Жариков Леонид Михайлович

Рассказы

Леонид Жариков

Рассказы

ПАШКА ОГОНЬ

Пашка был в полном смысле пещерным человеком. Он родился и вырос в земле, никогда в жизни не умывался и считал это пустяковым занятием: все равно всюду грязь, угольная пыль, да и воды на руднике нет, а покупать у водовозов по копейке ведро — где наберешься таких денег!

Шахтерская лачуга, в которой прожил Пашка первые тринадцать лет, была вырыта на краю оврага. Входили в нее по ступенькам, как в погреб, да еще надо было пригнуть голову, чтобы не стукнуться лбом о перекошенный дверной косяк. «Пещера, а не жилье» — так сказал бы о Пашкиной землянке всякий человек. Но Пашка любил свою завалюшку-хибарку. Он узнавал ее по высокой трубе с закопченным ведром на макушке. Крыша у землянки была отличная: на обаполы насыпали толстый слой глины — никакой ливень не промочит. А еще цветы росли вокруг трубы — сурепка, полынь и желтые одуванчики. Плохо только, что крыша сровнялась с землей. Один раз какой-то пьяный шахтер заблудился и долго топтался по крыше, кого-то ругая, и целую ночь не давал Пашке спать.

Было еще одно неудобство: чересчур темно, с утра до ночи горел каганец, а от него вечно в носу и в ушах копоть. У людей дома как дома, с окнами, и вот Пашка решил сам смастерить окошечко. Прокопал под крышей дырку в божий свет и вставил стеклышко. Откуда взялось у Пашки стекло, знала одна темная ночь да оконная рама в конторе владельца шахты. Ему невелик убыток, а Пашке удобство: можно узнать, какая на улице погода — дождик или солнышко светит.

Пашка никогда не жаловался на судьбу, хотя она не баловала его. Пашка был сиротой: отец сгорел в шахте во время взрыва, подняли в клети обугленное тело, только по жестяному рабочему номерку и опознали отца. Мать с той поры как слегла, так и не поднималась. Старший брат Петр никогда дома не жил, вечно боролся то против царя, то против хозяина шахты, скитался по тюрьмам или воевал на баррикадах в Юзовке.

С малых лет пришлось Пашке идти работать в шахту: надо было кормить больную мать, да и Верка, сестренка, что прожорливый галчонок — никогда не накормишь.

Пашка не боялся темных сырых подземелий шахты, он был отчаянным по натуре, недаром рудничная ребятня признала его своим верховодом.

Никто не знал, почему прилипло к Пашке прозвище «Огонь». Скорее всего это случилось потому, что нравом он был необуздан и горяч. Была и другая причина: волосы на Пашкиной голове господь бог окрасил в рыжий цвет — чистое пламя. А сам он так почернел от угольной пыли, что смахивал на угольную глыбу. Пашка не обижался на свое прозвище, наоборот, любил повторять слова песенки, где говорилось прямо-таки про него:

Шахтер голый, шахтер босый,

Шахтер курит папиросы,

Шахтер богу не родня,

Его бойся, как огня!

Что еще можно было сказать про Пашкино житье-бытье? Ничего веселого: жил как слепой крот. Если бы не дыра-окошечко, так и порадоваться нечему.

Настоящая жизнь у Пашки началась с первых дней революции. Отобрали углекопы шахту у хозяина фон Граффа, а вместе с ней дом и сад. На рудниках то и дело собирались митинги. Пашка не пропускал ни одного случая, чтобы послушать речи ораторов. Ему нравились громкие новые слова, которых он раньше никогда не слыхал. Раньше Пашка думал, что самое главное слово на свете — хлеб. А тут понял: есть слово еще выше — свобода. Любил Пашка слова новой песни: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Он воспринимал их как прямое обращение к себе: дескать, вставай, Пашка, это ты проклятьем заклейменный.

Люто возненавидел он богатых, которых теперь рабочие называли буржуями. Ведь сам Пашка, его мать, сестренка Верка были что ни на есть бедные, из бедняков бедняки, из пролетариев пролетарии. Что уж говорить: Пашка ни разу в жизни как следует не наедался. Один только раз на пасху съел чугун каши, чуть живот не лопнул. Но это было только один раз.

Словом, Пашка принял революцию всей душой, всем своим пламенным пролетарским сердцем!

Все чаще на митингах углекопы говорили, что теперь, после революции, кто был ничем, тот станет всем, кто мучился в землянках, получит большой дом. Пошли слухи, что шахтеров поселят в особняке хозяина шахты, а там одни окна какие: на цыпочки поднимись, руку протяни — и не достанешь до верха. Вон где собирался жить Пашка после революции! Правда, брат Петр, председатель рудничного ревкома, сказал Пашке, что с переездом придется подождать — сначала надо людей устроить, а потом уже и о себе подумать. Но Пашка все же верил, что его черед настанет.

Пашка стал бы дожидаться нового жилья год, даже два, если бы не одна обида, с которой он никак не мог справиться. Дело дошло до того, что трудно было уснуть от обиды: всю ночь метался на драной подстилке — то укутывался с головой тряпичным старым одеялом, то раскрывался — нечем было дышать от злости. И все вот почему.

В двух верстах за рудником, в белокаменном имении помещика Поклонского, разместился буржуйский детский приют. В нем жили дети буржуев, да, да, тех самых буржуев, которые всю жизнь пили Пашкину кровь. Подумать только: для всех революция, для всех свобода и радость, а Пашка должен сидеть в своем погребе, как последняя мышь, и выглядывать в окошечко, выглядывать и помалкивать, а буржуи будут уплетать настоящий белый хлеб, пить молоко и на музыке играть «Боже, царя храни». Да если бы сам товарищ Ленин услыхал о таком, он бы весь рудничный ревком распетушил!

Однако Пашка не хотел идти против брата, председателя ревкома, не хотел действовать самолично. Собрал рудничных ребят, всю шахтерскую голь-голытьбу: закадычного друга Володьку Деда, худолицего подростка Кольку, прозванного Штейгером [1] за то, что боялся шахты как черт ладана. Присоединился и Мишка Аршин, сын артельщика. Даже Верка, сестра Пашки, привязалась. Пришло еще не меньше десятка рудничной детворы.

Как полагается, Пашка созвал митинг. Дело происходило во дворе дома Мишки Аршина, за сараем. Пашка произнес речь. Ребятам понравилось, как выступал их вожак. Пашка говорил красиво и непонятно, и эти загадочные слова волновали ребят.

— Граждане юные дети! — заявил Пашка перво-наперво и, ободренный их молчанием, продолжал: — Вперед, на борьбу против буржуев, которые заняли имение и пьют молоко! Прочь пауков, высасывающих из нас и наших отцов… — Пашка хотел употребить привычное слово «кровь», но вспомнил, что уже пользовался им, осекся и сказал неуверенно: —…соки и жилы!

Речь Пашки взбудоражила ребят. Верка ударила себя кулаком в грудь, а сын погибшего в шахте коногона Володька Дед предложил немедленно поджечь буржуйское гнездо.

Но Пашка придерживался порядка в своих действиях: если митинг, значит, должен быть протест. Колька Штейгер немного знал грамоту. Под диктовку Пашки он написал огрызком карандаша на кульке из-под хамсы сердитые слова протеста, и ватага рудничных ребят повалила за Пашкой к ревкому.

Грозный предводитель и атаман Пашка Огонь решительно распахнул двери шахтной конторы, где теперь помещался ревком, и впустил туда свою ораву. Председатель ревкома проводил собрание. На лавках сидели углекопы с черными лицами и руками, должно быть только что поднявшиеся из шахты.

Петр окинул строгим взглядом вошедших ребят и спросил, сердито косясь на Пашку:

— В чем дело, что за гоп-компания? — Он чувствовал, что братишка-сорванец выдумал какую-то новую причуду.

Пашка подошел к столу и положил на видное место протест, написанный на сером кульке.

— Некогда читать! Говори, что случилось?

— Мы протестуем, — объявил Пашка.

— Против чего ты протестуешь?

— Мы требуем, чтобы на нас обратили внимание. — Пашка обернулся к ребятам и воинственно оглядел их, подбадривая друзей, а заодно и себя самого. — Нам обещались, что будет детская коммуна, а теперь ничего нету. Мы живем в душных каморках…

Петр подумал: «Небось опять, мошенник, не подмел „душную каморку“ и посуду, наверно, не помыл».

Пашка глотнул воздуха и, не сбавляя резко протестующего тона, продолжал:

— Томимся в душных каморках, а в Поклопском буржуи едят хлеб и на музыке играют «Боже, царя храни». Как это называется: мы, дети-пролетарии, сидим голодные, а буржуям молоко посылают? Мы требуем освободить имение от издыхающей контрреволюции! — И Пашка снова победно оглянулся на ребят — глаза их блестели, и он догадался, что боевые друзья одобряют слова своего несгибаемого вожака.

