Соболевская Анастасия

Грета за стеной

Анастасия Соболевская

Грета за стеной

Когда Грета упаковала последние веши в дорожную сумку, ее мать и отчим еще спали. Она плотнее прикрыла дверь в свою комнату, чтобы не разбудить Каю, младшую сестру — четырехмесячная девочка росла беспокойной и редко спала по ночам.

— Диспетчерская такси. Доброе утро, — отозвался равнодушный женский голос в трубке.

— Здравствуйте, карта 158342.

— Минуточку, — призвал к ожиданию голос, после чего последовала пауза в несколько секунд, — Маргарита Эггер?

— Да.

— На какое время хотите заказать такси?

— Сейчас.

— Куда направляетесь?

— Улица Ауденхоф, 139.

— Адрес отправления?

— Остров Ринг, — Грета подошла к зашторенному плотной оливковой тафтой окну, за которым, мерцая приглушенными огнями сотен домов, вдалеке, по ту сторону Вантового моста, уже начал просыпаться город. — Пятый дом.

— Заказ принят. К оплате 8 крон. Водитель позвонит, когда подъедет к дому.

— Спасибо.

Грета повесила трубку и убрала телефон в сумку. Теперь она готова.

Она села на край кровати и обвела взглядом неуютные белые стены своей спальни. Вот она и сбегает из дома.

Матери она сказала, что едет к отцу на три месяца, сама же уезжала к нему навсегда. Она решила, что сообщит ей позже. Может быть в июне, когда они со Свеном начнут собираться на море. Эта новость обещала быть не самой приятной для матери, но Грете было почти девятнадцать, и она была вправе сама решать, где хочет жить и с кем.

Скажи Грета еще года четыре назад, что едет к отцу, Линда сидела бы сейчас на ее кровати и проверяла бы ее сумку — не забыла ли дочь что-нибудь. Отец Греты жил на другом конце города, и возвращаться на остров из-за какой-нибудь мелочи было бы неудобно. Но сейчас, утомленная ночными капризами младшей дочери, мама спала под боком у нового мужа. Грета этой ночью тоже не сомкнула глаз, пока Кая не умолкла, и потому засыпала на ходу. На завтрак она съела только яблоко, которое припасла еще с вечера, чтобы лишний раз не выходить в коридор, рискуя разбудить кого-нибудь стуком двери. Яблоко проиграло борьбу с чувством голода, но Грета решила, что найдет что-нибудь съестное в холодильнике отца и приготовит нормальный завтрак, как делала всегда, когда приезжала к нему, начиная с четырнадцати лет.

Ее родители, Маркус и Линда Эггер, в девичестве Эленьяк, развелись, когда Грете было тринадцать. Не самый лучший возраст для осознания того, что жизни, к которой ты привык, никогда больше не будет. Не самый лучший возраст узнать, что ты больше не будешь жить в родном доме, а вместе с матерью переезжаешь в чужую квартиру, призванную заменить тебе его. Не самый лучший возраст, чтобы принять, что родители больше не помирятся, что теперь все кончено. Обида за перемены в своей жизни, о которых она не просила, до сих пор грызла ее. Ринг так и не стал ей настоящим домом, и она уезжала к отцу без сожалений.

Правда отец, как и мама, также пребывал в блаженном неведении, что дочь собралась перебраться к нему навсегда. Но Грета не думала, что он будет возражать. Сейчас ей не терпелось поскорее очутиться в своей комнате. В своей старой комнате на втором этаже кирпичного дома по улице Ауденхоф, 139.

Маркус Эггер жил в юго-восточном, самом дальнем от Ринга, районе Гёльдерлина — в районе Ауденхоф, где двадцать лет назад вдоль главной улицы располагалось всего несколько частных домов, а теперь постройки захватили всю землю в округе. Между собой жители района называли его велосипедным, потому как в этой части города велосипедистов было в несколько раз больше, чем в любой другой. Сама Грета на велосипеде ездила неважно — ей плохо давалось умение держать равновесие. Она в тайне мечтала приделать к своему старому велосипеду пару дополнительных колес, и ее останавливал лишь стыд от мысли, как на нее посмотрят окружающие.

В ожидании такси Грета глядела в окно. Отсюда район Ауденхоф был почти невиден — только огромная водонапорная вышка проглядывалась где-то вдалеке, едва различимым в бинокль серебряным пятнышком над деревьями. В детстве Грета так и не решилась на нее забраться. Ауденхоф буквально тонул в зелени, не то, что насыпной остров Ринг, где специально насаженные парки, при всех вложенных в их создание усилиях и средствах, казались скучной имитацией пейзажей настоящей природы. Разница между Рингом и Ауденхофом, лично для Греты, была, как между картиной и фотографией. Многие в ее окружении не замечали такого очевидного для самой Греты отличия. Объективно, здесь было удобно, современно и красиво, но это был совсем другой мир, не похожий на остальной город. «Ринг — соседнее государство» — так начали говорить об острове, еще только когда на дно Мраморного залива стали засыпать первые тонны песка и грунта. Остров назвали «Кольцом», потому что с воздуха его контуры очерчивали идеальный круг. С материком его соединял единственный мост, вдоль которого курсировали воздушные трамвайчики. Еще один мост соединял его с соседним островом, на котором располагался парк развлечений «Звездный двор». Все дома на Ринге были спроектированы как один, высокими, по сорок этажей, и стояли кольцом в самом центре острова. Таких домов было 15. Квартира Свена, отчима Греты, была угловой и окнами выходила на Вантовый мост и набережную. Свен работал финансовым аналитиком, главой одного из отделов Фондовой биржи и зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе такое жилье. Он целыми днями всматривался в какие-то сводные таблицы и столбики цифр — однажды Грета заглянула ему через плечо и поняла, как она далека от мира финансов.

К слову, Свен никогда не любил, чтобы его отвлекали и заглядывали через плечо.

Дома он тоже работал. Но все равно меньше, чем Маркус Эггер, который мог убежать с семейного ужина по звонку кого-нибудь из своей команды, потому что на территории доков только что нашли труп с перерезанной глоткой, и оставить жену с дочерью ужинать одних. Отец Греты работал комиссаром полиции. Он отдал этой работе двадцать лет жизни.

Грета не знала, любил ли ее Свен. Она бы не удивилась, если бы не любил. Винить его она не могла — она ему не родная дочь. По началу Свену с трудом удавалось завоевывать расположение падчерицы игрушками, одеждой и поездками с матерью на море, но Грета все равно не могла назвать то чувство, что она к нему испытывала, любовью. Скорее, она просто хорошо к нему относилась.

А вот отца она любила, и боялась, что однажды к ней придут его сослуживцы с плохими вестями о своем комиссаре. Красиво сложенная форма офицера полиции и ордена, полученные им за время службы, являлись бы слабым утешением, убей его какой-нибудь псих с пистолетом. Грета этого очень боялась. После развода он полностью отдавался работе, и с дочкой они чаще виделись в участке, чем дома. За шесть лет, что она к нему ездила, Грета успела подружиться с его командой — Лотой, Александрой и Куртом. Ей было бы трудно расстаться с любым из них, но насколько трудно, Грета узнала, когда ей стукнуло пятнадцать. Тогда отец сообщил, что Александра вышла замуж и уехала с мужем в другой город. Именно Александра помогла Грете, когда той стало совсем грустно после развода родителей, который она, как им казалось, пережила спокойно.

Грета подъехала к дому отца в семь утра. Слишком рано для субботы, но она знала, что отец уже не спит. Он спал лишь до шести и по выходным, даже если ложился глубокой ночью, потому что комиссар полиции работает без выходных. Жилые дома по обе стороны улицы Ауденхоф, раскрашенные розовыми и рыжими бликами лениво выползающего из-за горизонта весеннего солнца, все еще находились в состоянии дремы. Только кое-где в окнах уже горел свет. Тишина и свежесть выкошенных газонов — таким она запомнила Ауденхоф, когда уезжала отсюда в последний раз около года назад. Так уж случилось. Вместо стеклянных высоток Ринга, искрящихся гигантскими солнечными зайчиками в ясную погоду, — небольшие кирпичные домики позади ухоженных лужаек. Здесь Грете даже дышалось легче.

Она расплатилась с таксистом и вытащила из салона сумку с одеждой, книгами и кистями, чемоданчик с красками, папку-чемоданчик и достала из-под сидения тубус с эскизами и набросками. Беглянка забрала из дома все, что могло ей понадобиться в учебе. С неба засыпала неприятная морось, не претендующая на название дождя, и Грета вспомнила, что забыла на острове зонтик. Нагруженная тяжелыми сумками она поднялась по ступенькам на небольшой пригорок, где стоял ее дом. Он был двухэтажный, с небольшой мансардой и террасой, опоясывающей дом слева. С момента ее последнего визита дом отца пришел в какое-то неряшливое состояние. Под ногами тихо захрустел тонкий слой не растаявшего с зимы снега и льда. Зима в этом году случилась поздняя, и, несмотря на март месяц, повсюду проступали следы никак не желающей уходить зимней стужи.

Грета зашла на крыльцо, вытерла ноги о пропитанный грязью половик и постучала.

Дом ответил тишиной.

«Странно», — подумала Грета и постучала снова.

— Что такое?

Неужели отца не было дома? Морось усилилась, и ветер начал забивать ее под крышу крыльца. Грета побросала сумки на дощатый пол террасы и прижалась к стеклу большого фасадного окна, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри. Похоже, в доме не было ни души. Но отец же знал, что она приедет рано утром!

Грета с досады всплеснула руками — у нее даже не было с собой запасного ключа.

Она обошла дом и очутилась на боковой террасе, откуда на балкон второго этажа вела лестница. Дверь, конечно же, оказалась закрытой. Девушка отодвинула ногой такой же грязный половик, как и у входной двери. Когда-то отец прятал под ним запасные ключи. Видимо, эта привычка осталась в далеком прошлом — ключей в тайнике не оказалось. Грета накинула капюшон и позвонила отцу. Но вместо него услышала автоответчик оператора, сообщивший, что абоненту следует пополнить баланс.

Грета сердитым движением убрала телефон обратно в сумку.

Одно спасение — стены дома перекрывали порывы холодного ветра, а крыша террасы — гадкую морось. Девушка спустилась вниз и юркнула за дом. Там, еще до развода, мама обустроила что-то вроде веранды с плетеным из ротанга диваном, заваленным ставшими невыносимо грязными подушками с кисточками на манер восточных, и креслами. В этом круге разместился такой же плетеный овальный столик, под которым Грета нашла пурпурный восковой мелок из своего старого набора, что она потеряла год назад. На столе в горшке засох чахлый кустик когда-то любимой мамой глоксинии, теперь обреченной отцом на верную смерть — ухаживать за цветами всегда было прерогативой Греты.

Дождь зарядил сильнее. Грета перетащила вещи на заднюю террасу, и расположилась на ротанговом кресле, где паре скучных журналов об автомобилях было суждено скрасить ее ожидание — если отец на деле, он мог вернуться днем, в худшем случае — под вечер, в катастрофическом — никогда. Тревожно кольнуло где-то внутри.

В животе у Греты отчаянно урчало от голода. В кармане она отыскала ириску и принялась ее жевать. Позвонила Суннива, подруга Греты еще с первого курса академии, — спросила, когда у их группы предпросмотр по живописи. Суннива никогда не помнила расписание и волновалась. А еще она поинтересовалась, подала ли Грета работы на конкурс? В этом году их преподаватель живописи на все лето уезжал по приглашению работать в Богров и набирал студентов в помощь.

На первый вопрос Грета ответила, что предпросмотр состоится через два дня, на второй — что у нее еще мало чего готово, и сама ужаснулась от количества предстоящей работы, которую только каторжный труд и чудо помогут закончить за выходные, и покосилась на сумку-папку, прислоненную к кирпичной стене.

В девять часов дождь прекратился, но отец так и не пришел. Грета начала замерзать. Чтобы хоть как-то согреться, она решила немного пройтись и спустилась с террасы на задний двор, который в былые времена засадила зеленью ее мама.

Сейчас вид на него производил еще более удручающее впечатление, чем умирающая глоксиния. Сад выглядел тоскливо и ужасал запущенностью. Когда-то, когда Грета была еще совсем маленькой, она гуляла здесь после занятий и срисовывала насаженные мамой цветы. Особенно ей нравился куст дрока, что рос сразу у ступенек. Сейчас его место пустовало. Видимо куст замерз этой зимой, и отец его вырвал. Жаль. Кусты белоцветика, что росли вдоль дорожки, выстланной гравием, разрослись и превратились в засохший колтун так, что не разобрать какой где. Цветы на овальных клумбах рваными тряпками стелились по земле — на заднем дворе не осталось и следа былой красоты, будто отец никогда здесь не появлялся. Даже качели под желтым навесом, прогнувшимся под тяжестью собранной дождевой воды и сбитых листьев, проржавели и жалостливо скрипели, покачиваясь на ветру. Было бы лучше перекопать всю эту землю, разрыхлить и засеять заново, хотя бы обычной травой, как засеяны все лужайки на Ринге.

Грета с завистью поглядела через ограду во двор соседей, и зацепилась джинсами за какие-то колючки. Освободившись из недолгого плена, она расстроено оглядела штанину — придется зашивать дыру. Отчего-то она сомневалась, что ей удастся быстро найти в доме отца иголку и нитки.

В стороне раздался шум подъезжающего автомобиля. Хлопнула дверца — приехал отец. На часах ровно 9:30 утра, и Грета невероятно замерзла. Она поспешила к входной двери.

Как же папа постарел за этот год. Когда-то Маркус Эггер был очень красив — Грета еще помнила те времена. Невысокий, но крепкий, с сильными руками, синеглазый, русый. Дочка походила на него лишь отдаленно. После развода отец себя запустил, да и когда ему прихорашиваться? И перед кем? Разовые свидания, которые нет-нет, да и случались у него еще пару лет назад, Грета в счет не брала. Отцу было немногим за сорок, и в его волосах уже проглядывали серебряные нити, а во взгляде поселилась усталость, заменившая своей тоской живой блеск когда-то бьющей во все стороны энергии. Лицо его осунулось. Он очень походил на свой заброшенный двор. Грета чувствовала и свою вину в том, как жалко он выглядит. Единственное, что осталось от прежнего отца — он все так же хорошо стрелял, за что ему когда-то вручили грамоту — в последний раз Грета видела ее где-то в своей комнате за холстами.

Грета стояла у дверей, вжимая голову в плечи, и ждала пока отец поднимется по ступенькам. Маркус будто увидел дочку не сразу.

— Ох, милая. Я думал, ты приедешь в десять.

Маркус выглядел так, будто не спал всю ночь — выжатый как лимон и сонный.

— Ничего.

Она не позволила себе на него обидеться.

Они обняли друг друга, и щеку Греты щекотно кольнула двухдневная щетина. Пальто отца пахло хвойной отдушкой для машины и кофе.

— Я скучал по тебе.

Он достал из кармана ключи и впустил дочку в дом. Внутри оказалось не намного теплее, чем снаружи. Это печалило. Маркус поспешил зажечь камин и газовые конфорки на кухне, чтобы поскорее нагреть воздух.

Первое, что бросилось Грете в глаза, было запустение общей комнаты, которая, если не брать в расчет кухню, занимала весь первый этаж. На все сто квадратных метров только пара старых продавленных кресел, на которых отец по обыкновению спал перед телевизором, такой же древний диван у камина, несколько книжных полок по стенам, большой овальный стол, за которым отец работал, и стулья — всюду серым слоем лежала пыль. Похоже, что влажная тряпка не касалась этих вещей несколько недель. Грета сделала вид, что не заметила три бутылки пива за креслами. Когда она в следующий раз глянула в ту сторону, их уже не было, отец поспешил затолкать их за ту кучу бумаг и папок в углу. Ей не нравилось, что отец пьет, но она ни разу не видела его пьяным, поэтому прощала ему этот способ расслабиться.

— Я постелил тебе новое белье, — сказал Маркус, неся дочкины вещи вверх по лестнице. — Сколько планируешь здесь жить?

— Не знаю. Может быть до каникул? До июня, — соврала она. — Три-четыре месяца. Ты не против?

Конечно, отец не был против. Оно и понятно — когда дочь гостила у него, дома после работы его всегда ждал вкусный ужин и прибранные комнаты.

— Кая постоянно плачет, — пустилась дочь в объяснения, которые сама же придумывала по дороге сюда. — У нее постоянно что-то болит. Сложно работать, когда по всему дому крики.

— А мама согласна?

— Мне скоро девятнадцать — она не может мне запретить жить у тебя.

После развода Линда и Маркус договорились, что до наступления совершеннолетия, дочь будет жить у матери, а отец сможет брать ее к себе, когда захочет. Отчасти, Грета была им благодарна, что они не заставили ее выбирать, с кем из родителей остаться, отчасти — нет, потому что очень скучала по отцу. Ей никогда не хватало субботы и воскресенья, чтобы видеться с ним, и с самых тринадцати лет с нетерпением ждала восемнадцатилетия.

Отец плечом толкнул дверь, ведущую в мансарду, где находилась комната Греты. С тех пор, как она поступила в художественную школу, ее комната с каждым днем все больше превращалась в склад поделок и рисунков. А с поступлением в художественную академию и вовсе превратилась в мастерскую художника, где нашли свое место купленные для учебы мольберты, ящики с красками, залежи подрамников, груды разномастных паспарту, и только приютившиеся в углу кровать и туалетный столик напоминали о первоначальном предназначении этой комнаты. Мама с самого начала противилась тому, что дочка сутки напролет дышала краской, и настаивала перенести ее кровать в комнату рядом с их с отцом спальней, но Грета наотрез отказалась, потому как только в этом груженом художественной всячиной помещении находила свое уютное гнездышко. Ее комната на Ринге была куда более просторной, но Грета никогда не воспринимала ее как свою комнату, скорее как съемную, где нет уюта, как ни завешивай белые стены картинами. И ни один вид на мерцающий огнями Центр для нее не сравнится с картой звездного неба, которую она видит, высунувшись из окна родной мансарды.

— Куда это поставить? — спросил отец, указывая на вещи.

— У кровати. Я потом разберу.

— Хорошо.

— Спасибо.

Отец оставил вещи и покорно вышел из комнаты, предоставляя дочери свободу действий. Как только закрылась дверь, Грета рухнула лицом на родную, пахнущую теплым синтепоном, подушку. Как же хорошо, наконец, вернуться домой.

Через двадцать минут был готов простой завтрак. Маркус поджарил яичницу, пару сосисок на каждого и хлеб. Заварил чай. Грета пребывала в уверенности, что без нее он питается в кафетериях.

— Как мама? — мужчина первым нарушил молчание за столом.

— Хорошо. Уже хорошо, — ответила Грета, уплетая горячие сосиски, пока не остыли. — Сразу после родов с ней было сложно — врачи сказали, что у нее развилась послеродовая депрессия, но она быстро прошла.

Грета не стала распространяться о том, что для этого Свен отвез жену и дочку на неделю в загородный дом на озере, где жили его родители. Она и без того все время чувствовала себя гонцом с плохими вестями. Ведь это именно она рассказала отцу, что мама выходит замуж, что мама беременна, что мама родила. Внешне отец стойко переносил новости, но глаза выдавали его тоску и печаль. Грета очень его жалела и как могла смягчала удары. В последний раз родители общались по телефону, когда маму выписали из роддома. Он поздравил ее и пожелал счастья с новым мужем. Бог знает, что у него в тот момент творилось на душе.

— Сейчас мама сидит дома и ухаживает за Каей, — сказала Грета.

— Кая? — переспросил отец, — Имя-то какое…

Его глаза слипались от усталости.

Грета умолчала, что ее сестру назвали в честь мамы Свена.

— Как дела в академии?

— Готовлю работы для конкурса, — как на духу ответила Грета.

— Конкурса?

— Знаешь отели у Вантового моста?

— Альфа-Лира и Бета-Лира? — припомнил Маркус.

— Да, — Грета оторвала кусочек хлеба и положила в рот. — Господин Адлер, мой преподаватель живописи, расписывал холл в Бета-Лире.

— Да, я помню, ты говорила.

— У него бы половина жизни ушла, делай он это один. Он набирал помощников из студентов, начиная с третьего курса, — разумеется, за оплату.

— Так.

— Кто-то шепнул в нужное ухо о его работе, и теперь его зовут в Богров — там тоже отель. Вот он и набирает студентов.

— Далековато, — качнул головой отец, припоминая карту. — И ты хочешь поехать?

— У меня еще работы не готовы.

— А насколько уедешь, если победишь?

— На все лето.

— Было бы здорово.

Грета подняла глаза на отца.

— А ты?

— Жил же я как-то целый год без тебя. Проживу и три месяца.

Чувство вины перебило чувство голода.

— Прости.

— Не бери в голову.

Грета почувствовала удушливую волну стыда и поспешила вернуться к разговору.

— Там всего десять мест — конкуренция будет ужасная. Большинство заявок с 4 — 5 курсов. У меня мало шансов.

Отец понял, к чему клонила его неуверенный в себе ребенок, и не пошел у дочери на поводу.

— Вот увидишь, ты поедешь в Богров. Кстати, мы были там с твоей мамой.

«В медовый месяц», — мысленно добавила Грета. Она видела фотографии в свадебном альбоме.

У большинства новобрачных совсем нет воображения, поэтому в свадебное путешествие многие летают в одни и те же города в Европе. Богров же, по личному мнению Греты, был куда интереснее, чем любой лазурный берег, и она признавала в нем один из самых красивых городов, о которых читала.

Богров был старым городом и располагался на скале, на берегу Бронзового моря, в одном из самых живописных мест юга Мраморной долины. Грета могла часами рассматривать фотографии его тихих узких улочек, тонущих в цветах, и мечтала когда-нибудь пройтись по центральной мощеной красным булыжником Площади фонтанов, к которой примыкал городской собор, зайти в местные сувенирные лавки, чтобы к концу дня, разморенной теплым морским солнцем, спуститься в гавань и отдохнуть в одном из чудных маленьких кафе или уютном ресторанчике, где хозяева подают только домашнее вино.

Когда Грета мыла посуду, отец сказал, что ближе к обеду к нему приедет его команда. В участке затеяли ремонт, и потому им понадобится место для сбора, а поскольку никто не был против, отец позвал всех домой. Для Греты это была не самая лучшая новость.

— Придут все? — уточнила она, зажав в руке чашку.

— Да, — подтвердил отец.

В груди эхом раздался отголосок зыбкого чувства, но Грета усилием воли подавила панику.

— Я могу что-нибудь приготовить, — сказала она.

— Было бы здорово.

Они сошлись на макаронах с мясными шариками.

Но перед этим Грету ожидала уборка. Отец сидел в кресле и читал сводку новостей, пока не уснул, побежденный усталостью. Грета не стала его будить. Она сама нашла тряпку, ведро, швабру и принялась, не издавая ни единого шороха, смахивать с мебели пыль. Поразительно, как можно до такой степени зарасти грязью? Ни сантиметра без серой пленки, от которой так и тянуло чихнуть. Ей даже повезло найти пару крошечных паучков, притаившихся в скромной паутине над камином и под лестницей. Пришлось выгнать незваных гостей на улицу и посадить на засохшие кусты белоцветиков. Среди книг Грета обнаружила фото матери и отца, сделанное за год до развода. Грустный обрывок прошлого. Она не стала докладывать о своей находке отцу Маркус все еще спал, не выпуская из рук новостную сводку, и никак не реагировал на дочь. После метлы и влажной тряпки комната приобрела вполне свежий и опрятный вид. Уборка утомила Грету, и, покончив с общей комнатой, она решила, что на сегодня хватит.

Приближалось время обеда. Мясные шарики, томились на огне, наполняя дом пряным ароматом черного перца и приправы для курицы, единственной, что Грете удалось отыскать на кухонных полках. Сама Грета сидела перед камином и делала вид, что погружена в работу над эскизами триптиха на вторник, но мыслями она была далеко от дома. Она то и дело поглядывала на часы и прислушивалась к звукам, доносящимся с улицы. Мысли ее двигались по кругу.

В час подъехала первая машина, и Грета почувствовала облегчение, что это машина Лоты. Сразу за ней подъехал Курт — самый невзрачный офицер в участке. Даже Грета, с ее хорошо развитой фотографической памятью, не сразу запомнила его лицо. Кроме незапоминающейся внешности он отличался и тем, что ни разу в жизни не повысив голоса, колол самых наглых подозреваемых. Через пятнадцать минут приехал Эдвин — их новенький.

