня как на ненормальную. Понятно — в Дикой местности не привыкли уединяться. Но потом Сара все-таки пожимает плечами и отворачивается лицом к стене.

Так хорошо снять футболку, которую я ношу уже несколько дней. Я знаю, что пахну не очень, и смертельно хочу принять душ, но пока благодарна хоть за возможность надеть относительно чистую одежду. Штаны приходятся впору, сидят немного низко, но, когда я несколько раз подворачиваю их на талии, даже не волочатся по полу, а футболка мягкая и удобная.

— Неплохо, — говорит Сара, снова повернувшись ко мне лицом. — Теперь почти похожа на человека.

— Спасибо.

— Я сказала — почти, — говорит Сара и опять хихикает.

— Ну, тогда почти спасибо.

Найти обувь сложнее. Большинство людей в Дикой местности летом ходят босиком. Сара с гордостью демонстрирует мне свои ступни — они коричневые, с твердыми натоптышами. Но нам все же удается найти пару кроссовок, которые только чуть-чуть мне великоваты, а с толстыми носками будут в самый раз.

Я присаживаюсь на одно колено, чтобы зашнуровать кроссовки, и сердце у меня в очередной раз сжимается от боли. Я столько раз это делала перед кроссом, в раздевалке, сидя рядом с Ханой, вокруг нас ходили туда-сюда девчонки, а мы подшучивали друг над другом и спорили, кто придет первой. Мне всегда казалось это само собой разумеющимся.

Впервые в голову закрадывается мысль о том, что лучше бы я не переходила границу. Но я тут же гоню ее прочь, загоняю вглубь, чтобы она больше никогда не возвращалась. Я уже перешла границу, и Алекс умер за это. Нет смысла оглядываться назад. Я не могу себе такое позволить.

— Ты готова посмотреть весь хоумстид? — спрашивает Сара.

Даже несложный процесс переодевания забрал у меня много сил, но я отчаянно хочу выйти из замкнутого пространства и сделать глоток свежего воздуха.

— Готова, покажи мне, — говорю я в ответ.

Мы проходим через кухню и поднимаемся по каменной лестнице, которая начинается в коридорчике за печкой. Сара взбегает по ступенькам и исчезает за крутым поворотом.

— Еще чуть-чуть! — кричит она мне.

Последний поворот винтовой лестницы, и ступеньки вдруг исчезают — я стою на мягкой земле, меня заливает яркий свет. От неожиданности я спотыкаюсь, чуть не падаю и на секунду слепну. Такое ощущение, будто оказалась во сне, я моргаю и пытаюсь сориентироваться в этом новом мире.

Сара стоит в нескольких фут ах от меня и, смеясь, поднимает руки над головой, словно купается в солнечном свете.

— Добро пожаловать в хоумстид, — говорит она и исполняет несколько па на траве.

Место, где я отлеживалась, находится под землей. Мне следовало бы догадаться — там нет окон, сыро, а лестница ведет наверх и резко обрывается. Здесь должен стоять дом, какое-нибудь строение, но вместо этого я вижу заросшую зеленой травой поляну с обугленными досками и большими обломками камней.

Я не готова ощущать кожей солнечное тепло, не готова вдыхать запах зелени и зарождающейся жизни. Вокруг поляны высоченные деревья, листья по краю прихватила желтизна, как будто их тихонько подпаливают, а земля словно одеяло из лоскутов тени и света. На секунду во мне просыпается какое-то старое глубокое чувство, я готова упасть на землю и заплакать или поднять руки к небу и кружиться на траве. После стольких дней под землей я хочу впитать в себя все, что меня окружает, — весь этот свет и воздух.

— Здесь была церковь, — объясняет Сара и показывает мне за спину, на потрескавшиеся камни и почерневшие от огня бревна, — Но подвал после бомбежки остался. В Дикой местности полно таких подземных укрытий, бомбы до них не добрались. Ты еще увидишь.

— Церковь? — переспрашиваю я.

Странно, В Портленде наши церкви построены из металла и стекла, у них белые оштукатуренные стены. Это места обеззараживания, в них с помощью микроскопов и центрифуг прославляется и демонстрируется чудо жизни, божественная наука.

— Старая церковь, — говорит Сара. — Здесь таких много. В западной стороне Рочестера даже осталась одна целая. Я тебе когда-нибудь покажу, если хочешь, — Потом она хватает меня за край футболки и тащит за собой, — Идем. Тут есть еще что посмотреть.

В Дикой местности я была один-единственный раз вместе с Алексом. Он перевел меня через границу, чтобы показать место, которое считал своим домом. То поселение, как и это, было на большой поляне, там тоже когда-то жили люди. Но здесь гораздо просторнее, повсюду полуразрушенные каменные арки и стены, а в одном месте — цементная лестница спиралью поднимается на несколько ступенек вверх и обрывается в пустоте. На последней ступеньке птицы свили себе гнезда.

Мы медленно идем по поляне, сырая трава местами доходит до колена. Мне тяжело дышать. Это мир руин, царство абсурда. Двери ведут в никуда; на пятачке бледно-зеленой травы стоит ржавый грузовик без колес, а сквозь его кузов прорастает дерево; повсюду куски оплавленного, искореженного металла.

Сара идет рядом, теперь, когда мы оказались на поверхности, она чуть не подпрыгивает от радостного возбуждения и с легкостью лавирует между блестящими кусками железа и острыми камнями в траве. А мне продвижение дается нелегко, я вынуждена постоянно смотреть под ноги.

— Когда-то здесь был город, — сообщает Сара, — А это, наверное, была главная улица. Тут еще очень много молодых деревьев, а вот от домов почти ничего не осталось. Так можно узнать, где был дом. Дерево, ясное дело, горит лучше, — Сара переходит на шепот и округляет глаза. — Знаешь, это ведь не бомбы все так разрушили. Это все пожары, которые начались после бомбежек.

У меня получается кивнуть головой в ответ.

Сара показывает на еще одну большую поляну прямоугольной формы:

— А здесь была школа.

Голые деревья по периметру поляны посерели от пепла и похожи на худые, скрюченные, как веретено, призраки.

— Здесь были разбросаны железные шкафчики с открытыми дверцами. В некоторых еще оставалась одежда и всякие там мелочи.

На секунду у Сары становится такое лицо, будто она в чем-то виновата. И тут я понимаю, что одежда в той комнате, штаны и футболка, которые сейчас на мне, не появились из ниоткуда, все эти вещи были найдены в разбомбленных поселениях.

— Подожди секунду, — прошу я.

Я совсем запыхалась, и некоторое время мы стоим напротив старой школы, чтобы я могла собраться с силами. Мы стоим на открытом участке, приятно пригревает солнце, над головой щебечут и стремительно пролетают птицы. Я слышу, как где-то вдалеке перекрикиваются и смеются люди — это «заразные» идут через лес. Золотисто-зеленые листья опадают с деревьев и плавно кружат в воздухе.

На верхней ступеньке лестницы — наверное, тут было школьное крыльцо — сидит белка и быстро-быстро обрабатывает орех, который крепко держит в передних лапках. Крыльцо уже наполовину ушло в мягкую землю и все заросло полевыми цветами. Я думаю о том, как много ног ступало на то место, где сидит белка, думаю о маленьких детских руках, которые открывали замки на своих шкафчиках, представляю громкие голоса школьников, как они когда-то здесь бегали. Я пытаюсь представить, что здесь было во время бомбежек — паника, крики, огонь.

В школе нас учили, что блиц, то есть зачистка, прошел молниеносно. Нам показывали видеозаписи, на которых пилоты приветственно махали из кабин своих самолетов, а в это время бомбы падали куда-то далеко вниз, на зеленый ковер с малюсенькими деревьями, и в местах падения бомб возникали похожие на маленькие перышки струйки белого дыма. Ни паники, ни боли, ни криков. Просто целая популяция людей, неверующих и зараженных, тех, которые отказались переселяться на разрешенные для проживания и обнесенные границами территории, была уничтожена, причем уничтожена быстро, как будто кто-то коснулся кнопки на клавиатуре, и их всех не стало.

Но конечно, все было совсем не так. Так быть не могло. Естественно, в шкафчиках остались вещи — у детей просто не было времени забрать их, им надо было бежать из школы.

Кому-то из них, возможно, удалось спастись, и они стали жить в лесу. Но большинство из них погибли. Хоть здесь учителя говорили нам правду. Я закрываю глаза и чувствую, что меня качает.

— Ты в порядке? — спрашивает Сара и кладет мне на плечо худенькую, но сильную руку. — Мы можем пойти назад.

— Все нормально.

Я открываю глаза. Мы отошли от церкви всего на несколько сотен футов. Большая часть главной улицы все еще перед нами, и мне хочется осмотреть ее целиком.

Теперь мы даже сбавили шаг, Сара показывает на свободные от деревьев и кустарника поляны, на остатки фундаментов, где когда-то стояли: ресторан («Пицца-ресторан, здесь мы нашли печку»); кулинария («Там еще можно разглядеть вывеску, вон там, видишь, почти ушла под землю? «Сэндвичи на заказ»»); бакалейный магазин.

Вид бакалейного магазина, кажется, расстраивает Сару больше всего. Земля здесь разворочена, а трава еще моложе, чем в других местах, — признак раскопок, которые велись не один год.

— Мы долго находили здесь всякую еду. Ну, знаешь, консервы, даже кое-какие коробки и упаковки уцелели в пожаре, — Сара грустно вздыхает. — Но теперь здесь уже ничего не найдешь.

Идем дальше. Еще один ресторан, это можно понять, глядя на большую металлическую барную стойку и два стула, которые стоят, прижавшись друг к другу металлическими спинками; магазин скобяных товаров («Много раз спасал нам жизнь»). За скобяными товарами — старый банк. В этом месте тоже есть лестница, которая уходит под землю. Оттуда на солнечный свет выходит черноволосый парень. Постовой. На плече у него небрежно болтается винтовка.

— Привет, Тэк, — робея, говорит Сара.

Парень, проходя мимо Сары, ерошит ей волосы и говорит:

— Только мальчики. Ты это знаешь.

— Знаю, знаю, — Сара закатывает глаза. — Я просто показываю Лине, что тут и как, — Она поворачивается ко мне и объясняет: — Здесь спят мальчики.

Значит, заразные все-таки не совсем отказались от сегрегации. Этот маленький признак нормальности или, скажем, чего-то знакомого дарит мне облегчение.

Тэк переключает внимание на меня и хмурится.

— Привет, — говорю я.

Приветствие получается пискливым, тогда я пытаюсь улыбнуться, но безуспешно. Тэк очень высокий и, как все в Дикой местности, худой, но руки у него словно сплетены из мышц, а подбородок твердый и мужественный. Под левым ухом у Тэка тоже имеется метка исцеленного — шрам из трех порезов, которые образуют небольшой правильный треугольник. Интересно, эта метка фальшивая, как у Алекса, или он прошел процедуру исцеления, но она не сработала?

— Просто держись подальше от хранилища, — говорит Тэк.

Слова обращены к Саре, но смотрит Тэк на меня. Глаза у него холодные, взгляд — оценивающий.

— Мы и держимся, — отвечает Сара, а когда Тэк уходит, шепотом сообщает: — Он со всеми такой.

— Понятно, что имеет в виду Рейвэн, когда говорит, что у него тяжелый характер.

— Но ты не бери в голову. Я хочу сказать, он против тебя ничего не имеет.

— Не буду, — говорю я, но на самом деле эта короткая стычка на меня подействовала.

Все здесь не так, все вывернуто наизнанку, перевернуто с ног на голову: двери ведут в никуда, исчезнувшие дома, улицы, дорожные знаки до сих пор отбрасывают тень на настоящее. Я чувствую их присутствие, слышу шаги сотен ног, за песней птиц слышу давно стихший смех людей. Это место построено из эха и воспоминаний.

На меня вдруг навалилась страшная усталость. Мы прошли всего половину этой старой улицы, а моя решимость обойти все это место уже кажется бредом. Яркий солнечный свет, свежий воздух и свободное пространство вокруг лишают меня способности ориентироваться. Я поворачиваюсь вокруг оси, слишком быстро и слишком неуклюже, и спотыкаюсь об известняк в пятнах птичьего помета. Секунда свободного полета… и я приземляюсь в грязь лицом вниз.

— Лина! — Сара в то же мгновение оказывается рядом и помогает мне подняться на ноги.

Я прикусила язык и теперь чувствую во рту привкус железа.

— Ты как?

— Дай мне секунду.

Мне не хватает воздуха, и я сажусь на этот чертов известняк. До меня вдруг доходит, что я даже не знаю, какой сейчас день и месяц.

— Какое сегодня число? — спрашиваю я Сару.

— Двадцать седьмое августа.

Сара все еще обеспокоенно смотрит на меня, но при этом держит дистанцию.

Двадцать седьмое августа. А я бежала из Портленда двадцать первого. Целую неделю я просуществовала в этом перевернутом мире.

Это не мой мир. Мой мир в сотнях миль отсюда — там двери ведут в комнаты, там белые чистые стены, там тихо гудят холодильники. В моем мире города аккуратно расчерчены на улицы, а в тротуарах нет ям. И снова мое сердце сжимается от боли. Я прижимаю колени к груди и обхватываю их руками. Меньше чем через месяц Хане предстоит пройти процедуру.

Алекс был тем, кто понимает мир, в котором я теперь оказалась. Он бы заново выстроил для меня эту уничтоженную бомбежками улицу, превратил бы ее в понятное для меня место. Алекс хотел показать мне Дикую местность. С ним мне не о чем было бы беспокоиться.

— Может, тебе что-нибудь принести? — неуверенно спрашивает Сара.

— Сейчас отпустит, — Я с трудом выдавливаю слова, боль не дает говорить, — Это из-за еды. Я к такому не привыкла.

Меня сейчас вырвет. Я зажимаю голову между колен и кашляю, чтобы подавить подкатывающие к горлу рыдания.

Но Сара, кажется, все понимает.

— Ты скоро привыкнешь, — очень тихо говорит она, и такое ощущение, что говорит она не о том, что я съела на завтрак.

После этого не остается ничего другого, кроме как идти обратно по разбомбленной дороге, по высокой траве с притаившимися в ней искореженными металлическими обломками.

Горе — это когда у тебя ничего не осталось. Тебя как будто хоронят, ты словно тонешь в мутной желто-коричневой воде. С каждым вдохом в горло заливается грязная жижа. Здесь не за что ухватиться, нет шансов вырваться на поверхность. Нет смысла бороться.

Надо оставить все так, как есть. Ты чувствуешь давление со всех сторон, твои легкие сжимаются. Ты не сопротивляешься и уходишь глубже и глубже. Нет ничего, только дно. Только привкус железа, эхо прошлого и дни, которые кажутся сплошной ночью.

Сейчас

Такой я была тогда: неуверенно стоящая на ногах, идущая ко дну, потерявшаяся в ярком солнечном свете девушка. Мое прошлое исчезло навсегда, я начинала жить с абсолютно чистого листа.

Но ты можешь построить свое будущее из чего угодно. Из какой-нибудь крошки или искры. Из желания двигаться вперед, медленно, один шаг за другим. Ты можешь построить на руинах просторный город.

А вот какая я сейчас: сижу — ноги вместе, руки на коленях. Воротничок шелковой блузки застегнут под самое горло, на стандартном шерстяном поясе от юбки герб средней школы для девочек «Куинси Эдвардс». Пояс колется, мне хочется почесаться, но я не могу себе этого позволить. Она воспримет это как признак того, что я волнуюсь. А я не волнуюсь, я больше никогда в жизни не буду волноваться.

Она моргает. Я — нет. Она — это миссис Тьюлл, директриса с лицом как у прижавшейся к стеклу аквариума рыбы, у нее неестественно большие, выпученные глаза.

— У тебя дома все хорошо, Магдалина?

Странно слышать из ее уст мое полное имя. Меня всегда звали Лина.

— Все хорошо, — отвечаю я.

Директриса просматривает бумаги на своем столе. В ее кабинете царит порядок, все на своих местах. Даже стакан с водой стоит строго по центру подставки. Исцеленные всегда тяготели к порядку, они любят все расправлять, выстраивать по ранжиру, корректировать. Чистота и аккуратность — признаки благочестия, порядок возвышает. Я так думаю, что это их пристрастие помогает им хоть чем-то заполнить долгие и пустые часы своего существования.

— Ты живешь с сестрой и ее мужем, это так?

Я киваю и повторяю краткую историю моей новой жизни.

— Мои родители погибли во время одного из инцидентов.

Это не такая уж и неправда. Прошлая Лина тоже была сиротой, не хуже новой.

Мне не обязательно объяснять, что это был за инцидент, все уже слышали об этих событиях: в январе Сопротивление спланировало и впервые провело жестокую акцию, которую власти при всем желании не смогли бы скрыть. В нескольких крупных городах члены Сопротивления при поддержке сочувствующих и в некоторых случаях молодых не исцеленных устроили взрывы в важных муниципальных зданиях одновременно.

В Портленде выбор пал на «Крипту». В последующем за взрывом хаосе погибло несколько штатских. Полиция и регуляторы сумели восстановить порядок, но несколько сотен заключенных все же смогли убежать.

Ирония судьбы — моя мама десять лет потратила на то, чтобы процарапать в тюремной стене туннель для побега, а могла просто подождать еще шесть месяцев и спокойно выйти на свободу.

Миссис Тьюлл кривится.

— Да, я читала об этом в твоих документах.

За спиной у директрисы гудит увлажнитель, но воздух все равно сухой. В кабинете пахнет бумагой и немного лаком для волос. Сидеть здесь в шерстяной юбке жарко. У меня по спине тонкой струйкой стекает пот.

— Ты, похоже, трудно приспосабливаешься к новому коллективу. Это нас беспокоит, — говорит миссис Тьюлл и сверлит меня своими рыбьими глазами, — Ты ела завтрак в одиночестве.

Это уже обвинение.

Даже новая Лина немного растерялась. Хуже, чем отсутствие друзей, только жалость по этому поводу.

— Честно сказать, мне трудно найти общий язык с девочками, — говорит новая Лина. — Они кажутся мне немного… немного незрелыми.

Пока говорю, я слегка поворачиваю голову, так, чтобы директриса могла увидеть треугольный шрам у меня под левым ухом.

Выражение лица директрисы сразу становится мягче.

— Да, конечно. В конце концов, большинство девочек младше тебя, им еще нет восемнадцати, они не прошли процедуру.

Я развожу руками, как бы говоря: «В этом все и дело».

Голос миссис Тьюлл звучит уже не так строго, но она со мной еще не закончила.

— Миссис Фиерштейн говорит, что ты опять заснула на ее уроке. Мы обеспокоены, Лина. Наша нагрузка для тебя слишком тяжелая? Ты не высыпаешься?

— Да, последнее время мне тяжело справляться с нагрузкой, — признаю я. — Это все из-за работы в АБД.

Миссис Тьюлл поднимает брови.

— Я не знала, что ты состоишь в АБД.

— Дивизион «А», — говорю я. — В следующую пятницу у нас большой митинг. Вообще-то сегодня у нас собрание по организационным вопросам, на Манхэттене. Я бы не хотела опоздать.

— Конечно, конечно, мне известно о митинге.

Миссис Тьюлл приподнимает стопку бумаг, постукивает краем стопки по столу, чтобы выровнять края, и убирает ее в полку. Можно смело сказать, что я выкрутилась. АБД — магические буквы. «Америка без делирии». Сезам, откройся! Теперь директриса — сама доброта.

— То, что ты пытаешься совмещать учебу с внепрограммной деятельностью, вызывает уважение. Мы поддерживаем то, чем занимается АБД. Но, Лина, постарайся найти баланс. Я бы не хотела, чтобы твои оценки ухудшились из-за твоей общественной деятельности, какой бы важной она ни была.

— Я понимаю, — говорю я и с виноватым видом опускаю голову.

Новая Лина хорошая актриса.

Миссис Тьюлл улыбается.

— Теперь иди. Мы не хотим, чтобы ты опоздала на свое собрание.

Я встаю и вешаю сумку на плечо.

— Спасибо.

Миссис Тьюлл кивает в сторону двери, это означает, что я могу идти.

Я иду по коридору: безупречно чистый линолеум, белые стены, тишина. Все студентки уже разошлись по домам.

Потом открываю двустворчатые двери и вижу перед собой ослепительно белый пейзаж — ранний мартовский снег, резкий свет, стволы деревьев в черных ножнах льда. Я запахиваю куртку, топаю к железным воротам и выхожу на Восьмую авеню.

Вот такая я теперь. Мое будущее здесь, в этом городе с сосульками, которые грозят в любую секунду сорваться с крыши и пронзить тебе голову.

Такого автомобильного движения, как в пригородах Нью-Йорка, я не видела в своей жизни. В Портленде мало у кого была машина на ходу. В Нью-Йорке люди богаче и могут позволить себе бензин. Когда я впервые оказалась в Бруклине, я часто гуляла по Таймс-сквер только для того, чтобы посмотреть на машины, иногда можно было увидеть сразу дюжину, как они едут одна за другой.

Но сейчас, пока я добираюсь на Манхэттен, движения почти нет. Мой автобус застопорился за автобусом, который въехал задом в снежный, покрытый копотью занос, и к тому времени, когда я добираюсь до Джавитс-центра, собрание АБД уже началось. На крыльце пусто, и в просторном холле тоже ни души, слышу только нарастающее гудение микрофона и бурные аплодисменты. Я поскорее иду к металлодетектору и демонстрирую содержимое своей сумки, потом встаю, расставив руки и ноги, а какой-то человек бесстрастно проводит металлоискателем по моей груди и между ног. Давно прошли те времена, когда меня смущали подобного рода процедуры. Дальше — к складному столику, который стоит как раз напротив массивной двустворчатой двери. За дверьми я слышу еще один всплеск аплодисментов и снова усиленный микрофоном громогласный, страстный голос. Слов не разобрать.

— Идентификационную карточку, пожалуйста, — скучным голосом говорит женщина-волонтер за столиком.

Я жду. Женщина сканирует мою карточку, а потом кивает мне в сторону двери.

Конференц-зал невероятных размеров — тысячи на две мест — и, как всегда, полон. Рядом со сценой, слева с самого края, есть несколько пустых стульев. Я прохожу вдоль стенки и стараюсь, не привлекая внимания, сесть на свободное место. Но волноваться не стоит. Все внимание собравшихся приковано к мужчине, который стоит за кафедрой. Атмосфера наэлектризована, такое ощущение, что тысячи и тысячи капель увеличиваются в размерах и вот-вот обрушатся с потолка вниз.

— …этого недостаточно для гарантии нашей безопасности, — говорит мужчина за кафедрой.

Его голос заполняет конференц-зал. В свете флуоресцентных ламп черные волосы мужчины похожи на блестящий шлем.

— Нам рассказывают о риске, страданиях и побочных эффектах. Но что грозит нам, всему обществу, если мы не будем действовать? Если не настаивать на всеобщей защите, какая польза от частичного здоровья и благополучия?

Редкие аплодисменты. Томас поправляет запонки и наклоняется ближе к микрофону.

— Это должно быть нашей единственной целью. Эта цель должна объединить всех нас. В этом смысл нашей демонстрации. Мы требуем, чтобы наше правительство, наши ученые, наши учреждения защитили нас. Мы требуем, чтобы они верили в свой народ, верили в Бога и порядок. Разве сам Господь на пути к совершенному созданию тысячелетиями не отказывался от миллионов видов, которые были с какими-нибудь изъянами? Разве нас не учили, что и для создания лучшего общества необходимо вычищать из его рядов слабых и больных?

Аплодисменты нарастают. Я тоже аплодирую. Лина Морган Джонс аплодирует.

Это моя миссия, задание, которое мне дала Рейвэн. Наблюдать за АБД. Влиться в их ряды. Ждать.

Больше мне ничего не сказали.

— И наконец, мы требуем, чтобы правительство выполняло обещания, данные в руководстве «Ббс», а именно гарантировали нашим городам и нашим людям безопасность, благополучие и счастье.

Я наблюдаю.

Ярко освещенные ряды.

Бледные, одутловатые лица. Испуганные и благодарные. Лица исцеленных.

Серый ковер вытоптали тысячи ног.

Рядом со мной лысый мужчина. Он сопит. Брюки подтянуты высоко на большой живот.

Возле сцены — небольшая огороженная площадка. За оградой — три стула. Занят только один.

Парень.

Из всего, что я вижу, этот парень — самый интересный объект. Все остальное — лица, ковер — такое же, как на всех собраниях АБД. Даже мой сосед. Иногда это толстый мужчина, иногда худой, иногда — женщина. Но это все равно — все они одинаковые.

Волосы у парня светлые, карамельного цвета, длиной до середины подбородка. Глаза темно-синие, цвета шторма. На нем красная рубашка поло с коротким, несмотря на погоду, рукавом и темные отутюженные джинсы. Все в нем говорит о богатстве. Он сидит, сцепив руки на коленях. Все в нем говорит о правильности. Даже то, как он смотрит на своего отца, — идеальное воплощение отработанной на практике отстраненности исцеленного.

Конечно, он не исцеленный… пока. Это Джулиан Файнмэн, сын Томаса Файнмэна, и, хотя ему уже исполнилось восемнадцать, он еще не прошел процедуру. До сегодняшнего дня ученые отказывались исцелить его, но в следующую пятницу, в день, когда на Таймс-сквер запланирован большой митинг АБД, все изменится. Джулиан пройдет процедуру, он станет исцеленным.

Может быть. А еще он может умереть, или его мозг пострадает настолько, что это будет равносильно смерти. Но Джулиан все равно пройдет процедуру. Его отец настаивает на этом. Сам Джулиан настаивает.

Лично я с ним никогда не встречалась, видела только фото на постерах и на обложках брошюр. Джулиан — знаменитость. Он — мученик святого дела, герой АБД, глава молодежного дивизиона организации.

Джулиан выше, чем я предполагала. И симпатичней. На фото не видно, какой у него мужественный подбородок или какие широкие плечи. У него фигура пловца.

На сцене Томас Файнмэн закругляется со своей речью.

— Мы не отрицаем то, что проводить процедуру до совершеннолетия рискованно, — говорит он, — но медлить с процедурой еще опаснее. Мы готовы принять последствия. У нас хватит мужества принести в жертву нескольких во имя блага большинства.

Файнмэн держит паузу, он наклонил голову и вежливо ждет, когда стихнут аплодисменты. На его часах бликует свет ламп. У сына и отца часы одной модели.

— А теперь я хочу представить вам того, кто воплощает в себе все ценности АБД. Этот молодой человек, как никто другой, понимает, насколько важно настоять на том, чтобы процедуру исцеления проходили несовершеннолетние, даже те, для кого это опасно. Он понимает, что ради процветания Соединенных Штатов, ради нашего счастья и безопасности порой необходимо пожертвовать благополучием одного человека. Жертвенность — синоним безопасности, а здоровой может быть только вся нация. Члены АБД, встречайте моего сына Джулиана Файнмэна.

Лина хлопает вместе со всем залом. Томас покидает сцену, его место занимает Джулиан. Отец спускается по ступенькам, сын поднимается, они коротко кивают друг другу. Никаких прикосновений.

Джулиан кладет на кафедру листки с записями. В какой-то момент зал заполняет усиленный динамиками звук шуршащей бумаги. Джулиан оглядывает собравшихся. На секунду его взгляд останавливается на мне, он приоткрывает рот, и сердце у меня замирает. Похоже на то, что он меня узнал. Потом его взгляд скользит дальше, и мое сердце снова начинает стучать. Кажется, у меня паранойя.

Джулиан регулирует микрофон под свой рост. Он еще выше, чем отец. Забавно, что они такие разные: Томас высокий и черный, агрессивного вида — ястреб; Джулиан высокий, широкоплечий и светлый, с неправдоподобно синими глазами. Только очертания подбородка у обоих одинаковые.

Джулиан проводит рукой по волосам. Мне интересно — волнуется он или нет. Но когда Джулиан начинает говорить, голос его звучит твердо и спокойно.

— Мне было девять, когда мне сказали, что я умираю, — просто говорит он.

И снова я чувствую, как ожидание повисает в воздухе, словно мерцающие в свете ламп капли воды. Мы все будто чуть сдвинулись вперед.

— Именно тогда начались припадки. Первый был таким сильным, что я чуть не откусил себе язык. А во время второго я серьезно ударился головой о камин. Это обеспокоило моих родителей.

Что-то корчится внутри меня, где-то глубоко под панцирем, который я сооружала последние шесть месяцев, внутри фальшивой Лины с ее идентификационной карточкой и треугольным шрамом на шее. В таком мире мы живем. Это мир безопасности, счастья и порядка. Мир без любви.

Мир, где дети разбивают голову о камин и едва не откусывают себе язык, а их родители выражают обеспокоенность. У них не бывает сердечных приступов, они не сходят с ума от отчаяния. Это волнует их не больше, чем плохая оценка по математике, они так же обеспокоены, когда не успевают вовремя заплатить налоги.

— Доктора сказали, что у меня в мозгу растет опухоль, она и есть причина припадков. Операция по удалению опухоли опасна для жизни, они боялись, что я не выдержу. Но если бы они меня не прооперировали, если бы они позволили опухоли продолжать расти, у меня все равно не было бы шансов.

Джулиан на секунду умолкает, мне кажется, что он мельком посмотрел в сторону отца. Томас Файнмэн занял стул, который освободил его сын. Он сидит, положив ногу на ногу, лицо его абсолютно ничего не выражает.

— Никаких шансов, — повторяет Джулиан, — Так что причину болезни, опухоль, надо было удалить. В противном случае она бы начала разрастаться и заразила бы здоровые ткани.

Джулиан перелистывает свои записи и дальше читает, не отрывая глаз от страницы:

— Первая операция прошла успешно, и на какое-то время приступы прекратились. Потом, когда мне исполнилось двенадцать, они возобновились. Рак вернулся, на этот раз он атаковал ствол мозга.

Руки Джулиана сжимают края кафедры и сразу расслабляются. На секунду в зале воцаряется тишина. Капли, капли… мы, как капли, зреем и ждем, когда откроют кран, чтобы хлынуть в указанном нам направлении.

Джулиан поднимает голову от своих записей. У него за спиной установлен экран, на экране возникает его лицо, увеличенное в пятнадцать раз. Глаза — водоворот синего, зеленого и золотого цветов, как поверхность океана в солнечный день. Но мне кажется, что за привычным отработанным спокойствием в его глазах мелькает что-то еще, какое-то выражение, которое исчезает прежде, чем я успеваю дать ему определение.

— После той первой операции я перенес еще три, — говорит Джулиан, — Врачи удаляли опухоль четыре раза, и три раза она вырастала снова. Так будет распространяться болезнь, если ее не уничтожить раз и навсегда. — Джулиан держит паузу, чтобы до нас дошло значение сказанного, — К сегодняшнему дню я свободен от рака уже два года.

Всплеск аплодисментов. Джулиан поднимает руки, и в зале снова наступает тишина.

Джулиан за кафедрой улыбается, и огромный Джулиан в пиксельной версии на экране у него за спиной тоже.

— Врачи сказали, что еще одно хирургическое вмешательство в мозг может стоить мне жизни. Они уже удалили слишком много тканей. После процедуры исцеления я могу окончательно потерять способность регулировать свои эмоции. Могу потерять способность говорить, видеть, двигаться. — Джулиан немного сменил позицию за кафедрой, — Есть вероятность того, что мой мозг отключится навсегда.

Я ничего не могу с собой поделать, я перестаю дышать, как и все сидящие в зале. Один только Томас Файнмэн пребывает в расслабленном состоянии. Интересно, сколько раз он слышал эту речь?

Джулиан наклоняется на дюйм ближе к микрофону, и вдруг возникает ощущение, что он обращается к каждому человеку в зале лично. Голос его звучит тихо и убедительно. Он делится с нами секретом.

— Поэтому мне отказывали в процедуре исцеления. Больше года мы бились за то, чтобы это свершилось, и наконец дата процедуры назначена. Двадцать третье марта, в день нашего митинга, я буду исцелен.

Еще один всплеск аплодисментов, но Джулиан не обращает внимания — он еще не закончил.

— Это будет исторический день, пусть даже он будет последним днем в моей жизни. Не думайте, что я не сознаю, насколько это рискованно. Я сознаю.

Джулиан выпрямляется, голос его набирает силу, с каждым словом звучит громче. Глаза на экране ослепительно сверкают.

— Но выбора нет, так же как его не было, когда мне было девять лет. Мы должны уничтожить заразу. Мы должны вырвать ее с корнем, пусть и с риском для жизни. Если мы этого не сделаем, она будет разрастаться, будет распространяться все шире и, как самый страшный рак, подвергнет риску жизнь каждого гражданина нашей огромной и прекрасной страны. И я говорю вам — мы это сделаем. Мы должны это сделать. Мы уничтожим заразу, где бы она ни пряталась. Спасибо.

Вот оно. Свершилось. Он сделал это. Он «открыл кран». Все мы, созревающие в ожидании, хлынули к нему одной волной громогласных криков и аплодисментов. Лина аплодирует вместе со всеми, пока у нее не начинают гореть ладони, она продолжает аплодировать, пока у нее не отваливаются руки. Половина зала встала.

Кто-то начал выкрикивать:

— АБД! АБД!

И вскоре мы все скандируем:

— АБД! АБД!

Крики перерастают в оглушительный рев. В какой-то момент Томас Файнмэн присоединяется к своему сыну на сцене. Они стоят плечом к плечу с торжественным видом — один светлый, другой темный — и смотрят на нас. А мы хлопаем что есть силы, скандируем, ревем от восторга. Они — луна, мы — прилив, их прилив, под их руководством мы смоем с лица земли всю заразу на свете.

Тогда

В Дикой местности всегда кто-то болен. Как только я набираюсь сил, чтобы покинуть комнату для больных и переместиться на матрас на полу в общей спальне, мое место занимает Сквирл. А когда поправляется Сквирл, заболевает Грэндпа. По ночам в хоумстиде слышен удушливый кашель, горячечный бред, слышно, как кто-то мечется на постели. Эти звуки болезни эхом разносятся по комнатам и вселяют в нас страх. Все дело в нехватке места и в постоянном контакте. Мы живем буквально на головах друг у друга, дышим одним воздухом, чихаем, делимся всем и со всеми. И ничто и никто не бывает действительно чистым.

Нас мучает голод. Из-за голода люди становятся раздражительными. После моей первой вылазки на поверхность я вернулась назад, забилась под землю, как зверь в нору. Проходит день, потом другой — поставок с припасами так и нет. Каждое утро кто-нибудь из хоумстидеров отправляется в какое-то место, где можно получить сообщение о поставках. Я догадываюсь, что у них есть свой способ связи с сочувствующими и участниками Сопротивления по ту сторону границы. Это все, чем я занимаюсь: слушаю, наблюдаю, стараюсь не высовываться.

Днем я сплю, а когда заснуть не получается, я закрываю глаза, мысленно возвращаюсь в дом номер тридцать семь на Брукс-стрит и представляю, что рядом со мной лежит Алекс. Я стараюсь нащупать дорогу обратно. Мне кажется, что если я смогу каким-то образом избавиться от тех дней, что прошли после побега, и залатаю эту дыру во времени, то смогу вернуть Алекса.

Но стоит мне открыть глаза, я снова здесь — лежу на матрасе на полу и по-прежнему дико хочу есть.

Проходит еще четыре дня. Теперь все передвигаются медленно, будто под водой. Поднять котелок для меня невыполнимая задача. Когда я пытаюсь быстро подняться на ноги, у меня начинает кружиться голова. Я вынуждена почти все время проводить лежа на полу. А когда встаю, то словно на стену натыкаюсь, все смотрят на меня с неприязнью, они не принимают меня. Может, мне это только кажется, но в любом случае это моя вина.

И в капканах добычи почти никакой. Рауч принес из леса пару зайцев, и все воспряли духом. Но мясо оказалось жестким — сплошные жилы и хрящи, а когда его разложили по тарелкам, порций едва хватило на всех.

В один из таких дней я подметаю складскую комнату (Рейвэн настаивает на том, чтобы мы продолжали двигаться и поддерживали чистоту) и слышу над головой крики, смех и звук быстрых шагов. Кто-то спускается по лестнице. Хантер, размахивая руками, входит в кухню, вслед за ним появляется женщина постарше, Мияко.

Я уже много дней не видела их или кого-нибудь другого в таком возбужденном состоянии.

— Где Рейвэн? — спрашивает запыхавшийся Хантер.

Я только пожимаю плечами.

— Не знаю.

Мияко раздраженно выдыхает, и они с Хантером разворачиваются, чтобы снова подняться наверх.

— А что происходит? — интересуюсь я.

— Получили сообщение с той стороны, — отвечает Хантер.

Так здешние называют тех, кто живет в городах за пограничным ограждением: «та сторона», если в добром расположении духа, и «Зомбиленд», если нет.

— Сегодня придет посылка. Нужна помощь, чтобы перетащить все сюда.

Мияко оценивающе меряет меня взглядом.

— Ты сможешь помочь?

Я отрицательно трясу головой.

— Я… у меня сил не хватит.

Хантер и Мияко переглядываются.

— Другие помогут, — бормочет под нос Хантер, и они с Мияко, громко топая, поднимаются наверх, а я остаюсь одна.

Ближе к вечеру они возвращаются — десять человек, у каждого в руках плотные, блестящие от влаги мусорные мешки. Мешки бросили в реку Кочеко у границы, и течение принесло их к нам. Даже Рейвэн не удается сохранять порядок и сдерживать собственные эмоции. Все разрывают мешки с провизией и громко кричат и улюлюкают, когда содержимое высыпается на пол: банки с консервированной фасолью, с тунцом, цыплятами, консервированный суп; пакеты с рисом, мукой, чечевицей и снова с фасолью; вяленое мясо, мешки с орехами и крупами; сваренные вкрутую яйца в обмотанных полотенцами корзинах; бактерицидный пластырь, вазелин, гигиеническая номада, медикаменты; даже упаковка новых трусов, узел с одеждой, бутылки с жидким мылом и шампунем. Сара прижимает к груди вяленое мясо, а Рейвэн с наслаждением вдыхает запах мыла. Это как день рождения, только лучше — общий день рождения. И в эту минуту я чувствую прилив счастья. В эту минуту мне кажется, что я дома.

Удача повернулась к нам лицом. Спустя несколько часов Тэк завалил оленя.

В этот вечер впервые с тех пор, как я здесь появилась, мы едим досыта. На ужин — огромные порции коричневого риса с тушеным мясом под соусом из помидоров и сушеных трав. Это так вкусно, что я готова заплакать. Вот Сара и правда сидит и плачет, глядя на свою тарелку. Мияко обнимает ее за плечо и что-то шепчет в затылок. Этот жест Мияко заставляет меня вспомнить о маме. Несколько дней назад я спрашивала о ней Рейвэн. Ничего.

Рейвэн тогда спросила, как она выглядит, а я вынуждена была признаться, что не знаю. Когда я была маленькой, у мамы были длинные золотисто-каштановые волосы и круглое лицо. Но после десяти лет в «Крипте», тюрьме Портленда (все время, что мама там просидела, я думала, что она умерла), я сомневаюсь, что она осталась женщиной из моих детских воспоминаний.

Я сказала Рейвэн, что маму зовут Аннабел, но та только покачала головой.

— Ешь, ешь, — подбадривает Сару Мияко, и Сара ест.

Мы все едим: берем жмени риса руками, вылизываем тарелки. Кто-то с той стороны даже догадался положить в «посылку» аккуратно завернутую в толстовку бутылку виски. Все радостными возгласами приветствуют этот сюрприз — и бутылку пускают по Kpyгy. Я пробовала алкоголь в жизни всего два раза и никогда не понимала, что в нем хорошего, но, когда очередь доходит до меня, делаю глоток. Виски обжигает горло, и я начинаю кашлять. Хантер улыбается и хлопает меня по спине. Тэк чуть ли не вырывает бутылку у меня из рук.

— Нечего пить, если собираешься все расплевывать.

Хантер наклоняется ко мне и шепчет почти те же слова, что сказала мне накануне Сара:

— Ты привыкнешь.

Я не уверена, что он имеет в виду — виски или манеры Тэка. А потом приятное тепло разливается в желудке, и, когда бутылка приходит ко мне во второй раз, я делаю глоток побольше, потом еще один, и тепло из желудка поднимается в голову.

Позже все происходящее мелькает у меня перед глазами, как серия наугад выбранных фотографий. Мияко и Ла танцуют, взявшись за руки, в углу комнаты, и все хлопают им в ладоши; Блу, свернувшись калачиком, спит на лавке, а потом ее, спящую, на руках уносит из комнаты Сквирл; Рейвэн стоит на скамье и произносит речь о свободе. Она смеется, черные блестящие волосы распущены. Потом Тэк помогает ей сойти на пол: коричневые руки обхватывают ее за талию, на мгновение Рейвэн зависает в воздухе. Я думаю о птицах и о полете. Я думаю об Алексе.

В один из дней ко мне подходит Рейвэн и вдруг без всякой подготовки заявляет:

— Если хочешь остаться с нами, то должна работать.

— Я работаю, — отвечаю я.

— Ты убираешься, моешь посуду, — перечисляет Рейвэн, — кипятишь воду. Другие таскают воду, добывают пищу, рыскают в поисках сообщений с той стороны. Даже Грэндма ходит за водой, полторы мили с тяжелыми ведрами. А ей шестьдесят лет.

— Я…

Конечно, Рейвэн права, и я знаю это. Чувство вины, как спертый воздух, не покидает меня ни на минуту. Я слышала, как Тэк сказал Рейвэн, что я зря занимаю спальное место. После этого меня так трясло, что я целый час просидела в комнате припасов, обхватив колени руками, пока наконец не успокоилась. Из всех хоумстидеров один только Хантер хорошо ко мне относится, но он ко всем хорошо относится.

— Я еще не готова. Я еще не такая сильная.

Рейвэн смотрит на меня и держит паузу, чтобы я поняла, что сказала глупость. Если я еще не окрепла, это тоже моя вина.

— Мы скоро снимаемся. Переход начнется через несколько недель. Каждый должен быть полезен.

— Переход? — переспрашиваю я.

— На юг, — Рейвэн отворачивается и уходит от меня по коридору, — Закрываем хоумстид на зиму, — говорит она на ходу, — Если хочешь с нами, придется помогать.

Рейвэн останавливается.

— Конечно, ты можешь остаться, это не запрещено. — Она поворачивается и говорит, приподняв одну бровь: — Хотя зимой здесь не выжить. Река замерзает, и припасы не получить. Но может, это то, чего ты хочешь?

Я не отвечаю.

— К завтрашнему дню ты должна принять решение, — говорит Рейвэн.

На следующее утро Рейвэн будит меня от кошмара. Я сажусь и ловлю ртом воздух. Помню, что падала во сне с огромной высоты, помню стаю черных птиц. Все остальные девушки спят, комнату заполняют звуки их ровного дыхания. Из коридора проникает слабый свет, должно быть, в коридоре горит свеча. Я вижу только силуэт Рейвэн — она сидит передо мной на корточках — и понимаю, что она уже оделась.

— Что решила? — шепотом спрашивает Рейвэн.

— Хочу остаться, — тоже шепотом отвечаю я, потому что больше ничего не могу сказать, так сильно колотится сердце.

Я не вижу, но, кажется, слышу, как улыбается Рейвэн, слышу, как она растягивает губы и выдыхает, этот выдох может сойти за смех.

— Тебе пойдет на пользу. — В руке она держит мятое ведро, — Пора за водой.

Рейвэн уходит, а я шарю в темноте в поисках своей одежды. Когда я только появилась в хоумстиде, мне показалось, что в спальной комнате царит жуткий беспорядок — кругом кучи тряпья, одежды, разных мелких пожитков. Со временем я поняла, что не такой уж это беспорядок. У каждого в этой комнате свой кусочек пространства. Мы как бы очертили свои спальные места (маленькие кроватки, матрасы, одеяла) невидимыми кругами. Все охраняют свою территорию. Личные вещи надо держать внутри этого круга. Как только какая-нибудь вещь оказывается за пределами твоей территории, она больше тебе не принадлежит. Одежда, которую я выбрала на складе, сложена у меня в ногах.

Я неуверенными шагами выхожу из спальной комнаты и на ощупь иду по коридору. Рейвэн я нахожу в кухне. Она шевелит обуглившейся палкой догорающие угли в печи, а вокруг стоят пустые ведра. В кухне Рейвэн фонари тоже не стала включать. Это было бы пустой тратой батареек. Запах дыма, на стенах танцуют тени, плечи Рейвэн очерчены оранжевым светом… Такое ощущение, что я все еще сплю. Рейвэн слышит, что я подошла.

— Готова? — спрашивает она, вставая, и накидывает на каждую руку по ведру.

Я киваю, и тогда она кивает в сторону оставшихся ведер.

Мы поднимаемся по винтовой лестнице и оказываемся на поверхности. Выход из духоты и тесноты под землей в мир на поверхности сражает меня так же, как и в первый раз, когда я обследовала хоумстид в сопровождении Сары. Первый удар наносит холод. Ледяной ветер забирается под футболку, и я от неожиданности вскрикиваю.

— В чем дело? — спрашивает Рейвэн; теперь, когда мы вышли на поверхность, она говорит нормальным голосом.

— Холодно, — отвечаю я.

В воздухе уже пахнет зимой, хотя листья на деревьях еще не облетели. Неровная, рваная линия горизонта из верхушек деревьев слегка подсвечена золотистым светом — солнце готовится к восходу. Мир фиолетово-серый. Звери и птицы только начинают просыпаться.

— До октября меньше недели осталось, — поеживаясь, говорит Рейвэн, а потом, когда я спотыкаюсь о торчащую из земли скрюченную железяку, добавляет: — Смотри, где идешь.

И тут-то до меня доходит: я следовала ритму суток и мысленно вела счет дням, но на самом деле внушала себе, что, пока нахожусь под землей, весь остальной мир тоже «законсервировался».

— Скажешь, если я пойду слишком быстро, — говорит Рейвэн.

— Хорошо, — Голос мой звучит странно в прозрачном и необжитом воздухе этого осеннего мира.

Мы идем по просеке, которая когда-то была главной улицей. Рейвэн, так же как и Сара, с легкостью, почти инстинктивно обходит обломки бетонных плит и всякий металлический хлам. У входа в бывшее банковское хранилище, где спят ребята, нас поджидает Брэм. У него черные волосы и кожа цвета кофе с молоком. Он один из самых тихих парней в хоумстиде, из тех немногих, кто меня не пугает. Брэм и Хантер всегда вместе; когда я смотрю на них, я думаю о нас с Ханой. Один — темный, другой — светлый. Рейвэн без лишних слов передает Брэму несколько ведер, и он, тоже без лишних слов, идет за нами. Но он мне улыбнулся, и я благодарна ему за это.

Воздух холодный, но все равно я очень скоро начинаю потеть, и сердце у меня начинает больно биться о ребра. Уже месяц я не проходила больше шестидесяти футов за раз. Мышцы у меня ослабли, и даже два пустых ведра через несколько минут пути превращаются в серьезную нагрузку для моих плеч. Я то и дело перемещаю ручки ведер на ладонях. Жаловаться или просить о помощи я не собираюсь, хотя Рейвэн наверняка видит, что я с трудом за ней поспеваю. Даже думать не хочется о том, каким долгим и длинным будет обратный путь с полными ведрами воды.

Хоумстид и главная улица уничтоженного города остаются позади, мы углубляемся в лес. Листва вокруг самых разных оттенков золота, оранжевая, красная и коричневая, словно весь лес постепенно тлеет изнутри. Я кожей чувствую свободное пространство вокруг, воздух чистый, нет никаких границ, никаких стен. Справа и слева от нас шуршат в опавших сухих листьях невидимые зверьки.

— Почти пришли, — говорит Рейвэн, — А ты хорошо держишься, Лина.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Пот стекает на глаза, не могу поверить, что совсем недавно мне было холодно. Брэм идет впереди, он отгибает низкие ветки деревьев, они отскакивают обратно и больно хлещут меня по рукам и ногам, оставляя на коже тонкие красные полосы. Но я даже не пытаюсь увертываться или отбиваться. Такое ощущение, что мы идем уже несколько часов. Но этого не может быть — Сара говорила, что до реки полторы мили, не больше. Да и солнце только начинает вставать.

Еще немного, и я слышу этот звук. Поверх чириканья птиц и шелеста листвы — тихий булькающий звук потока воды. А потом деревья кончаются, земля становится каменистой — мы стоим на берегу широкой мелкой реки. Поверхность воды мерцает на солнце, можно подумать, что дно реки усыпано золотыми монетами. Примерно в пятидесяти футах слева от нас — небольшой водопад, вокруг черных камней в пятнах лишайника пенится вода. Мне вдруг безумно хочется закричать, я еле сдерживаюсь. Это место существовало всегда. Бомбы превращали в руины целые города, а река была здесь, бежала по камням и радостно смеялась своим секретам.

Мы такие мелкие, глупые существа. Большую часть своей жизни я считала, что природа — это тупые животные, разрушительные силы, а вот мы, люди, — чистые, умные и все контролируем. Я верила в то, что мы подчиним себе весь остальной мир, поместим его на предметное стекло микроскопа, подгоним под руководство «Безопасность, благополучие, счастье».

Рейвэн и Брэм уже зашли по щиколотку в реку и, присев на корточки, зачерпывают в ведра воду.

— Присоединяйся, — резко говорит Рейвэн. — Наши скоро проснутся.

Они пришли босиком, а вот мне приходится разуваться. Я сажусь на корточки и расшнуровываю кроссовки. Пальцы у меня распухли от холода, хоть я его больше и не чувствую. Сердце колотится во всем теле. Шнурки поддаются с трудом, и когда я подхожу к воде, Рейвэн и Брэм уже наполнили свои ведра и поставили их рядком на берегу. На поверхности воды плавают травинки и дохлые букашки, мы выловим их позже и прокипятим воду.

Я делаю шаг в реку, и поток воды едва не сбивает меня с ног. Даже у берега течение гораздо сильнее, чем кажется со стороны. Чтобы устоять на ногах, я мельницей размахиваю руками и в результате роняю одно ведро. Брэм, который стоит на берегу и ждет меня, начинает смеяться. Смех у него звонкий и на удивление добрый.

— Ладно, шоу закончено, — говорит Рейвэн и подталкивает его от берега. — Увидимся в хоумстиде.

Брэм в знак повиновения подносит два пальца к виску.

— Лина, пока, — говорит он, и я понимаю, что это первый раз за неделю, когда ко мне обратился кто-то кроме Рейвэн, Сары или Хантера.

— Пока.

Дно речки у берега из мелкой гальки, скользкие камешки больно впиваются мне в подошвы. Я вылавливаю упущенное ведро и по примеру Рейвэн и Брэма сажусь на корточки, чтобы его наполнить. Дотащить ведро до берега — задача посложнее. Руки у меня совсем ослабли, металлическая ручка больно впивается в ладони.

— Осталось еще одно, — говорит Рейвэн.

Она стоит на берегу, скрестив руки, и наблюдает за моими действиями.

Второе ведро чуть больше первого, и передвигаться с ним, когда оно полное, труднее. Я сгибаюсь в три погибели и тащу его обеими руками. Ведро больно бьет по голени, но с этим я ничего не могу поделать. Я выбираюсь на берег и со вздохом облегчения опускаю ведро на землю. Как дотащить до хоумстида два полных ведра сразу, я понятия не имею. Это нереально. У меня уйдет на это несколько часов.

— Готова? — спрашивает Рейвэн.

— Дай мне секунду, — прошу я и наклоняюсь, уперевшись руками в колени.

Руки у меня немного трясутся. Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, река говорит на своем древнем языке, птицы стремительно перелетают с ветки на ветку. Мне очень не хочется уходить отсюда.

«Алексу здесь бы понравилось», — непроизвольно думаю я.

А я так старалась не произносить в мыслях его имя, не допускать его в свое сознание.

На противоположном берегу маленькая темно-синяя птичка чистит клювом перышки, и меня вдруг захлестывает непреодолимое желание раздеться догола и нырнуть в реку, смыть с себя слои грязи, пота и сажи, которые я не могла соскрести в хоумстиде.

— Отвернись, пожалуйста, — прошу я Рейвэн.

Рейвэн забавляет моя просьба, она закатывает глаза, но тем не менее отворачивается.

Я, извиваясь, выскальзываю из брюк, стягиваю майку и бросаю все на траву. Повторный заход в реку приносит боль и наслаждение одновременно — леденящий холод пронизывает меня насквозь. Я бреду к середине реки, здесь камни на дне крупные и плоские, а течение сильно бьет по ногам. Река не очень широкая, но у небольшого водопада образовалась глубокая яма, настоящая купальня. Вода такая черная и холодная, что я стою на краю этой ямы и никак не могу заставить себя сделать решающий шаг.

— Я не собираюсь ждать тебя вечно, — не оборачиваясь, кричит мне Рейвэн.

— Пять минут, — кричу я в ответ и, вытянув руки вперед, ныряю.

Холод встречает меня, как непробиваемая стена, он разрывает каждую клеточку моего тела, в ушах стоит нескончаемый звон. Холод выбивает из меня весь воздух, я с открытым ртом выныриваю на поверхность и вижу, что солнце поднялось выше, а небо стало более насыщенным и плотным, чтобы удержать светило над горизонтом.

И в эту секунду холод вдруг исчезает. Я снова ныряю и позволяю течению бороться с моим телом. Погрузившись в воду с головой, я почти понимаю ее журчащий, булькающий язык. Под водой я слышу, как река произносит имя, о котором я так старалась не думать, — «Алекс, Алекс, Алекс» — и слышу, как она уносит его вниз по течению. Я выхожу из реки на берег, дрожу и смеюсь одновременно. Я одеваюсь, клацая зубами, ногти у меня посинели от холода.

— Никогда не слышала, как ты смеешься, — замечает Рейвэн, после того как я оделась.

Она права. Я не смеялась с тех пор, как оказалась в Дикой местности. А сейчас смеюсь, как дурочка, и мне становится легче.

— Ты готова?

— Готова.

В этот первый день я вынуждена переносить по одному ведру зараз. Я тащу ведро обеими руками, расплескиваю воду, обливаюсь потом и сыплю проклятиями. Медленный переход мелкими шажками, ставлю ведро на землю, возвращаюсь назад и беру второе ведро. Еще несколько футов вперед. Потом — остановка и короткая передышка.

Рейвэн идет впереди. Временами она останавливается, ставит ведра и обдирает полоски коры с деревьев, а потом разбрасывает по тропинке, чтобы я не сбилась с пути, даже если потеряю ее из виду. Через полчаса она возвращается и приносит мне жестяную кружку кипяченой воды и небольшой суконный мешочек с миндалем и изюмом. Солнце уже высоко, яркие лучи, как кинжалы, проникают между деревьев.

Рейвэн не уходит, но и помощь не предлагает, а я не прошу. Она бесстрастно наблюдает за тем, как я мучительно и медленно продвигаюсь через лес.

Время перехода — два часа. Результат — на ладонях три волдыря, один размером с вишню. Руки трясутся так сильно, что я с трудом доношу их до лица, чтобы вытереть пот. На одной руке металлическая ручка ведра до крови содрала кожу.

За ужином Тэк накладывает мне самую большую порцию риса с фасолью. И хотя из-за волдырей я едва удерживаю в руке вилку, а у Сквирла подгорел до коричневой корки рис, мне кажется, что это самая вкусная еда, какую я пробовала с тех пор, как оказалась в Дикой местности.

После ужина на меня наваливается такая усталость, что я даже не раздеваюсь перед сном и засыпаю в ту секунду, когда голова касается подушки, забыв попросить Бога сделать так, чтобы утром я не проснулась.

И только на следующее утро я понимаю, какой наступил день. Двадцать шестое сентября.

Вчера Хана прошла процедуру исцеления.

Ханы больше нет.

Я не плакала с тех пор, как умер Алекс.

Алекс жив.

Это становится моей мантрой, историей, которую я рассказываю себе каждый раз, когда выныриваю из-под земли в темный туманный рассвет и начинаю мучительно медленно бегать.

Ноги дрожат, легкие разрываются от напряжения, но, если добегу до разбомбленного банка, — Алекс жив.

Сначала — сорок футов, потом — шестьдесят; две минуты без остановки, потом — четыре.

Если смогу добежать вон до того дерева — Алекс вернется.

Алекс стоит сразу за тем холмом. Если я, не останавливаясь, добегу до вершины — Алекс будет там.

Поначалу я спотыкаюсь и около дюжины раз чуть не подворачиваю лодыжку. Я не привыкла бегать по захламленной земле и в сумеречном рассвете почти ничего не вижу. Но зрение становится острее, а ноги запоминают маршрут, и через пару недель мое тело привыкает ко всем неровностям местности, легко распознает руины домов и все повороты разбомбленных улиц, а потом я, уже не глядя под ноги, пробегаю всю главную улицу до конца.

Дистанция увеличивается, я бегу быстрее.

Алекс жив. Еще немного, последний рывок, и ты его увидишь.

Когда мы с Ханой выступали в одной команде на соревнованиях по кроссу, мы часто играли в такую игру. Бег — спорт интеллектуальный. Ты бежишь настолько хорошо, насколько хорошо подготовлена, а подготовлена ты хорошо, если хорошо шевелишь мозгами. Если пробежишь все восемь миль, не переходя на шаг, получишь сто процентов на тестах по истории. Таким способом мы с Ханой и пользовались. Иногда это срабатывало, иногда — нет. Иногда мы сдавались на седьмой миле и начинали хохотать: «Упс! Прощайте наши баллы по истории».

Но дело вот в чем: на самом деле нас это мало волновало. В мире без любви не делают ставки.

Алекс жив. Раз-два, раз-два. Я бегу, пока у меня не распухают ступни, а волдыри на пальцах начинают лопаться и кровоточить. Рейвэн ругает меня, пока готовит ванночку с холодной водой для моих ног, она говорит, чтобы я соблюдала осторожность, предупреждает о возможной инфекции. Здесь антибиотики под ногами не валяются.

А на следующее утро я перебинтовываю пальцы на ногах, надеваю кроссовки и снова бегу.

Если ты сможешь… чуть-чуть дальше… чуть-чуть быстрее… ты увидишь, увидишь, увидишь. Алекс жив.

Я не сошла с ума. На самом деле я знаю, что нет. Как только дистанция остается позади и я, прихрамывая, возвращаюсь к фундаменту разрушенной церкви, я словно натыкаюсь на стену — Алекса больше нет, и никакие пробежки, никакое насилие над собой не вернут его назад.

Я это понимаю. Но есть один момент: когда я бегу, всегда на какую-то долю секунды меня пронзает острая боль, она не дает дышать, перед глазами у меня все плывет. И в эту долю секунды, когда боль становится непереносимой, я боковым зрением вижу слева от себя цветную вспышку — золотисто-каштановые волосы, венок из огненных листьев, — и я понимаю, что, стоит мне повернуть голову, он будет там. Алекс стоит там, смотрит на меня, смеется, протягивает ко мне руки.

Естественно, я никогда не смотрю в ту сторону. Но наступит день, и я посмотрю. Я сделаю это, и он будет там, и все будет хорошо.

Но пока этот день не наступил, я бегу.

Сейчас

После собрания АБД я вместе с толпой выхожу из Джавитс-центра на улицу. Энергия никуда не делась, она продолжает пульсировать среди нас, но солнечный свет и холод ранней весны делают ее злее, превращает в импульс к разрушению.

У тротуара нас ожидают автобусы, к ним уже змейками потянулись очереди из участников собрания. Я прождала полчаса и успела три раза увидеть, как отходят и возвращаются автобусы, и тут понимаю, что обронила в конференц-зале перчатку. Приходится прикусить язык, чтобы не выругаться. Меня со всех сторон окружают исцеленные, и мне совсем не хочется привлекать их внимание нестандартным поведением.

Впереди всего двадцать человек, и я в какой-то момент решаю не возвращаться за перчаткой. Но последние полгода приучили меня к бережливости. В Дикой местности небрежное отношение к вещам — грех и почти всегда приводит к несчастью. Выбросишь сегодня, завтра останешься с голой задницей — еще одна мантра Рейвэн.

Я выбираюсь из очереди и направляюсь к блестящим стеклянным дверям центра. Меня провожают озадаченные и недовольные взгляды исцеленных. Регулятор, который состоял при металлодетекторе у входа в зал, ушел, правда, оставил на посту рацию и пластиковый стаканчик с недопитым кофе. Женщина, которая проверяла мою идентификационную карточку, тоже ушла, со складного столика исчезли все листовки АБД. Верхний свет выключен, и холл в полумраке кажется даже больше, чем при полном освещении.