— Ты, Пашка, бузу не затевай, — не поднимая головы, недовольно проговорил предревкома. Ему было досадно: работы и так по горло, неотложные дела, а тут отрывают по пустякам — и кто? Собственный братишка-сорвиголова. И, уставший от бессонной ночи, которую пришлось провести в шахте, добывая уголь, председатель ревкома продолжал: — Дети в том приюте нерусские, понятно вам? Их отцы — бельгийцы, англичане, французы — работали у нас в России, а потом убежали с буржуями или убиты при защите власти капитала. По законам революции мы будем защищать этих сирот. Дети не виноваты, они тоже люди и хотят есть.

Но Пашка не сдавался.

— Мы получаем четверть фунта макухи в день, а они едят белые булки! — с негодованием проговорил он.

— И молоко пьют, — пискливо добавила Верка, но, испугавшись сердитого взгляда старшего брата, юркнула за спину Пашки.

— Это еще ничего — молоко! — выкрикнул Колька Штейгер. — Они богу молятся. У них Иисус есть, сам видал!

— Пускай буржуйчики поживут так, как мы живем, — громким голосом предложил Мишка Аршин, самый старший и самый маленький из ребят. За небольшой рост его и прозвали Аршином. Характер у него был довольно коварный — усвоил привычки отца-артельщика. Он всегда бил по самому больному. Вот и сейчас с гневом заявил: — Вы только поглядите, как наш Пашка живет, у собаки конура лучше. Зачем же издеваться над человеком?

— Не признаем! — заявил Колька Штейгер.

— Не признаем, — поддержал Пашка, бесстрашно глядя в лицо брату. — Если вы не освободите буржуйское имение, мы сами его освободим. — Тут он вспомнил, как взрослые рабочие говорили на митингах, и добавил: — Своею собственной рукой освободим!

— Значит, вы не подчиняетесь законам пролетарской власти? — сурово спросил Петр.

В спор вступил Володька Дед, прозванный так за сиплый голос и густой белый пушок, покрывавший круглое детское лицо. Володька был самым сильным из всех рудничных ребят, он без труда выжимал пудовую гирю и мог побороть самого Пашку, если бы не был по характеру добродушным и безответным. Но сейчас справедливый Пашкин протест задел и его мягкое, незлобивое сердце.

— А почему вы буржуям помогаете? — спросил Володька у председателя ревкома и решительно вытер губы рукавом.

— Да кто вам сказал, что они буржуи? — заметил, смеясь, один из членов ревкома — углекоп. У него только зубы белели на черном лице, потому что он тоже пришел сюда после работы.

— Буржуи, факт! — выкрикнул Мишка Аршин. — А еще у них генерал есть.

— Какой генерал, что вы, хлопцы, выдумываете? — с усмешкой возразил председатель ревкома.

Но Пашку обмануть было трудно: он сам — и не раз — подкрадывался к помещичьему дому и заглядывал в окна. Видел ребятишек-буржуйчиков, и генерала видел, и видел, как молоко буржуи пьют, и слышал, как на музыке играют «Боже, царя храни». И Пашка сказал:

— Я сам лично видал генерала. У него картуз в золоте и на рукавах золотые полоски.

— Да то, наверно, швейцар.

— И вовсе не швейцар, а русский. Он по-нашему разговаривает, и у него настоящее ружье есть.

— А еще у них мадмазель живет! — выкрикнула Верка из-за спины братишки и добавила: — А генерал глухой.

Председателю ревкома жаль было своих ребят. Вот стоят они перед ним — худосочные, с изможденными, желтыми от голода лицами, немытые, почти все босиком, а на дворе уже начались заморозки. У Пашки на ногах рваные чуни, а на голове надето что-то такое, чему и названия не придумаешь, какой-то колпак с дырами, сквозь которые пробивались огненные вихры. Когда-то колпак был картузом, но когда это было, не помнил ни Пашка, ни сам картуз.

— Поймите вы, дурьи головы, пролетарская гордость не позволяет нам обижать детей других народов. И так говорят про нас буржуи, что рабочие только способны грабить и никогда не смогут создать рабоче-крестьянское государство. Но мы создадим его, построим новую жизнь, и в ней будет счастье для всех людей, особенно для вас, ребятишек.

— Спасибочки! — решительно возразил Пашка. — Спасибочки на добром слове: нам уже обещали коммуну. Мы требуем убрать буржуйчиков из имения, иначе мы сами освободим буржуйский дом… своею собственной рукой!

Гнев его был так силен, что требовал таких же сильных слов. Сама неодолимая Пашкина правда требовала слов необыкновенных.

И Пашка обернулся к своим, спросил грозно:

— Правильно я говорю про буржуев?

— Верно! Правильно!

Улыбка сошла с лица председателя ревкома.

— Идите, хлопцы, по домам и не бузите. А то я по-отцовски надаю вам подзатыльников. Потерпите, дайте с делами разделаться — создадим вам коммуну. А детей заграничных трогать запрещаю, строго-настрого запрещаю. Мы с детьми не воюем, наоборот, мы будем их защищать!

Пашка сорвал с головы свой колпак и так хватил им об землю, что пыль взметнулась.

— А мы не согласны! Они будут на музыке играть, а мы голодные. А ну, хлопцы, айда за мной!

И пошел Пашка против брата, но совесть его была чиста: не за себя восстал он, а за тех бедняков, что проклятьем заклейменные, за слабосильного Кольку Штейгера, который недавно стал сиротой и живет в такой же, как Пашка, землянке, всегда голодный и холодный, за родную мать, что лежит прикованная к постели и только смотрит со слезами на глазах, как Пашка кормит Верку тюрей: покрошит в соленую воду запыленный сухарик и гоняет его ложкой по миске.

Нет, Пашка не мог больше тратить времени зря. Он приказал всем вооружиться, и уже через каких-нибудь полчаса его войско собралось на дне Вшивой балки. Мишка Аршин успел сбегать на соседнюю шахту и привести еще человек восемь отчаянных ребят.

Отряд принял грозный вид. У Володьки Деда висел на ремешке тяжелый кистень — дубинка с шишаком, утыканным гвоздями. У Кольки Штейгера из-за пояса выглядывал ржавый меч — секира. У Верки в руках была кочережка, а у самого Пашки — грозное шахтерское оружие — обушок.

Ребята любовались своим предводителем. Крепкий, скуластый, с упрямыми нахмуренными бровями, в широ-ченвых штанах, причем одна штанина засучена до колена, а другая болталась. Вожака в нем выдавала твердая командирская нотка, привычка приказывать. И не беда, что из-под колпака торчали большие уши, точно ручки от кастрюли, зато грудь нараспашку, несмотря на холод, а на груди не было крестика, как в проклятые царские времена.

Пашка приказал Верке взять в сундуке у матери красный лоскут — надо же знамя! Колька Штейгер написал на красном флаге под диктовку Пашки: «Прочь, вампиры, — юный пролетарий идет!»

Скоро отряд выступил в боевой поход. В степной дали виднелся помещичий особняк с белыми колоннами. Держитесь, буржуйчики, пошел на вас сам Пашка Огонь!

На подступах к особняку Пашка приказал рассыпаться в цепь и, укрываясь кто за чем может, приближаться к неприятельской крепости. Правда, крепость выглядела мирно: нигде не было слышно голосов, словно жители ее спали или, чего хуже, молились богу, как в тот раз, когда Пашка заглянул к ним в окно. «Если так, тем лучше», — решил Пашка и тихим свистом подал сигнал: ползком окружать буржуйское укрепление.

Пашка знал, что в помещичьем доме, кроме буржуйских детей, живет высокая тетка в очках на носу. Пашка называл ее про себя Таранкой. Потом пригодилось Веркино слово — мадмазель. Так сложилось прозвище «Мадмазель Таранка». Больше всего беспокоил Пашку «генерал», у которого имелось ружье. Как бы не застрелил кого-нибудь из ребячьего войска. О себе Пашка не беспокоился. Он не боялся ни бога ни черта.

Пашка полз впереди всех. За ним, путаясь в юбке до пят, ерзала по земле животом Верка со знаменем в руке. На ее лице было столько ответственности, что глаза таращились, а рот открылся, точно дупло.

Пашка обдумывал план атаки. Он передал по цепи, чтобы правое крыло под водительством Володьки Деда пробивалось в дом через парадную дверь. Левое крыло, которым командовал Аршин, должно было окружить дом со двора — там тоже была дверь. Сам Пашка выбрал себе наиболее опасный путь: ворваться в крепость через окно. Но когда до имения оставалось не более десяти шагов, Пашка не смог сдержать азарт и, ломая все планы атаки, закричал «ура!» и первым бросился к парадной двери. Ребячье войско, сбитое с толку неожиданным маневром командира, вразнобой бросилось за ним, разноголосо горланя.

Пашка с ходу рванул парадную дверь, но она оказалась на запоре. Тогда он бросился к самому крайнему от двери окну и с размаху обушком ахнул по раме. Пашкины воины камнями и палками разбивали другие окна, зазвенели стекла, запищали и заплакали в доме детишки, но ничто не остановило продвижения ребячьей шахтерской армии в глубь вражеской территории.

К счастью, высокие барские окна не были закрыты изнутри ставнями, и Пашка, разбив одну раму, вскарабкался на подоконник и проник в дом.