— Я психиатр, а это мой отчет, — пояснил он и продолжил суетиться над разложенными на столе бумажками. Он очень волновался и все время поправлял очки.

Грета сидела в углу как на иголках, замирая каждый раз, когда мимо дома проезжал автомобиль. Последняя машина подъехала к дому Эггеров в половину второго. Приехал Мартин Соренссен. Раздался стук в дверь.

— Дочка, откроешь? — попросил отец, отвлекшись от папки с делом.

— Да, — ответила Грета и перевела дыхание.

Через окно она видела, как на крыльце в обнимку с кипой папок ожидал молодой человек. Золотистые волосы вились непокорными крупными кудрями, глаза цвета осеннего неба угрюмо взирали на дверь, узкие губы поджаты, — он мало изменился за то время, что они не виделись.

В сердце Греты предательски вспыхнула радость, но она ее подавила.

Мартин не ожидал увидеть Грету и не успел приготовиться, в отличие от девушки, которая уже спрятала свое волнение за маской безмятежности. Он так и встал, застыв в полушаге, в полуметре от нее.

— Здравствуй, — Грета отошла в сторону, впуская молодого человека в дом.

Соренссен молча ступил вперед, посмотрел на Грету, на Маркуса, снова на Грету — будто искал подвоха. Его взгляд был красноречивее любых слов. «Ты издеваешься?» — будто говорил он. Его шея покраснела, неловкое молчание повисло в воздухе. Его рука совершила невольное движение, будто он хотел обнять Грету или просто дотронуться — она заметила, и сердце колыхнулось в ее груди раненой птицей.

Они расстались полтора года назад.

Последний раз они общались полтора года назад.

Отец не знает, что они встречались.

Его начальник с командой уже погрузился в изучение новых улик по делу о трупе девушки, найденной заколотой у стадиона.

— Мартин, заходи, — позвал его отец и махнул рукой, призывая подойти.

— Я повешу твою куртку, — спокойно произнесла Грета.

Длинное скуластое лицо Мартина стало еще более угрюмым, чем бывало обычно. Она взяла из его рук документы и подождала, пока молодой человек отдаст ей свою куртку, потом вернула обратно его ношу.

— Спасибо.

— Не за что.

Мартин все так же затравленно глядел на нее, потом развернулся и зашагал внутрь комнаты.

Грета изо всех сил надеялась, что сейчас он испытывает такую же сильную неловкость, что и она.

— Что у нас? — отец обратил внимание на напряженное лицо коллеги.

— Еще один труп, — ответил Мартин, садясь на свободное место у окна. Он раздал каждому из команды по папке, которые принес с собой, и зачитал выдержки из заключения судмедэксперта. — Нашли в лесу. Девушка, на вид лет семнадцать, брюнетка, глаза зеленые.

— Точнее, глаз, — поправил его Курт без намека на шутку и отложил в сторону первый снимок с изуродованным побоями лицом.

— Следы побоев по всему телу. Так же, как у первой, отсутствует безымянный палец на левой руке. На теле семь ножевых ранения. Первый удар в сердце. Смертельный. Похоже, наш убийца.

Команда согласилась.

— Что скажешь, Эдвин? — отвлеклась от записей Лота.

— Психологический портрет убийцы? — уточнил молодой психиатр, поправляя очки.

— Если тебя не затруднит, — съязвил Мартин.

Грета наблюдала за ними из кухни.

— Ну…, — парень заерзал на стуле, будто ему было неудобно сидеть, — для того, чтобы составить портрет, слишком мало факторов, — но под испепеляющим взглядом Мартина, заговорил более уверенно. — Думаю, им руководит ненависть к определенному типу девушек. Он выбирает жертв похожих друг на друга, бьет в сердце и отрезает безымянный палец, на котором носят обручальные кольца — он мстит. Ненавидит и мстит. Он склонен к потере контроля, отсюда и многочисленные удары ножом. Они хаотичны.

— Ценный вклад в общее дело, — ввернул комментарий Мартин. Однако, Эдвин продолжил.

— Думаю, ему не больше двадцати — двадцати пяти лет. Обратите внимание на возраст жертв. 17–18 лет. Безымянные пальцы. Скорее всего, у него были отношения с девушкой такого же возраста, и расстались они недавно. Он знает куда бить — он знаком с анатомией. Может быть, студент-медик.

Комиссар Эггер одобрительно кивнул. Ему нравился этот парень.

— И что у нас получается?

— Студент старших курсов медицинского учреждения, который недавно расстался с подругой.

— Это сотни людей, — выдохнул Мартин. — Что по отпечаткам у первой жертвы?

Лота открыла ноутбук.

— На теле есть часть отпечатка ладони. Похоже, убийца действовал без перчаток. Оставлен на руке, когда он перетаскивал ее. Трудно будет его идентифицировать — оставлен кровью, но сильно смазан.

Как же Грета была далека от этого мира.

— Пошел на дело с ножом, но без перчаток, — уточнил Курт.

— Спонтанное убийство, — Маркус провел рукой по подбородку. — Он не готовился.

— Но носил с собой нож, — сказал Мартин.

— Что свидетели по первому убийству?

— Ничего, — ответила Лота, — Пусто. Скорее всего, он убил ее ночью. Ночью в тех местах мало людей.

— У Новой арены? — на лице Курта отразилось сомнение, — В тот день был футбольный матч.

— Точно, — подхватил Эдвин, — Кто-то должен был видеть.

— В таком случае наши свидетели — это тысячи людей во всех районах города, — Мартин понял неутешительные перспективы дела.

— А что перекупщик билетов? — спросил Курт.

— Я говорил с ним вчера, — ответил Мартин, — Говорит, кроме возни у помойки не видел ничего. Дохлый номер.

— Когда вы закончите пробивать отпечаток? — осведомился у Лоты Маркус.

— Компьютер выдает час-полтора.

Маркус удрученно покачал головой и вернулся к папке, принесенной Мартином.

Дом погрузился в тишину.

Все это время Грета трудилась на кухне, помешивая макароны в кастрюле и украдкой поглядывая в соседнюю комнату. Все, кроме отца, сидели к ней полубоком, отец — спиной, и она могла хорошо видеть Мартина, как и он мог видеть ее. Но едва ли он бросил на Грету хотя бы один-единственный взгляд с тех пор как вошел. Словно забыл о ее существовании, если бы не одно но. Когда нервничал, он ерошил волосы, зачесывал пальцами назад. С тех пор как пришел, он сделал это движение уже несколько раз — это выдавало в нем потерянное душевное равновесие, но едва ли имелась малейшая вероятность, что это связано с Гретой.

Она не знала, злилась ли она на него так, как раньше, но какое-то смутное чувство тоской отдавалось в ее душе. Мартину, по подсчетам Греты, было двадцати восемь — двадцать девять, но из-за светлых вьющихся волос и манеры одеваться исключительно в джинсовые куртки, он казался младше своих лет. При первом взгляде на него Грета бы никогда не подумала, что этот парень не расстается с табельным оружием. Что этот парень убивал. Она вернулась к сковороде.

Когда Грета заваривала чай, Мартин зашел на кухню и попросил стакан воды. Так попросил, будто между ними никогда ничего не было: ни поцелуев, ни смущенности, ни той ночи, когда уставший и мокрый, он лежал на ней, прижимал к себе, дрожащую и хрупкую. Будто он никогда не зарывался лицом в ее волосы, не покрывал поцелуями, не убаюкивал в объятиях и никогда не разрывал ее сердце на части, бросив, ничего не объяснив. Он смотрел на нее, и по его лицу было трудно понять, о чем он думал и что чувствовал. Может, и ничего. Она еще хранила набросок их рук, который нарисовала по прибытии домой из Каменной бухты. Она никому его не показывала кроме учителя живописи, даже Сунниве. Мартину тем более никогда не покажет. Было бы лучше выбросить его, или сунуть в дальний угол мансарды — ее угол забвения ненужных вещей, где хранится всякий хлам вроде обрезков паспарту, и где уже собирает пыль подаренный Мартином плюшевый кот. Пару раз Грета собиралась его выбросить, но рука так и не поднялась. Грета могла только гадать, что с ее рамкой с дельфинами из серебряной пластики сделал Мартин. Если ему было настолько наплевать на ее чувства, когда он ее бросал, что даже не поцеловал, не обнял на прощание, ее труды вполне могли в тот же день оказаться на помойке, или еще хуже — быть передарены.

Она взяла граненый стакан, набрала воды из фильтра и протянула Мартину. Его палец скользнул по ее коротким ногтям. У него всегда были холодные руки. Выпил половину воды, поблагодарил, поставил стакан в мойку и вернулся в гостиную. Грета была готова запустить этим стаканом ему в голову! Да, она все еще на него злилась! Остановись он в дверях, обернись, и скажи, пока никто не слышит: «Я скучал по тебе», пусть даже без попытки обнять, она не дала бы ему пощечину. Сдержалась бы, ответив: «Спасибо» или, не дай Бог, если бы ее гордость умерла после капли его внимания, ответила бы тем же, и Мартин получил бы прощение, вообще не трудясь. Но даже так было бы лучше, чем вот так — никак. Он появился и снова ее взбудоражил, а сам, как ни в чем не бывало, ушел. Но внешне Грета казалась абсолютно невозмутимой. В конце концов, когда ей было больно, и она ревела из-за него, как дура, никому от этого проку не было, только Грета казалась себе жалкой и раздавленной.

Девушка высунулась из кухни и объявила, что обед готов. Маркус сказал всем сворачиваться и достал откуда-то с полок пластиковые подкладки под тарелки, потому как скатерти в доме никогда не держал.

Даже Грета не ожидала, что впервые приготовленные ею мясные шарики по маминому рецепту получатся настолько мягкими и вкусными. Но она сидела между Эдвином и отцом, и ей кусок в горло не лез — напротив нее, задумчиво рассматривая узор на салфетке, сидел Мартин. Его длинные ноги постоянно задевали ноги Греты, пока она не убрала их под стул. Рука у лица, указательный палец подпирает висок — Мартин не здесь, он на месте убийства, вспоминает детали. Грете был хорошо знаком этот отсутствующий взгляд. В отличие от него, другие участники команды комиссара Эггера умели отвлекаться от работы. В этом Мартин был очень похож на отца.

Неожиданно обед для Греты обернулся пыткой — Лота, как единственная из присутствующих в доме женщин, на глазах у которой Грета выросла и превратилась в девушку, желала узнать, чем дочь комиссара жила этот год? Училась, училась, сдавала зачеты. Что еще могла делать студентка, чей день забит с утра до позднего вечера занятиями и факультативами?

— Ну как же? — возразила Лота.

Конечно. Нет, у нее не появился молодой человек. На мгновение, вилка Мартина перестала ковырять макароны — Грета не подала вида, что заметила это, но ощутила волну холодной злости. Она не хотела, чтобы Мартин решил, будто бы навсегда останется для нее единственным.

Мысль об этом ее бесила.

— Но у нас на курсе есть симпатичные молодые люди, — заметила Грета.

На самом деле она так не думала.

— Все, как один, художники, — Маркус произнес последнее слово с насмешливой интонацией. Он не был против, что его дочка решила взяться за краску и кисть, но мужчин-художников он считал неряхами и неудачниками, потому что девяносто процентов из них так и останутся непризнанными и нищими, если будут заниматься только искусством. Не такой перспективы в личной жизни он хотел для своего единственного ребенка. Как и не хотел, чтобы она встречалась с полицейским, да и мать бы никогда не позволила. Она-то знала, что такое ждать мужа со службы. Как пожарного. И гадать: вернется — не вернется.

Хвала небесам, Эдвин быстро подхватил тему с пожарными, и все оставили Грету в покое.

К четырем все засобирались по делам. Мартина вдруг осенило, проверить карту района Рейвенхоф, возможно, рядом с Новой ареной есть какие-нибудь институты или колледжи, возможно, больницы, которые можно было бы проверить, и наткнулся на общежитие медицинского института к северу от стадиона, километрах в полутора.

— Едем! — поддержал его инициативу отец.

Лота с Куртом отправились в участок, перепроверять имеющиеся улики, Эдвин отправился дорабатывать портрет убийцы.

Когда все вышли, и на улице застучали дверцы автомобилей, Грета убирала грязную посуду в посудомоечную машину Вдруг входная дверь распахнулась, и в гостиной раздались стремительные шаги. Зашуршала оставленная на столе папка с фотографиями. На кухню вошел Мартин. В электрическом свете лампочки, его глаза казались зелеными.

— Я скучал по тебе, — сказал он, глядя в лицо Грете. И вышел. И Грета замерла, словно снова превратясь в ту шестнадцатилетнюю девочку, которой была, когда увидела его впервые.

Первые воспоминания Греты о себе начинались в четыре года — она помнила, как отец помогал ей спускаться с детской горки. И как мать целовала отца. Ей казалось, что они всегда были и будут счастливы. Они крайне редко ругались, и их развод оказался полнейшей неожиданностью для маленькой Греты, которая вдруг осознала, насколько иллюзорен был ее мир.

Родители никогда не рассказывали ей, почему решили расстаться.

Однажды, когда Грете было 13, они позвали ее в общую комнату, усадили на стул, сами сели напротив, и деликатно, как могли, сказали, что больше не будут жить вместе. О разводах Грета знала только то, что ей рассказывала девочка из класса, чьи родители тоже не жили вместе и через суд делили дом и деньги. Та девочка все время плакала и пряталась в туалете. Грета боялась, что теперь и с ней случится то же самое. Ей не хотелось, чтобы родители расставались. Для суда Грета была еще маленькой, чтобы решать, с кем из родителей она хочет остаться, но все равно она боялась, что судья попросит ее об этом, а она не будет знать, что ответить. Было ужасно подумать, что ей придется выбирать между папой и мамой. Суд постановил отдать девочку матери, отцу же разрешили видеться с дочерью, когда он захочет. Маркус не возражал, но сильно переживал — было видно. Грета первые видела его таким. Всегда бодрый, энергичный, громкий, он вдруг осунулся, ссутулился и будто стал меньше. Линда увезла дочь за неделю до начала бракоразводного процесса. Когда они с вещами выходили из дома, их встретил Свен и помог загрузить вещи в машину. Сначала Грета приняла его за таксиста, но мама объяснила ей, что он ее друг, и что он ей обязательно понравится. В тот день новый друг мамы отвез их на Ринг, где для Греты уже была готова комната. Грета всю дорогу молчала. Ей было тринадцать, но она уже была достаточно взрослой, чтобы понять, что этот человек маме вовсе не друг, и что он появился в ее жизни не вчера. Девочку преследовало ощущение краха. Ее жизнь вдруг рассыпалась, как дурацкая мозаика. После развода родителей она будто неожиданно повзрослела.

Когда они уезжали, Маркус Эггер выглядел плохо и производил жалкое впечатление. По крайней мере, Грета жалела его больше, чем мать, которая, наверное, тоже переживала разрыв, но где-то глубже, чем отец, так глубоко, что внешне это почти никак не проявлялось, за исключением появившейся на лице усталости и какой-то тревоги. Подсознательно Грета винила ее в том, как плохо выглядит отец и почти не общалась с матерью первые полгода.

Стеклянные высотки Ринга и выровненные, как по линейке, лужайки Грете не нравились. Она упрашивала отца приехать к ней на остров. Он обещал, что как-нибудь обязательно приедет, но так и не выполнил своего обещания.

Теперь Грета жила на два дома. Первые два года она приезжала к отцу на 3 дня в неделю, поэтому в ее комнате для нее всегда все было готово. Сад, который мама возвела на заднем дворе, медленно приходил в упадок, и это наводило на Грету грусть. Она говорила об этом маме, намекая таким образом на то, чтобы она приехала к отцу, и она тоже обещала дочери, что приедет, но так ни разу и не приехала. Как-то, когда Свен был на работе, к маме заглянула ее подруга, и они разговорились на кухне. Грета слышала их разговор через приоткрытые двери. Мама говорила, что всегда знала, что все закончится разводом, потому что для Маркуса служба всегда была и будет на первом месте. Так было еще, когда они начали встречаться, но тогда это казалось ей ерундой, которую можно вытерпеть. Но постепенно пелена с ее глаз начала спадать. Сначала ее стали раздражать его выезды на место очередного убийства, среди ночи, когда он мог уйти в лучшем случае до утра, потом — беспрерывно трезвонящий телефон, коллеги, которые появлялись в их доме — она слышать не могла то, о чем они говорят. Но больше всего она ненавидела то, что сколько бы Маркус ни говорил, что любит ее, стоило в городе появиться какому-нибудь психу с пистолетом, он не раздумывая, бросался под пули. Сначала она думала, что рождение дочери его остановит, но остановило ненадолго — Маркус Эггер все равно считал себя сначала офицером, а уже потом мужем и отцом. Больше всего она боялась, что маленькая Грета случайно найдет оставленное им табельное оружие. Свен же всегда находился рядом, и давал ей ощущение, что ее любят, ценят, ею восхищаются, что она нужна. Сначала ее тяготило чувство вины за измену, но преданность, ласка и внимание со стороны Свена быстро трансформировали гадкое чувство в любовь к новому мужчине, и жить с Маркусом оказалось больше невозможно.

Вместе с домом Грета поменяла и школу. Школа Ринга была больше ее старой школы раза в полтора, лучше оснащена и с целым списком внеклассных занятий — только выбирай по вкусу. Но выбирать Грете ничего не пришлось, потому что художественная школа при Королевской академии искусств, чей стеклянный купол был виден из окна ее комнаты на острове, казалась ей важнее, и бросать ее она не собиралась. Пожалуй, именно здесь, в красках, она отчасти нашла свою отдушину, когда находиться дома и в новой школе совсем становилось невмоготу. Ее успеваемость в обычной школе после развода резко упала, и учителя по неосторожности обрушивались на нее с критикой и призывами быть внимательнее, старательнее, а Грета пряталась в туалете и плакала. Тогда ей и помогла Александра, девушка из команды отца. Она несколько раз вызывалась привезти Грету после занятий в пятницу. По дороге они разговаривали, и Грете становилось легче. Перед тем, как выйти замуж и уехать, Александра дала ей один совет, который Грета прилежно соблюдала до сих пор. Она сказала, что если Грете станет плохо и все вокруг покажется совсем ужасным, нужно представить себя за ширмой — прозрачной стеклянной перегородкой, за которой безопасно и никто не обидит. Поначалу представлять себя за чем-то Грете удавалось с трудом, и ширма рассыпалась в пыль после первого же замечания учителя, но постепенно она приобрела устойчивость, пока со временем стекло не превратилось в кирпичную стену, и Грета будто перестала мучиться болью при взгляде на родителей от того, что они больше не вместе.

После окончания школы Грета подала документы в академию на кафедру монументально-декоративной живописи — ей всегда нравилось расписывать стены, отчего доставалось обоям в ее комнате. Но мама скептически относилась к решению дочери стать профессиональным художником, так как искренне полагала, что получив диплом, Грета до конца жизни будет расписывать изразцы на керамическом заводе или изготавливать магнитики с видами Гёльдерлина и Ринга. К тому же она не была уверена, что Свен захочет оплачивать ее обучение, а попасть на бюджет она считала для дочери невозможным. Грета сильно разозлилась на нее за эти слова и решила во что бы то ни стало доказать ей, что она сможет. Отец ее поддержал.

Конкурс на бесплатное обучение делился на 4 тура, и у девочки колени подгибались от волнения и страха. По заданию первого тура она предоставила приемной комиссии конкурсные работы по живописи. Пока трое незнакомых преподавателей академии рассматривали работы абитуриентов, Грета выполняла этюд натюрморта для предметной композиции и с замиранием сердца вслушивалась в голоса членов приемной комиссии за спиной. Один из них неосторожно высказался об использовании абитуриенткой Эггер серого цвета, назвав его гнетущим и одинаковым, а другой поддержал его мнение, но назвал эту проблему поправимой, а саму картину обозначил красноречивой и интересной. Того, кто ее защитил, звали Теодор Адлер, о котором еще на подготовительных курсах по группам ходили легенды. В жизни он оказался моложе, чем его представляла себе Грета. На вид ему было не больше тридцати. У него были темно-рыжие, почти медные, волнистые волосы и такая же темно-рыжая эспаньолка. Несмотря на работу с красками, вид у него был опрятный и чистый. Как Грета заметила позже, классические жилетки без лацканов, галстуки и кипенно — белые рубашки с засученными до локтей рукавами он предпочитал любой другой одежде, изредка одевая черную водолазку, а его любимой привычкой было громко хлопать в ладоши, привлекая к себе внимание окружающих. По аудитории он передвигался быстро, подобно метеору, и легко управлялся с тяжелыми мольбертами и подрамниками. Он не был женат, но старшекурсницы клялись, что еще год назад видели на его безымянном пальце обручальное кольцо. Аспирантки с кафедры книжного дизайна и графики строили ему глазки, но он никогда этим не пользовался. Он много работал в академии и в своей мастерской и сотрудничал с галереей современного искусства «Сальвадори», которая торговала его картинами и часто устраивала выставки его работ. К тридцати годам он уже заработал себе имя и репутацию, хотя далеко не все художники считали его одним из своих, искренне веруя в то, что настоящий живописец обязан быть безумным и снискать признание только после смерти в нищете. Сам же Тео Адлер не подавал виду, что его это расстраивает и предпочитал не хвастать своими успехами перед менее удачливыми коллегами.

Параллельно практике он вел у первокурсников лекции по монументально-декоративной живописи.

Благодаря его доброму слову, во второй тур Грета прошла без особых усилий. Там она 3 часа выполняла эскиз интерьера, а в третьем детально прорисовывала часть этого интерьера, чтобы в четвертом состязании завершить экзамены выполнением рисунка с гипсовой головы и наброском одетой фигуры. Когда результаты вступительных испытаний вывесили на стенде у деканата на втором этаже, и Грета нашла свое имя в списке поступивших на бесплатное обучение, она впервые со времен развода родителей испытала чувство сродни, если не эйфории, то близкое к этому. В ту среду девочка, как на крыльях, полетела к отцу в участок и едва не сшибла с ног парня в джинсовой куртке, который выходил из его кабинета. Это был Мартин. Отец представил их друг другу, и офицер ушел, а Грета почти мгновенно забыла его длинное угрюмое лицо, кинувшись рассказывать отцу о своей победе.

На своем курсе Грета оказалась самой младшей, потому что родители отдали ее в школу в шесть лет. Почти на год старше ее была Суннива, девушка из группы и ее будущая лучшая подруга. Почти сразу одногруппники прозвали ее «Колокольчик», потому что на ее шее гроздьями висели звенящие друг о друга металлические медальоны, талисманы и амулеты — будто на все случаи жизни. Грета сразу провела параллель между этими украшениями и тем случаем, после которого у Суннивы появилась эта тяга к эзотерической атрибутике, привлекающей удачу, успех, здоровье и защищающую от несчастий и бед. Однажды Сонни рассказала подруге, как тонула. Ей было двенадцать, когда она выпала из лодки, на которой каталась с двоюродной сестрой, и топором пошла ко дну. Ее спас мальчик на пару лет старше ее. В тот день он пришел с братом на озеро порыбачить. Его звали Пауль. Так они и познакомились, а затем подружились. Сейчас они встречаются — Суннива всегда говорила, что лучшие молодые люди получаются из друзей. Пауль учился здесь же, на факультете книжной графики. С тех пор много воды утекло, но Сонни продолжала панически бояться большой воды. Даже стоя в воде по пояс она чувствовала себя неуютно и торопилась выйти на берег. Если не считать эту фобию, в остальном Колокольчик кому угодно могла утереть нос своей энергией. Она будто фонтанировала ею, преобразовывая в нее солнечный свет. Как в ней помещалось столько жизненных сил — оставалось только гадать или пенять на ее амулеты. Грета ей даже завидовала — сама она всегда была тихой, даже до обескураживающего развода. Суннива же вмещала в себя энергию тайфуна, блестящего разномастными медальонами, и находила в Грете уравновешенность, умение сдерживаться и здравый смысл, в большей степени, чем был у нее самой. Наверное, из-за этого девочки и потянулись друг к другу — чтобы уравновесить.