Я распахиваю двери в конференц-зал и на секунду теряю ориентацию в пространстве. Я словно падаю с высоты на снежную вершину огромной горы. Картинка проецируется на большой экран, тот, на который совсем недавно проецировался портрет Джулиана Файнмэна. В зале весь свет выключен, и слайд поэтому очень яркий и четкий. Я отлично вижу темные, похожие на густой мех кольца деревьев у подножия горы и острые пики вершины в ярко-белых чепчиках снега. Это так красиво, что у меня даже на секунду перехватывает дыхание.

Потом картинка исчезает. Теперь я смотрю на бледно-желтый песчаный берег и сине-зеленые волны океана. Я делаю несколько шагов в зал и едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Последний раз я видела океан в Портленде, до побега в Дикую местность.

Картинка снова меняется. Теперь на экране огромные деревья тянутся к небу, кусочки которого едва проглядывают сквозь густую листву. Солнечные лучи под острым углом падают на красноватые стволы деревьев, на траву и кудрявый зеленый папоротник. Я, как загипнотизированная, прохожу дальше и натыкаюсь на складной металлический стул. Вдруг кто-то вскакивает с первого ряда, тень плывет по экрану и заслоняет собой часть леса на слайде. Экран гаснет, загорается свет. Силуэт — это Джулиан Файнмэн. У него в руке пульт дистанционного управления.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашивает он.

Понятно, что я застала его врасплох, он даже не ждет ответа и сообщает серьезным голосом:

— Собрание уже кончилось.

Я чувствую, что за этой его агрессивной манерой скрывается что-то еще. Ему неловко. Теперь я уверена, что это его секрет — он сидел в темном зале и представлял себя в других местах. Он рассматривал красивые виды.

Я настолько удивлена, что с трудом выдавливаю из себя ответ:

— Я… я потеряла перчатку.

Джулиан отводит взгляд, его пальцы крепко сжимают пульт. Но когда его взгляд снова переключается на меня, я вижу, что к нему вернулись самообладание и хорошие манеры.

— Где ты сидела? — спрашивает он. — Я могу помочь поискать.

— Не надо, — отрывисто и слишком уж громко говорю я.

Должно быть, я все еще в шоке. Воздух между нами наэлектризован, как это было в зале во время собрания. Внутри меня поселяется ноющая боль. Эти слайды, океан на огромном экране… Когда я смотрела на них, мне казалось, что я могу упасть в чащу леса, могу, как взбитые сливки с ложки, слизнуть снег с вершины горы. Жаль, что я не могу попросить Джулиана выключить свет в зале и еще раз показать мне эти слайды.

Но он — Джулиан Файнмэн, он — воплощение всего того, что я ненавижу, и я ни о чем не стану его просить.

Я быстро прохожу к своему месту. Джулиан хоть и не двигается, но не спускает с меня глаз. Он замер, как статуя напротив погасшего экрана, только перемещается взгляд, я чувствую его у себя на затылке, на спине, в волосах. Я без труда нахожу перчатку, поднимаю ее с пола и демонстрирую Джулиану.

— Нашла, — докладываю я, но при этом стараюсь не смотреть на него.

Потом быстро иду к выходу, но он останавливает меня вопросом:

— Долго ты здесь стояла?

— Что? — Я оборачиваюсь и смотрю на Джулиана, но по его лицу ничего невозможно понять.

— Долго ты здесь стояла? Сколько слайдов ты видела?

Я не знаю, что ответить, вдруг это какая-то проверка.

— Я видела гору, — наконец говорю я.

Джулиан смотрит под ноги, потом снова на меня. Даже на таком расстоянии поражает чистый синий цвет его глаз.

— Мы вычисляем, где находятся базы, — говорит он и вскидывает голову, как будто ждет, что я стану ему возражать. — Лагеря заразных. Используем для этого все технологии видеонаблюдения.

Вот еще одно открытие: Джулиан Файнмэн — лжец.

Но в то же время то, что он произносит это слово вслух, свидетельствует об определенном прогрессе. Два года назад считалось, что заразных вообще не существует. Считалось, что нас уничтожили во время блица. Для исцеленных мы были мифическими персонажами, как единороги или оборотни.

Так было до инцидентов, до того, как Сопротивление начало активные действия и стало уже нереально игнорировать наше существование.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Надеюсь, вы их найдете, — говорю я, — Всех до одного.

Джулиан кивает.

Я разворачиваюсь к выходу и добавляю:

— Пока они не добрались до вас.

— Что ты сказала? — резко и громко спрашивает Джулиан.

Я бросаю взгляд через плечо.

— Пока они не добрались до нас, — говорю я, толкаю двери и выхожу из зала.

К тому времени, когда я возвращаюсь в Бруклин, солнце уже опустилось за горизонт. В квартире холодно. Шторы задернуты, в коридоре горит одна-единственная лампочка. В серванте у входа в столовую — тоненькая стопка писем.

На первом конверте прямо над адресом аккуратно напечатано: «Всеобщее исцеление — залог всеобщей безопасности».

А чуть ниже: «Пожалуйста, поддержите АБД».

Рядом с почтой маленький серебряный поднос для наших идентификационных карточек. Две карточки лежат строго в одну линию. На фотокарточках Ребекка Энн Шерман и Томас Клайв Шерман, оба с серьезными лицами и смотрят прямо перед собой. У Ребекки большие карие глаза, иссиня-черные волосы аккуратно расчесаны на прямой пробор. У Томаса волосы подстрижены так коротко, что сложно определить, какого они цвета, глаза полузакрыты, как будто он вот-вот заснет.

Под карточками лежат аккуратно подшитые документы. Если их полистать, можно узнать все о Ребекке и Томасе: дату и место рождения; имена родителей, бабушек и дедушек; размер заработка; школьный аттестат; случаи неповиновения; баллы на эвалуации; дата и место свадебной церемонии; все предыдущие адреса.

Естественно, ни Ребекки, ни Томаса не существует, так же как не существует неулыбчивой девушки с тонким лицом по имени Лина Морган Джонс. Моя идентификационная карточка занимает место рядом с карточкой Ребекки. Никогда не знаешь, когда будет проводиться рейд или перепись. Документы всегда лучше держать под рукой. Вообще лучше, чтобы тут никто не рылся.

Только поселившись в Нью-Йорке, я поняла, почему Рейвэн так одержима порядком. Все должно быть ровно и гладко, ни крошки на столе.

Лишь соблюдая порядок, не оставишь следов для преследователя.

Шторы в гостиной задернуты, они сохраняют тепло и уберегают от любопытных глаз соседей, регуляторов или патрулей. В Зомбиленде всегда кто-то за кем-то наблюдает. А чем еще людям заниматься? Они не думают. Не испытывают сильных эмоций — ни печали, ни ненависти. Они не чувствуют ничего, кроме страха и страсти к порядку и контролю.

В самом конце квартиры — кухня. На стене над столом висят две фотографии Томаса Файнмэна и Кормака Т. Холмса, ученого, которому приписывается самая первая успешная процедура исцеления.

В углублении в стене за плитой — маленькая кладовка. В кладовке узкие полки, сплошь уставленные продуктами. Голодные времена не так просто выкинуть из памяти, и теперь мы, все, кто испытал это на себе, превратились в скрытых тезавраторов[14]. Мы таскаем в карманах плитки гранолы и пакетики с сахаром.

Никогда не знаешь, когда вернется голод.

Одна из стенок кладовки на самом деле потайная дверь. За дверью лестница из грубо струганных досок. Я открываю дверь и слышу доносящиеся из подвала отрывистые голоса. В подвале горит тусклый свет. Рейвэн и Тэк ругаются, к этому я уже привыкла.

— Я просто не понимаю, — с болью в голосе говорит Тэк, — почему мы не можем быть честны друг с другом. Мы же на одной стороне.

— Тэк, ты сам понимаешь, что это нереально, — резко отвечает Рейвэн. — Так будет лучше. Ты должен мне верить.

— Так это же ты не доверяешь…

Я закрываю за собой дверь, но, чтобы они знали о моем приходе, делаю это громче, чем обычно, и Тэк тут же замолкает. Ненавижу, когда они ругаются, до побега в Дикую местность я никогда и не слышала, чтобы взрослые ругались. Правда, со временем я привыкла. Пришлось. Похоже, Рейвэн и Тэк всегда из-за чего-нибудь спорят.

Когда я спускаюсь в подвал, Тэк поворачивается ко мне спиной и проводит ладонью по лицу.

— Ты опоздала, — не поздоровавшись, говорит Рейвэн, — собрание давно закончилось. Что-то произошло?

— Пропустила первый круг автобусов, — объясняю я и, пока Рейвэн не начала читать мне мораль, продолжаю: — Забыла в зале перчатку, пришлось возвращаться. Я разговаривала с Джулианом Файнмэном.

— С кем? — выпаливает пораженная Рейвэн, а Тэк вздыхает и трет лоб.

— Ну, только минуту, — Я хочу рассказать им о слайдах, но в последнюю секунду решаю, что лучше не надо, — Это было круто. Ничего страшного не случилось.

— Это не круто, Лина, — говорит Тэк, — Что мы тебе говорили? Нельзя привлекать к себе внимание.

Иногда мне кажется, что Рейвэн и Тэк слишком уж серьезно относятся к своей роли строгих опекунов. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать им об этом.

— Да ничего страшного не случилось, — повторяю я — Я ничем не рисковала.

— Риск есть всегда. Ты что, это не усвоила? Мы…

— Все она усвоила, — перебивает Тэка Рейвэн — Тысячу раз ей это говорили. Оставь ее в покое, ладно?

Тэк секунду молча смотрит на Рейвэн, губы его превратились в тонкую белую линию. Рейвэн спокойно выдерживает его взгляд. Я знаю, что они ругались по другой причине и дело вовсе не во мне, но все равно чувствую себя виноватой. Я все усугубила.

— Тебя никогда не поймешь, — тихо говорит Тэк.

Не думаю, что эти слова сказаны в мой адрес. А потом Тэк проходит мимо меня и, громко топая, поднимается наверх.

— Ты куда собрался? — требовательно спрашивает Рейвэн.

В ее глазах мелькает что-то, растерянность или страх, но через мгновение исчезает, и я не успеваю определить, что именно.

— Наверх, — не оборачиваясь, отвечает Тэк. — Здесь дышать нечем. Задохнуться можно.

Хлопает потайная дверь в кладовке, и мы с Рейвэн остаемся одни.

Некоторое время мы стоим молча, а потом Рейвэн усмехается и машет рукой.

— Не обращай на Тэка внимания, — говорит она, — Ты же его знаешь.

— Ага.

Мне как-то не по себе. Ссора испортила атмосферу в подвале, Тэк прав, здесь тяжело дышать. А вообще подвал — мое любимое место в доме, и Рейвэн с Тэком тоже его любят. Только здесь мы можем сбросить маски, отказаться от чужих имен и выдуманного прошлого.

Здесь я чувствую себя дома. Комнаты наверху похожи на жилые комнаты, там пахнет, как в нормальном доме, в них много самых обычных вещей, но все равно там как- то не так, будто дом чуть-чуть сместился в пространстве.

В подвале, по сравнению с комнатами, полный бардак. Рейвэн не успевает наводить порядок после Тэка. Кругом свалены книги — настоящие, запрещенные старые книги. Тэк их собирает. Даже не собирает, а запасает, как мы запасаем еду. Я несколько раз пробовала читать, просто чтобы узнать, как жили люди до того, как изобрели процедуру исцеления, до того, как они возвели все эти заборы и границы. Но стоило мне представить, как все это было, у меня начинало щемить сердце. Лучше, гораздо лучше не думать об этом.

Алекс любил книги. Это он открыл для меня поэзию. И это еще одна причина, по которой я больше не могу читать.

Рейвэн вздыхает и начинает собирать разбросанные на хромом столике в центре подвала бумаги.

— Это все чертов митинг, — говорит она. — Все из-за него дерганые.

— А в чем проблема?

Рейвэн отмахивается.

— Да как всегда, слухи о бунте. В подполье говорят, что стервятники затевают что-то серьезное. Но точно ничего не известно.

Голос Рейвэн становится жестким. Я даже произносить слово «стервятники» не люблю. От него во рту остается неприятный привкус какой-то гнили и пепла. Мы все — заразные, участники Сопротивления — ненавидим стервятников. Они все портят. Все согласны, что стервятники разрушат и уже разрушают все, чего мы с таким трудом пытаемся достичь. Они такие же заразные, как мы, только нетерпимые. Мы хотим разрушить стены и избавить людей от процедуры исцеления. Стервятники хотят уничтожить все, хотят грабить, убивать, спалить весь мир дотла.

Я сталкивалась с ними всего один раз, но до сих пор вижу их в кошмарах.

— Они не организованы, — говорю я.

Рейвэн пожимает плечами.

— Надеюсь.

Она кладет книги одна на другую и тщательно выравнивает края стопок. На секунду мне становится ее жаль. Вот она стоит в центре захламленной комнаты и складывает книжки в стопки, как будто это что-то может изменить.

— Я могу что-то сделать?

— Не волнуйся. — Рейвэн натянуто улыбается. — Это моя забота.

Еще одно любимое выражение Рейвэн. Оно, как и фраза «прошлое умерло», стало ее заклинанием.

«Это моя забота. Ты делаешь то, что я говорю».

Я думаю, что нам всем необходимы заклинания, истории, которые мы рассказываем самим себе. Они помогают идти вперед, жить дальше.

— Ладно.

Мы стоим в подвале. Так странно — иногда ближе Рейвэн у меня никого нет, она для меня как семья. А иногда я понимаю, что знаю о Рейвэн не больше, чем знала в августе, когда она нашла меня в лесу. Я до сих пор не знаю, кем она была до того, как появилась в Дикой местности. Эту часть себя она хранит где-то очень глубоко внутри, и заглянуть туда невозможно.

— Иди, — говорит Рейвэн и кивает в сторону лестницы, — уже поздно. Поешь что-нибудь.

По пути к лестнице я провожу пальцами по железному номерному знаку, который мы приколотили к стене. Этот знак мы нашли во время перехода. Тогда мы от усталости, голода, холода и болезней были как никогда близки к смерти. Знак заметил в грязи Брэм. Когда он его поднял, как раз выглянуло из-за туч солнце. Знак засверкал и чуть не ослепил меня. Я с трудом прочитала слова под номером: «Свобода или смерть».

Старые слова, из-за них я чуть на колени не упала.

«Свобода или смерть».

Три слова. Шестнадцать букв. Я ощущаю их пальцами на металлической поверхности.

Еще одна история. Мы крепко за них держимся, и наша вера становится реальностью.

Тогда

С каждым днем становится холоднее. Утром трава покрыта инеем. Во время пробежки морозный воздух обжигает легкие. Вода у берега реки покрыта тонким льдом, когда мы набираем воду в ведра, лед ломается и царапает лодыжки. Вялое, бледное солнце все раньше опускается за горизонт.

Я набираюсь сил. Я — камень, который вымывает из земли медленный поток воды; я — дерево, обожженное огнем. Мои мышцы превращаются в канаты, ноги крепкие, как дерево, ладони в мозолях и ступни тоже стали твердыми, как камень. Я бегаю каждое утро. Каждый день я, хоть у нас и принято меняться, вызываюсь носить воду. Скоро наступает день, когда я могу самостоятельно, без передышек донести полные ведра с водой от реки до хоумстида.

Алекс рядом, он то появляется, то исчезает в тени деревьев, за красно-желтой листвой. Летом он виделся мне более отчетливо: я могла разглядеть его глаза, волосы, руки. Но деревья начинают сбрасывать листья, и Алекс превращается в черную тень, которую я лишь изредка замечаю боковым зрением.

А еще я учусь. Хантер показывает мне, как к нам приходят сообщения от сочувствующих с той стороны.

— Идем со мной, — говорит он мне как-то утром после завтрака.

Мы с Блу моем посуду. Она в ответ на мои вопросы или кивает, или отрицательно трясет головой. Она такая маленькая, такая стеснительная, такая хрупкая… Рядом с ней я против своего желания всегда вспоминаю Грейс.

Поэтому я стараюсь по возможности держаться от нее подальше.

— Куда? — спрашиваю я Хантера.

Он только улыбается.

— Ты хорошо лазаешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Хорошо, — говорю я.

В памяти сразу всплывает картинка — мы с Алексом перелезаем через пограничное заграждение. Я быстро меняю ее на другую, как я карабкаюсь по веткам самого большого клена в Диринг-Оак-парке. Внизу, в разрывах между зеленой листвой мелькают светлые волосы Ханы. Она обняла ствол клена, смеется и подзадоривает меня, чтобы я лезла еще выше.

Но я должна вычеркнуть Хану из памяти. Я научилась этому здесь, в Дикой местности. Мысленно я исключаю Хану, ее голос и светлые волосы, оставляю только ощущение высоты, раскачивающиеся ветки и зеленую траву внизу.

— Ну, тогда пришло время показать тебе гнезда, — говорит Хантер.

Я совсем не стремлюсь подняться на поверхность. Вчера вечером было жутко холодно. Ветер воет в лесу, спускается по лестнице, ощупывает длинными ледяными пальцами каждую щель нашего укрытия. С утренней пробежки я вернулась задубевшая от холода. Но мне любопытно посмотреть на эти гнезда, я слышала, как о них говорили хоумстидеры, и еще мне хочется убраться подальше от Блу.

— Ты сама сможешь тут все домыть? — спрашиваю я Блу.

Она закусывает нижнюю губу и кивает. Грейс тоже так делала, когда нервничала. Мне становится совестно — Блу ведь не виновата в том, что напоминает мне Грейс.

И в том, что я оставила Грейс тоже.

— Спасибо, Блу, — говорю я и кладу руку ей на плечо.

Она вздрагивает.

Холод как стена, он обладает физической силой. Я умудряюсь найти в нашей коллекции одежды старую ветровку, но она слишком велика и почти не защищает. Ветер кусает меня за шею, за пальцы, проскальзывает за воротник, сковывает холодом сердце. Земля замерзла, под ногами хрустит покрытая инеем трава. Чтобы сохранить тепло, мы стараемся идти быстро. Дыхание вырывается изо рта белыми облачками пара.

— Почему тебе не нравится Блу? — ни с того ни с сего спрашивает Хантер.

— Мне нравится, — тороплюсь возразить я. — Просто она со мной почти не разговаривает… А что, заметно?

Хантер смеется.

— Значит, не нравится.

— Просто она напоминает мне кое-кого, вот и все, — не вдаваясь в подробности, говорю я.

Хантер сразу становится серьезным.

— Из прошлого? — спрашивает он.

Я киваю в ответ, а Хантер, чтобы показать, что он меня понимает, тихонько касается моего локтя. До этого момента мы с Хантером говорили о чем угодно, только не о прошлом. Из всех хоумстидеров он мне ближе всех. В столовой мы сидим рядом, а иногда остаемся после ужина и болтаем, пока дым от догорающего в печке огня не выгоняет нас из комнаты.

Хантер меня смешит, хотя я сама долго думала, что уже никогда не буду смеяться.

Легкость в общении пришла не сразу. Мне было трудно избавиться от всего того, что мне внушали в Портленде люди, которыми я восхищалась и которым верила. Болезнь, учили они меня, возникает во время контакта женщины и мужчины, девушки и парня; она передается взглядами, улыбками, прикосновением; она поселяется внутри людей и разрушает, как древесные жучки превращают крепкое дерево в труху.

Но Хантер — мой друг, и ничего больше, с ним я никогда не чувствую себя в опасности.

Мы идем на север от хоумстида. Еще рано, в лесу тихо, только под ногами хрустят сухие листья. Уже несколько недель не было дождя. Лес изнывает без воды. Забавно, но я научилась понимать лес, я чувствую настроение деревьев, их вспышки гнева или радости. Парки и зеленые зоны в Портленде совсем не такие, они как звери в зоопарке — сидят за решеткой, и еще они приглаженные и скучные. Леса Дикой местности живые, темпераментные, прекрасные, и пусть здесь трудно выжить, я постепенно начинаю любить их.

— Почти пришли, — говорит Хантер и кивает в левую сторону.

За голыми ветками деревьев я вижу намотанную поверх ограды колючую проволоку, и на меня тут же накатывает горячая волна страха. Я даже не подозревала, что мы подошли так близко к границе. Видимо, мы обошли Рочестер с севера.

— Не волнуйся, — Хантер кладет руку мне на плечо, — эта сторона границы не патрулируется.

Я живу в Дикой местности уже полтора месяца и почти забыла о том, как выглядит пограничное заграждение. Поразительно, как близко я была все это время к моей прошлой жизни. И все равно мою прошлую жизнь и нынешнюю разделяет огромная дистанция.

Мы снова уходим в сторону от заграждения и вскоре оказываемся среди громадных голых деревьев с узловатыми, как скрюченные артритом пальцы, ветками. Кажется, что эти серые деревья уже давным-давно умерли, но, когда я говорю об этом Хантеру, он только смеется и трясет головой.

— Они вовсе не мертвые, — говорит он и отколупывает ногтем кусочек коры с одного из деревьев. — Просто выжидают, накапливают энергию. Это они так на зиму маскируются. Вернется тепло, и они станут зелеными. Вот увидишь.

Последняя фраза Хантера согревает мне душу.

«Вот увидишь» означает: «Мы сюда еще вернемся». Означает: «Теперь ты одна из нас».

Я провожу рукой по стволу дерева и чувствую кончиками пальцев сухие чешуйки коры. Невозможно представить, что под этой твердой поверхностью может прятаться какая-то жизнь.

Хантер так резко останавливается, что я чуть в него не врезаюсь.

— Вот мы и пришли, — улыбаясь, говорит он и показывает наверх. — Гнезда.

Высоко в кронах деревьев большие, мохнатые клубки гнезд, они свиты из веток, прутиков, кусочков мха и расположены так близко друг к другу, что кажется, будто на деревья надеты парики.

Но удивительнее всего то, что ветки выкрашены краской.

Тут и там на коре видны синие и желтые пятнышки, и на гнездах тоже тоненькие цветные отпечатки птичьих лапок.

— Что это?

Большая птица размером с ворону подлетает к гнезду прямо у нас над головой. Она садится на край гнезда и некоторое время наблюдает за нами. Птица вся черная, только ее лапки ярко-синего цвета. Она держит что-то в клюве. Потом птица прыгает в гнездо, и хор птенцов начинает оживленно чирикать.

— Синий, — говорит Хантер, судя по голосу, он доволен, — Хороший знак. Сегодня будет поставка.

— Ничего не понимаю.

Я хожу между деревьев, в их кронах, наверное, сотни гнезд. Некоторые гнезда свиты на пересечении веток разных деревьев, они образуют плотный купол, здесь даже холоднее, потому что солнечные лучи не могут сквозь них пробиться к земле.

— Давай я тебе покажу, — говорит Хантер.

Он легко, как по канату, начинает взбираться по стволу ближайшего дерева.

Я неловко карабкаюсь следом, стараюсь при этом точно повторять каждое движение Хантера. Я уже давно не лазила по деревьям, помню, что в детстве это было легко, тогда я, не задумываясь, находила нужные для подъема выемки и развилки. Сейчас это стоит мне немалых усилий.

Наконец я добираюсь до первой толстой ветки. Хантер уже там и ждет меня. Я пристраиваюсь на корточках у него за спиной. У меня немного дрожат ноги, Хантер оборачивается и, чтобы помочь мне сохранить равновесие, обхватывает руками мои лодыжки.

В гнездах полно птиц — целые горы из гладких черных перьев и мигающих глаз. Они прыгают между кучками отложенных на зиму коричневых зерен. Некоторые, завидев нас, встревожились и принялись кричать и каркать в небо.

Птицы перелетают туда-сюда, и все гнезда испещрены яркими синими следами.

— Все равно ничего не понимаю, — говорю я, — Откуда берется эта краска?

— С другой стороны, — объясняет Хантер, и я слышу в его голосе гордость, — Из Зомбиленда. Летом на той стороне границы растет черника. Птицы туда перелетают. Несколько лет назад наши люди на той стороне начали подкармливать их в холода. Когда хотят передать нам сообщение, они рассыпают зерна, наполовину перемешанные с краской. Птицы клюют зерна, а потом возвращаются сюда и делают припасы. Гнезда пачкаются в краске, а мы получаем сообщение. Синее, желтое или красное. Синий цвет — значит, все отлично, мы можем ждать припасы на реке. Желтый — проблемы или задержка.

— А цвета разве не перемешиваются?

Хантер оборачивается и смотрит на меня сияющими глазами.

— В этом все и дело, — говорит он и кивает в сторону гнезд, — Птицы не любят краску. Краска привлекает хищников. Поэтому они постоянно обновляют свои гнезда. Палитра каждый день чистая.

И тут птица из ближайшего гнезда начинает клювом выдергивать, выщипывать, откусывать синие прутики в своем гнезде. Совсем как хозяйка, которая выпалывает сорняки на своем огороде. Гнездо преображается прямо у меня на глазах, оно снова становится привычного тускло-коричневого цвета.

— Это поразительно.

— Это естественно, — Хантер становится серьезным, — Птицы кормятся, потом строят гнезда. Ты можешь раскрасить их в любой цвет, послать на край света, но они всегда находят дорогу домой. И к ним всегда возвращается их природный цвет. Животные все такие.

Пока Хантер говорит, я вдруг вспоминаю о рейдах, которые проводились в Портленде этим летом. Вспоминаю, как регуляторы в униформе атаковали собравшихся на запрещенную вечеринку ребят. Они орудовали бейсбольными битами и полицейскими дубинками, натравливали на толпу своих кровожадных мастифов. Я вспоминаю брызги крови на стене, хруст костей под ударами деревянных дубинок. За беджиками и пустыми глазами исцеленных кроется холодная ненависть, и это делает их еще страшнее. Процедура оградила их от сильных страстей, но и от сочувствия тоже.

Они — звери в униформе. Я бы не смогла там остаться, и я никогда туда не вернусь. Я не стану ходячим трупом.

Мы спускаемся на землю и идем обратно к хоумстиду, и только тогда до меня доходит, что Хантер не все мне объяснил.

— А что означает красный? — спрашиваю я.

Мы уже давно идем молча, каждый погружен в свои мысли, и Хантер, услышав мой голос, вздрагивает от неожиданности.

— Что? — переспрашивает он.

— Синий означает поставку продовольствия. Желтый — когда поставка откладывается. А что значит красный?

В глазах Хантера на мгновение мелькает испуг, и мне снова становится холодно.

— Красный — значит, надо бежать, — говорит он.

Скоро начнется переход. Все до одного хоумстидеры уходят на юг. Это серьезное, масштабное дело, и Рейвэн с Тэком часами планируют, обсуждают, спорят. Они не в первый раз руководят переходом, но я догадываюсь, что это трудное и опасное предприятие, и Рейвэн считает, что в прошлые два раза переходы были неудачными.

Но зимовка на севере еще тяжелее и гораздо опаснее, поэтому мы уходим. Рейвэн стоит на том, что в этот раз никто не погибнет, каждый хоумстидер доберется до пункта назначения живым.

Как-то ночью я слышу, как Тэк говорит ей:

— Ты не можешь этого гарантировать.

Было уже поздно, меня разбудили звуки из комнаты для больных. Там сейчас Ла.

Я выбралась из постели и пошла на кухню за водой и только тогда поняла, что Рейвэн с Тэком все еще там. В кухне полумрак и нечем дышать от дыма.

Я останавливаюсь в коридоре.

— Все останутся живы, — упрямо твердит Рейвэн, голос у нее слегка дрожит.

Тэк вздыхает.

— Ты не сможешь уберечь всех, Рей, — говорит он.

У него усталый голос, но я слышу что-то еще… Нежность. Беспокойство. Я привыкла думать о нем так, словно он злой пес: все время рычит и огрызается. Даже не представляла, что Тэк может быть мягким.

— Я могу постараться, — отвечает ему Рейвэн.

Так и не набрав воды, я возвращаюсь в спальню, ложусь на свое место и подтягиваю одеяло к подбородку. По комнате двигаются чьи-то тени и смутные силуэты.

Как только мы покинем хоумстид, перед нами возникнут две проблемы: еда и укрытие. К югу от нас есть еще лагеря заразных, но их мало, а между ними большие участки открытой земли. Осенью и зимой Дикая местность на севере беспощадна к людям, в голых бесплодных лесах бродят голодные звери.

За годы заразные проложили маршруты переходов на юг. Чтобы легче было найти самый простой путь, они пометили деревья особыми зарубками.

На следующей неделе группа хоумстидеров-разведчиков отправится в предварительную экспедицию. Шестеро дойдут до нашей первой большой стоянки в восьмидесяти милях к югу от хоумстида, они на себе понесут провизию и все необходимое для перехода. На стоянке они закопают в землю половину запасов еды, так, чтобы звери не сожрали, и пометят это место пирамидой из камней. Двое вернутся в хоумстид, остальные четверо пройдут еще шестьдесят миль и закопают там половину тех припасов, что у них останется. Потом двое вернутся в хоумстид.

Пятый разведчик останется ждать на месте, пока шестой с оставшейся провизией сделает последний бросок в сорок миль. Они вернутся в хоумстид вместе, а по пути будут питаться тем, что смогут добыть в лесу. К этому времени мы все упакуем, распределим и окончательно подготовимся к переходу.

Когда я спрашиваю Рейвэн, почему по мере продвижения на юг расстояние между стоянками становится все короче, она продолжает заниматься своей работой и, даже не удостоив меня взглядом, коротко отвечает:

— Увидишь.

Волосы у нее заплетены в дюжины косичек (работа Блу), а к кончикам прикреплены сухие желтые листья и гроздья волчьей ягоды.

— Разве не лучше каждый день проходить как можно больше? — не отстаю я.

Третья стоянка в ста милях от конечного пункта нашего маршрута, а по пути нам будут встречаться другие хоумстиды, где с нами поделятся едой и кровом.

Рейвэн вздыхает.

— К тому времени мы ослабеем. — Она наконец отрывается от своего занятия и смотрит мне в глаза, — Холод. Голод. Наверняка выпадет снег. Дикая местность высасывает из человека жизнь, ты уж мне поверь. Это не сравнишь с твоими детскими пробежками на рассвете. Я видела, как… — Рейвэн замолкает и трясет головой, будто сбрасывает с себя плохие воспоминания, и заканчивает: — Мы должны все предусмотреть.

От обиды я целую минуту не могу произнести ни слова. Рейвэн назвала мои пробежки детскими, как будто это для меня какое-то развлечение. А я оставила там частички себя — куски кожи, кровь, пот и рвоту. Во время этих пробежек с меня отшелушивались и исчезали в темном лесу кусочки Лины Хэлоуэй.

Рейвэн чувствует, что ее слова задели меня, и просит:

— Помоги-ка мне с этим.

Она комплектует для каждого хоумстидера небольшие мешочки вроде аптечек. В центр вырезанных из старых простыней квадратных кусков ткани она складывает адвил, бактерицидный пластырь и антисептические салфетки, потом собирает уголки и обвязывает их проволокой.

— Пальцы такие толстые, ничего не получается.

Это неправда. Рейвэн худая, и пальцы у нее тонкие, просто она хочет, чтобы я расслабилась. И я соглашаюсь:

— Да, конечно.

Рейвэн редко просит о помощи, и, если уж попросила, надо помогать.

Эта предварительная экспедиция отберет у разведчиков все силы. Да, у них с собой будет провизия, но ее надо будет закопать на стоянках, а для себя у них будет минимум. Последний разведчик тот, который пройдет все сто восемьдесят миль, должен быть самым сильным. Никаких обсуждений не требуется, все знают, этим разведчиком будет Тэк.

Как-то вечером я решаю набраться смелости и подойти к Тэку. Днем Брэм принес из капканов в лесу трех зайцев, и мы все наелись досыта. У Тэка хорошее настроение, так что этим надо воспользоваться.

После ужина он сидит у огня и сворачивает сигарету. Когда я к нему подхожу, он, не поднимая головы, как всегда резко, но без злости спрашивает:

— Что?

Я набираю полную грудь воздуха и выпаливаю:

— Я хочу пойти с разведчиками.

Всю неделю я мучительно обдумывала, как сказать об этом Тэку, я даже целую речь мысленно написала, но в последний момент могу произнести только эти четыре слова.

— Нет, — коротко отвечает Тэк.

Ну вот, все мои волнения и планы превращаются в ничто.

Досада и злость разрывают меня на части.

— Я быстрая, — говорю я, — и сильная.

— Недостаточно сильная.

— Я хочу помочь.

Я не сдаюсь, но при этом сознаю, что начинаю скулить, как Блу во время своих нечастых капризов.

Тэк проводит языком вдоль сигареты и на пробу вращает ее между пальцами, потом поднимает глаза, и в этот момент я понимаю, что он никогда на меня толком и не смотрел. У него пронзительный оценивающий взгляд, но разгадать, что он означает, я не в состоянии.

— В другой раз. — С этими словами Тэк встает и проходит мимо меня к лестнице.

Сейчас

Утро в день митинга не по сезону теплое. Снег, что остался лежать на земле и крышах домов, тает, превращается в ручейки и стекает в водостоки, капает с фонарей и с деревьев. Лужи на улицах сияют, как отполированные листы металла.

Рейвэн и Тэк идут вместе со мной, но они заранее предупредили, что во время митинга не будут держаться возле меня. Моя задача — подобраться ближе к сцене. Я должна наблюдать за Джулианом, пока его не увезут в госпиталь «Коламбия мемориал», где пройдет процедура его исцеления.

— Что бы ни случилось, не спускай с него глаз, — так меня проинструктировала Рейвэн, — Что бы ни случилось, поняла?

— Почему? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю — вопрос останется без ответа.

Несмотря на то что я официально считаюсь членом Сопротивления, на самом деле я почти ничего не знаю о том, как оно организовано и что мы должны делать.

— Потому что я так сказала.

Я одними губами в унисон с Рейвэн беззвучно повторяю последние слова, благо стою спиной, и она этого не видит.

На автобусных остановках выстроились непривычно длинные очереди. Два регулятора распределяют номера между ожидающими пассажирами, мы с Рейвэн и Тэком сядем в пятый, когда бы он ни пришел. Сегодня автобусов и машин в городе раза в четыре больше, чем в обычные дни. На митинге ожидается двадцать пять тысяч человек: пять тысяч членов АБД, остальные зрители и просто зеваки.

Будут и группы, которые настроены против АБД и ранних процедур исцеления. По большей части они состоят из представителей научного сообщества. Эти люди утверждают, что процедура все еще опасна для несовершеннолетних и может привести к социальной катастрофе — мы превратимся в нацию идиотов и фриков. АБД заявляет, что их противники — перестраховщики. Польза от процедуры, утверждают они, перевешивает все риски.

А если понадобится, мы увеличим площади наших тюрем и поместим туда всех дефективных подальше от глаз.

— Вперед, не задерживаемся, — подгоняет нас регулятор.

Медленно, как послушное стадо, мы продвигаемся в начало очереди, показываем свои идентификационные карточки и снова прячем их, забравшись в автобус.

Рейвэн и Тэк не разговаривают, наверное, опять поругались. Я чувствую напряжение между ними, и мне это совсем не помогает. Рейвэн находит пустое двухместное сиденье, но Тэк, к моему удивлению, садится рядом со мной.

— Ты что делаешь? — требовательно спрашивает Рейвэн, немного подавшись вперед.

Ей приходится сдерживаться, голос повышать нельзя, исцеленные ведь никогда не ссорятся. Это одно из преимуществ, которые дарит им процедура.

— Хочу убедиться, что Лина в порядке, — тихо бормочет в ответ Тэк.

Он быстро берет меня за руку и щупает пульс. Женщина, которая сидит через проход, бросает на нас любопытный взгляд.

— Как себя чувствуешь?

— Замечательно, — отвечаю я сдавленным голосом.

С утра я была спокойна, это Тэк с Рейвэн заставляют меня дергаться. Они явно из-за чего-то нервничают, и, кажется, я знаю из-за чего. Очевидно, они думают, что слухи о том, что стервятники собираются устроить беспорядки и каким-то образом сорвать митинг, — правда.

Даже переезд через Бруклинский мост не умиротворяет меня, как это обычно бывает. Впервые весь мост забит транспортом, люди на частных машинах и на автобусах направляются на митинг.

По мере приближения к Таймс-сквер, я начинаю нервничать. В жизни не видела столько народа. Из-за пробок мы вынуждены сойти на Тридцать четвертой улице. Все запружено людьми — сплошные потоки смазанных лиц разных оттенков. И конечно, регуляторы, состоящие на госслужбе, и волонтеры в безупречно чистой униформе.

Они, как игрушечные солдатики на плацу, стоят рядами вдоль тротуара и, не мигая, смотрят прямо перед собой. Только они настоящие и вооружены большущими автоматическими винтовками.

Как только я оказываюсь в толпе, меня начинают толкать и пихать со всех сторон. Рейвэн и Тэк держатся у меня за спиной, но все равно я несколько раз теряю их из виду. Теперь понятно, почему они решили проинструктировать меня заранее. Здесь запросто потеряться.

Шум стоит такой, что можно оглохнуть. Регуляторы, управляя людскими потоками, свистят в свистки, где-то вдалеке стучат барабаны и люди скандируют лозунги. Официально митинг начнется не раньше чем через два часа, но мне кажется, что я уже сейчас слышу популярный лозунг АБД: «Безопасность в количестве, мы никогда…»

Мы медленно движемся на север в бесконечно длинной и глубокой расселине между небоскребами. Жители домов вышли на балконы и глазеют на толпу внизу. Я вижу сотни белых флагов АБД и совсем немного зеленых в поддержку оппозиции.

— Лина!

Я оборачиваюсь. Тэк проталкивается ко мне сквозь толпу и сует мне в руки зонт.

— После обеда дождь обещали.

Небо у нас над головой бледно-голубое с жиденькими, похожими на белые завитки волос облачками.

— Не похоже… — пытаюсь возразить я.

Но Тэк не дает мне договорить:

— Просто возьми зонт. Так надо.

Тэк закусывает губу, я видела, он так делал в нашей квартире, когда не мог собрать пазл. Наверное, хочет что-то мне сказать или посоветовать… Но в результате просто говорит:

— Мне надо догнать Ребекку, — На официальном имени Рейвэн Тэк немного запинается.

— Ладно, — соглашаюсь я, потому что мы уже потеряли ее из вида.

Я пытаюсь запихнуть зонт в рюкзак, в такой толпе и вздохнуть трудно, так что моя возня с зонтом вызывает недовольные взгляды окружающих. И тут я вдруг понимаю, что мы не спланировали свои действия после митинга. Я не знаю, где должна встретиться с Рейвэн и Тэком.

— Эй…

Но Тэк уже ушел, вокруг меня незнакомые лица, я окружена чужими людьми. Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и тут же получаю сильный удар под ребра. Это регулятор своей дубинкой подгоняет меня вперед.

— Ты всех задерживаешь, — равнодушным голосом говорит он, — Шевелись.

Меня начинает бить нервная дрожь. Я приказываю себе дышать глубже. Нет никаких причин волноваться. Этот митинг как собрание АБД, только народу больше.

На Тридцать восьмой улице поставили заграждения. Мы выстраиваемся в очередь, полицейские хлопают нас по бокам и обследуют сканерами. Шеи они тоже осматривают — исцеленные должны занять специально для них отведенный сектор. И идентификационные карточки сканируют, хотя, к счастью, не запрашивают Эс-эл, систему легализации. Но и без запросов в Эс-эл на проход уходит целый час. За заградительными барьерами волонтеры раздают антисептические салфетки — маленькие белые пакетики с эмблемой АБД.

«Чистоплотность — признак благочестия. Безопасность в деталях. Счастье в методе».

Я позволяю какой-то седой женщине сунуть мне в руку один пакетик.

И вот наконец я на месте. Немилосердно громко стучат барабаны, толпа без конца скандирует лозунги, весь этот шум напоминает бьющиеся о берег океанские волны. Сердце колотится у меня в горле.

Однажды я видела фотографию Таймс-сквер тех времен, когда еще не изобрели процедуру исцеления и не окружили города границами. Тэк нашел фотоальбом в хоумстиде в районе Нью-Джерси, это сразу через реку от Нью-Йорка. Мы там ждали, когда прибудут наши поддельные документы. Фотоальбом практически не пострадал, Тэк нашел его в руинах разбомбленного дома. Вечерами я листала альбом и представляла, что на фотографиях моя жизнь, а все эти молодые улыбающиеся люди — мои друзья.

Теперь Таймс-сквер выглядит совсем по-другому. Я двигаюсь вперед вместе с толпой, мне нечем дышать.

В одном конце большой открытой площади возведен помост. Над помостом громадный билборд, таких я еще не видела. Вся площадь билборда заклеена символикой АБД — красно-белые квадратики трепещут на ветру.

Объединенная церковь науки и религии оккупировала другой билборд, на нем красуется гигантская рука с молекулой водорода на ладони. Остальные рекламные щиты, а их здесь дюжины, выцвели добела и теперь невозможно понять, что на них рекламировалось. Мне кажется, что на одном из них я вижу какую-то призрачную улыбку.

Естественно, никакого освещения нет.

Та фотография из альбома была сделана ночью, но светло на ней как днем. Я в жизни не видела столько огней, даже вообразить такое не могла. Ослепительно яркие огни самых сумасшедших цветов напомнили мне о пятнышках, которые плывут перед глазами, если вдруг случайно посмотришь на солнце.

Лампочки на месте, только они не горят. То тут, то там между лампочками, как на насесте, пристроились голуби. В Нью-Йорке и в его пригородах, как и в Портленде, ограничено потребление электроэнергии. Здесь хоть и больше машин и автобусов, но блекауты случаются чаще. Слишком много людей, электричества на всех не хватает.

На помосте установлены микрофоны и стулья, а за ними большой экран, такой же, как на собрании АБД. Люди в униформе заняты последними приготовлениями. Там будет Джулиан, и я должна каким-то образом подобраться поближе.

Я начинаю медленно и мучительно проталкиваться сквозь толпу. Приходится орудовать локтями и постоянно извиняться. Даже рост пять футов два дюйма не помогает. Люди стоят вплотную, ни щелки не найти.

И тогда я снова начинаю паниковать. Если стервятники действительно появятся или что-то пойдет не так, бежать будет некуда. Мы здесь как стадо баранов в загоне. Начнется паника, давка, люди затопчут друг друга.

Но стервятники не появятся. Он не осмелятся. Это слишком опасно. Здесь много полицейских, много регуляторов, много оружия.

Я протискиваюсь мимо открытой трибуны, где сидят члены «Молодой гвардии» АБД. Естественно, девушки и юноши на разных скамьях, и стараются не смотреть друг на друга.

Наконец я добираюсь до цели. Помост возвышается над землей футов на десять — двенадцать. Наверх ведут крутые деревянные ступеньки. У лестницы стоит группа людей. За стеной из телохранителей и полицейских мне удается разглядеть Томаса и Джулиана Файнмэнов.

Джулиан с отцом в одинаковых костюмах. Волосы у Джулиана зачесаны назад и убраны за уши. Он переминается с ноги на ногу, явно пытается скрыть волнение.

Интересно, что в нем такого особенного? Почему Рейвэн и Тэк приказали мне не спускать с него глаз? Он стал символом АБД, он пожертвует собой ради всеобщей безопасности. Это все так. Но может, он представляет для нас какую-то более серьезную опасность?

Мысленно я возвращаюсь к тому, что говорил Джулиан на собрании АБД.

«Мне было девять, когда мне сказали, что я умираю».

Интересно, как это — медленно умирать?

А быстро?

Чтобы избавиться от этих мыслей, я крепко сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в ладони.

Из-за помоста доносится барабанная дробь. Часть площади с моего места не видна, должно быть, там духовой оркестр. Люди скандируют все громче, теперь орет уже вся толпа, и мы непроизвольно начинаем раскачиваться в такт с лозунгами. Откуда-то издалека доносится другой ритм, разрозненные голоса выкрикивают другие лозунги: «АБД — опасна для всех… Исцеление для защиты, а не для вреда…»

Несогласные. Их, должно быть, загнали куда-то подальше от помоста.

Громче, громче, громче. Мое тело входит в общий ритм, я чувствую, как вибрация гула толпы из тысяч и тысяч людей поднимается во мне от пяток к груди. И хоть я ни во что из этого не верю — ни в слова, ни в этих людей, ни в их цели, — атмосфера всеобщего воодушевления захватывает меня, дарит ощущение силы.

Опасная атмосфера.

Вдруг, когда вопли толпы достигают своего пика, Томас Файнмэн выходит из окружения телохранителей и, перешагивая через ступеньку, поднимается на помост. Ритм распадается на крики и аплодисменты. Повсюду над толпой появляются белые баннеры и флаги. Часть из них выпущена силами членов АБД, остальные люди просто вырезали из ткани длинные белые полосы. Вся Таймс — сквер покрывается тонкими белыми щупальцами.

— Спасибо, — благодарит в микрофон Томас Файнмэн.

Его голос гремит над нами, а потом микрофон вдруг начинает дико и пронзительно выть. Файнмэн кривится, он накрывает микрофон ладонью и чуть подается назад, чтобы дать какие-то указания. В этот момент у него на шее отчетливо видна метка исцеленного. Шрам в форме треугольника транслируется на видеоэкран.

Я переключаюсь на Джулиана. Он стоит за стеной из телохранителей, скрестил руки на груди и наблюдает за отцом. Он в одном пиджаке, ему, наверное, холодно.

— Спасибо, — во второй раз начинает Томас Файнмэн и, удостоверившись в том, что звук нормальный, продолжает: — Так-то лучше. Друзья мои…

И тут это происходит.

Бах. Бах. Бах.

Три маленьких взрыва; похоже на петарды, которые мы запускали на «Истерн-пром» четвертого июля.

Кто-то пронзительно кричит.

А потом начинается хаос.

Фигуры в черном появляются из ниоткуда, отовсюду. Они выбираются из канализационных люков, материализуются из-под земли, выходят из вонючих испарений. Они, как пауки, спускаются на длинных черных веревках по стенам домов. Косят толпу острыми сверкающими клинками, выхватывают из рук сумки, срывают цепочки, отсекают пальцы с кольцами.

Вжик-вжик.

Стервятники. Мои внутренности превращаются в жидкость. Дыхание застревает в горле.

Люди отчаянно пытаются выбраться с площади. Но стервятники взяли нас в кольцо.

— Ложись! Всем лечь! На землю!

В воздухе свистят пули. Полицейские открыли огонь. Один стервятник уже проделал полпути от крыши до земли. Пуля попадает ему в спину, он дергается один раз и безвольно повисает на конце веревки. Ветер раскачивает его мертвое тело. Один из баннеров АБД каким-то образом зацепился за снаряжение стервятника. Я вижу, как красные пятна расползаются по белой ткани.

Это ночной кошмар. Я оказалась в прошлом. На самом деле ничего этого не происходит.

Кто-то сильно толкает меня в спину, и я растягиваюсь на мостовой. Шершавый асфальт возвращает меня к реальности. Люди бегут, они готовы растоптать друг друга. Ко мне приближаются ноги в тяжелых ботинках, я быстро откатываюсь в сторону.

Надо подняться.

Я пытаюсь, но меня снова валят на асфальт. На этот раз из меня выходит весь воздух, я чувствую чей-то вес на спине. И вдруг страх возвращает мне способность четко мыслить. Я должна встать на ноги.

Одна секция полицейских заграждений уже повалена на асфальт, напротив меня лежит острый обломок доски. Я хватаю его и выставляю за спину. Я чувствую, как дерево входит в контакт с ногами, мышцами, кожей. На секунду груз на моей спине смещается, давление ослабевает, и я вскакиваю на ноги и бегу к помосту.

Джулиан исчез. Я должна была наблюдать за ним. Что бы ни случилось.

Пронзительные крики людей. Запах дыма.

А потом я замечаю его слева от себя. Телохранители ведут его сквозь толпу к одному из старых спусков в метро. Вход, как и все остальные, заколочен фанерными щитами. Но когда они добираются до цели, один из телохранителей делает шаг вперед и толкает фанерный щит от себя.

Это не препятствие. Это дверь.

А потом они исчезают, и фанерная дверь закрывается.

Еще выстрелы. Очередная волна криков. Одного стервятника подстрелили в самом начале спуска. Пуля сбивает его с перил балкона, и он летит вниз, в толпу. Люди, как одна волна, — головы, руки, искаженные от ужаса лица.

Я бегу к входу в метро, где исчез Джулиан. Над входом поблекшие от времени буквы и цифры: N, R, Q, 1, 2,3,7[15]. Посреди царящего вокруг хаоса есть в этих символах старого мира, в этом коде из другой жизни что-то успокаивающее. Мог ли тот мир быть хуже, чем этот? Люди, которые жили во времена ярких огней и открыто любили друг друга, тоже вопили от ужаса, топтали друг друга ногами, целились из ружей?

А потом из меня снова выбивают весь воздух, я лечу вперед и приземляюсь на левый локоть. Я слышу, как хрустнула кость, острая боль пронзает меня насквозь.

Надо мной нависает стервятник. Определить, какого он пола, невозможно. Все стервятники одеты в черное и в черных лыжных шапочках, которые натянуты так, что даже шеи не видно.

— Отдай мне сумку, — рычит стервятник.

Рычанием меня не обманешь. Это девушка. Она пытается говорить басом, но все равно слышно, что голос у нее мелодичный.

То, что стервятник оказался девушкой, злит меня еще больше.

Мысленно я плюю этой стервятнице в лицо: «Да как ты смеешь? Вы все испортили!»

Но я послушно сажусь и начинаю стаскивать с плеч рюкзак. Боль яркими вспышками распространяется от локтя к плечу.

— Давай, давай, шевелись.

Девушка пританцовывает на месте и одновременно ощупывает длинный острый нож за поясом.

Мысленно я взвешиваю все, что есть у меня в рюкзаке: пустая банка из-под воды, зонтик Тэка, ключи, руководство «Ббс» в твердой обложке. Тэк настоял, чтобы я взяла эту книгу с собой, и теперь я ему за это благодарна. В ней около шестисот страниц.

Достаточно тяжело. Я беру лямки рюкзака в правую руку и крепко сжимаю их в кулаке.

— Я сказала — шевелись.

Стервятница в нетерпении наклоняется за рюкзаком, а я, преодолевая боль, наношу удар. Рюкзак бьет ее в висок с достаточной силой, чтобы сбить с ног. Она валится на бок. Я вскакиваю на ноги. Стервятница хватает меня за лодыжки, и я дважды со всей силы бью ее ногой под ребра.

Священники и ученые правы в одном: глубоко в душе мы все ничуть не лучше диких зверей.

Девушка складывается пополам, я перепрыгиваю через нее и, петляя, бегу через поваленные полицейские заграждения. Вокруг продолжают кричать люди, их крики превратились в жуткий вой, похожий на усиленный динамиками вой сирены.

Добегаю до входа в метро, кладу ладонь на лист фанеры и на секунду замираю в нерешительности. Согретая солнцем, шершавая поверхность вносит частичку нормальности в творящееся вокруг безумие.

Еще один выстрел. Я слышу за спиной глухой звук от удара тела о землю. Снова крики.

Я подаюсь вперед и толкаю дверь из фанеры. За дверью полумрак и резко пахнет плесенью.

Назад я не оглядываюсь.

Закрыв за собой дверь, я какое-то время стою, чтобы привыкнуть к темноте, и прислушиваюсь. Ни шагов, ни голосов не слышно. Тишина. Запах здесь еще хуже, пахнет смертью, костями животных, гнилью. Я закрываю нос рукавом куртки и делаю глубокий вдох. Слева размеренно капает вода. Больше никаких звуков.

Прямо передо мной — широкие ступеньки, на ступеньках разбросаны скомканные газеты, мятые пластиковые стаканчики, окурки. Все это освещает тусклый электрический фонарь, такими же мы пользовались в Дикой местности. Должно быть, кто-то поставил его здесь раньше.

Я очень осторожно подхожу к ступенькам. Телохранители Джулиана могли слышать, как я открывала дверь. Они могли затаиться и теперь ждут, когда я покажусь. Мысленно я проклинаю металлодетекторы и все сканеры на свете. Сейчас я бы все отдала за нож, отвертку или что-нибудь в этом роде.

Тут я вспоминаю о ключах от квартиры. Приходится снова снять рюкзак. Когда я стягиваю лямку с левой руки, боль стреляет от локтя в плечо. Чтобы не закричать, я втягиваю воздух сквозь зубы. Хорошо хоть упала на левую руку — если бы пострадала правая, я бы мало на что была способна. Я вставляю ключи между пальцев, Тэк показал мне, как это делается. Оружием не назовешь, но хоть что-то. После этого я, внимательно вглядываясь в полумрак, начинаю спускаться по ступенькам.

Ничего. Никакого движения, никаких звуков.

В конце лестницы стоит замызганная будка, на стеклянных стенках до сих пор сохранились смазанные отпечатки ладоней. За будкой — ржавые турникеты перекрывают вход в туннель. Их целая дюжина, они похожи на остановившиеся ветряные мельницы. Я перелезаю через один и мягко приземляюсь на другой стороне. С этого места туннель разветвляется на несколько, каждый отмечен своими буквами и цифрами. Джулиана могли увести в любой из них. Все туннели уходят в темноту, свет от фонаря сюда не доходит. Я прикидываю, не вернуться ли к фонарю, но тогда я совсем отстану от Джулиана.

Я снова замираю на месте и прислушиваюсь. Сначала — ничего, а потом мне кажется, что я слышу тихий топот в туннеле слева. Но как только я начинаю движение в эту сторону, снова воцаряется тишина. Я уверена, что топот мне показался. Не знаю, что теперь делать. Я провалила задание — это ясно. Но с другой стороны, Рейвэн и Тэк не могут винить меня в том, что я потеряла Джулиана во время атаки стервятников. Я не могла ни предвидеть такое, ни подготовиться. Никто не смог бы.

Выходит, единственное, что мне остается, — это отсидеться здесь, пока полицейские не восстановят порядок наверху. А они восстановят, в этом я не сомневаюсь. Если придется, я могу устроиться здесь на ночлег. А завтра подумаю, как добраться обратно в Бруклин.

А потом внезапно слева от меня мелькает чья-то тень. Я резко поворачиваюсь и выбрасываю вперед кулак. Удар приходится в воздух. Всего в дюйме от моего кроссовка пробегает здоровенная крыса, ее длинный хвост волочится по грязи. Я шумно выдыхаю, а крыса исчезает в соседнем туннеле. Всегда ненавидела этих тварей.

И вот в этот момент я слышу два глухих удара, чей-то стон и сдавленный голос:

— Пожалуйста…

Голос Джулиана.

Я вся покрываюсь мурашками. В этот раз от страха мои внутренности становятся твердыми, как камень. Голос доносится из глубины туннеля, а там темно, хоть глаз выколи.

Я плотно прислоняюсь спиной к стене и начинаю продвигаться вперед. Под пальцами скользкая от плесени кафельная плитка. Я двигаюсь медленно и очень осторожно, даже дышать стараюсь как можно тише. Через каждые несколько шагов я останавливаюсь и прислушиваюсь, в надежде, что Джулиан скажет что-нибудь еще. Но слышно только, как где-то через равные промежутки времени капает вода.

А потом я увидела это.

Мужчина с петлей из ремня на раздувшейся шее подвешен к решетке в потолке. У него над головой тянется металлическая труба, вода конденсируется на ней и капает на пол.

Кап-кап-кап.

Сквозь решетку еле-еле просачивается тусклый свет, и я не могу разглядеть лицо мужчины, но по телосложению узнаю в нем одного из телохранителей Джулиана.

У него в ногах в позе эмбриона лежит второй телохранитель. Из спины второго торчит нож с длинной рукояткой.

Я отшатываюсь назад, совершенно забыв о том, что надо двигаться бесшумно. И тут снова слышу голос Джулиана, на этот раз он звучит слабее:

— Пожалуйста…

Я в ужасе. Я не могу понять, откуда доносится его голос, не могу думать ни о чем, кроме того, что надо скорее выбираться из этого туннеля. На открытом пространстве я еще готова встретиться со стервятниками, но только не здесь, в темноте, как загнанная крыса. Я не собираюсь умирать под землей.

Ничего не видя перед собой, я вытягиваю руки вперед и бросаюсь бежать. Паника лишает меня способности ориентироваться, я врезаюсь в стену и только после этого определяю для себя путь по центру туннеля.

Кап-кап-кап.

Пожалуйста. Пожалуйста, вытащите меня отсюда. Никогда в жизни я не бегала так быстро. У меня вот-вот разорвется сердце, я не могу дышать.

С двух сторон от меня одновременно возникают два черных силуэта. Я в таком ужасе, что мне кажется, будто это огромные черные птицы готовы накрыть меня своими крыльями.

Меня хватают за руку. Выбивают из кулака ключи.

— Не так быстро, — говорит один из них.

Потом — жгучая боль, ярко-белая вспышка, и я погружаюсь в темноту.

Тогда

Мияко должна была войти в группу разведчиков, а вместо этого стала последней из хоумстидеров в комнате для больных.

— Завтра она уже будет на ногах, — говорит Рейвэн. — Вот увидишь. Она крепкая, как камень.

Но на следующий день кашель у Мияко становится сильнее, мы слышим его даже сквозь каменные стены. У нее затрудненное дыхание и мокрота в легких. Одеяла Мияко насквозь мокрые от пота, а она жалуется, что ей холодно, смертельно холодно.

Она начинает кашлять кровью. Когда наступает моя очередь присматривать за Мияко, я замечаю запекшуюся кровь у нее в уголках рта. Я промокаю кровь влажной фланелевой тряпкой, но Мияко еще достаточно сильная, чтобы отмахиваться от меня. Ее лихорадит, в бреду ей видятся силуэты каких-то людей, она ругается и колотит воздух кулаками.

Мияко больше не может самостоятельно встать на ноги. А когда мы с Рейвэн пытаемся поддерживать ее под руки, она кричит от боли, и мы в конце концов сдаемся. Мы больше не вытаскиваем Мияко из постели, а просто меняем простыни. Я думала, что их лучше сжечь, но Рейвэн категорически против. Ночью я вижу, как она яростно отстирывает их в кипятке. Над тазом поднимается пар, руки у Рейвэн красные, как сырое мясо.

А потом как-то ночью я просыпаюсь в абсолютной тишине, как будто в черном, холодном омуте. В первые секунды, еще в полусне, я думаю, что Мияко, наверное, стало лучше. Завтра я увижу, как она сидит на корточках у огня. Завтра мы вместе будем выполнять наши обычные обязанности. Я буду смотреть, как она ловко плетет силки длинными тонкими пальцами. Она заметит, что я за ней наблюдаю, и улыбнется.

Но тишина слишком уж глухая. Я встаю, страх постепенно, как в тисках, сжимает сердце. Пол просто ледяной.

Рейвэн сидит в ногах Мияко и смотрит в пустоту. Волосы у нее распущены. Рядом с койкой стоит свеча, по стенам пляшут тени, и глаза у Рейвэн похожи на две черные дыры.

Глаза Мияко закрыты, я сразу понимаю, что это значит.

К горлу подкатывает неуместный истерический смех. Чтобы как-то его подавить, я спрашиваю:

— Она…

— Да, — сухо отвечает Рейвэн.

— Когда?

— Точно не знаю. Я задремала, — Рейвэн проводит рукой по глазам, — А когда проснулась, она уже не дышала.

Меня обдает жаром, а потом сразу сковывает лед. Я не знаю, что сказать, поэтому просто стою и стараюсь не смотреть на Мияко. Она превратилась в статую, в тень человека, болезнь переделала ее лицо в череп, обтянутый кожей. Я могу думать только о ее руках. Еще несколько дней назад эти руки, сопровождая пение Рейвэн, так виртуозно отбивали ритм по кухонному столу. В них была жизнь, они были быстрыми, как крылья колибри.

— Я… — У меня комок застревает в горле, — Мне очень жаль.

Рейвэн целую минуту молчит, а потом говорит:

— Я не должна была посылать ее за водой. Она говорила, что не очень хорошо себя чувствует. Я должна была дать ей отдохнуть.

— Ты не можешь винить себя.

— Почему нет?

Рейвэн поворачивается в мою сторону. В этот момент она такая молодая, такая дерзкая и непреклонная, совсем как моя кузина Дженни, когда тетя Кэрол говорила ей, что пора делать уроки. Я вынуждена напомнить себе, что Рейвэн действительно молодая, ей всего двадцать один год. Всего-то на три года старше меня. Но Дикая местность делает тебя старше.