Мадмазель Таранка, окруженная визжащими ребятишками, кинулась спасаться. Она заскочила в одну из комнат и заперлась там вместе с перепуганными насмерть сиротами. Только что стояли они на молитве перед распятием Иисуса. Никто из них так и не успел сообразить, что же произошло: лишь видели, как в разбитом окне появилось какое-то черное чучело со свирепо выпученными глазами, а за ним другие, не менее страшные рожи. Может быть, это явился сам сатана, против которого они только что творили мирную молитву. Они едва успели забежать в комнату, как «сатана» спрыгнул с высокого подоконника на пол, а за ним как горох посыпались отовсюду чертенята, вооруженные бог знает чем. Дети, перепугавшись, вцепились в юбку своей воспитательницы.

Пашка обрушился со своим воинством на барское имение как грозная кара, как ураган. За какую-нибудь минуту-две особняк был взят штурмом.

Пашка проявил себя неплохим полководцем, он знал, что перво-наперво нужно уничтожить главные силы противника — бородатого «генерала» с ружьем, который в это время подметал веником коридор. Пашка налетел на старика, свалил его на пол, скрутил руки назад, а Мишка Аршин уселся на грудь «генерала» и, вцепившись левой рукой в горло, правой с натугой втискивал ему в рот кляп из фуражки с золотыми позументами.

— Та що вы робите, босота несчастна?! — хрипел «генерал», вырываясь и мотая головой.

Но Пашка крепко держал его. У Пашки давно копилась против «генерала» злость, и врагу не было пощады. Так и бросили его ребята на полу у двери, со связанными за спиной руками. Изо рта у «генерала» торчал скомканный золоченый картуз, как будто старик жевал его, жевал, да не мог справиться — заморился.

По всем военным правилам Пашка выставил на крыше дома дозор. Часовому сказал:

— Стой и смотри! Если кто будет приближаться к дому, дай сигнал, — а сам кинулся искать Мадмазель Таранку. — Бей их, где они тут заховались! — кричал он.

Мишка Аршин подбежал к двери, за которой укрылись дети и Таранка, загрохотал кулаками, заорал:

— Вылезай, буржуй, всех перебьем!

Но тут ребята увидели на стене огромную, от пола до потолка, картину, изображавшую царя Николая II. Верка первой кинулась к портрету, но не могла свалить. Ей помог Володька Дед, а потом и Колька Штейгер. Когда золоченая рама с царем грохнулась на пол, Пашка наступил на портрет ногой и стал выдирать царя. Подбежала Верка, прыгнула на портрет. Они вмиг растерзали царя на части так, что на одном куске оказались сапоги царя, на другом — половина лица с ухом, а на третьем усы и грудь в медалях.

— Бей, ломай, не жалей буржуйское добро! — командовал Пашка и замахнулся было обушком на высокое красивое зеркало, собираясь садануть по нему так, чтобы осколки брызнули по сторонам, но вдруг замер с занесенным обушком: первый раз в жизни он увидел свое отражение и оторопел, глядел как завороженный и не мог оторвать взгляд, узнавал и не узнавал самого себя. Так вот, значит, какой он есть! Чудно — глядит из зеркала чумазая рожа. Сам не зная почему, Пашка вдруг застыдился самого себя, медленным движением снял колпак, не спеша вытер им страшенное свое рыло, но оно не стало чище. И как-то вдруг все перевернулось в душе, потух азарт, и Пашка впервые вспомнил о том, где он и зачем сюда пришел. Перепугал людей, побил стекла, учинил разгром, а зачем?..

— Как зачем? — Пашка растерялся только на мгновение. Он увидел, как Верка стащила кочережкой с подставки бронзовое распятие Иисуса, и закричал, одобряя. — Правильно, Верка, чего они тут, буржуи, богу молятся!

— Пашка! — звал из соседней комнаты Мишка Аршин. — Я ихнюю музыку нашел!

Пашка побежал туда и увидел черный блестящий ящик на пузатых точеных тумбах.

— Вот послушай! — И Мишка принялся лупить кулаками по белым клавишам, отчего ящик зарокотал басом. — Громи буржуйскую музыку! — И Мишка Аршин размахнулся, чтобы ударить по блестящей крышке рояля, но Пашка остановил его:

— Не трожь!

Хрустя осколками битого стекла, Пашка ходил по барским хоромам как грозный завоеватель. В первую очередь ребята реквизировали продукты: в судке на кухне обнаружили остаток молока, и ребята велели Верке допить его. В кульке на полке нашли крупу. Володька Дед сунул кулек в карман, но, когда бегал по ступенькам лестницы, крупа высыпалась на ковровые дорожки тоненькой струйкой.

Больше всего они обрадовались хлебу. Тут же разломили его на куски и стали жевать с жадностью. Колька Штейгер притащил откуда-то банку с маслом и, хотя оно не очень хорошо пахло, макал хлеб и причмокивал от удовольствия.

Когда были съедены продукты, Пашкины воины, притихшие, с величайшим изумлением на грязных лицах, бродили по гулким коридорам и залам, где стояли золоченые стулья с мягкими сиденьями. Со стен смотрели на них картины: какие-то дядьки тянули на веревках пароход по реке, на другой картине генерал сидел на коне, вздыбив его как свечку. Поражались ребята беломраморным человеческим фигурам, стоявшим по углам. Фигуры были красивее тех грубо обтесанных каменных баб, которых часто находили ребята на степных курганах вблизи рудника. Правда, здесь уже кто-то побывал до Пашки, потому что у одной каменной статуи были отбиты руки, но все равно невозможно было оторвать от фигуры глаз — она казалась живой.

Задержались ребята возле большого кувшина, расписанного цветами. По бокам у него торчали круглые ручки, а горло узкое, как у гуся.

— Зачем такой горшок?

— Как зачем? Пить.

— Чего пить?

— Воду.

— Тю, столько разве выпьешь: живот лопнет.

— У буржуев не лопнет, — сказал Пашка, — у буржуев животы вот какие, — и Пашка широко развел руки.

Забрели ребята в какую-то темную комнатку и с величайшим недоумением рассматривали круглую белую посудину, над которой висел на стене такой же белый ящик с длинной цепочкой и ручкой на конце.

— Чегой-то? — шепотом спросил Володька.

Ребята молчали. Никто не знал, зачем здесь эта посудина. Но вот кто-то потянул за цепочку, и вода с шумом полилась в чашу. Тогда Пашка почему-то замялся и сказал:

— Пошли отсюда, нечего тут делать.

Дни поздней осени коротки, и вот уже завечерело. Ни Пашка, ни его преданные воины не заметили, как за окнами постепенно темнело. Ребята ходили по беломраморным лестницам степного двора, по его голубым, золотистым и красным залам, где на окнах висели бархатные портьеры, а на полу постланы ковры. Ребят поразила незнакомая жизнь, и порой им казалось, что они очутились в сказке.

Пашка, очарованный красотой картин и статуй, мебели и ковров, совсем забыл, что пришел с огнем и мечом, пришел, чтобы заставить буржуев стать перед ним на колени. Да и «буржуи» выглядывали из-под кроватей испуганными глазенками. Пашке уже не хотелось, чтобы перед ним становились на колени, он уже насытился победой. И когда Колька Штейгер, проходя мимо двери, за которой спрятались буржуйчики, забарабанил в нее кулаком, Пашка сказал:

— Не трогай, нехай сидят. И так набрались страху, гляди, пора штаны стирать.

А в это время в комнате плохо понимавшие по-русски дети горько плакали, сгрудившись вокруг Мадмазель Таранки. Кто был посмелее, тот на цыпочках подкрадывался к двери и поглядывал в замочную скважину, стараясь понять, что делают грозные завоеватели. Но те уже ничего не разбивали, просто ходили по коридорам, тихо переговариваясь.

Когда стемнело, с крыши, по пожарной лестнице спустился Пашкин часовой и доложил, что со стороны села через овраг движутся к дому какие-то люди с топорами и на бричках, запряженных лошадьми. Часовой добавил, что он заметил этих людей еще перед сумерками, и ему показалось подозрительным, что они прятались в балке, о чем-то сговаривались и указывали пальцами на помещичий дом.

Часовой рапортовал Пашке в коридоре, где лежал на полу и, наверно, отдохнул хорошенько, а может, и соснул часок поверженный «генерал». Пашка обратил внимание, что старик, услышав тревожное сообщение часового, стал бурно обнаруживать признаки жизни: мычал, мотал головой, давая понять, что хочет что-то сказать.

Пашка велел развязать «генерала», и, когда ребята освободили деду затекшие руки и вынули изо рта кляп, старик, заикаясь и отплевываясь, сказал, что нужно поскорее закрывать двери и окна, что это едут сельские кулаки грабить имение — они уже не первый раз пытаются это сделать. Главарем у них какой-то Микола Чирва, лютый человек.