Первые лекции по монументальной живописи Теодора Адлера изменили отношение Греты к этому виду искусства.

За столом преподавателя Адлеру никогда не сиделось, и он предпочитал опираться на него бедром или сидеть за соседней от Греты партой, управляясь с проектором, — он любил использовать на занятиях вместо толстого учебника с черно-белыми иллюстрациями слайды и фильмы об искусстве. На его лекциях Грета многое узнала. Особенно ей понравилось, как Адлер доходчиво объяснил разницу между монументально-декоративной и просто декоративной живописью. Если опустить приведенные им красочные эпитеты и аллегории, все сводилось к тому, что живопись, которая не дополняет и не выявляет стиль самого здания, а лишь украшает его архитектуру, называется просто декоративной, а если выполняет эти функции, то уже носит в себе монументальность. Он рассказывал студентам о материалах, из которых могут состоять стены, что могло бы стать наискучнейшим лекционным материалом, если бы не энергия преподавателя и нетривиальный подход к делу Он рассказал, что все способы МДЖ делятся на 2 категории: закрывающие и не закрывающие поры здания, и что при неправильном понимании их свойств произойдет банальное уродование стен. Он показывал слайды с желтыми бликующими стенами чьих-то спален, и стены с обвалившейся темперой, потому что художник слишком рано смешал темперные краски со связующим веществом и некачественно подготовил поверхность. Если слайдов для примеров не находилось, то Тео Адлер, как фокусник с припрятанным в шляпе кроликом, обязательно доставал из кладовки аудитории небольшие куски образцов, менее полуметра с каждой стороны, которые Адлер изготавливал сам и сам же расписывал. Грете из всех его работ больше понравилась фреска, изображавшая корабль, бегущий по волнам на закате, и роза, выполненная в стиле энкаустики — античной восковой живописи с применением огня. Она старалась не пропускать ни одного его занятия и сидела не дальше второго яруса парт, чтобы хорошо рассмотреть слайды и образцы.

Однако когда их группа приступила к практике, ее хорошее отношение к рыжеволосому преподавателю быстро подверглось сомнению. Все занятия живописью ее группы проходили в аудитории под стеклянным куполом. Адлер не скупился на словесные подзатыльники в адрес того, какие цвета первокурсники выбирали для работы, и все время придирался к их манере накладывать краски. Не избежала этой участи и Грета. На первом занятии он едва не назвал ее бездарностью, потому что ее зеленый показался ему отвратительно скучным, а черный слишком черным, чтобы быть настоящим. Хлесткие комментарии настолько сильно задевали ее самолюбие, что Грета весь оставшийся день после занятия не вылезала из-за выдуманной стены и переваривала обиду. Она-то считала, что после нескольких лет художественной школы при академии и успешно пройденных вступительных испытаниях, знает в своем деле толк. Но со временем она привыкла к его стилю преподавания и научилась принимать каждое сказанное Тео слово как ценный совет, призывающий смотреть внимательнее и размышлять. Главный из них произвел на нее самое сильное впечатление.

Адлер крутился вокруг стенда с выставленной под яркие лампы для большего контраста светотени, натюрмортом, и, поправляя листики винограда, сказал:

— Никогда не рисуйте то, что видите. Глаза видят слишком избирательно. Всегда старайтесь вглядеться в предмет, который изображаете, заглянуть внутрь него, за него, над и под него. Вглядитесь в его суть. Изображайте не сам предмет, а его содержание, свое представление о нем.

Тогда-то Грета и увидела Мартина впервые.

До этого дня она не особенно воспринимала его как молодого человека. Ну взял отец на место Александры какого-то хмурого парня, который поселился в его кабинете за соседним столом. Говорит мало и только по делу, и в свои двадцать с небольшим выглядит юнцом рядом с остальными офицерами в команде. За время их знакомства они почти не общались. Только однажды, когда Грета в очередной раз пришла к отцу в участок, Мартин предложил заварить ей кофе.

А потом все изменилось. По-настоящему Грета увидела Мартина в субботу утром, когда приехала к отцу на выходные. Отец повредил связки на ноге на очередном задании, и ему было трудно передвигаться, поэтому его команда приезжала с отчетами о работе к нему домой. На дворе стояло бабье лето. Грета сидела на высоком стуле перед домом и пробовала в деле новый набор пастели «Artist», подаренный Свеном. Несмотря на то, что у Греты были черные волосы, природа наградила ее прабабкиной рыжей кожей, и под воздействием солнечного света, на ее носу начали проступать веснушки. Из-за них девочка считала себя уродиной. Звук захлопывающейся дверцы автомобиля заставил ее отвлечься от любования новенькими пастельными брусочками и высунуться из-за мольберта. Мимо нее, неся под мышкой тяжелую кипу бумаг и папок, по тропинке к дому шел Мартин. Солнечный свет падал ему на лицо, заставляя хмурить брови и щуриться. Грете никогда не нравились блондины, а особенно те, у которых волосы вились кудрями — они ей казались смешными, к тому же, она бы никогда не назвала Мартина Соренссена красивым, но удивительно красиво на его лицо ложились тени, очерчивая высокие острые скулы. Ресницы светились пушком на свету. А в лучах солнца его волосы горели плавленым золотом. Острый подбородок, поджатые губы — все как будто стало рельефней. Осенние светотени взбудоражили ее воображение. На мгновение Мартин замедлил шаг. Встретившись с ним взглядом, девочка смутилась, как если бы ее поймали за подглядыванием в замочную скважину, и неуверенно махнула ему рукой. Мартин, однако, на ее приветствие не ответил даже кивком, и зашагал к дому, как шел. Грета пожала плечами и отчего-то обиделась. Что ж, в академии ректор часто грешил тем же пренебрежением к окружающим. Однако картина, которую она в тот момент писала, показалась ей неполной без персонажа, и золотящиеся на солнце кудри и пушистые ресницы не шли у нее из головы. Внезапно ей захотелось увидеть его снова.

Через три недели Грета приехала к отцу на работу — его нога почти зажила, и теперь он мог ходить — в тот день они собирались в кино. Когда она вошла в его кабинет, отца не было на месте, зато за соседним столом, сгорбившись над ноутбуком, сидел Мартин. Уставший, с красными глазами. Длинные пальцы задумчиво потирали узкие губы, на столе стояла кофейная чашка. Он не сразу заметил, как она вошла, и застыл, словно пойманный за руку. Даже его пальцы замерли на подбородке.

— Я не помешаю? — спросила Грета, заглядывая в кабинет.

— Нет, — Мартин вернулся к ноутбуку.

Грета уселась на диван у противоположной стены, где сидела обычно, когда навещала отца. Здесь специально для дочери Маркус Эггер поставил небольшой столик, на котором она дорабатывала наброски для зачетов.

Они с минуту сидели в полной тишине, нарушаемой только звуком щелчков мыши. Грета поймала себя на мысли, что хочет прикоснуться к непослушным кудрям цвета старинного золота. Она повернулась к молодому человеку в более выгодном ракурсе, который она, смущаясь и краснея, репетировала дома перед зеркалом. Сидеть было ужасно неудобно, но она старалась не выглядеть напряженной и придать своей позе как можно более выгодное с ее точки зрения, положение. Мартин без труда разгадал нехитрую маскировку неуклюжего девичьего флирта.

— А отец надолго ушел? — Грета красивым жестом поправила волосы и тронула серьгу.

— Не знаю. Он у шефа.

Грета обиделась, потому что молодой офицер, отвечая, даже глаза на нее не поднял, чтобы разглядеть, какая она сегодня красивая в своей первой боязливой попытке стать привлекательной. В своем лучшем платье, в сапожках на каблуках, которые ей ужасно давили, но делали ноги стройнее. Кожа благоухала свежим гелем для душа, ресницы тронуты тушью, чтобы сделать глаза ярче и выразительнее — девушка будто хотела подвергнуть молодого человека обстрелу из всего арсенала своей юной красоты. Будто внутри Греты неожиданно проснулась маленькая женщина. Она продолжала с интересом и украдкой наблюдать за его реакцией, но никаких откликов на свои усердия не находила. Ей было невдомек, что Мартин прекрасно разглядел ее, еще когда она только вошла в кабинет, и оценил все старания и перемены.

— Хотите, я заварю кофе? — Грета снова подала голос из своего угла. Она всегда обращалась к Мартину на «Вы».

Мартин заерзал на стуле.

— Было бы неплохо. Спасибо.

Она взяла его чашку и, ненавязчиво цокая каблучками, направилась к кофеварке в соседнем кабинете. Уже дойдя дотуда она вспомнила, что не спросила, какой кофе он пьет: со сливками или без, и с сахаром ли? Но возвращаться ей стало неудобно, будто тогда выставит себя глупой. Она решила сделать ему кофе, как отцу. Вымыла чашку, налила ароматный напиток, насколько могла быть ароматной та жидкость, которую в участке называли кофе, и положила на блюдце три кусочка сахара. На всякий случай.

Когда она вернулась, Мартин, удрученно облокотившись локтями на стол, говорил по сотовому.

— Нет, Стина, перестань, — тихо говорил он в трубку. — Нет, сегодня я вернусь раньше. Перестань, — пытался он вразумить верещавший на высоких тонах голос из динамика телефона, — Я знаю, что обещал… Прошу, тише, — он увидел Грету. — Я не могу больше говорить. Я перезвоню.

Голос на другом конце провода продолжал возмущаться.

— Все. Люблю тебя.

У него есть девушка.

Мартин повесил трубку.

Грета поставила перед ним чашку с кофе.

— Ваша подруга?

— Да, — Мартин отбросил телефон в сторону.

В груди Греты кольнуло больно-больно, но это чувство она обернула шуткой.

— Такая крикливая.

На лице Мартина не мелькнуло и тени улыбки, Грета пристыжено покраснела.

— Я пью кофе без сахара, — сказал Мартин, глядя на рафинад.

— Сахар помогает, когда голова от работы устает. Я проверяла.

Даже после этих слов Мартин к сахару не притронулся.

В кабинет вошел отец.

— А, ты уже пришла? — он клюнул дочку в щеку и посмотрел на часы. — Рано. Какая ты сегодня красивая.

Грета улыбнулась отцу.

— Нашу развеску приняли первой, — пояснила она. — Если бы они начали с третьего кабинета, я бы до сих пор там сидела.

— Развеску? — отец обошел свой стол и сел в кресло.

— Это когда мы вешаем свои картины на стену от потолка до пола.

— Это то, что ты дома рисовала?

— Да. Мои работы забрали в фонд. Кроме двух. Вот.

Она порылась в сумке и достала оттуда фотоаппарат. Грета сделала несколько снимков своей развески на тот случай, если ее работы заберут в фонд, и она уже никогда не покажет их отцу.

— Забрали все, кроме этой и этой, — она увеличила снимок на экране фотоаппарата, показывая свои работы ближе. Глаз отца не видел особой разницы между хорошо и плохо написанной работой дочери-художницы. Для нее же самой разница была очевидной. Все недоработки бросались в глаза.

Когда отец оценил ее работу, Грета пошла в соседний кабинет к Лоте и Курту, показать снимки. Ее не было несколько минут, а когда она вернулась, со странным удовольствием заметила, что кусочки сахара с блюдца Мартина исчезли.

Она не знала, насколько тихо и скромно Мартин вел себя в начале работы с отцом, но сейчас, когда они проработали бок-о-бок почти год, он спокойно позволял себе спорить с комиссаром и огрызаться. Сейчас Мартин настаивал на том, что нужно ехать в пригород, где жил один из свидетелей, у которого Лота и Курт уже брали показания, но какая-то чуйка подсказывала Мартину, что парня нужно опросить снова. Отец же не видел в этом нужды и собирался к судмедэксперту за заключением по анализам капель крови. Мартин от злости даже бросил на стол истертый карандаш. Карандаш Греты, как она заметила, который она когда-то забыла в кабинете отца. Грета беспокойно притихла в ожидании, что сейчас отец отменит их поход в кино и соберется ехать с Мартином, и, по-видимому, настолько красноречиво глядела на Маркуса из угла, что мужчины сошлись на том, что Мартин поедет к свидетелю сам. Грета облегченно выдохнула.

На следующий день она узнала, что Мартин оказался в госпитале с огнестрелом. Его свидетель открыл огонь, как только увидел детектива на пороге. Уже будучи раненым, Мартин успел достать свой Glock и выстрелить в ответ, ранив нападавшего серьезнее, чем тот ранил его. На звуки выстрелов сбежались соседи и вызвали полицию и скорую помощь. Стрелявший оказался тем самым убийцей, которого отдел комиссара Эггера так долго искал. Маркус и Грета тогда ужасно переволновались, каждый по-своему. Грета — тихо, внутри себя. Комиссар Эггер — громко, эмоционально. Он злился, что подставил Мартина под пули. Грета не хотела чувствовать свою вину, но чувствовала. Не пойди отец с ней, а выполни свою работу, как требовал устав, Мартин бы не схватил свою первую пулю. На память о ней ему достался круглый шрам под левой ключицей. Уже много позже, глядя на него, ощупывая пальцами, нежно, чтобы не разбудить Мартина, Грета испытывала настоящий ужас, представляя, что было бы, если бы пуля прошла на несколько сантиметров ниже и правее.

Шеф полиции лично поблагодарил Мартина за устранение человека, на счету которого было три жизни, пусть даже тот не дожил до суда, и вручил ему грамоту с золотым оттиском герба города. Грета присутствовала на этой скромной церемонии и отметила про себя, что Мартину шла темно-синяя форма офицера полиции. Оказалось, что у него широкие плечи и прямая спина, которых раньше под мешковатой джинсовой курткой было не разглядеть. Специально для церемонии он даже укротил свои непослушные кудри, зачесав их назад.

Там же на церемонии Грета увидела и его девушку, Стину, некогда так громко кричавшую в трубку, и моментально отыскала в ее внешности все признаки стервозности и низкого интеллекта. Позже, будучи более объективной, Грета нашла эту девушку обычной — не лучше и не хуже, чем она.

А поначалу Грета сильно ревновала, представляя их вместе. Глупо было предполагать, что Мартин одинок. Особенно худо она почувствовала себя в Рождество, когда представила их вместе в его доме, в его спальне. Влюбленные пары никогда не ограничивают себя просмотром новогодних передач. Резвящимся с подругой в снегу она Мартина представляла с трудом, но то, что они отметят Рождество в постели, было очевидно. Саму же Грету еще ни один мужчина никогда не целовал. «Может быть, они поссорятся?» — надеялась она. Это же возможно. Они, наверняка, часто ссорятся, если вспомнить, как Стина кричала на Мартина по телефону. Грета искренне полагала, что Мартин со своей девушкой несчастлив, потому что он не производил впечатление счастливого человека. Никогда, сколько она его знала.

В январе Грета снова приехала в участок к отцу Шла вторая неделя зимних каникул, которые с трудом можно было назвать отдыхом, потому что сразу после них следовал экзамен по искусствоведению, и Грета все дни напролет штудировала учебники до рези в глазах. После триумфа на вступительных экзаменах ей никак не хотелось ударить в грязь лицом и получить на первой же сессии тройку в аттестат. Несмотря на усталость и головную боль, она нашла в себе силы прийти на каблуках, рискуя поскользнуться и подвернуть себе ногу, и надела платье, в котором ей было холодно даже в шубе.

На этот раз Мартин разговаривал по телефону с кем-то из лаборатории. Он заметил ее и будто улыбнулся, что уже послужило наградой разодетой и замерзшей девочке. Грета не стала ему мешать, побросала вещи на свой диван и пошла наливать кофе. За кофемашиной и буфетом, за стенкой из толстого ДСП, отделявшей предбанник от самого кабинета, сидели девушки — специалисты по отпечаткам, и пока компьютер обрабатывал данные, делились друг с другом последними новостями. Когда Грета вошла, одна из них заглянула за перегородку и вернулась к разговору.

— Да бросила она его, тебе говорю, — утверждал один голос. — После Рождества. Я слышала, как он по телефону с ней говорил.

— Бросать парня по телефону?

— А как еще, если видеть его не хочешь?

— Интересно, что он натворил?

— А почему нужно обязательно что-то натворить?

— Не знаю. Может быть это из-за ранения? Многие из-за этого меняются.

— А разве он изменился? Как был угрюмый, так и остался.

— А мне кажется, он изменился. Слышала, после госпиталя комиссар настоял, чтобы он посещал нашего психолога.

Мартин? Они говорили о Мартине? Грета вся превратилась в слух.

— Бедняга. Ранение, а тут еще и девушка бросила.

Так значит, Стина с ним порвала…

Грету наполнили смешанные чувства. Она мысленно прокрутила услышанный разговор назад в попытке вспомнить детали, и чуть было не перелила кофе через край чашки.

— Нужна помощь?

Голос за спиной застал Грету врасплох. Это был Мартин. Сплетницы за перегородкой сразу замолкли. По его лицу было трудно догадаться, слышал ли он что-то или нет.

— Нет, я уже закончила.

Грета покраснела, как карминовая краска.

— Хорошо выглядишь сегодня, — сказал Мартин.

Грете показалось, что она ослышалась, и уставилась на него, как на чужого. Она так отчаянно напрашивалась на его комплимент, но когда получила его, оказалась совершенно к нему не готова.

— Спасибо, — ответила она и, не ощущая себя от неловкости, поспешила уйти.

После этого случая по большому счету они толком ни разу не общались — Мартин всегда был слишком занят, а когда они пересекались в участке, чаще обменивались молчаливым кивком в знак приветствия или прощания, чем говорили. Однажды Грета застала Мартина на лестничной площадке — он курил. Раньше она за ним такого не замечала. Ей нравилось наблюдать за ним, но после того, как он отметил ее привлекательность, заговорить с ним она большее не решалась. Однако, все еще пребывала в блаженной уверенности в том, что нравится ему, потому что он внял ее совету с сахаром, а его комплимент только закрепил эту веру.

Со временем же, пока комплимент у кофемашины так и оставался единственным, а Мартина, казалось, больше интересовала ослабевшая под повязкой рука, чем хорошеющая день ото дня Грета, в девичью голову начали закрадываться подозрения, что сахар он бросил не в кофе, но в мусорку под столом, а его комплимент был продиктован лишь желанием заполнить повисшую между ними неловкую паузу, чем отметить девичью красоту. И в этом открытии было мало приятного.

Когда наступил апрель, свой семнадцатый день рождения Грета отметила трижды. Первый раз, когда мама и Свен с утра вручили ей золотую цепочку с подвеской в виде ключа, а потом съели по куску праздничного торта. Во второй, когда она пришла в академию, и Суннива торжественно вручила ей ореховую скорлупу, перевязанную золотистой ленточкой.

— Ох, это самый красивый орех во всем мире! И он мне? — совсем не зло пошутила Грета.

— Развяжи, — потеребила ленту Суннива.

Когда Грета потянула за конец ленты, узелок развязался, и половинки скорлупки грецкого ореха распались у нее в руке. Оказалось, Сонни выскребла оттуда все содержимое, внутренние стенки обмазала золотыми акрилом, и спрятала внутри серьги: месяц и солнце со стразами. Ее подруга никогда не дарила подарки, как все. Сами серьги неожиданно не остались без внимания Теодора Адлера, который назвал их «милыми штучками», когда Грета в качестве дежурной по аудитории помогала ему поправлять парты после лекции. А узнав повод, по которому она их получила, присоединился к поздравлениям.

— А они вам идут, — добавил он и отпустил Грету домой.

Когда Грета пришла к отцу, в доме уже собралась вся его команда. Грета удивилась — она меньше всего ожидала увидеть их на своем Дне рождения. Правда, уже через несколько минут, все встало на свои места — они скинулись на особенный подарок для дочери комиссара. И их подарок можно было по праву считать королевским. Когда Грета развернула подарочную упаковку, сперва глазам своим не поверила. Это был бокс из орехового дерева с вырезанной на крышке курсивной надписью «Durer».

— Ого…

Это был профессиональный набор масляных красок.

— Ну же, открывай, — лица окружающих словно источали нетерпение.

Грета потянула за ручку, крышка открылась и отодвинулась назад. Два нижних ящика вылезли наружу.

Грета не знала, куда деться от радости — не могла наглядеться на эту красоту: 44 тюбика со светостойкими пигментами, 2 тубы с цинком и титаном, льняное масло, лак, эссенция терпентина, разбавитель, коробочка с тремя палочками угля, масленка, мастихин, под крышкой палитра из того же дерева, что и короб, ткань для протирки, — это же стоило целое состояние!

— Я даже не знаю, что сказать, — сказала Грета, а сама едва не разревелась от счастья, — Это так здорово! Спасибо!

В этот момент ей уже было все равно, что через несколько минут ее день рождения плавно перетечет в пламенное обсуждение характера ножевых ранений очередного трупа, найденного под мостом, — сейчас девушка чувствовала себя счастливой, и простила бы им что угодно. Мартин тоже присутствовал на празднике, но держался в стороне и наблюдал за процессом дарения из своего угла. Поначалу Грета даже не поняла, что он тут, а когда увидела, растерялась.

Курт разлил купленное комиссаром шампанское, которого Грете, конечно же, не досталось, потому что пить алкоголь ей будет можно только через год. Вместо этого ей налили ее любимого вишневого сока. Отец знал, что такой дочка предпочтет любому другому.

Однако ей не терпелось поскорее сбежать со своим сокровищем, чтобы рассмотреть его со всех сторон. Именинница быстренько заглотила кусочек торта и, уличив момент, когда взрослые вернулись к делам их насущным, свернула новоприобретенное богатство и улизнула в свою мансарду Она разгребла обрезки паспарту и рулоны акварельной бумаги на кровати и устроилась на ней поудобнее.

— Боже, какая красота, — Грета не уставала любоваться блестящими полными тюбиками и чистенькими металлическими масленками. Необязательно было быть художником, чтобы оценить этот прекрасный набор по достоинству Когда-то, когда Грета еще только поступала в художественную школу и практиковалась в умении накладывать краски, расписывая стены мансарды незатейливыми узорами, набор красок «Durer» являлся для нее пределом мечтаний, но цена на него всегда невозможно кусалась, а потому отец на зарплату полицейского едва ли мог позволить себе купить такую роскошь, тем более что мама ни дня в своей жизни не работала. Поэтому деревянный коробок из орехового дерева долго оставался для Греты лишь мечтой. И теперь ее мечта сбылась. Руки у нее так и чесались кинуться к этюднику и приступить к какой-нибудь картине.

Из форточки подул свежий ветер, и в комнату ворвался теплый запах дождя.

В дверь тихо постучали. Грета отвлеклась и положила тюбик с берлинской лазурью обратно в короб.

— Да?

Она открыла дверь. На пороге стоял Мартин и переминался с ноги на ногу Грету вдруг наполнило странное волнение.

— Меня кто-то зовет? — спросила она, давая ему войти.

— Нет.

Он протянул ей небольшой сверток, размером с книгу, обернутый алой подарочной бумагой.

— Это тебе.

— Еще подарок? — она взяла сверток. Он оказался тяжелым, — Зачем? Вы и так здорово потратились…

Она не знала, куда деть глаза.

— Это от меня.

И Грета задохнулась от волнения, будто ее стена дала трещину. Она сорвала ленту, развернула бумагу и обнаружила под этой мишурой то, что меньше всего ожидала увидеть: книгу о монументальной живописи. На плотной мелованной бумаге, с цветными иллюстрациями в подарочном футляре. Книга была невероятно красивой. Грета потеряла дар речи, настолько она не ждала такого подарка. И откуда Мартину знать, где она учится? Она лишь однажды упомянула при нем, что поступила на кафедру монументальной живописи. Ее щеки запылали пунцом.

Порыв ветра с силой распахнул окно в комнату. Удар рамы о стену выдернул Грету из какого-то вакуума.