Интересно, сколько я смогу здесь продержаться?

— Потому что в этом нет твоей вины. — Я не вижу глаза Рейвэн, и это действует мне на нервы — Ты не можешь… не можешь чувствовать себя виноватой.

Тут Рейвэн встает и берет свечку, прикрывая пламя ладонью.

— Мы здесь по другую сторону границы, Лина, — говорит она по пути к выходу из комнаты, — Ты это еще не усвоила? Ты не можешь указывать мне, что чувствовать, а что не чувствовать.

На следующий день идет снег. За завтраком Сара плачет над тарелкой с овсяной кашей. Она дружила с Мияко.

Разведчики, Тэк, Хантер, Рауч, Бак, Ла и Сквирл, ушли из хоумстида пять дней назад. Они забрали с собой единственную лопату (чтобы закапывать съестные припасы). Мы собираем все металлические или деревянные обломки, которыми можно хоть как-то копать землю.

Хорошо еще снегопад слабый. Утром снега выпадет не больше чем на полдюйма, но холод реальный, земля промерзла и стала твердая как камень. После получаса долбежки и копания мы с Рейвэн и Брэмом вспотели, но в результате у нас получилось только небольшое углубление в земле. Сара, Блу и еще несколько хоумстидеров сбились в стайку в нескольких футах от нас и дрожат от холода.

— Ничего не выйдет, — выдыхает Рейвэн, бросает на землю кусок погнутого железа, который пыталась использовать вместо лопаты, и со всей силы пинает его ногой, — Нам придется ее сжечь.

— Сжечь? — Я готова взорваться и просто не могу сдержать себя, — Мы не можем ее сжечь. Это…

Рейвэн резко поворачивается в мою сторону, глаза ее сверкают.

— Да? А что ты предлагаешь? А? Хочешь оставить ее в комнате для больных?

Обычно, стоит Рейвэн повысить голос, я сразу иду на попятный. Но в этот раз я пытаюсь стоять на своем.

— Она заслужила быть похороненной, — твердо, насколько хватает сил, говорю я.

Рейвэн в два шага подходит ко мне вплотную.

— Это пустая трата энергии, — сквозь зубы шипит она мне в лицо.

И вдруг я вижу, что Рейвэн не просто в ярости, она в отчаянии. Я вспоминаю, как она сказала Тэку, что никто из нас не погибнет.

— Мы должны экономить силы.

Мы заворачиваем Мияко в простыни, которые отстирывала в кипятке Рейвэн. Может быть, все это время она знала, для какой цели их придется использовать. Я все время думаю о том, что меня может вырвать.

— Лина, — рявкает Рейвэн. — Бери за ноги.

Я беру. Тело Мияко тяжелее, чем я могла подумать. Мертвая, она как будто свинцом налилась. Я злюсь на Рейвэн, злюсь так, что готова плюнуть ей в лицо. Вот до чего мы дошли. Мы страдаем от голода, умираем, заворачиваем друзей в старые изодранные простыни и сжигаем прямо в лесу. Я понимаю, что Рейвэн в этом не виновата, в этом виноваты те, кто живет по другую сторону границы, — зомби, когда-то близкие мне люди. Но злость все равно не исчезает, она прожигает дыру у меня в горле.

В четверти мили от хоумстида есть небольшой овраг, там, судя по всему, когда-то протекал ручей. Мы относим туда Мияко, и Рейвэн очень экономно, потому что лишнего у нас нет, обрызгивает тело бензином. Снегопад усиливается. Сначала тело Мияко никак не загорается. Блу начинает громко плакать. Грэндма рывком оттягивает ее от завернутого в простыни тела Мияко.

— Тише, Блу, — говорит она, — Всем и так тяжело.

Блу утыкается лицом в большую не по размеру вельветовую куртку Грэндма, и громкий плач превращается в приглушенные всхлипы. Сара стоит молча, она бледная как мел, ее бьет мелкая дрожь.

Рейвэн выплескивает на тело еще немного бензина и наконец поджигает. Овражек сразу заполняет удушливый дым, пахнет жжеными волосами, и звук тоже жуткий, как будто мясо от костей отдирают. Рейвэн даже не может до конца сказать прощальные слова — ее рвет. Я поворачиваюсь спиной к горящему телу, на глаза наворачиваются слезы, и я не знаю, от дыма или от злости.

Меня вдруг охватывает дикое желание рыть, долбить землю, хоронить. Ничего не видя перед собой, я возвращаюсь в наше убежище. Не сразу, но все-таки я нахожу хлопчатобумажные шорты и рваную майку, которые были на мне, когда я оказалась в Дикой местности. Майку мы использовали как тряпку для мытья посуды. Эти вещи — единственное, что осталось от моей прошлой жизни.

Все остальные собрались в кухне. Брэм разводит огонь в печке. Рейвэн кипятит в котелке воду. Для кофе, тут можно не сомневаться. Сара перетасовывает покореженные от влаги карты. Все молчат.

Тишину нарушает Сара.

— Эй, Лина, — окликает она меня, когда я прохожу мимо.

Я затолкала юбку и майку под куртку и придерживаю их на животе. Мне почему-то не хочется, чтобы кто-то знал о том, что я решила сделать. Особенно Рейвэн.

— Не хочешь сыграть в «спит»?

— Не сейчас, — огрызаюсь я.

Кроме всего прочего, Дикая местность делает людей злее. Злее и жестче.

— Можем сыграть во что-нибудь еще, — говорит Сара, — Например, в…

— Сказала же — нет.

Я бегом, чтобы не видеть, что мои слова задели Сару, поднимаюсь но лестнице.

На поверхности воздух стал густым и белым от снега. В первую секунду холод чуть не оглушает меня, я стою, моргаю и пытаюсь сориентироваться. Все вокруг покрылось тонким ворсом снега. Я все еще чувствую запах сгорающего тела Мияко. Мне кажется, что ее пепел кружит в воздухе вместе со снежинками. Он укроет нас, пока мы спим в нашем убежище, перекроет доступ воздуха, похоронит…

На краю хоумстида растет куст можжевельника. С этого места я начинаю и заканчиваю свои пробежки. Под кустом почти нет снега.

Здесь я начинаю копать.

Я царапаю землю ногтями. Злость и горечь потери застилают глаза, я вижу перед собой только узкий туннель и совсем не чувствую холод или боль. Земля и кровь забиваются под ногти, но мне плевать на это. Здесь, под кустом можжевельника, я хороню последние частички себя.

Проходит два дня после сожжения Мияко, а снегопад не прекращается. Рейвэн постоянно смотрит на небо и чертыхается. Пора сниматься с места. Ла и Сквирл, первые разведчики, уже вернулись. Мы практически все упаковали, но продолжаем принимать поставки на реке и пытаемся добывать пищу в лесу. Но из-за снегопада ставить силки и охотиться не так-то просто — все звери попрятались по норам.

Как только вернутся все разведчики, мы уйдем из хоумстида. Разведчики могут появиться в любой день. Так мы все говорим Рейвэн, чтобы она перестала беспокоиться. А снег все падает, медленно кружит в воздухе и превращает мир в белое облако.

Я каждый день проверяю гнезда. Стволы деревьев заледенели, и теперь забираться по ним гораздо труднее. После таких проверок, когда я возвращаюсь в убежище и пальцы обретают чувствительность, они начинают пульсировать от боли. Поставки приходят регулярно, хотя порой они вмерзают в лед на мелководье выше по реке, и нам приходится «выкорчевывать» их оттуда палками для метелок. Рауч и Бак возвращаются в хоумстид смертельно уставшие, но довольные. Снегопад наконец заканчивается. Теперь остается только дождаться, когда вернутся Хантер и Тэк.

А потом в один из дней на гнездах появляются желтые следы. И на следующий тоже.

Когда на третий день ничего не меняется, Рейвэн отводит меня в сторону и говорит:

— Я волнуюсь. На той стороне что-то не так.

— Может, они опять начали патрулирование, — пытаюсь возразить я, — Может, пустили ток по заграждению?

Рейвэн закусывает губу и трясет головой.

— Что бы там ни произошло, это серьезно. Все знают, что сейчас время перехода, и нам нужно запастись всем необходимым.

— Я уверена, что это простая задержка, — говорю я, — Завтра наверняка будет поставка.

Рейвэн снова трясет головой.

— Мы не можем больше ждать, — сдавленным голосом говорит она, и я понимаю, что она думает не только о поставках.

Рейвэн думает о наших разведчиках.

Небо на следующий день бледно-голубое. Яркое, на удивление теплое солнце пробивается сквозь ветки деревьев и превращает лед в ручейки воды. Снег принес с собой тишину, но сейчас лес ожил, с него как будто сняли намордник — чирикают птицы, журчит вода, скрипят деревья.

У всех в хоумстиде хорошее настроение. У всех, кроме Рейвэн, она постоянно сканирует небо и бормочет себе под нос:

— Скоро все испортится.

Шагая по снегу по пути к гнездам, я так разгорячилась, что снимаю куртку и повязываю ее на талии. Сегодня гнезда будут синие. Я это чувствую. Гнезда будут синие, придут поставки, вернутся наши разведчики, и мы все отправимся на юг. Яркий солнечный свет играет на обледенелых ветках деревьев, ослепляет, пускает красные, зеленые, желтые зайчики.

Добравшись до деревьев, я развязываю рукава куртки и набрасываю ее на самую нижнюю ветку. Я наловчилась лазать по деревьям и теперь легко нахожу все нужные выемки и выступы на стволе. Меня переполняет какое-то радостное ощущение, я уже давно ничего подобного не испытывала. Откуда-то издалека доносится тихое гудение, воздух как будто бы слабо вибрирует, этот звук напоминает мне пение сверчков в летнюю пору.

Перед нами весь мир. Мы пойдем по его необъятным просторам без границ и запретов, и ничто нам не помешает, с нами все будет хорошо.

До гнезд осталось совсем немного. Я нахожу ногой надежную точку опоры и подтягиваюсь на последнюю ветку.

Тут мимо меня пролетает тень. Это происходит так внезапно, что я чуть не падаю с дерева. На секунду меня охватывает ужас свободного падения спиной вниз, но в следующую я восстанавливаю равновесие. Сердце выскакивает из груди, я встряхиваюсь и беру себя в руки.

Это была не тень.

Меня напугала птица. Черная птица балансирует на краю своего гнезда и оставляет после себя цветные следы.

Красный, красный, красный.

Дюжины красных следов. Между ветками мелькают перепачканные алой краской темные перья.

«Красный» означает «бежать».

Не знаю, как спустилась с дерева. От паники мои движения утеряли всякую легкость и грациозность, я просто соскальзываю вниз. «Красный» означает «бежать». Когда до земли остается четыре фута, я прыгаю и приземляюсь в снег. Холод забирается под джинсы и под свитер. Я хватаю с ветки куртку и бегу, как учил меня Хантер. Бегу, как в шорах, через слепящий мир тающего льда. Каждый шаг требует невероятных усилий, я словно в ночном кошмаре, когда ты пытаешься убежать, но не можешь двинуться с места.

Теперь гудение, которое я слышала раньше, уже совсем не напоминает стрекотание сверчков. Оно напоминает жужжание шершней.

Гул моторов.

Я бегу к хоумстиду, легкие словно в огне, сердце рвется на части, глаза щиплют слезы. Я хочу кричать, хочу, чтобы у меня выросли крылья. На секунду у меня возникает мысль, что все это какая-то ошибка. Возможно, ничего плохого и не случилось.

Но потом гудение перерастает в рев, и я вижу, как первый самолет разрывает небо над лесом. Он кричит.

Нет, это не самолет. Это кричу я.

Я кричу на бегу. Кричу, когда падает первая бомба и лес вокруг меня охватывает огонь.

Сейчас

Я открываю глаза, и меня накрывает боль. В первые секунды я не вижу ничего, кроме водоворота разноцветных огней. Меня охватывает паника. Я не могу понять, где я, не могу вспомнить, что произошло. Но потом постепенно окружающий мир приобретает определенные очертания. Я в комнате без окон. Стены каменные. Я лежу на узкой металлической койке. Может, я добралась до хоумстида и меня поместили в комнату для больных?

Нет. Эта комната меньше, здесь нет раковины, только ведро в углу, а на тощий грязный матрас не постелены простыни.

Начинаю вспоминать. Митинг в Нью-Йорке. Вход в метро. Жуткая картинка с убитыми телохранителями. И хриплый голос: «Не так быстро».

Я пытаюсь сесть и тут же вынуждена закрыть глаза. Дикая боль, как нож, бьет из черепа по глазам.

— Попей воды, поможет.

Я все-таки сажусь и, несмотря на боль, резко оборачиваюсь на голос. На узкой койке у меня за спиной сидит Джулиан Файнмэн. Он прислонился затылком к стене и наблюдает за мной из-под опущенных век.

— Вот, они принесли раньше. — Джулиан протягивает мне железную кружку.

У него от брови к подбородку тянется тонкий порез с засохшей кровью, а на лбу слева, прямо под волосами, — синяк. Высоко под потолком — маленькая лампочка, в ее белом свете волосы Джулиана — цвета зрелой пшеницы.

Я сразу перевожу взгляд на дверь у него за спиной.

— Закрыта снаружи, — говорит Джулиан.

Ясно. Мы — пленники.

— Кто они? — спрашиваю я, хотя сама знаю ответ.

Нас наверняка захватили стервятники. То, что я видела в туннеле… Повешенный телохранитель, еще один убит ножом в спину… Такое могли сотворить только стервятники.

Джулиан отрицательно качает головой. Я замечаю, что шея у него тоже в синяках. Должно быть, они его душили. Пиджак Джулиана исчез, рубашка порвана. Вокруг ноздрей у него запеклась кровь, на рубашке пятна от капель крови. Но сам он на удивление спокоен — кружка в руке не дрожит.

Вот только в глазах, в этих невыносимо синих глазах отражается тревога и напряжение.

Я тянусь за кружкой, но Джулиан в последний момент немного отводит руку в сторону.

— Я узнал тебя, — говорит он, — Я видел тебя на собрании. Ты потеряла перчатку.

— Ага, — говорю я и снова тянусь за кружкой.

Вода отдает болотом, но пить ее — настоящее наслаждение. Едва сделав первый глоток, я понимаю, что еще никогда в жизни так не хотела пить. Воды в кружке вряд ли хватит, чтобы утолить жажду. Я почти все выпиваю залпом, но успеваю подумать о том, что Джулиан, возможно, тоже хочет пить. Воды остается всего на полдюйма, и я предлагаю ее Джулиану.

— Можешь допивать, — говорит он, а я не настаиваю.

Пока пью, я чувствую на себе его взгляд, а когда отрываюсь от кружки, вижу, что он смотрит на треугольный шрам у меня на шее. Кажется, метка исцеленных его успокоила.

Поразительно, но рюкзак мой не тронули. По какой- то причине стервятники решили его мне оставить. Это обнадеживает. Они, конечно, жестокие и злобные, но практики в похищении людей у них маловато. Я достаю из рюкзака плитку гранолы, но, подумав, убираю обратно. Я пока не проголодалась, а сколько еще сидеть в этой крысиной норе, понятия не имею. Если можешь терпеть — терпи. Этому научила меня Дикая местность. Наступит момент, когда тебе трудно будет сохранять самоконтроль.

Все остальное — руководство «Ббс»; дурацкий зонтик Тэка; бутылка из-под воды, которую я выпила еще в автобусе по пути на Манхэттен; тюбик с тушью для ресниц, его, наверное, бросила в рюкзак Рейвэн, — абсолютно бесполезные вещи. Теперь понятно, почему они не стали забирать у меня рюкзак. Но я все равно аккуратно выкладываю все на свою койку, потом переворачиваю и трясу рюкзак, как будто оттуда может вдруг выпасть нож, отмычка или еще какое-нибудь средство к спасению.

Ничего. И все-таки должен быть какой-то выход.

Я встаю и, согнув левую руку, подхожу к двери. Боль в локте немного отпустила и превратилась в слабую пульсацию. Значит, кость не сломана. Еще один хороший знак.

Дергаю дверь. Заперта, как и сказал Джулиан, и к тому же она железная, замок не выломаешь. Внизу маленькая, как для котов, дверца. Я присаживаюсь на корточки и внимательно ее осматриваю. Судя по петлям, эта тоже открывается снаружи.

— Воду через нее дают, — говорит Джулиан, — И еду.

— Еду? — Я ушам своим не верю, — Они давали тебе еду?

— Немного хлеба. И еще немного орехов. Я все съел. — Джулиан отводит глаза. — Я не знал, когда ты придешь в себя.

— Все нормально, — Я встаю на ноги и начинаю обследовать стены в надежде обнаружить какую-нибудь трещину, щель, хоть что-то, что поможет нам выбраться на волю, — Я бы так же поступила.

Еда, вода, камера под землей. Таковы факты. То, что камера под землей, можно понять по плесени под потолком, такая же постоянно вырастала у нас в подземном убежище в хоумстиде.

Это означает, что мы похоронены.

Но если бы они хотели нас убить, уже давно бы убили. Факт.

И все-таки это не утешает. Если стервятники нас до сих пор не убили, это означает, что они планируют для нас что-то похуже смерти.

— Что ты помнишь? — спрашиваю я.

— Что?

— Что ты помнишь? Об атаке в начале митинга. Шум, запахи, как все происходило?

Я смотрю в глаза Джулиану, он не выдерживает и отворачивается. Естественно, его ведь столько лет дрессировали. Три правила безопасности: дистанция, уклонение от контакта, бесстрастие. Мне хочется напомнить ему о том, что в визуальном контакте с исцеленными нет ничего противозаконного, но как-то глупо рассуждать о том, что можно или нельзя, в таком месте.

Джулиан, наверное, не в состоянии признать то, что с ним происходит. Поэтому он такой спокойный.

Джулиан вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я ничего не помню.

— А ты постарайся.

Джулиан встряхивает головой, как будто пытается восстановить память, снова облокачивается на стену и смотрит в потолок.

— На митинге появились заразные…

Когда он произносит слово «заразные», я непроизвольно морщусь. Мне приходится прикусить губу, чтобы не поправить его и не сказать, что это были стервятники, а никакие не заразные. Это не одно и то же.

— Продолжай.

Я иду по периметру камеры и ощупываю бетонные стены. Сама не знаю, что я надеюсь найти. Мы в ловушке — все ясно и понятно. Но у меня такое ощущение, что Джулиану будет легче рассказывать, если я не буду на него смотреть.

— Билл и Тони, это мои телохранители, схватили меня и потащили к входу в метро. Мы заранее спланировали этот путь отхода. На случай, если что-то пойдет не так. Мы должны были уходить по туннелям, а потом встретиться с отцом, — На слове «отец» Джулиан запинается, потом откашливается и продолжает: — В туннеле было темно. Тони пошел за фонариками. Он их заранее приготовил. Потом мы услышали… услышали, как он закричал, и — такой звук… треск, как орех раскололи.

Джулиан тяжело сглатывает. На секунду мне становится его жаль. Он много пережил, и в короткий срок. Но я напоминаю себе о том, что это он и его отец виновны в том, что существуют стервятники, это они сделали все, чтобы стервятники появились на свет. АБД и подобные ей организации вытоптали, вытравили, вытолкали из нашего мира все чувства. Они, чтобы избежать прорыва, заткнули гейзер.

Но давление неминуемо нарастает, и взрыва не избежать.

— Тогда Билл пошел вперед, чтобы убедиться, что с Тони все в порядке. Я остался ждать. А потом… потом кто-то схватил меня сзади за горло и начал душить. У меня перед глазами все поплыло. Я видел, как ко мне кто-то подходит, но лица не смог разглядеть. А потом он меня ударил, — Джулиан показывает на свой нос и на рубашку, — Я отключился. Очнулся здесь. С тобой.

Я закончила осмотр стен камеры, но не могу заставить себя сесть и все хожу взад-вперед и смотрю в пол.

— Больше ничего не помнишь? Никаких звуков или запахов?

— Нет.

— Кто-нибудь что-нибудь говорил? К тебе никто не обращался по имени?

Джулиан некоторое время молчит, а потом говорит:

— Нет.

Я не уверена, правду он говорит или врет, но давить на него не хочу. На меня вдруг наваливается дикая усталость, боль возвращается и снова разрывается в голове маленькими цветными фейерверками. Я тяжело опускаюсь на пол и подтягиваю колени к груди.

— И что дальше? — спрашивает Джулиан.

Я слышу в его голосе нотки отчаяния. Он боится, но старается побороть страх.

Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— Дальше мы будем ждать.

Понять, который теперь час и вообще день или ночь, невозможно. Электрическая лампочка высоко под потолком освещает все ровным белым светом. Проходят часы. Ну, хоть Джулиан не болтун и умеет вести себя тихо. Он сидит на своей койке, и если я не смотрю на него, то чувствую, что он смотрит на меня. Скорее всего, Джулиан впервые в жизни так долго находится наедине с девушкой своего возраста. Я чувствую на себе его взгляд, он рассматривает мои волосы, мои ноги, руки, как будто я — какое-то редкое животное в зоопарке. Мне даже хочется снова надеть куртку, чтобы как-то прикрыться, но в камере слишком жарко, и я остаюсь как есть.

В какой-то момент Джулиан спрашивает:

— Ты когда прошла процедуру?

— В ноябре, — автоматически отвечаю я.

Но сама все время прокручиваю в голове два вопроса: «Зачем нас сюда посадили?» и «Почему оставили в живых?».

Почему Джулиана, я могу понять. Он представляет определенную ценность. Они могут потребовать за него выкуп. Но я никакой ценности не представляю. И это меня очень нервирует.

— Больно было? — спрашивает Джулиан.

Я смотрю ему в глаза, и снова меня поражает, какие они ясные, как чистая речная вода с оттенком фиолетового и темно-синего.

— Не очень, — вру я в ответ.

— Ненавижу больницы, — говорит Джулиан и отводит взгляд. — Лаборатории, ученые, доктора. Все это.

На несколько секунд между нами повисает тишина.

— А ты разве ко всему этому не привык? — спрашиваю я, потому что мне действительно интересно.

Джулиан искоса смотрит на меня, у него слегка приподнимается уголок рта — намек на улыбку.

— Я думаю, есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, — говорит он.

Вдруг, сама не знаю почему, я вспоминаю Алекса, и у меня сжимается желудок.

— Да, наверное.

Позже тишину нарушает какой-то новый звук. Я лежала на койке, чтобы зря не тратить силы, но теперь сажусь.

— Что такое? — спрашивает Джулиан, но я поднимаю руку и заставляю его замолчать.

Шаги за дверью. Приближаются. Потом скрип металлических петель — это открывается дверца внизу на двери.

Чтобы хоть мельком увидеть того, кто нас здесь держит, я ныряю с кровати на пол и больно приземляюсь на правое плечо. В ту же секунду в камеру по полу с дребезжанием въезжает поднос, и дверца захлопывается. Я сажусь на пол и тру плечо.

— Черт!

На тарелке лежат два толстых куска хлеба и несколько жгутов вяленого мяса. Плюс к этому нам выдали металлическую флягу с водой. Совсем не плохо, если сравнивать с тем, что мне приходилось есть в Дикой местности.

— Увидела что-нибудь? — спрашивает Джулиан.

Я только трясу головой.

— Ну, если бы и увидела, нам бы вряд ли это помогло.

Джулиан колеблется секунду, а потом соскальзывает с койки и присоединяется ко мне на полу.

— Информация лишней не бывает, — говорю я, немного резче, чем следовало.

Еще одно правило Рейвэн. Джулиану, естественно, этого не понять. Такие люди, как он, не желают знать, думать, делать выбор. Это основа их существования.

Мы одновременно тянемся к фляге, наши пальцы соприкасаются, и Джулиан отдергивает руку, как будто обжегся.

— Пей, — говорю я.

— Ты первая, — возражает он.

Я беру флягу и пью мелкими глотками, а сама наблюдаю за Джулианом. Он рвет хлеб на кусочки, не трудно догадаться, что хочет, чтобы хватило надольше. Наверное, проголодался.

— Возьми мой хлеб, — говорю я.

Даже не знаю, почему решила с ним поделиться. Это не умно. Чтобы вырваться отсюда, мне потребуется вся моя энергия.

Джулиан удивленно смотрит на меня. Странно, волосы у него пшеничные, глаза синие, а ресницы густые и черные.

— Ты уверена?

— Забирай, — говорю я и чуть не добавляю: «Пока не передумала».

Второй кусок Джулиан ест жадно, держит двумя руками. Когда с хлебом покончено, я протягиваю ему флягу, он берет ее, но ко рту подносить не торопится.

— От меня не подхватишь, — говорю я ему.

Джулиан вздрагивает, как будто мы долго сидели в тишине, а я вдруг ее нарушила.

— Что?

— Болезнь. Амор делириа нервоза. От меня не заразишься. Я не опасна.

Алекс как-то сказал мне те же самые слова. Я гоню эти воспоминания, загоняю их подальше в темноту.

— Да и через воду или еду она тоже не передается. Это выдумки.

— Через поцелуй можно заразиться, — помолчав немного, говорит Джулиан.

На слове «поцелуй» он запинается, сейчас это слово редко произносят, только не на людях.

— Это — другое.

— А меня это и не волнует, — запальчиво говорит Джулиан и, чтобы я не сомневалась, делает большой глоток из фляги.

— А что волнует?

Я беру кусочек вяленого мяса, прислоняюсь спиной к стене и начинаю его медленно жевать.

Джулиан избегает смотреть мне в глаза.

— Просто я не проводил так много времени с…

— С девушками?

Джулиан качает головой.

— Вообще ни с кем. Ни с кем из ровесников.

Мы на секунду встречаемся глазами, и я чувствую легкий толчок. У Джулиана изменились глаза — кристально чистая вода в реке разлилась, стала глубже, превратилась в водоворот зеленого, золотого, фиолетового цветов.

Кажется, Джулиан понял, что сказал лишнее, он встает с пола, идет к двери, потом возвращается. Первый признак волнения за все время пребывания в камере. Весь день он был поразительно спокоен.

— Как ты думаешь, зачем нас здесь держат? — спрашивает он.

— Выкуп хотят, наверное.

Это единственное разумное объяснение.

Джулиан обдумывает мои слова и постукивает себя пальцем по губам.

— Мой отец заплатит, — говорит он через какое-то время. — Я — ценный человек для движения.

Я молчу. В мире без любви отношения между людьми строятся на их ценности, обязанностях, на выгоде, цифрах и датах. Людей взвешивают, измеряют, оценивают, а душа превращается в прах.

— Но вообще, мы не имеем дел с заразными, — добавляет Джулиан.

— Ты не можешь знать, что это они нас захватили, — говорю я и тут же жалею об этом.

Лина Морган Джонс даже в камере должна вести себя в соответствии со своей легендой.

Джулиану не нравятся мои слова.

— Ты разве не видела их на митинге? — спрашивает он, а когда не получает ответа, продолжает: — Не знаю. Может быть, то, что случилось, хорошо? Может, теперь люди поймут, что АБД пытается для них сделать. Они поймут, что это необходимо.

Джулиан говорит, как будто к толпе народа обращается. Интересно, сколько раз ему вдалбливали в голову все эти слова, все эти идеи? Сомневался он в них хоть раз?

Мне вдруг становится тошно, Джулиан так уверен в том, что знает, как устроена жизнь. Будто ее можно препарировать, как какой-нибудь подопытный экземпляр в лаборатории, разобрать по косточкам и аккуратно на все навешать ярлыки. Но я с ним не спорю. Лина Морган Джонс не должна снимать маску.

— Надеюсь, так и будет, — страстно говорю я, после чего возвращаюсь на свою койку и ложусь.

Чтобы Джулиан понял, что разговор закончен, я утыкаюсь носом в стену, но сама, в отместку, беззвучно произношу слова, которым меня научила Рейвэн. Это слова из старой религии:

Господь — пастырь мой. Не будет у меня

нужды ни в чем.

На пастбищах травянистых Он укладывает

меня, на воды тихие приводит меня.

Душу мою оживляет, ведет меня путями

справедливости ради имени своего.

Даже если иду долиной тьмы — не устрашусь

зла…[16]

И в какой-то момент засыпаю. Я открываю глаза в черноту и чуть не кричу от ужаса. Свет в камере выключили, и мы теперь в кромешной тьме. Мне жарко и душно, я отбрасываю шерстяное одеяло в ноги и радуюсь прохладному воздуху.

— Не можешь заснуть?

Голос Джулиана пугает меня. Он не на своей койке. Я только смутно различаю его черный силуэт.

— Я спала, — отвечаю я. — А ты?

— Нет. — Теперь его голос звучит мягче, не так резко, как будто темнота сгладила все углы, — Это глупо, но…

— Что «но»?

Картинки из сна еще мелькают у меня в голове, где-то на краю сознания. Мне снилась Дикая местность. Там была Рейвэн, и Хантер тоже был.

— Плохой сон приснился. Кошмар, — Джулиан говорит быстро, ему явно неловко в этом признаваться, — Мне всегда кошмары снятся.

На долю секунды мне кажется, будто в груди лопнула туго натянутая струна, но я сразу стараюсь избавиться от этого чувства. Мы с Джулианом по разные стороны баррикад. Ни о каком сочувствии между нами и речи быть не может.

— Говорят, после процедуры пройдет…

Джулиан словно извиняется, а мне интересно, думает он при этом о том, что может умереть на операционном столе, или нет?

Я молчу. Джулиан пытается откашляться и спрашивает:

— А ты? Тебе когда-нибудь снились кошмары? Ну, до процедуры?

Я думаю о сотнях, о тысячах исцеленных. Спят они сейчас в своих супружеских постелях, а мозг их погружен в пустой приятный туман.

— Никогда, — говорю я, снова накрываюсь одеялом и притворяюсь, что сплю.

Тогда

— Времени на то, чтобы уйти из хоумстида, как планировали, у нас нет. Мы хватаем все, что успеваем схватить, и бежим, а лес за нашими спинами ревет от огня и дыма. Вода может спасти от быстро распространяющегося пожара, и мы стараемся держаться ближе к реке.

— Рейвэн несет бледную, оцепеневшую от ужаса Блу. Я веду за руку Сару. Сара плачет не переставая, она не успела одеться, и Ла закутала ее в свою громадную куртку. Когда мороз набирает силу, мы с Рейвэн по очереди отдаем Ла свои. От холода слезятся глаза и леденеют кишки.

— А за спиной у нас — ад.

— Из хоумстидеров спаслись пятнадцать человек. Сквирл и Грэндма потерялись, никто не видел их, когда мы выбирались из нашего подземного убежища. Одна из бомб разорвалась совсем рядом, и в комнате для больных обрушилась стена, а в коридор полетела земля и осколки камней. После этого начался хаос.

— Когда самолеты улетели, их место заняли вертолеты. Они часами кружат у нас над головой и опыляют лес химикатами. Химикаты обжигают горло, выедают глаза, не дают дышать. Мы делаем маски из футболок и кухонных полотенец и бежим сквозь ядовитый туман. Хорошо, хоть наземные войска не послали прочесывать лес. Тут, можно сказать, нам повезло.

Наконец для них становится слишком темно, и они прекращают свою атаку. Вечернее небо заволокло дымом. Лес трещит от погибших в огне деревьев, но зато мы ушли по реке от пожара, и Рейвэн решает: теперь можно сделать привал и оценить, что удалось спасти.

У нас в наличии всего четверть от собранных съестных припасов — и никаких медикаментов.

Брэм считает, что мы должны вернуться в хоумстид за едой.

— С тем, что у нас есть, мы никогда не доберемся до цели, — говорит он.

Я вижу, как трясет Рейвэн, пока она пытается разжечь костер. Она едва удерживает спичку в пальцах, наверное, руки закоченели. Я свои уже давно не чувствую.

— Ты что, не понимаешь? — говорит Рейвэн, — Хоумстида больше нет. Мы не можем вернуться обратно. Сегодня они должны были уничтожить всех нас. Мы бы все погибли, если бы Лина нас не предупредила.

— А Тэк и Хантер? — упорствует Брэм, — Что они будут делать, когда вернутся за нами?

— Черт возьми, Брэм, уймись.

Рейвэн от злости повышает голос, и Блу, которая, наконец заснула, свернувшись комочком в одеялах, судорожно вздрагивает. Рейвэн все же удается разжечь костер, она встает, делает пару шагов назад и смотрит на первые язычки пламени.

— Им придется самим позаботиться о себе, — уже тише говорит Рейвэн. Она смогла взять себя в руки, но я все равно слышу боль в ее голосе, боль и страх. — Мы уходим без них.

— Мать твою, это нечестно! — возмущается Брэм, но уже без особой злости. Он понимает, что Рейвэн права.

Рейвэн еще долго стоит у костра, а все остальные тем временем начинают обустраивать стоянку на берегу реки: строят из рюкзаков укрытие от ветра; разбирают и сортируют съестные припасы; просчитывают наш новый рацион. Я подхожу к Рейвэн и стою с ней рядом какое-то время. Мне хочется обнять ее за плечи, но я не могу этого сделать. С Рейвэн такие вещи не проходят. Это может показаться странным, но я чувствую, что сейчас ей как никогда надо суметь сохранить жесткость.

И все же мне хочется как-то ее утешить, поэтому я тихо, чтобы никто не услышал, говорю:

— С Тэком все будет хорошо. Если кто и способен выжить в лесу в любых условиях, так это он.

— О, я знаю, — говорит Рейвэн, — Я за него не волнуюсь, он отлично справится.

Но когда она поворачивается ко мне, в ее глазах нет жизни. Рейвэн словно закрыла дверь в душу, и я понимаю, что даже она в это не верит.

Рассвет серый и холодный. Снова пошел снег. Я еще никогда в жизни так не мерзла. Чтобы вернуть чувствительность ступням, приходится целую вечность топать по земле. Мы все спали под открытым небом. Рейвэн решила, что ставить палатки опасно, если вернутся самолеты или вертолеты, палатки станут для них легкой мишенью. Но небо чистое, а в лесу тишина. Снег кружит вперемежку с пеплом и несет с собой запах гари.

Мы направляемся к первой стоянке, к той (в восьмидесяти милях от хоумстида), которую организовали для нас Рауч и Бак. Сначала мы двигаемся молча и осторожно и постоянно поглядываем на небо, но через несколько часов пути расслабляемся. Снег все падает, делает пейзаж мягче, а воздух чище, и запах дыма в конце концов улетучивается.

Мы начинаем разговаривать между собой. Как они нас нашли? Почему бомбили? Почему именно сейчас?

Годами заразные могли рассчитывать на один непреложный факт: их для мира исцеленных не существует. Правительство десятилетиями утверждало, что в Дикой местности никто не живет, и, таким образом, заразные могли чувствовать себя в относительной безопасности. Любая крупномасштабная атака на поселения в Дикой местности была бы равносильна признанию во вранье.

Но кажется, все изменилось.

Позже мы узнаем почему: участники Сопротивления начали проявлять инициативу, они устали ждать, им захотелось чего-то большего, чем мелкие вылазки и протесты.

Отсюда инциденты — взрывы в тюрьмах, в зданиях городского управления и в правительственных офисах по всей стране.

Сара, которая убежала вперед, возвращается ко мне и начинает сыпать вопросами:

— Как думаешь, что случилось с Тэком и Хантером? Ты думаешь, что с ними все будет хорошо? Они найдут нас?

— Тише ты. — Рейвэн идет впереди нас и может услышать все эти глупости, — Можешь не волноваться. Тэк и Хантер в состоянии о себе позаботиться.

— А Сквирл и Грэндма? Ты думаешь, им удалось выбраться?

Я вспоминаю, как задрожала земля от взрыва бомбы, как в коридор хоумстида полетели камни и земля, как все закричали и началась паника. Там было так шумно, кругом все горело. Я пытаюсь выудить из памяти хоть какую-то картинку со Сквирлом и Грэндма, но вспоминаю только несмолкающий крик и исчезающие в дыму силуэты людей.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — говорю я, — Побереги силы.

Сара сначала бежит вприпрыжку, как собачонка, потом переходит на шаг.

— Мы умрем? — серьезным тоном спрашивает она.

— Не говори глупостей. Ты же уже участвовала в переходах.

— Но люди внутри ограждения… — Сара кусает губу и продолжает: — Они ведь хотят нас убить?

Внутри меня что-то сжимается, это спазм глубокой ненависти. Я глажу Сару по голове.

— Они нас пока не убили, — говорю я.

А сама представляю, как однажды полечу в самолете над Портлендом, над Рочестером, над всеми городами, обнесенными заграждениями с колючей проволокой, и буду бомбить, бомбить, бомбить. Буду смотреть, как их дома превращаются в руины, а они сами сгорают заживо. Тогда я посмотрю, как им это понравится.

Око за око. Украдите у нас, мы ограбим вас до нитки. Вы попробуете надавить, мы — ударим.

Теперь мы живем в таком мире.

Мы добираемся до стоянки на третий день ближе к полуночи.

В какой-то момент пути мы остановились возле большого поваленного дерева, к корням которого Рауч привязал красную ленточку, и не могли понять — куда идти дальше, на восток или на запад. Мы выбрали неверное направление и вынуждены были возвращаться, из-за чего потеряли целый час.

Но как только мы замечаем небольшую пирамиду из камней, которую Рауч и Бак построили на месте, где закопали продукты, начинается настоящее веселье. У нас снова появляются силы, мы вопим от радости и бегом преодолеваем последние пятьдесят футов до небольшой поляны.

По плану мы должны были остановиться здесь на день, максимум на два, но Рейвэн считает, что нам следует задержаться и попытаться поставить силки и раздобыть какую-нибудь дичь. Становится все холоднее, так что рассчитывать на удачу в охоте сложно, а у нас недостаточно еды, чтобы пройти весь путь на юг.

Здесь мы можем спокойно поставить палатки, можем на время забыть о том, что мы в бегах, о том, что потеряли товарищей, обо всех припасах, которые остались в хоумстиде. Мы разжигаем костер, садимся вокруг, греемся и рассказываем друг другу истории, чтобы как-то отвлечься от холода, голода и от запаха в воздухе, предвещающего снегопад.

Сейчас

— Расскажи какую-нибудь историю.

— Что?

Я вздрагиваю от звука голоса Джулиана, он уже несколько часов просидел молча, а я снова ходила от стены к стене и думала о Рейвэн и Тэке. Удалось ли им уйти с митинга? Может, они думают, что я ранена или меня убили? Будут они искать меня или нет?

— Я говорю, расскажи какую-нибудь историю.

Джулиан сидит на койке, скрестив ноги по-турецки.

Я уже заметила, что он может часами сидеть в такой позе и при этом закрывает глаза, как будто медитирует. Его спокойствие начинает меня раздражать.

— Так время пройдет быстрее, — добавляет он.

Еще один день, и снова мучительно тянутся часы. Снова зажгли свет и на завтрак дали все то же — хлеб, вяленое мясо и воду. На этот раз я плотно прижалась к двери и смогла увидеть тяжелые ботинки и темные брюки. Лающий мужской голос приказал мне передать через маленькую дверцу вчерашний поднос, что я и сделала.

— Не знаю я никаких историй, — говорю я.

Джулиан уже привык видеть меня, я бы сказала, слишком привык. Я хожу и чувствую на себе его взгляд, как луч фонарика на плече.

— Ну, тогда расскажи о своей жизни, — говорит он, — Не обязательно, чтобы она была хорошая.

Я вздыхаю и начинаю пересказывать Джулиану жизнь Лины Джонс, которую мне помогла сочинить Рейвэн.

— Родилась в Куинсе. Училась в «Юнити» до пятого класса, потом меня перевели в школу Нашей Девы Доктрины. В последний год переехала в Бруклин, и меня зачислили в «Куинси Эдвардс».

Джулиан смотрит на меня, как будто ждет продолжения. Я взмахиваю рукой и продолжаю:

— Исцелили меня в ноябре. Правда, эвалуацию буду проходить вместе со всеми в этом семестре. Пару мне еще не подобрали.

Больше не знаю, о чем рассказывать. Лина Джонс, как и все исцеленные, скучная натура.

— Это все факты, а не история, — говорит Джулиан.

— Прекрасно.

Я возвращаюсь на свою койку, сажусь, поджимаю под себя ноги и поворачиваюсь к Джулиану.

— Если ты такой умный, почему бы тебе самому не рассказать историю?

Мне кажется, что Джулиан должен занервничать, но он только откидывает назад голову и, шумно выдохнув, начинает думать. Разбитая губа у него сегодня выглядит еще хуже — распухла и посинела, а по скуле поползли желто-зеленые пятна. Но Джулиан не жалуется ни на губу, ни на порез на щеке.

— Однажды, — начинает он свою историю, — когда я был еще совсем маленьким, я увидел, как парень и девушка целовались на людях.

— Ты хочешь сказать — на свадебной церемонии? Чтобы закрепить брак?

Джулиан качает головой.

— Нет. На улице. Они были несогласными, понимаешь? Это происходило прямо напротив АБД. Я не знаю, может, они были не исцеленными или процедура на них не подействовала. Мне всего шесть было тогда. Они…

В последнюю секунду Джулиан осекается.

— Что?

— Они пользовались языками.

Джулиан смотрит на меня секунду и отводит взгляд. Поцелуи с языком считаются хуже, чем запрещенные. Это грязь, мерзость, симптом того, что зараза пустила корни.

Я непроизвольно подаюсь вперед и спрашиваю:

— И что ты сделал?

Меня удивляет и сама история, и то, что Джулиан решился мне ее рассказать.

Джулиан улыбается.

— Хочешь, скажу что-то смешное? Я сначала подумал, что он ее ест.

Ничего не могу с собой поделать и прыскаю со смеха. А начав смеяться, уже не могу остановиться. Все напряжение, которое накопилось во мне за последние сорок восемь часов, улетучивается за секунду, я смеюсь так, что слезы наворачиваются на глаза. Весь мир перевернулся, встал с ног на голову, вывернулся наизнанку. Мы в комнате смеха.

Джулиан тоже начинает смеяться, но сразу же кривится и трогает пальцами разбитую губу.

— Оу, — говорит он, отчего я смеюсь еще сильнее, а Джулиан начинает смеяться от моего смеха, отчего снова хватается за губу и опять говорит: — Оу.

И скоро мы оба хохочем. У Джулиана оказывается удивительно приятный смех — низкий и мелодичный.

— Ладно, — отсмеявшись, говорит он, — Теперь снова твоя очередь.

Я все никак не могу отдышаться.

— Подожди… подожди… А что случилось потом?

Джулиан, все еще улыбаясь, смотрит на меня. У него ямочка на правой щеке, а между бровей появилась морщинка.

— О чем ты?

— Что случилось с той парой? С парнем и девушкой, которые целовались?

Морщинка между бровей Джулиана становится глубже, он, как будто не понимая мой вопрос, встряхивает головой.

— Полицейские пришли, — говорит он, как будто иначе и не должно было быть. — Их забрали в карантин в Рикерсе. Насколько я знаю, они и сейчас там.

И в одну секунду его слова, как удар кулака в грудь, выбивают из меня весь смех. Джулиан — один из них, зомби, враг. Такие, как он, забрали у меня Алекса.

Меня вдруг начинает подташнивать. Я только что смеялась вместе с ним, между нами возникло что-то… Джулиан смотрит на меня, как будто мы друзья, как будто мы одинаковые.

Меня сейчас вырвет.

— Ладно, — говорит Джулиан, — теперь ты.

— Нет у меня никаких историй, — говорю я, получается хрипло и резко.

— У всех есть… — начинает Джулиан.

Но я не даю ему закончить.

— У меня нет.

Я спрыгиваю с койки. У меня мурашки бегают по всему телу, и я, чтобы как-то от них избавиться, снова начинаю ходить туда-сюда по камере.

И все, больше мы ни говорим друг другу ни слова. Джулиан, кажется, хочет заговорить, так что я вынуждена снова лечь, закрыть глаза и притвориться, что сплю. Но я не сплю.

В голове у меня все крутится и крутится одна мысль: «Отсюда должен быть какой-то выход, должен быть выход».

Сон приходит только после того, как в камере выключают свет. Настоящий сон похож на погружение в густой туман. Но длится он совсем недолго. Очень скоро я просыпаюсь и сажусь на койке. Сердце у меня колотится как бешеное.

Джулиан кричит во сне, бормочет что-то бессвязное. Я различаю только одно слово — «нет».

Я выжидаю некоторое время. Вдруг он сам проснется? Джулиан брыкается и размахивает кулаками, под ним скрипит металлический каркас койки.

— Эй, — окликаю я Джулиана, но он продолжает что- то бормотать, так что я повторяю: — Эй, Джулиан.

Никакой реакции. Я нащупываю в темноте его руку. Грудь у него взмокла от пота. Я нащупываю плечо и тихонько трясу.

— Проснись, Джулиан.

Наконец он просыпается и в ужасе откатывается от меня на край койки. Потом садится. Я слышу, как шуршит матрас, и с трудом различаю черный силуэт Джулиана. Он, сгорбившись, сидит на койке. Какое-то время мы молчим. Джулиан тяжело и прерывисто дышит. Я снова ложусь и жду, когда его дыхание придет в норму.

— Опять кошмары? — спрашиваю я.

— Да, — помолчав немного, говорит Джулиан.

Я не знаю, что делать. Хорошо бы поспать, но я уже проснулась, а темнота, действует угнетающе.

— Хочешь, расскажи, — предлагаю я.

После долгой минуты молчания Джулиан начинает рассказывать, он говорит быстро, его как будто прорвало.

— Я был в лаборатории, а снаружи такой большой забор. Только он был… не знаю, как сказать, но это был не настоящий забор. Он был из человеческих тел. Из трупов. А воздух над ним черный от мух.

Джулиан снова замолкает.

— Рассказывай дальше, — шепотом говорю я.

Джулиан тяжело сглатывает.

— Когда приходит время моей процедуры, меня привязывают к столу и просят открыть рот. Двое ученых силой открывают мне рот, а мой отец… Отец тоже был там. Он взял в руки такой большой жбан с цементом, и я понял, что он собирается влить его мне в горло. Я закричал и начал от него отбиваться, а он все повторял, что это совсем не больно, что так для меня лучше. А потом цемент начал заполнять мне рот, и я стал задыхаться…

Джулиан умолкает. У меня сжимается сердце. На секунду мне хочется обнять его и прижать к себе. Но это было бы дико и неправильно на тысячу процентов. Джулиан снова ложится, должно быть, после того, как он пересказал мне свой кошмар, ему стало легче.

— Мне тоже снятся кошмары, — говорю я и тут же исправляю свою ошибку: — Раньше снились.

Даже в темноте я могу уверенно сказать, что Джулиан смотрит в мою сторону.

— Хочешь, расскажи, — повторяет Джулиан мои слова.

Я вспоминаю о кошмарах с моей мамой. В этих снах я смотрела, как она идет к краю утеса над океаном, и ничего не могла сделать. Я никогда никому не рассказывала об этих кошмарах. Даже Алексу. Кошмары прекратились после того, как я узнала, что мама все эти годы была жива, она сидела в «Крипте». Теперь в моих кошмарах пожары, Алекс и колючки, которые превращаются в цепи и тащат меня под землю.

— Раньше мне снились кошмары о моей маме, — говорю я, на слове «мама» у меня перехватывает дыхание, но я надеюсь, что Джулиан этого не заметил, — Она умерла, когда мне было шесть лет.

Это очень похоже на правду, ведь я так ее и не увидела.

Слышится шорох со стороны койки Джулиана, а когда он начинает говорить, я чувствую, что он повернулся в мою сторону.

— Расскажи мне о ней, — тихо просит он.

Я, не мигая, смотрю в темноту, она словно водоворот черных узоров.

— Мама любила экспериментировать на кухне, — медленно подбирая слова, начинаю я.

Нельзя рассказывать Джулиану слишком много. Если сболтну что-то лишнее, это может вызвать у него подозрения. Но разговор в темноте приносит облегчение, и я продолжаю рассказывать.

— Помню, как-то она испекла оладьи со стручковым перцем. Неплохо получилось.

Джулиан сидит тихо, дыхание у него становится ровным.

— Еще она со мной играла, — говорю я.

— Играла? — переспрашивает Джулиан, и я слышу в его голосе изумление.

— Ага. И в настоящие игры тоже, не только в те, что предписаны в руководстве «Ббс». Она выдумала, будто у нее…

Мне кажется, что я зашла слишком далеко, и прикусываю язык.

— Что она выдумала?

Внутри меня нарастает давление, все возвращается — моя настоящая жизнь, моя прошлая жизнь. Наш бедный дом, шум волн и запахи бухты; почерневшие стены «Крипты» и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь изумрудно-зеленую листву в Дикой местности; все мои «я», похороненные так глубоко, чтобы никто не мог их найти… Я вдруг чувствую, что должна продолжать рассказывать, иначе просто взорвусь изнутри.

— У нее был ключ, и она придумала, будто он открывает двери в другие миры. Это был самый обыкновенный ключ, не знаю, где мама его взяла, может, на какой-нибудь гаражной распродаже, но она держала его в красной коробочке и доставала только по особым случаям. А когда доставала, мы притворялись, будто путешествуем по всем этим мирам. В одном звери держали людей как домашних животных; в другом мы могли кататься на хвостах комет. Еще был подводный мир и мир, где люди спали весь день, а по ночам танцевали. Моя сестра тоже с нами играла.

— А как ее звали?

— Грейс.

У меня сжимается горло. Я начинаю объединять свои разные «я», места, жизни. Мама исчезла еще до рождения Грейс, да и Грейс была моей кузиной. Но странное дело, я легко могу это представить: мама берет на руки Грейс и кружит ее в воздухе, а из хриплого репродуктора несется музыка духового оркестра; мы втроем скачем галопом по деревянному полу в длинном коридоре и изображаем, будто схватили за хвост комету. Я вот-вот расплачусь и усилием воли заставляю себя глотать слезы.

Джулиан молчит минуту, а потом говорит:

— Я тоже воображал всякое.

— Да?

Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы он не мог услышать, что у меня дрожит голос.

— Да. В основном в больнице и в лабораториях, — Еще одна пауза, — Я воображал, будто я дома. Придумывал разным звукам новое значение, понимаешь? Например, бип-бип-бип кардиомонитора — это кофеварка. А когда слышал шаги, то воображал, будто это мои родители, хотя их никогда там не было. А запах… Ну, ты знаешь, как в больницах всегда пахнет? Отбеливателем и совсем чуть-чуть цветами. Так я воображал, что это потому, что моя мама стирает.

Спазмы в горле прекратились, и дышать становится легче. Я благодарна Джулиану за то, что он не стал говорить о том, что поведение моей мамы нестандартное, не стал ничего подозревать и расспрашивать ни о чем тоже не стал.

— На похоронах тоже так пахнет, — говорю я. — Как будто отбеливателем. И цветами.

— Не люблю этот запах, — тихо говорит Джулиан.

Если бы его не так хорошо выучили и будь он не так осторожен, Джулиан бы сказал «ненавижу». Но он не может произнести это слово, в нем есть сильные эмоции, а сильные эмоции слишком близко к любви, а любовь — это амор делириа нервоза. Самая смертоносная из всех смертоносных болезней. Она причина игр, секретных «я», спазмов в горле.

— Я тоже воображал, будто я — путешественник, — говорит Джулиан, — Представлял, как это путешествовать… по другим местам.

Я вспоминаю, как увидела его в зале после собрания АБД. Как он сидел там, в темноте, и смотрел все эти потрясающе красивые слайды.

— По каким? — спрашиваю я, и сердце у меня набирает обороты.

Джулиан колеблется и наконец говорит:

— Ну, просто но стране. По другим городам.

Что-то мне подсказывает, что он снова не хочет говорить правду. Может, на самом деле он имеет в виду Дикую местность, другие места без границ, где все еще существует любовь и где, как считается, уже уничтожили всех людей.

Наверное, Джулиан почувствовал, что я ему не верю, и поэтому торопится объяснить:

— Просто фантазировал в детстве. Так же как по ночам в лабораториях, когда проходил все эти тесты и процедуры. Чтобы не было страшно.

В тишине я остро чувствую землю у нас над головой, она лежит слой за слоем, тяжелая и плотная. Такое ощущение, что нас здесь похоронили навечно. Я встряхиваюсь.

— А сейчас тебе страшно?

Джулиан думает не дольше секунды.

— Мне было бы намного страшнее, если бы я был один, — говорит он.

— Мне тоже.

И снова меня охватывает сочувствие к Джулиану.

— Протяни мне руку.

Сама не знаю, почему это сказала… Может, потому, что я его не вижу. В темноте мне с ним гораздо легче общаться.

— Зачем?

— Просто протяни.

Я слышу, как он зашевелился, он уже протягивает ко мне руку, я нахожу ее в воздухе между нашими койками.

Ладонь у него большая, прохладная и сухая. Мы касаемся друг друга, и Джулиан чуть вздрагивает.

— Ты думаешь, нам ничего не грозит? — хриплым голосом спрашивает он.

Не знаю, спрашивает Джулиан об амор делириа нервоза или о том, что нас держат в камере, но, когда наши пальцы сплетаются, он не убирает ладонь. Он только немного мешкает, чтобы понять, как это делается. Я точно могу сказать, что он никогда никого не держал вот так за руку.

— С нами все будет хорошо, — говорю я и сама не знаю, верю я этому или нет.

Джулиан тихонько сжимает мои пальцы. Это удивительно, хотя я догадываюсь, что есть вещи, которые ты делаешь естественно, даже если никогда не делал прежде. Мы держимся за руки в темноте, и через некоторое время я слышу, как дыхание Джулиана становится ровным и глубоким. Я закрываю глаза и представляю, как океанские волны медленно накатывают на берег. Вскоре я тоже засыпаю. Мне снится, что я катаюсь на карусели с Грейс, деревянные лошадки постепенно одна за другой спрыгивают со своих мест и галопом скачут в небо. А мы смотрим на них и смеемся.

Тогда

Три дня погода не меняется. Лес полон треска и щелканья — это деревья и река сбрасывают лед. Мы бродим по лесу в поисках ягод и нор зверей, а нам на головы капают похожие на крупные сверкающие бриллианты капли. У всех радостное возбужденное настроение, мы свободны, и кажется, что пришла настоящая весна. Хотя все понимают, что это всего лишь короткая передышка. Одна только Рейвэн не разделяет общего веселья.

Теперь мы вынуждены постоянно искать себе пропитание. На третье утро Рейвэн берет меня с собой проверять капканы. Каждый раз, когда мы находим пустой капкан, она тихо чертыхается себе под нос. Большинство зверей попрятались по норам.

Мы еще не видим последний капкан, а уже слышим, что в него кто-то попал, какой-то зверек скребет лапами по сухим и ломким от холода листьям и верещит от паники. Рейвэн убыстряет шаг. Это крупный заяц, его задняя лапа попала в металлические челюсти капкана, а шерсть вся в темных кровавых пятнах. Заяц в панике делает рывок вперед, но падает на бок и тяжело дышит.

Рейвэн садится на корточки и достает из рюкзака нож с длинной рукояткой. Лезвие ножа острое, но в пятнах ржавчины, а я представляю, что это старая кровь. Если мы оставим зайца здесь, я уверена, он будет дергаться, изворачиваться и рваться из капкана, пока не истечет кровью, или, скорее всего, перестанет бороться и умрет от голода. Рейвэн сделает ему большое одолжение, если убьет быстро. И все равно я не могу на это смотреть. Я еще ни разу не ходила проверять капканы. На такое у меня духу не хватит.

Рейвэн колеблется. А потом вдруг сует нож мне в руку.

— Вот, — говорит она, — ты сделаешь это.

Это не брезгливость, у Рейвэн крепкий желудок, она привыкла охотиться. Это очередная проверка.

Нож на удивление тяжелый. Я смотрю, как заяц бьется в капкане.

— Я… я не могу. Я никогда никого не убивала.

Взгляд Рейвэн становится жестким.

— Что ж, пришла пора учиться.

Она прижимает зайца к земле, одной рукой держит голову, второй — живот. Заяц, наверное, думает, что Рейвэн хочет ему помочь, и замирает. Но я все равно вижу, как он учащенно дышит и трясется от ужаса.

— Не заставляй меня.

Мне стыдно за то, что я вынуждена просить Рейвэн об этом, и одновременно я злюсь на нее — за то, что она вынуждает меня это делать.

Рейвэн встает на ноги.

— Ты все еще не понимаешь, да, Лина? — говорит она, — Это не игра. Это здесь не кончается, Лина, и, когда мы пойдем на юг, — тоже, и вообще никогда. То, что произошло в хоумстиде… — Она умолкает на секунду и трясет головой, — У нас нет дома. И не будет, пока все не изменится. За нами всегда будут охотиться. Наши хоумстиды будут бомбить и сжигать. Границы городов будут расширяться, и уже не останется никакой Дикой местности, некому будет бороться и не за что. Ты это понимаешь?

Я молчу. Тепло поднимается от шеи к затылку, у меня начинают путаться мысли.

— Я не всегда буду рядом, чтобы помочь тебе, — говорит Рейвэн и опускается на землю на одно колено.

На этот раз она раздвигает пальцами мех на заячьей шее — так, что становится видна розовая кожа и пульсирующая артерия.

— Вот, — говорит она. — Сделай это.

Меня, как молния, поражает мысль: этот заяц в руках Рейвэн совсем как мы. Он в ловушке, у него больше нет дома, он отчаянно борется за жизнь, за кусочек свободного пространства. У меня вдруг темнеет в глазах от злости на Рейвэн. Я ненавижу Рейвэн за ее нравоучения, за ее упрямство, за то, что она думает, что человеку можно помочь, если загнать его в тупик и бить до тех пор, пока он не начнет бить в ответ.

— Я не думаю, что это игра, — говорю я, но не могу скрыть злость.

— Что?

— Ты думаешь, что одна все понимаешь? — Я сжимаю кулаки, в одном — нож, — Думаешь, ты одна знаешь, что такое потеря или гнев? Думаешь, ты одна знаешь, что такое бежать?

Я вспоминаю Алекса и за это тоже ненавижу Рейвэн, ненавижу за то, что она напомнила мне о прошлом. Горе и злость нарастают во мне, как огромная черная волна.

— Я не думаю, что одна знаю, что это такое, — говорит Рейвэн. — Каждый из нас что-то потерял. Это закон, согласна? Даже в Зомбиленде. Возможно, они потеряли больше, чем мы.

Рейвэн поднимает на меня глаза, а я почему-то никак не могу унять дрожь.

— И сейчас ты можешь усвоить еще один урок, — тихо, но настойчиво продолжает Рейвэн, — Если хочешь что-то получить, сделать своим, ты всегда забираешь это у кого-то еще. И это тоже закон. Кто-то должен умереть, чтобы другие остались жить.

Я перестаю дышать. В этот момент земля перестает вращаться, все замирает, остаются только глаза Рейвэн.

— Ведь тебе известно об этом, так, Лина?

Она ни разу не повысила голос, но я физически чувствую каждое ее слово. У меня стучит в голове, дикая боль разрывает грудь.

«Не говори этого, не говори, не говори» — это все, что я могу думать.

Я падаю в черные туннели ее глаз, назад в тот ужасный рассвет на границе, когда солнечный свет медленно просачивался в бухту из-за горизонта.

— Разве ты в одиночку пыталась перейти границу? До нас доходили слухи. С тобой был кто-то…

А потом Рейвэн — как будто только сейчас вспомнила, хотя теперь я понимаю, что она знала, знала всегда, — спрашивает:

— Его, кажется, звали Алекс?

Меня накрывает волна ненависти. Даже не успев осознать, что происходит, я отрываюсь от земли и лечу на Рейвэн. У меня в руке нож, я собираюсь перерезать ей горло, вспороть живот и оставить здесь, чтобы ее разорвали на куски дикие звери.

В ту секунду, когда я приземляюсь на Рейвэн, она бьет меня кулаком под ребра и одновременно хватает левой рукой за правое запястье. Она сильно тянет мою руку вниз, прямо к шее зайца, как раз в то место, где артерия. Я вскрикиваю, у меня в руке нож, а Рейвэн крепко сжимает мой кулак, чтобы я не смогла его выбросить. Заяц дергается один раз под моей рукой и замирает. На секунду мне кажется, что я чувствую кончиками пальцев удары его сердца. Я чувствую его тепло. Из-под острия ножа начинает сочиться кровь.

Рейвэн так близко, что я чувствую запах у нее изо рта и запах пота от ее одежды. Я пытаюсь вырваться, но она не ослабляет хватку.

— Не злись на меня, — говорит Рейвэн. — Мы делаем это вместе.