Некоторое время Пашка молчал, озадаченный словами старика. Потом вспомнил, как однажды сам видел Чирву в ревкоме. Кулак пришел со своими дружками, за поясом у него торчал револьвер. «Заседаете, господа-товарищи?» — спросил он. «Заседаем, — ответил Петр, председатель ревкома. — Что хорошего скажете, Чирва?» — «А то скажу, что моя пушка, между прочим, наведена на ваш ревком». — «Чем же ты зарядил пушку, не бураками стрелять собираешься?» — «У Чирвы есть чем заряжать и кому стрелять есть», — сказал кулак. Петр рассердился не на шутку. «Знаешь что, Чирва, некогда нам твои прибаутки слушать. Говори, зачем пришел?» — «Грицко, объяви им нашу декларацию», — приказал Чирва. Бандит в рваном треухе вышел наперед и стал читать: «Мы, селяне, объявляем себя единственной и абсолютной властью». — «Иди проспись, Чирва, — сурово сказал Петр. — Обойдемся без кулаков». — «Ты моего кулака еще не пробовал, — задирался Чирва. — Мы представители народа и требуем разделения власти». — «Какой ты представитель народа? Ты пьяница — это мы хорошо знаем». — «Идем, батько, — потянул за рукав Чирву один из бандитов. — Хай, они тут заседають, а мы знаем, шо делать». — И бандит, подмигнув, нехорошо усмехнулся…

Только теперь до сознания Пашки дошло, почему посмеивался бандит и о каком «деле» он говорил. Петр рассказывал, что кулаки нередко опустошали отобранные у богачей дома, убивая тех, кто охранял добро.

Пашка, а за ним Володька Дед мигом влезли на чердак и, увидев деревенские брички в балке, поняли, что старик был прав.

Бандиты приближались к дому.

Когда ребята спустились вниз, старик уже запер на крючки все двери в доме, закрыл ставни в окнах. Но Пашка понимал: окна без стекол, хотя и со ставнями, — плохая защита. Он приказал забросать окна подушками, матрацами, завалить мебелью. Закипела работа, и едва успели подпереть ставни стульями, как во дворе послышались чужие голоса, топот ног и в дверь грубо застучали.

Пашка притаился за дверью рядом со стариком, который принес свое ружье и передал Пашке. На стук никто не отзывался. В дверь загрохотали громче.

— Чего надо? — спросил Пашка, стараясь придать голосу суровость для устрашения.

— Кто в доме есть? Открывай!

Пашка ответил за всех:

— Уходите, тут проживают международные дети!

— Открывай, паскуда!

Пашку задела грубая форма обращения. Надо было бы шарахнуть по бандитам из ружья, но патронов всего два, и надо беречь.

— Постучи, постучи, а мы не откроем, — ответил Пашка и велел ребятам сносить к двери скамейки, столы. Они даже зеркало в массивной деревянной раме приволокли и свалили на баррикаду.

А со двора барабанили сильнее.

— Открывай, иначе будем двери рубать!

— Только сунься, — сказал Пашка и клацнул ружьем, переломив стволы, будто заряжает их.

После угроз и окриков за дверью притихли, должно быть, готовились к штурму, позванивало лезвие топора, и вдруг раздался треск: бандиты принялись рубить створки дверей.

— Рубай веселей, — кричал кто-то.

Мадмазель Таранка, услышав треск, догадалась, что в дом пришли настоящие грабители, те, что пугали ее в темные осенние ночи. Эта опасность была куда серьезнее налета мальчишек. Поняли это и маленькие жители детского приюта, поднялся горький плач. Мадмазель Таранка в отчаянии металась по комнате, ломая руки, не зная, что делать. Она проклинала судьбу, что забросила ее в эту варварскую страну, и нет ей, несчастной женщине, ни минуты покоя, и не у кого просить защиты.

Все же она взяла себя в руки, поняв, что сидеть взаперти в столь опасную минуту нельзя. Она решила выйти из своего укрытия, сначала приоткрыла дверь и высунула голову, потом вышла сама. Ребятишки потянулись за ней, вцепившись со всех сторон в ее длинное строгое платье.

Пашка продолжал командовать, а сам искоса глядел на перепуганных чужеземных ребятишек, которые уже не со страхом, а с мольбой и надеждой поглядывали на него, своего спасителя. Пашке стало жаль малышей, и он почувствовал ответственность за их маленькие жизни.

Мадмазель Таранка подбежала к Пашке. Она поняла, что он и есть старший.

— Мсье, мсье, — говорила она и трогала Пашку за рукав. Виновато улыбаясь, она поглядывала на ребят, как бы спрашивая, как зовут этого отважного юношу.

Кто-то догадался и подсказал:

— Пашкой его зовут.

Мадмазель Таранка коснулась рукой Пашкиного плеча:

— Мсье Пашка, мсье Пашка…

Она силилась что-то подсказать, сыпала непонятной французской речью, и Пашке надоело.

— Переведи ребятишек в подвал, — скомандовал он и спросил у Мадмазель Таранки: — Подвал у вас есть?

Но та не поняла и опять залопотала по-своему. Пашка махнул рукой.

Бандиты стали ломиться и в другую дверь, со двора.

— Открывай, душу вытрясем! — гремел за дверью голос, и Пашка догадался, что это кричал сам Чирва.

Потом послышался их разговор:

— Микола, они оттуда двери подперли.

— А ты рубай! — И с новой яростью застучал по дверям топор.

Приютские ребятишки заплакали, и Пашка растерялся, не зная, как успокоить малышей.

— А ну, не распускать слюни! — прикрикнул он. — Таскайте мебель!

Грозный окрик подействовал на детишек. Они дружно принялись таскать к дверям кто стул, кто одеяло, кто красивый кувшин, расписанный цветами, и складывали в кучу. Вот уже целая гора вещей выросла у двери, едва не достигая потолка. На самой верхотуре стоял Володька Дед и принимал, что ему подавали.

Пашка тоже взобрался наверх и оттуда крикнул в прорубленную бандитами щель:

— Эй, уходите, а то стрелять буду!

— Мы из тебя сейчас котлету сделаем, — раздался в ответ сиплый голос.

Пашка выставил дуло стариковской берданки и выстрелил в темноту. За дверью послышался разговор:

— Батька, они стреляют.

— Тащи солому, мы их зараз поджарим.

Уже была изрублена в щепы одна створка двери, трещали петли на второй, но вход надежно преграждала баррикада. Иногда она, сотрясаясь от ударов, начинала шататься. Казалось, вот-вот рухнет героическая оборона, бандиты ворвутся в дом, но Пашка держался крепко.

Бандиты были взбешены, а может быть, они чувствовали, что со стороны рудника придет помощь осажденным, поэтому торопились взломать двери и проникнуть в дом.

Ребята стойко оборонялись. Но вдруг затрещала ставня и в окне показался бандит в капелюхе, может быть, сам Чирва. Володька Дед подхватил медного Иисуса и метнул им в грабителя. Пашка разрядил в бандита второй патрон. Тот упал; зазвенел оброненный топор.

Вслед за первым налетчиком показался второй. Он спрыгнул с подоконника и, прежде чем Пашка успел зарядить ружье, рубанул его топором по плечу. Верка закричала, а Володька Дед выхватил у нее кочережку и, крякнув, ударил бандита по затылку. Тот упал на колени, обхватив голову руками, и медленно свалился на пол.

А Пашка Огонь лежал среди обломков мебели, обливаясь кровью. Он зажимал рукой рану, но кровь сочилась сквозь пальцы, текла по разорванному рукаву.

Упал боевой дух защитников. Малыши при виде крови в ужасе разбежались. Мадмазель Таранка сложила руки на груди и приготовилась принять смерть. Но бандиты почему-то молчали, прекратили штурм дома. Вдали послышалась перестрелка. В разбитом окне показался Мишка Аршин и радостно закричал:

— Хлопцы, выходите, наши пришли!

Немало времени и труда потребовалось красногвардейцам, чтобы разобрать баррикаду и войти в дом.

Председатель ревкома стоял над раненым братишкой, окруженным приютскими детьми. Разговаривая каждый на своем языке, малыши плакали, но уже не от страха, а от жалости к благородному и грозному своему защитнику — мсье Пашке.

А он, шахтерский сын, лежал бледный от потери крови. Мадмазель Таранка примчалась с пузырьком йода, с бинтом, опустилась перед пим на колени и, осторожно перевязывая рану, лопотала что-то матерински ласковое. Может быть, она восхищалась Пашкиной волей или выражала удивление, почему этот бедный русский мальчик шел на смерть за них, совсем чужих ему людей? А может, она разговаривала с собой и уже не ругала «варварскую страну» Россию, а благодарила ее… Кто знает, что говорила воспитательница детского приюта, только, закончив перевязку, она склонилась над Пашкой и легонько погладила теплой ладонью его высокий бледный лоб.

Пашка лежал закрыв глаза, а доблестное его воинство, изорвавшее в бою и без того драную одежонку, стояло над своим командиром в молчаливой верности.

— Расстелите на полу шинель, понесем его на руках, — сурово проговорил Петр.

Пашка открыл глаза, поглядел на всхлипывающую Верку, на столпившихся приютских ребятишек, узнал брата и глубоко вздохнул.

— Ну, что хочешь сказать, баламут?

— Петро, ты им здесь коммуну сделай, — сказал Пашка, передохнул и продолжал: — Коммуну устрой международным детям, чтобы они не играли на музыке «Боже, царя храни»…

1960

ШАБЛЯ

Степь полыхала зноем. Над курганами, поросшими молодой полынью, дрожал и переливался горячий воздух, а в небе, густом от синевы, стояли сугробы облаков нежной белизны.