— Я сейчас, — Грета пальчиком показала Мартину подождать, а сама, отчаянно краснея, поспешила закрыть окно. Она зашла за занавеску и высунулась наружу, подставив руку и лицо приятному прохладному дождю. Закрывая щеколды, она молилась всем богам, сама не зная о чем, а когда обернулась, Мартин стоял совсем рядом, по ту сторону прозрачного тюля. В его глазах читалось что-то, от чего Грету накрыло такой теплой волной, что она, казалось, утонет. Она поднялась на цыпочки, и ее рука сама подалась вперед. Мартин аккуратно взял ее, через занавеску, и провел большим пальцем по ее пальцам. Грету как будто током ударило. Он притянул Грету к себе и поцеловал, в щеку, также через тонкую, как паутина, ткань. Грета от волнения задохнулась. Она не заметила, как невесомый тюль вдруг исчез между ними, и как губы молодого мужчины прильнули к ее губам в теплом, нежном, пахнущем мятой и кофе, поцелуе. Всего несколько мгновений и мир вокруг Греты затрещал. Мартин осторожно отстранился, и они уставились друг на друга так, будто увиделись впервые. Он тоже не понял, как это получилось. Они стояли и молчали. Мартин поспешил убрать руки, и для Греты волшебство закончилось. Он схватился за голову, обычный жест Мартина, когда дело двигалось к катастрофе, попятился назад, быстрее, быстрее и пулей вылетел из внезапно ставшей душной комнаты, а Грета так и осталась стоять, сминая дрожащими пальцами занавеску, пылая румянцем от негодования и желания броситься вслед за ним и вернуть. Растерянная, она простояла так еще несколько минут, прежде чем прийти в себя от перевозбуждения, и спустилась вниз. Мартина в доме уже не было.

— Ему понадобилась в участок, — пояснил отец. — Будешь еще торт?

Какой, к черту, торт?

— Нет, спасибо. Я лучше в комнату вернусь.

Весь вечер и ночь неожиданный поцелуй не выходил у нее из головы. Грета поймала себя на мысли о том, что только он и был необходим ей, как воздух, все это время. И именно он был лучшим подарком на семнадцатый день рождения, и пусть все произошло совсем не так, как она рисовала в мечтах, она всей душой желала ощутить его снова. Ей будто приоткрылась дверь во что-то новое. Она боялась представить, что будет, когда они снова увидятся с Мартином. Убежит ли он снова? Или сделает вид, что ничего не произошло? Интуитивно чувствуя, что ничем хорошим это не кончится, она заделывала трещины в своей стене, но никак не хотела отпускать Мартина, и едва сдерживалась, чтобы не предаться более смелым фантазиям о том, какие сильные у него руки, и как должно быть приятно, когда они смыкаются на талии. Она больше не могла спокойно смотреть на колыхающиеся на ветру занавески.

— Чтоб тебя, Грета! — выругалась она сама на себя и накрыла лицо подушкой.

До конца выходных Мартина она больше не видела, только слышала, как отец разговаривал с ним по телефону, и жаждала поговорить с ним сама. Но как бы она объяснила это отцу? Она сразу решила, что благоразумнее с ее стороны будет умолчать о случившемся. И судя по тому, что отец вел себя, как обычно, Мартин тоже молчал.

Когда началась новая рабочая неделя, Грета немного отвлеклась от переживаний, находя спасение от чарующего томления на занятиях станковой живописи и рисунка, но стоило парам закончиться, как ее душа с новой силой воспаряла к небесам и рвалась на волю, к юноше с вьющимися волосами. Она покорно шла на поводу у воображения и «засыпала» с кистью в руке. Бывало даже, что господин Адлер или Суннива одергивали ее, и ей становилось неловко. Внутри себя она отсчитывала дни, когда снова приедет к отцу. Однако, на следующей неделе ей не повезло увидеться с Мартином. Буквально за пятнадцать минут до ее приезда он уехал в Центр. И снова последовала неделя томительных ожиданий. Мама отметила, что дочка стала очень рассеянной, Свен пошутил, что она просто влюбилась. Грета ответила, что у нее выдалась тяжелая неделя в академии, а сама для себя признала, что отчим был прав — она влюбилась. Был ли влюблен в нее Мартин, оставалось для нее загадкой. Суннива говорила, что молодым людям необязательно любить девушку, чтобы ее целовать, и Грете становилось тошно. Она убеждала себя, что Мартин совсем не такой. Не о похоти говорил его взгляд — он боялся к ней прикоснуться, и вряд ли поцеловал бы, не протяни она ему руку. Мысли и догадки сводили ее с ума. Она ничего не рассказала даже Сунниве. Зачем кому-то знать, как помощник комиссара полиции целует его несовершеннолетнюю дочь у него же в доме? Меньше всего она хотела ему навредить. Когда отец заметил книгу, Грета сказала, что сама купила ее на стипендию. Грета перелистывала ее каждый вечер. Между 104-й и 105-й страницей она нашла открытку, и то, что она прочла, озадачило ее и тронуло. Аккуратно выведенные три строчки. Но то, что проглядывалось за ними, было куда более личным. Грету будто снова охватило теплой волной откуда-то изнутри, и она улыбнулась. Суннива в корне неправа, а если и права, то к Мартину это не относится. Она всюду носила эту открытку с собой.

Перед вторым долгим перерывом Грета видела Мартина лишь однажды. Когда отец заехал за ней в академию, чтобы дочь не тратила ни денег, ни времени, закидывая вещи на Ринг, перед тем, как снова отправиться в Ауденхоф на выходные.

Грета забралась в машину и на переднем пассажирском сидении обнаружила Мартина. Всю дорогу до дома он молчал и следил за дорогой. Они ехали в тишине, а у Греты духу не хватало спросить Мартина, что он тут делает. Несколько раз она поймала на себе его взгляд через зеркало заднего вида, и ей было приятно его внимание. Чем-то, очень отдаленно, он напоминал ей отца. Внешне они едва ли походили друг на друга, но что-то общее определенно проглядывалось. Маркус сам когда-то говорил, что Мартин напоминает ему самого себя в молодости, разве что он никогда не был таким высоким и кудрявым.

Очень скоро они подъехали к дому.

— Я пока оставлю тебя? — Маркус обратился к дочери.

— А? — Грета отвлеклась от любовных переживаний, подпитываемых ароматом кофе и мяты, неуверенно пробивающегося сквозь хвойную автомобильную отдушку.

— Нам еще нужно к свидетелю. Я открою тебе дом. Подождешь меня? Я на пару часов.

— Хорошо.

Он помог ей вытащить вещи из салона и отнес все тубусы в ее комнату Грета загрустила, что ей не удалось поговорить с Мартином. И как же ей хотелось напроситься ехать с ними.

Потом последовала томительная пауза длиною в два месяца, когда будто само провидение не желало, чтобы Грета и Мартин пересекались. Она могла только надеяться, что и ему на другом конце города, тоже без нее неуютно, и он тоже грызет себя изнутри ожиданиями и надеждой.

Немного скрасила поблекшие дни зачетная неделя — вот уж где было ни до любовной хандры. После устного зачета по лекциям, на развеске Адлер неожиданно забрал в фонд академии все работы Греты, даже те, которые ругал особенно усердно, доводя Грету до исступления. Если честно, Грета едва в обморок от волнения не падала, когда подавала ему свои работы.

— Да ну, прекрати, — успокаивала ее Суннива, — Ты ему нравишься.

Легко сказать. У Греты сердце заходилось от стука, когда он начинал комментировать ее полотна. Как если бы красной ручкой исправлял ошибки в перспективе и пропорциях прямо на холсте. И хоть он весьма скупо высказался о каждой из них, придравшись к скучным мазкам масла, но сам факт, что Адлер забрал все, буквально кричало о том, что ругал он ее для проформы, чтобы Грета не расслаблялась и не витала в облаках, чем находил реальные поводы для придирок. Когда до конца занятия оставалось еще полчаса, а все зачеты были проставлены, Тео Адлер сменил гнев на милость и устроил первокурсникам небольшой банкет в виде угощения шоколадными конфетами и вишневым соком, припасенными заранее. Так он хотел дать студентам повод немного расслабиться перед предстоящими экзаменами. И таким он нравился Грете больше всего.

После зачета даже июньское солнце будто засияло для нее чуть ярче, а ветер стал дуть теплее. Она собрала вещи в сумку и водрузила широкоформатную папку и неудобный тубус на плечо. Как же ей не хотелось идти со всем этим громоздким добром на остановку ждать душный автобус, чтобы поехать к отцу — он позвонил ей около часа назад и сказал, что его срочно вызвали, и он не сможет приехать за ней сам. В этом весь папа. Суннива и Пауль сразу после зачета направились в общежитие праздновать, но Грета с ними не пошла — она пока не могла расслабиться, к первому экзамену она совсем не готовилась — не хватало времени, а он обещал быть сложным — история искусства, как-никак. Спускаясь по ступенькам, она взглянула на то место, где обычно парковался отец, когда забирал ее. Сейчас там стояла совсем другая машина — чуда не произошло.

Когда она пригляделась, ее сердце гулко ухнуло о ребра — она узнала машину Мартина. Сам хозяин сидел в салоне. Но что он здесь делает?

Он вышел, когда Грета стала переходить улицу. Непривычно летний, в легкой хлопчатобумажной клетчатой рубашке с короткими рукавами, две верхние пуговицы расстегнуты, на запястье блестят тяжелые часы, а в глазах все то же угрюмое выражение. Он окликнул Грету. Она подошла.

— Маркус не смог приехать, — сказал он. — Попросил меня отвезти тебя домой.

Грета с достоинством уняла волнительную дрожь.

Он помог ей загрузить неудобные сумки в багажник.

В дороге они оба молчали. Тишину салона разбавляла только музыка, доносящаяся из магнитолы — едва различимая, тихая.

— Ты долго меня ждал? — девушка решилась нарушить молчание, хотя на языке у нее крутился совсем другой вопрос. Мартин посмотрел на нее сквозь солнцезащитные очки.

— Нет.

И снова молчание. Так они выехали на главную городскую магистраль — улицу Линделан, рассекающую пополам центральный район.

— Спасибо за книгу. Я ее прочла.

— Не за что.

И снова из него слова клещами не вытянешь! С отцом он вел себя совсем по-другому — если хотел что-то сказать, его было не заткнуть. Так может, он молчал, потому что не хотел говорить? Грета тут же обиделась на выдуманную проблему. Мартин с шумом выдохнул и провел свободной рукой по волосам. Грета интуитивно почувствовала, как он собирается с силами.

— Извини за открытку, глупая была идея.

Грета залилась краской:

— Нет-нет! — ей будто почудилось, что он знает, что она всюду носит ее с собой, — Она мне понравилась. Правда. Это было мило.

— Да?

— Да. Но я не ожидала…

— Я тоже.

Их мысли будто прозвучали в унисон.

— Я тебя смущаю? — неожиданно для себя самой спросила Грета, — Ты из-за этого меня избегаешь? — и сразу пожалела, что вообще открыла рот.

— Избегаю?

— Мне так показалось, — попыталась она оправдаться.

— Я тебя не избегаю.

— Тогда в моей комнате… Я тебя испугала.

Не надо было говорить ему этого слова.

Мартин резко пошел на обгон машины впереди.

— Извини, мне не нужно было этого говорить, — Грета кожей почувствовала вспышку его эмоций.

— Я ошибся.

— Я не считаю этот поцелуй ошибкой.

Впереди загорелся красный сигнал светофора. Они остановились. Мартин резким движением снял очки и протер глаза.

— Грета…

— Не считаю его ошибкой и считать не буду, — настырно продолжала она настаивать на своем.

Мартин как-то странно посмотрел на нее и выдохнул.

— Боже.

Его рука застыла на шее.

— Если я тебе не нравлюсь, лучше так и скажи, — сама Грета едва не тряслась от волнения.

— Тебе семнадцать.

— И что?

Мартин покосился на нее.

— Раз мне семнадцать, меня и целовать нельзя? Моей подруге Сунниве тоже семнадцать, она уже три месяца живет со своим молодым человеком.

— И он тоже, видимо, офицер в команде ее отца-комиссара полиции, да? — одернул ее Мартин.

Его тон прозвучал так же резко, как во время споров с Маркусом, когда речь шла об убийстве. Это ее напугало.

— Значит, вот в чем дело? — обида подкатила к самому горлу.

— Извини.

Загорелся зеленый, они поехали дальше.

Грета вынуждена была проглотить свой гнев. Отчасти она еще в тот же день поняла, отчего Мартин так быстро сбежал от нее. Если отец узнает, что его подчиненный неравнодушен к его несовершеннолетней дочери, Мартина могут уволить. Буйное воображение в тот же момент дало пищу тревоге в виде замелькавших перед глазами заголовков газет о педофилии в полиции. Отчасти она и себя винила в том, что, не желая того, поставила Мартина в неудобное положение. Но если он так сильно переживает, значит ли это что-то?

До дома оставалось ехать меньше пятнадцати минут.

— Жаль, что я для тебя только дата рождения в паспорте, — обиженно заявила Грета, уставившись на дорогу Эта фраза его задела. Девушка почувствовала это по тому, как Мартин снова вдавил педаль газа в пол, и машина рванула быстрее. Грета пожалела о сказанном — поняла, как глупо она выглядит. В ее представлении эта фраза звучала намного тоньше и аккуратнее.

К дому они подъехали в молчании. Лучше обижаться друг на друга молча, чем громко выяснять отношения, которых, по сути, нет.

Грета вышла из салона, молча страдая от липкого чувства собственной неправоты. Мартин выгрузил ее тубусы и сумки и повесил на плечо. В гнетущей тишине они подошли к дому Грета достала запасные ключи и отворила входные двери. По ее спине бегали мурашки, как при ознобе. Едва дверь за ними захлопнулась, тубусы с грохотом повалились на пол и покатились в разные стороны. Грета не поняла, как оказалась прижатой к стене. Мартин одной рукой прижимал ее за талию к себе, а другой держал ее голову, путаясь пальцами в волосах. И целовал. Настойчивее, чем в первый раз, но так же нежно, будто сейчас она упорхнет, хотя Грета и не собиралась упархивать. Она обвила руками его шею и тянулась к его губам, боясь, что целует его в последний раз. Задыхаясь от переполняющего чувства, она обнаружила в себе умение целоваться по-взрослому. Мартин нежно укусил ее за мочку уха, и Грета застонала. Они еще несколько минут стояли, соприкоснувшись лбами, и не могли надышаться друг другом. Мартин по-прежнему крепко сжимал ее руками, Грета обнимала его за плечи и чувствовала, как мускулы играют под его рубашкой. Ее тело будто оживало в его руках.

Зазвонил его мобильный. Мартин взял трубку и долго слушал.

— Я скоро буду.

— Это отец?

— Это не по работе.

— Останься, — прошептала она, ощущая такое заманчивое тепло внизу живота.

— Нет, — прошептал Мартин в ответ.

— Пожалуйста, останься.

Слышал бы ее сейчас отец.

— Нет, — Мартин прижался горячими губами к ее виску.

Конечно, он никогда не останется. Грета знала это, глупо было даже надеяться. Все бы отдала, чтобы он остался.

Он прошептал ее имя ей в шею, поцеловал на прощание еще раз и ушел, оставив пылающую девушку одну.

Он не обещал ей позвонить, но несколько следующих дней Грета то и дело хваталась за телефон, в надежде увидеть пропущенный звонок или сообщение, но ничего не было. И эта тишина доводила Грету до отчаяния. Какие уж тут экзамены? Она места себе не находила, плохо спала, а когда не спала, то читала учебники, но это не очень-то помогало отвлечься. Она тайком выписала из отцовского телефона номер Мартина и записала в свой телефон. Она поставила на него отдельную мелодию — трели лесных птиц, чтобы каждый другой звонок не заставлял ее вспыхивать пустой надеждой. Но лесные птицы молчали. День, два, три — пока Грета не потеряла всякую надежду их услышать.

Экзамены подошли к концу и на доску объявлений у деканата вывесили результаты прошедших на второй курс студентов, Грета не увидела в списках имен троих своих одногруппников. Троих! После экзамена по истории искусства из ее группы отсеялось три человека! Ужасно много, если учесть, что их было всего двенадцать.

Начались каникулы. Дома на Ринге заниматься, по сути, было нечем. Все вечера Грета проводила в своей комнате на широком подоконнике, пока мать и отчим смотрели телевизор в гостиной, и наблюдала за засыпающим внизу городом, заливом и огнями Вантового моста, перекинутого, через пролив между большой землей и островом. Городские магистрали, подсвеченные фонарями, змеились желтыми полосками в черно-синей темноте. Грета делала какие-то зарисовки в блокноте, мыслями будучи где-то совсем далеко, когда в спальне тихо защебетали лесные птицы. Так тихо, что Грета не сразу поняла, что звук доносится не с наружи. И вдруг подскочила, опрометью метнулась к сумке и вытряхнула оттуда все содержимое.

— Да?

Голос Мартина ощущался ею, как глоток чистого воздуха.

Из трубки доносился шум дороги. Мартин звонил с улицы. Спрашивал, как она.

Теперь хорошо.

— Нормально, а ты?

У него тоже было все в порядке.

— Я тебя не разбудил?

— Конечно, нет.

Часы показывали половину одиннадцатого.

— Ты на работе?

— Нет. Уже нет. Твой отец только что нас всех отпустил.

— Трудный был день, да?

— Немного.

— Я соскучилась, — неожиданно призналась Грета.

Мартин улыбнулся. Как же слышно, когда человек на другом конце провода улыбается.

— Я тоже.

— Правда?

Грета во все глаза глядела в окно, в ночной город, по улице которого сейчас идет Мартин и говорит с ней. Ей в голову закралась идея.

— Знаешь, у Суннивы в августе день рождения, — сказала она. — Мы решили поехать в Каменную бухту — хотим устроить пикник, поплавать. Это на выходных. Поедешь с нами? — она запнулась, — Со мной? Я не скажу отцу. Зачем ему знать? Поедешь?

Грета молила всех богов, чтобы он ответил — да.

Он вздохнул и, наверняка, провел рукой по волосам.

— Не думаю, что это удобно. Они твои друзья.

— Нет-нет! — кинулась разубеждать его Грета. — Они будут рады. То есть… Суннива сама предлагала позвать кого-нибудь еще. Мы же едем на пляж. Хотели поиграть в мяч… Будет веселее, если нас будет четверо. И ты с ней познакомишься. Суннива замечательная.

— Не знаю, получится ли у меня.

Грета прикусила губу.

— Я хотел бы поехать с тобой. Я постараюсь.

Девичье сердце вспыхнуло надеждой.

— Я буду рада. Ты мне еще позвонишь? — робко спросила она.

— Позвонить?

— Если несложно. Как только узнаешь, получится у тебя поехать или нет. Хорошо?

— Хорошо.

Она едва не добавила: «Я люблю тебя», но и прикусила язык. Такая же длинная пауза повисла и на том конце провода.

— Спокойной ночи, Мартин.

— Спокойной ночи, Грета.

Гудки.

Как же ей нравилось, когда он произносит ее имя. Будто снова на ушко шептал. Будто это имя переполнило его и вылилось наружу. Никогда еще Грета не чувствовала себя такой полной, полной до краев всем лучшим, что в ней могло было быть и о чем она никогда раньше не догадывалась. И еще было что-то, чем она дорожила даже больше. Кажется, она больше не нуждалась в стене.

Следующим утром на Ринге проснулась совсем другая Грета. Новая, свежая, полная сил. Она лежала под одеялом, глядела в потолок и улыбалась солнечным зайчикам. Как же хорошо! Запищал телефон — ее Мартин прислал сообщение «С добрым утром!» и этого было достаточно, чтобы ощутить новый прилив нежности и тепла. Света в ней было так много, что Грета впервые за долгое время с удовольствием посмотрела на себя в зеркало. Она пришла к выводу, что веснушки ее вовсе не портят, и впервые нашла себя красивой, ничуть не хуже Суннивы, чьей внешности всегда завидовала. Она придирчиво разглядывала себя, стоя в одном нижнем белье, и одно только ее не устраивало — легкий животик. Если Мартин согласится поехать с ней в бухту, то увидит ее в купальнике. Нужно было срочно заняться прессом. А заодно посетить салон красоты — ей вдруг захотелось преобразиться. Отделаться от опостылевшей прически, измениться, стать ярче, сделаться такой, какой она чувствовала себя, поделиться своим светом с окружающими.

Она еще не знала насколько рискнет изменить свою внешность, когда переступала порог парикмахерской, но мастер, невысокий парень с волосами, уложенными с помощью геля, одетый во все черное, с легкой улыбочкой предвкушения заверил ее, что она останется довольна. Когда Грета увидела себя в зеркале, признала себя не сразу Ее волосы стали короче сантиметров на пятнадцать, чуть ниже плеч, лоб закрывала длинная легкая челка, а на затылке сквозь черноту волос проглядывали лазурные и рубиновые пряди.

У Греты не нашлось слов, чтобы выразить свое восхищение.

Как и не нашла слов мама, когда дочь вернулась домой. Только выразить она пыталась вовсе не восторг. Но Грета особенно и не слушала.

Ее комната на несколько недель превратилась в спортзал — Грета тренировалась, как сумасшедшая, даже занялась бегом — каждое утро обегала вокруг дома раз или два — чего вполне хватало, чтобы выдохнуться, и однажды едва не довела себя до потери сознания. Что ни сделаешь ради того, чтобы понравиться Мартину?

Отец также заметил, что Грета изменилась. Она не стала ни более смелой, ни более общительной, но едва уловимое нечто будто преобразило ее — Грета словно засветилась изнутри. Он не стал допрашивать ее. Если она захочет рассказать ему — расскажет. Грета благодарила отца за то, что ей не приходилось врать. Она просто наслаждалась предвкушением будущей встречи, и кто знает, чем она закончится, когда они с Мартином проведут время подальше от места, где столько проблем. Ей нравилось дразнить себя этой мыслью.

А потом ей как будто влепили пощечину — Мартин прислал смс, что не сможет поехать — задание от шефа полиции.

Они встретились на следующий день в участке, но это послужило ей слабым утешением — она только сильнее расстроилась.

Они одновременно подошли к кофемашине, когда Мартин неожиданно ласково поцеловал Грету в затылок.

— Мне нравятся твои волосы, — прошептал он. Ей очень нужно было это услышать.

Тогда же Грета узнала, что в день, когда она собиралась уезжать в Каменную бухту, шеф полиции направлял всех офицеров на переаттестацию — поэтому Мартин не мог поехать с ней. У Греты будто камень с души свалился — она думала, что он ее обманывал.

Август выдался жарким. Не таким жарким, как прошлый, когда ртуть в термометрах зашкаливала за тридцать в тени, а в магазинах бытовой техники люди в считанные часы сметали кондиционеры и вентиляторы, но весьма душным. По выходным в городе оставалось мало людей — в основном все уезжали за город, ближе к свежему воздуху и воде. Сонни была от этого не в восторге — она не хотела, чтобы тихую Каменную бухту заполонили разморенные зноем горожане. В последний момент она подумала перенести День рождения на озеро Траунмер, но Ларс, старший брат Пауля, ее отговорил. Он сказал, что именно там сейчас и отдыхают люди — соваться туда не имеет смысла. Грета поинтересовалась, почему Суннива настаивает на пляже, она же не плавает, и подруга заявила, что собирается победить страх воды. Поэтому она хочет туда, где мало свидетелей, а день рождения — дата весьма символичная для такого события.

Грета приехала к подруге рано утром, когда вахтер только открыл общежитие. Она взяла с собой не так много вещей, как собиралась: открытый купальник, такой же голубой, как перья в ее волосах, полотенце, подстилку, стащила у матери бутылку вина, которая уже около года пылилась на кухне, набор одноразовых тарелок, вилок и ножей, средство от насекомых и прочую мелочь. Она хотела взять мамину пляжную шляпку, но не нашла ее и очень переживала, что обгорит на солнце и покраснеет.

Мартин стоял на другой стороне дороги чуть в стороне — Грета его не видела. Он наблюдал, как она и еще двое — парень и девушка, — суетились вокруг старенького автомобиля, укладывая в него вещи. Мартин нервничал, но старался сохранять спокойствие, не давая внутреннему импульсу толкнуть его на поступок, о котором потом придется жалеть, будто давая кому-то невидимому себя отговорить.

Грета почувствовала на себе его взгляд и обернулась.

Какая же она хорошенькая.

Мартин вышел из тени.

Сердце Греты так и ухнуло о ребра, как лопнувший сосуд с горячим маслом. Она замешкала, прикусила губу.

— Я на минутку, — сказала она Сунниве, ставя свою сумку на землю. — Я сейчас.