И, сделав ударение на последнем слове, она опускает мою руку с ножом еще ниже. Лезвие входит в горло зайца еще на полдюйма, вокруг него пузырится кровь.

— Пошла ты…

И я вдруг начинаю плакать. Я плачу впервые с тех пор, как оказалась в Дикой местности, впервые после смерти Алекса. Мне нечем: дышать, я с трудом выдавливаю из себя эти два слова. Гнев постепенно сходит на нет, остается только безумная жалость к этому глупому, бессловесному, доверчивому зверьку, который бежал слишком быстро и не смотрел куда и который даже после того, как его лапа угодила в капкан, верил, что сможет убежать. Глупый, глупый, глупый.

— Мне жаль, Лина. Но это — жизнь.

И ей действительно жаль. Взгляд Рейвэн смягчился, теперь я вижу, как она устала. Годами за один день на свободе она вынуждена убивать, резать, душить живые существа.

Наконец Рейвэн отпускает меня и после этого ловко высвобождает мертвого зайца из капкана. Потом она вытаскивает нож из его горла, быстро вытирает лезвие о землю и затыкает его за пояс. Лапки зайца Рейвэн продевает в металлическое кольцо в своем рюкзаке, и, когда встает, тушка зайца болтается у нее за спиной, как маятник. Все это время она не сводит с меня глаз.

— А теперь у нас есть еще один день, — С этими словами Рейвэн поворачивается ко мне спиной и уходит в сторону стоянки.

Как-то я читала о грибках, живущих внутри деревьев. Эти грибки начинают внедряться в системы, которые несут воду от корней к ветвям дерева и постепенно выводят их из строя. Вскоре эти грибки, и только они, переносят воду, химикалии и все необходимое для выживания дерева. И одновременно они разрушают дерево изнутри, с каждой минутой превращают его в труху.

Ненависть — это такой же грибок. Она питает тебя и одновременно разрушает.

Это мощная и очень жесткая блокирующая система. Она замещает все и вся.

Ненависть — высокая башня. В Дикой местности я начала возводить эту башню.

Сейчас

Меня будит выкрик, похожий на лай:

— Поднос!

Я сажусь, Джулиан уже возле двери. Он стоит на карачках, как я вчера, и пытается разглядеть нашего тюремщика.

Еще одна отрывистая команда:

— Ведро!

У меня улучшается настроение, но одновременно становится жаль Джулиана, когда он берет из угла камеры цинковое ведро, от которого в воздухе распространяется резкий запах мочи. Вчера мы воспользовались им по очереди. Джулиан заставил меня встать спиной, заткнуть уши и одновременно жужжать. Когда наступила моя очередь, я просто попросила его отвернуться, но он все равно заткнул уши и пел. У него нет ни голоса, ни слуха, но пел он громко и с энтузиазмом, как будто не знает о своих «способностях» или его не волнует их полное отсутствие. Это была песенка из какой-то детской игры.

В камеру прибывает новый поднос и чистое ведро, после этого маленькая дверца закрывается, и шаги в коридоре стихают. Джулиан встает на ноги.

— Что-нибудь видел? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответ — «нет».

Голос у меня какой-то сиплый, и чувствую я себя неловко. Ночью я была слишком откровенной. Мы оба были откровенны.

А Джулиан снова испытывает дискомфорт, когда смотрит на меня.

Мы молча едим то, что нам принесли. На этот раз это небольшая миска с орехами и толстый ломоть хлеба. При ярком электрическом свете как-то странно сидеть на полу так близко друг к другу, поэтому я ем и меряю камеру шагами одновременно. Тишина ощущается просто физически. В камере появилось напряжение, которого раньше не было. Я виню в этом Джулиана. Он разговорил меня, а ему не следовало этого делать. Но с другой стороны, я сама протянула к нему руку. Сейчас даже представить такое невозможно.

— Так и будешь ходить весь день? — сквозь зубы спрашивает Джулиан.

Я уверена, что он тоже чувствует напряжение.

— Не нравится — не смотри, — огрызаюсь я в ответ.

Еще несколько минут в молчании. Потом Джулиан подает голос:

— Отец вытащит меня отсюда. Он скоро им заплатит.

И снова внутри меня набирает силу ненависть к Джулиану. Он должен знать, что в мире нет никого, кто заплатит за меня выкуп. Он должен понимать, что наши похитители, кто бы они ни были, знают об этом, и меня либо убьют, либо оставят здесь подыхать.

Но я не говорю ему ни слова. Я возвожу отвесные, гладкие стены своей башни. Я внутри, между нами камень.

Часы, как диски из серого камня, ложатся один на другой. От них пахнет, как изо рта бродяги. Они двигаются медленно, со скрипом, пока не начинает казаться, что они остановились навсегда. Они просто увеличивают свою массу и давят, давят без конца.

А потом без всякого предупреждения свет отключается, и мы снова погружаемся в темноту. Мне становится так легко, даже весело. В темноте я начинаю успокаиваться. При свете мы с Джулианом раздражали друг друга, злились, не знали, куда себя девать. А сейчас я слышу, как он устраивается на матрасе, я знаю, что нас разделяет всего несколько футов, и мне хорошо оттого, что Джулиан рядом.

Даже наше молчание теперь ощущается по-другому, оно успокаивает и примиряет.

Спустя какое-то время Джулиан спрашивает:

— Ты спишь?

— Нет пока.

Я слышу, как он переворачивается на бок, лицом ко мне.

— Хочешь, расскажу еще одну историю?

Я киваю, и, хотя Джулиан меня не видит, мое молчание воспринимает как согласие.

— Однажды случился по-настоящему страшный ураган, — Джулиан молчит немного и говорит: — Вообще-то это выдуманная история.

— Я поняла.

Я закрываю глаза и представляю себя в Дикой местности. Дым костра режет глаза, сквозь туман до меня долетает голос Рейвэн.

— Жила одна девочка, звали ее Дороти. Она спала в своем доме, ураган поднял его над землей и понес по небу. Когда Дороти проснулась, она обнаружила, что оказалась в удивительной стране, где жили маленькие человечки, а ее дом приземлился на злую волшебницу. В общем, раздавил ее. И все маленькие человечки, манчкины[17], были очень благодарны Дороти и подарили ей за это пару волшебных туфелек.

Джулиан замолкает.

— Ну? — спрашиваю я, — А что было дальше?

— Не знаю, — отвечает Джулиан.

— Как это ты не знаешь? — удивляюсь я.

Я слышу, как он ворочается на своей койке.

— Это все, дальше я не читал, — говорит он.

Для меня это звучит как сигнал тревоги.

— Так это ты не сам выдумал?

Джулиан колеблется секунду и признается:

— Нет.

— Никогда раньше не слышала эту историю, — говорю я и стараюсь при этом, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, — И в учебниках ее, кажется, не было. Я бы запомнила, если бы она была в программе.

Читать и распространять разрешают не так много книг, максимум две-три в год, а иногда вообще ни одной. Если я не слышала эту историю, есть вероятность, что это потому, что она запрещенная.

Джулиан кашляет.

— Ее и не было, ну, в школьной программе. — Он молчит немного и говорит: — Она запрещенная.

У меня по телу начинают бегать мурашки.

— Где ты нашел запрещенную книжку?

— У моего отца много важных друзей в АБД. Члены правительства, священники, ученые. Поэтому у него есть доступ к… к конфиденциальной информации и к разным документам из прошлых времен. Из времен болезни.

Я лежу тихо и слышу, как Джулиан тяжело сглатывает, прежде чем продолжить.

— Когда я был маленький, у моего отца был кабинет… Вообще-то у него их было два. В одном кабинете он делал почти всю работу для АБД. Мы с братом часто сидели там и до самой ночи помогали отцу складывать буклеты. Забавно, для меня до сих пор полночь пахнет газетой.

Меня настораживает упоминание о брате. Раньше я никогда не слышала, что у Джулиана есть брат, не видела его фотографий в агитационных материалах АБД или в местной газете «Слово». Но я не хочу перебивать Джулиана.

— А второй кабинет всегда был заперт. Туда никому не разрешалось заходить, и отец прятал ключ. Вот только однажды… — Джулиан опять ворочается, — Однажды я увидел, где он прячет ключ. Было поздно. Я уже должен был спать. Я захотел попить и вышел из комнаты, чтобы набрать воды, и увидел с лестницы отца. Он подошел к шкафу в гостиной. Там на самой верхней полке стояла фарфоровая статуэтка петуха. Я видел, как отец снял голову петуха, как колпачок, и положил внутрь ключ.

На следующий день я притворился, будто заболел, и мне разрешили не ходить в школу. После того как отец и мама ушли на работу, а брат побежал к школьному автобусу, я прокрался вниз, взял ключ и открыл второй кабинет отца, — Джулиан тихо усмехается, — Кажется, никогда в жизни я не был так напуган. У меня так тряслись руки, что я раза три уронил ключ, все никак не мог вставить в замочную скважину. Я понятия не имел, что там внутри. Не знаю, что ожидал там увидеть. Может, мертвецов или запертых на ключ заразных.

Я, как всегда, напрягаюсь, когда слышу это слово, но потом решаю расслабиться и слушать дальше.

Джулиан снова смеется.

— Я жутко разозлился, когда увидел там все эти книги. Я-то надеялся на большее. А потом я понял, что это не обычные книги. Они были совсем не похожи на те, что я видел в школе или которые читали в церкви. Тогда-то я и понял, что они запрещенные.

Против моей воли оживают давно похороненные воспоминания. Я первый раз вхожу в трейлер Алекса. Пламя свечи освещает дюжины и дюжины странных, незнакомых названий, истертые от времени корешки книг. Я открываю для себя поэзию. В одобренных правительством местах книги служат для того, чтобы приносить пользу. Но запрещенные книги не такие простые. Некоторые похожи на паутину, и ты на ощупь идешь по нитям сюжета в удивительные, полные тайн места. А некоторые, как воздушные шары, сами взлетают к небу, до них не дотянуться, но можно наблюдать за их прекрасным полетом.

Но есть другие, самые лучшие, они как двери.

— После того случая я каждый раз, когда оставался один дома, пробирался в этот кабинет. Я знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. А еще там была музыка, совсем не такая, как из Библиотеки одобренных фильмов и музыки. Ты даже представить себе такое не можешь, Лина. В тех песнях было полно дурных слов, все о делирии… Но не все они плохие и не все о безнадежности существования. Ведь считается, что в те времена все были несчастны. Считается, что все люди были больны. Но некоторые песни… — Джулиан замолкает, а потом тихо поет: — «Все, что тебе нужно, — это любовь…»

Так странно слышать это слово, я даже гусиной кожей покрываюсь. Джулиан молчит какое-то время, а когда продолжает рассказ, говорит еще тише.

— Можешь в такое поверить? «Все, что тебе нужно…»

Джулиан умолкает, как будто вдруг сознает, как близко мы лежим, и отодвигается подальше от меня. В темноте я его практически не вижу.

— Но отец меня в итоге все равно поймал. Я как раз начал читать ту историю, которую тебе рассказывал. Она называлась «Волшебник из страны Оз». Я никогда в жизни не видел, чтобы отец был таким злым. Понимаешь, благодаря процедуре он почти все время был очень спокойным. Но в тот день он потащил меня в гостиную и бил, пока я не потерял сознание.

Джулиан рассказывает об этом просто, без эмоций, а у меня внутри все сжимается от ненависти к его отцу, ко всем подобным его отцу. Они проповедуют единство и святость, а сами избивают детей до потери сознания.

— Отец сказал, что это для того, чтобы я понял, что могут сделать со мной запрещенные книги, — говорит Джулиан, а потом задумчиво так продолжает: — На следующий день у меня случился первый припадок.

— Мне жаль, — шепотом говорю я.

— Я его ни в чем не виню, — торопится сообщить мне Джулиан. — Доктора сказали, что, возможно, тот припадок спас мне жизнь. Благодаря этому припадку они обнаружили у меня в мозгу опухоль. И потом, отец просто пытался мне помочь. Хотел уберечь от болезни, понимаешь?

В эту секунду у меня сердце разрывается от жалости к Джулиану, и я, чтобы она не унесла меня, как отлив океана, думаю о гладких стенах моей башни ненависти. Я представляю, как поднимаюсь по лестнице на самый верх и целюсь в отца Джулиана, а потом смотрю, как он сгорает заживо.

С минуту помолчав, Джулиан спрашивает:

— Ты считаешь, что я плохой человек?

— Нет, — с трудом выдавливаю я через окаменевшее горло.

Несколько минут мы дышим в унисон. Интересно, замечает это Джулиан или нет?

— Я так и не понял, почему запретили ту книжку, — говорит он спустя какое-то время, — Наверное, за то, что там было после злой волшебницы и волшебных туфелек.

С тех пор я все время об этом думаю. Забавно, как иногда застревают в голове такие мелочи.

— А ты помнишь еще какие-нибудь истории из тех книжек?

— Нет. И песен тоже не помню. Только одну строчку, — говорит Джулиан и снова напевает: — «Все, что тебе нужно, — это…»

Дальше мы лежим молча, и я начинаю уплывать из реальности. Через лес бежит извивающаяся серебряная лента реки, я иду по этой ленте, а на мне чудесные туфельки, они сверкают на солнце, словно все усыпаны золотыми монетками…

Я прохожу под деревом, в моих волосах запутываются листья. Я поднимаю руку и ощущаю тепло чьих-то пальцев…

Я резко возвращаюсь в реальность. Рука Джулиана нависает в одном дюйме над моей головой. Он передвинулся на самый край койки, я даже могу чувствовать тепло его тела.

— Что ты делаешь?

У меня учащается пульс, я чувствую, как у меня над правым ухом подрагивает его рука.

— Извини, — шепотом говорит Джулиан, но руку не убирает, — Я…

Я не вижу его лица, только удлиненный и неподвижный, словно вырезанный из черного дерева, силуэт.

— У тебя красивые волосы, — наконец говорит Джулиан.

У меня сжимается грудь, в камере, кажется, становится жарче.

— Можно я? — спрашивает Джулиан так тихо, что мне его едва слышно.

Я киваю, потому что у меня перехватило горло и я не могу говорить.

Джулиан очень медленно и осторожно опускает ладонь на последний дюйм, и, когда он это делает, я слышу выдох, это выдох освобождения от чего-то. Мое тело цепенеет, оно раскаляется добела и беззвучно взрывается изнутри. А потом Джулиан проводит пальцами по моим волосам, и я расслабляюсь, невидимые тиски больше не сжимают мою грудь, я могу дышать, я жива, и все прекрасно, все будет хорошо. Джулиан продолжает гладить меня по волосам, он приподнимает пряди, наматывает их на пальцы, потом отпускает, и они снова падают на подушку. На этот раз, когда я закрываю глаза, то вижу сверкающую серебряную реку и вхожу прямо в нее. Я позволяю реке унести меня по течению.

Утром мой первый цвет — синий. Я смотрю в глаза Джулиана. Он быстро отворачивается, но недостаточно быстро. Он наблюдал за мной, пока я спала. Он меня смутил, я злюсь и в то же время польщена. Интересно, я разговаривала во сне? Иногда я зову во сне Алекса, и, уверена, сегодня он был в моих снах. Не помню, что мне снилось, но проснулась я с «ощущением Алекса» — с пустотой в груди.

— Ты давно проснулся? — спрашиваю я.

При свете мы снова чувствуем себя неловко и напряженно. Я почти готова поверить, что все, произошедшее ночью, — сон. Джулиан гладил мои волосы. Он прикасался ко мне. Я позволила ему прикасаться к себе.

Мне нравилось, когда он ко мне прикасался.

— Недавно, — говорит Джулиан. — Не мог заснуть.

— Кошмары?

В камере не хватает воздуха, каждое слово дается мне с трудом.

— Нет.

Я жду, что Джулиан скажет что-то еще, но между нами надолго повисает тишина.

Я сажусь. В камере жарко и воздух спертый. Меня подташнивает. Я пытаюсь придумать, что бы такое сказать, чтобы снять напряжение.

Первым заговаривает Джулиан.

— Ты думаешь, они собираются нас убить?

И напряжение лопается, как мыльный пузырь. Сегодня мы на одной стороне.

— Нет, — отвечаю я с убежденностью, которой на самом деле не чувствую.

С каждым днем в камере у меня возникает все больше вопросов. Если они, стервятники, планировали получить выкуп за Джулиана, они уже должны были его получить. Этот Томас Файнмэн, его отполированные металлические запонки, его жесткая, сверкающая улыбка… Я представляю, как он избивал своего девятилетнего сына, пока тот не потерял сознание.

Он может принять решение не платить выкуп. Эта мысль, как маленький игольчатый кристалл, крутится у меня в мозгу, а я пытаюсь не обращать на нее внимания.

Мысли о Томасе Файнмэне заставляют меня вспомнить кое о чем.

— А сколько твоему брату сейчас? — спрашиваю я.

— Что?

Джулиан сидит на койке ко мне спиной. Он точно услышал мой вопрос, но я все равно его повторяю. Спина Джулиана едва заметно вздрагивает и превращается в камень.

— Он умер, — отрывисто и зло говорит он.

— Как… как он умер? — тихо переспрашиваю я.

— Несчастный случай, — сквозь зубы отвечает Джулиан, и снова я чувствую злость в его голосе.

Я отлично понимаю, что Джулиан не хочет говорить на эту тему, но просто не могу это так оставить.

— Что за случай?

— Это было давно, — говорит Джулиан, а потом вдруг резко оборачивается лицом ко мне. — И вообще, какое тебе дело? Что ты все выпытываешь? Я ни черта о тебе не знаю, но я же не сую нос в твою жизнь.

Такой реакции я не ожидала и уже готова поставить его на место, но вовремя сдерживаюсь. Хватит с меня ошибок. Я решаю спрятаться за невозмутимым спокойствием Лины Джонс, за спокойствием зомби, спокойствием исцеленной.

— Просто мне интересно, — не повышая голоса, отвечаю я. — Можешь ничего не рассказывать.

На секунду мне кажется, что я вижу в глазах Джулиана искру паники, она вспыхивает, как сигнал тревоги. Но потом его лицо становится жестким и решительным, как у отца. Он один раз коротко кивает, встает и начинает ходить по камере. Я испытываю наслаждение, наблюдая за тем, как он разволновался. Вначале он был таким спокойным. Приятно видеть, как он по чуть-чуть лишается хладнокровия. Защита и уверенность, которые предлагает своим членам АБД, здесь, под землей, ничего не стоят.

И вот в одну минуту мы снова по разные стороны баррикады. Мне комфортно в этой каменной утренней тишине. Так и должно быть. Это правильно.

Я не должна была позволять ему прикасаться к себе. Даже приближаться не должна была позволять.

Мысленно я все время приношу извинения: «Простите меня, простите, простите».

Но я не уверена, перед кем извиняюсь, перед Рейвэн, перед Тэком или перед ними обоими.

Воду так и не принесли. И еду тоже. А потом, ближе к середине дня, в воздухе происходят какие-то перемены, это уже не эхо от звука падающих капель воды и не холодные подземные сквозняки.

Впервые за несколько часов Джулиан смотрит в мою сторону.

— Ты слышишь?.. — хочет спросить он, но я подношу палец к губам.

Голоса в коридоре, звук тяжелых шагов. Это не один тюремщик, к камере приближаются несколько человек. Сердце начинает учащенно биться в груди, я инстинктивно оглядываюсь по сторонам в поисках оружия. Кроме ведра, здесь нечем обороняться. Я уже пыталась открутить ножки от койки, но безрезультатно. Мой рюкзак лежит в дальнем углу камеры, и как раз в момент, когда я решаю нырнуть за ним (что-то лучше, чем ничего), в замке со скрипом поворачивается ключ и дверь распахивается настежь. В камеру входят два стервятника. Оба вооружены.

— Ты. — Первый стервятник, мужчина среднего возраста с нереально белой кожей, тычет в сторону Джулиана прикладом, — На выход.

— Куда мы идем? — спрашивает Джулиан, хотя должен бы знать, что ему не ответят.

Он стоит, вытянув руки по швам. Голос его звучит ровно.

— Задавать вопросы будем мы, — говорит бледный мужчина и улыбается, демонстрируя нам желтые зубы и десны в темных пятнах.

На мужчине плотные брюки в армейском стиле и старая солдатская куртка, но он — стервятник, в этом можно даже не сомневаться. На его левой руке я замечаю бледно-голубую татуировку. А когда он делает шаг вперед и обходит Джулиана, как шакал, принюхивающийся к жертве, у меня кровь стынет в жилах. У него на шее метка исцеленного, только очень грубо сделанная, она похожа на три красных шрама. Внутри этих шрамов он вытатуировал черный треугольник. Десятилетия назад процедура была гораздо опаснее, чем сейчас. Мы с детства слышали истории о людях, которые после процедуры не излечились, а сошли с ума, или превратились в «овощ», или стали жестокими, как дикие звери, и навсегда потеряли способность чувствовать что-то или сочувствовать кому-то.

Я стараюсь совладать с паникой, которая разрастается у меня в груди и заставляет сердце подскакивать и спотыкаться. Второй стервятник — это девушка. Ей примерно столько же лет, сколько Рейвэн, она стоит, прислонившись к косяку, и блокирует выход. Она выше меня, но я крепче. Лицо у нее все в пирсинге (по пять проколов в каждой брови и по одному во лбу и в подбородке), а еще я вижу что-то похожее на обручальное кольцо у нее в носу. Мне даже думать не хочется о том, где она могла его взять. Еще у нее низко на бедре висит кобура с пистолетом. Я прикидываю, сколько у нее может уйти на то, чтобы вытащить пистолет из кобуры и наставить его мне в лоб.

Стервятница на секунду встречается со мной взглядом. Должно быть, ей удается прочитать мои мысли, потому что она говорит:

— Даже не думай.

У стервятницы какой-то странный голос, трудно разобрать слова, но когда она открывает рот и зевает, я вижу, в чем тут причина. У нее язык блестит от металла. Гвоздики, кольца, проволока — все это «украшает» ее язык, такое впечатление, что она наглоталась колючей проволоки.

Джулиан колеблется всего одну секунду. Он делает резкое, похожее на судорогу движение вперед, но быстро берет себя в руки. Когда Джулиан выходит из камеры под конвоем стервятницы и альбиноса, он выглядит спокойно, как будто собрался на пикник.

И он не смотрит на меня. А потом дверь закрывается, поворачивается ключ в замке, и я остаюсь одна.

Ожидание, похожее на агонию. Я как будто горю в аду. Я проголодалась, хочу пить и совсем ослабла, но все равно хожу по камере как заведенная и не могу остановиться. Я стараюсь не думать о том, куда они повели Джулиана. Может быть, за него в конце концов внесли выкуп и теперь он на свободе. Но мне не понравилось, как альбинос сказал с улыбкой: «Задавать вопросы будем мы».

В Дикой местности Рейвэн научила меня подмечать каждую мелочь, ориентироваться по мху на стволах деревьев, по высоте травы, по цвету земли. А еще она научила меня обращать внимание на несоответствие в деталях. Трава вдруг стала густой, значит, рядом вода. Внезапно все вокруг стихло — где-то рядом появился крупный хищник. Больше зверей, чем обычно? Будет больше еды.

Появление стервятников было нелогичным, и мне это не нравится.

Чтобы чем-то себя занять, я вытаскиваю все из рюкзака, а потом складываю обратно. Потом снова вытаскиваю и раскладываю на полу, как будто этот жалкий набор вещей может сложиться в иероглиф, который даст мне нужную подсказку. Две плитки гранолы. Тюбик с тушью. Пустая бутылка из-под воды. Руководство «Ббс». Зонтик. Я встаю, делаю круг по камере и снова сажусь.

Мне кажется, что сквозь стены в камеру доносятся приглушенные крики, но я убеждаю себя в том, что это игра воображения.

Я кладу руководство на колени и начинаю листать. Псалмы и молитвы все те же, но слова какие-то незнакомые, я не понимаю их смысла. Это похоже на возвращение в те места, где ты была когда-то очень давно, еще ребенком, и теперь все кажется мелким и незначительным. Я вспоминаю, как мы с Ханой умирали от скуки у нее в комнате, от нечего делать рылись в шкафу и нашли там платье, в котором она ходила в первый класс. Мы тогда так хохотали, а Хана все повторяла: «Не могу поверить, что была такой маленькой».

У меня начинает сосать под ложечкой. Кажется, что эти времена были так невероятно, так невозможно давно. Времена, когда я могла сидеть на ковре в комнате, когда мы могли целыми днями болтать и смеяться над всякой ерундой. Тогда я не понимала, какое это счастье — иметь возможность скучать в компании лучшей подруги.

Где-то в середине руководства мне попадается страница с загнутым уголком. Я останавливаюсь и замечаю, что в одном абзаце подчеркнуты несколько слов. Это кусок из двадцать второй главы «Общественная история».

«Когда ты рассматриваешь возможность общества существовать в неведении, ты должен также рассматривать, как долго оно сможет просуществовать в этом неведении. Глупость становится неизбежностью, и все болезни усугубляются (выбор переходит в свободу, любовь — в счастье), и бежать уже некуда».

Три слова подчеркнуты: «ты», «должен», «бежать».

Я пролистываю несколько глав и нахожу еще одну страницу с загнутым уголком, а на ней обведенные в кружок слова.

Отрывок следующий:

«Оружие для сохранения здоровья общества: покорность, долг, согласие. Правительство разделяет ответственность с гражданами. Правительство разделяет ответственность с тобой».

Кто-то — Рейвэн? Тэк? — обвел три слова в этом абзаце. «Оружие с тобой».

Теперь я проверяю каждую страницу. Как-то они смогли предугадать, что со мной случится нечто подобное. Они знали, что меня могу захватить или захватят. Неудивительно, что Тэк настоял на том, чтобы я взяла с собой руководство. Я радуюсь, как ребенок. Они не забыли обо мне, они меня не бросили. До этой секунды я не сознавала, как мне страшно, ведь, кроме Рейвэн и Тэка, у меня здесь никого нет. За последний год они стали для меня всем — друзьями, родителями, братом с сестрой, наставниками.

Кроме этой в руководстве отмечена еще только одна страница. Рядом с тридцать седьмым псалмом нарисована большая звезда.

Сквозь ветер, бури, шторм и дождь

Пронесу в себе тишину и покой,

Теплый камень, тяжелый и сухой,

Корень, источник, оружие против боли.

Перечитываю псалом несколько раз, и у меня опускаются руки. Я надеялась получить зашифрованное сообщение, но никакого скрытого значения в этом псалме не вижу. Может, Тэк просто хотел сказать, чтобы я сохраняла спокойствие? Или эту звезду нарисовали в руководстве раньше и она не имеет никакого отношения к выделенным словам? Или я вообще все неправильно поняла и все эти подчеркивания — просто совпадение?

Нет. Тэк дал мне эту книгу, потому что знал: она может понадобиться. Тэк и Рейвэн серьезно относятся к деталям. У них ничего случайно не бывает, все делается с определенной целью.

Сквозь ветер, бури, шторм и дождь…

Дождь.

Зонтик. Тэк сунул мне в руки зонтик и настоял на том, чтобы я в безоблачный день взяла его с собой.

Трясущимися руками я кладу зонтик на колени и начинаю уже более внимательно его рассматривать. И почти сразу замечаю (если бы не искала, никогда бы не заметила) тоненькую трещину на рукоятке. Я пытаюсь ногтем вскрыть рукоятку, но она не поддается.

— Черт! — говорю я вслух, и мне становится немного легче. — Черт, черт, черт!

И с каждым проклятием я дергаю и трясу зонтик, но ручка остается целой и невредимой — симпатичная полированная ручка.

— Черт!

Внутри меня лопается какая-то струна — это досада, ожидание, тишина. Я со всей силы бросаю зонтик о стену. Раздается громкий треск. Зонтик приземляется на пол, а из расколовшейся надвое ручки выпадает нож. Я вынимаю нож из кожаных ножен — вырезанная из кости рукоятка и тонкое острое лезвие. Нож Тэка. Однажды я видела, как Тэк легко вспорол им тушу оленя, от горла до хвоста. Лезвие так идеально отполировано, что я вижу в нем свое отражение.

Вдруг из коридора доносится топот тяжелых сапог и еще такой звук, как будто к камере волокут по полу что- то тяжелое. Я все еще стою в «низком старте» и, когда дверь откроется, могу броситься на стервятника и бить, бить его ножом, могу вырезать ему глаз или хотя бы нанести один точный удар… Но прежде чем я успеваю что- то спланировать и набраться решимости, дверь в камеру распахивается и на пороге появляется Джулиан. Он буквально вваливается в камеру, лицо его от побоев превратилось в кровавое месиво, и я узнаю его только по рубашке. И дверь в камеру снова закрывается.

— О боже.

Джулиан выглядит так, будто его истязали дикие животные. Его одежда в пятнах крови, на одну жуткую секунду я возвращаюсь во времени к пограничному заграждению — я смотрю, как пятно крови расползается по рубашке Алекса, и понимаю, что он умрет. А потом картинка меняется — передо мной снова Джулиан, он стоит на карачках, кашляет и харкает кровью на пол.

— Что случилось? — Я быстро прячу нож под матрас и опускаюсь на колени рядом с Джулианом. — Что они с тобой сделали?

Из горла Джулиана вырываются булькающие звуки, а потом он снова заходится в кашле. Страх бьет крыльями у меня в груди и перерастает в панику.

«Он умрет», — думаю я.

Нет. Сейчас все по-другому. Я справлюсь.

— Не надо, ничего не говори.

Джулиан опускается на пол и лежит в позе зародыша. У него подрагивает левое веко. У меня нет уверенности в том, что он слышит меня или понимает мои слова. Я осторожно кладу его голову себе на колени и помогаю перевернуться на спину. Когда я вижу его до неузнаваемости избитое лицо, мне хочется кричать, и я закусываю губу. Правый глаз у Джулиана заплыл, бровь рассечена, из глубокой раны течет струйка крови.

— Вот черт, — говорю я.

Мне уже приходилось видеть серьезные раны, но у меня всегда под рукой были какие-то медикаменты, и я могла оказать человеку элементарную помощь. Здесь у меня нет ничего. Тело Джулиана как-то странно дергается, я боюсь, что это может быть припадок.

— Только не отключайся, — тихо и как можно спокойнее прошу я, на случай если Джулиан в сознании и слышит меня. — Мне надо снять с тебя рубашку. Постарайся лежать тихо. Я тебя перевяжу. Надо остановить кровь.

Я расстегиваю рубашку Джулиана. Ну, хоть на груди ран нет, если не считать синяков, значит, вся кровь на одежде от ран на лице. Стервятники «хорошо» обработали Джулиана, но они, судя по всему, не собирались его покалечить или убить. Джулиан стонет, когда я вынимаю его руки из рукавов рубашки, но у меня все-таки получается ее снять. Потом я прикладываю более или менее чистый кусок ткани к его лбу, и он снова стонет.

— Тихо-тихо, — говорю я.

Сердце громко колотится у меня в груди, я чувствую жар, который исходит от тела Джулиана.

— С тобой все в порядке. Просто дыши, слышишь? Все будет хорошо.

Мы с Джулианом старались экономить воду, и на дне кружки со вчерашнего дня немного осталось. Я смачиваю рубашку Джулиана в этих каплях и промокаю ему лицо. А потом я вспоминаю, что у меня в заднем кармане джинсов все еще лежит упаковка с антисептическими салфетками, которые раздавали на митинге, и впервые испытываю благодарность к одержимым чистотой активистам АБД. Я вскрываю упаковку и морщусь от запаха спирта.

Понятно, что Джулиану будет больно, но другого способа избавиться от инфекции нет.

— Сейчас будет немного жечь, — говорю я и прикладываю салфетку к рассеченной брови Джулиана.

Джулиан рычит, как зверь, открывает глаза (насколько это вообще возможно) и пытается сесть. Мне приходится силой удерживать его на спине.

— Больно, — бормочет Джулиан.

Ну, хоть очнулся и готов сопротивляться. Сердце подпрыгивает у меня в груди, и я понимаю, что до этого момента почти не дышала.

— Не ной, ты уже не маленький, — Я протираю его лицо салфеткой, а он дергается и скрипит зубами.

После того как почти вся кровь стерта, у меня появляется возможность оценить состояние Джулиана. Рана на губе снова открылась, наверное, его долго били по лицу кулаком или каким-нибудь тупым предметом. Самое серьезное — рана на лбу, из нее все еще течет кровь. Но в общем все могло быть хуже. Джулиан жив.

— Вот, попей, — говорю я и подношу кружку к его губам.

В кружке воды еще на полдюйма. Джулиан допивает воду и снова закрывает глаза. Теперь его дыхание выровнялось, и он больше не дергается. Я начинаю разрывать рубашку Джулиана на длинные полосы и одновременно отгоняю от себя воспоминания, ведь я научилась этому у Алекса. Тогда, в другой жизни, он спас меня, перевязал рану на ноге и помог бежать от регуляторов.

Я старательно прячу эти воспоминания как молено глубже.

— Приподними немного голову, — прошу я.

Джулиан, на этот раз беззвучно, подчиняется, и я могу перевязать ему голову так, что повязка из разорванной рубашки плотно закрывает рану на лбу. Потом я снова опускаю голову Джулиана на колени и спрашиваю:

— Ты можешь говорить? Можешь сказать, что там произошло?

Правая сторона рта Джулиана распухла, и голос его звучит, как будто он говорит в подушку.

— Хотели узнать… — начинает он, потом делает глубокий вдох и продолжает: — Вопросы задавали…

— Какие вопросы?

— О нашей квартире. На Чарльз-стрит. Код на дверях. Охрана. Сколько, когда меняются.

Я молчу. Я совсем не уверена в том, что Джулиан понимает, что все это означает и насколько это плохо. Стервятники в бешенстве. Они планируют атаковать его дом и хотят использовать его для того, чтобы попасть внутрь. Может, они хотят убить Томаса Файнмэна, а может, просто хотят пойти на банальное ограбление. Добыча — драгоценности и электроаппаратура, которую можно продать на черном рынке, деньги и, конечно, оружие. Стервятникам всегда мало оружия.

Вывод из всего этого один — план стервятников получить выкуп за Джулиана провалился. Томас Файнмэн не клюнул.

— Я им ничего не сказал, — бормочет Джулиан, — Они сказали… еще несколько дней… еще несколько допросов… и я заговорю.

Больше сомнений у меня нет. Мы должны бежать, и как можно скорее. Как только Джулиан заговорит, а он в конце концов заговорит, стервятники избавятся от нас как от бесполезного хлама. Я не слышала, чтобы они кого- то ловили, а потом отпускали.

— Хорошо, послушай меня, — говорю я ровным голосом, чтобы Джулиан не догадался, насколько это серьезно. — Мы отсюда сбежим. Понимаешь меня?

Джулиан трясет головой, чтобы я поняла, что он в это не верит, и спрашивает каркающим голосом:

— Как?

— У меня есть план.

Это неправда, но план у меня будет. Я обязательно его придумаю. Я должна. Рейвэн и Тэк рассчитывают на меня. Они оставили мне послание, оставили мне нож, и теперь меня снова согревает их тепло. Я больше не одна.

— Оружие… — Джулиан тяжело сглатывает и пробует снова: — Они вооружены.

— Мы тоже.

Мой мозг уже принялся за работу. Шаги в коридоре. Один человек. Один тюремщик — значит, несут еду. Это хорошо. Если мы как-нибудь сможем вынудить его открыть дверь… Я так увлеклась и даже не замечаю, что говорю вслух.

— Послушай, я уже бывала в сложных ситуациях. Ты должен мне доверять. Один раз в Массачусетсе…

— Когда… — перебивает меня Джулиан, — Когда ты была в Массачусетсе?

И тут я понимаю, что облажалась. Лина Джонс никогда не была в Массачусетсе, и Джулиан об этом знает. Я еще сомневаюсь: врать дальше или нет… А Джулиан уже приподнимается на локте и поворачивается, чтобы посмотреть мне в лицо. Все это время он морщится от боли.

— Осторожнее, — говорю я, — не дергайся.

— Когда ты была в Массачусетсе? — снова спрашивает Джулиан и каждое слово при этом произносит раздельно, чтобы все было понятно.

Может, это из-за того, что он сейчас выглядит как запуганный зверек — на лбу окровавленная повязка из обрывков рубашки, глаз практически заплыл. Или потому, что теперь я уверена, что стервятники нас убьют. Убьют, если не завтра, то послезавтра…

Или я просто проголодалась, устала, и мне надоело притворяться.

В общем, я решаю сказать ему правду.

— Послушай, я не та, за кого ты меня принимаешь.

Джулиан замирает, он лежит очень тихо и снова напоминает мне зверька… Как-то, после оттепели, мы с Брэмом нашли барахтающегося в яме с грязью маленького енота. Брэм хотел ему помочь, но, когда он подошел к яме, енот повел себя точно так же, как сейчас Джулиан, — он напрягся и замер, и в этом было больше энергии, чем в любой попытке оказать сопротивление.

— Все, что я тебе наговорила… О том, что росла в Куинсе и прочее… все это — неправда.

Когда-то я была на месте Джулиана. Тогда я стояла возле буйков, прилив срывал меня с места, и Алекс говорил почти те же слова: «Я не тот, за кого ты меня принимаешь».

Я до сих пор помню, как плыла обратно к берегу, это был самый тяжелый заплыв в моей жизни.

— Тебе не обязательно знать, кто я. И тебе не обязательно знать, откуда я. Лины Джонс не существует, ее история — фальшивка. И это тоже, — Я прикасаюсь пальцами к шее, к тому месту, где у меня вырезан шрам в форме треугольника, — Это тоже не настоящее.

Джулиан не произносит ни звука, но отодвигается от меня еще дальше, прислоняется спиной к стене и упирается ступнями и ладонями в пол, как будто готов в любой момент оттолкнуться и сорваться с места.

— Я понимаю, что сейчас ты не можешь мне доверять, — продолжаю я, — но все равно прошу — поверь. Если мы здесь останемся — нас убьют. Я могу вытащить нас отсюда. Но мне потребуется твоя помощь.

Это даже не утверждение, а вопрос, поэтому я замолкаю и жду, что скажет Джулиан.

В нашей камере надолго повисает тишина.

— Ты… — наконец говорит Джулиан.

Меня поражает злость в его голосе.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ты, — повторяет он, — это все ты со мной сделала.

Сердце больно колотится в груди, на секунду мне кажется (я даже надеюсь на это), что у Джулиана случился припадок или он бредит и ему что-то мерещится.

— О чем ты?

— Ты и такие, как ты, — говорит Джулиан.

У меня появляется неприятный привкус во рту, я понимаю: Джулиан в полном сознании и прекрасно понимает, что говорит.

— Это все ваших рук дело.

— Нет, — говорю я и повторяю уже с нажимом: — Нет. Мы к этому не имеем отношения…

— Ты — заразная. Это ты хочешь сказать? Ты — разносчик инфекции.

Пальцы Джулиана отстукивают дробь по полу. Звук похож на дождь, и я понимаю, что он зол и, наверное, напуган. Последние слова он чуть ли не выплевывает мне в лицо:

— Ты больна.

— Нас здесь держат не такие, как я.

Темная сила закрадывается ко мне в мозг и пытается утащить ко дну, но я понимаю, что должна остановить это.

— Они не…

Я чуть не говорю: «Не люди».

— Они не заразные.

— Ты лжешь… — рычит Джулиан.

Вот оно — именно так, когда Брэм наклонился и попытался вытащить из ямы с жидкой грязью маленького енота, этот звереныш прыгнул и вцепился зубами ему в руку.

Тошнота подкатывает к горлу, я встаю на ноги и надеюсь, что Джулиан не видит, как меня тоже трясет от злости.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты ничего о нас не знаешь, и ты ничего не знаешь обо мне.

— Тогда расскажи, — говорит Джулиан, в его голосе чувствуется злость и холод, в каждом слове звучит издевка, — Когда ты подхватила эту заразу?

Я смеюсь, хотя ничего смешного тут нет. Мир перевернулся, моя жизнь разрублена надвое, существуют две Лины, старая и новая, они идут параллельными путями и уже никогда не станут одним целым. И еще я понимаю, что от Джулиана сейчас ждать нечего. Я была дурой, когда подумала, что он мне поможет. Он — зомби, тут Рейвэн права. А зомби делают то, на что запрограммированы, они ничего не видят вокруг, так и идут, как послушные бараны, до самой могилы.

Но я не такая. Я достаю из-под матраса нож, сажусь на койку и начинаю точить его о металлическую стойку. Мне доставляет удовольствие смотреть на то, как блестит его лезвие.

— Это неважно, — говорю я Джулиану, — Все это неважно.

— Как? — настаивает Джулиан, — Кто тебя заразил?

Черная пустота во мне вздрагивает и увеличивается в объеме еще на один дюйм.

— Иди ты к черту, — посылаю я Джулиана, но уже безразлично.

Я, не отрываясь, смотрю на лезвие ножа, оно сверкает, словно указывает путь из темноты на свет.

Тогда

На первой стоянке мы прожили четыре дня. В последний вечер, перед тем как снова двинуться на юг, Рейвэн отзывает меня в сторону и говорит:

— Время пришло.

Я все еще злюсь на нее за то, что она сказала мне возле капкана с зайцем, только злость теперь притупилась и превратилась в глухую обиду. Оказывается, она с самого начала все обо мне знала. У меня такое чувство, будто Рейвэн просунула руку внутрь меня и что-то там сломала.

— Время для чего? — спрашиваю я.

У меня за спиной горит небольшой костер. Блу, Сара и еще некоторые из наших спят под открытым небом, они похожи на клубок из одеял, голов, ног. Нам часто приходится так спать, чтобы сохранить тепло. Грэндпа жует остатки своего жевательного табака и время от времени сплевывает в костер, а костер отвечает ему зелеными вспышками. Остальные разошлись по палаткам.

Рейвэн одаривает меня слабой улыбкой.

— Время твоего исцеления.

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Ночь стоит морозная, и дышать глубоко больно. Рейвэн уводит меня от стоянки футов на сто вдоль реки. Там берег отлогий и широкий, и в этом месте мы каждое утро долбим толстый лед, чтобы набрать воды.

Брэм уже здесь. Он разжег еще один костер, высокий и жаркий, мы подошли только на пять футов, а у меня уже слезятся глаза от дыма и пепла. Брэм сложил ветки и сучья в форме вигвама, и белые и синие языки пламени вырываются из его верхушки к небу. Дым, как ластик, стирает яркие звезды у нас над головой.

— Готово? — спрашивает Рейвэн.

— Почти, — говорит Брэм, — еще пять минут.

Он сидит на корточках напротив деревянного ведра, которое установил на краю костра. Ведро, чтобы оно не загорелось, приходится периодически сбрызгивать водой. Брэм достает из сумки, что лежит у него в ногах, какой- то небольшой тонкий предмет. Этот предмет чем-то похож на отвертку с круглой рукояткой и стержнем с острым блестящим лезвием. Брэм бросает этот инструмент в ведро рукояткой вниз, потом встает и смотрит, как кончик пластмассовой рукоятки описывает круги в кипящей воде.

Мне становится не по себе, я поворачиваюсь к Рейвэн, но она смотрит на огонь, и по лицу ее ничего невозможно понять.

Брэм отходит от костра и сует мне в руки бутылку виски.

— На, держи, тебе захочется выпить.

Я терпеть не могу вкус виски, но все равно откручиваю пробку и делаю большой глоток. Алкоголь обжигает горло, и я с трудом подавляю приступ рвоты. Но про ходит пять секунд, тепло поднимается от желудка к горлу, потом добирается до нёба языка, и второй глоток дается мне уже легче, и третий тоже.

К тому моменту, когда Брэм сообщает, что все готово, я выпиваю четверть бутылки, и звезды у меня над головой начинают медленно вращаться, как острие отвертки в воде. У меня голова словно бы отделилась от тела. Я тяжело сажусь на землю.

— Аккуратно, — говорит Брэм, его белые зубы сверкают в темноте, — Как ты себя чувствуешь, Лина?

— Хорошо, — с трудом ворочая языком, отвечаю я.

— Она готова, — говорит Брэм и обращается к Рейвэн: — Возьми одеяло, хорошо?

Рейвэн двигается позади меня, а Брэм говорит, чтобы я легла на спину. Я с удовольствием подчиняюсь — так голова меньше кружится.

— Возьми ее за левую руку, — говорит Рейвэн и опускается рядом со мной на колени, — Я возьму правую.

Сережки в ее правом ухе (серебряный амулет и перо) раскачиваются, как два маятника.

Рейвэн и Брэм крепко держат меня с двух сторон, и тут мне становится страшно.

— Эй, пустите, — я пытаюсь сесть, — мне больно.

— Важно, чтобы ты не шевелилась, — говорит Рейвэн и через небольшую паузу добавляет: — Лина, будет чуть- чуть больно. Но все быстро кончится. Доверься нам.

От страха у меня снова становится горячо в груди. Брэм держит в руке стерилизованный инструмент, тонкое лезвие вобрало в себя весь свет от костра, оно раскалилось добела и внушает ужас. Я слишком напугана, чтобы сопротивляться, и понимаю, что это бесполезно — Рейвэн и Брэм слишком сильные, мне с ними не справиться.

— Зажми в зубах, — говорит Брэм.

И у меня во рту вдруг появляется кусок кожаного ремня. Кожа пахнет, как жевательный табак Грэндпа.

— Подождите… — пытаюсь возразить я, но кусок кожи, как кляп, не дает говорить.

Брэм кладет ладонь мне на лоб, а второй рукой поднимает мой подбородок кверху. Потом он наклоняется надо мной с «отверткой» в руке, и я чувствую, как ее лезвие прижимается к шее у меня под левым ухом. Я хочу кричать, но не могу, хочу бежать и тоже не могу.

— Добро пожаловать в Сопротивление, Лина, — шепчет мне Брэм, — Я постараюсь все сделать быстро.

Первый порез глубокий. Меня заполняет огонь. А потом я обретаю голос и кричу.

Сейчас

— Лина.

Собственное имя возвращает меня из сна в реальность. Я сажусь, сердце бешено скачет у меня в груди.

Джулиан передвинул свою койку к двери, подальше от моей. У меня под носом выступили капельки пота. Я уже несколько дней не принимала душ, и в камере стоит густой животный запах.

— Это хоть твое настоящее имя? — немного помолчав, спрашивает Джулиан.

В его голосе по-прежнему холод, но резкость и язвительность исчезли.

— Настоящее.

Я зажмуриваюсь так сильно, что у меня под веками начинают вспыхивать разноцветные искры. Мне приснился кошмар. Я была в Дикой местности. Рейвэн и Алекс тоже там были… И еще там был какой-то зверь, нечто огромное, что мы должны убить.

— Ты звала во сне Алекса, — говорит Джулиан.

У меня на секунду сжимается желудок, мы снова молчим. Тишину нарушает Джулиан:

— Это был он, да? Это он тебя заразил?

— Какая разница?

Я снова ложусь.

— И что с ним случилось?

— Он умер, — коротко отвечаю я, ведь это именно то, что Джулиан хочет услышать.

Я мысленно рисую высокую башню с гладкими стенами, которая поднимается к самому небу. В башне вырезана из камня винтовая лестница. Я поднимаюсь на первую ступеньку по пути в холод и полумрак.

— Как? — спрашивает Джулиан, — Его убила делирия?

Я знаю, что, если скажу «да», ему станет легче.

«Ну вот, — подумает он. — Мы правы. Мы всегда были правы. Люди умирают, и это подтверждает нашу правоту».

— Вы, — говорю я. — Такие, как ты.

Джулиан делает быстрый вдох сквозь зубы. Когда он снова начинает говорить, голос его звучит уже мягче.

— Ты говорила, что тебе не снятся кошмары.

Я замуровала себя в башне, с высоты ее стен люди не больше муравьев, какие-то точки, которые легко стереть.

— Я — заразная. Мы обманываем.

К утру мой план приобретает четкие и ясные очертания. Джулиан сидит в углу и смотрит на меня так же, как смотрел в наш первый день в камере. Голова у него еще перевязана, но опухоль на лице спала и вид вполне боевой.

Я раскрываю зонтик и снимаю с металлических спиц нейлон, а потом раскладываю ткань и разрезаю ее на четыре длинные ленты. После этого я связываю эти ленты и проверяю узлы на прочность. Получилось довольно сносно. Долго узлы, конечно, не продержатся, но мне больше пяти минут и не потребуется.

— Ты что делаешь? — спрашивает Джулиан.

Я слышу, что он старается скрыть свое любопытство, и не отвечаю. Меня больше не волнует, чем он занят, пойдет он со мной или останется гнить в камере. Плевать, главное, чтобы не мешал.

Маленькая дверца — не проблема, несколько поворотов острием ножа, и петли сняты, к тому же они и без того давно проржавели и ослабли.

Сняв петли, я толкаю дверцу, и она с лязгом падает на пол в коридоре. Этот звук должен привлечь внимание, и причем очень скоро. У меня учащается пульс.

«Представление начинается», — так любил говорить Тэк перед тем, как отправиться на охоту.

Я кладу на колени руководство «Ббс» и вырываю из него одну страницу.

— Тебе никогда не выбраться через эту дверцу, — говорит Джулиан. — Ты не протиснешься.

— Просто сиди и молчи, — говорю я, — Сделай такое одолжение, ладно? Помолчи.

Я снимаю колпачок с тюбика с тушью для ресниц и мысленно благодарю Рейвэн. Теперь, когда она находится по другую сторону, в Зомбиленде, она не может позволить себе все эти безделушки, которыми заставлены полки в магазинах.

Я пишу тушью записку на пустой стороне страницы и одновременно чувствую на себе взгляд Джулиана: «Девушка жестокая. Может меня убить. Готов все рассказать, если вытащите меня прямо сейчас».

Я проталкиваю записку в маленькую дверцу, а потом заново складываю в рюкзак руководство, пустую бутылку и остатки разобранного зонтика. Потом с ножом в руке я подхожу к двери и начинаю ждать. Дышать стараюсь ровно и время от времени перекладываю нож в левую руку, чтобы вытереть о брюки влажную от пота правую ладонь.

Хантер и Брэм как-то взяли меня с собой на охоту на оленя, и это, то есть ждать, оказалось самым трудным.

К счастью, ждать приходится недолго. Кажется, кто-то услышал, как упала дверца. Очень скоро я слышу, как закрывается еще одна дверь. Дополнительная информация. Чем больше информации, тем лучше. Значит, где-то здесь, под землей, есть еще одна дверь. А потом я слышу шаги, которые приближаются к нашей камере. Надеюсь, что это та самая девушка-стервятница с обручальным кольцом в носу.

Главное, чтобы это не был стервятник-альбинос.

Но шаги тяжелые, и, когда они останавливаются, я слышу мужской голос:

— Какого черта?

Я напрягаюсь, мое тело превращается в сжатую пружину, у меня остается только один шанс на верный удар.

Теперь, когда маленькая дверца снята с петель, я вижу замызганные грязью солдатские сапоги и мешковатые штаны цвета хаки, такие носят техники в лабораториях и уборщики на улицах. Мужчина рычит что-то под нос и отшвыривает ногой дверцу, как будто это мышь и он хочет проверить — жива она или нет. Потом он наклоняется и поднимает с пола записку.

Я сжимаю нож в кулаке и перестаю дышать. Время между ударами превращается в вечность.

«Открой дверь. Не зови никого. Открывай дверь. Давай же, давай, давай».

Наконец я слышу глубокий вздох, позвякивание ключей и какой-то щелчок. Щелчок — наверное, это стервятник снял пистолет с предохранителя.

Все приобретает четкость и происходит очень медленно, как будто под линзой микроскопа. Сейчас он откроет дверь.

Ключ поворачивается в замке, Джулиан тихо вскрикивает и начинает подниматься на ноги. Еще секунду охранник колеблется, а потом дверь начинает открываться внутрь камеры, она постепенно движется на меня, туда, где я стою, вжавшись спиной в стену.

И тут качели срываются с места, секунды налетают друг на друга с такой скоростью, что я с трудом успеваю за ними уследить. Инстинкт и движение. Все происходит в один момент — дверь открывается настежь, она останавливается всего в одном футе от моего лица, охранник делает шаг вперед и говорит:

— Ну, рассказывай, я — весь внимание.

И когда он это произносит, я со всей силы толкаю дверь двумя руками от себя. Охранник вскрикивает, чертыхается и стонет.

— Вот дерьмо, — говорит Джулиан.

Я выпрыгиваю из-за двери и тараню спину стервятника. Теперь я не думаю, я целиком доверилась инстинктам. Стервятник шатается и держится за голову, я сбиваю его с ног, упираюсь коленом в спину и приставляю нож к горлу.

— Не двигайся, — Меня трясет от напряжения, но я надеюсь, что стервятник этого не замечает, — И ни звука. Даже не думай кричать. Просто лежи, где лежишь, будь послушным мальчиком, и ничего с тобой не случится.

Джулиан наблюдает за мной округлившимися глазами, но молчит. Стервятник ведет себя хорошо, я продолжаю давить коленом ему в спину и держу нож у горла. Потом беру в зубы конец нейлоновой веревки из купола зонта и завожу левую руку стервятника ему за спину, после нее и правую и фиксирую их коленом.

Джулиан вдруг отрывается от стены и подходит ко мне.

— Что ты задумал? — рычу я сквозь зажатый в зубах нейлон.

С двумя сразу мне не справиться. Если Джулиан решит вмешаться — все кончено.

— Дай веревку, — спокойным голосом говорит он, я еще не уверена, как поступить, и тогда он объясняет: — Я тебе помогу.

Я молча передаю ему веревку, а он опускается рядом со мной на колени и связывает стервятника по рукам и ногам. Я продолжаю давить коленом в спину стервятника и представляю его мягкую кожу, жир и плоть между ребрами, а под ними сердце качает кровь по венам. Одного короткого удара будет достаточно…

— Дай мне нож, — говорит Джулиан.

Я еще крепче сжимаю рукоятку ножа в руке.

— Зачем?

— Просто дай.

Я неуверенно отдаю нож. Джулиан отрезает остаток веревки (с ножом он управляется не очень ловко, и на эту операцию уходит минута), а потом передает мне и нож, и полоску нейлона.

— Надо бы ему рот заткнуть, — деловито говорит он, — Чтобы на помощь не позвал.

Джулиан поразительно спокоен. Я приподнимаю голову стервятника и затыкаю ему рот куском нейлона. Стервятник начинает биться как рыба, выброшенная на берег, но у меня все же получается завязать полоску ткани у него на затылке. Узлы скользкие и долго не продержатся, руки он освободит минут через десять — пятнадцать, но этого должно хватить.

Я быстро встаю на ноги и перекидываю рюкзак через плечо. Дверь в камеру все еще открыта, и одно только это — открытая дверь — переполняет меня такой радостью, что я готова закричать. Я представляю Рейвэн и Тэка, которые с одобрением наблюдают за моими действиями.

«Я вас не подведу».

Я оглядываюсь. Джулиан уже встал с пола.

— Ты идешь или как? — спрашиваю я.

Джулиан кивает. Он все еще очень хреново выглядит — глаза заплыли от побоев, но губы сурово поджаты.

— Ну, тогда идем.

Я засовываю нож в ножнах за пояс. Вряд ли Джулиан помешает моей попытке, он даже может оказаться полезен. Во всяком случае, он тоже мишень и может отвлечь преследователей на себя.

Мы осторожно закрываем за собой дверь в камеру, и сдавленные крики стервятника и стук ногами по полу уже не так слышны. Коридор, узкий и длинный, хорошо освещен, по левую сторону четыре металлические двери в ряд, а в торце — еще одна. Эта последняя немного сбивает меня с толку, я-то рассчитывала, что дверь нашей камеры выходит прямо в один из туннелей метро и мы сразу нырнем в темноту. Но очевидно, мы находимся в более сложном подземном комплексе.

Из-за одной из дверей слева доносятся знакомые голоса. Кажется, что низкий и рычащий принадлежит альбиносу. Я улавливаю только обрывки разговора.

— …ждать… плохая идея с самого начала.

Дальше какая-то тарабарщина в ответ. Голос тоже мужской. Ну, хоть теперь я знаю, где альбинос. Правда, неизвестно, где девушка с пирсингом. То есть наших похитителей как минимум четверо. И они явно организованны, а это очень-очень плохо.

Мы с Джулианом двигаемся вперед, и голоса становятся все громче. Стервятники о чем-то спорят.

— Мы заключили соглашение…

— Никому не обязаны… никому… клятв не давал…

Сердце застревает у меня в горле, мне тяжело дышать.

Как раз в момент, когда я проскальзываю мимо этой двери, за ней раздается громкий, похожий на выстрел звук. Я замираю на месте. Ручка двери начинает с грохотом поворачиваться. У меня внутри все опускается.

«Вот оно, сейчас», — думаю я.

А потом незнакомый голос говорит:

— Перестань, не злись, давай поговорим.

— Я устал от разговоров.

Отвечает альбинос, так что звук, который я слышала, не был выстрелом.

Джулиан стоит, как статуя, у меня за спиной, а теперь мы оба инстинктивно прижимаемся к стене, хотя это вряд ли поможет, если стервятники выйдут в коридор. Наши руки соприкасаются, я ощущаю легкое покалывание от волос у Джулиана на руке. Это похоже на слабый удар электрическим током. Я отступаю на дюйм.

Дверная ручка в последний раз дергается, и я снова слышу голос альбиноса:

— Ладно, я тебя слушаю.

Он удаляется от двери, а у меня проходит спазм в груди. Я жестом показываю Джулиану, что идем дальше, а он кивает в ответ. Кулаки у него сжаты так, что костяшки пальцев побелели и стали похожи на крохотные полумесяцы.

Все остальные двери в коридоре закрыты, и больше никаких голосов не слышно. Интересно, что в этих комнатах? Может, в них во всех пленники лежат на узких койках и ждут, когда за них заплатят выкуп или пристрелят. От этой мысли мне становится тошно, но долго об этом думать я не могу. Это еще один закон жизни в Дикой местности: первым делом позаботься о себе.

Это обратная сторона свободы — если ты совершенно свободен, ты полагаешься только на себя самого.

Мы подходим к двери в конце коридора. Я берусь за ручку и тяну, но ничего не происходит. И только тут я замечаю над дверной ручкой кнопочную панель, такая же была установлена на воротах в дом Ханы.

Чтобы открыть дверь, надо знать код.

— Вот дерьмо, — бормочет себе под нос Джулиан, он, наверное, тоже заметил панель.

— Хорошо, давай подумаем, — шепчу я ему.

Я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, но в моем мозгу словно начинается снегопад. Одна-единственная мысль накрывает сознание, как вьюга, и леденит кровь. Я влипла. Я в ловушке, а когда меня здесь найдут, на мне отыграется связанный в камере стервятник. И они уже не будут таким беспечными. Больше никаких маленьких дверей для кошек.

— Что мы будем делать? — спрашивает Джулиан.

Я оглядываюсь на него через плечо и переспрашиваю:

— Мы?

Повязка на голове Джулиана в пятнах засохшей крови, я снова отворачиваюсь, жалость только все портит.

— Это значит, что мы теперь вместе?

— Нам надо держаться вместе, — говорит Джулиан, — Если бежим, мы — одна команда и должны помогать друг другу.

После этого он берет меня за локти и аккуратно отодвигает в сторону. Вот это сюрприз — Джулиан ко мне прикоснулся. Должно быть, он действительно считает, что сейчас нам не стоит делиться на исцеленных и заразных. А если он способен забыть о различиях, то и я смогу.

— Тебе не открыть, — говорю я, — Тут код нужен.

Джулиан пробегает пальцами по кнопкам, делает шаг назад и, прищурившись, смотрит на дверь. Потом он ощупывает косяк, как будто проверяет на прочность.

— У нас дома на воротах такой же, — Джулиан проводит пальцем по трещине в косяке. — Я постоянно забываю код. К нам приходит очень много сотрудников, и отец часто его меняет. Поэтому мы придумали свою систему, такой код в коде, маленькие подсказки на воротах или возле, чтобы, если код сменили, я бы его узнал.

И тут у меня в голове щелкает — я понимаю смысл его истории и одновременно то, как нам подобрать код.

— Часы, — говорю я и показываю на стенные часы над дверью.

Часы стоят. Часовая стрелка зависла над девяткой, минутная указывает точно на три.

— Девять и три, — говорю я и сразу понимаю, что это не ответ. — Но это только две цифры, а большинство кодов из четырех. Так?

Джулиан набирает «девять-три-девять-три» и пытается открыть дверь. Ничего. «Три-девять-три-девять» то-же не срабатывает.

— Вот дерьмо, — бурчит Джулиан и от бессилия бьет кулаком по панели.