Шел май девятнадцатого года. Войска молодой Советской республики вели в Донбассе тяжелые бои. Деникинцы перебросили в шахтерский край подкрепление — конный корпус генерала Шкуро, усилив и без того мощный ударный кулак из отборных дивизий.

Войска Красной Армии, утомленные до предела непрерывными схватками с врагом, поредевшие от потерь, стойко сражались за каждый клочок земли.

Кавалерийский эскадрон Семена Чалого, сформированный из разрозненных партизанских частей, в ожидании приказа из штаба полка расположился в глубокой балке, в десяти верстах от шахты «Мария», занятой противником.

Пологие склоны степной балки заросли кустами шип-шины. Бледно-розовые цветы, слегка поблекшие от полуденного зноя, усыпали колючие ветви, и такой дурманяще-сладкий аромат плыл от них, так празднично было вокруг, что казалось, нет никакой войны, а есть жизнь, есть весна, несущая обновление.

Меж цветущих кустов паслись нерасседланные лошади. Стремена, свисая по бокам, покачивались в такт взмахам лошадиных голов. Изредка какое-нибудь стремя вспыхивало на солнце отполированной гранью и слышно было фырканье измотанных голодных коней.

В козлах стояли нагретые солнцем винтовки, а вокруг отдыхали бойцы. Кто сидел, задумчиво глядя в степную даль, кто лежал забывшись, уткнув лицо в пахучую траву, кто спал, подложив под голову шашку в ножнах.

Командир растянулся на земле, примяв пыльными сапогами нежные кустики горькой полыни. Над ним простиралось бездонное синее небо, такое мирное и тревожное.

Эскадрон тосковал по убитому вчера разведчику Ивану Радченко. А может быть, они грустили о покинутых шахтах, о женах и невестах, оставшихся в родном краю.

Товарищ убитого разведчика Сашко Сулим сидел возле командира и, глядя в дрожащую от зноя степную даль, задумчиво жевал стебелек полыни. В глазах у него застыла тоска. Но вот он тихонько, неуверенно запел вполголоса:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Сашко не знал всех слов этой красивой песни, которую часто пел его погибший друг, но он любил эту непонятную, чем-то удивительную и трогающую за душу песню, он чувствовал сердцем волшебную силу ее слов, и перед ним вставал благородный облик товарища, чья могила, вырытая шашками, осталась за дальним курганом.

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Сашко Сулим был в эскадроне запевалой. Он знал много песен маршевых, боевых, развеселых, но такой необыкновенной, чем-то похожей на молитву, какую пел Ваня Радченко, не слыхал никогда. Но нет разведчика в живых. Осталась после него простреленная гитара. Теперь ее струны не звенели, а, казалось, жалобно вскрикивали, когда кто-нибудь из конников привьючивал ее к седлу.

Командир Чалый приподнялся с земли, скрипнув кожаными ремнями, перепоясавшими крест-накрест богатырскую грудь, окинул взглядом степь и сказал с улыбкой:

— Весна… Хороша наша степь шахтерская, а приходится уходить. Только Иван остается… Ничего, нехай знает белая кость: все равно не царствовать ей над рабочим людом! Погиб отец — сын встанет на его место, упадет сын — мать возьмет винтовку. Никому не победить революционного народа.

Командир был человеком сурового нрава, говорить не умел и не любил, да, видно, запала и ему в сердце эта песня.

Сашко пружинисто вскочил, отряхнул щегольские, обшитые кожей галифе и сказал:

— Хватит! Мертвым слава, а живым думать за жизнь. Правильно я мыслю, товарищ командир?

— Правильно! Обойди посты.

Не успел Сашко подняться на вершину кургана, как навстречу ему из-за кустов вышли двое: часовой вел какого-то паренька, обутого в тяжелые, большие сапоги. На стриженой голове пленного неуклюже торчала серая солдатская папаха явно белогвардейского происхождения: даже след от кокарды был заметен. Передавая лазутчика Сашко Сулиму, часовой объяснил:

— С «Марии» пришел. В эскадрон просится. Видать, белые подослали.

Сулиму с первого взгляда не понравилось нежное, с тонкими стрелками бровей лицо задержанного. «Контра», — решил он про себя и представил, как сейчас командир будет допрашивать этого гимназистика или кадета. Сашко сам немало отправил таких к господу богу на жительство. Стоит только поприжать, и сразу заклацает зубами от страха.

Сашко вынул клинок, блеснувший на солнце.

— Если шпион, я с тобой лично разговаривать буду.

— А если не шпион? — спросил пленный и усмехнулся. Такого нахальства Сашко не ожидал.

— Руки выше, гад! Иди не разговаривай! Секану шашкой, и понесешь свою голову под мышкой, как астраханский арбуз.

— Не кричи, не испугаешь, — огрызнулся тот и, не оборачиваясь, зашагал с горы.

Сашко держал наперевес обнаженный клинок.

Бойцы эскадрона всполошились. Семен Чалый, закуривая, внимательно глядел из-под густых бровей на странно одетого паренька.

— Веселей шагай! — покрикивал Сашко, задетый вызывающим спокойствием пленного, и, чтобы рассмешить бойцов, слегка кольнул пленного клинком в причинное место.

Когда лазутчика подвели, командир спросил:

— Ты кто такой?

— Человек.

— Гм… а я думаю, что за телка ведут… Ну, рассказывай, если ты человек, кто такой, откуда?

— Прими в эскадрон. Я с шахты «Мария», у меня батька с матерью шкуровцы зарубали.

Бойцы, столпившиеся вокруг, молча слушали. Не так легко провести их или разжалобить. Слишком суровое время настало, чтобы верить на слово.

— Опусти руки, — разрешил Чалый. — Говори толком: кто ты?

— Шахтер.

За спиной командира послышался смех. Черные глаза пленника вспыхнули точно угли:

— Чего зубы скалите? Говорю — шахтер!

На этот раз все бойцы рассмеялись.

— Обыщите его, — подсказал Сашко. Задержанный оттолкнул бойца.

— Отойди, сам обыщусь.

— Как же ты через фронт прошел, да еще днем? — спросил Чалый.

— Я где хочешь пройду, — самоуверенно проговорил паренек и вытащил из-под ситцевой рубахи длинный черкесский кинжал.

— На! — сказал он, отдавая бойцу оружие.

— А что у тебя еще есть? — спросил Чалый.

— Кое-что найдется, — отозвался тот, доставая из кармана гранату, за ней другую. Все это он положил на траву к ногам Чалого, прибавил обойму винтовочных патронов и недоеденный сухарь.

Командиру явно нравился этот ершистый подросток.

— Все?

— Все.

— Где оружие взял?

— У белых. Когда они спать легли, я хату поджег.

— Чью хату?

— Свою. Вместе со шкуровцами…

Сашко, с недоверием следивший за рассказом, сердито стукнул ножнами шашки по земле.

— Брешет, гад.

— Сейчас узнаем, — сказал командир и, присаживаясь на корточки, стал разбирать и разглядывать оружие паренька.

— Нехай руки покажет, если шахтер, — предложил Сашко.

— На, смотри, — с неожиданной злостью проговорил пленный и поднес грязные ладони к лицу разведчика.

— Отойди! Что ты мне в морду лапы суешь, а то я… — И Сашко в свою очередь поднес к лицу пленника давно не мытый, пропахший ружейным маслом тяжелый кулак.

— Стойте, хлопцы! Я зараз узнаю, шахтер он или нет, — сказал Вихров, боец в кубанке с красным верхом. — Скажи-ка нам, что в шахте лимонаткой [2] называется?

— Знаю, — проговорил парень, — искал лимонатку…

— Ну и как, нашел?

Тот лишь усмехнулся в ответ, потом сказал:

— Пойди сам поищи, да не забудь прихватить два ведра вентиляции.

Бойцы, среди которых большинство были шахтеры, рассмеялись, одобряя меткий ответ паренька.

— Значит, шахтер, — сказал Вихров, точно обрадовался этому.

— Сколько же тебе лет? — спросил Чалый.

Пленный замялся.

— Ну?

— Двадцать пять, двадцать шестой пошел… — скороговоркой выпалил подросток, блеснув настороженными черными глазами.

— Если двадцать пять, усы должны быть, — не то в шутку, не то всерьез сказал Вихров.

— Побрился человек, — ехидно заметил Сашко Сулим, — вам бы только зубы скалить. Ну, чего смеетесь?

Парень побледнел, шагнул навстречу командиру:

— Записываете или нет? Мне ждать некогда.

Чалый даже отступил на шаг.

— Ого, на командира орет. Видали такого храбреца?

— Мне все равно — командир ты или нет, а смеяться над собой не позволю!

У паренька от гнева даже покраснела его тонкая, почти детская шея. Бойцам уже было ясно, что никакой он не лазутчик и записать паренька в эскадрон следует, но все уже так развеселились, что не могли остановиться и продолжали шутить. Сашко Сулим показал пареньку шашку и спросил:

— А что за штуковина, можешь сказать?

Тот обиженно отвернулся, но Сашко не отставал:

— Скажи, для чего она?