Она направилась через дорогу. Волосы Мартина за то время, что они не виделись, выгорели на солнце и стали на несколько тонов светлее, почти пшеничными, а кожа наоборот приобрела карамельный цвет, придавая его глазам более яркий оттенок. Взволнованная девушка с трудом поборола в себе желание броситься любимому на шею, но вместо этого она скрестила руки на груди. Ей становилось все жарче и жарче, но едва ли от знойного воздуха.

— Привет, — заговорил он первым.

— Привет, — ответила Грета, — Что ты тут делаешь?

— Я к тебе.

— Разве ты не должен быть на аттестации?

— Я прошел ее вчера. Сегодня мне дали выходной.

По спине Греты пробежал озноб от предчувствия.

— У вас в машине найдется место для еще одного человека?

Лицо девушки озарилось улыбкой. Она закивала.

— Да.

Мартин любовался, как солнечные лучи ласкают ее покрытое веснушками личико и невольно улыбнулся.

— Представишь меня?

Грета взяла его за руку ледяными от волнения пальцами и подвела к машине.

— У нас пополнение? — Суннива со звоном железных амулетов высунулась наполовину из салона автомобиля. Она разбирала дорожные карты в бардачке. Пауль закинул в багажник фонарик и аптечку и тоже отвлекся от дела.

— Это мой друг, — сказала Грета, и молодой человек вышел вперед, — Его зовут Мартин. Он может поехать с нами?

— Привет, — Пауль и Суннива поочередно пожали ему руку.

— Ты же говорила, он не придет, — амулеты Суннивы полыхали огненной чешуей в лучах солнца.

— Мне дали выходной, — пояснил Мартин.

— А, тогда понятно. Конечно, пусть едет, — она глянула на Пауля. — Да?

Тот не возражал и задал уточняющий вопрос:

— Ты же поможешь мне ставить палатки?

— Палатки? — переспросил Мартин.

— Да. Мы едем с ночевкой — вернемся завтра рано утром. В девять. В девять?

Суннива кивнула.

— Или тебя уже будут ждать в участке? — забеспокоилась Грета.

Мартин потянул с ответом.

— Я что-нибудь придумаю. Да, — он вдруг опомнился и обратился к Сунниве, — Грета говорила у вас сегодня День рождения. Это вам.

Он протянул девушке небольшой подарочный пакет.

— Мне? Спасибо! — Суннива приняла подарок и любопытством сунула нос в пакет.

Это была необычная рамка для фотографий, изогнутая в форме волны с металлическими вставками.

— Ух ты! Здорово! Я разрисую ее витражными красками. Пауль, смотри!

Грета и Мартин переглянулись.

Они уселись в машину через несколько минут. Пауль сел за руль, Суннива устроилась рядом, чтобы направлять его по карте. Грета и Мартина — на заднем, нагретом на солнцепеке, кожаном сидении.

Мартин обладал привычкой сидеть, широко расставив ноги, отчего его колени и колени Греты постоянно стукались друг о друга на каждом повороте или ухабе, но они не делали ничего, чтобы этого не происходило. Мартин почти всю дорогу украдкой посматривал на Грету, будто стараясь запечатлеть в памяти ее розовое личико в солнечном свете, пушистые черные ресницы, аквамариновые, почти прозрачные, глаза и то, как она убирает с лица упавшие волосы. Он не удержался и помог ей убрать одну прядку, потом взял ее руку и до конца поездки не отпускал.

Каменная бухта оказалась намного красивее, чем на фотографиях в интернете — Суннива не удержалась и нащелкала не меньше пятнадцати снимков, как только вышла из автомобиля, а также заметила, что Ларс весьма поскупился, назвав бухту симпатичным местечком. Она стоила того, чтобы последние пять километров пути трястись по неровной постоянно петляющей дороге сквозь убористый лес. Песчаная площадка пляжа оказалась совсем небольшой, не многим более пяти метров на семь, остальное пространство вплоть до воды занимали разномастные камни, от крошечных, размером с ноготь, до огромных валунов, раскиданных то тут, то там группами и по одиночке. Чуть в стороне у каменного нароста, будто крышей закрывающего закуток, из которого тонкой струйкой в Мраморный залив вытекал ручей, проглядывался темно-рыжий пласт с торчащими в разные стороны редкими пучками травы.

— Глина, — сказал Пауль, растирая между пальцами рыжий комочек.

Пока молодые люди разбивали палатки на единственном песочном участке бухты, девушки раскладывали полотенца и готовили легкий завтрак из фруктов и бурфи, восточного лакомства, которое вчера приготовила Суннива.

— А кто это? — поинтересовалась она у Греты, раскладывая на блюде нарезанные яблоки, — Твой друг? Или друг?

Грета глядела, как ловко Мартин работает молотком.

— Он работает вместе с отцом.

— Тоже офицер полиции?

— Да.

— Надо же, а с виду не скажешь.

Грета не могла с этим не согласиться. Внешне Мартин вполне мог бы сгодиться на роль сокурсника Пауля.

— И вы до сих пор… нет?

Грета смутилась.

— Нет, конечно. Я несовершеннолетняя. Для него это важно.

— Но хоть целовались? — не унималась Суннива.

— Да.

— Выходит не так уж и важно. И как?

Грете не пришлось отвечать, потому что ответ был написан у нее на лице.

— Только никому не говори! — Грета погрозила ей пальцем, и Сонни застегнула на губах невидимую молнию.

Через полчаса, когда молодые люди закончили ставить палатки, они, наконец, позавтракали. Пауль вытащил из машины газеты для мангала, разжег огонь и достал кастрюлю с замаринованным мясом. Мартин никак не прокомментировал то, что Грета стащила из дома бутылку вина, но ей будто нравилось дразнить его. Сама же она выпила только половину бокала. Пока шашлыки томились на огне, Суннива затеяла игру «в вышибалу». Поначалу Мартин отказывался принимать участие в играх, ссылаясь на то, что лучше последит за шашлыками, но едва ли кому-то когда-то удавалось устоять перед напором Суннивы. Два раза, будучи водой, Грета попадала Мартину по плечу — совсем забыла про его ранение. Только когда второй раз он поморщился и схватился за старую рану, она вспомнила и извинилась. Когда водил он, больше целился в Грету, чем в остальных, Пауль и Суннива выбивали того, кто оказывался ближе. Они так увлеклись, что едва не сожгли первую партию мяса. Потом они за обе щеки уплетали фруктовый салат, который Суннива решила приготовить вместо торта.

— В сливках одни калории, — сказала она, — А здесь одни витамины.

Когда салат был съеден, Пауль предложил вручить имениннице подарки. Грета помнила об ореховой скорлупе с серьгами и тоже захотела подарить подруге что-то необычное. Она вручила ей летний палантин, который по собственному эскизу расписала акриловыми райскими птицами на ветках цветущей вишни. Пауль преподнес аккуратный серебряный браслет с подвесками в виде звезд, такой же сверкающий, как ее амулеты. Мартин старался держаться особнячком, так как свой подарок уже вручил. К тому же его не покидало чувство неловкости, и он предпочитал наблюдать за Гретой.

Когда солнце раскалило воздух, превратив его в душное марево, настало время купаться, но Суннива в последний момент предпочла воде загорание.

Вода была очень теплая. Мартин плавал лучше Пауля. Когда молодой офицер полиции снял рубашку, Грета впервые увидела насколько он крепко сложен. Мартин пытался научить Грету лежать на воде. Придерживал ее спину и говорил, что нужно расслабиться и дать воде удерживать себя, но где ей было расслабиться, ощущая голой кожей руку мужчины? Ей все время казалось, что она вот-вот пойдет ко дну, верещала и цеплялась ему за плечи. Потом она пыталась от него уплыть, но когда он нагнал ее, так быстро, как акула, она обрызгала его водой из ладоней. Впервые он улыбнулся, открыто во все 32 ровных, белоснежных, как цинковые белила, зуба. Он не был ни слепым и ни глупым — она опять с ним заигрывала.

Обсыхали они тоже вместе, сидя на соседнем от Суннивы и Пауля каменном валуне, и поедали черный виноград. Только сейчас Грете удалось разглядеть круглый шрам на его плече. Светлый, почти белый. Ужасный. Наверное, ему было тогда очень больно и страшно. Отец как-то говорил, что молодым офицерам иногда бывает трудно пережить первое ранение, даже не из-за боли, а потому что смерть вдруг становится слишком осязаемой. Он говорил, что обычно лицо человека, который хотел тебя убить, запоминается навсегда. Наверное, Мартин тоже запомнил того человека. Ей было неудобно его об этом спросить. Шрам под ключицей был на его теле далеко не единственным. На его верхней губе Грета уже давно заметила два тонких старых шрама — почти незаметных, только если свет падал под особенным углом. Когда-то Мартин сильно получил по лицу.

А ведь она о нем ничего не знает. Что он любит? Ненавидит? Что заставляет его смеяться или грустить? Какой фильм он считает лучшим? Какие читает книги? Почему он стал полицейским? И какого цвета его любимая футболка? Тысяча мелочей, важных для нее. Мартин был не из тех, у кого душа нараспашку Грета тоже. И ей было с ним трудно.

Что он любит в девушках, и что его раздражает? И что она, Грета, может сделать, чтобы он почувствовал себя счастливым? Что он прикрывает угрюмым молчанием? Тысячи вопросов вихрем пронеслись в ее сознании. Хотел ли и он узнать о ней что-нибудь? Если да, то почему не торопится ее расспросить?

— Когда у тебя день рожденья? — спросила она, отправляя в рот очередную виноградину. Мартин сощурился от яркого августовского солнца.

— В январе. Четырнадцатого.

Значит, когда они встретились, его день рождения уже прошел… Она помнила, что в тот день она сдала первый экзамен по литературе и, придя на работу к отцу, увидела Мартина, но никто даже виду не подал, что у него праздник. Видимо его поздравили только на словах.

— У тебя была девушка?

Мартин как-то странно на нее посмотрел. Наверное, вспомнил тот разговор со Стиной, который Грета прекрасно слышала. Он сделал вид, что стряхивает невидимый песок с колена.

— Мы расстались.

Грета едва удержалась от вопросов «почему?» и «кто кого бросил?», потому что Мартин наверняка бы ей не ответил, а если и ответил, то неохотно.

— Это было наше общее решение, — ответил он, прервав ее размышления.

Грета была безумно этому рада. Самое ужасное подозрение, почему он ей так редко звонит или пишет, не оправдалось — у него никто не появился после Стины. Он просто много работал. И даже если он с этой Стиной сейчас созванивается и переписывается, как друзья, это было бы вдвойне не так горько, как понимать, что каждую ночь он приходит к ней и целует, как Грету, и так же шепчет ей на ухо ее имя. Интересно, сколько они были вместе?

— Какой твой любимый цвет? — решила она заполнить провисающую паузу, потому как Мартин не торопился задавать ей встречные вопросы.

— Синий, — ответил он. — Почти как твои прядки.

Он тронул одну из них.

— А ты знаешь, что синий говорит об организованности, идеализме, меланхолии, преданности, серьезности, строгости и любви к порядку? Его предпочитают люди со своей точкой зрения и скрытные.

Мартин пожал плечами.

— Наверное. Ты это на занятиях узнала?

— Да. На психологии цвета. Синий не рекомендуют использовать для стен в детских комнатах.

— В детстве у меня была комната с синими стенами.

Снова повисла пауза.

«Тебе было больно, когда в тебя стреляли?» — хотела она спросить его, но в последний момент прикусила язык. Как же ей хотелось, чтобы Мартин оставил виноград в покое и обнял ее, как Пауль сейчас обнимает Сунниву на камне позади, но вместо этого Мартин потянул Грету в воду. Тоже неплохая альтернатива.

Когда солнце начало медленно клониться к горизонту, становясь все более алым и прохладным, Суннива зажгла свечи для отпугивания насекомых и расставила вокруг палаток. Пауль и Мартин добавили в костер веток, которые насобирали в пролеске неподалеку Мартин ушел в лес дальше, чем Пауль, и не появлялся около получаса. Грета успела запаниковать — не заблудился ли он, а когда он вернулся, она кинулась ему на шею и обняла крепко-крепко, что едва не задушила.

Уставшие за день, разморенные водой и солнцем, они тихо сидела вокруг костра, подернутого легкой пеленой серого пепла. Пауль неспешно перебирал струны гитары, которую всюду возил с собой, Суннива любовалась браслетом и поедала финики. Грета, положа голову на плечо Мартина, потихоньку засыпала, убаюканная мерным шумом волн, бьющихся о каменный берег. Мартин пил вино и смотрел на всполохи желтого пламени. Ему было неспокойно — Грета чувствовала, как играют мышцы под его рубашкой. Сама она волновалась не меньше.

Когда на небе начали появляться первые звезды, Суннива ненадолго приободрилась и сразу нашла Большую и Малую медведицу, Кассиопею и, как ей показалось, Весы.

Грета пошла спать первой. Примерно через десять минут Суннива и Пауль тоже отправились в свою палатку. Мартин продолжал сидеть у костра.

— А ты что же, не идешь? — спросила Суннива, закрывая за собой молнию, — Будешь ночевать под небом?

Возможно, он бы это и выбрал.

— Скоро пойду.

В бутылке вина совсем не осталось, и он сидел, скрестив ноги, и задумчиво заталкивал в сердцевину костра новые ветки. Изнутри палатки Греты шел мягкий свет. Она взяла с собой ночник — боялась темноты. Ночник в виде свечки под колпаком из матового оранжевого стекла.

Когда Мартин затушил огонь и вошел в палатку, Грета лежала на боку, подложив руки под голову. Босые ноги торчали из-под покрывала. Дышала совсем неслышно. Спала. Мартин тихонько застегнул молнию, затем снял рубашку, джинсы, аккуратно сложил и уложил в ногах рядом с вещами Греты, будто оттягивал что-то до последнего момента. Когда он лег, Грета не шелохнулась. Он не мог ею налюбоваться. Обнял, положа руку ей на локоточки, аккуратно, чтобы не разбудить, и с глубоким выдохом уткнулся лицом в ее волосы. Грета перевернулась. В приглушенном свете ночника ее глаза казались почти черными. Она обхватила обнимающую ее руку и пропустила свои пальцы между пальцами Мартина. Его лицо растеряло привычную хмурость и строгость. Оно было таким же, как в тот раз, когда он помогал ей заносить тубусы в дом. Его кожа горела, ее кожа пылала не меньше. Может быть, теперь она не только дата рождения в паспорте? Может быть, теперь нет ничего важнее нее? Она первая его поцеловала.

Когда Грета проснулась, Мартин сидел одетый спиной к ней. Ее тело приятно ныло от его ретивых ласк. Она села, прикрыв себя простыней, и обняла его за плечи.

— Доброе утро, — сонно пробормотала она ему куда-то в спину.

На секунду ей показалось, что между ними снова холод, как если бы рядом сидел отец, но Мартин обернулся, усадил девушку себе на колени и обнял. Его кудри щекотали ее щеку. Он легонько провел губами по ее шее, и по коже Греты пробежали мурашки. Его лицо приятно кололось однодневной щетиной. Грета запустила все десять пальцев в его волосы и поцеловала в лоб. Это просто страх. Иначе бы он не обнимал ее так крепко. Она отказывалась видеть, что он несчастен, убеждала себя, что это усталость. Они просидели вот так в предрассветной полутьме, обнявшись, около получаса, не решаясь нарушить тишину голосами. Грете ни за что не хотелось его отпускать, хотелось к нему прирасти. И она не хотела, чтобы наступало утро, потому что тогда придется вернуться обратно ко всем этим людям, рядом с которыми она чувствует себя одинокой. Ей хотелось остаться здесь, на пляже, среди камней, хотя бы на еще один день, на полдня, на час. И она прижалась к нему крепче.

— Скажи мне, что я не одна, — прошептала Грета.

Звонкий голос Суннивы призвал всех просыпаться.

— Тебе нужно одеться, — прошептал Мартин в шейку Греты и отстранился. Она неохотно кивнула.

Ей стало морозно, когда Мартин отвернулся, едва она стянула с себя покрывало и попросила его подать ей вещи. Пусть бы он лучше совсем вышел из палатки, чем вот так сидел к ней спиной, ковыряясь в шнурках. Он будто прочитал ее мысли — подал ей вещи и вышел на улицу Ее кожа до сих пор пахла вином и костром. Так пахла кожа ее первого мужчины. Теперь это был ее любимый запах.

Желтое с кораллово-алой каймой солнце медленно ползло по голому индиговому небу и ни капли не грело. Грете оно напоминало Мартина, такого близкого и горячего совсем недавно, и далекого и прохладного сейчас.

Они прибрали остатки костра, мангал и полотенца, засыпанные нагнанным ветром песком. Собрали остатки еды и сунули в мусорный пакет, чтобы не оставлять после себя помойку.

Грета завидовала Сунниве — теперь той восемнадцать. Самой Грете оставалось ждать еще 8 месяцев.

Дорога в город казалась слишком короткой, несмотря на то, что они снова с трудом проехали по узкой колее через лес к трассе. Грета не чувствовала себя счастливой, как всего пару часов назад. Скорее подавленной. Она взяла Мартина за руку, как он взял ее по дороге сюда, и он ответил ей, но Грета нутром чувствовала, что он не здесь, не с ней. Где-то в другом месте.

— Эй, — тихо позвала она его.

Он отвлекся от окна.

— Все хорошо?

Мартин придвинулся к ней и обнял за плечи.

Почему они просто не могут быть вместе? Отец бы понял.

Когда их головы соприкоснулись, Грете стало спокойнее. Она обхватила руками его колено. Так они и доехали до города.

Отец звонил Мартину около девяти, спрашивал, где он? Мартин соврал, что проспал и извинился. Сказал, что скоро будет. Грета понимала, что он никогда не скажет отцу правду Когда Пауль высадил Мартина у станции метро, откуда он планировал поехать в участок, Грета сказала:

— Я ему не скажу, — и обняла на прощание.

— Спасибо.

И они расстались.

Как и обещала, Грета ничего не сказала никому из родителей. Ее угнетало то, что она не может поделиться переживаниями даже с Суннивой — случись ей встретиться с отцом, подруга могла и проболтаться.

Та ночь не выходила у Греты из головы, становясь почти осязаемой каждый раз, когда она вспоминала глубокое горячее дыхание Мартина на своей шее. Ей трудно было судить о том, насколько хорошим любовником был ее первый мужчина — она толком почувствовала только внезапно накрывшее ее с головой желание просто быть вместе с ним, каждой клеткой, а остальное не так уж и важно. Она доверилась ему и заметила, сколько в нем спрятано жара — удивительно для человека в обычной жизни скупого на эмоции. И ей вспомнились контрастные светотени на его лице. А еще ей врезались в память его руки с красивыми ухоженными ногтями. Она не думала, что он тратил время на уход за ними, скорее природа сама наградила его такими нежными руками. Она очень хорошо запомнила их силуэт в мерцающем рыжеватом свете ночника. Его рука, большая, но тонкая, лежала на ее руке — маленькой и узкой на фоне черного в красно-желтую клетку покрывала.

Когда оказалась дома, она сделала набросок их рук, в масле, отчего-то используя цвета человеческой коже несвойственные.

После поездки Грета и Мартин перезванивались несколько раз по ночам, когда обоим не спалось, и болтали о всяких глупостях. Вернее, больше болтала Грета, взбудораженная голосом Мартина, а он же молчал и слушал.

В сентябре начались занятия. Грета уговорила Мартина пойти с ней в Парк развлечений «Звездный двор» — там как раз открывался фестиваль по случаю Дня осеннего равноденствия. Мартин купил ей сахарную вату, и она пыталась накормить ею парня. Грете вдруг все стало казаться таким милым — все эти нежности в отношениях влюбленных пар, которые она раньше не понимала, а теперь же во всем этом неожиданно находила смысл. Грета больше не просила Мартина сказать ей то, что просила в палатке. Одна половина ее сознания говорила, что это не так уж и нужно — глупая сентиментальность, другая надеялась, что он догадается, как это важно для нее. Мартин предпочитал слушать Грету, изредка допуская какие-то комментарии. Когда они поднялись в кабинке колеса обозрения на самый верх, она забралась ему на колени.

— Вон там мой дом, — сказала Грета, тыкая пальцем в стекло, в сторону торчащих на фоне неба высоток Ринга. — А твой?

— Где я живу?

— Да.

— Там, — он показал в противоположную сторону, — Знаешь, где Новый рынок?

— В районе Гёллинхаут?

— Рядом с Арочным мостом.

— Ты живешь один?

— С сестрой. Снимаю квартиру.

— Давно?

Мартин пожал плечами.

— Лет пять.

— И все это время ты живешь с сестрой?

— Да.

Грета поуютнее устроилась у него на руках.

— Как ее зовут?

— Ханна.

— Со своей бывшей подругой вы жили там же с сестрой? Или у нее?

— Мы не жили вместе.

Это было для нее откровением.

— Почему?

— Так вышло.

Грета испытала что-то вроде надежды однажды оказаться у него дома. И может быть даже подружиться с его сестрой. Интересно, а они похожи?

На землю они спустились молча. Потом они сидели в кафе «Грот» в глубине парка, и уплетали брусничное мороженое. Когда Грета разрезала ложкой розовый шарик, рядом с ней раздался щелчок — Мартин сделал снимок на телефон.

— Я же ем, — засмущалась Грета. Она сомневалась, что хорошо получилась на фото.

Мартин перегнулся через стол и оставил на ее подслащённых пломбиром губах поцелуй. Грета чувствовала себя почти счастливой.

Они гуляли до позднего вечера. Грете не терпелось напроситься к Мартину в квартиру, но он, угадав ее намерения, тактично объяснил, что это не лучшая идея. Грета расстроилась. Когда он подвез ее к дому, было совсем поздно, мать уже оборвала телефон, выясняя, собирается ли Грета домой. Они сидели в машине и целовались, но отчего-то Грета не ощущала удовлетворенности. В ту ночь она плохо спала.

Однажды в пятницу Грета приехала после занятий к отцу на работу — они вместе собирались на выставку современного черногорского искусства в галерее «Сальвадори».

Мартин сидел в его кабинете, опирался бедром о стол и невозмутимо листал страницы чьего-то дела. Грета молча сидела в своем углу и ждала — или отца, пока тот вернется от шефа полиции, или решительных действий от Мартина — она сама толком не знала. Если бы Мартин был актером, его бы наградили за виртуозное исполнение роли чужого ей человека. Ей же с трудом удавалось не броситься ему на шею. Чтобы отвлечься, она листала альбом с набросками и подштриховывала детали наточенным куском грифеля. Пальцы стали черными, и на белой бумаге начали появляться грязные отпечатки. Грета достала влажные салфетки и принялась вытирать руки. Потом встала, подошла к Мартину, выхватила из его рук папку и отбросила на стол.

— Эй?..

Грета жестом призвала его к молчанию, взяла его руку и указала идти за ней. Мартин сдался почти без боя. Они тихо, как кошки, вышли в коридор и скользнули вверх по лестнице, выше, выше, с каждым пролетом ускоряя шаги. Людей в участке было много — они то и дело натыкались на кого-то по пути и делали вид, что идут независимо друг от друга, но стоило им оказаться в пустом коридоре, тут же хватались за руки и шмыгали дальше, беззвучно, как призраки. Грета сильнее сжимала горячую руку любимого и уводила его все дальше. На третьем этаже они едва не столкнулись нос к носу с Куртом, который выходил из кабинета баллистиков. Сердце зашлось от волнения у обоих. Курт прошел мимо, в нескольких метрах от них. Глупый радостный смешок. Мартин показал Грете быть тихой, но нечто похожее на улыбку нет-нет, да и скользнуло по его губам. Они вышли на узкую лестницу — слева двери, сколоченные из старого ДСП. Мартин из ведомого превратился в ведущего. Он вышел вперед, легонько втолкнул Грету в кладовку, быстрее, чем она успела опомниться, и ловко захлопнул за собой дверь. В кладовке было настолько тесно, что вдвоем там с трудом можно было развернуться. Мартин набросился на Грету и, обхватывая руками, как тисками, прижал к себе. Они почти потеряли равновесие, и только столешница без ножек, прислоненная к стене, не дала им упасть. Жадный поцелуй, от которого у них обоих свело все внутренности. Он бедром прижал Грету к столешнице, и ее рука сама собой оказалась у него под рубашкой, другая запустила пальцы в непокорные кудри. Грета почувствовала, что пропадает в этом человеке, и уже не понимала, где заканчивается она и начинается он — они оба клубок обезумевшей энергии. У обоих, где-то в самой глубине, мышцы сводило от сладостного томления. Внезапно Мартин отстранился. Взяв лицо Греты в ладони, он нежно очертил большим пальцем контур ее губ. Тусклая лапочка на потолке освещала его неспокойное лицо. Он ее хотел — Грета это чувствовала. Она положила свои ладони на его, и он оставил на ее губах нежный поцелуй, ласково играя с ее разноцветными прядками, обнимая, запечатлел себя в ней еще одним поцелуем. Потом прильнул лбом к ее лбу. Грета обвила руками его шею, и поймала себя на странном желании превратиться в статую, чтобы навсегда остаться с чувством этого счастья. Так они и стояли, растворяясь друг в друге, а когда вернулись, отец уже был в кабинете, и ее Мартин снова спрятался за стеной учтивого равнодушия и задумчивости.