— Спокойно, спокойно, — говорю я и делаю глубокий вдох, — Давай подумаем.

Я никогда не была сильна в кодах и головоломках, и вообще математика — не мой предмет. Тут голоса в первой комнате по коридору снова становятся громче, и дверь приоткрывается на пару дюймов.

— Ты все равно меня не убедил, — Это говорит альбинос. — Я же сказал, если они не платят, мы не участвуем…

— Джулиан. — Я в ужасе хватаю Джулиана за локоть, в коридор собирается выйти альбинос, он заметит нас в любую секунду.

— Дерьмо, — еле слышно выдыхает Джулиан.

Он слегка пританцовывает на месте, как будто ему холодно, но я знаю, что ему страшно не меньше, чем мне. А потом вдруг замирает на месте и говорит:

— Девять пятнадцать.

Дверь в начале коридора приоткрывается еще на дюйм, и голоса становятся отчетливее.

— Что? — Я сжимаю в руке нож и смотрю то на Джулиана, то на открывающуюся дверь.

— Не девять-три. Девять-пятнадцать. Ноль-девять-один-пять.

Джулиан наклоняется к двери и набирает последнюю комбинацию. Я слышу тихое гудение и щелчок. Джулиан надавливает плечом на дверь, и дверь открывается. Голоса у нас за спиной звучат отрывисто и четко, мы проскальзываем в соседнюю комнату как раз в тот момент, когда дверь в коридор распахивается настежь и стервятники выходят из комнаты.

Комната, куда мы попадаем, большая, с высоким потолком и хорошо освещена. Вдоль стен тянутся полки, они так плотно уставлены, что кое-где даже прогибаются от тяжести. Тут есть все: коробки с продуктами, большие фляги с водой, одеяла… И еще ножи, столовое серебро и спутанные клубки ювелирных украшений; кожаная обувь и куртки; пистолеты, полицейские дубинки и баллончики с перцовым газом. А еще в комнате стоит старый платяной шкаф, и по полу разбросаны совершенно бесполезные вещи: обломки радиоприемника, сундук с поломанными пластмассовыми игрушками. В противоположном конце комнаты — еще одна дверь. Эта выкрашена в вишневый цвет.

— Пошли. — Джулиан хватает меня за локоть и тянет к этой двери.

Я вырываюсь.

— Нет.

Мы не знаем, где мы и когда отсюда выберемся.

— Здесь есть еда и оружие. Мы должны запастись.

Джулиан открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но в это время в коридоре начинаются крики и слышен топот бегущих ног. Наверное, охранник сумел все-таки поднять тревогу.

— Надо спрятаться.

Джулиан тянет меня к шкафу. Внутри пахнет мышиным пометом и плесенью.

Я закрываю за собой дверцы, в шкафу так тесно, что мы с Джулианом чуть ли не на головах друг у друга сидим. Я снимаю рюкзак и кладу на колени. Моя спина прижимается к груди Джулиана, и я чувствую, как он дышит. Несмотря ни на что, я рада, что он со мной. Я совсем не уверена, что смогла бы в одиночку даже до этого шкафа добраться.

Снова гудит кодовый замок, дверь в комнату-кладовую распахивается и ударяется о стену. Я непроизвольно зажмуриваюсь, а Джулиан быстро сжимает мои плечи один раз. Так он хочет вселить в меня уверенность.

— Проклятье! — Это альбинос, злоба в его хриплом голосе, как электрическое напряжение в пограничной ограде, — Как, черт возьми, это случилось? Как они…

— Они не ушли далеко. У них кода не было.

— Ну и где они тогда? Каких-то два жалких подростка.

— Могли спрятаться в одной из комнат, — говорит тот, который не альбинос.

В разговор вступает еще один голос, женский, наверное, это стервятница с пирсингом.

— Бриггс их проверяет. Девчонка напала на Мэтта и связала его. У нее нож.

— Проклятье.

— Они уже в туннелях, — продолжает стервятница. — Больше негде. Мэтт, наверное, сказал им код.

— Это он тебе сказал?

— А зачем ему признаваться?

— Ладно, слушайте меня, — Это снова альбинос, он, судя по всему, тут главный. — Ринг, ты обыщешь кладовые комнаты вместе с Бриггсом. Мы осмотрим туннели. Ник пойдет на восток, я с Доном — на запад. Скажите Бриггсу, чтобы проверил северное направление, а я найду, кого послать на юг.

Я мысленно пронумеровываю имена, выходит, что мы имеем дело с семью стервятниками как минимум. Столько я не ожидала.

— Я хочу, чтобы через час это дерьмо было в камере, — говорит альбинос, — Я не собираюсь из-за них пропускать день выплаты, понятно? Только не из-за какой-то лажи в последний момент.

День выплаты. Какая-то мысль начинает теплиться на краю моего сознания, но, когда я пытаюсь ее поймать, тут же исчезает. Если это не про выкуп, каких выплат могут ждать стервятники? Может, они решили, что Джулиан расколется и выдаст им информацию о системе безопасности в его доме? Но это слишком уж сложно и опасно, и заурядный взлом жилого дома совсем не в духе операций стервятников. Они не занимаются планированием. Они просто жгут, терроризируют и грабят.

До сих пор не понимаю, при чем здесь я.

Слышен шорох, заряжаются пистолеты, защелкиваются пряжки на ремнях, и снова меня накрывает волна страха — за фанерной дверью шкафа стоят три серьезно вооруженных стервятника. На секунду мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. В шкафу тесно и жарко. Моя майка мокрая от пота. Мы никогда отсюда не выберемся. Выхода нет. Это нереально.

Я закрываю глаза и думаю об Алексе, вспоминаю, как прижималась к нему, когда мы мчались к границе на мотоцикле и я тоже была уверена, что нам конец.

— Встречаемся здесь через час, — говорит альбинос, — А теперь найдите этих маленьких говнюков и тащите ко мне.

Шаги удаляются в противоположную сторону комнаты, значит, красная дверь ведет в туннель. Дверь открывается и закрывается. Наступает тишина.

Мы с Джулианом остаемся на месте, а когда я пытаюсь пошевелиться, он оттаскивает меня назад и шепчет:

— Подожди, надо убедиться, что они ушли.

Теперь, когда меня не отвлекают голоса стервятников, я особенно остро чувствую жар его тела и горячее дыхание на затылке. В конце концов я не выдерживаю.

— Все чисто. Давай выбираться.

Мы вываливаемся из шкафа, но на случай, если стервятники все еще где-то рядом, стараемся двигаться беззвучно.

— И что теперь? — спрашивает Джулиан приглушенным голосом, — Они ищут нас в туннелях.

— Надо рискнуть. Другого выхода нет.

Джулиан сдается и отводит взгляд в сторону.

— Давай загружаться, — говорю я.

Джулиан подходит к одной из полок и начинает рыться в сваленной там одежде.

— Вот, — он кидает мне футболку, — похоже, твой размер.

Я нахожу пару чистых джинсов, спортивный бюстгальтер, белые носки и быстро переодеваюсь за шкафом. Естественно, я все еще потная и грязная, но чистая одежда доставляет огромное удовольствие. Джулиан подыскивает себе футболку и джинсы. Джинсы ему немного великоваты, поэтому он за отсутствием ремня подпоясывается электрическим шнуром. Мы складываем в мой рюкзак плитки гранолы, воду, два фонарика, несколько пакетиков с орешками и вяленым мясом. Потом я перехожу к полке с медикаментами и сбрасываю в рюкзак тюбики с мазью, бинты и антисептические салфетки. Джулиан молча наблюдает за моими действиями. Когда наши глаза встречаются, я не могу понять, о чем он думает.

Под полкой с медикаментами полка с одной-единственной коробкой. Это любопытно. Я сажусь на корточки, открываю крышку и перестаю дышать.

Идентификационные карточки. В коробке сотни и сотни перехваченных резинками карточек. А еще там стопка заламинированных беджиков АБД.

— Джулиан, — зову я, когда ко мне возвращается дыхание, — Посмотри.

Джулиан встает рядом и молча смотрит, как я перебираю блестящие карточки с бесконечными фото и личными данными.

— Бросай это, — говорит он через минуту, — надо уходить отсюда.

Я быстро отбираю полдюжины идентификационных карточек, при этом стараюсь, чтобы на фото были девушки, хотя бы отдаленно похожие на меня, перехватываю их резинкой и прячу в карман. Беджики АБД я тоже не забываю, они могут пригодиться.

Наконец доходит дело до оружия. Здесь есть и ящики со сваленными кое-как, покрытыми слоем пыли винтовками, и хорошо смазанные пистолеты, и тяжелые дубинки, и коробки с патронами. Я выбираю один пистолет, проверяю — заряжен ли он, и передаю Джулиану, а потом высыпаю коробку патронов в свой рюкзак.

— Я никогда ни в кого не стрелял, — признается Джулиан, а сам с опаской рассматривает пистолет, как будто боится, что он может сам собой выстрелить, — А ты?

— Пару раз, — говорю я.

Джулиан закусывает нижнюю губу.

— Ты и возьми.

Меня совсем не привлекает перспектива таскать на себе лишний груз, но я все равно убираю пистолет в рюкзак.

А вот нож — вещь нужная, и не только для того, чтобы нанести вред человеку. Я подыскиваю себе нож с выкидным лезвием и прячу его за лямку спортивного бюстгальтера. Джулиан тоже подбирает пружинный нож и прячет его в карман.

— Готова? — спрашивает он, когда я надеваю рюкзак на плечи.

И вот тогда легкое беспокойство, которое существовало на периферии моего сознания и никак не могло преобразоваться в четкую мысль, обрушивается на меня как гигантская штормовая волна. Это все неправильно. Все неправильно. Все слишком хорошо организовано. Здесь слишком много комнат, слишком много оружия, слишком много порядка.

— Им кто-то помогает, — говорю я, пытаясь осмыслить все эти факты, — Стервятники сами на такое не способны.

— Кто? — переспрашивает Джулиан и нервно поглядывает на дверь.

Я понимаю, что мы должны уходить, но не могу сдвинуться с места. У меня покалывает ступни, а потом мурашки начинают бежать вверх по ногам. В голове мелькает еще одна мысль… какое-то впечатление, я что-то такое видела, что-то знакомое.

— Сервятники, — отвечаю я Джулиану, — Они не исцеленные.

— Заразные, — просто говорит он, — как ты.

— Нет. Не такие, как я, и не заразные. Они — другие.

Я зажмуриваюсь, и в памяти всплывает четкая картинка: я приставила нож к горлу стервятника и там, на шее, увидела бледно-голубую татуировку. Эта татуировка и показалась мне знакомой…

— О боже…

Я распахиваю глаза, у меня такое чувство, как будто кто-то колотит кулаком мне в грудь.

— Лина, надо уходить.

Джулиан собирается схватить меня за руку, но я отдергиваю руку назад.

— Это АБД, — с трудом выдавливаю я из себя, — Тот парень… охранник в камере, тот, которого мы связали. У него татуировка — орел и шприц. Это герб АБД.

Джулиан застывает на месте, как будто его током ударило.

— Это, наверное, какое-то совпадение.

Я только трясу головой. Слова и мысли сливаются в один поток в моей голове. Все сходится: разговоры о дне выплаты; все это снаряжение; татуировка; коробка с беджиками. Подземный комплекс, система безопасности… Все это стоит денег.

— Они работают вместе. Не знаю, почему и зачем, но…

— Нет, — холодно и категорично говорит Джулиан. — Ты ошибаешься.

— Джулиан…

Он не дает мне сказать.

— Ты ошибаешься, можешь ты это понять? Такого не может быть.

Я усилием воли заставляю себя не отводить взгляд. Это трудно, потому что в глазах Джулиана начинает кружить и бурлить какая-то сила, от которой у меня кружится голова, словно я стою на краю скалы и вот-вот сорвусь вниз.

Вот такая немая сцена, и в этот момент дверь распахивается, и в комнату вбегают два стервятника.

Секунду никто не двигается с места, и я успеваю зафиксировать главное: первый стервятник — мужчина средних лет, второй — девушка с иссиня-черными волосами, выше меня ростом. Никого из них я раньше не видела. Может, это страх, но я почему-то отмечаю в мозгу странные детали: у мужчины опущено левое веко, как будто его оттягивает какой-то груз, а девушка стоит с открытым ртом, и у нее вишнево-красный язык. Я успеваю подумать, что она, наверное, сосала леденец на палочке, и вспоминаю Грейс.

А потом комната «размораживается», девушка тянется к своему пистолету, и я больше уже ни о чем не думаю.

Я бросаюсь вперед и выбиваю у нее из руки пистолет, до того как она успевает направить его на меня. Джулиан что-то кричит у меня за спиной. Выстрел. Я не могу оглянуться, чтобы посмотреть, кто стрелял. Девушка бьет меня кулаком в челюсть. Меня еще никогда не били кулаком по лицу, и я на мгновение теряюсь, но не от боли, от шока. В это мгновение стервятница успевает достать нож и следующее, что я вижу, — направленное на меня лезвие ножа. Я ныряю и врезаюсь плечом ей в живот.

Стервятница издает хрюкающий звук, заваливается спиной на коробку со старой обувью, а я по инерции лечу за ней. Коробка расплющивается под нашим весом. Мы крепко сцепились, стервятница так близко, что ее волосы лезут мне в рот. Сначала наверху я, мы боремся, она переворачивает меня на спину, и я ударяюсь затылком о бетонный пол. Стервятница сдавливает мне ребра коленями, так что у меня из легких выходит весь воздух, и пытается достать из-за пояса второй нож. Я скребу по бетону в поисках хоть какого-нибудь оружия, но стервятница крепко придавливает меня к полу, и я ни до чего не могу дотянуться.

Джулиан и стервятник сцепились и топчутся на месте. Каждый низко наклонил голову, и оба рычат, пытаясь ослабить противника и занять более выгодную позицию. Они резко поворачиваются вокруг оси и врезаются в полку с кастрюлями и сковородками. Поднимается жуткий металлический грохот, кастрюли и сковородки, звякая по бетонному полу, разлетаются по всей комнате. Стервятница инстинктивно оглядывается через плечо, и благодаря этой незначительной смене позиции у меня появляется хоть какое-то пространство для маневра. Я не упускаю свой шанс и наношу удар кулаком ей в челюсть. Удар вряд ли получился сильный, но он заваливает стервятницу на бок, а я снова оказываюсь наверху и вырываю у нее нож. Ненависть и страх раскаляют меня изнутри, я, не задумываясь, замахиваюсь ножом и всаживаю его в грудь стервятницы. Она дергается всего один раз и замирает. У меня в голове вертится и вертится одна фраза: «Сама виновата, сама виновата, сама виновата». Откуда-то доносятся сдавленные рыдания, я не сразу понимаю, что это я захлебываюсь слезами.

А потом все погружается в непроглядную темноту. Через секунду я выныриваю из мрака и чувствую острую боль — это стервятник ударил меня полицейской дубинкой по голове. Кажется, у меня треснул череп, я падаю, и все вокруг распадается на отдельные картинки: Джулиан лежит лицом вниз рядом с обвалившейся полкой; старинные напольные часы, которые я раньше не заметила; трещина в бетонном полу расползлась, как паутина. Потом несколько секунд вообще ничего. Резкая смена картинки: я лежу на спине, надо мной кружится потолок. Я умираю. Странно, но в этот момент я думаю о Джулиане. Он отлично дрался с этим стервятником.

Противник Джулиана сидит верхом на мне и тяжело дышит в лицо. У него изо рта пахнет какой-то гнилью. Под глазом у стервятника длинный рваный порез (хорошая работа, Джулиан), кровь из раны капает мне на лицо. Я чувствую, как острие ножа упирается мне под подбородок, и все внугри меня замирает. Я лежу абсолютно неподвижно и даже не дышу.

Стервятник смотрит на меня с такой ненавистью, что я вдруг ощущаю умиротворение. Он меня убьет. Уверенность в том, что это произойдет, снимает напряжение. Я погружаюсь в белый пушистый снег, закрываю глаза и пытаюсь представить Алекса таким, каким он приходил ко мне во снах. Я жду, что он появится в конце темного туннеля и протянет ко мне руки.

Я тону, потом снова выныриваю на поверхность, зависаю над землей и снова лежу на бетонном полу. У меня во рту появляется привкус тины.

— Ты не оставила мне выбора, — выдыхает стервятник.

Я резко открываю глаза. В его голосе чувствуется что-то похожее на сожаление, даже, может быть, попытка оправдаться, чего я совсем не ожидала. И ко мне возвращаются надежда и смертельный страх.

«Прошу, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не убивай меня».

Стервятник делает вдох и напрягается, острие ножа прокалывает кожу у меня на шее. Надеяться не на что…

Потом стервятник вдруг резко дергается, и нож выпадает у него из руки. Глаза у него закатываются, он становится похож на жуткую слепую куклу, медленно заваливается вперед и придавливает меня к полу своей тушей.

Над ним стоит Джулиан. Он прерывисто дышит, его трясет, а из спины стервятника торчит нож.

На мне лежит труп. Истерика набирает силу у меня в груди, я начинаю быстро лепетать:

— Убери его с меня. Убери его с меня!

Джулиан, как пьяный, трясет головой.

— Я… я не хотел.

— Ради бога, Джулиан. Убери его с меня! Нам надо уходить.

Джулиан, вздрагивает, моргает несколько раз и фокусирует внимание на мне. Стервятник жутко тяжелый.

— Пожалуйста, Джулиан.

Наконец Джулиан приходит в движение. Он наклоняется, стаскивает с меня мертвого стервятника, и я с трудом поднимаюсь на ноги. Сердце бешено колотится у меня в груди, я вся покрылась гусиной кожей, мне отчаянно хочется смыть с себя всю эту смерть. Два стервятника лежат так близко друг к другу, что едва не касаются руками, между ними на полу расплывается пятно крови в форме бабочки. Меня сейчас стошнит.

— Я не хотел, Лина. Я просто… Я увидел, что он сидит на тебе, схватил нож и просто… — Джулиан трясет головой. — Это случайно получилось.

— Джулиан, — говорю я и кладу руки ему на плечи, — Послушай. Ты спас мне жизнь.

Он закрывает глаза, а через секунду снова открывает.

— Ты спас мне жизнь, — повторяю я, — Спасибо тебе.

Джулиан, кажется, хочет что-то сказать, но только кивает и закидывает рюкзак на плечи. Я импульсивно сжимаю его руку. Он не отключился, и это меня радует. С ним я чувствую себя увереннее. Он поможет мне устоять на ногах.

— Пора бежать, — говорю я.

Мы, пошатываясь, выходим из комнаты и наконец оказываемся в прохладном туннеле. Здесь пахнет плесенью, каждый звук отдается эхом, кругом тени и мрак.

Тогда

Во время перехода от первой стоянки ко второй температура резко падает. Я мерзну, даже когда сплю в палатке. А когда наступает мой черед спать под открытым небом, я часто просыпаюсь с острыми кусочками льда в волосах. Сара бледная и почти все время молчит, но держится мужественно.

Блу заболела. В первый день она просыпается вялая, у нее едва хватает сил добрести до конца перехода. Она сворачивается на земле калачиком, как маленький зверек, и засыпает еще до того, как мы разводим костер. Рейвэн переносит малышку в палатку. В эту ночь я просыпаюсь от приглушенных криков. Я испуганно сажусь и оглядываюсь по сторонам. Воздух морозный, в чистом ночном небе ярко горят и переливаются звезды.

В палатке Рейвэн кто-то жалобно хныкает, потом я слышу успокаивающий шепот. Блу приснился плохой сон.

На следующее утро она просыпается с высокой температурой, но выбора нет, она все равно должна идти дальше. Снег не перестает, а до следующего лагеря еще тридцать миль. До зимнего хоумстида еще больше.

Блу плачет на ходу и все чаще и чаще спотыкается. Мы несем ее по очереди — я, Рейвэн, Хантер, Ла и Грэндпа. Блу вся горит, ее ручки, когда она обнимает меня за шею, пульсируют от жара, как электрические провода.

На следующий день мы добираемся до второй стоянки. Это место устроено на пятачке под полуразрушенной кирпичной стеной, которая хоть как-то укрывает нас от ветра. Мы откапываем съестные припасы, расставляем капканы и обыскиваем местность (раньше это был довольно приличный городок) в надежде найти консервы и что-нибудь полезное для перехода. Здесь мы остановимся на два, может, на три дня. Все зависит от того, что нам удастся найти. От нашей стоянки до одного из междугородних шоссе меньше десяти миль, так что кроме уханья сов и шороха ночных зверьков мы слышим отдаленный шум проезжающих машин.

Это так странно. Мы совсем рядом с цивилизованными городами, в которых полно еды, одежды и медикаментов, и в то же время мы словно в другой вселенной. Мир разделился надвое, четко, как скаты крыши палатки. Заразные и исцеленные живут в разных плоскостях, в разных измерениях.

Ночные кошмары Блу все хуже. Она плачет, кричит, бормочет что-то бессвязное. А когда нам надо двигаться к третьей стоянке, потому что небо затягивают тяжелые тучи и все предвещает снегопад, Блу уже почти ни на что не реагирует. В этот день Рейвэн несет малышку на руках, она никому не позволяет помочь, хотя ослабла не меньше других и часто отстает.

Идем молча. На нас давит страх, он укутывает, как толстое одеяло, словно мы уже идем сквозь снегопад, — мы все знаем, что Блу не выживет. И Рейвэн тоже об этом знает. Не может не знать.

В эту ночь мы укладываем Блу возле костра. Она вся горит и в то же время так трясется от холода, что у нее стучат зубы. Мы, как можно тише, словно призраки в дыму, передвигаемся вокруг костра. Я засыпаю под открытым небом рядом с Рейвэн, которая бодрствует, потому что надо следить за костром и за тем, чтобы Блу было тепло.

Посреди ночи я просыпаюсь оттого, что рядом кто-то тихо плачет. Рейвэн стоит на коленях рядом с Блу. У меня холодеет в желудке от страха. Я никогда не видела, чтобы Рейвэн плакала. Я боюсь заговорить, боюсь пошевелиться, боюсь дышать. Я знаю, Рейвэн думает, что все спят, иначе она бы ни за что не позволила себе заплакать.

Но и оставаться вот так я тоже не могу. Я начинаю специально ворочаться в своем спальнике, и Рейвэн тут же перестает плакать. Я сажусь.

— Она… — шепотом спрашиваю я.

Последнее слово мне произнести не под силу.

«Умерла».

Рейвэн качает головой.

— У нее затрудненное дыхание.

— Но она хоть дышит, — говорю я.

Наступает долгая пауза. Я отчаянно хочу сделать что- то, чтобы все изменилось. Мне почему-то кажется, что, если мы потеряем Блу, вместе с ней мы потеряем частичку Рейвэн. А Рейвэн нам нужна, особенно теперь, когда с нами нет Тэка.

— Блу поправится, — говорю я, чтобы как-то ее успокоить, — я уверена, что поправится.

Рейвэн поворачивается ко мне лицом. Огонь костра отражается в ее глазах.

— Нет, — просто говорит Рейвэн, — Она не поправится.

В ее голосе такая уверенность, что я не могу ничего сказать против. Какое-то время Рейвэн молчит, а потом спрашивает:

— Знаешь, почему я назвала ее Блу?

Вопрос кажется мне странным.

— Я думала из-за цвета глаз.

Рейвэн отворачивается к костру и обхватывает колени руками.

— Я жила в Ярмуте. В бедном районе возле самой границы. Мало кто захочет жить поблизости от Дикой местности. Это к несчастью, ты понимаешь.

Дрожь пробегает по всему моему телу. Я настораживаюсь. Рейвэн никогда не рассказывала о своей жизни до того, как она оказалась в Дикой местности. Она всегда повторяла, что раньше ничего не было. Никакого прошлого.

— На самом деле я жила как все. Слушала, что мне говорят, и ни о чем не задумывалась. «Только исцеленные попадают на небеса». «Заразные — грязные, они превращаются в скотов». «Болезнь разъедает тебя изнутри». «Благочестие и счастье в стабильности», — Рейвэн пожимает плечами, как будто хочет избавиться от воспоминаний о том, кем она была, — Только я не чувствовала себя счастливой. Я сама не понимала почему. Почему не могу быть такой же, как все.

Я вспоминаю, как Хана когда-то кружилась по своей комнате и спрашивала меня: «Значит, ты думаешь, что все это идеально? Что это все?»

— В лето, когда мне исполнилось четырнадцать, возле границы начали стройку. Они там планировали построить жилье для самых бедных семей Ярмута. Для тех, кого неудачно подобрали друг другу, или для тех, чья репутация была разрушена из-за того, что они были не согласны или пошли слухи, что они такие… Ты знаешь, как это бывает. Днем я часто играла возле той стройки. Вместе с ребятами. Мы, естественно, были осторожны и играли раздельно. Нас разделяла линия, к востоку от этой линии была территория девочек, к западу — территория мальчиков. — Рейвэн тихо смеется. — Теперь это все кажется сном. Но тогда это казалось нормальным и естественным.

— Не с чем было сравнивать, — говорю я.

Рейвэн мельком смотрит в мою сторону и кивает.

— Как-то на целую неделю зарядил дождь. Стройку заморозили, и никто из ребят не хотел там играть. Мне было плевать на дождь. Я не очень любила бывать дома. Мой отец… — Рейвэн запинается на слове «отец», но потом продолжает: — Он не совсем оправился после процедуры. Она прошла не совсем так, как надо. Произошли какие-то нарушения в височной доле, которая отвечает за перепады настроения. Так они нам сказали. Почти всегда он был нормальным, как все. Но иногда у него случались приступы ярости…

Некоторое время Рейвэн сидит и молча смотрит на пламя костра.

— Мама помогала нам замазывать синяки пудрой или косметическим карандашом. Мы не могли никому об этом рассказать. Не хотели, чтобы люди узнали о том, что процедура отца прошла не так, как надо. Они могли перепугаться и даже сжечь отца. Мама сказала, что лучше ничего не рассказывать, а то будет еще хуже. Вот мы и маскировались. Длинные рукава летом. Притворялись больными, чтобы не ходить в школу. И много врали… Упала, стукнулась головой, врезалась в косяк…

Я никогда не представляла Рейвэн моложе, чем она сейчас. Но теперь вижу гибкую девочку с жестким ртом, вижу, как она замазывает косметическим карандашом синяки на руках, плечах, на лице.

— Мне жаль, — говорю я, и это звучит глупо.

Рейвэн кашляет, расправляет плечи и коротко отвечает:

— Это все ерунда.

Потом она берет длинную тонкую ветку и, разломав ее на четыре равные части, бросает их одну за другой в костер. Мне начинает казаться, будто Рейвэн уже забыла, что наш разговор начался с вопроса об имени Блу, но она продолжает свой рассказ.

— Та неделя, когда беспрерывно шел дождь, была не лучшей для отца, и я часто уходила из дома. Однажды я просто болталась возле одного из фундаментов. Там были сплошные ямы и блоки из угольного шлака, ни одного дома толком не построили. А потом я увидела маленькую коробку. Это была коробка из-под обуви.

Рейвэн делает глубокий вдох, и я даже в темноте вижу, как она напряглась.

Дальше ее история полилась сплошным потоком:

— Наверное, кто-то там ее оставил, запихнул под блок фундамента. Из-за дождя земля начала оползать, и коробка оказалась на открытом месте. Сама не знаю, почему я решила посмотреть, что в ней. Коробка была вся в грязи, я подумала, что, может, найду там пару обуви или даже какие-нибудь драгоценности.

Теперь я знаю, куда ведет история Рейвэн. Я вместе с ней иду к испачканной в грязи коробке из-под обуви. Я поднимаю покореженную от воды крышку. Ужас и отвращение, как черная тина, поднимаются к горлу.

Рейвэн понижает голос до шепота.

— Она была завернута в одеяльце. Такое синее одеяльце с желтыми овечками. Она не дышала. Я… я подумала, что она мертвая. Она… была голубая. Вся — кожа, ноготки, губы, пальчики. У нее были такие маленькие пальчики.

Черная тина забивает мне рот и не дает дышать.

— Не знаю, что заставило меня попробовать оживить ее. Наверное, я тогда немного тронулась умом. В то лето я работала младшим спасателем, так что я знала, как проводится сердечно-легочная реанимация. Но мне никогда не приходилось этого делать. А она была такая крошечная, всего неделя или две от роду. Но у меня получилось. Никогда не забуду, что я почувствовала, когда она сделала первый вдох и как сразу начал меняться цвет ее кожи. Передо мной как будто открылся весь мир. Все мои прошлые ощущения исчезли, с ее первым вдохом я заново почувствовала жизнь, цвет… Я назвала ее Блу, чтобы никогда не забыть тот момент и чтобы никогда не раскаиваться в том, что сделала.

Рейвэн вдруг умолкает. Она наклоняется и поправляет спальник Блу. Пламя костра низкое, в его красном свете я вижу, какая Блу бледная. Ее лоб весь в бисеринках пота, а дыхание медленное и прерывистое. Меня переполняет слепой, ни на что конкретно не направленный гнев.

Но Рейвэн еще не закончила свою историю.

— Я даже не подумала возвращаться домой. Просто взяла ее и побежала. Я знала, что не смогу держать ее у себя в Ярмуте. Такой секрет долго не сохранишь. Синяки и то скрывать было трудно. И еще я понимала, что она нелегальный ребенок. Какая-нибудь девушка родила ее от парня, который не был выбран для нее в мужья. Ребенок делирии. Ты знаешь, как они говорят. Дети делирии инфицированы от рождения. Из них вырастают калеки, извращенцы и сумасшедшие. Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили. Они же боятся распространения заразы. Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором.

Рейвэн берет еще одну ветку и бросает ее в костер. Ветка мгновенно вспыхивает, и к небу взлетает белый язык пламени.

— Ходили слухи, что некоторые участки границы не защищены. Мы рассказывали друг другу истории о том, как заразные ходят туда-сюда через границу и пожирают человеческие мозги. Ну, все эти детские страшилки. Я не знала, верить в это или нет, но решила рискнуть. Я целую вечность обдумывала, как это сделать. В результате я накинула на ограждение одеяло. А дождь пришелся очень кстати — пограничники и регуляторы сидели в своих будках. Через ограждение я перелезла без особого труда. Но я не знала, куда пойду или что буду делать, когда окажусь по ту сторону. Я не попрощалась ни с матерью, ни с отцом. Я никак не готовилась, просто бежала. — Рейвэн искоса смотрит на меня. — Но думаю, что этого было достаточно. И еще я думаю, что ты знаешь, что это такое.

— Да, знаю, — хрипло отвечаю я.

У меня до боли сдавливает горло, я готова расплакаться в любую секунду и, чтобы этого не произошло, со всей силы вцепляюсь ногтями в бедра и пытаюсь разодрать кожу сквозь джинсы.

Блу мечется во сне и бормочет что-то невнятное. Хрипы у нее в груди становятся все серьезнее; когда малышка вдыхает и выдыхает, слышно, как что-то булькает у нее в груди. Рейвэн наклоняется к Блу и убирает мокрые пряди волос у нее со лба.

— У нее жар, — говорит она.

— Я принесу воды, — предлагаю я.

Мне отчаянно хочется сделать хоть что-то, чтобы помочь.

— Это ничего не изменит, — тихо отвечает Рейвэн.

Но мне необходимо двигаться, и я все равно ухожу от костра. Я иду к ручью через темный холодный лес. Полная луна висит высоко, она отражается на серебряной поверхности тонкого льда. Лед весь покрыт паутиной трещин, и под ним видна черная вода. Я разбиваю лед дном жестяного ведра и чуть не задыхаюсь, когда студеная вода через мою руку заливается в ведро.

В эту ночь мы с Рейвэн не спим. Мы по очереди промокаем холодным полотенцем горячий лед Блу. Дыхание малышки замедляется, и хрипы уже не такие громкие. Через какое-то время Блу перестает метаться и затихает. Бледно-розовый рассвет начинает вытеснять ночь, а мы все промокаем лоб Блу… Хотя к этому времени она не дышит уже несколько часов.

Сейчас

Мы с Джулианом идем сквозь темноту. В туннеле не хватает воздуха. Мы идем медленно, это настоящая мука, потому что нам обоим отчаянно хочется бежать. Но мы должны двигаться бесшумно и не можем воспользоваться фонариками. Это слишком рискованно. Мы идем по огромной сети туннелей, а я все равно чувствую себя как крыса в коробке. Я не очень уверенно держусь на ногах и вынуждена держаться левой рукой за скользкую сырую стену туннеля. В темноте то и дело возникают и исчезают какие-то черные силуэты, а по стене ползают мокрицы.

И крысы. Они пищат по углам, перебегают через рельсы, их когти противно стучат по стене.

Ничто вокруг, ни звуки, ни запахи, не меняется, и невозможно определить, сколько времени мы идем и куда — на восток, на запад или по кругу. Иногда мы идем вдоль старой железнодорожной колеи. Наверное, здесь когда- то ходили настоящие поезда. Я вконец обессилела, и нервы мои на пределе, но все равно у меня поднимается настроение, когда я представляю, как в этом темном лабиринте туннелей с грохотом проносились поезда, а в них свободно передвигались свободные люди.

В туннеле кругом вода, иногда она течет тонкими ручейками, иногда поднимается на пару футов, она вонючая и в ней полно мусора, очевидно, он попал сюда из-за засора в канализации. А значит, мы не так далеко от города.

Я все чаще спотыкаюсь. Уже несколько дней я не ела нормальной нищи, и у меня болезненно пульсирует шея в том месте, где стервятник порезал ее ножом. Джулиан теперь постоянно должен протягивать руку и поддерживать меня, чтобы я не упала. В итоге он обхватывает меня за талию и волочет вперед. Я благодарна ему за то, что он пошел на физический контакт. Когда тебя кто-то поддерживает, гораздо легче, несмотря на усталость, идти дальше и постоянно напряженно вслушиваться в тишину, ожидая, что в любую секунду из мрака появятся стервятники.

Мы идем несколько часов без остановки. Наконец темнота начинает рассеиваться, и я вижу, как откуда-то сверху в туннель просачивается серебристый свет. В потолке целых пять решеток. Впервые за все эти дни я вижу над собой небо, оно как лоскутное одеяло из облаков и звезд на черном фоне. Я непроизвольно вскрикиваю от радости. Это самое прекрасное из всего, что я видела в своей жизни.

— Решетки… — говорю я, — Мы сможем…

Джулиан проходит вперед, и мы в первый раз рискуем зажечь фонарик. Джулиан направляет луч вверх и отрицательно качает головой.

— Прикручена болтами снаружи, — говорит он, потом встает на цыпочки и толкает решетку, — Не сдвинуть.

От досады у меня пропадает дар речи. Свобода так близко, я чувствую ее запах, запах ветра, свежести и чего-то еще… Запах дождя. Должно быть, недавно прошел дождь. От этого запаха у меня слезы наворачиваются на глаза. Наш путь закончился на платформе, под нами затопленные пути, по воде плавают листья, которые смыло дождем с улицы. Слева от нас в стене ниша. Похоже, здесь проводили какие-то земляные работы, а потом бросили. В нише складированы деревянные ящики, а на стене — удивительно хорошо сохранившаяся табличка: «ОСТОРОЖНО. ЗОНА СТРОИТЕЛЬСТВА. ПРОХОД ТОЛЬКО В КАСКАХ».

У меня больше нет сил стоять на ногах. Я выскальзываю из-под руки Джулиана и тяжело падаю на колени.

— Эй. — Джулиан присаживается рядом. — Ты в порядке?

— Устала, — Это все, что я могу сказать в ответ.

Я сворачиваюсь калачиком на земле и кладу руку под голову. Мне все труднее держать глаза открытыми. Если я их не закрываю, звезды надо мной собираются в один огромный светящийся шар, а потом он снова распадается на маленькие яркие фрагменты.

— Поспи, — говорит Джулиан.

Он снимает рюкзак и садится рядом со мной.

— А если стервятники появятся? — спрашиваю я.

— Я постерегу. Буду держать ухо востро.

Через минуту Джулиан ложится на спину. Из решеток сквозит, и я непроизвольно поеживаюсь.

— Тебе холодно? — спрашивает Джулиан.

— Немного.

Ответ дается мне с трудом, кажется, у меня даже горло замерзло.

Мы молчим какое-то время, потом Джулиан поворачивается на бок, он обнимает меня рукой и придвигается ближе. Я спиной слышу, как часто и неровно бьется его сердце.

— Ты не боишься делирии? — спрашиваю я.

— Боюсь, — коротко отвечает Джулиан. — Но мне тоже холодно.

Через какое-то время его пульс приходит в норму, мой тоже, и наши сердца стучат в одном ритме. Холод постепенно улетучивается из моего тела.

— Лина? — шепчет Джулиан.

Луна, как яркий прожектор, повисла прямо у нас над головами, и я не открываю глаза.

— Что?

Я чувствую, как пульс Джулиана снова учащается.

— Хочешь, расскажу, как умер мой брат?

— Расскажи.

Я соглашаюсь, хотя какие-то нотки в интонации Джулиана пугают меня.

— Брат и отец вообще-то никогда не ладили, — говорит Джулиан, — Брат был упрямый. Своевольный. И характер у него был плохой. Все говорили, что он исправится после процедуры, — Пауза, — Он становился старше, а все становилось только хуже. Родители начали думать о том, чтобы ускорить процедуру. Это все было очень плохо для АБД, ну и для всего остального. Брат отбился от рук, он не слушался отца. Я даже не уверен, что он верил в процедуру исцеления. Он был старше меня на шесть лет. Я… мне было страшно за него. Понимаешь, о чем я?

У меня нет сил ответить, и я просто киваю. Воспоминания, которые я похоронила, замуровала во мраке за крепкой стеной, пробиваются наружу. Непрекращающаяся, будто гудение москитов, тревога, которую я чувствовала в детстве, когда смотрела, как мама смеется, танцует и поет под музыку из репродуктора в нашем старом доме. Радость пронизывает страх. Страх за Хану, страх за Алекса, страх за всех нас.

— Семь лет назад, как сейчас, у нас был большой митинге Нью-Йорке. Тогда АБД и стала национальной организацией. Это был первый митинг, на котором мне разрешили присутствовать. Мне было одиннадцать. Брат как-то отпросился. Я не помню, что он такое придумал, чтобы не пойти.

В эту секунду Джулиан непроизвольно крепче меня обнимает, но потом расслабляется. Не знаю почему, но я уверена, что он никогда раньше никому не рассказывал эту историю.

— Это было страшно. Где-то в середине митинга протестующие ворвались в здание городского управления… Мы как раз там были… Половина из них были в масках. Люди начали звереть, и тогда прибыла полиция, чтобы все это прекратить. А потом вдруг началась настоящая свалка. Я спрятался за кафедрой как какой-нибудь малолетка. Потом мне было так стыдно. Один из протестующих подошел слишком близко к сцене, слишком близко к отцу. Этот протестующий что-то кричал… Я не слышал, что именно. Он кричал очень громко. На нем была лыжная маска. Охранник одним ударом дубинки сбил его со сцены. Такой звук. Мне до сих пор жутко, как вспомню. Деревянной дубинкой по колену. Я слышал, как она хрустнула. А потом отец увидел это. Родимое пятно в форме полумесяца на левой руке того протестующего. Родимое пятно моего брата. Отец спрыгнул со сцены, сорвал с протестующего лыжную маску и… Это был он. Мой брат лежал на полу, его колено было сломано в нескольких местах. Но я никогда не забуду его взгляд в тот момент. Он абсолютно спокойно смотрел на отца, в его глазах была покорность, как будто он знал, что должно произойти. В конце концов мы оттуда выбрались. Полиция сопровождала нас до самого дома. Мой брат лежал в фургоне и стонал. Мне хотелось спросить, как он там, но я знал, что отец убьет меня за это. Отец был за рулем, он постоянно смотрел на дорогу и молчал. Не знаю, что тогда чувствовала мама. Может быть, не так много. Но я думаю, что она волновалась. Ведь в руководстве «Ббс» сказано, что наша ответственность перед детьми священна. «Хорошая мать закончит исполнять материнский долг на небесах» — так там сказано. Она хотела, чтобы брата осмотрел доктор, но отец и слушать не желал. Колено брата разбухло, стало размером чуть ли не с баскетбольный мяч. Я не мог ему помочь. Я хотел… — По телу Джулиана пробегает дрожь, — Когда мы приехали домой, отец бросил брата в подвал и запер дверь. Он решил подержать его там сутки в темноте, чтобы это послужило ему уроком.

— Я мысленно представляю Томаса Файнмэна: отглаженный костюм; золотые запонки, которые, наверное, придают ему уверенность в себе; сверкающие часы; безупречная стрижка.

«Я тебя ненавижу», — думаю я вместо Джулиана, потому что он не знает таких слов и не может найти в них утешение.

— Мы слышали, как кричит и плачет брат. Слышали из столовой, когда ужинали. Отец не позволил никому встать из-за стола. Никогда ему этого не прощу.

Последние слова он произносит шепотом. Я нащупываю его руку и сжимаю в своей. Наши пальцы сплетаются, и Джулиан слабо сжимает мою руку в ответ.

Какое-то время мы лежим в абсолютной тишине. А потом у нас над головами слышится тихий шорох, шорох распадается на отдельные ноты, и вот уже слышно, как тысячи капель дождя стучат по мостовой. Вода стекает через решетки, тоненькие струйки со звоном ударяются о старые рельсы и брызгами разлетаются в стороны.

— А потом крики прекратились, — просто говорит Джулиан.

И я вспоминаю тот день, когда мы с Рейвэн по очереди промокали горячий лоб Блу, пока рассвет не начал окрашивать верхушки деревьев, а Блу уже давно похолодела под нашими руками.

Джулиан кашляет, чтобы прочистить горло.

— Потом нам сказали, что это была случайность. Сгусток крови оторвался от места ушиба и переместился в мозг. Один шанс на миллион. Отец не мог это предвидеть. И все равно я… — У Джулиана срывается голос, но он продолжает: — Знаешь, после этого я всегда был очень осторожен. Я старался все делать правильно. Я должен был стать идеальным сыном, образцом для членов АБД. Даже после того, как узнал, что процедура может меня убить. И это не только из-за страха, — Джулиан вдруг начинает говорить очень быстро, — Я подумал, что, если все буду делать по правилам, все исправится. В этом ведь суть исцеления? Дело не только в делирии. Главное — порядок. Это путь каждого человека. Просто иди этой дорогой, и все будет хорошо. Для этого и создано АБД. Это то, во что я верил… во что я должен был верить. Потому что если это не так, то жизнь превратится в… хаос.

— Ты по нему скучаешь?

Джулиан не отвечает сразу, и я понимаю, что его еще никто и никогда об этом не спрашивал.

— Наверное, — помолчав, говорит он. — Я очень долго по нему скучал. Мама… мама сказала, что после процедуры мне станет легче. Что я уже не буду так думать о брате.

— Это еще хуже, — тихо говорю я, — Тогда они уходят по-настоящему.

Я медленно считаю до трех и слышу, как сердце Джулиана стучит у меня за спиной. Мне больше не холодно. Даже наоборот — мне жарко. Мы лежим так близко, наши тела прижаты, наши пальцы сплетены. Джулиан дышит мне в затылок.

— Я больше не понимаю, что происходит, — шепчет Джулиан, — я ничего не понимаю. Не знаю, что будет дальше.

— Ты и не должен ничего знать, — говорю я.

И это правда — туннели могут бесконечно долго извиваться в темноте, но ты должен идти.

Мы снова молчим. Первым нарушает тишину Джулиан.

— Мне страшно, — говорит он.

Джулиан говорит это шепотом, мне едва его слышно, но я шеей чувствую, как двигаются его губы, он словно пишет ими по моей коже.

— Знаю, — говорю я. — Мне тоже.

У меня больше нет сил бороться со сном. Я плыву через время и воспоминания, от дождя, который идет сейчас, к тем дождям, которые шли раньше. Я словно то поднимаюсь, то спускаюсь по спиральной лестнице. Джулиан обнимает меня рукой… Алекс обнимает… Рейвэн держит мою голову у себя на коленях… Мама поет мне песенку…

— С тобой мне не так страшно, — говорит Джулиан.

Или это говорит Алекс, или я просто слышу эти слова во сне. Я открываю рот, чтобы ответить, но, оказывается, не могу произнести ни слова. Я пью воду, потом плыву, а потом реальность отступает, и остается только глубокий, текучий сон.

Тогда

Мы хороним Блу возле реки. Мы потратили несколько часов на то, чтобы выкопать в промерзшей земле достаточно глубокую яму. Перед тем как похоронить, мы должны снять с нее куртку. Мы не можем позволить себе терять теплую одежду. Когда мы опускаем ее в могилу, я чувствую, какая она легкая, как птенец с тонкими полыми косточками.

В последнюю секунду, когда мы уже собираемся засыпать ее землей, Рейвэн неожиданно выходит вперед и истерично выкрикивает:

— Она замерзнет. Она так замерзнет.

Никто не хочет ее останавливать. Рейвэн снимает с себя свитер, соскальзывает в могилу и завертывает в него Блу. Она плачет. Мы не знаем, как себя вести, и отворачиваемся. Только Ла делает шаг вперед.

— Рейвэн, с Блу все будет хорошо, — тихо говорит она, — Ее укроет снег.

Рейвэн поднимает голову, ее щеки в дорожках от слез. Она смотрит на нас, как будто силится вспомнить, кто мы такие. Потом она резко встает и вылезает из могилы.

Брэм выходит вперед и снова начинает скидывать землю на тело Блу, но Рейвэн его останавливает.

— Оставь ее, — говорит она громким и неестественно звонким голосом, — Ла права. Снег пойдет с минуты на минуту.

Снег начинается, когда мы сворачиваем стоянку, и продолжает идти весь день, пока мы рваной цепочкой молча прокладываем свой путь через лес. Холод превращается в неотпускающую боль, от него болит грудь, болят пальцы на руках и ногах, снежинки похожи на кусочки острого льда, они обжигают и режут лицо. Но я думаю о том, что для Блу снег — мягкое одеяло и он будет укрывать ее до весны.

Сейчас

Утром все еще идет дождь.

Я медленно сажусь. У меня жутко болит голова, и я плохо соображаю. Джулиана рядом нет. Дождевая вода длинными серебристыми лентами течет через решетку. Под этими перекручивающимися лентами стоит Джулиан.

Он стоит ко мне спиной, на нем ничего нет, только вылинявшие хлопчатобумажные трусы, которые он, видимо, нашел на складе стервятников. У меня перехватывает дыхание. Я знаю, что не должна смотреть на него, но не могу заставить себя отвернуться. Словно загипнотизированная, я смотрю, как дождевая вода стекает по спине Джулиана (она у него такая же широкая и мускулистая, как у Алекса), как она струится по его рельефным плечам и рукам. Его волосы потемнели от воды, он поднимает лицо кверху и ловит открытым ртом дождевые струи.

В Дикой местности я со временем привыкла видеть обнаженных и полуобнаженных мужчин. Привыкла к странностям их телосложения, к волосам на груди, а порой и на плечах и спине, к крепким плоским животам и косым мышцам, которые дугой изгибаются над поясом брюк. Но сейчас все по-другому. В Джулиане есть какая- то совершенная законченность. Мне кажется, что от него в бледно-сером утреннем свете исходит сияние, как от вырезанной из белого камня статуи.

Он прекрасен.

Джулиан встряхивает головой, и брызги сверкающим полукругом слетают с его волос. От удовольствия он начинает тихонько напевать. Мне вдруг становится жутко неловко — я нарушила его личное пространство. Я громко кашляю. Джулиан резко оборачивается и видит, что я смотрю на него. Он мгновенно выскакивает из-под струй воды, хватает с края платформы свою одежду и прикрывается.

— Я думал, ты спишь, — говорит он и одновременно пытается натянуть на мокрое тело футболку.

Второпях он попадает головой в рукав и вынужден предпринять вторую попытку. Я бы рассмеялась, если бы он не был в таком отчаянии.

Теперь, когда Джулиан смыл кровь, я могу хорошо разглядеть его лицо. Глаза у него уже не такие распухшие, но вокруг них появились лиловые синяки. Разбитая губа и рана на лбу затянулись коркой — это хороший знак.

— Только что проснулась, — говорю я, а Джулиан наконец натягивает футболку, — А ты вообще спал?

Теперь Джулиан «борется» со своими джинсами. Горловина футболки стала мокрой от стекающей с волос воды.

— Немного, — виноватым тоном отвечает он. — Я не хотел. Наверное, около пяти отключился. Тогда уже стало светать.

Джинсы надеты, и Джулиан удивительно ловко запрыгивает обратно на платформу и спрашивает:

— Ты готова?

— Через минуту. Я хочу помыться. Как ты, под решеткой.

— Ладно. — Джулиан кивает, но не двигается с места.

Кажется, я начинаю краснеть. Уже очень давно я не чувствовала такого смущения оттого, что на меня кто-то смотрит. Я теряю связь с новой жесткой Линой, той, которая превратилась в Дикой местности в настоящего бойца, и никак не могу забраться обратно в ее тело.

— Мне надо снять одежду, — прямо говорю я, раз уж он не понимает намеков.

— А, да, хорошо. — Джулиан, спотыкаясь, начинает отступать. — Конечно. А я пойду вперед на разведку.

— Я быстро, — говорю я. — Нам нельзя здесь задерживаться.

Перед тем как раздеться, я выжидаю, когда стихнут шаги Джулиана. На минуту я умудряюсь забыть о том, что где-то там, в темноте, рыщут стервятники. На минуту у меня получается забыть о том, что я сделала, о том, что вынуждена была сделать. О луже крови, которая растекалась по полу в складской комнате, о глазах стервятника, удивленных и обвиняющих. Я, голая, стою на платформе и протягиваю руки к светлеющему небу, а сквозь решетку все струится вода, словно небо решило перетечь на землю. От холодного воздуха я покрываюсь гусиной кожей. Потом я присаживаюсь на корточки и спрыгиваю с платформы. Дерево и металл железнодорожных путей кусают босые ноги. Я бреду по лужам к решеткам. Там я поднимаю голову, и дождь бьет мне в лицо, разглаживает волосы, ручейками стекает по спине, по плечам и груди.

Это самое восхитительное ощущение в моей жизни. Мне хочется кричать и петь от радости. Вода холодная и пахнет свежестью, она словно прихватила по пути запах веток деревьев и молодых мартовских почек.

Я тянусь вперед и позволяю воде заливать мои глаза и рот, а спина у меня пульсирует, как будто по ней бегают тысячи крохотных ножек. До этого момента я не понимала, насколько измучено мое тело. Болит каждая его клеточка, руки и ноги покрыты темными синяками.

Я понимаю, что уже смыла все, что можно было смыть, и дрожу от холода, но все равно не могу заставить себя выйти из-под воды. Это хороший холод, он очищает.

Но возвращаться надо. Я так ослабла, что подтягиваюсь на платформу только со второй попытки. С меня стекает вода, а на бетоне остаются мокрые следы от моих ног. Я отжимаю руками волосы, и даже это обычное естественное действие доставляет мне радость.

Потом я надеваю джинсы и подворачиваю один раз на талии, чтобы не свалились, но они все равно болтаются на бедрах.

И тут я слышу шаги за спиной. Я оборачиваюсь и одновременно прикрываю руками грудь.

Из темноты выходит Джулиан.

Продолжая прикрывать грудь одной рукой, второй я хватаю футболку.

— Не двигайся, — окликает меня Джулиан.

Оттенок в его голосе, как будто он приказывает мне сделать что-то крайне необходимое, заставляет меня остановиться.

— Не двигайся, — уже мягче просит он.

Нас разделяет двадцать футов, но от того, как он на меня смотрит, у меня такое чувство, словно мы стоим лицом к лицу. Я кожей чувствую его взгляд. Это как легкое покалывание. Я точно знаю, что должна надеть футболку, но не могу пошевелиться. Я даже дышать не могу.

— Я никогда раньше не видел такое, — просто говорит Джулиан и делает еще один шаг в мою сторону.

Косые лучи света падают ему на лицо, я вижу нежность в его глазах, вижу, как они затуманиваются, и от этого взгляда меня бросает в жар, тело мое начинает таять от удивительного ощущения теплоты и покоя.

И в то же время слабый голос где-то на краю моего сознания начинает кричать: «Опасность, опасность, опасность».

А за ним как эхо: «Алекс, Алекс, Алекс».

Так когда-то на меня смотрел Алекс.

— У тебя такая тонкая талия, — говорит Джулиан.

И все, больше он ничего не говорит, да и эти слова произносит так тихо, что я с трудом могу их расслышать.

Я заставляю себя отвернуться. Трясущимися руками я надеваю спортивный бюстгальтер, потом футболку. Когда я снова поворачиваюсь к Джулиану, мне почему-то боязно на него смотреть. Он подошел совсем близко. От него пахнет дождем.

Он видел меня без бюстгальтера.

Он смотрел на меня так, словно любовался.

— Лучше стало? — спрашивает Джулиан.

— Ага.

Я смотрю под ноги и осторожно провожу пальцем по порезу на шее. Рана в полдюйма длиной и уже подсохла.

— Дай посмотрю.

Джулиан тянется ко мне, но потом его рука замирает возле моего лица. Я смотрю ему в глаза. Он как будто спрашивает у меня разрешения. Я киваю, и тогда Джулиан мягко приподнимает мой подбородок, чтобы посмотреть на порез.

— Нам надо сделать повязку.

Нам. Теперь мы на одной стороне. Джулиан не собирается припоминать мне о том, что я его обманывала, и о том, что я не исцеленная. Интересно, как долго это продлится?

Он отходит к рюкзаку и вытаскивает оттуда медикаменты, которые мы украли из складской комнаты, — широкий пластырь, пузырек с перекисью водорода, антибактерицидную мазь и несколько ватных тампонов.

— Я сама могу, — говорю я.

Но Джулиан отрицательно качает головой.

— Давай я.

Первым делом он смачивает ватные тампоны перекисью и осторожно промокает рану. Перекись щиплет, я вскрикиваю и отшатываюсь назад.

Джулиан удивленно поднимает брови.

— Перестань, — говорит он и растягивает губы в улыбке, — Это же не больно.

— Нет, больно, — упорствую я.

— Вчера ты схватилась с двумя маньяками-убийцами. А сейчас не можешь просто чуть-чуть потерпеть?

— Это другое, — Я пытаюсь испепелить Джулиана взглядом. — Вчера был вопрос выживания.

Я догадываюсь, что он надо мной смеется, и мне это совсем не нравится.

Джулиан приподнимает брови, но ничего не отвечает и просто еще несколько раз промокает ватным тампоном мою рану. На этот раз я стискиваю зубы и терплю. Потом Джулиан выдавливает тоненькую полоску мази на пластырь и аккуратно прилепляет его к моей шее. Однажды Алекс также оказывал мне первую помощь. В ту ночь был рейд, полицейский пес укусил меня за ногу и вырвал кусок мяса из щиколотки. Мы с Алексом тогда спрятались в маленьком сарайчике. Я очень давно не вспоминала о той ночи, и сейчас, когда Джулиан прикасается к моей шее, у меня вдруг перехватывает дыхание.

Наверное, так люди становятся близкими — они залечивают друг другу раны.

— Ну вот, теперь как новенькая. — Джулиан смотрит на серое небо над решетками. — Ты сможешь идти?

Я киваю, хотя все еще чувствую слабость и у меня кружится голова.

Джулиан протягивает руку и сжимает мое плечо. Интересно, что он думает, когда прикасается ко мне? Чувствует он, как электрическая дрожь пробегает по моему телу? У него нет опыта общения с девушками, но его, кажется, это не смущает. Он переступил границу. Что он сделает, когда мы наконец выберемся отсюда? Конечно же, вернется к своей прежней жизни — к отцу, к АБД.

Может, он сдаст меня властям.

Мне становится дурно, я закрываю глаза и немного покачиваюсь.

— Ты уверена, что сможешь идти?

В голосе Джулиана столько нежности, что у меня сердце вот-вот разлетится на тысячу осколков. Это не входило в мои планы. Этого не должно было произойти.

Я вспоминаю о том, что сказала ему ночью.

«Ты и не должен ничего знать».

Жестокая, невыносимая и прекрасная правда.

— Джулиан… — Я открываю глаза, хотелось бы мне, чтобы мой голос звучал увереннее, — Мы разные. Мы по разные стороны. Ты же понимаешь это?

Взгляд Джулиана становится жестче, даже в полумраке я вижу, как блестят его глаза. Но когда он говорит, голос его звучит все так же спокойно и тихо.

— Я больше не знаю, на чьей я стороне, — говорит он и приближается еще на шаг.

— Джулиан… — Я с трудом произношу его имя.

И тогда я слышу это — приглушенный крик в одном из туннелей и тихий топот. Джулиан замирает на месте, и, когда мы смотрим друг другу в глаза, мы все понимаем без слов.

Это стервятники.

Ужас настигает меня, как внезапный удар в солнечное сплетение. Голоса доносятся именно из того туннеля, откуда мы пришли вчера вечером. Джулиан подхватывает рюкзак, я быстро втискиваю ноги в кроссовки, даже не надеваю носки и поднимаю с пола нож. Джулиан берет меня за руку и тащит за собой вперед, мимо деревянных ящиков к дальнему краю платформы. Мы всего в пятидесяти футах от ящиков, а уже почти ничего не видно, нас снова проглотила темнота. Она как пасть чудовища, но я стараюсь прогнать страх, потому что только темнота и способна укрыть нас от стервятников. Но меня преследует мысль о том, на что мы можем там наткнуться — на крадущиеся шаги, подвешенные к трубам тела.

В конце платформы начинается туннель, такой низкий, что мы с Джулианом вынуждены горбиться. Через десять футов мы натыкаемся на металлическую лестницу, она ведет в более просторный туннель с железнодорожными путями, но, к счастью, без текущей по стенам воды. Каждые несколько шагов Джулиан останавливается и прислушивается.

И вот оно, теперь точно ближе. Чей-то голос рычит:

— Сюда.

Звук этого голоса лишает меня дыхания. Альбинос. Я мысленно проклинаю себя за то, что убрала пистолет в рюкзак. Это так глупо, так глупо, но теперь в темноте и тем более на ходу нет времени его доставать. Я крепче сжимаю нож в руке, его тяжесть и твердая рукоятка придают мне уверенности. Я ослабла, у меня кружится голова, я голодная и вряд ли смогу серьезно постоять за себя. Мысленно я молюсь, чтобы стервятники потеряли нас в темноте.

— Сюда!

Голоса становятся все громче и громче. Гремят металлические ступеньки лестницы. От этого звука у меня кровь холодеет в жилах. А потом я вижу на стенах зигзаги света, желтые вспыхивающие щупальца. Ну конечно, у них фонари. Теперь понятно, почему они продвигаются так быстро. Стервятникам не надо думать о том, чтобы их увидели или услышали. Они — хищники.

Мы — дичь.

Спрятаться. Это наша единственная надежда. Нам надо спрятаться.

Справа от нас сводчатый проход, в нем темнота еще чернее. Я стискиваю руку Джулиана и тяну его туда, в проход справа, а через него в другой туннель. Этот туннель на фут ниже того, по которому мы шли, и по нему растянулись лужи с вонючей стоячей водой. Мы на ощупь пробираемся в темноте. Стены гладкие, спрятаться негде — никаких углублений, ниш или завалов из деревянных ящиков. Паника начинает набирать силу. Джулиан, должно быть, чувствует то же самое, потому что он теряет равновесие и соскальзывает ногой в узкую длинную лужу. Слышен громкий всплеск.

Мы замираем на месте.

Стервятники тоже. Ни звука шагов, ни голосов.

А потом свет прокрадывается в черный сводчатый проход и, как голодный зверь, «обнюхивает» землю. Мы с Джулианом не двигаемся с места. Он один раз сжимает мою руку и отпускает. Я слышу, как он снимает с плеча рюкзак, и понимаю, что он решил достать пистолет. Бежать дальше нет смысла. Вообще-то и драться тоже… Но так мы хотя бы заберем с собой пару стервятников.

У меня вдруг все плывет перед глазами, и я встряхиваюсь. Слезы щиплют глаза, я вытираю их тыльной стороной запястья.

В голове только одна мысль: «Не здесь, не так, не под землей, не с крысами».

Свет становится ярче — к первому лучу присоединился второй. Теперь стервятники двигаются тише, но я чувствую, что они специально тянут время, это доставляет им наслаждение. Так охотник, натянув тетиву лука, замирает, прежде чем пустить стрелу в цель. Последние секунды перед убийством. Я чувствую присутствие альбиноса. Здесь темно, я ничего не вижу, но знаю, что он улыбается. Я сжимаю в потной руке нож, рядом тяжело дышит Джулиан.