— Суп из котла черпать.

Сашко даже растерялся, не зная, смеется над ним паренек или говорит всерьез.

— Нет, ты скажи, а не увиливай.

— Шабля это, вот что, — серьезно ответил парень.

От дружного хохота бойцов даже кони вскинули головы.

— Как ты сказал? Повтори.

— Записать его поваром, — смеясь, проговорил Чалый.

— Правильно! — поддержал командира Сашко.

— Я поваром не умею. Разведчиком буду.

— Погоди. Сперва увидим, как ты умеешь суп варить. Разведчик все должен уметь делать.

Чалый тихонько что-то сказал Сашко Сулиму, и хотя тот все еще был зол и полон недоверия к задержанному, подошел к нему и сильно хлопнул по плечу, стараясь хоть этим отплатить за обиду.

— Идем, Шабля!

— Куда?

— Не бойся… На довольствие зачислю.

Паренек потер ушибленное плечо:

— А ты чего дерешься, дурень!

Сашко для потехи галантно поклонился и, взявшись кончиками пальцев за галифе, сделал реверанс:

— Извините, пардон мерси.

— И правда дурень, — впервые улыбнувшись, сказал паренек и пошел, куда указывал Сашко.

А тот шел следом и ворчал про себя:

— Разведчики, черта вам лысого. Не успеет цыплячья душа из яйца вылупиться, а сразу бери ее в разведчики. Нет, ты сперва покажи силу духа, в бою себя покажи…

У тачанки, на которой стоял пулемет «максим», Сашко достал из-под сиденья затрепанную тетрадку, долго рылся в широченных карманах, ища в махорке огрызок карандаша, потом спросил:

— Как звать?

— Федор.

— Ты что, из деревни? — вспылил Сашко. — Хведор… Фамилию говорить надо.

Паренек почему-то запнулся, но, справившись с собой, назвал фамилию. Сашко не расслышал. К тому же в этот момент задрались два жеребца и ему пришлось разнимать их.

— Стоять, холера вас забери!

Вернувшись, Сашко переспросил сердито:

— Ты будешь говорить фамилию?

— Я сказал.

— А, черт! Не видел, что ли, я занят был… — Сашко не договорил и записал в тетрадку: «Шабля, боец с „Марии“». Так будет лучше — пускай смеются бойцы над этим хлюпиком, пускай навсегда останется Шаблей.

Отложив тетрадку, Сашко сказал:

— Все. Точка. На довольствие ты записан, а оружие проси у командира. Я бы тебе поганой винтовки не дал…

К огорчению Сашко, командир распорядился выдать новичку винтовку, да еще какую! Почище той, что болталась за спиной у Сашко.

«Подлиза!» — заключил Сулим и решил на всякий случай следить за Шаблей, вдруг на самом деле шпион.

Подозрения Сашко, кажется, оправдывались. Уже перед вечером Сашко заметил, как Шабля шмыгнул с винтовкой в кусты и долго пропадал там. На другой день, на рассвете, повторилось то же самое. «Что он там делает?» — думал Сашко и решил застать новичка врасплох — подкрался к зарослям шипшины и осторожно развел колючие ветки.

Шабля сидел на траве и дергал затвор, не зная, как его открыть. Винтовку он держал точно полено: взялся за штык и тянул к себе. «Вот так вояка», — растерянно подумал Сашко, но вместо того, чтобы поднять Шаблю на смех перед бойцами, почувствовал к парню жалость. Шпион не был бы таким беспомощным, значит, Шабля свой.

Сашко вышел на поляну и, расставив ноги, с презрением смотрел на Шаблю.

— Нюня! — с наигранной строгостью сказал он. — Положь винтовку и мотай на кухню. Тебе только картошку чистить… разведчик… А ну, вставай!

Шабля виновато и просяще взглянул на Сашко:

— Научи, а? Ей-богу, я умею на конях ездить, а из винтовки не стрелял. Научи, чтобы командир не видал.

— Научи, — ворчал Сашко, опускаясь на траву, — тебя только научи, а ты… — Сашко промолчал, не зная, что еще сказать.

— У нас вся семья партизаны, — горячо говорил Шабля. — Теперь я один остался, хочу отплатить белым. Ты никому не рассказывай, что не умею винтовку держать, ладно? — по-детски доверчиво попросил Шабля.

— Не рассказывай, — ворчал Сашко, — сидел бы возле мамки и держался за юбку… — Сказав это, Сашко смутился, вспомнив, что белые зарубили мать Шабли.

Молча Сашко разобрал винтовку и принялся объяснять новичку премудрости ее устройства. Шабля оказался смышленым и скоро сам собрал и разобрал затвор. Удивленный столь редкой сообразительностью, Сашко выражал свое чувство крепкими словечками.

— Голова, — одобрял он, — нравишься мне. Только не задавайся. У нас все бойцы простые, душевные. А командир — что отёц родной. Ты еще комиссара Бережного не видал, сейчас он в штаб уехал. Оба они у нас — герои!..

Сашко вдруг умолк. И лицо его стало печальным. Он даже винтовку отложил и вздохнул.

— Был у нас еще один, лучший мой дружок, Ваней ого звали. Белые вчера убили… Пойдет, бывало, в разведку, переоденется ихним солдатом и ходит по руднику, обедает с беляками, выведает, что надо, и уйдет. Да не просто уйдет, а повынимает затворы из винтовок, пулемет испортит, а еще любил записки оставлять: «Был здесь красный разведчик, у которого шашка по вас соскучилась». Веселый был и еще какой-то грустный, будто чувствовал гибель или еще почему. Бывало, лежим с ним под одной шинелью, и он мне рассказывает про свою жизнь, про отца-учителя, про сестренку Галю… Один раз мы с ним снялись на карточку в Токмаке на базаре. Послал он фоту домой и сказал: «Нехай сестричка с матерью поглядят, порадуются».

Сашко волновался от горьких воспоминаний и не замечал, с каким вниманием слушает его новичок. Черные глаза паренька то загорались восхищением, в них то вспыхивал испуг, то глубокая печаль. Он старался не глядеть на Сашко, точно боялся выдать себя этим.

— Ладно. Мертвым — слава, а живым — думать за жизнь, — повторил Сашко свою любимую поговорку и поднялся. — Идем до ставка, я тебя стрелять научу.

Они выбрались из кустарника обсыпанные розовыми лепестками цветущей шипшины. Сашко нес в левой руке винтовку, а правой обнимал Шаблю за шею. Бойцы эскадрона удивились столь неожиданной перемене в поведении Сашко. Впрочем, кто из них не знал, какая добрая и мягкая душа у разведчика Сулима.

— Я из тебя человека сделаю, — говорил между тем Сашко, шагая по склону балки. — Разведка — тонкое дело. Армия без нее — что человек без глаз. Плохого разведчика убить — раз плюнуть. Но если глаза у него зорко смотрят и смекалка есть, такой разведчик — гроза для врагов.

Они шли по степи все дальше. Наконец показался берег степного ставка, обсаженного вербами. Сашко поднял валявшуюся железку, приставил ее к замшелому камню и, отойдя шагов на сто, залег с винтовкой. Он велел и Шабле лечь рядом и стал учить его меткой стрельбе. Шабля и здесь показал способности: с пятой пули он попадал в жестянку. Сашко то и дело бегал, чтобы снова поставить сбитую мишень.

С увеличенного расстояния Шабля тоже попадал в цель. Сулим от восторга одобрительно хлопал Шаблю по спине, и тот, обрадованный успехами, терпел, ежась под ударами Сашко.

— Молодец, Шабля, настоящий ты шахтер. Ну хватит, давай скупаемся.

От ставка веяло прохладой. Сашко снял кубанку, хлопнул ею о землю и стал раздеваться.

— Эх, водичка, степная криничка! Сто лет не мылся. Сымай, Шабля, свои шмутки, давай поплаваем.

— Не буду я, — глухо отозвался тот.

— Почему?

— Простудился вчера. Кашляю.

— Плюй на все. Разведчик должен быть закаленным. — Сашко сдернул через голову пропотевшую гимнастерку, бросил на землю.

— Раздевайся, чудак, в наступление пойдем, некогда будет и морду сполоснуть.

— Боюсь, плавать не умею, — сказал Шабля.

— Ну, как хочешь. А я скупаюсь.

На груди у Сашко — татуировка: пятиконечная звезда, а на левой руке — девичья головка и сердце, пронзенное стрелой. Сашко, перехватив смущенный взгляд Шабли, ткнул пальцем в женскую головку на руке и похвалился:

— Копия. Хороша?

Шабля не ответил. Сашко засмеялся и потащил товарища за ногу к воде. Тот стал отбиваться, и Сашко бросил его. Скрестив руки на груди, Сулим пошел к воде, осторожно ступая по комьям засохшей земли. У берега он поплескался, взвизгивая, и вдруг ринулся в глубину, вынырнул, отфыркиваясь и горланя от удовольствия, поплыл саженками на середину ставка.

Шабля взял винтовку и пошел к зарослям шипшины.

— Эй, ты куда? — крикнул Сашко, барахтаясь в воде. Шабля не оглянулся.