Больше им не удавалось остаться наедине.

Однажды в ноябре им чуть было ни удалось поцеловаться в лифте, когда Грета уезжала от отца, но, когда двери уже закрывались, и Грета с Мартином подались друг к другу, в лифт вошла Лота.

Грета развлекала себя смс Мартину на ночь, гаданиями о том, что он сделал с ее фотографией в телефоне и тем, что усиленно подбирала ему подарок на день рождения. До него оставалось еще полтора месяца, но для нее, не имеющей ни малейшего представления о том, что дарить молодым людям, времени казалось катастрофически мало. Советы подруги не помогли. Паулю Суннива в разное время дарила ручки, книги, необычные часы, прыжок с парашютом, но все это казалось Грете либо слишком обычным, либо слишком экстравагантным. Она не представляла себя, дарящей офицеру полиции абонемент на экстремальный вид отдыха. Мысль вломится к нему в дом в одном пальто, под которым она будет «в чем мать родила», показалась ей еще более безумной и отмелась сразу. Она нашла всевозможные сайты, где предлагался огромный выбор необычных подарков: от кричащих диким криком брелоков и подлетающих к потолку с помощью пропеллера будильников, до сексуальных игрушек со смешными надписями, светящимися в темноте, которые Грета посчитала просто вульгарными. Ей хотелось подарить Мартину что-то особенное. Казалось бы, она уже подарила ему то, что девушка может подарить только раз, но кто ж его знает, оценил он это или нет? Свой портрет он тоже вряд ли бы оценил. Она бы могла подобрать ему красивый галстук, но он их не носил: не вылезал из джинсов, свитеров с V-образным вырезом и рубашек со всегда расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Одно время она собиралась подарить ему ремень, и уже подобрала один с красивой хромированной пряжкой, но позвонила Суннива, и Грета вышла из комнаты, а когда вернулась, отец смотрел в ее монитор. Вряд ли бы он не заметил такой же на Мартине. Меж тем тихими шажками подкралось Рождество, и одной проблемой стало больше.

К Рождеству Гёльдерлин как обычно красиво украсили. Особенно Центр. Вдоль всей улицы Линделан развесили светящиеся сосульки, которые гроздьями свисали с фонарных столбов и «таяли» светодиодными каплями. Фасады зданий украсили полотнами мерцающих желтыми и белыми огоньками лампочек, по карнизам пустили все те же сосульки и кружевные снежинки. На площади Пяти дворцов и у Ратуши поставили по самой высокой ели, каждая из которых состояла из нескольких менее густых елок, уж больно много в каждой из них было ветвей, и густо украсили шарами, мишурой, рождественскими фонарями и электрическими свечками. Футбольную площадку на Ринге залили катком, а у спусков к реке поставили ограждения с предупреждениями о том, чтобы люди не пытались перейти Дерн по льду, потому что он еще был слишком тонок. Снег валил уже целую неделю и засыпал пушистыми сугробами все и вся. Но холодно не было. Всюду пахло рождественскими пирогами, мандаринами и горящими петардами. Город жил в предвкушении праздника, а Грета согревалась ожиданиями звонков Мартина и встречи у Суннивы в общежитии, но Мартин отчего-то не звонил. Наверное, он занят. Они договорились отпраздновать свое Рождество на следующий день после обычного. В тот же день Грета сама набрала Мартина и, как бы между делом, позвала его с собой, а он ответил согласием. В тот вечер ее душа так и пела. Грета вдруг почувствовала какой-то непривычный прилив вдохновения. Она не стала искать рождественский подарок для любимого — она сделала его сама. Взяла паспарту, которое осталось с прошлых вывесок, с помощью канцелярского ножа, вырезала дырку под изображение, чтобы туда влезла фотография, взяла из старой фоторамки держатели и приклеила к заднику своей. Самодельную рамку для фотографии она облепила плоскими бусинами цвета от светло-синего до лазоревого, затирая оставшееся пространство между ними серебряным и белым бисером. Из купленной серебристой пластики она слепила двух дельфинов и приклеила их так, чтобы они служили и подпоркой рамке, и украшением. Внутрь она вставила распечатанную фотографию, которую в бухте сделала Суннива, когда они с Мартином резвились в воде. Ни Грета, ни Мартин не видели, как их фотографировали, а потому вышли на снимке настоящими, без каких-либо стен. Грета знала, что Мартин никому этот снимок никогда не покажет и скорее всего сразу его уберет — ей было важно, что он оценит дорогое ей мгновение, а еще — ее труд. Рамка получилась красивая, необычная.

На Рождество отец приехал в дом Греты — мама сама его позвала — позвонила за неделю до праздника, и они долго разговаривали. Грета не знала, зачем ей это нужно. Они с отцом почти не общались со времени развода, если только случайно — она его избегала, а праздники родители и вовсе всегда проводили отдельно. Грета переживала, как пройдет их встреча, и ожидала, что ее стена подвергнется настоящей проверке на прочность, ведь отец все еще любил мать, несмотря на то, что она ему изменяла, а затем бросила, и еще больше переживала за самого отца, потому что ему предстояло впервые встретиться с новым мужем Линды. Но все обошлось. Отец надел свой лучший пиджак, побрился, нашел свой старый, подаренный ему еще в студенчестве, зажим для галстука. Как ни странно, Грете показалось, что они со Свеном поладили. По крайней мере были дружелюбны — в конце концов они уже давно не подростки, чтобы драться из-за общей любимой, да и сам Маркус понимал, что еще больше отдалит от себя Линду, если начнет высказывать претензии к ее новому мужу. Наверное, это значит, что он простил ее. Грета еще не простила.

Как обычно Грета весь вечер молчала — она привыкла молчать за праздничным столом. После того, как по телевизору раздался бой курантов на Белой башне, и в небо над городом полетели салюты, отец засобирался уходить, но Линда уговорила его остаться у них до утра — все-таки Рождество — праздник семейный, и будет неправильно, если Маркус сразу уедет. С боем, но он сдался, и Линда поселила его в комнате для гостей. Грета, как только поймала момент, набрала номер Мартина. Он долго не брал трубку. Или не слышал, или почему-то еще. Грете стало тревожно. Но Мартин все-таки ответил. Он не слышал звонка. У Греты не было причин ему не верить. Мало ли что она себе напридумывала.

— С Рождеством! — улыбнулась ему Грета.

— С Рождеством, — отозвался он.

— Где ты?

— Дома, — его голос звучал на фоне женских голосов и телевизора, где шла праздничная передача. — А ты?

— На Ринге. С нами отец.

— И как он?

— Вроде нормально, — Грета выглянула из комнаты в коридор. — Сейчас говорит о чем-то со Свеном.

— Думаешь, они подружатся?

— Может быть. Я хочу увидеть тебя.

— Что?

— В смысле… У нас здесь залили каток. Мы могли бы погулять, покататься.

На том конце провода послышался глубокий выдох.

— Не знаю, я… Я уже обещал сестре погулять с ней.

— Я могла бы пойти с вами.

— Не думаю, что это удобно. Извини, я не хочу тебя обижать.

— Ничего, я понимаю, — едва не перебила его Грета, ощущая неприятный спазм в горле. От обиды она едва не заплакала. На самом деле она его не понимала.

— У нас же на завтра все в силе? — в надежде спросила она.

— Да.

— Ладно, тогда до завтра, — сказала она.

— Хорошо. Ты не скучай там.

— Не буду.

— Счастливого тебе Рождества, Грета.

— И тебе. Счастливо. Люблю тебя.

В трубке послышались гудки. Мартин повесил трубку Грета так и стояла, облокотившись о подоконник, сжимая в руках потухший мобильник и чувствуя в сердце тоску и щемящее одиночество. Обида предательски накатила слезами. Он не повесил трубку, он ее бросил.

Ночью, когда квартира погрузилась в сон, Грета не могла сомкнуть глаз — сидела на кровати и смотрела в окно, где искрился праздничными огнями рождественский город. Ей было холодно. Она впервые натолкнулась на то ужасное, которое уже давно подсознательно пришло к ней, но отчаянно отрицалось — осознание той неумолимой непроницаемой преграды, что стояла и до сих пор стоит между нею и Мартином. Как бы ни были они близки, он никогда не был по-настоящему рядом. Между ними будто всегда стояла невидимая, но высокая и толстая стена, но вовсе не та, за которой раньше находила свое прибежище Грета, а та, которую возвел перед собой Мартин и отчаянно сопротивлялся ее разрушению. Последним намеком на эту преграду был его сегодняшний отказ встретиться с ней. Будто он ее прятал. И прятался от нее. Стыдился. И снова Грету словно окатило ледяной водой обиды и страха быть брошенной, ненужной, и в голову полезли только ранее не замечаемые или выдаваемы за причуды, детали, которые буквально разили тем, что Грета отчаянно боялась признавать. Она устала собирать внимание Мартина по крохам, как нищий на паперти, клянчить — позвони мне, напиши мне. Давай встретимся? Она устала отдавать, ничего не получая. Ей хотелось быть нужной. С ним она никогда себя таковой не чувствовала. Это засело в ней после развода родителей, когда каждый из них был занят только собой. Она любила родителей, но не простила им то, что каждый из них спрятался за спину работы или нового мужа.

Подсознательно она уже знала, что завтра в последний момент Мартин найдет повод и откажется пойти с ней.

Мартин заехал за ней в половине пятого. На улице уже стояла тьма — зимой всегда рано темнело, и фонари освещали всю округу рыжевато-розовым светом. Он остановил машину за углом соседнего дома. Грета, отчаянно цепляясь за надежду, что она неправа, надела все самое лучшее: зимнее пальто, сапожки, полоску, чтобы не примять волосы. С собой она взяла новые туфельки, которые купила накануне, подбирая их под новое платье цвета морской волны. Когда собралась, она поймала себя на мысли, что готовится, как на свидание. Свой подарок Мартин отдал ей в машине — мягкая игрушка и набор кистей «Ван Гог» из 14 кисточек натурального волокна и синтетики разных форм и размеров в деревянном футляре. Грета поцеловала его и отдала ему свой. По лицу Мартина было сложно определить, понравилась ему рамка или нет. Он внимательно изучал фотографию. У Греты душа была не на месте.

— Тебе не нравится?

— Нет, что ты? — Мартин будто очнулся от ступора, — Она замечательная.

Грета наклонилась к нему, чтобы поцеловать.

— У тебя вкусные духи, — сказал Мартин, оторвавшись от ее губ. Грета улыбнулась — сегодня она впервые обрызнула себя духами. Мама и Свен в прошлом году подарили ей флакон с легким ароматом лимона, мяты с едва заметным флером розы.

Пока они ехали, Грета улыбалась, но на ее душе скреблись кошки. Мартин угрюмо следил за дорогой, она — за праздными прохожими и не замечала особенной красоты города. Из головы у нее не выходили мысли о невидимой стене.

— Кстати, к нам в комнату могут зайти друзья из общежития, — вспомнила Грета и нарушила тишину, — Мы учимся вместе. Можно я представлю тебя им как моего молодого человека?

— Нет.

На ее душе похолодело, но Грета нацепила на себя вид лишь легкой озадаченности.

— Почему?

— Я бы этого не хотел.

— Но они не знакомы с моим отцом. Просто знакомые с курса.

Мартин прибавил скорость.

— Дело не в этом.

Грета только сейчас заметила, что нигде в машине не лежали пакеты с подарками для Суннивы и Пауля. Удушливая волна подкатила к горлу Может быть, они в багажнике?

— А что ты подаришь Сунниве? — ее глаза наполнились слезами, но губы продолжали растягиваться в натужной улыбке, будто нет никакого предчувствия. Мартин это увидел. Он только делал вид, что все его внимание приковано к дороге. На самом деле он все время наблюдал за Гретой, и ее лицо для него было, как открытая книга.

— Я не смогу пойти, — он решил ее не мучить. — Я подвезу тебя.

Грета с гневом прогнала слезы и решила не плакать.

— Я что-то сделала не так? — ее голос звучал сдавленно и тихо. Рука прикрывала дрожащие губы.

Мартин потянулся к бардачку и достал оттуда бумажные носовые платки. Грета взяла их и сжала в кулаке.

— Почему?

Он молча смотрел на дорогу. Пальцы потирали губы. Он не давал себе что-то сказать.

— Не делай этого, — прошептала Грета.

— Извини.

Внешне он казался невозмутимым, но внутри его колотило от злости. Она не стала ни кричать, ни кидаться на него с кулаками — это послужило бы ему оправданием, — вместо этого она сжалась в комок, как затравленный зверек, и тихо плакала. Мартин не понимал, на кого злиться больше, потому что не знал, как вести себя с ней.

— Высади меня, — тихо попросила она, когда они остановились на светофоре. Чуть в стороне виднелось горящее табло входа в метро.

— Как ты такая поедешь?

— Высади меня.

Мартину ничего не оставалось, как открыть защелку дверей. Грета вышла из автомобиля во внезапно ставший огромным и чужим город, и по подметенной дворниками дорожке прошла к спуску в метро. Ее руки все еще сжимали многочисленные пакеты.

В метро горькие слезы по-прежнему предательски текли из ее глаз. Грета кляла все вокруг, что сейчас не лето, иначе бы она закрыла заплаканные глаза темными очками. Люди видели, как она плачет, но никто не предложил ей платка, а те, что дал ей Мартин, остались в машине. Грета питала искреннюю ненависть ко всем этим людям, а сама себя ощущала опозоренной и жалкой. Стена никак не хотела ее защищать. Пока Грета доехала до нужной станции, усилием воли слезы остановились и высохли. Мыслей в голове не было — один шум уходящих и приходящих поездов. Грета быстро поправила макияж, пока поднималась по эскалатору, и дошла до здания общежития. Отдала вахтеру коробку конфет в виде ракушек из мраморного шоколада и поднялась на нужный этаж. Когда Суннива открыла ей дверь, слезы накрыла Грету новой волной.

Первым ее импульсом после того, как она, вволю наплакавшись на плече подруги, вернулась домой, было позвонить отцу и все-все ему рассказать: и про подарки Мартина, и про бухту, и про то, как он с ней поступил, — и гори все огнем! Может быть, тогда Мартин бы вышел из-за своей спасительной стены? Может быть, тогда он отбросил бы свое равнодушие? И изводила себя страшными мыслями, запершись в своей комнате на все замки, зашторив окна и выключив свет — проводила дни и ночи, как загнанное в пещеру чудовище с поселившейся в сердце пульсирующей злобой на весь белый свет. Мать с чего-то решила, что Грета запорола контрольную по литературе, к которой готовилась последнее время и поучала дочь, стоя под дверью, что ей следовало бы учиться усерднее, заставляя Грету зубами вгрызаться в подушку и отказываться от любого общения с Линдой. Она никогда бы не доверила матери свои чувства и переживания. Не доверила бы их и Свену. Может, разве что отцу? К выходным, когда Грете пришло время ехать к Маркусу, она уже почти отважилась открыть ему свое сердце, но едва увидев его, передумала и осталась наедине со своими демонами обиды и злости, пока однажды ночью боль не вырвалась из нее во всем своем уродстве. «А к черту все!» — подумала Грета, вытирая злые слезы. К черту Мартина! К черту ее слезы! Ее любовь к нему — к черту! Она никогда не ощущала себя такой злой, и дала волю всей боли пролиться на холст оплеухами краски, порождая на полотне многоликое чудище одиночества, злобы и боли. Ее вдруг как отсекло — внутри стало совсем пусто. В упадке сил и зареванная, она глядела на сотворенное ее ослепшей от обиды душой воплощение будто уже чужой муки и не чувствовала ничего. Потом Грета равнодушно скатала полотно в рулон, сунула его в камин и включила огонь.

Глядя на то, как огонь лижет желтыми языками холст, где-то на поверхности сознания художницы зашелестела приглушенно алчная мысль: «А ведь хороша получилась картина. Жаль сжигать…» и Грета вынула картину из пламени. Очищая холст от сажи, она поклялась, что отныне ни капли себя не растратит на то, что раньше вызывало в ее душе особенный отклик. Открыться Мартину было ошибкой — урок оказался жестоким. Впредь она будет умнее. Ее стена — единственное, в чем она действительно нуждалась, и что нуждалось в ней. Они обе только и есть друг у друга и больше никого.

Первым, кто после Суннивы заметил, что с Гретой сотворилось что-то не то, был Тео Адлер. За то время, что он знал ее, он успел изучить поведение и характер этой необычной девушки достаточно хорошо, чтобы отметить в ней странные метаморфозы. На занятиях она стала более закрытой, еще более молчаливой. Забившись в самый дальний угол аудитории, на лекциях она перестала задавать вопросы, а после окончания пар старалась улизнуть как можно скорее. Одно время невероятно похорошевшая, сейчас Грета словно потухла — перестала прихорашиваться и постоянно грызла ногти. Со всеми его замечаниями она сразу соглашалась, хотя раньше вступала хоть и не в продолжительные, но оживленные споры в попытке отстоять свое право выбирать технику рисования самостоятельно. Стала безынициативной. Ее последние работы сквозили равнодушием, а палитра приобрела мрачные оттенки, будто в них наступила поздняя осень. Поначалу он думал, что сказал что-то неосторожное, чем-то ненароком обидел ее, потому она от него отгородилась, но в разговорах другие преподаватели также отметили, что и на их занятиях студентка Эггер ведет себя не как обычно. Статус не давал Адлеру возможности спросить Грету о личном, но перемены в ней настораживали его, и в душе назревала нужда хоть как-то помочь.

Зимний зачет по живописи Грета откровенно запорола, не предоставив Адлеру вовремя две работы. Проставляя студентам зачеты, он оставил ее дожидаться, пока уйдут остальные, и когда дверь за последним студентом закрылась, тактично поинтересовался, где все остальное. Грета не стала врать, и сказала, что больше ничего нет.

Снег хлопьями лупил по стеклянной крыше аудитории. Адлер и Грета сидели друг напротив друга на высоких табуретах. Под его пытливым взглядом вновь воздвигнутая стена Греты трещала по швам, но девушка напустила на себя скучающий вид.

— Вы меня расстраиваете, — заметил Адлер, озадаченно потирая бородку. Грета только плечами пожала.

— С вами что-то случилось?

— Нет. С чего вы взяли?

— Вы какая-то странная в последнее время. Не находите?

Грета на это не выказала никакой реакции и старалась не смотреть преподавателю в глаза.

— Если у вас что-то случилось, может быть мне дать Вам время закончить эти работы?

— Я их не начинала.

— Почему?

— Времени не было.

— А вы в курсе, что без этого зачета, вас не допустят к сдаче экзаменов?

— Да.

— Вот как? И что мне с вами делать?

Грета снова пожала плечами.

— Грета, у вас точно все в порядке? Может быть, вы хотите что-то рассказать?

— Да что вам всем нужно от меня?! — вскочила Грета с места, заставив Тео испуганно вздрогнуть. — Мать, отец, теперь вы?! Хватит!!

Вспышка гнева оказалась неожиданной для обоих. Устыдившись собственной наглости, Грета поспешила попросить прощения у преподавателя, стыдливо спрятав раскрасневшееся в гневе лицо в ладонях. Адлер понял, что его лучшие побуждения проявить участие не нашли отклика в этой девушке, и вынужденно ретировался. Он закрыл глаза на ее откровенную халтуру и поведение. Проставляя зачет в ведомости, он все же предпринял новую попытку проявить доброжелательность. Он сказал, что ни в коем случае не хотел показаться бестактным, но если все-таки Грете когда-нибудь захочется поговорить, он ее выслушает. Он не хотел обидеть ее или оскорбить навязчивостью, но он видел, как она подавлена, и ему от этого было неспокойно.

Действительно, не отдавая себе в этом отчет, Грета выдавала один тревожный сигнал за другим. Главным из которых было то, что она стала лениться ездить к отцу. Сначала, потому что для этого в общественном транспорте только на дорогу до Ауденхофа приходилось тратить половину дня (услугами такси она не могла пользоваться часто — у нее не осталось никаких карманных денег). А потом ездила к отцу все реже, потому что ее стал раздражать постоянный бубнеж телевизора, под который Маркус обычно засыпал, приходя усталый с работы, надоело прибирать в его доме, готовить, мыть посуду и выкидывать банки из-под пива. Отравлял жизнь прозрачный тюль в ее комнате. Ей вообще все надоело!

В конце января Адлер объявил о факультативе живописи, и Грета записалась в его группу Занятия проходили по выходным в его студии, в южном районе Хоф-ван-Лин, откуда до дома Маркуса Эггера добираться было ужасно неудобно, и Грета сразу нашла причину бывать у отца еще реже. Она опустилась до вранья и заявила отцу, что посещение занятий обязательно, не упомянув подробность, что это всего лишь факультатив. Сказала, что ей будет сложнее навещать его. Она уверила его, что постарается приезжать к нему по будням в участок. Несколько раз она действительно исполнила данное обещание и ни разу не пересеклась с Мартином.

В апреле какой-то псих обстрелял соседний полицейский участок, и отец запретил Грете появляться у себя на работе. На ее восемнадцатый день рождения они встретились в кафе и тихо посидели. Отец сказал, что Мартина недавно повысили в звании, а Лота ушла в декрет.

— Мама тоже беременна, — не осталась в долгу дочка.

От неожиданности чашка с кофе застыла на полпути в рот отца.

— Да?

— Теперь на следующее Рождество Свена ждет особый подарок.

Она не ожидала, что отец встретит эту новость с восторгом. Так и вышло.

Эта встреча стала их последней на весь будущий год. Теперь они ограничивались только телефонными звонками. Однажды мобильный Маркуса оказался отключен, и Грета позвонила отцу в участок на городской. После пятого гудка ответил Мартин. Грета, едва услышав его, бросила трубку. Когда она перезвонила позже, трубку взял уже отец.

Летом Пауль пригласил Сунниву и Грету на целый месяц в загородный дом его родителей на озере Траунмер, где как раз закончили делать ремонт. Там они большую часть времени либо загорали, либо рисовали акварелью, выполняя задания Адлера, либо лепили из глины головы и фигуры. Суннива ни разу не завела разговор о Мартине. Вместо этого она сказала, что в следующем учебном году Адлер, которого поставили заведующим их кафедрой, на место ушедшего на пенсию преподавателя, будет собирать группу, чтобы летом поехать в Богров. Там строят гостиницу и приглашают его расписать стены ресторана.

— Вот как? — по мнению Греты, учитель живописи давно заслуживал, чтобы его приглашали работать в другие города. В прошлом году Грета очень хотела участвовать в его конкурсе на место в группе, чтобы помогать ему расписывать «Бета-Лиру», но конкурс проводился только для студентов, начиная с 3-го курса. Сейчас Грета перешла на третий год обучения.

— Я подам заявку, — сказала Суннива, накладывая густой мазок цвета хаки на лист акварельной бумаги, куда, по мнению Греты, лучше было бы добавить смесь из чуть изумрудного, серого и кадмия. За однородные цвета из палитры Адлер едва ли не бил по рукам, призывая оставить мультяшные цвета для поп-арта. — А ты?

— Я подумаю. Добавь кадмия.

— Да, и серого, — согласилась Суннива. — Почему, подумаешь? Разве ты не хочешь поехать?

Грета не знала, чего она хотела. Ничего. Хочет просто сидеть на берегу и рисовать акварелью.

Сейчас, студентка третьего курса, она стояла у мойки в доме отца и домывала сковороду от остатков мясных шариков и по-прежнему не знала, чего хочет.