«Только не так. Только не так».

В моем сознании проносятся обрывки ощущений и воспоминаний: пьянящий запах летней жимолости; гудение пчел; ветки деревьев склонились под тяжестью снега; Хана бежит впереди меня, она смеется, ее светлые волосы раскачиваются за спиной.

Странно, но в эту самую секунду, когда я уже не сомневаюсь в том, что умру, меня сражает мысль: больше в моей жизни не будет ни одного поцелуя. Делирия, боль, все беды, которые мы из-за нее перенесли, все, за что мы сражались, все забирает прилив, и больше для меня этого не существует.

И когда лучи фонариков превращаются в яркий и слепящий свет фар, а тени за ними приобретают очертания реальных людей, меня захлестывает волна неудержимой ярости. Меня ослепляют плавающие в темноте яркие цветные вспышки. Я прыгаю вперед и, ничего не видя перед собой, размахиваю ножом. Крики, вопли, рев бьют в грудь и вибрируют на зубах, как металлическое лезвие.

Вокруг меня горячие тела и тяжелое дыхание. Чей-то локоть бьет меня в грудь, мощная рука обхватывает, сжимает и не дает дышать. В рот забиваются грязные сальные волосы, бок пронзает острая боль. Вонючее дыхание на лице, чьи-то гортанные крики. Я не могу понять, сколько здесь стервятников. Три? Четыре? И не знаю, где Джулиан. Я, не глядя, наношу удары, я борюсь за каждый глоток воздуха. Я в плотном кольце человеческих тел, и бежать некуда. Я колю, режу, полосую ножом человеческую плоть, а потом мне выворачивают руку, я кричу, и у меня отбирают нож.

Огромная рука нащупывает и крепко сжимает мое горло. Объем воздуха в моих легких сжимается до размеров булавочной головки. Я пытаюсь хватать ртом воздух, но у меня ничего не получается. Высоко надо мной плывет в темноте крохотный пузырек света или воздуха. Я тянусь к нему, пытаюсь вырваться из засасывающего меня мрака, но мои легкие забиты илом, и я иду ко дну.

Я тону. Я умираю.

Я слышу тихую частую-частую дробь, наверное, опять начался дождь. А потом вокруг меня снова вспыхивают огни, они кружат, двигаются, танцуют, как живые. Огонь.

Внезапно железная хватка на моем горле ослабевает. Воздух вливается меня, словно холодная вода. Я жадно ловлю его ртом и чуть не захлебываюсь. Потом я становлюсь на карачки, и в какой-то момент мне кажется, что все это только сон. Я стою в реке из меха, из потока маленьких тел.

А потом у меня в голове проясняется, и я понимаю, что туннель полон крыс. Их сотни, крысы бегут, перескакивают друг через друга, врезаются мне в руки, тыкаются носом в колени. Два выстрела эхом разносятся по туннелю. Кто-то кричит от боли. Надо мной силуэты каких- то людей схватились со стервятниками. У этих людей в руках огромные факелы. Пламя пахнет грязным маслом. Люди орудуют своими факелами, как фермеры косой. Дальше только отдельные картинки: Джулиан согнулся под углом девяносто градусов и держится рукой за стену; стервятница с искаженным лицом кричит что-то, ее волосы вспыхивают от одного из факелов.

Это страшно, но страх уже другой. Я замерла, стоя на коленях, а вокруг меня кишат крысы, они бьются о меня, скользят, пищат и хлещут хвостами. Меня парализовало от гадливости и страха.

Этот кошмар мне снится. Это не может быть реальностью.

Крыса забирается мне на колени. Тошнота подкатывает к горлу, я кричу и отшвыриваю крысу в сторону. Крыса с глухим стуком бьется о стену, верещит, а потом присоединяется к общему потоку и бежит дальше. Это так мерзко, что я не могу пошевелиться. Я начинаю хныкать, как маленькая. Может, я умерла и попала в ад и это наказание за делирию и за все нехорошие поступки, которые я совершила. Теперь моя жизнь, в наказание за непокорность, как и написано в руководстве «Ббс», превратилась в мерзость и хаос.

— Вставай.

Я поднимаю голову. Надо мной стоят два монстра с факелами. Да, именно так они и выглядят — подземные твари, только наполовину люди. Один из них просто гигант. Настоящий Рэтмен. У него бельмо на одном глазу, а второй черный и блестит, как у дикого зверя.

У второго монстра горб, похожий на перевернутую вверх килем лодку. Длинные грязные волосы скрывают его лицо, и трудно сказать — мужчина это или женщина. Он (или она) завел Джулиану руки за спину и связал проводом. Стервятники исчезли.

Я встаю. Пластырь на моей ране отклеился, я чувствую, что шея стала влажной.

— Шагай.

Рэтмен указывает факелом в темноту у меня за спиной. Я замечаю, что он слегка согнулся и держится за правый бок. Я вспоминаю о выстрелах и о том, как кто-то кричал. Может быть, он ранен?

— Послушайте, — говорю я дрожащим голосом и умоляюще складываю руки, — Я не знаю, кто вы и чего вы хотите, но мы просто пытаемся выбраться отсюда. У нас почти ничего нет, но вы можете забрать все, что захотите. Просто… отпустите нас. Пожалуйста. — У меня срывается голос. — Пожалуйста, отпустите нас.

— Шагай, — повторяет Рэтмен.

Он снова тычет факелом в темноту, на этот раз так близко от меня, что я чувствую жар от огня.

Я смотрю на Джулиана. Он едва заметно качает головой, по глазам можно прочитать: «А что мы можем сделать?»

Я поворачиваюсь и иду, куда приказано, позади меня идет Рэтмен с факелом, а впереди сотни крыс бегут в темноту.

Тогда

Мы не знаем, что будет на третьей стоянке и будет ли она вообще. Тэк и Хантер не вернулись в хоумстид, поэтому неизвестно, сумели они закопать провиант на окраине Хартфорда, штат Коннектикут, примерно в ста восьмидесяти милях от Рочестера, или с ними что-нибудь случилось в пути,

Я не представляю, что мы будем делать, если на третьей стоянке не окажется еды. Рейвэн тоже волнуется, хоть и не говорит об этом. Никто из нас не говорит об этом. Мы просто упрямо двигаемся вперед.

Но страх с нами. Когда мы добираемся до Хартфорда и идем между руинами разбомбленных домов, которые напоминают высохших насекомых, я не чувствую никакой радости. Наоборот, мы все чувствуем тревогу, она гудит между нами, как электричество в проводах, и лес вокруг кажется зловещим. В сумерках притаилась угроза, тени длинные, каждая как указующий перст. Целый лес черных рук. Завтра мы придем на третью стоянку, если она есть. Если стоянки нет, кто-то из нас умрет от голода прежде, чем мы двинемся дальше на юг.

И еще, если стоянки нет, можно будет перестать надеяться на Тэка и Хантера, потому что это будет означать, что они наверняка погибли.

Рассвет какой-то болезненный, воздух наэлектризован, как это обычно бывает перед грозой. Мы идем в абсолютной тишине, слышно только, как скрипит снег у нас под ногами.

Наконец мы у цели. Это место, где должна быть третья стоянка. Но здесь нет никаких знаков, которые должны были оставить для нас Тэк и Хантер. Ни зарубок на деревьях, ни привязанных к веткам обрывков ткани, ничего, что бы указывало на место, где зарыта еда и другие припасы. Это то, чего мы все боялись, но все равно я буквально физически ощущаю, как рухнула последняя надежда.

Рейвэн коротко и зло что-то выкрикивает, как будто ей дали пощечину. Сара оседает на снег и без конца повторяет «нет, нет, нет, нет», пока Ла не говорит ей, чтобы она заткнулась. У меня такое чувство, словно меня выпотрошили.

— Тут что-то не так, — говорю я, и мой голос звучит неестественно громко, — Это наверняка не то место. Мы ошиблись.

— Никто не ошибся, — тихо говорит Брэм, — Это то место.

— Нет, — я не собираюсь отступать, — мы где-то не туда свернули. Или Тэк нашел более подходящее место.

— Помолчи, Лина, — говорит Рейвэн, она до крови скребет ногтями виски, — Мне надо подумать.

— Мы должны найти Тэка.

Я понимаю, что только мешаю, и близка к истерике, но голод и холод выстудили из головы все мысли. Осталась только одна.

— У Тэка наша еда. Надо его найти. Нам надо…

— Тссс, — говорит Брэм, и я умолкаю.

Сара поднимается на ноги. Мы все слышим треск сломанной ветки, в полной тишине он звучит, как выстрел из винтовки, и мы, как один, настораживаемся. Я оглядываюсь по сторонам. Мои друзья замерли и напряженно прислушиваются. Я вспоминаю оленя, которого мы видели два дня назад в лесу, то, как он стоял, перед тем как броситься прочь.

В лесу ничто не шелохнется: ветки, как устремленные к небу тонкие мазки черной краски на белом фоне, присыпанные снегом упавшие прогнившие стволы деревьев — все неподвижно.

И тут я вижу, как одно из упавших деревьев — на расстоянии оно кажется просто какой-то серо-коричневой массой — вздрагивает.

Я понимаю, что это очень и очень плохо, открываю рот, чтобы предупредить об опасности, и в эту секунду весь мир взрывается. Нас со всех сторон окружают стервятники. Они сбрасывают маскировочные плащи. Деревья превращаются в людей, в руки, в ножи, в копья, и мы с криками бежим врассыпную.

Естественно, это то, что нужно стервятникам, им надо, чтобы мы запаниковали и разделились.

Так мы слабее. Так нас легче убить.

Сейчас

Туннель, по которому нас ведут, идет под уклон. Я представляю, будто бы мы спускаемся к центру Земли.

Впереди виден свет и происходит какое-то движение, вспыхивают огни, слышатся грохот и голоса множества людей. У меня шея взмокла от пота, а голова кружится еще сильнее, чем раньше, так что я с трудом вижу, куда иду, и еле держусь на ногах.

Рэтмен выходит вперед и берет меня за локоть. Я пытаюсь вывернуться, но у него крепкая хватка, и теперь он идет рядом со мной. Запах от него жуткий.

Свет приближается, и мы выходим на широкую площадку с куполообразным потолком и оказываемся между двух высоких платформ. Кругом горят костры и много людей. На платформах такие же монстры, как и те, что нас захватили. Грязные люди в лохмотьях с мертвенно-бледными лицами бродят между металлическими бочками для мусора, в которых разведен огонь. Огонь пожирает кислород, и в воздухе пахнет машинным маслом. Кафельные стены изрисованы граффити и заклеены старыми выцветшими рекламными плакатами.

Когда мы идем по путям, люди на платформах останавливаются и смотрят на нас. Все они изуродованы или покалечены в той или иной степени: безногие и сухорукие, с какими-то наростами и опухолями на лице, горбатые и хромые.

— Наверх, — командует Рэтмен и дергает подбородком в сторону платформы.

Платформа невероятно высокая.

У Джулиана все еще связаны руки за спиной. Двое из самых крупных мужчин наверху подходят к краю платформы, хватают его под мышки и вытягивают с путей. Горбун двигается на удивление проворно. Мне удается мельком увидеть его сильные и тонкие руки. Значит, это женщина.

— Я… я не могу, — говорю я.

Люди на платформе прекратили движение, и теперь все взгляды устремлены на нас с Джулианом.

— Слишком высоко.

— Наверх, — повторяет Рэтмен.

Интересно, он знает какие-нибудь слова кроме «стой», «шагай», «вверх», «вниз»?

Платформа на уровне глаз. Я кладу руки на бетон и пытаюсь подтянуться, но сил не хватает, и я падаю назад.

— Она ранена, — кричит Джулиан, — Вы что, не видите? Ради бога, нам надо выбраться отсюда.

Он заговорил впервые, с тех пор как нас выследили стервятники. В его голосе страх и столько боли.

Рэтмен подталкивает меня обратно к платформе. В этот раз наблюдающие, словно по команде, одновременно двигаются в нашу сторону. Они присаживаются на корточки на краю платформы и тянут ко мне руки. Я пытаюсь увернуться, но за спиной стоит Рэтмен. Он крепко берет меня обеими руками за талию.

— Прекратите! — Теперь уже и Джулиан пытается вырваться из рук двух мужчин, которые втащили его на платформу, но они не отпускают. — Не трогайте ее!

Я не перестаю кричать. Меня хватают, надо мной в мерцающем свете плывут уродливые лица.

— Вы слышите меня? — кричит Джулиан. — Уберите руки! Отпустите ее!

Через толпу ко мне пробирается женщина. У нее нет половины лица, а рот кривится в жуткой улыбке.

«Нет!» Я хочу кричать. Меня хватают и поднимают на платформу. Я брыкаюсь, меня отпускают, я тяжело падаю на бок и переворачиваюсь на спину. Надо мной склонилась женщина без половины лица и протягивает ко мне руки.

Она хочет меня задушить.

— Уйди от меня! — кричу я и, чтобы отогнать ее, молочу в воздухе кулаками.

В результате я ударяюсь затылком о платформу, и на секунду у меня перед глазами вспыхивает разноцветный фейерверк.

— Лежи тихо, — говорит женщина, будто хочет меня убаюкать.

Это удивительно, но у нее добрый голос. Боль отступает, крики прекращаются, и я уплываю в туман.

Тогда

Мы бежим, как дичь от охотников, мы в панике и не выбираем дорогу. У нас нет времени достать оружие, у нас нет сил драться. Мой нож в рюкзаке, а значит, бесполезен. Для того чтобы его достать, мне надо остановиться. Стервятники быстрые и сильные, они крупнее и крепче обычных людей, крупнее и крепче любого, кто пытается выжить в Дикой местности.

— Сюда! Сюда!

Рейвэн бежит впереди меня и тащит за руку Сару. Сара так напугана, что не может кричать, она просто, спотыкаясь в снегу, бежит рядом с Рейвэн.

Ужас отбивает дробь у меня в груди. За нами бегут три стервятника. У одного из них топор. Я слышу, как он размахивает им в воздухе. У меня горят легкие, с каждым шагом я утопаю в снегу на шесть дюймов. От напряжения у меня дрожат ноги.

Мы преодолеваем холм, и внезапно перед нами возникает обнаженная порода. Огромные валуны стоят впритирку, как люди, которые пытаются согреться на морозе. Они покрыты льдом, кое-где между ними остались пустоты, маленькие темные арки, куда не проник снег. Нам не обойти эту стену и не перелезть через нее. Мы здесь как звери в загоне.

Рейвэн на мгновение застывает на месте. На нее бросается стервятник. Я кричу. Рейвэн срывается с места и увлекает за собой Сару. Она бежит прямо на стену из валунов, потому что бежать больше некуда. Я вижу, как она пытается вытащить нож из кожаной сумки на поясе. Но замерзшие пальцы не слушаются. У меня обрывается сердце — Рейвэн решила драться. Это ее план. Мы умрем здесь, перед стеной из валунов, и нашу кровь впитает снег.

Горит горло, голые ветки хлещут меня по лицу, жалят глаза. Один из стервятников так близко, что я слышу его дыхание, вижу его тень рядом со своей. И в момент, когда он уже готов схватить меня, я вспоминаю о Хане. Две тени на улицах Портленда, солнце стоит высоко, наши ноги в одном ритме отталкиваются от асфальта.

Бежать больше некуда.

— Вперед! — кричит Рейвэн и толкает Сару в черный проем между валунами.

Сара маленькая, она проскочит. Надеюсь, стервятники там не смогут ее достать. А потом рука стервятника опускается мне на спину, я падаю на колени и дальше, в снег. Наст скрипит у меня на зубах. Я переворачиваюсь на спину. До стены из валунов всего шесть дюймов.

Он надо мной — огромный кровожадный монстр. Он поднимает над головой топор. Лезвие топора блестит на солнце. Мне так страшно, что я не могу ни кричать, ни двигаться, ни дышать.

Стервятник напрягается, он готов нанести удар.

Я закрываю глаза.

Выстрел разрывает тишину. Потом — еще два. Я открываю глаза и вижу, как стервятник заваливается на бок. Он похож на марионетку, у которой вдруг перерезали нитки. Топор падает в снег лезвием вперед. Два других стервятника тоже падают от метких выстрелов. Их кровь забрызгивает снег.

И я вижу их. К нам бегут Тэк и Хантер, они бледные, изможденные, в руках у них винтовки.

Сейчас

Я прихожу в себя и понимаю, что лежу на спине на грязной рваной простыне. Рядом со мной на коленях сидит Джулиан. Руки у него не связаны.

— Как ты себя чувствуешь?

Я вспоминаю все сразу — крысы, монстры, женщина без половины лица. Я пытаюсь сесть. В голове вспыхивают искры.

— Тише, тише, — Джулиан обнимает меня за плечи и помогает сесть. — Ты очень серьезно ударилась головой.

— Что произошло?

Мы сидим на кое-как огороженном разобранными картонными коробками участке платформы. По всей ее длине местные обитатели обустроили для себя некое подобие жилищ: на веревках между досками болтаются разноцветные простыни; в огромные картонные коробки затащили старые матрасы; стены и перегородки, обеспечивающие хоть какое-то уединение, сделаны из скрепленных вместе сломанных стульев и трехногих столиков. Горячий воздух пахнет гарью и машинным маслом. Я вижу, как дым ползет по потолку и исчезает в небольшом вентиляционном отверстии.

— Они тебя помыли, — тихо говорит Джулиан таким тоном, будто сам не верит своим словам. — Сначала я подумал, что они собираются тебя… — Он замолкает, а потом встряхивает головой и продолжает: — Но потом пришла женщина с бинтами и всем, что надо. Она перевязала тебе шею. Рана снова начала кровоточить.

Я дотрагиваюсь до шеи, действительно на нее наложили толстую марлевую повязку. О Джулиане тоже позаботились — разбитая губа промыта, синяки на глазах начали сходить.

— Кто эти люди? — спрашиваю я. — Что это за место?

Джулиан снова качает головой.

— Инфицированные…

Он видит, как я стискиваю зубы, и торопится объяснить:

— Я не знаю, как еще их называть. И тебя.

— Мы разные.

Между дымящимися кострами бродят сгорбленные фигуры калек. Где-то готовится еда, я чую запах. Не хочу даже думать о том, что они здесь едят и на каких животных ставят капканы. При воспоминании о крысах у меня сводит желудок.

— Ты разве еще не понял? Мы все разные. Мы живем по-разному. В этом весь смысл.

Джулиан хочет что-то ответить, но в этот момент появляется женщина, та самая, с которой я пыталась подраться на краю платформы. Она отодвигает в сторону кусок картона, и только тут до меня доходит, что они построили это, чтобы у нас с Джулианом было свое место.

— Ты пришла в себя, — говорит женщина.

Теперь, когда первый испуг прошел, я вижу, что у нее не то чтобы нет половины лица, как это показалось мне раньше, просто правая сторона гораздо меньше левой. Эта меньшая сторона словно бы ушла внутрь, как будто вместе соединили две разные маски. В своей жизни я видела всего несколько физически неполноценных людей, да и то на фотографиях в учебниках. Но сейчас я понимаю, что у этой женщины врожденный дефект. В школе нам говорили, что от не исцеленных рождаются такие вот дети — калеки и уроды. А священники говорили нам, что так делирия проявляет себя в физическом состоянии детей не исцеленных родителей.

У здоровых людей рождаются здоровые дети; дети, рожденные от заразы, рождаются с заразой в крови и костях.

Все эти люди, хромые, горбатые, уродливые, были вынуждены уйти под землю. Что случилось бы с ними, если бы они, еще маленькими детьми, остались на поверхности? Я вспоминаю, как Рейвэн рассказывала мне о том, как нашла Блу.

«Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили… Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором».

Женщина, не дожидаясь моего ответа, присаживается напротив. Мы с Джулианом молчим. Я хочу сказать ей что-нибудь, как-то поблагодарить, но не нахожу нужных слов. И не смотреть на нее не могу, хоть и хочу отвернуться.

— Спасибо тебе, — наконец выдавливаю я из себя.

Мы встречаемся взглядом. У женщины карие глаза с тоненькими, похожими на паутину зелеными прожилками. Она постоянно щурится, наверное, из-за того, что живет в этом странном полуосвещенном месте.

— Сколько их было? — спрашивает женщина.

Я ожидала, что голос у нее такой же деформированный, как лицо, но, оказывается, он высокий и чистый. Красивый. Так как я не отвечаю сразу, женщина поясняет:

— Чужаки. Сколько их было?

Судя по тому, с каким отвращением и злостью и даже страхом она произносит «чужаки», я понимаю, что речь идет о стервятниках.

— Точно не знаю, — отвечаю я, — семь как минимум. Может быть, больше.

— Они появились три сезона назад, — говорит женщина. — Или четыре. — Наверное, по моему лицу видно, что меня удивляют ее слова, и женщина объясняет: — В туннелях не просто следить за временем. Дни, недели… трудно разобраться, пока не выйдешь на поверхность.

— Ты давно здесь? — спрашиваю я, а сама боюсь услышать ответ.

Женщина, прищурившись, смотрит на меня своими маленькими глазами цвета тины. Я стараюсь не смотреть на ее рот и подбородок, именно в этой части ее лицо деформировано больше всего, оно словно уходит внутрь и напоминает увядший цветок.

— Всю жизнь, — говорит женщина. — Или почти всю.

— Как… — Вопрос застревает у меня в горле.

Женщина улыбается. Во всяком случае, мне кажется, что она улыбается. Один уголок ее рта буравчиком уходит внутрь.

— На поверхности нас ничего не ждет, — говорит она, — Ну разве что смерть.

Значит, все как я думала. Что ждет таких детей, если они не спрячутся под землей или не в состоянии бежать в Дикую местность? Наверняка их сажают в тюрьмы или помещают в психиатрические лечебницы. Или просто убивают.

— Сколько живу, туннели всегда были нашими, — говорит женщина.

Мне все еще трудно воспринимать как одно целое этот мелодичный голос и это деформированное лицо. Я фокусирую внимание на ее глазах. Даже в задымленном полумраке я вижу, какие они теплые.

— Люди приходят к нам с детьми. Здесь они в безопасности, — Женщина переводит взгляд на Джулиана, я вижу, что она замечает отсутствие метки исцеленного, а потом снова смотрит на меня, — Ты прошла процедуру. Они ведь так называют это там, на поверхности?

Я киваю в ответ и уже собираюсь объяснить, что со мной все в порядке и я на их стороне, но тут подает голос Джулиан:

— Мы не с чужаками. Нас двое. Мы сами по себе.

«Нас двое».

Я понимаю, что Джулиан сказал так, чтобы успокоить женщину, и все равно эти его слова придают мне сил и помогают избавиться от страха, который засел в груди с тех пор, как мы оказались в туннелях.

А потом я вспоминаю Алекса, и у меня снова становится тошно ид душе. Лучше бы я никогда не уходила из Дикой местности. Лучше бы я не соглашалась присоединиться к Сопротивлению.

— Как вы здесь оказались? — спрашивает женщина.

Она наливает в пластмассовую кружку воду из кувшина и протягивает ее мне. Кружка детская, на ней тусклый рисунок со скачущим оленем. Наверняка эта кружка, уже никому не нужная, как и все здесь, попала в туннели через стоки, как талый весенний снег.

— Нас захватили, — говорит Джулиан, голос его звучит уже более уверенно. — Похитили чужаки.

Он на секунду запинается, и я понимаю, что он вспомнил о беджиках АБД, которые мы нашли в складской комнате, и о татуировке, которую я видела на шее стервятника. Джулиан еще не все понимает, да и я тоже, но я точно знаю, что все это дело рук не одних только стервятников. Им заплатили или должны были заплатить за похищение.

— Мы не знаем почему, — говорит Джулиан.

— Мы пытались выбраться… — начинаю я, но тут вспоминаю то, что недавно сказала нам эта женщина! — Подожди… ты говорила, что, если бы вы не поднимались на поверхность, вам бы было сложно уследить за временем. Так? Значит… выход есть? Из туннелей?

— Я не выхожу на поверхность, — отвечает она.

Слово «поверхность» она произносит так, словно это какое-то ругательство.

— Но кто-то выходит, — настаиваю я. — Кто-то должен туда подниматься.

Должны же они как-то доставать припасы, простыни, чашки, керосин и всю эту разломанную мебель, из которой собирают свои жилища на платформе?

— Да, естественно, приходится подниматься, — просто отвечает женщина.

— А нас можете взять с собой? — спрашиваю я.

Как только я вспоминаю о солнце, о свободном пространстве там, наверху, у меня пересыхает во рту. Я не знаю, что случится, когда мы с Джулианом окажемся на поверхности, и не хочу знать.

— Ты еще очень слабенькая, — говорит женщина. — Тебе надо поесть и отдохнуть.

Я не отступаю.

— Со мной полный порядок. Я смогу идти.

Но при попытке встать перед глазами сразу все плывет, и я падаю обратно.

— Лина.

Джулиан берет меня за руку.

Я читаю по его глазам: «Доверься мне. Все хорошо. Побудем здесь еще немного. Ничего страшного не случится».

Не знаю, когда мы начали понимать друг друга без слов и почему это так здорово.

Джулиан поворачивается к женщине.

— Мы еще отдохнем немного, — говорит он. — А потом кто-нибудь выведет нас на поверхность?

Женщина снова переводит взгляд с Джулиана на меня и обратно. Потом она согласно кивает.

— Ваше место не в туннелях, — говорит она и встает на ноги.

Мне вдруг становится стыдно. Эти люди живут в темноте среди всякого хлама и сломанной мебели, дышат гарью, и все же они помогают нам. У них нет причин помогать, они не знают, кто мы, просто знают, что надо помочь. Смогла бы я поступить так же, будь я на их месте? Не уверена.

Алекс — да. И Джулиан тоже.

— Подожди! — окликает женщину Джулиан, — Мы… мы даже не знаем твоего имени.

На лице женщины мелькает удивление, а потом у нее буравчиком скрючиваются губы — она улыбается.

— Здесь у меня нет имени, — говорит она, — Здесь меня зовут Коин[18].

Джулиан морщит лоб, но я сразу все понимаю. Это имя заразных — оно характерное, его легко запомнить, оно забавное, с налетом черного юмора. У монеты две стороны.

Коин права: в туннелях следить за временем еще труднее, чем в камере. В камере у нас была лампочка: если включена — день, выключена — ночь. А здесь каждая минута превращается в час.

Мы с Джулианом съедаем по три плитки гранолы и еще немного вяленого мяса из припасов, которые мы украли у стервятников. Для нас это настоящее пиршество. Почти сразу у меня жутко сводит живот, и все равно, после того как мы запили все это целым кувшином воды, я чувствую себя намного лучше, чем в последние дни. Потом мы немного дремлем. Джулиан лежит так близко, что его дыхание шевелит мне волосы. И просыпаемся одновременно.

Над нами снова стоит Коин. Она заново наполнила кувшин водой. Джулиан, проснувшись, тихо вскрикивает, потом быстро садится и смущенно оглядывается по сторонам. Он проводит руками по волосам, и в результате они топорщатся в стороны, как иглы дикобраза, а мне вдруг ужасно хочется протянуть к нему руку и погладить по голове.

— Ты сможешь идти? — спрашивает меня Койн.

Я киваю.

— Ну, тогда у меня есть человек, который проводит вас на поверхность, — И снова она произносит «поверхность» так, будто это ругательство или какое-нибудь проклятие.

— Спасибо…

Одного спасибо мало, надо сказать что-то еще.

— Вы не обязаны были… я хочу сказать, мы действительно очень благодарны. Мы наверняка бы погибли, если бы не ты и… твои друзья.

Я чуть не говорю «такие, как ты», но вспоминаю, как разозлилась на Алекса, когда он так выразился обо мне, и вовремя спохватываюсь.

Коин несколько секунд серьезно смотрит на меня, и мне начинает казаться, что мои слова все-таки как-то ее обидели.

— Я уже говорила вам, что ваше место не в туннелях, — Тут голос Коин становится громче, она чуть ли не кричит: — Люди могут жить повсюду, где захотят. То, что они там, наверху, устроили, — неправильно. Они думают, что жить могут только такие, как они. Остальные — мусор, отбросы. Но даже у отбросов должно быть свое место. Иначе они начнут гнить и распространяться повсюду.

Едва заметная дрожь пробегает по всему ее телу, она конвульсивно одергивает правой рукой край грязного платья.

— Я нашла человека, который отведет вас наверх, — отрывисто говорит она, как будто смутившись из-за того, что наговорила, и поворачивается к нам спиной.

Нашим проводником оказался Рэтмен. При виде его у меня снова к горлу подкатывает тошнота и кружится голова, хотя на этот раз он один. Крысы разбежались по туннелям и попрятались по своим норам.

— Коин сказала, вы хотите подняться наверх.

Такое количество слов подряд при мне Рэтмен еще не произносил. Мы с Джулианом уже стоим на ногах. Джулиан взял рюкзак и, хоть я ему и сказала, что со мной все в порядке, настоял на том, чтобы держать меня под руку.

«На всякий случай» — так он сказал.

Я думаю о том, как он изменился с тех пор, как я увидела его в первый раз на сцене в Джавитс-центре. Даже не верится, что это один и тот же человек. Интересно, кто из них настоящий Джулиан? Тот или этот? Если это вообще возможно узнать.

И тут я понимаю, что больше не могу с уверенностью определить, какая Лина реальная.

— Мы готовы, — говорит Джулиан.

Мы идем по платформе между грудами мусора и самодельных жилищ. Где бы мы ни проходили, все глаза устремлены в нашу сторону. В полумраке передвигаются сгорбленные тени людей. Их вынудили спуститься сюда, так же как нас вынудили уйти в Дикую местность. И все это ради общества порядка и стабильности.

В здоровом обществе ни один человек не может быть болен. Философия АБД уходит глубже, гораздо глубже, чем я думала. Опасность представляют не только не исцеленные, но и люди с физическими недостатками, не нормальные, не такие, как все. Они тоже подлежат уничтожению. Понимает ли это Джулиан? Или он всегда знал об этом?

Неправильное должно быть исправлено; грязь должна быть вычищена; законы физики говорят о том, что системы неуклонно стремятся к состоянию хаоса, и, следовательно, с наступлением хаоса надо постоянно бороться. Правила очистки изложены и в руководстве «Ббс».

В конце платформы Рэтмен спрыгивает на пути. Сейчас он двигается нормально, если Рэтмен и был ранен во время стычки со стервятниками, то его тоже подлатали и перевязали. Джулиан прыгает следом, а потом помогает спуститься мне, держит за талию, пока я неуклюже спускаюсь с платформы. Чувствую я себя, конечно, лучше, чем раньше, но двигаюсь по-прежнему плохо. Слишком долго без еды и воды, и в голове у меня после удара еще стучат молотки. Когда я приземляюсь, левая лодыжка у меня подворачивается, я врезаюсь подбородком в грудь Джулиана, а он крепко обнимает меня за плечи.

— Все нормально? — спрашивает он.

В этот момент я остро ощущаю нашу физическую близость и тепло его рук.

Сердце у меня вот-вот выскочит из груди, и я отступаю на шаг назад.

— Все отлично.

И снова нам надо идти в темноту. Я топчусь на месте, и Рэтмен думает, что мне страшно. Он оборачивается и говорит:

— Чужаки так далеко не заходят. Можешь не волноваться.

У Рэтмена нет ни факела, ни фонарика. Наверное, факелы использовались для устрашения чужаков. В глубине туннеля черным-черно, но Рэтмена, кажется, это не смущает.

— Пошли, — говорит Джулиан.

И мы идем следом за Рэтменом и тусклым лучом фонарика.

Мы идем молча, но иногда Рэтмен останавливается и цокает языком, как будто подзывает собаку. Один раз он присаживается на корточки, достает из кармана печенье и крошит его на землю между шпалами. Со всех сторон к нему сбегаются крысы. Они обнюхивают его пальцы, дерутся за крошки печенья, запрыгивают ему в ладони и забираются по рукам на плечи. Жуткое зрелище, но я не могу отвести глаз.

— Ты давно здесь? — спрашивает Джулиан, после того как Рэтмен встает.

Теперь я слышу, как вокруг нас мелкие зубки грызут печенье и коготки стучат по гравию и по шпалам, а фонарик освещает быстро пробегающие по туннелю тени. Меня вдруг охватывает ужас, мне кажется, что крысы окружили меня со всех сторон, они на стенах и даже на потолке.

— Не знаю, — отвечает Рэтмен. — Потерял счет.

В отличие от других людей, которые устроили свое жилище на платформе под землей, у него нет видимых физических дефектов. Я не могу сдержаться и спрашиваю:

— А почему?

Рэтмен резко поворачивается в мою сторону. Он молчит, и какое-то время мы трое просто стоим в душной темноте. У меня учащается дыхание.

— Не хотел, чтобы меня исцелили, — наконец говорит он.

Это простые слова из лексикона тех, кто живет на поверхности, и мне сразу становится легче дышать. Во всяком случае, он не сумасшедший.

— Почему не хотел? — Это уже Джулиан.

Еще одна пауза.

— Я уже был болен, — говорит Рэтмен.

Я не вижу лица, но слышу, что он улыбается, когда отвечает. Интересно, удивляет это Джулиана, как меня, или нет?

В этот момент мне приходит в голову, что людей можно сравнить с туннелями. В каждом человеке множество темных мест и пещер, и невозможно заглянуть во все. Невозможно даже представить, что в них таится.

— Что случилось? — продолжает выспрашивать Джулиан.

— Ее исцелили, — коротко отвечает Рэтмен и поворачивается к нам спиной, то есть пора идти дальше, — А я выбрал… это. Жить здесь.

— Подожди, подожди, — Джулиан тянет меня за собой, и мы вынуждены немного пробежаться, чтобы нагнать Рэтмена, — Я не понимаю. Вы вместе заразились, а потом ее исцелили?

— Да.

— А ты вместо исцеления выбрал это? — Джулиан, ничего не понимая, трясет головой, — Ты же наверняка видел, что… Я хочу сказать, что процедура убивает боль.

В словах Джулиана звучит вопрос, я знаю, что сейчас он борется сам с собой, цепляется за свою старую веру, за идеи, которые так долго дарили ему покой.

— Я не видел. — Рэтмен быстро идет по туннелю, должно быть, он наизусть знает, куда ведет каждый поворот, а мы с Джулианом еле за ним поспеваем. — После этого я ее больше не видел.

— Ничего не понимаю, — говорит Джулиан.

У меня сжимается сердце от жалости — мы ровесники, а он так мало знает о жизни.

Рэтмен останавливается. Он не смотрит на нас, но я вижу, как поднимаются и опускаются его плечи — он тяжело вздыхает.

— Они забрали ее у меня один раз, — тихо говорит он. — Я не хотел терять ее снова.

Мне безумно хочется положить руку ему на плечо и сказать, что я его понимаю. Но что значит «я тебя понимаю»? Какая глупость. Мы можем только попытаться пройти по этим темным туннелям в поисках света.

— Мы пришли, — говорит Рэтмен и отходит в сторону, так что луч фонаря падает на проржавевшую металлическую лестницу.

Я все еще не нахожу нужных слов, а он уже встал на нижнюю ступеньку и начал подниматься на поверхность.

Вскоре я слышу, как Рэтмен возится с металлическим люком в потолке. А когда он его открывает, на меня падает такой яркий свет, что я вскрикиваю от неожиданности и отворачиваюсь, чтобы переждать, пока перед глазами перестанут мерцать цветные вспышки.

Рэтмен подтягивается и вылезает наружу, а потом вытягивает и меня. Джулиан выходит последним.

Мы стоим на большой платформе под открытым небом. Внизу тянется старая, покореженная железнодорожная колея. В определенном месте она, наверное, уходила под землю. Платформа вся в птичьем помете. Повсюду голуби, они сидят на облезлых деревянных скамейках, на старых урнах, на шпалах между рельсами. На поблекшей от солнца и ветра вывеске когда-то было написано название станции, но теперь можно различить только некоторые буквы: «Н», «О», «В», «К». На стенах приклеены старые лозунги. Один гласит: «Моя жизнь — мой выбор». На втором: «Обезопасим Америку». Старые лозунги, признаки давнишней борьбы между верующими и неверующими.

— Что это за место? — спрашиваю я у Рэтмена.

Он присел на корточки рядом с черной дырой, которая ведет вниз, под платформу, и натянул капюшон так, чтобы солнце не слепило глаза. По всему видно, что ему не терпится прыгнуть обратно в темноту. У меня впервые появляется шанс разглядеть этого человека, и я вижу, что он гораздо моложе, чем я предполагала. Если не считать морщинки возле глаз, лицо у него совершенно гладкое. Кожа бледная, даже голубоватая, как молоко, а карие глаза, не привыкшие к такому количеству света, не могут ни на чем сосредоточиться.

— Вон там свалка.

Рэтмен показывает в сторону высокого забора из металлической сетки ярдах в ста от платформы. За забором видны груды мусора.

— Манхэттен за рекой.

— Свалка, — медленно повторяю я.

Ну конечно, обитатели туннелей должны где-то брать припасы. Свалка — идеальное место, здесь горы бракованных и просроченных продуктов, сломанная мебель, электрические провода. Я чувствую что-то знакомое и поднимаюсь на ноги.

— Я знаю, где мы. Здесь рядом хоумстид.

— Что?

Джулиан, щурясь на солнце, смотрит на меня снизу вверх. Но я слишком возбуждена, чтобы объяснять, и прохожу чуть дальше по платформе, дыхание облачками пара вырывается у меня изо рта. Я поднимаю руки к солнцу. Свалка просто огромная, несколько квадратных миль (Тэк говорил, что она обслуживает Манхэттен и его пригороды), а мы, наверное, у северной ее границы. От ворот свалки, извиваясь, бежит между руинами разбомбленных домов гравиевая дорога. Эта свалка сама по себе город. И меньше чем в миле от нее — хоумстид. Мы с Рейвэн и Тэком жили там около месяца, пока ждали документы и инструкции от Сопротивления. В хоумстиде обязательно должна быть еда, вода и одежда. А еще там можно найти способ связаться с Рейвэн и Тэком. Одно время мы использовали радиосигналы, а потом, когда это стало слишком опасно, мы поднимали на флагштоке у сгоревшей школы куски ткани разного цвета.

— Здесь я вас оставлю, — говорит Рэтмен.

Он уже наполовину спустился в люк, ему явно не терпится спрятаться от солнца в безопасном темном месте.

— Спасибо тебе, — благодарю я.

Эти слова, конечно, не выражают всего, но я не могу придумать ничего другого.

Рэтмен кивает и уже готов нырнуть под платформу, но его останавливает Джулиан.

— Ты не сказал, как тебя зовут.

Рэтмен кривит губы в улыбке.

— У меня нет имени.

Джулиан поражен.

— У всех есть имя, — говорит он.

— Теперь уже нет, — говорит Рэтмен с этой своей кривой улыбкой, — Имя больше ничего не значит. Прошлое умерло.

Прошлое умерло. Любимая присказка Рейвэн. У меня пересыхает горло, в конце концов, я не так уж сильно отличаюсь от этих людей в туннелях.

— Будьте осторожны, — говорит Рэтмен, и глаза его снова затуманиваются, — Они всегда наблюдают.

После этих слов он исчезает, а еще через секунду крышка люка становится на место.

Какое-то время мы с Джулианом молча смотрим друг на друга.

— У нас получилось, — наконец говорит Джулиан и улыбается.

Он стоит чуть в стороне от меня, и солнце окрашивает его волосы в золотой цвет. У него за спиной стремительно пролетает какая-то птица. Черная тень на голубом фоне. Сквозь щели в платформе пробиваются маленькие белые цветы.

Вдруг я понимаю, что плачу. Я заливаюсь слезами от благодарности и облегчения. Мы выбрались, по-прежнему светит солнце, и мир все еще существует.

— Эй!

Джулиан подходит ко мне, колеблется одну секунду, а потом протягивает руку и гладит по спине.

— Лина, все хорошо. Все хорошо.

Я трясу головой. Я хочу сказать, что все понимаю и поэтому плачу, но не могу говорить. Джулиан притягивает меня к себе, и я плачу в его футболку. Так мы стоим под солнцем в мире, где вот так стоять незаконно. Вокруг тишина, только иногда чирикают птицы и встряхивают крыльями голуби на платформе.

Наконец я отхожу от Джулиана. На секунду мне кажется, что у него за спиной, в тени одной из старых лестниц станции, что-то пошевелилось. Нет, привиделось, слишком ослепительно светит солнце. Не представляю, на кого я сейчас похожа. Несмотря на то что люди из туннелей промыли раны Джулиана, лицо у него все равно похоже на мозаику из разноцветных синяков. Уверена, что выгляжу так же, если не хуже.

Под землей мы были союзниками, мы были друзьями. Над землей я уже в этом не гак уверена, и это меня напрягает.

К счастью, Джулиан разряжает обстановку.

— Значит, ты знаешь, где мы? — спрашивает он.

Я киваю.

— Я знаю, где нам помогут… мои люди.

Надо отдать Джулиану должное — он не морщится, а просто говорит:

— Тогда пошли.

Он идет за мной по железнодорожным путям. Голуби при нашем приближении вспархивают со своих «насестов» и кружат в небе, как торнадо из перьев. Мы уходим с путей на заросший высокой травой пустырь, трава пожухла и одновременно покрыта инеем. Земля твердая и промерзшая, но и здесь повсюду приметы наступающей весны: маленькие курчавые зеленые ростки и немного ранних цветов уже пробиваются к жизни.

Солнце припекает шею, но ветер ледяной, я была бы не против надеть что-нибудь потеплее футболки. Холод забирается под хлопок, цепляется за кишки и тянет.

Наконец пейзаж становится знакомым. Неровные зубчатые стены разбомбленных домов отбрасывают четкие тени. Мы проходим мимо согнутого пополам знака, который раньше указывал в сторону Колумбия-авеню. Сейчас Колумбия-авеню — это разломанные бетонные плиты, замерзшая трава и превратившиеся в сверкающую пыль осколки стекла на земле.

— Вот он, — говорю я, — прямо там.

И перехожу на бег. До входа в хоумстид не больше двадцати ярдов, он сразу за первым поворотом дороги.

Но в то же время меня не отпускает какое-то внутреннее ощущение тревоги. «Удобно». Именно это слово проплывает в моем мозгу. Удобно, что мы в результате оказались поблизости от хоумстида. Удобно, что туннели вывели нас именно сюда. Слишком удобно для простого совпадения.

Я гоню эти мысли прочь.

Мы поворачиваем, и все мои тревоги смывает волна чистой радости. Джулиан останавливается, но я, почувствовав прилив новых сил, шагаю прямо к двери. Большинство хоумстидов, во всяком случае те, которые я видела, обустроены в неприметных местах: в погребах и подвалах, в банковских хранилищах и бомбоубежищах. Мы заселили их, как насекомые заселяют опустошенную землю.

Но этот хоумстид был построен спустя много лет после блица. Рейвэн говорила мне, что это штаб первой группы Сопротивления, которая состояла из самых разных людей. Они собрали в руинах более или менее похожий на стройматериалы хлам и построили квазидом, такое причудливое строение из досок, бетона, камней и металлолома с фасадом Франкенштейна. Со стороны кажется, что он вот-вот развалится.

Но он стоит.

Я оборачиваюсь и зову Джулиана:

— Ну? Ты идешь или нет?

— Я никогда… это невозможно. — Джулиан трясет головой, как будто хочет избавиться от наваждения, — Это совсем не то, что я представлял…

— Мы можем построить жилище практически из ничего… из мусора.

Когда я бежала в Дикую местность и, слабая и больная, сама не знала, хочу ли я жить или умереть, Рейвэн сказала мне именно эти слова. С того дня прошло полгода — и целая жизнь. На секунду я чувствую острую тоску, тоску по горизонтам, которые остались позади, по людям из того времени, по маленькой Лине, которую я оставила и потом похоронила навсегда.

Джулиан поворачивается ко мне, глаза у него такие синие, словно в них отражается небо.

— Еще два года назад я думал, что все это сказки. Дикая местность, заразные, — Он делает два шага вперед, и мы внезапно оказываемся очень близко друг к другу, — Ты. Я бы никогда не поверил, что такое возможно.

Между нами несколько дюймов, но у меня такое чувство, будто мы касаемся друг друга. Невидимый ток соединяет наши тела.

— Я настоящая, — говорю я, и ток пробегает по всему моему телу.

Я чувствую себя незащищенной, здесь слишком яркий свет и слишком тихо.

— Я не думаю, что… я не уверен, что смогу вернуться назад, — говорит Джулиан.

Его глаза как морская глубина, я хочу, но не могу отвести от них взгляд, я словно падаю в эту пучину.

— Не понимаю, о чем ты, — Слова даются мне с невероятным трудом.

— Я хочу сказать…

Справа от нас раздается громкий звук, как будто кто- то что-то уронил. Джулиан замолкает, я вижу, как напряглось его тело. Я инстинктивно отталкиваю его к двери, а сама пытаюсь вытащить из рюкзака пистолет. Вокруг масса мест для укрытия — груды камней, ямы, канавы… Волосы шевелятся у меня на затылке, я всем телом ощущаю опасность.

«Они всегда наблюдают».

Мы стоим в оглушающей тишине. Ветер подхватывает с земли полиэтиленовый пакет, переворачивает три раза в воздухе и пристраивает в основании давным-давно отключенного от тока уличного фонаря.

Вдруг слева что-то мелькает. Я вскрикиваю, поворачиваюсь и целюсь из пистолета в… Кошка выпрыгивает из-за обуглившихся бревен. Джулиан громко выдыхает, а я позволяю себе расслабиться. Кошка, тощая, с огромными круглыми глазами, замирает на месте, поворачивает голову в нашу сторону и жалобно мяукает.

Джулиан двумя руками тихонько берет меня за плечи. Я инстинктивно уворачиваюсь.

— Пошли, — говорю я ему и вижу, что сделала ему больно.

— Я хотел что-то тебе сказать, — говорит Джулиан.

Он пытается встретиться со мной глазами, хочет, чтобы я посмотрела на него, но я уже возле дверей и дергаю за ручку.

— Успеешь еще сказать, — Я надавливаю на дверь плечом, и она открывается.

Внутри пахнет плесенью и пылью. Джулиану ничего не остается, кроме как идти следом за мной.

Меня пугает то, что хотел сказать Джулиан, пугает его выбор — куда ему идти дальше. Но еще больше меня пугают собственные желания: что я хочу для него и, самое главное, что я хочу от него.

Ведь я хочу, только не знаю в точности, чего именно. Но желание внутри меня, оно, как ненависть и злость, было там всегда. Но оно не похоже на башню. Это как бесконечный туннель, который уходит внутрь меня и открывает слабые места.

Тогда

Тэку и Хантеру не удалось найти много припасов в хоумстиде в Рочестере. После бомбежки там был пожар, и огонь сделал свое дело. Но кое-что полезное они все же нашли. На пожарище чудом уцелели банки с консервированной фасолью, кое-какое оружие, капканы и, самое невероятное, — целая плитка шоколада. Тэк настоял на том, чтобы не есть шоколад. Он привязал его к рюкзаку, как амулет на счастье. Пока мы идем, Сара, как завороженная, смотрит на эту плитку.

Похоже, шоколад действительно принес нам удачу, или это сделало появление Тэка и Хантера и то, как изменилось настроение Рейвэн. Погода не меняется, все еще холодно, но мы рады солнцу.

Фасоли хватило на то, чтобы дать нам силы на продвижение вперед, и всего через полдня после того, как мы покинули последнюю стоянку, мы натыкаемся на одинокий дом посреди леса. Он похож на гриб: стены увиты плющом, плющ коричневый и такой густой, что напоминает мех, а крыша круглая и низкая, как надвинутая на лоб шляпа. До блица это мог быть дом какого-нибудь отшельника. Неудивительно, что он сохранился. Бомбардировщики сюда не направляли, и даже огонь не забрался так далеко.

В этом доме поселились четверо заразных. Они пригласили нас переночевать. Кроме четверых взрослых (двое мужчин и две женщины) в доме еще пятеро детей, и все не родные. За ужином они рассказывают нам, что живут здесь семьей уже десять лет. Они славные и делятся с нами своими припасами. Теперь у нас есть консервированные баклажаны и тыква, щедро приправленная уксусом и чесноком, полоски вяленой оленины, запасенные еще с осени, и еще копченое мясо зайцев, фазанов и белок.

Весь вечер Тэк и Хантер тратят на то, чтобы еще раз пройти по нашим следам, и оставляют зарубки на деревьях, чтобы в следующем году во время перехода (если переход будет) мы смогли найти этот дом-гриб.

Утром, когда мы уже собираемся двинуться в путь, один из детишек, мальчишка, выбегает к нам из дома. Несмотря на снег, он босиком.

— Вот, — говорит он и впихивает мне в руки что-то, завернутое в кухонное полотенце.

В полотенце плоские и черствые хлебцы (я слышала, как за ужином одна из женщин сказала, что они пекут его не из пшеницы, а из желудей) и еще немного вяленого мяса.

— Спасибо, — говорю я.

Но мальчишка, подпрыгивая на ходу и смеясь, уже вбегает обратно в дом. На секунду я чувствую зависть к этому пареньку: он вырастет здесь, не зная страха, свободный и счастливый. Возможно, он никогда не узнает о существовании мира по ту сторону границы.

Но у него не будет лекарств, когда он заболеет, и никогда не будет достаточно еды, а зимы здесь холодные, и утро встречает, как удар кулаком под дых. И когда-нибудь — если только Сопротивление не одержит победу и не вернет страну — бомбардировщики и огонь найдут его. Наступит день, и «глаз» повернется в эту сторону и выжжет все, как луч лазера. Когда-нибудь Дикая местность будет уничтожена, останутся только бетон, симпатичные дома, аккуратные садики и высаженные по плану скверы, парки и леса. Мир будет работать четко, как правильно заведенные часы. Мир металла и шестеренок. А люди — тик-тик-тик — будут безропотно двигаться к своему концу.

В пути мы очень экономно тратим съестные припасы и наконец на третий день выходим к мосту, от которого до цели остаются последние тридцать миль. Мост огромный и узкий, бесконечные стальные тросы потемнели и покрылись льдом. Он напоминает мне гигантскую членистоногую многоножку, переходящую реку вброд. Мост перекрыли много лет назад, им давно никто, кроме заразных, не пользовался, и доски у входа на мост совсем прогнили.

Большой зеленый знак оборвался с одной стороны и теперь висит вертикально.

«МОСТ ТАППАН ЗИ».

Мы на открытом месте, от сильного ветра слезятся глаза, ветер раскачивает дорожный знак и жутко воет между стальными тросами.

Под нами вода цвета бетона. От высоты кружится голова. Как-то я читала, что прыжок в воду с такой высоты равносилен прыжку на асфальт. Я вспоминаю, как в новостях рассказывали о не исцеленной девушке, которая в день процедуры бросилась с крыши лабораторий, и мне становится совестно.

Но именно этого хотел для меня Алекс: шрам на моей шее чудесным образом зажил и точь-в-точь похож на шрам исцеленных, мои мышцы, как крепкие канаты, и у меня есть цель. Он верил в Сопротивление, и теперь я верю за него.

И может быть, когда-нибудь наступит день — и я увижу его опять. Может, после смерти мы действительно попадаем на небеса. И возможно, рай открыт для всех, а не только для исцеленных.

Но сейчас будущее, как и прошлое, ничего не значит. Сейчас есть только построенный на краю разрушенного города, сразу за свалкой хоумстид. Там мы сможем укрыться от беспощадного ветра, найдем еду и воду. Это наша цель, наш рай.

Сейчас

Рай — это горячая вода. Рай — это когда есть мыло. В Убежище, так мы всегда называли этот хоумстид, четыре комнаты: кухня, кладовая, большая, почти как весь остальной дом, и спальня.

В четвертой комнате мы моемся. Здесь собраны металлические бадьи, ванны и ванночки разных размеров. Они установлены на платформу с большой решеткой, под решеткой плоский камень и остатки костра, который мы поддерживаем зимой, чтобы согревать одновременно и комнату и воду,

Я на ощупь в темноте нахожу фонарь, который работает на батарейках, а потом разжигаю костер из бревен, сложенных в углу в кладовой. Джулиан тем временем обследует другие комнаты в доме. Потом я набираю воду в колодце. У меня хватает сил только на то, чтобы наполнить половину одной ванны. Но этого достаточно.

В кладовой я беру брусок мыла и даже нахожу настоящее полотенце. Я вся чешусь от грязи, мне кажется, она везде, даже на веках.

Перед тем как раздеться, я кричу:

— Джулиан?

— Что?

Голос его звучит приглушенно, судя по всему, он в спальной комнате.

— Не выходи из комнаты, ладно?

В ванной комнате нет двери. В ней нет необходимости, а в Дикой местности не делают и не пользуются тем, в чем нет необходимости.

После короткой паузы Джулиан кричит в ответ:

— Хорошо.

Интересно, о чем он сейчас думает? У Джулиана высокий напряженный голос, но тональность могли исказить стены из фанеры и жести.

Я кладу пистолет на пол и снимаю с себя одежду. Приятно слышать, как падают на пол грязные джинсы. В первые секунды собственное тело кажется мне чужим. Были времена, когда я была девушкой с довольно округлыми формами, у меня был животик и полная грудь, только бедра и щиколотки благодаря пробежкам были жесткими.

Теперь никаких округлостей, сплошные жилы и мышцы. Грудь стала твердой и острой, кожа вся в синяках. Интересно, Алекс и сейчас считал бы меня красивой? А Джулиан? Он думает, что я страшная?

Я гоню эти мысли из головы. Они бесполезны и не имеют отношения к делу.

Я намываю каждый дюйм тела: под ногтями, за ушами, в зонах, между пальцами на ногах, между ногами. Я намыливаю волосы и позволяю мыльной пене попадать в глаза. Когда я наконец встаю, все еще скользкая, как рыба, от мыла, по краю ванны остается полоска грязи. И в который раз я радуюсь, что здесь нет зеркала, в воде отражается только мой темный силуэт. Мне не хочется видеть себя в подробностях.

Я вытираюсь насухо и надеваю чистую одежду: спортивные брюки, теплые носки и большую толстовку. После ванной я чувствую себя обновленной, у меня хватает сил, чтобы набрать ванну для Джулиана.

Джулиана я нахожу в кладовой. Он сидит на корточках напротив низкой полки. Там кто-то оставил дюжину книг, все они давным-давно запрещены для чтения. Джулиан листает одну из них.

— Твоя очередь, — говорю я.

Джулиан вздрагивает и захлопывает книгу. Он встает, а когда поворачивается ко мне, у него лицо провинившегося мальчика. Но потом выражение его глаз меняется, только я не могу определить на какое.

— Все нормально, — говорю я ему. — Здесь можешь читать все, что захочешь.

— Я… — начинает Джулиан, но осекается и трясет головой.

Он продолжает смотреть на меня с этим странным выражением в глазах.

Мне становится жарко. Наверное, вода в ванной была слишком горячей.

— Я помню эту книгу, — наконец говорит Джулиан, но у меня такое чувство, что он хотел сказать что-то другое. — Такая же была в кабинете отца. В его втором кабинете. Я тебе о нем рассказывал.

Я киваю. Джулиан держит в руке книгу. Это «Большие надежды» Чарльза Диккенса.

— Я ее еще не читала, — признаюсь я, — Тэк всегда говорил, что это его любимая…

Я втягиваю воздух сквозь зубы — мне не следовало упоминать имя Тэка. Я доверяю Джулиану, я привела его сюда, но он все равно Джулиан Файнмэн, а сила Сопротивления зависит от того, что знает о нас враг.

К счастью, Джулиан не реагирует на мою последнюю фразу.

— Мой брат… — Он кашляет, чтобы прочистить горло, и начинает сначала: — Я нашел эту книгу в его вещах. После того, как он умер. Не знаю зачем, не знаю, что я там искал.

«Дорогу назад», — думаю я, но вслух ничего не говорю.

— Я оставил ее себе, — Джулиан приподнимает уголок рта в улыбке. — Разрезал матрас и хранил ее внутри, чтобы отец не нашел. В тот день я начал ее читать.

— Понравилось? — спрашиваю я.

— В ней много всего запрещенного.

Джулиан отвечает медленно, словно переоценивает значение каждого слова. Он отводит взгляд в сторону, и на секунду в комнате повисает тяжелая пауза. Потом он снова смотрит на меня, и в этот раз улыбается, а глаза его радостно светятся.

— Но да, мне понравилось. Я думаю, это замечательная книга.

Я начинаю смеяться, сама не знаю почему. Наверное, из-за того, как он это сказал, напряжение в комнате исчезло, и мне стало легко. Нас похитили; нас били; мы убегали; мы не можем вернуться домой. Мы из разных миров, мы из враждующих лагерей. Но все будет хорошо.

— Я набрала для тебя ванну, — говорю я, — Вода уже, наверное, нагрелась. Можешь взять чистую одежду.

Я показываю на полки с аккуратно сложенной одеждой. К полкам приклеены бирки: «мужские рубашки»; «женские брюки»; «детская обувь». Не сомневаюсь, что бирки — дело рук Рейвэн.

— Спасибо.

Джулиан берет с полки футболку и брюки, а потом, немного поколебавшись, кладет «Большие надежды» обратно к другим книгам.

— А знаешь, — говорит он, — здесь совсем неплохо.

Я пожимаю плечами.

— Делаем, что можем, — отвечаю я, но в душе мне приятно.

Джулиан идет в ванную комнату, но, поравнявшись со мной, внезапно останавливается. Он застывает на месте, я вижу, как по его телу пробегает дрожь, и в какую-то секунду с ужасом думаю, что у него сейчас может начаться приступ.

— Твои волосы… — просто говорит Джулиан.

— Что волосы? — Я настолько поражена, что даже голос сел.

Джулиан на меня не смотрит, но я чувствую, как его тело реагирует на меня, и это еще хуже, чем быть объектом наблюдения.

— Они пахнут розами, — говорит Джулиан и, прежде чем я успеваю ответить, проходит дальше в коридор, а я остаюсь одна с выскакивающим из груди сердцем.

Пока Джулиан моется, я накрываю для нас ужин. Разводить огонь в старой печке нет сил, поэтому я достаю крекеры, открываю две банки фасоли и по одной — с грибами и томатами. Все, что не нуждается в готовке. Есть еще соленое мясо, но только маленькая баночка. Я, конечно, голодная как волк и могла бы, наверное, съесть целиком корову, но мы не должны забывать о других. Это закон.

В Убежище окон нет, поэтому здесь темно. Я нахожу несколько толстых, но коротких огарков свечей и расставляю на полу. Фонарь выключаю, чтобы не разрядились батарейки. Стола в Убежище тоже нет. Когда я жила здесь с Рейвэн и Тэком (Хантер вместе с остальными пошел еще дальше на юг, в Делавэр), мы ели так каждый вечер. Садились вокруг общей тарелки, прикасаясь друг к другу коленями, и наши тени плясали на стенах. Мне кажется, это была самая счастливая пора в моей жизни, с тех пор как я бежала из Портленда.

Из ванной комнаты доносится плеск воды и пение. Джулиан тоже умеет получать райское наслаждение от мелочей. Я иду к выходу и приоткрываю дверь. Солнце уже садится, по бледно-голубому небу плывут розовые и золотистые облака. Разбросанный вокруг Убежища металлический лом отливает красным, как тлеющие угли. Мне снова кажется, что слева происходит какое-то движение. Наверное, опять та кошка бродит среди руин.

— Что ты там высматриваешь?

Я резко поворачиваюсь кругом и случайно хлопаю дверью. Джулиан стоит совсем близко. Я не слышала, как он подошел. Я вдыхаю запах его кожи, он пахнет мылом и… мужчиной. Мокрые волосы завитушками спадают до линии подбородка.

— Ничего, — говорю я, а затем, просто потому, что он стоит тут и смотрит на меня, добавляю: — Выглядишь почти как человек.

— Я и чувствую себя почти как человек, — отвечает Джулиан и проводит рукой по волосам.

Он подобрал себе простую белую футболку и джинсы, которые ему по размеру.

Я рада, что Джулиан не задает много вопросов о хоумстиде, о том, когда он был построен и кто здесь останавливается. Хотя ему наверняка очень хочется это знать. Я зажигаю свечи, и мы садимся по-турецки на полу. За едой нам не до разговоров, но, когда мы наедаемся до отвала, начинается настоящий разговор. Джулиан рассказывает мне о том, как рос в Нью-Йорке, и расспрашивает о Портленде. Оказывается, в колледже он хотел изучать математику. А я рассказываю ему о том, как увлекалась кроссом.