Выкупавшись, Сашко вылез на берег, потанцевал на правой ноге, выливая из уха воду, и стал одеваться.

Солнце отражалось в воде огромным малиновым диском, и все вокруг окрасилось в малиновый цвет. Тишина царила на берегу, лишь квакали в камышах лягушки да тьохкал, пробуя голос, первый соловей.

Сашко одевался не спеша, постирал портянки, расстелил их на траве и задумался. Вдруг он услышал вдали песню. Что-то до боли знакомое снова отозвалось в душе от этой тихой песни:

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь…

Да, это была та самая песня, которую знал Ваня Радченко. Но кто пел ее за грядой холмистого берега?

Замерев, Сашко слушал:

Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел…

Торопясь, Сашко намотал кое-как портянку, напялил один сапог, а другой так и не налез. Припадая на правую ногу, Сашко заспешил туда, откуда доносилась песня.

На полянке между кустами шипшины лежал на траве Шабля. Задумчиво глядя в высокое, тускнеющее под вечерними лучами небо, он тихонько пел:

…Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

— Шабля!

Тот резко приподнялся, напуганный внезапным появлением товарища.

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Знаю…

Сашко не мог выговорить слова, какая-то сила теснила ему грудь.

— Эта песня для меня дороже всех на свете. Ваня Радченко вот здесь, перед смертью, пел ее…

— Чего же ты хочешь, Сашко? — с грустью спросил Шабля.

— Научи меня петь. Хоть и буржуйская эта песня, я знаю, хлопцы говорили. Но она память о друге…

— Мне не до песен, Сашко, — серьезно сказал Шабля, и взгляд его жгучих глаз стал строгим. — Видишь, как коршуны терзают народ. Биться надо за рабочую правду, мстить белякам…

— Правду говоришь… — Сашко все больше проникался уважением к этому, как ему казалось, чудаковатому и хлипкому пришельцу с рудника «Мария», — правду говоришь, Шабля. А все-таки научи песне. Я ведь учил тебя стрелять…

Шабля стал рассказывать товарищу, как шкуровцы выволокли из школы отца и расстреляли у всех на глазах, как потом зарубили мать. Сашко притих, слушая такое, от чего даже он, видавший виды боец, содрогался. Отец Шабли, оказывается, был старым подпольщиком, сидел в царских застенках, был на каторге. Теперь у Сашко не оставалось и тени сомнения в том, что Шабля преданный революционному делу человек, может быть, даже более преданный, чем он, Сашко Сулим. Ведь вот пошел воевать Шабля, хотя даже стрелять не умел.

Негодуя на самого себя за подозрения и придирки к Шабле, Сашко искал возможности искупить перед ним вину. Он стал учить друга искусству разведки, рассказывал, как может он, пробравшись в тыл врага или притаившись где-нибудь, по отдельным звукам и по разговорам солдат собрать сведения о противнике, сможет определить, какая часть стоит в поселке, как вооружена, что собирается предпринять. Ухо разведчика должно быть чутким, а смекалка острой!

— Сашко, расскажи мне про своего товарища, — неожиданно попросил Шабля, — про Ваню Радченко.

Сашко рассказывал долго и горячо. Любое сердце могла тронуть такая преданность другу. Может быть, поэтому Шабля слушал рассказ бойца так внимательно.

С той норы они всюду были вдвоем. Дружба, начавшаяся со ссоры, крепко связала обоих. Но однажды они снова чуть не рассорились.

— Ты комсомолец, Сашко? — как-то спросил Шабля.

— Конечно.

— Честное слово?

— Ну вот еще, буду я врать.

— Покажи билет.

— Какой? Нема у меня никакого билета.

— Как нема? Ты в ячейке записывался?

— Нет.

— А говоришь — комсомолец, — разочарованно проговорил Шабля.

Сашко с недоумением глядел на Шаблю, потом сказал угрюмо:

— За такие слова я могу по морде съездить. Запомни это, если будешь дергать нервы. Я с малых лет комсомолец.

Поняв, что Сашко ничего не знает о комсомоле, Шабля стал ему рассказывать, и больше всего о Ленине. Слушая, Сашко думал — от этого чудака, Шабли, всего можно ожидать. Может, он лично знает Ленина и потому говорит таинственно… Сашко и Шабля решили, что создадут в эскадроне ячейку комсомола, и тогда у каждого будет настоящий билет — книжечка красного цвета.

Вечером комиссар Бережной и командир потребовали к себе Сашко Сулима.

— Готовься в разведку. Есть приказ забрать «Марию». Узнай, какие шкуровские части там, есть ли артиллерия. К рассвету быть на месте.

Когда взошла тусклая луна, Сашко решил закусить хорошенько перед серьезным делом. Он уселся на камне и уплетал из котелка разваристую «шрапнель». Шабля примостился рядом и ждал, когда освободится ложка.

— Сашко, скажи командиру, чтобы меня послали, я на «Марии» каждую улочку знаю, родился там.

— И не думай, — прошамкал с набитым ртом Сашко.

— А я все равно пойду.

— Если дурак — иди. Если нет — ложись спать. У нас дисциплина!.. Береги ложку, вернусь — отдашь. Прощай, утром увидимся.

— Сашко, не пройдешь ты через линию фронта без меня.

Сашко усмехнулся:

— Я к самому богу в небесную канцелярию проберусь.

…Ночью поднялась тревога: обнаружили исчезновение Шабли.

— Найти во что бы то ни стало! — приказал Чалый, — разослать людей, может, заблудился.

Сторожевые посты донесли, что Сашко Сулим прошел давно, Шабли никто не видел.

Чалый тревожно переглянулся с комиссаром.

— Может, ты в самом деле шпиона пригрел, — спросил Бережной, — выведал, что ему надо, и ушел.

— Быть не может! — уверял командир. На всякий случай он отдал распоряжение усилить посты.

Перед рассветом часовые донесли, что в степи показалась странная фигура. Издали трудно было разобрать, кто это — то ли человек, то ли лошадь. Оказалось, это был человек и нес на плечах другого. Он с трудом передвигал ноги, согнувшись под тяжестью раненого.

Когда он приблизился к передовым постам, часовые подхватили на руки Сашко Сулима. Чалый в гневе сгреб на груди гимнастерку Шабли, а правой рукой расстегнул кобуру, доставая револьвер.

— Ты где был?

Шабля не ответил, бессильно уронив голову. Бойцам пришлось нести и его.

Едва Шабля пришел в себя, Чалый стал расспрашивать:

— Кто ранил Сашко? Говори: что там случилось?

Сбивчиво, будто боясь, что ему не поверят, Шабля стал рассказывать:

— Я провел Сашко через посты белых. А когда нужно было возвращаться, Сашко не послушался меня, сказал — записку хочет им оставить. Я дожидался за углом, потом слышу — стрельба. Было темно, и я нашел его раненого за рудником.

— А ты почему на руднике оказался?

Шабля молчал.

— Тебя кто посылал?

— Товарищ командир… Сашко не прошел бы — там двойное охранение. Только я знал проходы. А если бы я попросился у вас в разведку, не пустили бы… Вот и ушел, чтобы Сашко выручить.

— Бандюга ты, а не боец, — сказал/ командир. — Ты где служишь: в Красной Армии чи у Махна?

— В Красной Армии, — с гордостью ответил Шабля и смело глянул в глаза командиру.

Сашко Сулим, которого уже перевязали санитары, услышав этот разговор, заволновался:

— Товарищ командир, Семен Павлович, я один во всем виноват. Вы Шаблю простите. Он хороший разведчик.

— Ты сначала доложи дело. Тебя зачем посылали?

— На руднике, товарищ командир, два эскадрона белой кавалерии, легкие пулеметы. Пушек ни одной… Когда я вертался обратно, мне хотелось найти на руднике одну дивчину. Там меня и застукали…

Чалый помрачнел. Проступок разведчика был серьезным, и, хотя доставленные им сведения обрадовали командира, оставлять разведчика без наказания было нельзя.

— Вот что, други. Ты, Шабля, как новичок, не знающий, что такое «губа», для ознакомления с нею получишь пять суток ареста. А ты, Сашко, разведчик опытный, знаешь воинские порядки. Потому подвергаю тебя аресту на десять суток и лишаю службы разведчика до тех пор, пока не поумнеешь и не научишься выполнять воинский долг. Заместо тебя назначаю… — Чалый оглянулся. — Где Вихров?

— Вихрова к командиру!

Растерянный и печальный вид разведчиков тронул Чалого.

— Поняли, шельмы? — строго спросил он, а в голосе слышалась отеческая доброта.

— Поняли, как есть, товарищ командир!

— Шабля, отволоки своего болвана вот туда под кусты, чтобы солнце не пекло голову его благородию. Да скажи поварам, нехай кормят вас получше, чтобы раны скорее зажили.

Шабля, ходивший в разведку вместе с Сулимом, так и не знал, что же случилось с другом на руднике «Мария». И Сашко стал рассказывать ему подробности ночного поиска:

— Пойми ты… Она мне, эта дивчина, никакая не невеста. Я ее никогда в жизни не видал. Это сестра Вани Радченко… Я только знал по рассказам Ивана, где ихний дом, и хотел заскочить к матери и сестренке и сказать, чтобы не дожидались больше Ивана… Дом ихний возле шахтной конторы. Там и штаб шкуровцев. Конечно, риск был большой… Вот и застукали меня, первым выстрелом, гады, попали в плечо, и я побежал в степь… Ты что?