Она сама никогда не верила придуманным оправданиям, что беспокойная Кая ей в чем-то мешала. Ей просто осточертел Ринг. Она так и не простила мать, по-настоящему не подружилась со Свеном и сопротивлялась чувству родной крови в сестре.

Когда у мамы начались схватки, Свен себе места не находил, все спрашивал медсестер в роддоме, как его жена, а когда ему показали Каю, в боксе для новорожденных, всю синюю, как баклажан, он ужаснулся, что она скоро умрет. Врачи уверили его, что гипоксия не так страшна, как кажется, и девочка скоро порозовеет. Грета все это время провела там же в холле для посетителей, а когда увидела Каю — будто посмотрела на ребенка какой-то другой женщины, а не мамы, и где-то в подсознании упрекнула себя, что отгородилась от родных слишком уж высокой и толстой стеной.

После возвращения домой Линда часто попрекала Грету, что та не помогает ей с ребенком, а с утра до ночи пропадает на занятиях и факультативах. Грета чаще молча соглашалась, но иногда позволяла себе и огрызнуться на мать, дескать, она-то целыми днями дома сидит — чем не время заниматься ребенком? Первый месяц это приводило к частым конфликтам, от которых Грета пряталась за стенами своей комнаты, своей стеной или в мастерской у Тео Адлера.

Начиная с этого января, они виделись с преподавателем живописи каждый день. Грета работала у него. Однажды на третьем курсе ей надоело брать карманные деньги у Свена или отца, и она решила зарабатывать их самостоятельно. Только была одна проблема — она постоянно училась, а потому о работе на полную ставку не могло идти и речи. Это сильно осложняло поиски подходящих вакансий. А еще Грета толком не имела никакого опыта, который пригодился бы работодателю, кроме рисования и лепки. Из-за этого она однажды усомнилась в правильности выбора будущей профессии, и даже увидела впереди совсем нерадужные перспективы, о которых когда-то ее предостерегала мама. Но одно объявление, прикрепленное к пробковой доске напротив стенда с расписанием, дало ей надежду, что выход есть. Теодору Адлеру понадобился ассистент, который бы взял на себя обязанности администратора в его мастерской. Помимо факультативов Адлер вел несколько групп начинающих художников, а также выполнял индивидуальные заказы на портреты. Если учесть, что к тому же он преподавал в академии, сочетал это с работой заведующего кафедрой и тесно работал с владельцами картинной галереи «Сальвадори» — все его время отчаянно нуждалось в контроле. Ему нужен был человек, который взял бы на себя хотя бы это, и зарплату он предлагал вполне годную для студента. Сначала Грета была не до конца уверена, что хочет такую работу, тем более, что с момента прошлого зачета она начала чувствовать себя неловко в его присутствии. После их конфликта, подать заявку на конкурс она так и не решилась. Какой там? После ее наглости, у нее вряд ли имелся хотя бы единственный шанс победить.

На дворе стоял январь. Солнечный и морозный. Три окна мансарды, где располагалась художественная мастерская Тео Адлера, разукрасили ледяные узоры, и солнечный свет, струясь сквозь кристальную пленку, преломлялся и сверкал на стекле бриллиантами. В самой мансарде было тепло, Адлер принес масленые обогреватели. Он жил в многоэтажном доме в одном из кварталов района Хоф-ван-Лин, очень похожего на родной Грете Ауденхоф, с той лишь разницей, что дома здесь были многоквартирные, и квартира стоила, как неплохой ауденхофский дом. Эдакий гибрид между Ауденхофом и Рингом, от первого из которых он взял природу и простор, а от второго — престиж и цены. Адлер занимал два последних этажа дома рядом с парком — квартиру и мансарду, со временем соединив их в двухэтажную квартиру. Когда Грета в первый раз побывала у него дома, не поверила, что такое жилье мог себе позволить обычный преподаватель, на что Адлер ответил:

— Пара удачно проданных картин могут творить чудеса.

Конечно, он поскромничал. За всю творческую жизнь через галерею «Сальвадори» он продал куда больше пары картин.

Просторная квартира Адлера отличалась от дома Маркуса Эггера тем, что в ней всегда гулял свежий воздух, а в комнатах было чисто и убрано. Буквально всюду угадывалась женская рука, будто бы когда-то здесь жила хозяйка, но Грета не увидела ни женских туфель в прихожей, ни одежды, ни каких-то мелочей, которые для дома могла бы купить только женщина. Комнаты не блистали гением интерьерного дизайна, скорее они были обставлены просто и со вкусом, а единственными украшениями, которыми баловал свое жилище молодой художник, были картины. В прихожей, в коридоре и в пролете лестницы висели копии работ Дега и Моне, над камином в зале и на кухне — пасторали и натюрморты авторства хозяина дома — Грета узнала его легкую руку. Чуть светловатые полоски на бежевых обоях по бокам картины в зале говорили о том, что на ее месте раньше висела другая картина. Однажды, Грете удалось узнать, какая именно. Она случайно наткнулась на нее в углу мансарды среди других полотен. Горизонтальный холст изображал девушку, задремавшую на плетеной софе на веранде. Солнечные зайчики переливались холодными оттенками позолоты на ее белокурых волосах и на шелке белоснежного халата, наброшенного на голое тело. В руках она держала книгу. Картина будто уловила момент до того, как книга упала и стукнулась об пол. В углу не было подписи, стояла только дата — написана почти десять лет назад. Грета постеснялась спросить преподавателя, кто эта женщина.

В тот день Тео Адлер выглядел уставшим, но старался сохранять бодрость. Его телефон звонил не переставая. Звонили из галереи — готовилась новая выставка с участием его работ. Попутно он комментировал работы сидящих за мольбертами старшекурсников и раздавал советы. Грета не считала, что подойти к нему с просьбой будет удобно, но в другой раз она может больше не собраться с духом. Когда занятие кончилось, она подождала, пока все студенты спустятся вниз. Адлер составлял мольберты в один угол, чтобы освободить мансарду для раскладного стола.

— А Вы почему не идете? — он заметил застенчиво топчущуюся на месте Грету Отчего-то она была уверена, что мужчина все еще имеет на нее зуб, за ее наглость, которой уже больше года.

— У меня вопрос.

— Вопрос? — его брови удивленно дернулись вверх.

— Вы уже нашли ассистента?

Поднятая тренога застыла в руках преподавателя, зависнув над полом.

— Еще нет. А вы хотите у меня работать? — Тео внимательно посмотрел на Грету.

Грета ощутила неловкость.

— Да. Только у меня нет никакого опыта.

Фигура Тео Адлера, окутанная светом зимнего солнца, будто светилась ореолом. Знаменитые на всю академию темно-рыжие волосы сияли начищенной медью, а рубашка с засученными до локтей рукавами слепила снежной белизной. Адлер опустил мольберт на пол и присел на раскладной стол, на котором стройным рядом лежало несколько щипцов для натяжки холста.

— Грета, вы когда-нибудь видели таблицы? — с интересом спросил он ее.

— Да.

— Время по часам определять умеете?

— Да.

— В днях недели разбираетесь?

— Да, но…

— Тогда мы сможем договориться.

Он смотрел на нее так, будто ожидал, что она скажет. Грета же от растерянности не знала, куда деть глаза.

— Значит, я вам подхожу?

— Значит, подходите. Вас устраивает оклад?

— Да. Да, вполне.

Они стояли друг напротив друга в разных углах комнаты. Адлер медленно потирал свою богемную бородку и улыбался, будто его забавляло что-то недоступное Грете. Она же смущалась под его ожидающим взглядом.

— Может быть, у вас есть еще какие-нибудь вопросы? — легонько подтолкнул ее Адлер.

Была не была!

— Да, я хотела бы спросить. Точнее, сначала я бы хотела еще раз извиниться, что повысила на вас голос — это было так глупо с моей стороны. Я пойму, если вы мне откажете — я это вполне заслужила…

— Что-что? — мужчина не сразу понял, что она снова просит прощения за то, что когда-то ему нагрубила.

— В общем, если вы разрешите… Можно ли мне тоже участвовать в конкурсе? Вот.

Васильковые глаза Адлера озадаченно глядели на ученицу.

— Неожиданно, — сказал он, оставив бородку в покое.

— Вы вовсе не обязаны — я знаю, что все сроки подачи заявки я уже пропустила…

— Вообще-то я думал услышать вопросы касательно обязанностей ассистента.

Грета поняла, как глупо она выглядит, и стыдливый багрянец залил ее щеки, однако Адлер мгновенно пресек ее попытки свернуть разговор, будто его и не было, и подошел.

— А почему вы вдруг решили участвовать в конкурсе?

Грета потупила взгляд:

— Я не знаю.

Адлер не стал выпытывать у нее больше. Он бессознательным жестом поправил жилетку и вернулся к мольбертам.

— Ладно. Принесите мне свою заявку завтра на кафедру, и подпишите ее декабрем.

— Я сделаю, — с энтузиазмом отозвалась Грета.

— И готовьте работы. Две в акварели, одна в масле и рисунок. Я дам подробный список, когда получу заявку.

— Хорошо. Простите меня, что я так…

— Ничего. И да, напишите мне свой телефон, чтобы я внес его в объявление о курсах.

— Хорошо.

Грета замешкалась в поисках ручки, и Адлер протянул ей свою, вместе с блокнотом.

— Отлично, — сказал он, пробегая глазами по строчке с цифрами. — Надеюсь, вы не боитесь, что теперь Ваш телефон будет постоянно трезвонить?

— Нет.

Они вместе спустились на нижний этаж квартиры. Все студенты уже давно ушли, оставив после себя свернутый набекрень коврик в прихожей. Адлер ногой привел его в порядок и подал Грете пальто. Ей впервые кто-то подавал пальто.

— Вас проводить на первый этаж? — учтиво спросил он, открывая девушке дверь.

— Нет, спасибо.

Они попрощались, и Грета ушла.

На следующий день, в понедельник, Грета оставила письменную заявку на конкурс на кафедре. Секретарь передала ей конверт, в котором лежал свернутый лист с перечнем конкурсных работ, который заставил Грету тоскливо перевести дыхание — работать придется очень много.

На дворе стоял март, и Грета заканчивала последнюю конкурсную работу, закрывшись на все щеколды мансарды, чтобы отец ее не беспокоил. Последним по списку после натюрморта и фигуры человека шел акварельный пейзаж. Небо за окном окрасилось в сумрачный градиент, в стороне золотился огнями вечерний Ауденхоф. Чем не пейзаж? Попросив Тео Адлера об услуге, Грета ощутила себя более смелым человеком, чем тем, каким была прежде, будто переступила какую-то незримую черту, внушающую страх. Декабрьская боль позапрошлого Рождества притупилась. Сейчас Грета выполняла первую конкурсную работу, и ей было свободно и спокойно. Краски она накладывала на акварельный лист смело, даже не задумываясь, будто работая одним подсознанием, интуитивно смешивала цвета на палитре, получала новые, все более интересные оттенки обычных цветов. На бумаге они перекликались, перенимали и отражали друг друга, придавая виду за окном какую-то неоднозначность и самобытность. Пара капель, случайно упавших с мокрой кисти, внезапно выдернули Грету из творческой медитации, пробудив в ее душе секундную панику, но присмотревшись к кляксам внимательнее, она решила, что они не портили картину — в акварели всегда есть немного места легкой небрежности. Когда она добавляла тонкой кистью глубокой синевы на горизонте, оттеняя желто-рыжие огоньки вечерних домов, пробивающиеся на фоне почти черной земли, в комнате раздались трели лесных птиц. Кисть Греты дернулась, едва не оставив на полотне еще одну кляксу. Ей не послышалось — звонил Мартин. И снова перед глазами возникло его лицо в отцовской кухне, когда он сказал, что соскучился.

— Алло? — Грета подняла трубку спустя почти пол минуты — все ждала, что он перестанет звонить, но Мартин проявлял настойчивость.

— Грета?

— Что тебе нужно?

— Просто звоню узнать, как ты?

— Нормально.

Он спросил, как дела в академии. Поинтересовался жизнью Пауля и Суннивы. Слышал, у Греты родилась сестренка. Спросил о конкурсе и сказал, что Богров красивый город — он там вырос. Его любимые места — площадь Цветов и колоннада кафедрального собора. Грета его не узнавала — они будто поменялись местами.

— Что тебе нужно? — спросила она снова, воспользовавшись возникшей паузой.

— Я хочу встретиться.

Вот как? Сердце Греты застучало где-то в горле.

— Ты можешь завтра? — неуверенно спросил голос в трубке, — Я могу заехать за тобой после занятий.

Грета не знала, хотела ли она его видеть.

— Или послезавтра? Маркус сказал, в среду ты заканчиваешь в три.

— Да, но у меня потом факультатив.

В груди зацарапалось нехорошее чувство.

— Я очень хочу тебя увидеть.

Грета усилием воли приказала себе собраться, но у нее это плохо получалось.

— Грета? — окликнул ее голос в трубке.

— Зачем тебе это?

Тишина на том конце провода.

— Зачем? — повторила Грета с какой-то новой для себя интонацией. — Ты хорошо мне дал понять, что я тебе не нужна.

— Грета…

— Что Грета?! — она вдруг прыснула злобой.

— Ты неправа.

— Ты меня бросил!

— Я тебя не бросал.

— Одну. В Рождество! Я в метро ехала, ревела, как идиотка, — мне никто даже платка не дал!

— Ты сама ушла из машины.

— Знаешь, каково мне было? Знаешь?

— Грета…, — Мартин устало пытался вставить хотя бы слово, но Грета его не слушала и гнула свое.

— Как же мне все надоело! Я думала, что я для тебя что-то значу, а ты как был мне чужим, так и остался! Какая же я дура! Мы никогда не были вместе: ни в бухте, ни в той чертовой кладовой — вообще никогда!

— Неправда.

— Неужели? А я думаю именно так.

— Ты не понимаешь, мне трудно…

— А мне, думаешь, легко?! Думаешь, легко?! Ты был первым человеком, которому я доверилась за последние несколько лет! Считала себя никому ненужной, потому что родители после развода были заняты только сами собой. Мне же больше всего хотелось, чтобы меня просто лишний раз обняли, сказали, что любят! Я думала, ты мне это дашь, а вместо этого ты меня оттолкнул! За что?!

— Прости.

Грета захлебнулась собственным гневом.

— Еще скажи, что готов рассказать отцу о том, что между нами было.

— Если хочешь, я расскажу.

— Мне уже без разницы.

— Грета, я не из тех, у кого душа нараспашку.

— Я тоже. Ради тебя я стала меняться, но тебе это было не нужно.

— Я…

— Знаешь, Мартин, нам просто с тобой не по пути!

— Но…

— Мне следовало с самого начала это понять.

— Извини, если обидел тебя. Я этого не хотел.

— Мне все равно. Не звони мне больше.

Она бросила трубку. Ей не было все равно. И она хотела, чтобы он ей позвонил снова.

Откуда-то из подсознания доносился слабый голосок надежды, что Мартин, выведенный из равновесия, приедет к ней, перешагнет свою же гордость, и будь что будет — плевать на все, но он не приехал. Как не приехал и на следующий день, и через неделю. Ее телефон никогда больше не пел голосами лесных птиц.

В конце марта Суннива с гордостью продемонстрировала тоненькое обручальное колечко с небольшим бриллиантом — Пауль сделал ей предложение, но Грета не могла с полной уверенностью сказать, что этому рада — разговор с Мартином будто снова кинул ее на дно эмоционального вакуума, из которого она только начала выбираться. Немного отвлекала навалившаяся работа и неуемная энергия Тео Адлера, который редко давал Грете скучать.

За те несколько месяцев, что она проработала на него, их отношения развились в некий гибрид между официозом и дружбой, которые периодически уступали друг другу место на поприще неформальной обстановки его мастерской. Часто, не на людях, Грета и Тео могли обратиться друг к другу по имени, но никогда не переходили на «ты». Бывало, в ожидании, пока Адлер закончит занятия, чтобы вернуться к вопросу о расписании на будущий месяц, Грета засиживалась в его мастерской до позднего вечера, и чтобы она не скучала, Тео пускал ее в свою гостиную, где по обеим сторонам от электрического камина стояли дубовые полки, до потолка забитые книгами в толстых переплетах. Среди них были книги по искусству, истории, религии и много художественной литературы, от классики до альтернативной прозы. Грета довольно быстро нашла в его библиотеке то, что пришлось ей по вкусу, и, расположившись в одном из мягких кожаных кресел, пока не освободится Адлер, коротала время за чтением, а после этого ее работодатель всегда вызывал и оплачивал ей такси. Ей было неловко, что он тратил на нее деньги, но он сказал, что это его долг. Художник был начитан, никогда не лез за словом в карман и обладал заразительным смехом — с ним было легко. В академии же он продолжал гонять ее, как остальных, и требовать многого, разве что разрешал приносить работы чуть позже, на день-два, потому что обязанности его ассистента Грете времени не прибавили.

Как-то в апреле, одна из учениц отменила занятие, и они с Тео коротали время, сидя в гостиной, за обсуждением последних приготовлений к выставке в «Сальвадори». Пока на кухне закипал чайник, Грета сверяла список работ учителя с картинами, которые он складывал в коробки — на следующий день их должны были забрать работники галереи, как вдруг заметила одну нестыковку.

— Что такое? — поспешил осведомиться Адлер, сунув нос в список.

— Смотрите. В ведомости написано, что галерея дает нам под картины восемнадцать мест. Так?

— Так, — подтвердил Тео.

— Но в списке предоставляемых вами картин, их шестнадцать.

— Хм… Надо же! — последовал наигранный восклик. — Полагаю, речь идет об этих двух местах?

Перед лицом Греты, как из воздуха, соткался полароидный снимок.

— Что это?

— Откройте.

Адлер сунул фотографию девушке в руку и отошел в сторону, делая вид, что занят перекладыванием картин, сам же незаметно наблюдал за реакцией ассистентки.

На снимке была изображена одна из голых стен Зала с колоннами, в котором готовилась выставка. На стене черными запятыми виднелись два крошечных гвоздика, а под ними — небольшие таблички с цифрами «17» и «18».

— Не понимаю. Здесь будут висеть ваши картины. Так?

— Нет, — возразил Тео, — Здесь будут висеть ваши картины.

Грета недоуменно уставилась на художника. Адлер в два шага оказался рядом.

— Помните две руки, что вы мне показывали, и ту картину в подпалинах?

Грета ошеломленно молчала.

— Думаю, на этой стене им самое место.

— В галерее?! — воскликнула она и вгляделась в снимок.

— Да.

— В «Сальвадори»?!

— А что вас так удивляет? — счастливые синие глаза Адлера скользили по ее лицу. Наконец-то она улыбалась. — Это хорошие работы. И прятать их — кощунство. Придите домой, оформите в паспарту и приносите. Вы же не собираетесь скрывать их от людских глаз?

— Я не думала…

— Тогда вишневый оттенок подойдет. Вишневый или винный для одной. И оливковый для другой. Сможете?

— Да. Но что я сделала?

— Насколько я помню, — Адлер задумчиво возвел глаза к потолку, — у вас в этом месяце день рождения?

— Это подарок? О, Господи Боже!

После такого сюрприза, восторг от которого можно было сравнить разве что с тем, когда отец вручил ей набор «Durer», надобность в каких-то ментальных перегородках между ней и этим человеком отпала, будто Тео Адлер нашел лазейку в ее стене и вдруг оказался по другую сторону укрытия. Он преподнес ей самый лучший подарок.

— Спасибо! Спасибо! — сиплым от счастья голосом нашептывала Грета благодарности в адрес мужчины и тщетно пыталась взять себя в руки. Но любой, кто увидел бы их в тот момент, решил бы, что из этих двоих мужчина получил подарок куда больший, чем раскрасневшаяся от переизбытка эмоций девушка. Он смотрел на нее так, как родители смотрят на своих детей, когда те открывают рождественские коробочки.

— А теперь, чай? — поинтересовался Адлер, аккуратно вынимая из дрожащих рук Греты помятую фотографию, ставшую жертвой восторгов. — Вчера я купил очень вкусное печенье.

Вернувшись домой в состоянии, трудно поддающемся описанию, Грета сразу позвонила Сунниве, и лучшая подруга в ту же минуту безжалостно развеяла ее радость.

— А что ты хотела? — кислым тоном произнесла она.

— В смысле? — не поняла Грета.

— Ты видела список на стенде у деканата? Объявили тех, кто едет в Богров. Ты там есть.

Слова будто застряли у Греты в горле.

— Я?

— Да, ты.

— А ты?

— А я не прошла, — обижено заявила Суннива.

Чувство радости за секунды обернулось для Греты жгучим стыдом. Она знала, что Суннива не пройдет — Адлер никогда особенно не хвалил ее работы и почти ничего не забирал в фонд.

— Это все потому, что у него к тебе особое отношение, — язвительно заметила Сонни.

С небес, да об землю.

— Ой, да брось.

— Может быть, ты этого не видишь, а я вижу. Вот почему твои картины взяли в «Сальвадори»! Вот почему ты едешь в Богров!

Жгучий стыд мутировал в обиду. Она жгутом скрутила горло Греты.

— Сонни, перестань!

— Скажешь, нет?

— Нет! Он придирается ко мне так же, как ко всем. Заставляет все переделывать так же, как всех! Еще скажи, что он взял меня на работу только потому, что мечтает залезть мне под юбку! Господи, Сонни, что ты такое несешь! У нас просто хорошие рабочие отношения! Да если бы он хотя бы раз на меня косо посмотрел, духу моего у него больше не было! Сонни!

Обе девушки обиженно замолчали. Грета не решилась упрекнуть подругу в зависти вслух.

— Да ну тебя, — буркнула она.

— Конечно! Только потом, когда он предъявит тебе счет, не говори, что я тебя не предупреждала.

— Ты все извращаешь!

— Я извращаю?! — возмутился высокий голос в трубке. — А ты сама подойди к нему и спроси. Посмотришь на его реакцию.

— А вот я завтра так и сделаю!

— Сделай-сделай, — подначивала Суннива. — Посмотришь потом, извращаю ли я что-то или нет!

Реакция Тео Адлера оказалась неоднозначной. Он с полминуты, не произнося ни слова, сверлил Грету серьезным взглядом, но его лицо было красноречивее любого слова или интонации. Он стоял и смотрел на нее не по-доброму, скрестив руки на груди, пока Грета ловила себя на мысли, что предпочла бы, чтобы он на нее накричал, чем молчал и смотрел вот так.

— Вы обвиняете меня в фаворитизме? — была первая его фраза, от которой по спине несчастной девушки побежали мурашки.

— Нет, но если это так, то я бы хотела отказаться от поездки и от места в галерее.

— Ага, — Адлер склонил голову набок.

— Я не хочу, чтобы в моей группе поползли слухи.

— Какие слухи?

После занятия с последней группой он еще не успел убрать мольберты в угол, отчего загнанные между деревянными треногами Адлер и Грета стояли почти вплотную друг к другу. Грета готова была сквозь землю провалиться.

— Я позволил себе какое-то неосторожное высказывание в Ваш адрес?

— Нет.

— Я сделал что-то, что Вас оскорбило?

— Нет.

Адлер злым движением оттолкнулся от треноги. На секунду Грете показалось, что он двинется на нее, и спасительная стена пугливо разлетелась по кирпичикам. Но вместо этого мужчина быстро протиснулся вглубь мансарды, расчищая себе путь резкими движениями, от которых стоящие в тесноте мольберты заходили ходуном. В углу прятались две толстые папки с конкурсными работами.

— Подойдите, — скомандовал Адлер. Грета послушно подошла.

Из первой стопки он выбрал работу Греты — масляный набросок вида на Конный мост и полуостров Башни за ним со стороны Музея древностей. Сама Грета искренне считала эту работу верхом своего мастерства в данный момент. Он поставил ее на один из мольбертов и наугад достал из второй стопки холст с видом на озеро Траунмер.

— Теперь посмотрите внимательно и с точки зрения композиции и техники скажите, что я должен был выбрать не вашу работу.

Объективно, работа Греты была во всех отношениях лучше. Девушка пристыжено промолчала.

— Простите.

Адлер убрал холсты обратно, но его лицо по-прежнему искажала злоба.

— Я чувствую себя ужасно глупо.