Мы не говорим о процедуре исцеления или о Сопротивлении, об АБД или о том, что нас ждет завтра. Этот час мы просто сидим на полу и болтаем, и мне кажется, что у меня появился настоящий друг. Джулиан смеется легко и беззаботно, как Хана. Он хороший рассказчик, а слушатель вообще замечательный. Мне с ним удивительно легко, даже с Алексом так не было.

Я не хочу их сравнивать, но сравниваю. Это происходит против моей воли, я ничего не могу с собой поделать, поэтому встаю, когда Джулиан еще не закончил рассказывать очередную историю, и отношу тарелки к раковине.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Все отлично, — слишком уж резко отвечаю я и ненавижу себя в этот момент и Джулиана, непонятно за что, но тоже, — Просто устала.

Ну, хоть это правда. На меня вдруг наваливается такая усталость, что, кажется, я могла бы проспать целую вечность.

— Пойду поищу одеяла, — говорит Джулиан и встает с пола.

Я чувствую, что он медлит у меня за спиной, и притворяюсь, будто занята мытьем посуды. Я просто не смогу сейчас посмотреть ему в глаза.

— Эй, — окликает меня Джулиан, — я так и не сказал тебе спасибо. — Он кашляет, — Ты спасла мне жизнь… там, в туннелях.

Я не оборачиваюсь, а просто пожимаю плечами и так крепко сжимаю края раковины, что костяшки на пальцах белеют.

— Ты тоже спас мне жизнь, — говорю я. — Стервятник чуть меня не прирезал.

— Что ж, можно сказать — мы спасли друг друга, — говорит Джулиан, и я по голосу слышу, что он улыбается.

И тогда я оборачиваюсь. Но Джулиан уже подхватил с пола свечу и исчез в коридоре, так что ответить я могу только собственной тени.

Джулиан выбрал две койки на первом ярусе и застелил их, как мог, простынями, которые оказались коротковаты, и шерстяными одеялами. Рюкзак он поставил в ногах моей кровати. В комнате дюжина кроватей, и все же он выбрал две соседние. Я стараюсь не думать о том, что это может означать. Джулиан, сгорбившись, сидит на своей койке и снимает носки. Когда я вхожу в спальню со свечой в руках, он поднимает голову, и лицо у него при этом такое счастливое, что я чуть не роняю свечу. Огонь гаснет. Теперь мы в темноте.

— Найдешь дорогу? — спрашивает Джулиан.

— Найду.

Я иду на голос Джулиана и держусь на всякий случай за койки.

Когда я прохожу мимо него, он слегка прикасается к моей спине:

— Осторожно.

Я ложусь и укрываюсь простыней и одеялом. Они пахнут плесенью и совсем чуть-чуть мышиным пометом, но, главное, они согревают. Тепло от огня в ванной комнате сюда не доходит. Когда я выдыхаю, надо мной повисает облачко пара, заснуть будет не просто. Усталость, которая навалилась на меня после ужина, очень быстро отступила, тело мое напряжено, мышцы подрагивают. Я остро чувствую присутствие Джулиана, слышу его дыхание и знаю, что он тоже не спит.

— Лина? — спустя какое-то время зовет он тихим и чуть хриплым голосом.

— Что?

Сердце у меня бьется часто и подскакивает к самому горлу. Я слышу, как он поворачивается на бок, лицом ко мне. Двухъярусные койки расставлены очень близко, и нас разделяет меньше фута.

— Ты когда-нибудь о нем думаешь? О парне, который тебя заразил?

В темноте передо мной возникает смутный образ Алекса: копна каштановых волос, похожих на венок из осенних листьев; его смазанный силуэт бежит рядом со мной… силуэт из моих снов.

— Стараюсь не думать, — отвечаю я.

— Почему? — тихо спрашивает Джулиан.

— Потому что это больно.

Джулиан дышит ровно, это меня успокаивает.

— А ты думаешь о своем брате?

Пауза.

— Все время, — говорит Джулиан и продолжает: — Мне говорили, что после исцеления станет легче. — И снова несколько секунд тишины, а потом он спрашивает: — Можно я расскажу тебе еще один секрет?

— Да.

Я плотнее закутываюсь в одеяло, волосы у меня мокрые.

— Я знал, что не сработает. Я имею в виду — процедура, — Он говорит тихо и быстро, словно спешит выговориться, — Я знал, что она меня убьет. Я… я хотел этого. Я раньше никому об этом не говорил.

Мне вдруг хочется плакать, хочется взять Джулиана за руку, сказать ему, что все хорошо, почувствовать губами его ухо. Я хочу свернуться калачиком у него под боком, как я когда-то лежала рядом с Алексом, и вдыхать запах его кожи.

«Это не Алекс. Ты не хочешь быть с Джулианом. Ты хочешь быть с Алексом. Алекс умер».

Но это не полная правда. С Джулианом я тоже хочу быть. У меня до боли ноет все тело. Я хочу, чтобы губы Джулиана соединились с моими, хочу, чтобы его теплые руки прикасались к мои волосам и к моим плечам. Я хочу забыться в нем, хочу, чтобы мое тело растворилось в его теле и мы стали одним целым.

Я крепко зажмуриваю глаза и стараюсь не думать об этом. Но когда глаза закрыты, образы Алекса и Джулиана соединяются у меня в сознании. Их лица сливаются, разделяются и снова сливаются, набегают друг на друга, как отражения в ручье, и я уже не знаю, до кого из них хочу дотянуться.

— Лина? — снова зовет Джулиан, еще тише, чем прежде.

Когда он произносит мое имя, оно звучит как музыка. Джулиан придвигается ближе. Я чувствую это. Я не хотела этого делать, но тоже сдвигаюсь ближе к краю койки, как можно ближе к Джулиану. Но я не поворачиваюсь на бок. Я заставляю себя лежать тихо, мысленно сковываю льдом руки и ноги и даже сердце.

— Да, Джулиан?

— Что ты чувствуешь, когда это происходит?

Я знаю, о чем он говорит, но все равно переспрашиваю:

— Что происходит?

— Делирия.

Джулиан замолкает, я слышу, как он соскальзывает с койки и становится на колени. Я не могу ни шевелиться, ни дышать. Если я поверну голову, между нашими губами будет всего шесть дюймов. Даже меньше.

— Как это — быть инфицированной?

— Я… я не могу это описать, — с трудом выдавливаю я из себя.

Мне трудно дышать, я не могу дышать, не могу дышать. Его кожа пахнет дымом костра, пахнет мылом, я представляю, как пробую ее на вкус, кусаю его губы.

— Я хочу узнать, как это, — шепчет Джулиан; я едва его слышу, — Я хочу узнать это с тобой.

Его пальцы прикасаются к моему лбу, прикосновение такое легкое, как его шепот, оно похоже на дыхание. Я продолжаю лежать, как парализованная. Его пальцы пробегают по моей переносице, останавливаются на губах. Я чувствую слабое давление, солоноватый привкус и рисунок кожи на его пальцах. Потом они гладят мой подбородок и перебегают к волосам. Яркий, раскаленный добела свет заполняет меня изнутри, приковывает к койке.

— Я рассказывал тебе. — Теперь у Джулиана низкий глухой голос. — Помнишь, я рассказывал… как однажды видел, как целуются парень и девушка… а ты…

Джулиан не заканчивает вопрос, но он и не должен. Лед, сковывающий мое тело, исчезает, а горячий свет вырывается из моей груди, освобождает мои губы. Мне остается только слегка повернуть голову, и наши губы встречаются.

Мы целуемся. Сначала медленно, потому что Джулиан не знает как, а со мной это было настолько давно, что, кажется, прошла целая вечность. Я чувствую вкус соли, сахара и мыла, я провожу языком по, его нижней губе, и он на мгновение замирает. У него теплые, полные, чудесные губы. Он проводит языком по моим губам, и мы оба освобождаемся. Мы дышим друг в друга; он берет мое лицо в ладони; я поднимаюсь на волне чистой радости, я готова кричать от счастья. Его крепкая грудь прижимается к моей. Я непроизвольно притягиваю его к себе, я не хочу, чтобы это закончилось. Я готова до конца жизни целовать его, ощущать его пальцы в своих волосах, слушать, как он шепчет мое имя.

Впервые с тех пор, как умер Алекс, я нашла свой путь в по-настоящему свободное пространство, здесь нет границ, нет места для страха. Это как полет.

А потом вдруг Джулиан отстраняется от меня.

— Лина, — задыхаясь, шепчет он, словно пробежал длинную дистанцию.

— Не говори ничего.

Мне все еще кажется, что я могу расплакаться. В поцелуях, в других людях столько хрупкости. Это как тонкое стекло.

— Ты все испортишь.

Но Джулиан все равно спрашивает:

— Что с нами будет завтра?

— Не знаю.

Я притягиваю его голову на подушку. На секунду мне кажется, что рядом с нами в темноте движется какая-то фигура. Я резко поворачиваю голову влево. Ничего. Приведения мерещатся. Я думаю об Алексе.

— Не думай об этом сейчас, — говорю я в равной степени и себе, и Джулиану.

Койка очень узкая. Я поворачиваюсь на бок, спиной к Джулиану, а когда он обнимает меня одной рукой, я расслабленно облокачиваюсь на него. Мне так уютно, наши тела словно созданы друг для друга. Мне хочется убежать, у меня слезы наворачиваются на глаза. Я хочу попросить у Алекса прощения, в каком бы мире он сейчас ни был. Я хочу снова целовать Джулиана.

Но я не делаю ни того ни другого. Я лежу тихо и спиной слышу, как бьется сердце Джулиана. А потом и мое сердце успокаивается. Я не убираю его руку и, перед тем как заснуть, молюсь о том, чтобы утро никогда не наступило.

Но утро наступает. Бледно-серый свет проникает сквозь щели в крыше и разгоняет темноту в спальной комнате. В первые секунды после пробуждения я верю, что рядом со мной Алекс. Нет. Джулиан. Это его рука обнимает меня, его горячее дыхание на моем затылке. Ночью я сбила простыню в ноги. Я замечаю в коридоре какое-то движение. Кошка пробралась в дом.

Нет. Вчера вечером я заперла дверь. Я уверена в этом на сто процентов. Я ее заперла. От ужаса у меня сжимается сердце.

Я сажусь.

— Джулиан…

И тут все приходит в движение. Они врываются в дверь, вламываются сквозь стены, орут, кричат, вопят… Полицейские и регуляторы в серой униформе и в противогазах. Один хватает меня, второй стаскивает с койки Джулиана. Он проснулся и зовет меня, но я не слышу его из-за шума и грохота, из-за крика, может быть моего собственного. Я хватаю рюкзак и бью им регулятора, но все бесполезно — еще три регулятора приближаются ко мне по узким проходам между койками. Я вспоминаю о пистолете, оставшемся в ванной комнате, от которого теперь тоже никакой пользы. Кто-то тащит меня за шиворот, ворот толстовки сдавливает мне горло. Еще один регулятор выворачивает мне руки за спину, надевает наручники и толкает в спину. Меня волокут по коридору и выталкивают на залитый солнечным светом порог. Перед Убежищем полицейские и спецназовцы, все вооружены и в противогазах. Стоят молча и ждут.

Западня. Это слово проникает в мое сознание сквозь панику. Западня.

— Мы взяли их, — рапортует кто-то по рации.

С этой секунды воздух начинает вибрировать от самых разнообразных звуков: люди кричат что-то друг другу и жестикулируют; два полицейских офицера заводят мотоциклы, повсюду распространяется вонь выхлопных газов; вокруг трещат на разный лад переносные рации.

— Десять-четыре, десять-четыре. Мы их взяли.

— Двадцать миль от регулируемой территории… похоже на какое-то укрытие.

— Взвод пятьсот четыре штабу…

Джулиан позади меня, его окружают четверо регуляторов, он тоже в наручниках.

Я слышу, как он зовет меня, я пытаюсь обернуться, но мой конвоир толкает меня в спину, и я с удивлением слышу искаженный противогазом женский голос:

— Не останавливайся.

Нас с Джулианом ведут по дороге вдоль каравана машин, здесь еще больше полицейских и спецназовцев. Некоторые из них полностью экипированы, но большинство в штатском, они стоят, облокотившись на свои машины, и лениво переговариваются. Меня тащат мимо, я сопротивляюсь, я ничего не вижу от ярости, я хочу плюнуть им в лицо, а они даже не смотрят в мою сторону. Для них это рутина. В конце дня они вернутся в свои правильные дома к своим правильным семьям и не вспомнят о девушке, которая кричала и брыкалась, когда ее тащили мимо них, скорее всего, чтобы убить.

Я вижу черную машину, узкое белое лицо Томаса Файнмэна, он бесстрастно смотрит на меня. Если бы я могла высвободить руку, то ударила бы его кулаком сквозь стекло. Осколки вонзились бы ему в лицо, и тогда я посмотрела бы, какой он бесстрастный.

— Эй! Эй! Эй! — Полицейский, который стоит дальше по дороге, машет нам рукой и указывает рацией на полицейский фургон.

На ярко-белом борту четко виден черный трафарет: «НЬЮ-ЙОРК, ДЕПАРТАМЕНТ КОРРЕКЦИИ, ИСПРАВЛЕНИЯ, ОЧИСТКИ».

В Портленде у нас была всего одна тюрьма — «Крипта». Там держали преступников и участников Сопротивления плюс психически ненормальных, большинство из которых потеряли рассудок после неудачной процедуры исцеления. В Нью-Йорке и его пригородах целая сеть тюрем, и название у этой сети такое же мерзкое, как у тюрьмы в Портленде, — «Крэпс».

— Сюда! Сюда! — Теперь уже другой полицейский машет в сторону другого фургона.

Возникает заминка. Вокруг движение и суета, такой неразберихи я даже во время рейдов не видела. Слишком много людей, слишком много машин на холостом ходу, рации трещат, люди переговариваются и перекрикиваются. Регулятор и спецназовец спорят о юрисдикции.

У меня раскалывается голова, солнце слепит глаза. Из-за выхлопов от металлической реки из машин и мотоциклов воздух мерцает, словно мираж в пустыне.

Внезапно меня охватывает паника. Я не знаю, где Джулиан. Его нет сзади, я не вижу его в толпе.

— Джулиан! — кричу я.

Ответа нет, только какой-то полицейский поворачивается на мой голос, качает головой и сплевывает коричневый сгусток слюны мне под ноги. Я снова пытаюсь вырваться из рук своей конвоирши, но она крепко держит меня за запястья, и чем яростней я вырываюсь, тем крепче ее хватка.

— Джулиан! Джулиан!

Ответа нет. Паника превращается в большой ком и застревает у меня в горле. Нет, нет, нет, нет. Я не хочу новой потери.

— Хватит, иди вперед.

Искаженный противогазом женский голос гонит меня дальше. Она толкает меня мимо вереницы ожидающих машин. Регулятор возле одной из машин быстро говорит что-то по рации, выясняет у начальства, кто должен меня забрать. Когда мы идем через толпу, он почти не смотрит на нас. Я продолжаю вырываться изо всех сил, хотя женщина держит меня так крепко, что резкая боль пронзает мои руки от кистей до плеч. И даже если мне удастся вырваться, я все равно в наручниках и вряд ли пробегу больше нескольких футов, прежде чем меня схватят.

Паника и уверенность нарастают. Я должна найти Джулиана. Должна его спасти.

А за всем этим все настойчивее звучат старые слова:

«Только не это, только не сейчас».

— Джулиан!

Я бью ногой назад и попадаю женщине по голени. Она чертыхается и на секунду ослабляет хватку, но потом так сильно задирает мои руки кверху, что я сгибаюсь пополам и не могу вдохнуть от боли.

А потом, когда я делаю шаг назад и, сдерживая слезы, ловлю ртом воздух, женщина наклоняется ко мне так, что маска противогаза стукается о мое ухо.

— Лина, — тихо говорит она, — пожалуйста, я не хочу сделать тебе больно. Я борец за свободу.

Меня парализует от неожиданности. Эти слова — тайный код сочувствующих и заразных. Я перестаю вырываться, и женщина ослабляет хватку, но продолжает подталкивать меня вперед мимо очереди из машин.

Впереди в канаве, которая проходит параллельно дороге, стоит белый фургон. На борту фургона тоже трафарет «КРЭПС». Правда, буквы какие-то не такие, они чуть меньше, чем положено, но заметить это можно, только сильно вглядевшись. Мы сворачиваем по дороге, и гора из металлического хлама и обломков бетона скрывает от нас детали полицейской операции.

Женщина подводит меня к фургону, достает из кармана связку ключей и открывает задние двери. Внутри фургона темно и пахнет чем-то прокисшим.

— Залезай, — командует женщина.

— Куда вы меня везете?

Меня тошнит от собственной беспомощности, несколько дней подряд я не могу разобраться в том, что со мной происходит, я чувствую, что меня втянули в какую- то сложную игру.

— В безопасное место, — отвечает женщина, и даже через противогаз я слышу, что она теряет терпение.

Мне остается только поверить ей на слово. Она помогает мне залезть в фургон и командует повернуться, чтобы снять наручники. Потом она закидывает в фургон мой рюкзак и захлопывает двери. Замок щелкает, и сердце у меня сжимается. Я в ловушке. Но это все же лучше, чем оказаться в руках полицейских и регуляторов возле Убежища. Я думаю о Джулиане, и мне становится дурно. Что с ним будет? Может, с ним не станут обращаться жестоко, учитывая, кто его отец? Может, они решат, что произошла ошибка?

Это и было ошибкой: поцелуи, то, как он меня обнимал.

Или нет?

Фургон дергается с места, и я падаю на локоть. Мы едем по неровной дороге, дно фургона трясется и подскакивает. Я мысленно пытаюсь проследить маршрут нашего движения. Сейчас мы, наверное, около свалки, едем мимо старой железнодорожной станции к туннелям, которые ведут в Нью-Йорк. Через десять минут фургон останавливается. Я на карачках подползаю к переднему сиденью и подставляю ухо к окну, которое отделяет меня от водителя. Стекло закрашено черной краской. До меня доносится женский голос. Потом я различаю еще один, мужской. Наверное, она разговаривает с охранником на пограничном контроле.

Ожидание как пытка. Они будут проверять ее идентификационную карточку через Эс-эл. Секунды растягиваются в минуты. Женщина молчит. Возможно, система легализации перегружена запросами. Несмотря на холод в фургоне, я начинаю потеть. Иногда на проверку уходит много времени.

Потом я снова слышу мужской голос. Он что-то грубо командует. Двигатель фургона выключается и вдруг становится очень тихо. Дверь водителя открывается и захлопывается. Фургон слегка покачивается.

Почему она вышла? Я лихорадочно перебираю в уме все варианты. Если она — член Сопротивления, ее могли опознать и арестовать. И следующей буду я. Или (даже не знаю, что хуже) они меня не найдут. Я останусь в запертом фургоне и умру от голода или задохнусь. Мне вдруг не хватает воздуха. Стены фургона давят со всех сторон. Пот струится по шее и бисером выступает на лбу.

Потом дверца водителя открывается и двигатель оживает. Я выдыхаю и почти готова разрыдаться. Интуитивно я чувствую, что мы въезжаем в туннель Холланда, в эту длинную, темную и сырую кишку. Я представляю мерцающую серую реку у нас над головой и вспоминаю глаза Джулиана, то, как они менялись, словно вода, отражающая разный по яркости свет.

Фургон попадает колесом в выбоину на дороге, мой желудок взлетает вверх и снова падает. Потом — подъем. Сквозь металлические стены фургона я изредка слышу звуки автомобильного движения, далекое завывание сирен, гудки проезжающих мимо машин. Должно быть, мы уже в Нью-Йорке. Фургон может остановиться в любую минуту. Всякий раз, когда фургон затормаживает, я жду, что двери откроются и женщина в противогазе, хотя она и говорила, что на моей стороне, потащит меня в «Крэпс». Но проходит двадцать минут, и ничего не происходит. Я бросаю попытки определить наше местонахождение и сворачиваюсь калачиком на грязном полу. Пол вибрирует у моей щеки. Меня все еще подташнивает. В фургоне пахнет человеческим телом и старой едой.

Наконец фургон сбавляет скорость и останавливается. Я сажусь, сердце громко стучит у меня в груди. Я слышу, как женщина с кем-то быстро обменивается парой фраз, но слов разобрать не могу. Потом кто-то еще говорит:

— Все чисто.

И после этого раздается громкий скрежет, как будто открываются старые двери на ржавых петлях. Фургон проезжает еще десять или двадцать футов и снова останавливается. Двигатель затихает. Слышно, как открывается водительская дверь. Я напрягаюсь, хватаю одной рукой рюкзак и готовлюсь драться или бежать.

Задние двери фургона распахиваются. Я с опаской выскальзываю наружу и оглядываюсь по сторонам. От разочарования у меня сжимается горло. Я надеялась получить какие-то подсказки и найти ответ на вопрос: почему меня похитили и кто? Но вместо подсказок я вижу пустое помещение с бетонными полом и стенами и стальными балками. В одной стене — огромные распашные двери, в которые спокойно может въехать фургон. В противоположной — металлическая дверь, выкрашенная, как и все в этом помещении, в серый цвет. Но зато здесь есть электричество, а это значит, что мы в цивилизованном городе или где-то рядом.

Женщина снимает противогаз, но на ней остается черная нейлоновая маска с прорезями для глаз, носа и рта.

— Что это за место? — спрашиваю я и закидываю рюкзак на плечо. — Кто вы?

Женщина не отвечает. Она пристально на меня смотрит. У нее серые, как штормовое море, глаза. Вдруг она протягивает ко мне руку, словно хочет потрогать мое лицо. Я отшатываюсь назад и врезаюсь спиной в фургон. Женщина тоже отступает назад и сжимает руку в кулак.

— Я хочу знать, что все это значит, — говорю я.

Я устала от голых стен и закрытых комнат, мне надоели секреты и маски.

— Я хочу знать, как вы меня нашли и кто вас послал.

— Я не та, кто может дать тебе ответы, которые ты ищешь, — говорит женщина.

— Сними маску.

На секунду мне кажется, что в глазах женщины мелькает страх. Но потом он исчезает.

— Отстань от меня, — тихо, но твердо говорит женщина.

— Хорошо, тогда я сама сниму.

Я тянусь к маске, женщина бьет меня по руке, но не достаточно быстро, и я успеваю немного задрать край маски. У женщины на шее от уха к плечу вертикально вытатуированы маленькие цифры: пять, девять, девять, шесть.

Но прежде чем я успеваю сорвать маску, она хватает меня за запястье и отталкивает в сторону.

— Пожалуйста, Лина, — говорит женщина, и я снова слышу настойчивую просьбу в ее голосе.

— Перестань называть меня по имени.

«Ты не имеешь права его произносить».

Я готова взорваться от злости и замахиваюсь на нее рюкзаком. Но женщина уклоняется, и, не успеваю я напасть снова, у меня за спиной открывается дверь. Я резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. В комнату быстро входит Рейвэн.

— Рейвэн! — кричу я и бегу к ней навстречу.

Повинуясь порыву, я заключаю ее в объятия. Мы никогда раньше не обнимались, но Рейвэн позволяет мне это на несколько секунд и только потом отстраняется. Она улыбается.

— Привет, девочка. — Рейвэн проводит пальцем по ране на моей шее и оценивающе разглядывает лицо, — Дерьмово выглядишь.

У нее за спиной, прислонившись к дверному косяку, стоит Тэк. Он тоже улыбается. Я хочу и его стиснуть в объятиях, но сдерживаюсь и просто пожимаю протянутую мне руку.

— С возвращением, Лина, — тепло говорит Тэк.

— Ничего не понимаю. — Я часто дышу, у меня словно гора с плеч свалилась, и меня буквально распирает от счастья и облегчения. — Как вы меня нашли? Как вы узнали, где меня искать? Она ничего не говорит, я…

Я поворачиваюсь и указываю на женщину в маске, но она уже ушла. Наверное, выскользнула в распашные двери.

— Тише, успокойся, — Рейвэн смеется и кладет руку мне на плечо, — Давай ты сначала поешь, ладно? Ты наверняка устала. Ты ведь устала?

Рейвэн проводит меня через дверь мимо Тэка. Должно быть, мы в помещении одного из переоборудованных складов. Через тонкие перегородки я слышу смех и чьи- то голоса.

— Меня похитили. — Слова вырываются из меня бурным потоком, я должна рассказать все Рейвэн и Тэку, они поймут, они все объяснят и расставят по своим местам. — После митинга я проследила за Джулианом до старых туннелей. Там были стервятники. Они напали на меня… Только я думаю, что они работают на АБД и…

Рейвэн и Тэк переглядываются.

— Послушай, Лина, — четко выговаривая каждое слово, успокаивающим тоном говорит Тэк, — Мы знаем, тебе пришлось через многое пройти. Просто расслабься, хорошо? Сейчас ты в безопасности. Поешь, отдохни.

Они приводят меня в комнату, центром которой является складной металлический стол внушительных размеров. На столе еда, которой я не пробовала целую вечность: свежие фрукты и овощи, хлеб, сыр. Это, наверное, самая прекрасная картинка, которую я видела в своей жизни. В комнате пахнет хорошим крепким кофе.

Но я не могу сесть к столу, не могу начать есть. Сначала я должна все узнать. И они должны все узнать: о стервятниках, о людях из туннелей, об утреннем рейде, о Джулиане.

Они могут помочь спасти Джулиана. Эта мысль приходит ко мне как избавление.

— Но… — начинаю я.

Рейвэн кладет руку мне на плечо.

— Тэк прав, Лина. Тебе надо набраться сил. Мы еще успеем наговориться по дороге.

— По дороге? — переспрашиваю я и, ничего не понимая, смотрю то на Рейвэн, то на Тэка.

Они улыбаются мне, но почему-то от их улыбок я начинаю нервничать. Так доктора снисходительно улыбаются детишкам, перед тем как сделать болезненный укол.

«Обещаю, малышка, только немножко пощиплет, и все…»

— Мы уходим на север, — слишком уж жизнерадостно сообщает Рейвэн. — Обратно в хоумстид. Ну, не в наш хоумстид, мы проведем лето у границ Уотербери. Хантер слышал о большом хоумстиде возле северной границы города, он уже с ними связался. Много сочувствующих на той стороне и…

Я вообще перестаю соображать.

— Мы уходим? — тупо говорю я, и Рейвэн с Тэком снова переглядываются. — Но мы не можем уйти сейчас.

— У нас нет выбора, — говорит Рейвэн.

Во мне начинает закипать злость. Она обращается ко мне таким тоном, будто говорит с маленькой девочкой.

— Нет, — я трясу головой и сжимаю кулаки, — нет. Вы что, не поняли? Я думаю, что стервятники работают на АБД. Меня похитили вместе с Джулианом. Они несколько дней держали нас под землей.

— Мы знаем, — говорит Тэк, но меня уже несет на волне ярости, я не могу остановиться, — Нам пришлось драться, чтобы вырваться оттуда. Меня чуть… чуть не убили. Джулиан спас мне жизнь. — Тяжесть в желудке превращается в камень и поднимается к горлу. — А теперь они забрали Джулиана, и неизвестно, что они с ним сделают. Может, сразу потащат в лаборатории или бросят в тюрьму и…

— Лина, — Рейвэн берет меня за плечи, — успокойся.

Но я не могу успокоиться. Меня трясет от возбуждения и злости. Тэк и Рейвэн должны, они обязаны понять.

— Надо что-то сделать. Мы должны ему помочь. Мы…

— Лина, — Голос Рейвэн становится жестче, она встряхивает меня за плечи, — Мы знаем о стервятниках, слышишь меня? Мы знаем, что они работали на АБД. Мы все знаем о Джулиане и о том, что случилось под землей. Мы искали тебя у всех выходов из туннелей. Мы надеялись, что ты выберешься гораздо раньше.

Вот это заставляет меня замолчать. Рейвэн и Тэк наконец перестают улыбаться. Теперь они оба смотрят на меня с жалостью.

— О чем ты говоришь?

Я вырываюсь от Рейвэн и тяжело бухаюсь на стул, который отодвинул от стола Тэк. Мне никто не отвечает.

— Не понимаю, — говорю я.

Тэк садится на стул напротив меня. Он рассматривает свои руки и начинает не торопясь объяснять:

— В Сопротивлении давно знают о том, что АБД платит стервятникам. Они наняли их, чтобы те организовали нападение на митингующих.

— Но зачем? Какой в этом смысл?

У меня такое чувство, будто мой мозг залили клейстером, мысли путаются и ни к чему не приводят. Я вспоминаю крики, стрельбу, сверкающие в воздухе ножи стервятников.

— Смысл есть, и очень большой, — говорит Рейвэн, — В Зомбиленде никто не понимает разницы между стервятниками и нами, другими заразными. Для них мы одинаковые. Поэтому стервятники устраивают свои акции и ведут себя как звери, а руководство АБД заявляет, что этот ужас наших рук дело и необходимо срочно подвергнуть всех процедуре исцеления от делирии. В противном случае мир превратится в ад. Стервятники играют им на руку.

— Но… — Я вспоминаю, как стервятники с искаженными от злобы лицами ворвались в толпу на митинге, — Погибли люди.

— Двести человек, — тихо говорит Тэк, он по-прежнему не смотрит в мою сторону. — Две дюжины офицеров полиции. Остальные — штатские. — Тэк пожимает плечами, — Порой необходимо во имя здоровья нации приносить в жертву отдельных граждан.

Прямая цитата из брошюры АБД.

— Хорошо, — говорю я, у меня трясутся руки, и я хватаюсь за стул. Мысли у меня все еще путаются. — Пусть так. Но что мы будем с этим делать?

Рейвэн бросает на Тэка быстрый взгляд, но он сидит, не поднимая головы.

— Мы уже кое-что сделали, Лина, — говорит она все тем же тоном, будто я маленькая.

Я снова начинаю нервничать, они что-то недоговаривают, что-то плохое.

— Я не понимаю.

На несколько секунд в комнате повисает тяжелая пауза. Потом Тэк вздыхает и обращается через плечо к Рейвэн:

— Я говорил тебе с самого начала, не надо от нее ничего скрывать. Говорил, что ты должна ей доверять.

Рейвэн молчит, только мускул на скуле немного дергается. Я вдруг вспоминаю, как за пару недель до митинга спустилась в подвал в нашей квартире и услышала, как они спорят.

«— Я просто не понимаю, почему мы не можем быть честными друг с другом. Мы же на одной стороне.

— Ты сам понимаешь, что это нереально, Тэк. Так будет лучше. Ты должен мне верить.

— Так это же ты не доверяешь».

Они спорили из-за меня.

— Что не надо было скрывать? — У меня вот-вот сдадут нервы.

— Продолжай, — говорит Тэку Рейвэн, — Если так сильно хочется рассказать, пожалуйста.

В голосе Рейвэн холод, но я чувствую, что за ним прячется страх. Она боится меня, боится того, как я среагирую.

Я больше этого не вынесу… все эти загадочные переглядывания, непонятные полуфразы.

Тэк проводит рукой по лбу.

— Ладно, слушай, — Теперь он говорит быстро, словно ему не терпится поскорее покончить с этим разговором, — То, что вас схватили стервятники, не было ошибкой. Это не случайность. Все было спланировано.

Жар ползет по моей шее к лицу. Я облизываю пересохшие губы.

— Кем спланировано? — спрашиваю я, но ответ мне не нужен, я его знаю: АБД.

Тэк морщится и говорит:

— Нами.

Наступает тишина. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и мысленно отсчитываю секунды: одна, две, три, четыре. Потом открываю глаза.

— Что?

Тэк даже покраснел.

— Нами. Сопротивление все спланировало.

Снова тишина. Мой рот и мое горло превратились в песок.

— Я… я не понимаю.

И снова Тэк старается не смотреть мне в глаза. Он водит пальцами по краю стола, туда-сюда, туда-сюда.

— Мы заплатили стервятникам, чтобы они взяли Джулиана. Ну, то есть Сопротивление заплатило. Один из наших руководителей выступил в роли агента АБД. Да это и неважно. Стервятники что угодно сделают за деньги, и, если их давно прикармливает АБД, это не значит, что их нельзя купить.

— «Чтобы они взяли Джулиана», — повторяю я, мое тело постепенно теряет чувствительность, — А я?

Тэк колеблется всего одну секунду.

— Им и за тебя заплатили. Им сказали, что за Джулианом следит девушка и они должны взять вас обоих.

— И они думали, что им заплатят за нас выкуп, — говорю я.

Тэк кивает. Мой голос звучит, как чужой, он идет откуда-то издалека. Мне не хватает воздуха. Я с трудом выдыхаю:

— Зачем?

Все это время Рейвэн стояла неподвижно и смотрела себе под ноги. Внезапно она срывается:

— Ты ни минуты не была в опасности. Тебе ничто не угрожало. Стервятников предупредили, что, если они тебя тронут, им не заплатят.

Я припоминаю спор, который подслушала в туннелях. Кто-то уговаривал альбиноса придерживаться изначального плана, будто они пытаются выпытать у Джулиана код от входа в его дом. Стервятники явно начали терять терпение, они хотели поскорее получить деньги.

— Ни минуты не была в опасности? — повторяю я.

Рейвэн тоже не смотрит мне в глаза.

— Я… я чуть не погибла, — Обжигающие щупальца злости расползаются у меня в груди, — Мы голодали. Джулиана избили до полусмерти. Нам пришлось драться…

— И у тебя получилось.

Рейвэн наконец поднимает глаза, и я с ужасом вижу, что они светятся. Похоже, она рада.

— Ты сбежала от них, и ты вытащила оттуда Джулиана.

Некоторое время я не могу говорить. Правда о том, что случилось на самом деле, обрушивается на меня, выжигает меня изнутри.

— Все это… это была проверка?

— Нет, — твердо говорит Тэк, — Нет, Лина. Ты должна понять. Проверка была только частью…

Я отталкиваюсь от стола и поворачиваюсь к нему спиной. Я не хочу слышать его голос. Я хочу свернуться в клубок. Хочу кричать или колотить кулаками.

— Это гораздо больше, то, что ты сделала. То, что ты помогла сделать нам. И мы постарались сделать все для твоей безопасности. У нас в туннелях свои люди. Им сказали, чтобы они вас нашли.

Рэтмен и Коин. Неудивительно, что они помогли нам. Им за это заплатили.

Я больше не могу говорить. Мне трудно глотать. Все мои силы уходят на то, чтобы устоять на ногах. Захват, страх, трупы телохранителей в метро — все это по вине Сопротивления. По нашей вине. Проверка.

Когда Рейвэн снова подает голос, она говорит с мягкой настойчивостью, как продавец, который пытается тебя уговорить купить еще, еще и еще.

— Ты сделала для нас большое дело, Лина. Ты даже не представляешь, как помогла Сопротивлению.

— Я ничего не сделала, — зло говорю я.

— Ты сделала все. Джулиан представляет огромную ценность для АБД. Он символизирует все, за что они борются. Он — глава молодежного отделения. Это шестьсот тысяч человек. Молодых, не обращенных.

Кровь в моих жилах превращается в лед. Я медленно поворачиваюсь кругом. Тэк и Рейвэн с надеждой смотрят мне в глаза, они словно ждут, что я обрадуюсь.

— А Джулиан какое имеет к этому отношение? — спрашиваю я.

— Прямое, Лина, — отвечает Рейвэн.

Она сидит за столом рядом с Тэком. Они — терпеливые родители, я — проблемный ребенок. Мы обсуждаем мой провал на экзамене.

— Если он выйдет из АБД, если его исключат…

— Лучше, если он сам этого захочет, — вставляет Тэк.

Рейвэн разводит руками, словно бы говорит: это всем понятно.

— Если его исключат или он сам захочет выйти из АБД, — продолжает она, — это будет мощным посланием для всех не исцеленных, которые шли за ним и считали его своим лидером. Они могут изменить свои убеждения, кто-то точно изменит. У нас есть шанс, что они перейдут на нашу сторону. Подумай об этом, Лина. Этого достаточно, чтобы начались настоящие перемены, чтобы повернуть ситуацию в нашу пользу.

Я соображаю медленно, как будто мой мозг поместили в морозильную камеру. Рейд сегодня утром был спланирован заранее. Я подумала, что это западня, и я была права. За рейдом стояло Сопротивление. Они подкупили полицейских и регуляторов. Они выдали местоположение одного из хоумстидов только для того, чтобы заманить в ловушку Джулиана.

И я помогла им заманить его. Я вспоминаю лицо его отца за окном в большом черном автомобиле. Напряженное, мрачное, решительное. Вспоминаю историю старшего брата Джулиана. Отец запер его, раненого, в подвале, и он умер там один, в темноте. И это только за то, что сын принял участие в демонстрации.

Джулиан спал вместе со мной. Кто знает, что они сделают с ним в наказание за это?

У меня темнеет перед глазами, я вижу Алекса и Джулиана. Их лица сливаются в одно и снова разделяются, как это было в моем сне. Это снова произойдет и снова произойдет по моей вине.

— Лина?

Я слышу, как стул отодвигается от стола, и вдруг Рейвэн оказывается рядом со мной. Она обнимает меня за плечи.

— С тобой все в порядке?

— Может, принести тебе что-нибудь? — предлагает Тэк.

Я сбрасываю руку Рейвэн.

— Отстань от меня.

— Лина, — примиряющим тоном говорит Рейвэн. — Перестань. Сядь.

Она снова протягивает ко мне руку.

— Я сказала — отстань от меня, — Я уворачиваюсь, делаю шаг назад и натыкаюсь на стул.

— Я принесу воды, — говорит Тэк.

Он встает из-за стола и уходит в коридор, который, наверное, ведет в другие помещения склада. Я слышу, как его кто-то шумно приветствует, потом снова наступает тишина.

У меня так трясутся руки, что я не могу сжать кулаки. Если бы смогла, я бы ударила Рейвэн в лицо.

Она вздыхает.

— Я понимаю, почему ты злишься. Возможно, Тэк был прав. Возможно, мне следовало посвятить тебя в наш план, — устало говорит она.

— Вы… вы использовали меня!

— Ты сказала, что хочешь помочь, — просто говорит Рейвэн.

— Нет. Только не так.

— Ты не можешь выбирать, — Она снова садится и кладет ладони на стол, — Так мы работаем.

Я чувствую, что Рейвэн хочет, чтобы я сдалась, села за стол, чтобы я с ней согласилась. Но я не могу и не хочу.

— А Джулиан? — Я заставляю себя встретиться с ней взглядом и замечаю, что она вздрагивает.

— Он — не твоя проблема. — Голос Рейвэн становится тверже.

— Да?

Я вспоминаю о том, как Джулиан гладил меня по волосам, как его теплые руки обнимали меня, как он шептал: «Я хочу узнать. Я хочу узнать это с тобой».

— А что, если мне нужно, чтобы он был моей проблемой?

Мы смотрим друг другу в глаза. Рейвэн начинает терять терпение. Ее рот превращается в тонкую жесткую линию.

— Тут ты ничего не сможешь сделать, — отрывисто говорит она, — Ты что, не понимаешь? Лины Морган Джонс больше не существует. Бах — и ее нет. Назад путь отрезан. И у тебя нет пути назад. Ты сделала свою работу.

— Значит, пусть они убьют Джулиана? Или бросят в тюрьму?

И снова Рейвэн вздыхает, как будто я маленькая девочка, которая закатывает перед ней истерику.

— Джулиан Файнмэн — глава молодежного отделения АБД… — начинает она во второй раз.

Но я не даю ей договорить:

— Я знаю об этом. Ты же сама заставила меня это запомнить. И что теперь? Принесем его в жертву ради великой цели?

Рейвэн молча смотрит на меня, это значит: да.

От ярости и отвращения у меня сжимается горло.

— Вы не лучше их, — с трудом выдавливаю я.

Кто-то должен умереть ради общего блага — это тоже девиз АБД. Мы становимся такими, как они.

Рейвэн встает из-за стола и идет в направлении коридора.

— Ты не должна чувствовать себя виноватой, Лина, — говорит она. — Пойми, это война.

— Ты не понимаешь? — Я возвращаю ей слова, которые она сказала мне после того, как умерла Мияко: — Ты не можешь указывать мне, что чувствовать, а что не чувствовать.

Рейвэн качает головой, я вижу по ее лицу, что ей меня жаль.

— Он… Джулиан правда тебе нравится?

Я не могу произнести ни слова и только киваю в ответ.

Рейвэн устало трет лоб и снова вздыхает. В какой-то момент мне кажется, что у меня появилась надежда. Она сейчас сдастся и согласится помочь мне.

Но когда Рейвэн снова смотрит на меня, ее лицо не выражает никаких чувств.

— Завтра мы уходим на север, — говорит она, и мне становится понятно, что разговор окончен.

Джулиан ради нас отправится на виселицу, а мы будем улыбаться и мечтать о победе. О победе, которая скоро придет, как подернутый дымкой кроваво-красный рассвет.

Остаток дня проходит как в тумане. Я брожу из комнаты в комнату. Ко мне поворачиваются люди, улыбаются, смотрят, точно ждут чего-то, а когда я их не узнаю, снова отворачиваются. Видимо, это члены Сопротивления. Я вспомнила лишь одного из них, это парень — ровесник Тэка, который принес нам в Убежище новые идентификационные карточки. Я ищу женщину, которая привезла меня сюда, но не вижу никого, кто бы выглядел или говорил так, как она.

— Я хожу по складу и прислушиваюсь. Судя по всему, мы в двадцати милях к северу от Нью-Йорка, возле южной границы города под названием Уайт-Плейнс. Наверное, мы подключились к их электросети — у нас есть свет, радио и даже электрическая кофеварка. Одна из комнат завалена палатками и спальными мешками — Тэк и Рейвэн подготовились к переходу. Я понятия не имею, сколько человек пойдет с нами, но кто-то наверняка останется. Кроме большого складного стола, стульев и раскладушек в спальной комнате, мебели здесь нет. Радиоприемник и кофеварка стоят в «гнезде» из сваленных на цементный пол проводов. Радио включено весь день напролет, и, куда бы я ни пошла, до меня долетают сквозь тонкие стены его сигналы.

— «Джулиан Файнмэн… глава молодежного отделения «Америка без делирии» и сын президента организации…»

— «…сам — жертва заразы…»

— И на каждой станции одно и то же. Они все рассказывают одну историю.

— «…обнаружен сегодня…»

— «…в данный момент под домашним арестом…»

— «Джулиан… ушел со своего поста и отказался проходить процедуру исцеления…»

Год назад об этом даже не стали бы сообщать. Историю бы замолчали, так же как после смерти брата Джулиана постепенно из всех публичных источников изъяли информацию о его существовании. Но после инцидентов многое изменилось. Рейвэн права в одном — теперь это война, и враждующие стороны нуждаются в своих символах.

— «…чрезвычайное собрание Комитета регуляторов Нью-Йорка… решение суда… приговорен к смертной казни через повешение… завтра в десять часов утра…»

— «…некоторые называют эту меру излишне суровой… общественность выступает против АБД и КР Нью-Йорка…»

Я впадаю в оцепенение, как будто зависаю во времени и пространстве. Злость отступает и сходит на нет, а вместе с ней и чувство вины. Я абсолютно ничего не чувствую. Джулиан завтра умрет. Я помогла ему умереть.

Все это было заранее спланировано. И мысль о том, что процедура исцеления для Джулиана в принципе равносильна смертельному приговору, не приносит облегчения. Мое тело сковывает лед. На мне толстовка, наверное, кто-то мне ее дал, но я все равно не могу согреться.

— «…официальное заявление Томаса Файнмэна…»

— «За решением Комитета регуляторов стоит АБД… Соединенные Штаты в критическом положении, мы не можем больше терпеть тех, кто приносит нам вред… мы должны создать прецедент…»

АБД и Соединенные Штаты Америки больше не могут позволить себе оставаться толерантными. Сопротивление набирает силу, оно распространяется под землей — в туннелях, в норах, в темных сырых местах, там, где они не могут нас достать.

Поэтому власти решили преподать нам кровавый урок — публичную казнь.

За ужином я умудряюсь что-то съесть. Я уверена, что Рейвэн и Тэк воспринимают это как знак примирения, хотя смотреть в их сторону я по-прежнему не могу. Они натянуто смеются, пытаются шутить и громко рассказывают четырем товарищам, которые сидят вместе с нами за столом, разные истории и анекдоты. И все равно радио-голос проникает сквозь стены, как шипение ядовитой змеи.

— «…других заявлений ни от Джулиана, ни от Томаса Файнмэнов не последовало…»

После ужина я выхожу из дома. В пятидесяти футах от главного здания стоит небольшой сарай. Это первый раз за весь день, когда у меня есть возможность подышать свежим воздухом и осмотреться. Мы заняли какой-то старый склад. Он стоит в конце извилистой асфальтированной дороги, которая проходит через лес. На севере мерцают городские огни — это, должно быть, Уайт-Плейнс. А на юге в розоватом вечернем небе можно различить смутное сияние, эта корона искусственных огней указывает на Нью-Йорк. Сейчас, наверное, около семи часов, еще рано для комендантского часа или мандатного отключения электричества. Где-то там, среди этих огней, в этом скоплении домов и людей, — Джулиан. Страшно ли ему? Думает ли он обо мне?

Ветер холодный, но он приносит с собой запахи талого снега и молодой травы, запахи весны. Я вспоминаю нашу квартиру в Бруклине, сейчас она, наверное, заколочена, или ее разграбили регуляторы и полицейские. Лина Морган Джонс, как и сказала Рейвэн, умерла, теперь ее место займет новая Лина, так каждую весну на деревьях появляются новые ветки — на месте отжившего и мертвого рождается новая жизнь. Интересно, какой будет эта новая Лина?

На секунду меня пронзает приступ острой тоски. Я уже от многого отказалась в своей жизни и не раз ставила на себе крест. Я выросла на руинах своих прошлых жизней, руинах из вещей и людей, которых любила. Я оставила в прошлом маму, Грейс, Хану, Алекса.

И вот теперь — Джулиан.

Эго не та Лина, которой я хочу быть.

Где-то в сгущающихся сумерках отрывисто ухает сова. Ее крик звучит подобно сигналу, и в этот момент во мне зарождается твердая, как бетонная стена, уверенность — это не то, чего я хочу. Я бежала в Дикую местность не для того, чтобы поворачиваться спиной к людям, которых люблю, хоронить их, а потом возрождаться на их могилах, чтобы стать жесткой и непробиваемой, как Рейвэн. Так живут зомби.

Но я так жить не собираюсь. С меня хватит.

Сова ухает еще раз, на этот раз громче и четче. И я начинаю воспринимать все отчетливее и яснее: потрескивание старых деревьев, запахи, отдаленный гул мотора на шоссе, который нарастает, а потом снова стихает.

Грузовик. До этого момента я слушала не задумываясь, но сейчас у меня в голове прояснилось. Склад недалеко от шоссе. Мы наверняка приехали сюда из Нью-Йорка, а значит, есть дорога обратно.

Мне не нужна Рейвэн, и Тэк мне не нужен. И даже если Рейвэн права в том, что Лины Морган Джонс больше не существует, эта Лина мне тоже не нужна.

Я возвращаюсь на склад. Рейвэн сидит возле стола и расфасовывает продукты по тряпочным мешочкам. Мы привязываем их к нашим рюкзакам, а ночью на стоянках подвешиваем на ветках деревьев, чтобы звери не могли до них добраться.

Хорошо, что она хоть чем-то занята.

— Эй! — Рейвэн чересчур дружелюбно улыбается, как улыбалась весь вечер. — Ты наелась?

Я киваю.

— Да. Давно уж так не наедалась.

Рейвэн слегка морщится, но я просто не могла не уколоть ее. Потом я встаю рядом со столом, там, где на кухонном полотенце разложены маленькие острые ножи.

Рейвэн ставит одну ногу на стул и прижимает колено к груди.

— Послушай, Лина, я сожалею, что мы не рассказали тебе обо всем раньше. Я думала… В общем, я думала, что так будет лучше.

— И эксперимент чище.

Рейвэн вскидывает на меня глаза. Я облокачиваюсь на стол и при этом кладу ладонь на рукоятку одного из ножей.

Рейвэн вздыхает и снова отводит взгляд.

— Я знаю, сейчас ты должна нас ненавидеть. Ты имеешь право злиться…

Но я не даю ей договорить.

— Я на тебя не злюсь.

Я выпрямляюсь и одним движением прячу нож в задний карман.

— Правда?

В эту секунду Рейвэн кажется такой юной, гораздо младше своих лет.

— Правда, — говорю я, и она улыбается.

Улыбка слабая, но искренняя. А я добавляю:

— Я на тебя не злюсь, но и быть такой, как ты, не хочу.

Улыбка слетает с лица Рейвэн. А я смотрю на нее и понимаю, что, возможно, вижу ее в последний раз. Острая боль, как клинок, пронзает грудь. Я не уверена, что любила Рейвэн, но она дала мне жизнь в Дикой местности. Она была мне матерью и сестрой одновременно. И она — еще один человек, которого я должна буду похоронить.

— Когда-нибудь ты поймешь, — говорит Рейвэн.

И я знаю, что она в это верит. Рейвэн смотрит мне в глаза, словно надеется убедить в том, что людей можно приносить в жертву ради общего дела, что красота может вырасти на трупах.

Но в этом нет ее вины. Рейвэн потерялась, она увязла и хоронит себя все глубже и глубже. Частички настоящей Рейвэн разбросаны повсюду. Ее сердце осталось рядом с маленьким скелетом возле реки, который с приходом весны унесет талая вода.

— Надеюсь, что нет, — как можно мягче говорю я, потому что так я с ней прощаюсь.

Я убираю нож в рюкзак, проверяю, на месте ли стопка идентификационных карточек, которые я украла у стервятников. Они наверняка мне пригодятся. На одной из коек в спальной комнате лежит ветровка, я прихватываю ее и еще краду из приготовленного на завтра небольшого нейлонового рюкзака плитки гранолы и несколько бутылок с водой. Рюкзак у меня тяжелый, хоть я и выложила из него за ненадобностью руководство «Ббс», но от припасов отказываться нельзя. Если у меня получится вызволить Джулиана, нам придется бежать быстро и долго, и неизвестно, когда мы наткнемся на какой-нибудь хоумстид.

Я быстро прохожу через склад к дверям, которые выходят на парковку. По пути мне попадается всего один человек — долговязый рыжий парень, но он лишь мельком смотрит в мою сторону. Как уменьшаться в размерах и становиться невидимой для окружающих, я научилась еще в Портленде. Я прохожу мимо комнаты, в которой большинство хоумстидеров, включая Тэка, расположились на полу вокруг радиоприемника. Они отдыхают, болтают, обмениваются шутками. Кто-то курит самокрутку, кто-то перетасовывает колоду карт. Я вижу затылок Тэка и мысленно говорю ему: «До свидания».

А потом я снова выскальзываю в ночь. Я свободна.

На юге Нью-Йорк все еще подсвечивает небо своими огнями. До комендантского часа и полного отключения электричества время пока что есть. Только очень богатые люди, правительственные чиновники, ученые и такие деятели, как Томас Файнмэн, имеют неограниченный доступ к электросети.

Я бегу трусцой к шоссе, временами останавливаюсь и прислушиваюсь. Тишину лишь изредка нарушает уханье совы и суета ночных зверушек. Движения на дороге почти нет. Я уверена, что она используется только для грузовых перевозок.

Внезапно я оказываюсь у цели — передо мной широкая полоса бетона, залитая серебряным светом луны. Я поворачиваю на юг и замедляю шаг. Мое дыхание превращается в облачка пара. Чистый холодный воздух с каждым вдохом обжигает мне легкие. Но это хорошее ощущение.

Я оставляю шоссе справа и стараюсь к нему не приближаться. Есть шанс наткнуться на контрольно-пропускной пункт, а встреча с патрулем — последнее в списке моих желаний.

До северной границы Манхэттена примерно двадцать миль. Время в такой обстановке отслеживать сложно, но, я думаю, проходит шесть часов, прежде чем я вижу вдалеке высокую пограничную стену из бетона. Идти быстро больше не получается. У меня нет фонарика, а свет луны то и дело перекрывают ветки деревьев, они цепляются друг за друга, как руки скелетов. Иногда мне буквально приходится идти на ощупь. К счастью, можно ориентироваться по свету от шоссе. Если бы не это, я бы точно заблудилась.

Портленд был окружен простой оградой из металлической сетки, через которую, по слухам, пускали электрический ток. Граница Нью-Йорка построена из бетонных блоков с идущей по верху спиралью колючей проволоки. Вдоль всей стены через равные промежутки установлены сторожевые вышки. Прожектора на вышках направлены в сторону Дикой местности. До границы остается еще несколько сотен футов, ее огни едва заметно мигают за деревьями, но я все равно пригибаюсь как можно ниже и сбавляю шаг. Сомневаюсь, что эта сторона патрулируется. Но нельзя забывать, что сейчас все быстро меняется.

Осторожность никогда не помешает.

В пятнадцати футах от шоссе тянется неглубокий овраг. Я соскальзываю вниз на ковер из пожухлых прошлогодних листьев, ложусь на живот и ползу. То и дело я натыкаюсь на лужи и островки еще не растаявшего снега, но зато так меня нельзя заметить с шоссе. Даже если оно патрулируется. Тренировочные брюки быстро промокают насквозь, я понимаю, что, прежде чем объявиться в Манхэттене, мне придется найти какую-нибудь одежду и место, где переодеться. Иначе я сразу привлеку к себе внимание. Но этот вопрос я решу позже.

Проходит довольно много времени, прежде чем я слышу вдалеке урчание грузовика. Потом фары освещают клубящийся над шоссе туман. Огромный белый грузовик с логотипом сети бакалейных магазинов проезжает мимо меня и сбавляет скорость на подъезде к границе. Я приподнимаюсь на локтях. Шоссе, как длинный серебряный язык, уходит в проход между бетонными блоками пограничной стены. Проход перекрывают тяжелые металлические ворота. Когда грузовик останавливается, из сторожевой будки выходят две темные фигуры. В свете прожекторов они — просто плоские черные тени с винтовками. Я слишком далеко и не могу расслышать, что говорят охранники, но можно догадаться, что они проверяют документы у водителя. Один из охранников обходит грузовик, но в кузов не заглядывает. Небрежность. Небрежность охранников мне на руку.

В течение следующих двух или трех часов через КПП проезжает еще пять грузовиков. И каждый раз ритуал повторяется. Как полагается, охранники осматривают только один грузовик с логотипом «ЭКСОН». Я жду и планирую свои действия. Ползком я подбираюсь ближе к КПП, держаться стараюсь ближе к земле и двигаюсь, только когда луна скрывается за низкими черными тучами. До стены остается около сорока футов, я снова залегаю и жду. Охранники периодически выходят из своей будки, чтобы досмотреть проезжающие грузовики. Я так близко, что уже могу разглядеть их лица и расслышать обрывки фраз. Они просят водителей предъявить идентификационные карточки, проверяют права и регистрацию. Ритуал продолжается не дольше трех-четырех минут. Действовать придется быстро.

Надо было надеть что-нибудь потеплее ветровки. Но зато на холоде не заснешь.

К тому моменту, когда я решаю, что время пришло, солнце уже поднимается за темным покровом тонких перистых облаков. Фары грузовика еще не выключены, но с наступлением рассвета они уже не так слепят, как ночью.

Возле ворот с грохотом останавливается мусоровоз с лестницей на одном борту. Я пригибаюсь к земле и сжимаю в руке камень, который заранее подобрала в овраге. Руки и ноги у меня закоченели от холода, и, чтобы восстановить кровообращение, приходится несколько раз сжимать и разжимать кулаки.

Один из охранников с винтовкой наперевес обходит грузовик. Второй стоит у водительского окна, дышит на руки и задает стандартные вопросы.

«Откуда едете? Куда направляетесь?»

Я встаю и быстро бегу между деревьев, стараясь при этом наступать только на мягкую кашицу из перегнивших листьев. Сердце колотится в горле и не дает дышать. Охранники в двадцати футах справа от меня, может, даже ближе. У меня только одна попытка.

Оказавшись достаточно близко к стене, чтобы быть уверенной в том, что попаду в цель, я размахиваюсь и бросаю камень в один из прожекторов. Попадание, минивзрыв и звук разбитого стекла. Охранники оборачиваются, а я тут же бегу обратно.

— Какого черта? — возмущается один из охранников и, на ходу снимая с плеча винтовку, трусит в сторону разбитого прожектора.

Я молюсь, чтобы второй последовал за первым. Но второй колеблется. Он перекладывает пистолет из левой руки в правую, плюет под ноги.

«Ну же, иди, иди».

— Жди здесь, — говорит охранник водителю и бежит вслед за первым.

Вот оно. Это мой шанс. Пока охранники проверяют, что случилось с прожектором, который установлен в сорока футах от ворот, я должна приблизиться к мусоровозу со стороны водителя. Я сгибаюсь в три погибели и стараюсь уменьшиться в размерах, водитель не должен увидеть меня в боковое зеркало. Целых двадцать секунд я на дороге, как на ладони, нет ни деревьев, ни кустов, чтобы меня прикрыть. В эти секунды я вспоминаю, как Алекс в первый раз взял меня с собой в Дикую местность. Вспоминаю, в каком я была ужасе, когда перелезала через пограничное заграждение, мне казалось, что с меня содрали кожу, вспороли живот и выставили на всеобщее обозрение.

Десять футов, пять, два. А потом я прыгаю на лестницу, и холодный металл обжигает мне пальцы. Забравшись на крышу, я плотно прижимаюсь к проржавевшей и загаженной птицами поверхности. Даже металл пахнет сладковатыми помоями, которые годами перевозились в этом мусоровозе. Чтобы не закашляться, я прячу лицо в рукаве ветровки. Крыша немного вогнута, по краю вдоль бортов закреплены рельсы, так что я смогу удержаться, если мусоровоз поедет слишком уж быстро.

— Эй! — кричит водитель охранникам, — Вы меня пропустите или как? У меня график.

Ответ приходит не сразу. Мне кажется, что миновала целая вечность, прежде чем я слышу приближающиеся к мусоровозу шаги и один из охранников говорит:

— Ладно, езжай.

Железные ворота с лязгом открываются, и мусоровоз трогается с места. Когда он набирает скорость, я соскальзываю немного назад, но упираюсь руками и ногами в рельсы вдоль бортов и удерживаюсь на крыше. Наверное, сверху я похожа на прилипшую к мусоровозу морскую звезду. Ветер хлещет меня по лицу, жалит глаза, несет с собой запахи Гудзона. Слева вдоль шоссе мелькают билборды, демонтированные уличные фонари и уродливые многоквартирные дома с фиолетово-серыми, похожими на избитые лица фасадами.

Мусоровоз грохочет по шоссе, я изо всех сил стараюсь удержаться на крыше. Холод адский, в лицо и руки словно впиваются тысячи иголок, глаза слезятся. День будет пасмурным. Красное свечение на горизонте быстро впитывает сплошное одеяло из туч. Начинает моросить дождик. Каждая капля впивается в мою кожу, как мелкий осколок стекла, крыша становится скользкой, и удерживаться на ней все труднее.

К счастью, вскоре мусоровоз сбавляет скорость и съезжает с шоссе. Еще очень рано и на улицах тихо. Мы проезжаем по узкому каньону между высотными домами из стекла и бетона, они, как огромные пальцы, тычут в небо у меня над головой. Теперь я чувствую запах готовящейся еды, который просачивается на улицу из открытых окон домов, запах керосина и дыма от дровяных печей. Вокруг меня миллионы людей.

Пора сходить.

Как только мусоровоз останавливается на светофоре, я спускаюсь вниз по лестнице, осматриваюсь, чтобы убедиться, что никто меня не видит, и прыгаю на мостовую. Мусоровоз неуклюже тащится дальше, а я притопываю на месте и дышу на замерзшие пальцы. Семьдесят вторая улица. Джулиан говорил, что живет на Чарльзстрит, это в самом центре города, так что путь предстоит не близкий. Судя по освещению, сейчас около семи, может, чуть позже, сплошные облака не дают определить точно. Я промокла и вся в грязи, в таком виде ехать в автобусе рискованно.

Я поворачиваю обратно к Вестсайдскому шоссе, иду но дорожкам ухоженного парка, который тянется вдоль Гудзона с севера на юг. Так легче оставаться незамеченной. Вряд ли кто-то выйдет на прогулку ранним дождливым утром. От усталости ломит спину, жжет глаза, а ноги как свинцом налились. Каждый шаг — мучение.

Но каждый шаг приближает меня к Джулиану и к девушке, которой я решила стать.

Я видела в новостях дом Файнмэна, и, когда я добираюсь до переплетения узких улочек Вест-Виллидж, мне не составляет труда узнать его. Странный выбор со стороны Томаса Файнмэна — этот район так не похож на остальную часть Манхэттена. Дождь все еще накрапывает, и мои кроссовки начинают квакать от сырости. Особняк Файнмэнов трудно не заметить — это самый большой дом в квартале и единственный обнесен высокой каменной стеной. Сквозь увитые коричневым плющом железные ворота можно разглядеть ведущую к парадным дверям дорожку и маленький вытоптанный дворик. Я прогуливаюсь по улице, чтобы осмотреть дом, но никакой активности не замечаю. Если к Джулиану и приставлены охранники, то они внутри дома. Кто-то написал на стене дома аэрозольной краской: «УБИЙЦА». Когда я вижу эту надпись, мне становится теплее. Рейвэн права: с каждым днем недовольных становится все больше.

Я делаю еще один круг по кварталу, на этот раз моя цель — любопытные соседи и пути отхода. Пусть я промокла насквозь, дождь меня радует. Он облегчит задачу. Во всяком случае, он удерживает людей дома.

Я подхожу к воротам Файнмэнов, в ушах гудит от напряжения, но я стараюсь не обращать на это внимания. Как и говорил Джулиан, на воротах электронный замок. На небольшом ЖК-дисплее высвечивается просьба ввести код. В какой-то момент, несмотря на дождь и отчаяние, я стою и восхищаюсь тем, как здесь все устроено. Это мир изящных вещей, электричества и телеуправления. И в то же время полстраны живет в темноте и тесноте, в жаре и холоде, питается подачками от властей, как собаки, рвущие кусочки мяса с чужих объедков.

Впервые мне приходит в голову, что, возможно, в этом вся суть. Для этого и понастроили границы из бетонных стен, для этого процедура исцеления и вся ложь. Это как сжимающийся все сильнее и сильнее кулак. Этот прекрасный мир для тех, кто стал этим кулаком.

В груди закипает ненависть, но я не пытаюсь от нее избавиться — ненависть тоже может быть полезной.

Джулиан рассказывал, что в его семье принято оставлять на воротах или рядом с ними подсказки, на случай если кто-то забудет код. Наверху ворот прикреплена небольшая металлическая пластинка с выгравированной цитатой из руководства «Ббс».

«Счастливы имеющие свое место; мудры не сворачивающие с пути; благословенны слушающие слово».

Известная цитата, очень кстати взятая из Книги Магдалины. Эту часть руководства я знаю очень хорошо. Магдалина — мое полное имя. Книгу Магдалины я перечитывала сотни раз, все пыталась отыскать там скрытое послание от мамы или ответ на вопрос, почему она оставила меня.

Книга девятая, семнадцатое изречение. Я набираю девять, один, семь. Если я права, остается только одна цифра. Можно набирать цифры наугад, но тут какое-то движение во дворе привлекает мое внимание. Над крыльцом подвешены четыре бумажных фонарика с логотипом АБД. Они раскачиваются на ветру, а один почти что сорвался, он болтается как наполовину отрубленная голова и постукивает по двери. Если бы не логотип АБД, эти фонарики вполне могли бы украсить детскую вечеринку в честь дня рождения. Но здесь, над массивным каменным крыльцом, они совсем не к месту.

Это подсказка. Наверняка это подсказка.

Девять, один, семь, четыре. Замок щелкает, и ворота открываются.

Я быстро проскальзываю во двор и закрываю за собой ворота. Пять этажей, включая цокольный, в окнах темно, все шторы задернуты. Парадную дверь я исключаю сразу, понятно, что она заперта, а если в доме и есть охранники, то они наверняка расположились в холле. Я обхожу дом и натыкаюсь на утопленные бетонные ступеньки, которые ведут к покореженной деревянной двери. Вход в подвал. Можно было бы заглянуть туда через маленькое окошко в кирпичной стене, но оно наглухо закрыто деревянными ставнями. Придется идти вслепую и молиться, чтобы у этого входа не было охранников.

Эта дверь тоже заперта, но ручка с кнопкой старая и расхлябанная, так что подцепить язычок замка будет просто. Я становлюсь на колени и достаю нож. Тэк показывал мне, как открывать замки кончиком ножа, но он не подозревал, что мы с Ханой уже давно отточили это умение. Ее родители имели обыкновение запирать в буфете печенье и конфеты. Я вставляю острие ножа в щель между дверью и косяком, всего несколько раз покачиваю нож, и замок открывается. Спрятав нож в карман ветровки (теперь надо держать его под рукой), я вхожу в дом.

В доме темно. Первое, что я замечаю, — запахи прачечной. Пахнет лимонным ополаскивателем для белья и высушенными простынями. Второе — тишина. Я прислоняюсь спиной к двери и жду, когда глаза привыкнут к темноте. Постепенно окружающие предметы начинают приобретать определенные очертания: стиральная машина и сушилка в углу комнаты, под потолком натянуты веревки.

В этой комнате заперли брата Джулиана? Здесь он умирал, свернувшись калачиком на цементном полу, вдыхая запах сырых простыней?

Я гоню эти мысли из своего сознания. Злость помогает, но только до определенной степени. Она может перерасти в ярость, а ярость притупляет бдительность.

Я тихонько выдыхаю. Здесь нет никого, я физически это чувствую.

Я медленно иду через прачечную, ныряю под мужское белье на веревке. В голове мелькает мысль, что оно может быть бельем Джулиана.

Невероятно, как мозг в опасной ситуации способен переключаться на такие мелочи.

За прачечной небольшой чулан, заваленный всякими чистящими средствами, а дальше — узкая деревянная лестница, которая ведет на второй этаж. Я, крадучись, приближаюсь к лестнице. Ступеньки старые и покоробленные, наверняка будут скрипеть.

Наверху лестницы — дверь. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. В доме тишина, у меня появляется дурное предчувствие, и по коже начинают бегать мурашки. Это неправильно. Так не должно быть. В доме должны быть охранники и регуляторы. Я должна услышать шаги и приглушенные голоса. Что угодно, но только не эта гнетущая тишина.

Когда я открываю дверь и выхожу в холл, меня, как физический удар, поражает догадка: все уже уехали. Я опоздала. Они увезли Джулиана, и сейчас в доме никого нет.

И все равно я чувствую, что должна осмотреть все комнаты. Паника набирает обороты — поздно, его нет, все кончено. Единственное средство подавить ее — продолжать двигаться. Я бесшумно перехожу из комнаты в комнату по мягким коврам и заглядываю во все шкафы, как будто Джулиан мог там спрятаться.

В гостиной пахнет мебельной политурой. Тяжелые шторы плотно задернуты. Кухня и столовая выглядят так, будто ими никогда не пользовались. В ванной густо пахнет лавандой. В небольшой комнате для отдыха главное место занимает огромный телеэкран, я даже не думала, что такие бывают. И еще заваленный брошюрами АБД и литературой о пользе исцеления кабинет. Я прохожу дальше по коридору и натыкаюсь на запертую дверь. Джулиан рассказывал мне о втором кабинете своего отца. Наверное, это и есть комната запрещенных книг.

Выше этажом три спальные комнаты. Первой никто не пользовался, в ней идеальный порядок и пахнет плесенью. Я интуитивно понимаю, что это комната брата Джулиана и после его смерти в нее никто не заходит.

Когда я вхожу в комнату Джулиана, у меня перехватывает дыхание. Я знаю, что это его комната. Она пахнет, как он. Он был здесь пленником, но следов борьбы не видно. Даже кровать застелена — на простыни в белую и зеленую полоску небрежно наброшены мягкие синие покрывала.

На секунду меня охватывает непреодолимое желание забраться в кровать и закутаться в эти одеяла, вновь почувствовать, как он обнимал меня в Убежище. Дверца его шкафа чуть приоткрыта. Я вижу полки с полинявшими джинсами и болтающиеся на плечиках рубашки, застегнутые на все пуговицы. Эта картинка убивает меня своей нормальностью. Даже если мир переворачивается с ног на голову и все вокруг погружается в безумие, люди продолжают развешивать на плечиках свою одежду, складывать брюки и застилать постели.

Это единственный выход.

Следующая комната гораздо больше, в ней главное место занимают две двуспальные кровати. Кровати стоят в нескольких футах друг от друга. Комната хозяина. Я мельком вижу свое отражение в большом зеркале над кроватью, и мне становится дурно. Я уже давно не видела себя в зеркале. Лицо худое, кожа обтягивает скулы, подбородок испачкан в грязи, одежда тоже. Волосы начали завиваться от дождя. Портрет пациента психиатрической лечебницы.

Порывшись в шкафу миссис Файнмэн, я выбираю кашемировый свитер и пару черных джинсов. Джинсы мне велики, но, когда я затягиваю ремень потуже, выглядят вполне прилично. Потом я достаю из рюкзака нож, заворачиваю лезвие в футболку, чтобы не порезаться, и кладу его в карман ветровки. Остальную свою одежду я заталкиваю в дальний угол шкафа, за полку с обувью. Потом сверяюсь с часами на прикроватном столике. Восемь тридцать.

По пути на первый этаж я замечаю в небольшой нише в коридоре этажерку с книгами. На верхней полке стоит небольшая статуэтка петуха. Не могу объяснить, что на меня находит и почему это для меня так важно, но я вдруг чувствую, что должна узнать — хранит ли все эти годы Томас Файнмэн в этом петухе ключ от своего второго кабинета. Он похож на человека, который оставил бы ключ на месте даже после того, как сын обнаружил тайник. Такие, как он, верят, что побои — верное сдерживающее средство. Томас Файнмэн мог оставить ключ в тайнике, чтобы проверить сына, а заодно как напоминание Джулиану. Пусть всякий раз, глядя на этого дурацкого петуха, сын вспоминает о побоях и раскаивается в том, что сделал.

Этажерка не большая, и верхняя полка не так высоко — уверена, Джулиан без труда бы до нее дотянулся, — но мне, чтобы достать петуха, приходится встать на скамейку для ног. Когда я беру фарфорового петуха, внутри его что-то звякает. Голова петуха откручивается, я вытряхиваю ключ на ладонь.

В этот момент я слышу чьи-то приглушенные шаги, кто-то говорит:

— Да, да, именно.

У меня останавливается сердце — это голос Томаса Файнмэна. Я вижу, как подрагивает ручка парадной двери в конце холла, когда он вставляет ключ в замок.

Я инстинктивно спрыгиваю со скамейки и, зажав ключ в кулаке, бросаюсь к запертой двери. На то, чтобы вставить ключ в замочную скважину, у меня уходит несколько секунд. Я слышу, как в эти секунды щелкают два замка парадной двери. Меня сковывает ужас, я замираю на месте, парадная дверь приоткрывается.

Потом Файнмэн чертыхается:

— Проклятье, — Пауза, — Нет, Митч, это я не тебе. Уронил что-то.

Наверное, говорит по телефону. Пока Файнмэн наклоняется и подбирает, что он там уронил, я успеваю отпереть замок и проскользнуть в запретный кабинет. Я закрываю за собой дверь, и одновременно захлопывается парадная дверь.

Шаги по коридору приближаются. Я отшатываюсь от двери, как будто Файнмэн может почуять мой запах. В кабинете полумрак, сквозь щель между небрежно задернутыми шторами проникает серый луч света. От пола к самому потолку, как скрученные в спираль тотемы, поднимаются стопки книг и альбомов по искусству. Я натыкаюсь на стол, быстро поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и в последний момент успеваю поймать летящий на пол тяжелый том в кожаном переплете.

Файнмэн останавливается у дверей кабинета. Я близка к обмороку.

Я даже не помню, прикрутила на место голову петуха или нет.

«Пожалуйста, пожалуйста, иди дальше».

— Угу, — говорит Файнмэн в телефон.

Голос у него жесткий, отрывистый, совсем не такой оптимистичный и умиротворяющий, каким он пользуется, когда дает интервью или выступает на собраниях АБД.

— Да, ровно в десять утра. Это решено.

Еще одна пауза, потом он говорит:

— Но выбора у нас нет. Как я буду выглядеть, если подам апелляцию?

Шаги удаляются к лестнице, я с облегчением выдыхаю, но не рискую сдвинуться с места — боюсь опять наткнуться на что-нибудь или завалить какую-нибудь башню из книг. Файнмэн спускается по лестнице.

— Понял, — говорит он. — Восемнадцатая и шестая. Северо-Восточный медицинский.

А потом я слышу, как закрывается парадная дверь, и снова наступает тишина.

Я жду еще несколько минут и, только убедившись в том, что в доме, кроме меня, больше никого нет, а Файнмэн не собирается возвращаться, решаюсь сдвинуться с места. У меня так вспотели ладони, что я с трудом возвращаю книгу на место. На столе рядом с дюжиной одинаковых книг лежит том нестандартно больших размеров с выгравированными золотыми буквами на обложке. Я думаю, что это какая-нибудь энциклопедия, но потом замечаю на корешке название: «ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ, НЬЮ-ЙОРК. ТЕРРОРИСТЫ, АНАРХИСТЫ, СЕКТАНТЫ».

Меня словно под дых кто-то ударил. Я присаживаюсь на корточки и внимательно рассматриваю корешки книг. Это не книги, это регистрационные журналы с пронумерованными списками всех самых опасных заключенных в Соединенных Штатах, систематизированные по местоположению и тюремным системам.

Пора уходить. Я теряю время, надо найти Джулиана, даже если его уже не спасти. Но желание найти ее, увидеть ее имя не уступает по силе. Я хочу удостовериться, что имя внесено в списки, хотя и без того знаю, что оно там. Мою маму двенадцать лет продержали в шестом отделении, там в одиночках отбывали пожизненный срок самые опасные участники Сопротивления и политические агитаторы.

Даже не знаю, почему мне это важно. Мама сбежала из «Крипты». Она годами, больше десяти лет, как зверь процарапывала ход в каменной стене своей камеры. И теперь она на свободе. Я вижу ее во сне, она бежит по Дикой местности, день всегда солнечный, лес зеленый и еда в изобилии.

И все равно я должна увидеть ее имя.

Я легко нахожу раздел «Восточное побережье, Мэн — Коннектикут». Список политических заключенных за последние двадцать лет занимает пятьдесят страниц. Имена расположены не по алфавиту, а по датам. Записи вносились от руки, почерк разный, эта книга явно прошла через множество рук. Чтобы разобраться в регистрационных записях, мне приходится подойти ближе к окну. Руки у меня трясутся, и я пристраиваю книгу на уголке стола, который и так завален запрещенными изданиями из прошлых времен, когда людей еще не исцеляли. Но мне они не интересны, я сфокусировала все свое внимание на именах в списке. За каждым из них стоит конкретный человек, чья-то жизнь. Мне становится немного легче, когда я думаю о том, что кому-то из этих людей, возможно, удалось спастись после подрыва «Крипты».

Год ареста мамы вычислить не сложно. Мне сказали, что она умерла, когда мне исполнилось шесть лет. Этот раздел списка занимает пять или шесть страниц — примерно двести имен.

Я веду пальцем вниз по странице и, сама не понимаю почему, страшно волнуюсь. Я знаю, что она в списках. И знаю, что сейчас она на свободе. И все равно я должна увидеть это. Имя, написанное выцветшими чернилами, — кусочек моей мамы. Эта запись когда-то забрала ее жизнь… и мою тоже.

А потом я вижу это. Дыхание застревает у меня в горле. Ее имя написано крупным красивым почерком, как будто тому, кто вел журнал, доставляло удовольствие выводить эти буквы: «Аннабел Джиллес Хэлоуэй. «Крипта». Шестое отделение, одиночная камера. Уровень восемь. Агитатор».

А рядом с этими данными — номер заключенного. Цифры написаны очень аккуратно и четко: пять, девять, девять, шесть.

Мое зрение сужается до одной короткой строчки в списке, на цифры словно падает яркий луч света, все остальное погружается в темноту.

Пять, девять, девять, шесть. Татуировка, бледно-зеленые цифры на шее женщины, той женщины в маске, которая спасла меня в Убежище.

Мама.

Я по кусочкам восстанавливаю в памяти ее образ, но он как пазл, который никак не складывается в картинку. Ее голос, в нем было отчаяние и что-то еще. Может, мольба? Печаль? То, как она протянула ко мне руку, словно хотела прикоснуться к моему лицу. Как она произносила мое имя. Ее рост. Я помню ее высокой, но, оказывается, это не так. Она, как я, не выше пяти футов шести дюймов. Мне было шесть, когда я ее видела в последний раз. Естественно, тогда она казалась мне высокой.

Два слова, как чья-то горячая рука, проникают в меня и сжимают в кулаке мои внутренности: «невозможно» и «мама».

Вина и отказ поверить разрывают меня изнутри. Я ее не узнала. А всегда думала, что узнаю. Я представляла ее такой, какой она была в моих воспоминаниях и в моих снах, — рыжеволосая, смеющаяся. Я представляла, что от нее будет пахнуть мылом и лимоном, что у нее будут мягкие ухоженные руки.

Теперь, конечно, я понимаю, как это глупо. Она больше десяти лет просидела в «Крипте» в одиночной камере. Она изменилась, стала жестче.

Я захлопываю книгу, как будто это может помочь, как будто ее имя — букашка и я могу вбить ее обратно в прошлое. Мама. Невозможно. После стольких лет ожиданий, надежд, поисков… Она была так близко. Мы прикасались друг к другу.

У нее был выбор, но она не открылась мне, а ушла.

К горлу подкатывает тошнота, я, ничего не видя перед собой, выхожу из дома под дождь. В голове у меня пустота, мне трудно дышать. Только когда я добираюсь до Шестой авеню и уже в нескольких кварталах от дома Файнмэнов, холод начинает разгонять туман у меня в голове. Я вдруг понимаю, что все еще сжимаю в кулаке ключ от запрещенного кабинета Томаса Файнмэна. Я забыла запереть за собой дверь. Я даже не уверена, что закрыла парадную дверь, кажется, я так и оставила ее открытой нараспашку.

Но теперь это уже неважно. Теперь ничто не имеет значения. Я не успеваю помочь Джулиану. Слишком поздно, я не смогу ничего сделать, только стать свидетелем его смерти.

Ноги несут меня к Восемнадцатой улице, там Томас Файнмэн будет присутствовать на казни собственного сына. Я иду, опустив голову, и крепко сжимаю в кармане ветровки нож.

Может, для мести еще не слишком поздно.

Северо-Восточный медицинский не сравнить с другими лабораторными комплексами, которые мне приходилось видеть. Каменный фасад, балконы в завитушках… Если бы не медная табличка на массивных дверях из дерева, трудно было бы догадаться о его истинном предназначении. Когда-то, во времена, когда расходы людей еще не контролировались и жители разных городов свободно связывались друг с другом, в этом здании могли располагаться банк или почта. Здание красивое и величественное. А как иначе? Джулиана Файнмэна не станут казнить с простыми смертными в какой-нибудь обычной городской больнице или в больничном крыле одной из тюрем сети «Крэпс». Для Файнмэнов все только лучшее, даже место казни.

Дождь наконец перестает. Я притормаживаю на углу и ныряю в подъезд одного из соседних с центром домов. Там быстро перебираю украденные у стервятников идентификационные карточки и выбираю карточку на имя Сары Бет Миллер. Мы с ней похожи внешне и примерно одного возраста. Я прочерчиваю ножом глубокую царапину в том месте, где указан ее рост — пять футов восемь дюймов, так, чтобы трудно было прочитать, а потом соскабливаю идентификационный номер под фотографией. Я не сомневаюсь, что номер давно недействителен, а Сара Бет Миллер, скорее всего, мертва.

Проделав все это, я приглаживаю волосы, чтобы придать себе более или менее приличный вид, и вхожу в парадную дверь лабораторий. Приемная обставлена со вкусом — мебель из красного дерева и роскошный зеленый ковер на полу. В глаза сразу бросаются огромные антикварные (или сделанные под антиквариат) настенные часы с ритмично раскачивающимся маятником. За большим столом сидит медсестра. За спиной у медсестры небольшой офис — несколько металлических шкафчиков под картотеки, еще один стол и кофеварка. Но ни часы, ни дорогая мебель, ни даже аромат свежесваренного кофе не могут перебить обычный для лабораторий запах дезинфицирующих средств.

Справа — двустворчатые двери с изогнутыми медными ручками, наверняка они ведут в процедурные кабинеты.

— Чем могу вам помочь? — спрашивает меня медсестра.

Я подхожу к ней и кладу обе руки на стойку, стараясь при этом выглядеть как можно увереннее, и говорю:

— Мне надо кое с кем переговорить. Это очень важно.

— У вас вопрос медицинского характера?

Длинные ногти медсестры безупречно подпилены, а лицо с тяжелыми обвисшими щеками напоминает морду бульдога.

— Да. То есть нет. Не совсем, — выдумываю я на ходу, медсестра начинает хмуриться, и я делаю еще один заход: — Это не мой медицинский вопрос. Я хочу сообщить, — тут я понижаю голос до шепота, — о недозволенных действиях. Я думаю… я думаю, что мои соседи инфицированы.

Медсестра отбивает по стойке короткую дробь своими длинными ногтями.

— Лучшее, что вы можете сделать в данном случае, — это подать официальное заявление в полицейский участок. Можете также обратиться в любой муниципальный участок регуляторов…

— Нет, — категорически заявляю я.

Рядом со мной на стойке лежит стопка регистрационных листков. Я выравниваю края стопки, одновременно сканирую список докторов, пациентов и их проблем (недосыпание, сны, перепады настроения, грипп) и наугад выбираю имя.

— Я настаиваю на разговоре с доктором Брэншоу.

— Вы лечитесь у доктора Брэншоу?

Медсестра снова отбивает дробь по стойке, ей явно скучно.

— Доктор Брэншоу знает, как поступить в этом случае. Я очень расстроена. Вы должны меня понять. Я живу под этими людьми. А моя сестра… она еще не исцеленная. Я думаю не только о себе, но и о ней, понимаете? Может, есть какая-нибудь… ну, не знаю, вакцина, которую ей может прописать доктор Брэншоу?

Медсестра вздыхает и переключает свое внимание на монитор компьютера. Она несколько раз щелкает по клавиатуре и говорит:

— У доктора Брэншоу сегодня весь день расписан. Все наши медицинские специалисты сегодня заняты. Их участие необходимо в проведении исключительно важной процедуры…

— Да, я знаю. Джулиан Файнмэн. Мне об этом известно.

Медсестра настораживается и смотрит на меня с недовольным видом.

— Откуда вы…

Я не даю ей договорить:

— Это было во всех новостях.

Наконец-то я нашла нужный образ: богатая, избалованная дочь политика или одного из руководителей АБД. Девушка, которая привыкла все делать по-своему.

— Естественно, я понимаю, вы хотите, чтобы все прошло по-тихому. Пресса вам тут не нужна. Не волнуйтесь, им ни о чем не известно. Но у меня есть друзья, друзья которых… ну, вы понимаете, как расходится подобная информация. — Я наклоняюсь к медсестре, как будто она моя лучшая подруга и я собираюсь поделиться с ней секретом, — Вообще-то я думаю, что все это немного глупо. Вы так не считаете? Доктор Брэншоу мог исправить ситуацию раньше, когда он сюда обращался в первый раз. Здесь немного надрезал, там немножко отрезал. Это ведь так работает? Всего этого легко можно было избежать. — Я отстраняюсь от стойки. — И об этом я тоже намерена сказать ему при встрече, — Тут я молюсь, чтобы доктор Брэншоу оказался мужчиной.

Вообще-то ставка верная. Медицинская подготовка дело сложное и требует времени, а от женщин ждут, что они посвятят свою жизнь вынашиванию и воспитанию потомства.

— Доктор Брэншоу здесь ни при чем. Джулиан Файнмэн не его пациент, — торопливо объясняет медсестра.

Я закатываю глаза, как это делала Хана, когда Андреа Гренгол говорила в классе что-то особенно глупое.

— Да нет же. Все знают, что Джулиан — пациент доктора Брэншоу.

— Джулиан — пациент доктора Хиллбрэнда, — поправляет меня медсестра.

У меня учащается пульс, и я, чтобы скрыть волнение, снова закатываю глаза.

— Да кто угодно. Вы вызовете доктора Брэншоу или как? — Я складываю руки на груди, — Я не уйду, пока не увижу его.

Медсестра смотрит на меня с упреком, как раненое животное, будто я ей пальцами нос прищемила. Я испортила ей утро, нарушила рутину.

— Вашу идентификационную карточку, пожалуйста.

Я выуживаю из кармана карточку Сары Бет Миллер и передаю ее медсестре. Часы на стене тикают все громче, кажется, от этого звука в комнате начинает вибрировать воздух. Это все, о чем я могу думать, — каждая секунда приближает Джулиана к смерти. Медсестра поднимает голову и снова хмурится, я усилием воли заставляю себя расслабиться.

— Не могу разобрать номер, — говорит она.

— Случайно постирала в машинке в прошлом году, — небрежно отвечаю я, — Послушайте, я была бы очень признательна, если бы вы просто передали доктору Брэншоу, что я здесь.

— Мне придется запросить о вас систему легализации, — говорит медсестра и с тоской смотрит за спину на кофеварку.

Я замечаю спрятанный под стопкой файлов журнал. Без сомнения, она думает о том, что я похоронила ее тихое утро. Медсестра встает из-за стола. Это крупная женщина, лаборантский халат с трудом сходится на ее груди и животе, кажется, что пуговицы не выдержат натяжения ткани и вот-вот оторвутся.

— Присядьте. Это займет несколько минут.

Я киваю, а медсестра вразвалку проходит мимо металлических шкафчиков и исчезает. Я слышу, как открывается дверь, потом звук телефона и голоса. Дверь закрывается, наступает тишина, слышно только, как тикают настенные часы.

Я выбегаю в двустворчатые двери.

Богатая обстановка остается позади, здесь я наконец- то вижу все тот же линолеум неопределенного цвета и обшарпанные стены, что и во всех обычных лабораториях и больницах. Сразу слева от входа двустворчатая дверь с табличкой «Аварийный выход», сквозь стекло видно узкую лестницу.

Я быстро прохожу по коридору, почти все двери закрыты, некоторые открыты нараспашку, но за ними темно.

Навстречу мне идет женщина-доктор со стетоскопом на шее и на ходу просматривает какую-то папку. Когда я прохожу мимо, она с любопытством смотрит на меня, но я смотрю под ноги, и, к счастью, она меня не останавливает. Я вытираю потные ладони о джинсы.

Лаборатория небольшая. Дойдя до конца коридора, я понимаю, что здесь все просто устроено. Вдоль здания тянется всего один коридор, в конце этого коридора лифт, на котором можно подняться на любой из шести этажей. У меня нет определенного плана, все, чего я хочу, — это найти Джулиана, увидеть его. Я сама не знаю, на что надеюсь, но нож в кармане ветровки придает мне сил.

Я поднимаюсь на лифте на второй этаж. Здесь, в отличие от первого этажа, есть все признаки активной жизнедеятельности: пикают медицинские приборы, слышны приглушенные голоса, доктора ходят по смотровым кабинетам. Я быстро ныряю в первую дверь справа от себя и оказываюсь в туалете. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться и сосредоточиться. В дальнем углу стоит поднос с пластмассовыми баночками для анализов мочи. Я хватаю одну банку, наполняю ее наполовину водой и выхожу обратно в коридор.

Две лаборантки стоят напротив одного из смотровых кабинетов. Когда я к ним приближаюсь, они замолкают, и, хоть я и стараюсь не встречаться с ними глазами, чувствую, что они за мной наблюдают.

— Вам помочь? — спрашивает одна из них.

Обе лаборантки похожи друг на друга, и мне даже в какой-то момент кажется, что они сестры-близнецы. Но все дело в том, что у них одинаково зачесаны назад волосы, одинаковые безупречно чистые халаты и у обеих эта больничная отстраненность в глазах.

Я демонстрирую им пластмассовую баночку и говорю:

— Просто несу свои анализы доктору Хиллбрэнду.

Лаборантка слегка отшатывается.

— Помощница доктора Хиллбрэнда на шестом этаже, — говорит она. — Можете оставить анализы ей.

— Спасибо.

Проходя по коридору, я спиной чувствую, как за мной продолжают наблюдать. Воздух такой сухой и перегретый, что больно глотать. В конце коридора я прохожу мимо стеклянной двери, за ней несколько пациентов в белых бумажных халатах сидят в креслах и смотрят телевизор. Руки и ноги пациентов привязаны к креслам.

Я выхожу из коридора на лестницу. Казнью Джулиана, скорее всего, будет руководить доктор Хиллбрэнд, и, если его помощница на шестом этаже, есть вероятность, что большую часть своего рабочего времени он проводит именно там. Когда я поднимаюсь на шестой этаж, у меня трясутся ноги, то ли от нервов, то ли от нехватки сна, то ли от того и другого сразу. Я выбрасываю пластмассовую банку в урну и останавливаюсь, чтобы перевести дух. Пот струится у меня по позвоночнику.

«Пожалуйста», — мысленно прошу я, сама не знаю кого.

Я не знаю, о чем прошу. О шансе спасти Джулиана. О шансе его увидеть. Мне надо, чтобы он знал, что я пришла за ним.

Необходимо, чтобы он узнал, что в какой-то момент в туннелях я его полюбила.

«Пожалуйста».

Как только я выхожу с лестницы, так сразу понимаю, что я у цели. В пятнадцати футах от меня в коридоре, напротив одного из смотровых кабинетов, стоит Томас Файнмэн, рядом несколько телохранителей. Файнмэн стоит, скрестив руки на груди, и тихо разговаривает с доктором и тремя лаборантами.

В любую секунду кто-то из них может повернуться в мою сторону, увидеть меня и заинтересоваться, что я тут делаю. Одна секунда, две…

Они разговаривают вполголоса, и с такого расстояния невозможно понять, о чем идет речь. Мне даже начинает казаться, что я опоздала и Джулиан уже мертв.

Потом доктор — доктор Хиллбрэнд? — смотрит на часы и уже громче произносит всего одно слово. В тишине больничного коридора кажется, что он не говорит, а кричит:

— Пора.

Их группа начинает распадаться, мои три секунды истекают, и я врываюсь в ближайшую ко мне дверь. Это небольшая смотровая комната, и, слава богу, в ней никого нет.

Я не знаю, что делать дальше, и начинаю паниковать. Джулиан здесь, он совсем рядом, но совершенно недоступен для меня. Томаса Файнмэна сопровождают как минимум три телохранителя, и я уверена, что внутри их еще больше. Мне через них не пройти.

Прислоняюсь спиной к двери и заставляю себя сосредоточиться. Я в небольшой приемной, следующая дверь, скорее всего, ведет в зал процедур, где проводятся операции по исцелению.

Главное место в комнате занимает стол, на столе стопка сложенных лабораторных халатов и поднос с хирургическими инструментами. Пахнет хлоркой, и все здесь точно как в той приемной, в которой я год назад раздевалась перед своей эвалуацией и где все и началось. Я стартовала в приемной и финиширую в приемной, в моем новом теле, в моей новой жизни. На секунду у меня даже голова идет кругом, я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, у меня такое чувство, будто я стою между двух зеркал, которые перемещают меня из настоящего в прошлое и обратно. Воспоминания набирают силу, приобретают цвет и запах. Липкий влажный воздух Портленда; я иду к лабораториям; в небе кружат чайки; я впервые вижу Алекса; он стоит на галерее для наблюдателей и смеется…

Вот оно — галерея для наблюдателей. Алекс тогда стоял на галерее, которая тянулась вдоль всего зала процедур. Если эта лаборатория спроектирована так же, как в Портленде, я могу попасть в зал процедур через седьмой этаж.

Я осторожно выхожу обратно в коридор. Томас Файнмэн ушел, остался только один телохранитель. Можно рискнуть напасть на него — тяжелый нож у меня в кармане подталкивает к действию. Пока я прикидываю свои шансы, телохранитель поворачивает голову в мою сторону. У него бесцветные холодные глаза, они отбрасывают меня назад, как будто он дотянулся до меня через коридор и ударил.

Я отскакиваю за угол и дальше на лестницу, до того как он успевает что-то сказать и разглядеть мое лицо.

Седьмой этаж освещен хуже, чем все остальные. Здесь тихо: не слышно ни разговоров за закрытыми дверями, ни пикающих сигналов аппаратуры, ни звука шагов по коридору. Абсолютная тишина и покой, такое впечатление, что сюда редко кто заходит. Справа от меня — ряд дверей. Сердце у меня подпрыгивает, когда над одной из них я вижу табличку: «Галерея для наблюдателей. Ярус А».

Дальше я двигаюсь на цыпочках. На этаже явно никого нет, но тишина действует мне на нервы. От закры-тых дверей исходит что-то зловещее, воздух теплый и тяжелый, как ватное одеяло. У меня возникает неприятное ощущение, словно за мной кто-то наблюдает. А закрытые двери, как рты, готовы открыться, заорать и выдать меня.

Над последней дверью табличка «Галерея для наблюдателей. Ярус Д». У меня так вспотели ладони, что я с трудом поворачиваю дверную ручку. В последнюю секунду я вынимаю нож из кармана и избавляюсь от намотанной на лезвие футболки миссис Файнмэн. Потом я пригибаюсь как можно ниже и быстро прохожу на галерею. Я до боли в пальцах сжимаю в руке нож.

На галерее ни души, она большая и тянется буквой «Г» вдоль двух стен зала процедур. Галерею отделяет от зала стеклянная стена, четыре ряда кресел повернуты в сторону зала. Пахнет как в кинотеатре — сырой мебельной обивкой и клеем.

Я осторожно спускаюсь вниз, слава богу, свет на галерее выключен, и низкая оштукатуренная стена, на которой закреплены стеклянные панели, дает мне возможность укрыться от взглядов людей внизу.

Но я не знаю, что делать дальше.

Свет в процедурном зале ослепительно яркий. В центре зала стоит металлический стол, возле него суетятся два технических лаборанта. Томас Файнмэн и люди, которые были с ним в коридоре, расположились в соседнем помещении, тоже огороженном стеклянной перегородкой. Для них выставили стулья, но они предпочитают стоять. Интересно, о чем сейчас думает Файнмэн? Я вспоминаю о том, что у Джулиана есть мать. Где она?

Джулиана нигде не видно.

Вспышка света. Я думаю, что это взрыв, внутри меня все сжимается, я готова бежать, но тут замечаю в углу зала мужчину с камерой и беджиком медиа на галстуке. Он снимает приготовление к казни, и отблески вспышки зигзагом скачут по стенам и металлическим поверхностям.

Ну конечно, мне следовало догадаться, что они пригласят журналистов. Казнь необходимо заснять и передать в новостях, тогда она будет иметь для них смысл.

Меня захлестывает волна ненависти, и вместе с ней приходит ярость.

В углу зала, который скрыт от меня под галереей, происходит какое-то движение. Я вижу, что Файнмэн и его спутники поворачиваются в эту сторону. Томас Файнмэн промокает платком лоб — это первый признак дискомфорта. Фотограф тоже поворачивается, и меня ослепляют две яркие вспышки подряд.

А потом в зал входит Джулиан. Его сопровождают два регулятора, но вдет он сам, без поддержки. Следом за ними появляется мужчина в черном костюме с высоким белым воротничком священника. Он держит перед собой руководство «Ббс» в золотом переплете, как какой-нибудь оберег, который защитит его от грязи и ужасов окружающего мира.

Ненависть, как удавка, сдавливает мою шею.

Руки Джулиана сцеплены впереди наручниками, на нем темно-синий блейзер и тщательно отглаженные джинсы. Мне интересно, это его выбор или его заставили так одеться на собственную казнь. Я смотрю ему в спину и мысленно пытаюсь заставить его обернуться и посмотреть наверх. Он должен знать, что я здесь. Должен знать, что он не один. Я провожу ладонью по стеклу, мне хочется разбить его вдребезги, спрыгнуть вниз и забрать у них Джулиана. Но стекло слишком толстое, вряд ли его можно разбить. И у меня все равно ничего не получится. Я пробегу каких-нибудь несколько футов, а потом будет двойная казнь.

Но это меня больше не пугает. Я все оставила позади, мне не к чему возвращаться.

Регуляторы останавливаются возле стола. Голоса становятся громче. Я слышу, как Джулиан говорит:

— Я бы предпочел не ложиться.

С такой высоты, из-за стекла слова звучат неразборчиво, но от звука его голоса мне хочется кричать. Теперь все мое тело начинает пульсировать от непреодолимого желания что-то сделать. Но я оцепенела и превратилась в камень.

Один из регуляторов подходит к Джулиану и снимает с него наручники. Джулиан разворачивается, и теперь я вижу его лицо. Он трет запястья и немного морщится. Почти в ту же секунду регулятор пристегивает правую руку Джулиана к ножке металлического стола и толкает его в плечо, чтобы он сел. Джулиан ни разу за все это время не посмотрел на отца.

В углу зала доктор моет руки в большой раковине. Вода громко стучит по металлу. В зале — тишина. Просто невозможно, чтобы казнь произошла здесь, вот так, при ярком свете и в полной тишине. Доктор вытирает руки и надевает латексные хирургические перчатки.

Священник делает шаг вперед и начинает читать. Голос у него монотонный и невыразительный, как гудение пчелы.

— «Исаак вырос и был гордостью своего престарелого отца и какое-то время идеальным воплощением воли Авраама…»

Он читает Книгу Авраама. Ну конечно, что же еще. В ней Господь приказывает Аврааму убить единственного сына Исаака, после того как Исаак заразился делирией. И Авраам убивает. Он поднимается с сыном на гору и вонзает нож ему в грудь. Интересно, это Томас Файнмэн распорядился, чтобы читали именно этот отрывок? Послушанию, смирению перед Господом и природным порядком, вот чему нас учит Книга Авраама.

— «Но когда Авраам увидел, что Исаак стал нечистым, он попросил в сердце своем о защите…»

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать Джулиану: «Посмотри на меня».

Доктор и два лаборанта выходят вперед. У доктора в руке шприц, он щелкает по нему пальцем, а один из лаборантов в это время закатывает рукав Джулиана до локтя.

И в этот момент до меня снизу доносится какой-то шум. Этот звук рябью проходит по залу. Джулиан настороженно вскидывает голову. Доктор отходит от него и кладет шприц на металлический поднос, который держит в руках один из лаборантов. Томас Файнмэн подается вперед, он хмурится и шепчет что-то своему телохранителю на ухо. В зал вбегает еще один лаборант, девушка. Я не могу разобрать, что она говорит. На ней хирургическая маска и большой не по размеру белый халат, но я понимаю, что это девушка, потому что у нее за спиной болтается косичка. Она возбужденно жестикулирует.

Что-то не так.

Я прижимаюсь к стеклу и напрягаю слух, чтобы понять, о чем она говорит. В моем мозгу мелькает какая-то мысль, но я никак не могу ее ухватить. Есть в этой лаборантке что-то знакомое, в ее жестах, в том, как она энергично показывает доктору на выход в коридор. Доктор качает головой, потом снимает перчатки, комкает их и прячет в карман. Перед тем как выйти из процедурного зала в коридор, он что-то отрывисто командует, и один из лаборантов спешит следом за ним.

Томас Файнмэн проталкивается к дверям в лабораторию. Джулиан побледнел, даже с галереи я вижу, что он вспотел. Голос его от волнения звучит выше, чем обычно.

— Что происходит? Кто-нибудь скажет мне, что происходит?

Лаборантка с косой проходит через зал и открывает дверь для Томаса Файнмэна. Когда он с красным от злости лицом врывается в зал процедур, она опускает руку в карман.

И когда в голове у меня наконец все складывается — косичка, рука, Рейвэн, — я слышу хлопок. У Томаса Файнмэна открывается рот, он отшатывается назад и падает на спину. На его белой рубашке распускается красный цветок крови.

На мгновение картинка превращается в стоп-кадр: Томас Файнмэн распластался на полу, как тряпичная кукла; Джулиан с белым лицом; журналист все еще держит камеру на уровне глаз; священник стоит в углу; регулятор, который стоит возле Джулиана, еще не вытащил пистолет из кобуры; у Рейвэн в руке пистолет.

Вспышка.

Лаборант, настоящий лаборант, кричит.

Начинается неразбериха.

Еще выстрелы, пули рикошетят от стен. Регулятор кричит:

— Ложись! Все на пол!

Хлопок. Пуля попадает в стекло прямо у меня над головой. В месте попадания на стекле расползается паутина из трещин. Это все, что мне нужно. Я хватаю стул, который стоит у меня за спиной, замахиваюсь и со всей силы бросаю его в стекло. Надеюсь, Джулиан успеет пригнуться.

На долю секунды все стихает, и слышен только звон низвергающегося вниз водопада из острых осколков стекла. Потом я перепрыгиваю через стену и приземляюсь в зале. Я поскальзываюсь на осколках, падаю на одну руку, и она сразу становится красной от крови.

Рейвэн в движении — она уклоняется от регулятора, отступает и бьет его рукояткой пистолета по колену. Регулятор сгибается пополам, а Рейвэн бьет его ногой в зад, и он таранит головой раковину. После этого она молниеносно поворачивается к двери в помещение, в котором остались телохранители Файнмэна, и вставляет в замочную скважину маленький металлический скальпель. Дверь блокирована. На всякий случай Рейвэн блокирует ее еще и металлической тележкой на колесиках. Телохранители вопят и пытаются вышибить дверь, но дверь не поддается. Во всяком случае, пока не поддается.

Я в десяти футах от Джулиана… Крики, стрельба, а теперь еще пронзительный вой сигнала тревоги. Пять футов, и вот я рядом с ним. Я хватаю его за руки, за плечи, я просто хочу почувствовать его, убедиться, что он жив.

— Лина!

Джулиан дергает рукой, пытаясь освободиться от наручников, которые приковывают его к ножке стола. Он смотрит на меня, и его синие, как небо, глаза сияют.

— Как ты…

— Нет времени, — говорю я, — Пригнись.

Я бегу к регулятору, который все еще валяется рядом с раковиной. Я смутно слышу чьи-то крики и приглушенные хлопки выстрелов. Рейвэн продолжает уклоняться, вращаться и наносить удары, со стороны может показаться, что она танцует. Журналист исчез — наверное, убежал.

Регулятор еще не пришел в сознание. Я опускаюсь рядом с ним на одно колено, быстро стягиваю с него ремень, потом хватаю ключи и со всех ног бегу обратно к столу. Правая ладонь у меня в крови, но боли я не чувствую. Я только со второй попытки вставляю ключ в замок, а когда у меня наконец получается избавить Джулиана от наручников, он протягивает ко мне руки и прижимает к себе.

— Ты пришла, — говорит он.

— Я не могла не прийти.

Рядом с нами появляется Рейвэн.

— Уходим, — говорит она.

Всего минута, может, и меньше, и Томас Файнмэн мертв, в зале процедур царит хаос, а мы на свободе.

Мы вбегаем в приемную, у нас за спиной слышен звон разбитого стекла, лязг металла и крики. Регуляторы выбили дверь. Потом мы ныряем в коридор, где воет сирена, а с лестницы уже доносится топот бегущих ног.

Рейвэн дергает головой вправо, на дверь с табличкой «Выход на крышу. Только для эвакуации». Мы двигаемся быстро и молча. Выходим на пожарную лестницу, спускаемся по металлическим ступенькам на один пролет и оказываемся на земле. Рейвэн сразу снимает халат, срывает с лица хирургическую маску и зажимает все это под мышкой. Я мельком припоминаю грузную медсестру за стойкой на входе в центр, то, как ее бюст чуть не вырывал с корнем пуговицы, и понимаю, откуда у Рейвэн этот халат.

— Сюда, — коротко бросает Рейвэн.

Когда она поворачивает голову, я вижу небольшие порезы у нее на щеке и на шее. Наверное, это от осколков стекла.

Мы оказываемся в маленьком дворике с плетеной мебелью. Дворик огорожен невысоким забором из металлической сетки. Рейвэн легко перемахивает через забор. Мне это сделать немного сложнее, и Джулиан подталкивает меня сзади. Рука у меня пульсирует, металлическая сетка становится скользкой.

Дождь к этому времени усиливается. По другую сторону забора еще один дворик, почти точная копия первого, и еще одно здание тускло-коричневого цвета. Рейвэн врывается в дверь, которую кто-то подпер кирпичом, чтобы не захлопнулась. Мы проходим по темному коридору, снова кругом запертые двери с табличками. На секунду мне кажется, что мы снова оказались в лабораториях, и я начинаю паниковать. Но потом мы выходим в просторный и тоже темный вестибюль. Вестибюль украшают горшки с искусственными растениями, на стенах висят разные таблички, указывающие путь к «Эдварду By, эсквайру» и в «Ассоциацию провидцев метрополии». Сквозь вращающиеся стеклянные двери можно разглядеть размытые силуэты людей под зонтами, они идут куда-то, торопятся, толкают друг друга.

Рейвэн идет прямо к этим дверям и останавливается только для того, чтобы подхватить рюкзак, который, это очевидно, заранее припрятала за одним из горшков с искусственными цветами. Она разворачивается кругом и бросает мне и Джулиану по зонтику, а сама надевает желтый плащ и, набросив на голову капюшон, затягивает его так, чтобы не было видно порезов на лице.

После этого мы выходим на улицу и сливаемся с безликим людским потоком. Никогда еще меня так не радовал Манхэттен своими размерами и своим аппетитом. Он проглатывает нас, и мы становимся никем и кем угодно — женщина в желтом плаще, невысокая девушка в красной ветровке, юноша, лицо которого скрыто под зонтом.

Мы выходим на Восьмую авеню, потом сворачиваем на Двадцать четвертую улицу. Теперь мы отделились от толпы. Вокруг ни души, окна в домах зашторены, ставни закрыты из-за дождя, комнаты повернулись спиной к улице. Мы идем одни в сером сыром мире, никто нас не замечает, никто за нами не наблюдает. По водостокам с потоками воды несутся к люкам отбросы, обрывки газет и окурки сигарет. Я отпустила руку Джулиана, но он идет рядом и подстраивается под мой шаг, так что мы почти касаемся друг друга.

Мы выходим на парковку, там стоит только один белый фургон с логотипом «КРЭПС». Этот фургон мне знаком. Я снова вспоминаю о маме, но сейчас нет времени расспрашивать о ней Рейвэн. Рейвэн открывает задние двери фургона и скидывает с головы капюшон.

— Забирайтесь, — командует она.

Джулиан колеблется. Я вижу, что он хочет что-то спросить.

— Все нормально, — говорю я, забираюсь в фургон и сажусь по-турецки на грязный пол.

Джулиан следует моему примеру. Рейвэн удовлетворенно кивает и закрывает за нами двери. Я слышу, как она забирается на пассажирское место. Потом слышно только, как дождь барабанит по тонкой жестяной крыше фургона. От этого звука у меня начинает вибрировать все тело. Мне холодно.

— Что… — начинает Джулиан, но я прикладываю палец к губам, и он замолкает.

Мы все еще в опасности, и я не смогу расслабиться, пока мы не окажемся за границей города. Я стягиваю вниз рукав ветровки и зажимаю в кулаке, чтобы остановить кровь.

Снаружи доносится звук шагов, открывается дверь со стороны водителя, я слышу низкий голос Тэка:

— Забрала их?

Потом голос Рейвэн:

— Была бы я здесь, если бы нет?

— У тебя кровь.

— Просто царапина.

— Тогда едем.

Двигатель фургона оживает, а я готова вопить от радости. Рейвэн и Тэк вернулись. Они снова говорят, будто ругаются, так было раньше, так будет всегда. Они пришли за мной, и теперь мы отравимся на север. Мы снова на одной стороне. Мы вернемся в Дикую местность, я снова увижу Хантера, Сару и Ла.

Мы возвратимся в самих себя, как листья папоротника скручиваются внутрь на морозе. Мы оставим Сопротивление с их оружием и планами, оставим стервятников в их туннелях, АБД с их исцелением, оставим весь этот мир с его слепотой и болезнями. Пусть он превратится в руины. Мы будем в безопасности, укроемся за деревьями, совьем себе гнезда, как птицы.

И теперь у меня есть Джулиан. Я нашла его, и он пошел за мной. Я нахожу в полумраке его руку. Наши пальцы переплетаются, и, пусть Джулиан ничего не говорит, я чувствую, как мы обмениваемся теплом и энергией. Это как беззвучный диалог.

«Спасибо», — говорит Джулиан.

А я говорю: «Я счастлива, я так счастлива, я не могла позволить тебе умереть».

Надеюсь, что он это слышит.

Я не спала целые сутки и теперь, несмотря на тряску и стук дождя по крыше, в какой-то момент отключаюсь. Просыпаюсь я от того, что Джулиан тихо зовет меня по имени. Я лежу головой у него на коленях и вдыхаю запах его джинсов. Я резко сажусь, тру глаза и пытаюсь понять, что происходит.

— Мы остановились, — говорит Джулиан, хотя это и без того понятно.

Дождь уже не так сильно барабанит по крыше фургона. Хлопают дверцы, Рейвэн и Тэк торжествующе вопят от избытка эмоций. Значит, мы без проблем преодолели границу.

Задние двери фургона открываются, и я вижу сияющую от радости Рейвэн. У нее за спиной, скрестив руки на груди, стоит Тэк — похоже, он доволен собой. Я узнаю трещины в асфальте на парковке и маленький сарайчик — мы вернулись в хоумстид.

Рейвэн протягивает мне руку и помогает вылезти из фургона:

— Где волшебное слово? — спрашивает она, как только мои ноги касаются земли, и продолжает крепко держать за руку.

Теперь, когда опасность позади, Рейвэн расслабилась, она улыбается мне легко и свободно.

— Как ты меня нашла?

Я знаю, что она хочет, чтобы я сказала ей спасибо. Но я не говорю. Я и не должна. Рейвэн, прежде чем отпустить, крепко сжимает мою руку, и мне понятно, что она знает, как я ей благодарна.

— Есть только одно место, куда ты могла отправиться.

Рейвэн на секунду переводит взгляд на Джулиана, который стоит за моей спиной, а потом снова смотрит на меня. Так она со мной мирится и признает, что была не права.

Джулиан вылезает вслед за мной из фургона и с открытым от удивления ртом оглядывается по сторонам. Волосы у него все еще влажные и начинают немного завиваться на кончиках.

— Все нормально, — говорю я ему.

Меня снова захлестывает радость. Здесь это нормально — держаться за руки, обнимать друг друга, чтобы согреться, прижиматься друг к другу ночью.

— Пошли! — Тэк поворачивается и, чуть ли не подпрыгивая на ходу, направляется к складу. — Пакуемся и выдвигаемся. Мы и так день потеряли. Хантер с остальными будет ждать нас в Коннектикуте.

Рейвэн поправляет рюкзак за спиной и подмигивает.

— Ты знаешь, Хантера лучше не злить, — говорит она. — Так что давай поторопимся.

Я чувствую, что Джулиан сбит с толку. Наша манера говорить, странные имена, вокруг лес, а не аккуратно подстриженные деревья — это слишком много для Джулиана. Но я научу его, и он это полюбит. Он будет учиться и полюбит, он полюбит учиться. Прекрасные умиротворяющие слова проплывают в моем сознании. Теперь у меня на все хватит времени.

— Подожди! — кричу я и трусцой бегу следом за Рейвэн.

Джулиан медлит. Я понижаю голос, чтобы он меня не услышал:

— Ты… ты знала? — Я пробежала всего двадцать футов, но у меня сбивается дыхание. — Знала о моей маме?

Рейвэн удивленно смотрит на меня.

— О твоей маме? — переспрашивает она.

— Тише.

Мне почему-то не хочется, чтобы Джулиан нас услышал. Это слишком важно, слишком глубоко и слишком быстро для него.

Рейвэн качает головой.

— Та женщина, которая увезла меня от Убежища, — упорно допытываюсь я, хотя по Рейвэн видно, что она ничего не понимает, — У нее татуировка на шее, четыре цифры: пять, девять, девять, шесть. Этот номер присвоили моей маме в «Крипте», — Я нервно сглатываю, — Та женщина — моя мама.

Рейвэн протягивает ко мне руку, как будто хочет дотронуться до моего плеча, но потом решает, что лучше этого не делать.

— Мне жаль, Лина. Я не знала, — с несвойственной ей нежностью говорит Рейвэн.

— Я должна поговорить с ней, пока мы не ушли отсюда. Мне надо… я должна ей кое-что сказать.

Вообще-то я хочу задать маме всего один вопрос. Когда я думаю об этом, у меня сердце начинает выскакивать из груди.

«Почему, почему, почему? Почему ты позволила им забрать тебя? Почему ты позволила мне думать, что ты умерла? Почему ты не пришла за мной?»

«Почему ты больше меня не любишь?»

Как только ты впускаешь в себя это слово, оно дает внутри тебя ростки и проникает в твои самые потаенные места. А вместе с ним приходят вопросы и страхи, которые уже никогда не оставят тебя в покое. В этом приверженцы АБД точно правы.

Лицо Рейвэн становится серьезным.

— Она ушла, Лина.

У меня пересыхает во рту.

— О чем ты говоришь?

Рейвэн пожимает плечами.

— Она ушла сегодня утром вместе с другими. У них уровень выше моего. Я не знаю, куда они направились. Это не мое дело.

— Она… она участвует в Сопротивлении? — спрашиваю я, хотя это очевидно.

Рейвэн кивает.

— Она одна из руководителей, — говорит она так, будто мне от этого станет лете, и разводит руками, — Это все, что я знаю.

Я отворачиваюсь и кусаю губу. На юге облака начинают рассеиваться и медленно приоткрывают кусочки синего неба.

— Большую часть жизни я думала, что она умерла.

Не знаю, зачем я говорю об этом и что это может изменить.

И тогда Рейвэн дотрагивается до моего локтя.

— Прошлой ночью прибыл один человек из Портленда… беглец. Сбежал из «Крипты» после подрыва. Он не очень-то разговорчивый. Даже не сказал, как его зовут. Не знаю, что они там с ним сделали, но… — Рейвэн осекается, — В любом случае он может знать что-нибудь о твоей маме. Хотя бы о том времени, которое она провела в тюрьме.

— Хорошо, — говорю я.

Разочарование придавливает меня, как каменная плита, притупляет все эмоции. Я не собираюсь рассказывать Рейвэн о том, что маму весь срок держали в одиночке. И вообще я не стремлюсь узнать, какой она была в тюрьме. Я хочу знать, какая она сейчас.

— Мне жаль, — повторяет Рейвэн, и я вижу, что она говорит это искренне. — Но зато теперь ты знаешь, что она на свободе. Она на свободе и в безопасности, — Рейвэн сдержанно улыбается, — Как и ты.

— Да.

Рейвэн права. Каменная плита разочарования дает трещину. На свободе и в безопасности. Я, Джулиан, Рейвэн, Тэк и мама. С нами все будет хорошо.

— Пойду посмотрю, не нужна ли Тэку помощь, — говорит Рейвэн привычным деловым тоном. — Вечером уходим.

Я согласно киваю. Несмотря на все, что случилось, мне было приятно переговорить с Рейвэн, увидеть ее такой… готовой к дальнему переходу. Так все и должно быть. Рейвэн заходит на склад. Я какое-то время стою с закрытыми глазами, вдыхаю холодный воздух, запахи сырой земли и древесной коры, запахи дождя и обновления. С нами все будет хорошо. Когда-нибудь наступит день, и я снова найду свою маму.

— Лина? — тихо окликает меня Джулиан.

Я оборачиваюсь. Он стоит возле фургона, словно боится сделать первый шаг в новый для себя мир.

— Ты в порядке?

Он здесь, вокруг густой темный лес, в небе ветер разгоняет облака… Радость снова переполняет меня. Я срываюсь с места, подбегаю к нему и бросаюсь в его объятия. Джулиан еле удерживается на ногах.

— Да, — говорю я, — в порядке. Мы в порядке, — Я смеюсь, — Теперь все будет хорошо.

— Ты спасла меня, — шепчет Джулиан.

Я чувствую, как его губы прикасаются к моему лбу, и тепло разливается по всему моему телу.

— Я не мог поверить… я не думал, что ты придешь.

— Я не могла не прийти.

Я отстраняюсь немного и смотрю ему в глаза. Мои руки лежат у него на поясе, его руки у меня на бедрах. Я уже много времени провела в Дикой местности, но все равно мне кажется чудом, что можно стоять с кем-то вот так. Никто не скажет нам, что это запрещено, никто не может остановить нас. Мы выбрали друг друга, и весь мир может идти к черту.

Джулиан поднимает руку и убирает прядь волос с моих глаз.

— Что теперь с нами будет? — спрашивает он.

— Все, что захочешь, — отвечаю я.

Я готова взлететь к небу от счастья.

— Все? — Улыбка освещает его лицо.

— Да, все.

Мы с Джулианом тянемся друг к другу. Сначала он неловко тыкается носом в мои губы, потом мой подбородок ударяется о его подбородок. Но Джулиан улыбается, мы не торопимся, мы ищем общий ритм. Я легко прикасаюсь губами к его губам, провожу языком по его языку. Он вплетает пальцы в мои волосы. Я вдыхаю запах его кожи, она пахнет свежестью, лесом, мылом и хвоей. Мы целуемся медленно и нежно, потому что теперь у нас в распоряжении все время мира, у нас есть время и место, где мы можем свободно узнавать друг друга и целоваться столько, сколько захотим. У меня начинается новая жизнь.

Джулиан отстраняется и смотрит на меня. Он проводит пальцем по моему подбородку.

— Мне кажется… мне кажется, что ты передала мне это, — немного задыхаясь говорит он, — Делирию.

— Любовь, — говорю я и крепче обнимаю его за талию. — Скажи это.

Джулиан колеблется всего одну секунду.

— Любовь, — повторяет он за мной и улыбается. — Кажется, мне это нравится.

— Ты полюбишь это. Поверь мне.

Я встаю на цыпочки, и Джулиан целует кончик моего носа, потом его губы скользят по моей щеке, щекочут ухо, несколько раз нежно целуют лоб.

— Обещай, что мы будем вместе, — Его глаза снова становятся ясными и синими, как вода в идеально чистом озере, в эти глаза хочется погрузиться навсегда. — Ты и я.

— Обещаю.

За нами со скрипом открывается дверь, я оборачиваюсь, ожидая увидеть Рейвэн, и в эту секунду чей-то голос, как клинок, рассекает воздух:

— Не верь ей.

Мир сжимается вокруг меня, на секунду я погружаюсь в кромешную темноту.

Я падаю. В ушах у меня гудит. Меня засасывает в туннель, в мир хаоса. Моя голова вот-вот взорвется.

Он изменился. Похудел, через все лицо от брови до подбородка тянется шрам. На шее за левым ухом, рядом со шрамом, из-за которого я так долго верила, что он исцеленный, вытатуированы мелкие цифры. Его глаза, когда-то такие добрые, цвета сиропа, теперь непроницаемые, будто камень.

Только волосы все те же, как венок из осенних листьев.

Этого не может быть. Я закрываю и снова открываю глаза. Передо мной стоит парень из моих снов, из моей другой жизни.

Воскресший из мертвых.

Алекс.

Примечания

1

Рейвэн (англ. raven) — иссиня-черный, цвета воронова крыла. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Блу (англ. blue) — синий.

3

Хоумстид (англ. homestead) — участок поселенца.

4

Флоутер (англ. floater) — человек, часто меняющий место работы; сезонный работник.

5

Рауч (англ. roach) — повар.

6

Сквирл (англ. squirrel) — белка.

7

Грэндпа (англ. grandpa) — дедушка.

8

Лаки (англ. lucky) — счастливчик.

9

Брэмбл (англ. bramble) — ежевика.

10

Блэйд (англ. blade) — лезвие.

11

Айрон (англ. iron) — железо.

12

Хантер (англ. hunter) — охотник.

13

Тэк (англ. tack) — гвоздь с широкой шляпкой.

14

Тезавратор (от греч. тезаурос — сокровище) — здесь в значении «хранящие про запас».

15

Поезда на линиях Нью-Йоркского метрополитена обозначаются либо буквами латинского алфавита, либо цифрами от 1 до 7.

16

Псалом 22.

17

Манчкины — букв, жующий народец; один из народов, населяющих волшебную страну Оз в знаменитой книге Фрэнка Баума. В русском пересказе писателя Александра Волкова («Волшебник Изумрудного города») они названы жевунами.

18

Коин (англ. coin) — монета.

Content

Лорен Оливер
ПАНДЕМОНИУМ

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Примечания