— Грета, поймите, — Адлер обернулся к девушке, — Я мало к кому отношусь так же, как к вам. Хотите называть это особым отношением? Называйте. Симпатией? Называйте. Но никогда не смейте сомневаться во мне, слушая ту ерунду, которую шепчет вам ваша подруга!

Грета не знала, как он догадался, и ужаснулась, что подставила Сунниву под пушечный залп.

— Если вас это смущает, — продолжал Адлер, глядя на Грету в упор, — или пугает, хорошо, я отзову ваше место в галерее. Если для вас это принципиально, я готов смириться даже с поездкой…

— Я не…

Грета не знала, что хотела сказать.

— Что? Вы уже передумали?

Грета вытерла ладонью покрытое испариной лицо.

— Грета, — Адлер смелым движением повернул ее лицо к себе, — такой шанс, возможно, выпадает раз в жизни. Какого черта вы от него отмахиваетесь?

— Я испугалась.

— Чего?

— Я не знаю.

Он отпустил ее лицо.

— Когда-нибудь вы меня с ума сведете.

В ту минуту он так и думал. Его на самом деле покоробили ее подозрения, и он тут же начал судорожно цеплять из памяти моменты, когда он повел себя с Гретой неосторожно. Он, не кривя душой, считал себя ее другом. И искренне испытывал неподдельную гордость за то, что воспитал из нее свою лучшую ученицу. Он считал ее талантливой и интересной, и его глубоко обижало, что все его лучшие побуждения с легкой руки недалекой девицы приравняли к банальной погоне за юбкой. Он совершенно бескорыстно хотел лишь порадовать ее местами в галерее и поездкой, которые Грета, по его мнению, заслуживала, как никто другой, но теперь все его старания пошли прахом. Безусловно, она ему нравилась. За ум, за талант, за усердие. Но нравилась ли она ему как девушка? Если только чуть-чуть. Но он бы никогда не позволил себе ничего, что могло бы вызвать у Греты мысли о его непорядочности.

— Вы злитесь на меня? — Грета подняла на него глаза.

— Да, злюсь.

— Простите. Что мне сделать, чтобы загладить свою вину?

— Во-первых, перестать слушать чужие толки, а во-вторых, перестать самой нести всякую чушь.

— Я перестану, — обещала Грета.

— Благодарю.

Когда топор войны между преподавателем и ученицей был зарыт, Грета отправилась к отцу в участок, и как нутром чувствовала, что по закону подлости в кабинете отца обязательно наткнется на Мартина. Вина за то, что она его оттолкнула в его попытке попросить у нее прощения, напомнила о себе новым уколом, но трусливо уступила место обиде и злости, когда Грета увидела Мартина у кофемашины. Они не сказали друг другу ни слова. Грета первая отвела от него взгляд и зашла в отцовский кабинет.

Когда они уходили, Мартина она больше не видела. Будь она умнее и смелее, она бы бросилась обратно в участок, чтобы найти его, простить и попросить прощения, чтобы все было хорошо и по-новому, но она не сделала этого, развернулась и села в машину к отцу.

Будни тянулись своей чередой. Грета жила ожиданием открытия выставки и уже купила себе новое платье. Суннива до сих пор на нее дулась, но они уже начали понемногу разговаривать. Иногда она бывала просто невыносима, эта Суннива. Когда наступил день открытия, Сонни сама подошла к Грете, и они помирились. Грета дала подруге два пригласительных билета, для нее и Пауля, еще два она отдала маме и Свену, один — отцу. У нее оставался последний билет. Это был бы хороший повод наладить отношение с Мартином. Но она так и не собралась с духом ему позвонить.

Раньше Грета никогда не бывала на открытиях выставок, но побывав там один раз, пожалела, что теряла драгоценное время. Она подъехала к галерее с отцом. Адлер уже ждал ее в холле вместе с Марианной, распорядителем галереи, манерной брюнеткой в дорогих очках. Тео был одет в свой лучший костюм-тройку цвета темного серебра. Ярким акцентом служил винного оттенка шелковый галстук. Ради мероприятия он даже предпринял попытку укротить свои живописные локоны, но на субъективный взгляд Греты было даже лучше, что эта попытка ему не удалась. В его идеально ухоженном образе, как в акварели, всегда была уместна капля небрежности. Тео сразу понял, что мужчина, сопровождающий Грету, ее отец, и поспешил обменяться с ним рукопожатиями, а затем сделал Маркусу Эггеру комплимент по поводу его умницы-дочки. Спустя всего полминуты они уже о чем-то оживленно беседовали, предоставив Грету самой себе. Пока выставка официально не открылась, гости ожидали в холле, и Грета выискивала в толпе знакомые лица. Мало кто пришел сюда из академии, просто по причине того, что пригласительные билеты не попали в общий доступ, и потому на открытии не оказалось случайных людей. Грета ощущала себя одновременно и не в своей тарелке, и на своем месте среди персон, многих из которых раньше видела только по телевизору Странное чувство. Амбивалентное и приятное. Почти сразу она нашла Сонни и Пауля. Мама и Свен подошли позже — устраивали Каю с няней. За Гретой и Адлером хвостом ходил репортер из журнала о современном искусстве и сверкал яркой вспышкой. Когда работники галереи отворили двери в Зал с колоннами, нарядные посетители чинно приняли приглашение войти. Марианна почти сразу отняла Грету и Тео у публики, предоставив их на несколько минут в аренду репортерам и журналистам, и у Греты во рту пересохло, когда ей начали задавать вопросы о картинах и Адлере. Тео с достоинством защищал свою протеже от некорректных вопросов — было видно, что он умеет общаться с прессой, Грета же не жаловалась, что он перетягивает их внимание на себя, ей было вполне комфортно прятаться за его спиной. В центре зала, между третьей и четвертой колонной, накрыли шведский стол — в основном фрукты, бутерброды с икрой и шампанское. Работы Греты вызвали неподдельный интерес публики, заставляя автора краснеть — ее картины были слишком личными и далеко неидеальными, чтобы на них смотрели с открытым ртом и искали смысл, которого в них не было, а были только голые эмоции.

— Это мне в них и нравится, — шепнул ей на ухо Адлер, предлагая бокал с игристым вином. — У Ваших работ есть характер.

— Думаете, их купят?

— На Вашем месте, я бы их не продавал. По крайней мере, не сразу.

Грета с ним согласилась.

К ним подошел фотограф и сделал несколько снимков.

Грета чувствовала себя принцессой, а если не принцессой, то, по крайней мере, в центре чего-то грандиозного. Адлер очаровал маму, Свена и отца, и они вместе заявили, что отпускают Грету в Боргов с легким сердцем. Отец и мать общались, как в старые времена. Жаль, что это только на сегодня.

Когда вечер подошел к концу, и гости начали потихоньку расходиться, немного захмелевшая Грета предалась мечтам о том, как же здорово было бы отправиться в Богров прямо сейчас. Единственное сообщение вернуло ее на землю:

«Поздравляю с открытием выставки. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Прости меня, я не хотел тебя обижать».

На следующий день наступили тривиальные будни, состоящие из занятий, факультативов, подготовки к зачетам, работы в мастерской и сбора чемоданов. Нужно было собрать уйму вещей — Грета еще никогда не уезжала в другой город одна. Не одна. С Тео Адлером.

В среду отец задерживался на работе, а Грета сидела у себя в мансарде и дорабатывала рисунок гипсового натюрморта с миниатюрной копией статуи «Дискобол». В ушах играл плеер. Грета старалась читать сообщения Мартина не каждый день, и каждый раз чувствовала себя жестокой и глупой. В голову предательски лезли мысли: «Как он там?», и рука так и тянулась к телефону. Но ей не хватало храбрости сделать шаг на встречу. Возможно, рассуждала она, это смс послужит началом их примирения? Возможно, стоит выбросить все прошлые обиды из головы, набрать воздуха в грудь и позвонить ему? Просто чтобы спросить, как его дела? Может быть, они даже договорятся о встрече. Может быть, даже встретятся. И может быть, ей хватит ума сохранить с бывшим возлюбленным хорошие отношения, как мама и папа? Она не сразу увидела, как в ее комнату вошел отец, а когда увидела, похолодела. На нем лица не было. Потерянный, он прислонился к косяку двери.

Грета повытаскивала наушники из ушей.

— Пап? — ее сердце вдруг сжалось от туманного предчувствия нехорошего. — Что?

— Мартин. Убит.

Это слово холодными пальцами скользнуло по коже, и все надежды Греты погасли, как свеча на ветру.

Она даже не поняла, что услышала. Мозг будто выставил перед собою барьер.

Рука так и застыла в воздухе с зажатым между пальцами углем. Ее будто засосало в какую-то воронку, где нет ни света, ни звука. Мертвая тишина.

— Сегодня днем. Это было у него в нагрудном кармане, — сказал отец.

Он протянул дочери пластиковый конверт для улик. В нем, сцепленная с одного края красной глиной, лежала тонкая прядка из черных и ярко-голубых волос. Ее волос, какими они были в Каменной бухте. Мартин состриг их, когда Грета спала.

У нее все внутренности задрожали — в голове ослепительной вспышкой возникло воспоминание об их последней встрече, когда они ни слова друг другу не сказали.

— Я не знал, что вы встречались, — сказал отец.

Грета ничего не ответила — ее душили слезы. Отец вышел из комнаты. Все. Теперь его больше нет. Теперь она никогда его до конца не разлюбит.

Похороны состоялись в субботу. Людей на церемонии собралось мало — только самые близкие друзья и родные — у Мартина их оказалось немного. В новой церкви Сент-Кристоф у озера Траунмер собралось человек 20, не больше. Там же Грета увидела мать Мартина и Ханну, и все стало на свои места. Грета не знала, как называется болезнь его сестры, но то, что девушка была больна, не оставляло сомнений. Она сидела на скамье рядом с матерью и всем улыбалась. Глупые глаза смотрели поверх лиц куда-то в видимое только ей одной пространство. Внезапно ее улыбка менялась кривой миной, источающей обиду, а из горла доносился гортанный рев, и мать успокаивала ее, пока на лице дочери снова не появлялась глуповатая улыбка.

В голове колоколом зазвенел весь смысл сказанного когда-то Мартином, что он живет с сестрой. Вот почему он не любил рассказывать о себе. Вот почему он не хотел подпускать ее к себе. Вот почему ему было трудно. Грета невольно снова посмотрела в сторону бьющейся в очередной раз в истерике девушки. Он жил с ней один целых пять лет. Стыд захлестнул Грету с головой. Но почему? Неужели бы Грета не поняла его? Не приняла его? Неужели он в ней сомневался? Или он больше стеснялся себя и сестру, что она такая? Может быть, они и со Стиной расстались из-за нее? Может быть, она его не приняла как брата такой вот Ханны? У Греты заболела голова.

Мартина застрелил тот парень, что в прошлом апреле обстреливал полицейские участки — решил отметить годовщину Шальная пуля прошла сквозь стеклянные входные двери участка и попала Мартину в сердце. Он даже не понял, что случилось. Не мучился. Преступника схватили. Сейчас он сидел в камере предварительного заключения и не понимал, как получилось, что его догнали.

На мать Мартина было страшно смотреть. Подойти еще страшнее. Грета не знала, стоит ли к ней подходить. Что она ей скажет? Она не знала, что ей делать с прядкой волос: оставить у себя, как напоминание и вечную память о близости, или положить Мартину в руку, когда подойдет ее время прощания, и отправить частицу себя навсегда в могилу? Когда отпели погребальную мессу и пришедшие, семья, друзья и коллеги, скорбной чередой потянулись к гробу, Грета встала в самый конец очереди. Когда подошел ее черед, решение пришло само собой. Мартин лежал в гробу совсем чужой. Его лицо казалось практически безмятежным, только слишком бледным для живого. Она в последний раз провела рукой по непокорным светлым кудрям и острым обжигающе холодным скулам.

— Прощай, — прошептала она.

Когда трое самых крепких парней, офицеров из участка, и Маркус Эггер несли гроб с телом друга к могиле, Грета старалась держаться в стороне. Ей казалось, что еще чуть-чуть, и она провалится в черную дыру, которая внезапно оказалась на том самом месте, где, как она думала, уже не болело. Пусто. Ей совсем не хотелось смотреть на то, как любимого опустят в землю, и он исчезнет навсегда. Стайка жемчужных скворцов, завсегдатаев приходских мест, сидели на ветке ясеня и наблюдали, как две вороны на дорожке жадно делили горбушку хлеба, стараясь выклевать друг другу глаза. К горлу подкатила тошнота.

— Ваш друг? — тихо поинтересовался голос сзади. Грета от неожиданности дернулась в сторону. За ее спиной стоял Тео Адлер.

— Да, — ответила она, пряча заплаканные глаза — Друг.

— Почему вы не идете с ними?

Грета помедлила с ответом.

— Я боюсь.

В одной руке Тео держал две белые розы. Второй он взял девушку за руку и прошел вместе с ней к процессии. Его рука была мягкой и теплой. Никто не заметил, как они догнали остальных. Маркус Эггер будто сына хоронил. Лота то и дело смахивала слезы платком, поник и Эдвин, который, казалось, так и не нашел общего языка с Мартином. Пока священник читал над гробом заупокойную, а два здоровенных работника кладбища забрасывали гроб землей, Адлер ни на секунду не отпускал руку Греты и будто согревал ее, заледеневшую от внутреннего мороза.

— Мне нужно идти, — сказал он, когда похороны закончились, и все начали расходиться.

Грета покосилась на принесенные им цветы.

— Примите мои соболезнования, — сказал он, положа руку ей на плечо.

— Спасибо.

Молча попрощавшись, он ушел в сторону старой части кладбища. Внезапно Грета поняла, кто была та женщина на картине.

Отъезд в Богров был назначен на следующий день после окончания летней сессии. Билет и распечатанную броню на номер в гостинице Адлер отдал Грете после факультатива, но Грета едва ли хотела куда-то ехать. Она хотела уснуть и больше не проснуться. Ее стена рухнула и погребла под собой свою испуганную хозяйку Иногда на занятиях она «засыпала» под гипнозом страшных мыслей, и пару раз Адлер будил ее, замечая, как кисть его любимой студентки замирает на холсте, или руки слишком усердно натачивают карандаши канцелярским ножом. Он никогда не отпускал ее с занятий раньше, напоминал, что скоро летняя развеска, а у Греты еще не готовы две работы, и заставлял ее трудиться больше и усерднее. Однажды она едва не разревелась прямо на его занятии, и он шепнул девушке, что ей нужно выйти. Грета настырно продолжала сидеть в своем излюбленном углу и, глотая слезы, пряталась за мольбертом, как за ширмой. Тео Адлер не остался к этому равнодушным. Он молча взял ее за локоток и аккуратно вывел в коридор.

— Продолжаем работать! — пресек он волну взволнованных шепотов — и вернулся к Грете. Он повел ее в ванную на первом этаже. С каждым шагом слезы катились по ее щекам все сильнее, обжигая кожу, пока уже в ванной комнате она не разразилась горьким плачем. Пока она плакала и умывалась холодной водой, Тео заботливо придерживал ее волосы, чтобы они не упали в раковину и не намокли. Потом он усадил ее за стол в кухне и налил чашку крепкого черного чаю.

— Пейте, я скоро приду, — и вернулся в мансарду Он предпочел бы остаться, но занятие еще не кончилось.

Через пятнадцать минут часы пробили восемь вечера, и по лестнице между мансардой и первым этажом квартиры затопали отпущенные на свободу студенты. Прихожая наполнилась гулом голосов. Суннива предприняла попытку отвести Грету домой, но Адлер предусмотрительно не дал ей этого сделать. Он сказал, что Грета еще не успокоилась. У Суннивы сердце было не на месте, но в борьбе за подругу она проиграла.

Когда все разошлись, Адлер сел напротив Греты. Она уже не плакала, только хлюпала носом. Ей было ужасно неловко сидеть перед мужчиной некрасивой, с красным лицом, без косметики, зареванной из-за личных проблем.

— Как вы? — он долил в ее чашку чаю.

— Я никуда не хочу, — прошептала она себе под нос. Сказанное прозвучало гнусаво.

Чайник застыл в его руке.

— Я не хочу в Богров.

Адлер прикусил губу и нахмурился.

— Почему?

Грета молчала и глотала вновь накатившие слезы.

— Будите говорить?

— Почему меня все бросают?

Адлер придвинул ей чашку.

— Не придумывайте.

— Отец все время на работе, у моей мамы другая семья, Мартин умер. Кому я нужна?

— Грета, это называется подавленным состоянием. Такое бывает после похорон.

Адлер подставил ей коробку с бумажными полотенцами.

— Когда-то вы обещали мне не говорить глупостей.

— Я хочу домой.

— Пока не успокоитесь, я никуда вас не пущу. Если ваш отец волнуется, давайте я ему позвоню. Он сможет вас забрать?

— Не надо его сюда звать, — Грета подняла на мужчину заплаканное лицо.

— Ладно, — согласился Тео. — Но в слезах вы все равно отсюда не уйдете. Пейте чай.

Больше чая Грете хотелось, чтобы ее обняли. Сделай это сидящий напротив нее мужчина, она бы его не оттолкнула. Тео же интуитивно слышал ее безмолвный зов, но решил не поддаваться манящему желанию. Вместо этого он пересел к Грете на диван, смахнул пальцем последние слезинки с ее лица и предложил ей печенье. Хотя, какого черта?! Он лишь легонько приобнял ее за плечи, а Грета, милая Грета, приникла к его рубашке, как маленький котенок. Было трудно устоять перед соблазном прижать к себе девушку крепче, может быть даже поцеловать ее, тем более что Грета сейчас была так близко, совсем без защиты, доступная, но Тео решительно отказался от этой идеи — он бы никогда не простил себе подобную низость. Догадалась ли Грета о возникшем у мужчины внезапном желании, он не знал, но она не отталкивала его, и он был этому рад.

Когда же девушка успокоилась, и краснота ушла с ее лица, уступив место усталой бледности, Адлер вызвался подвезти Грету до дома, но она ответила отказом, поразмыслив, что будет нехорошо выглядеть со стороны, когда на глазах отца она выйдет из машины преподавателя в слезах. Тео попытался настоять, но Грета оказалась непреклонна и убедила его, что доедет на автобусе. Адлер снова воспротивился и вызвал такси. Он попросил Грету позвонить ему, когда она окажется дома. Она обещала, что позвонит. А еще он попросил ее позвонить ему, когда она примет решение насчет поездки. Ему не хотелось ехать без нее, но и заставлять ее ехать он был не вправе. Когда такси подъехало, Тео расплатился с водителем и помог Грете сесть в автомобиль. Когда она забралась в салон, его рука задержалась на ее руке.

— Хочу, чтобы вы знали, — сказал он ей на прощание так, будто вкладывая в ее голову каждое слово, как книгу на полку, — Иногда нужно уезжать из города. Богров очень далеко, и вы проведете там достаточно много времени. Вам это нужно.

И она уехала.

В день отъезда Тео Адлер места себе не находил.

Ночью в кровати он весь извертелся, под утро сбив простыню в комок. Стоило ему уснуть на несколько минут, ему снилось черт знает что. Какое-то беспокойство щемило в груди, а перед глазами все стояло лицо Греты. В памяти возникал пьянящий сладковатый запах ее волос, таких мягких под его щекой, и внутри вспыхивал жар. Это даже смешно. Ну зачем ему это? С его женой их разница в возрасте была всего год. А эта — совсем еще девочка. Когда он подумал о жене, его фантомная боль снова напомнила о себе. Когда она умирала, он зарекся, что больше никогда ни на кого не посмотрит, а она просила его выбросить эту ерунду из головы. И вот теперь Грета. Когда она, в лучах зимнего солнца, стояла в его мансарде тем январем, она даже не догадывалась, как была красива и что пробудила в нем. Глупо было отрицать и дальше, что Грета волновала его, волновала сильно, как когда-то та, на ком он женился. Удивительного цвета глаза, нежная кожа, улыбка, фигура… Внезапно захотелось всего себя — тело и душу — посвятить этой девушке. Может быть, настало время отпустить прошлое? По-настоящему отпустить, а не только убрать подальше то, что напоминало ему о жене? Он же ей обещал.

Утром он проснулся уставшим и ужасно нервничал. Контрастный душ разбудил его, но не придал уверенности. Его телефон молчал — Грета не торопилась сообщить Тео о своем решении. Он же не стал звонить ей, чтобы не показаться навязчивым.

Сейчас, стоя на перроне в ожидании, когда подадут поезд, он глаз не сводил со входа на платформы, выискивая в массе людей силуэт Греты. Часы на табло показывали сорок минут до отбытия поезда. Красавец скоростной экспресс, сверкая издалека фарами, уже подходил к третьему пути. Греты все еще не было. Тео нервничал. Девять конкурсантов-победителей кучкой стояли в стороне.

Ганс Леоновец, студент пятого курса, оживленно обсуждал с остальными достопримечательности Богрова, о которых он читал в путеводителе, и решал, что следует посетить в первую очередь.

Когда проводник открыл электронные двери пятого вагона, приглашая пассажиров занять свои места, Тео на секунду показалось, что в толпе у металлоискателей мелькнула знакомая синяя куртка, заставив мужчину вспыхнуть радостью и облегчением, и сразу потухнуть, потому что это была не Грета.

Студенты зашли в вагон и расселись по местам. Поездка до Богрова, согласно билетам, длилась семь часом, но мягкие откидные пассажирские кресла обещали комфортное времяпровождение. Часы неумолимо отсчитывли последние минуты до отбытия поезда. Тео, не теряя надежды, вглядывался в окно, перегнувшись через пустое соседнее кресло.

Он так и не понял, как проглядел Грету. Наверное, она зашла в вагон, когда он прибирал свой чемодан за дверь багажного отделения.

— Грета! — задорный голос Ганса заставил его отпрянуть от окна, — Мы тебя заждались! Раньше купальник нужно было искать!

Такой уж был у него юмор. Грета сконфуженно улыбнулась на шутку и пожала плечами — отвечать остротой на остроту было не в ее стиле.

Тео, едва не умерший под тяжестью ожидания, поспешил встать.

— Господи, Грета, вы меня с ума сведете! — воскликнул он, когда она подошла.

— Простите, я долго искала путь.

Тео помог ей убрать дорожную сумку на верхнюю полку багажного отделения, и Грета пробралась на свое место у окна. Адлер сел рядом. Ощущение какой-то неполноты отступило.

Из динамика донесся голос машиниста, который на двух языках поприветствовал пассажиров, объявил время планируемого прибытия в Богров, количество остановок, и пожелал приятного пути. Поезд медленно тронулся с места.

— Почему вы не позвонили? — спросил Тео. — Я думал, вы не придете.

— Я думала, что не поеду, — честно ответила Грета, — Меня отец уговорил.

— Я рад, что вы передумали.

День выдался ясный, и солнце било в окно Греты яркими лучами. На ее личике мелькали полоски теней фонарных столбов. Тео изнывал от желания снова притронуться к ней, но решил, что это потом. Сейчас он просто любовался, как ласково солнечные лучи гладят ее белую кожу. Она не замечала, как он любуется ею, и читала буклет с информацией для пассажиров. Тео легонько взял в руку ее левое запястье. На нем чернела шелковая лента. Это его расстроило. Такая девушка не должна носить траур. Грета не убрала его руку.

— Я решила, так будет правильно, — сказала она. Ее глаза не были красными от слез, только какая-то едва уловимая грусть пробивалась из их глубины. Она имела на это полное право.

— Вы правы, — согласился Тео. Он не думал, что она проносит ленту дольше, чем требуется, чтобы соблюсти приличия. Видимо, он задержал свой взгляд на лице девушки чуть дольше, чем рассчитывал, потому что она заметила это и решила, что Адлер хочет ей что-то сказать.

— Да?

Тео поманил ее к себе, и когда она подалась вперед, тихонько, чтобы вокруг больше никто не разобрал ни слова, прошептал ей на ухо то, что она когда-то всей душой хотела услышать. И отстранился, продолжая внимательно глядеть на нее. Лицо Греты в тот момент было для него как открытая книга.

— Запомните это, — сказал он и улыбнулся ей в ответ. — Хотите кофе?

Теперь все было как надо.

Content

Соболевская Анастасия Грета за стеной

Анастасия Соболевская Грета за стеной