Сашко почудилось, будто Шабля плакал.

— Ничего я… — сквозь слезы ответил Шабля. — А записку ты какую приклеил?

— Чудак… Никакой записки я не писал, нельзя было настораживать врага. Я тебе наврал про записку.

И все-таки Шабля плакал. Сашко не верил своим глазам и готов был выругаться, потому что презирал человеческие слабости, а слезы не мог видеть. Что это за боец, если плачет…

— Хороший ты, Сашко, — сказал вдруг Шабля. — Не зря Ваня Радченко любил тебя. Верное у тебя сердце…

Сашко вдруг ощутил в себе прилив непонятной нежности к другу.

— Шабля ты моя вострая, — обнял он товарища. — Теперь ты мне друг во веки веков. Только чудной ты, вроде мешком из-за угла ударенный.

— Почему?

— Не куришь, не ругаешься. Песни буржуйские знаешь… У нас на шахте коногоны знаешь как ругаются, аж листья с деревьев сыпятся. Ничего… Сделаем из тебя человека. Ты мне, подлец, жизню спас, и я за тебя голову сложу… Как в той песне:

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть…

Чалый готовился к бою. Не так просто драться одному эскадрону с двумя, да еще отпетыми шкуровцами. Каждую минуту на рудник могла подойти артиллерия. Поэтому, прежде чем начать атаку, командир и комиссар решили узнать о противнике подробнее, изучить подступы к руднику. Для этого назначили двух разведчиков — Вихрова, а с ним Шаблю. Обоих нарядили нищими — слепец с поводырем. План разведки был дерзким — проникнуть на рудник среди белого дня.

Чалый вызвал Шаблю, объяснил задачу, а под конец напомнил:

— Только знай: прежняя вина с тебя не снимается, арест отбудешь, когда вернешься. Понял, чижик?

— Все понятно, товарищ командир! — весело отрапортовал Шабля, гордый новым поручением, и неумело козырнул, приложив ладонь к стриженой голове.

Сашко Сулим не находил себе места от неясной тревоги. Он боялся за Шаблю. Ему казалось, что в минуту опасности никто не мог бы защитить Шаблю так, как он.

Когда разведчики собрались, Сашко подошел к Шабле и впервые назвал его по имени:

— Федя, ты, пацан, гляди, голову под пули не подставляй.

До позднего вечера от разведчиков не было вестей. Эскадрон, готовый к бою, напряженно ждал.

Уже стемнело, звезды зажглись на небе, а разведчиков все не было. Чалый разделил эскадрон на две группы. Одну из них, под командой комиссара Бережного, он предполагал послать в обход рудника, и те по сигналу красной ракеты должны были ударить с тыла. Вторую, с пятьюдесятью саблями, взялся провести по балкам к руднику сам Чалый, чтобы атаковать белых в лоб. Успех операции зависел от донесения разведки.

Бойцы напряженно всматривались в темную степь. Чалый уже думал, не послать ли новую разведку, как вдруг перед ним предстал обессиленный от потери крови Вихров.

— Шаблю опознали, товарищ командир. Мы уже вертались обратно, когда мальчонка увидал шкуровского офицера, который лично казнил его отца и мать. Не удержался — бросил гранату, убил офицера и человек пять белых. Мы убегали дворами, а тут верховые наперерез…

Разведчик передал Чалому схему расположения противника, удобные подходы с трех сторон. И добавил, что Шабля, хотя и схвачен белыми, наверно, еще жив.

Сашко Сулим подбежал к Чалому.

— Товарищ командир, разрешите… я выручу Шаблю!

— По коням! — скомандовал Чалый, и всадники помчались по степи, озаренной красным светом взвившейся в небо ракеты.

Одним ударом бойцы Чалого смяли боевое охранение противника. Застигнутые врасплох белогвардейцы были порублены.

Сашко метался по руднику в поисках Шабли. Он вспомнил, что штаб белых находился в здании шахтной конторы, подскочил туда, осадил коня и спрыгнул наземь. Дверь распахнулась. Какой-то офицер с наганом в руке выбежал на крыльцо. Но вокруг гарцевали красные всадники с обнаженными шашками. Офицер бросил наган и поднял руки.

Сашко взбежал по ступенькам, спотыкаясь о телефонные провода, влетел в бывшую шахтерскую нарядную, но Шабли нигде не было. Долго искал Сашко друга, пока не наткнулся на распростертое тело. Сашко скорее почувствовал, чем понял, что это был Шабля. Окровавленный, лежал он на запорошенном угольной пылью цементном полу. Одна рука откинута, глаза прикрыты длинными ресницами. На груди растеклось пятно крови.

Сашко упал перед товарищем на колени, схватил руку, которая показалась ему теплой. Торопясь, он расстегнул ворот, разорвал рубашку. Грудь Шабли была туго перетянута крест-накрест ситцевым платком. Сашко развязал на спине концы платка, размотал его и, пораженный, замер. Он увидел нежные девичьи груди, обагренные кровью.

Ошеломленный, Сашко машинально развернул платок. Оттуда выпала фотография. На пожелтевшей маленькой карточке Сашко узнал себя, стоящего рядом с Иваном Радченко. На обороте химическим карандашом было нацарапано: «На добрую и долгую память сестренке Гале от брата Вани».

Сашко развернул еще какой-то документ:

«Дорогая товарищ Пелагея Петровна Радченко!

Командование третьего эскадрона и все бойцы с горечью извещают, что ваш сын, боевой разведчик Иван Радченко, убит в бою с бандой генерала Шкуро.

Не плачьте, мамаша. Нехай убит Иван, но дело, за которое он сложил голову, вечно будет жить на земле.

Командир эскадрона Семен Чалый.

Комиссар Бережной».

Потемнело в глазах Сашко Сулима, стоял он точно каменный, и чудилось, будто где-то звучит нежный девичий голос, тоскующий и далекий:

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь…

Крупная слеза медленно скатилась по щеке Сашко.

1938

ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ

За глубокими балками, за седыми курганами затерялся в донецкой степи небольшой рудник Чертовяровка. Старая шахта вырабатывалась, и рудничный поселок приходил в запустение. Лишь каменный дом бывшего владельца шахты француза Жуэна, утопавший в зелени садов, красовался высокими арочными окнами.

В этом доме совсем недавно бурлила жизнь. Ураганом пронеслась над шахтерским краем революция. Углекопы взяли власть в свои руки, и в роскошном особняке Жуэна разместился ревком.

Но не прошло и пяти месяцев, как грянула беда: войска кайзера Вильгельма отклонили предложение Советской республики о мире и ворвались на Украину. Немцы спешили овладеть рудниками Донбасса, чтобы наладить добычу угля для Германии.

Шахтеры и рабочие заводов целыми семьями уходили от врага на восток. Голодные, плохо вооруженные, с обозами, с женами и детишками уходили по степным дорогам, отступая к Царицыну.

Опустела Чертовяровка. Ветер свистел в узких улочках шахтерского поселка, покачивая чахлые акации, посаженные возле землянок.

На парадной двери хозяйского особняка висел замок, и чьей-то торопливой рукой было написано на двери мелом: «Ревком закрыт. Все ушли на фронт».

На руднике остался один только человек — инвалид, бывший коногон Гришечка. Никто не знал, прозвище это у него, имя или фамилия, все звали его Гришечкой. И был он на руднике уважаемым человеком. Его любили за веселый, никогда не унывающий нрав, за искусную игру на гармошке, хотя одному богу было известно, как ухитрялся он играть изуродованными руками. Работая в шахте коногоном, Гришечка попал под вагонетку. И теперь вместо левой руки у плеча шевелился в пустом рукаве куцый обрубок. Кисть правой руки тоже была изуродована и оканчивалась единственным крючковатым пальцем. Вернувшись из больницы, он весело отвечал на сочувственные взгляды товарищей:

— Ничего, меньше материи на рубаху пойдет.

Гришечка будто бы в самом деле не придавал значения своему увечью и прекрасно умел делать все необходимое: сворачивал цигарку, снимал и надевал рубаху.

По характеру он даже был немного щеголем: изогнул волной лакированный козырек фуражки, а чуб носил по последней моде «бабочкой». Гришечка никогда не падал духом и не позволял товарищам заниматься такими пустяками. Если кто-либо впадал в уныние, Гришечка доставал старенькую, с заклеенными мехами гармонику и объявлял:

— А ну, шахтеры, заказывайте, что сыграть? Самая отчаянная песня сейчас: «Почему нет водки на Луне?» Вот и слухайте. — И коногон растягивал расцвеченные, точно цыганская юбка, хрипящие и свистящие мехи гармоники и весело зачинал шутливую и чем-то грустную, наверное, собственного сочинения припевку:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

Мало обуви несется

И портошина одна.

Только один раз запечалился Гришечка, да так, что ушел с глаз долой и первый раз в жизни заплакал. Обидели его свои же товарищи — не взяли с собой в партизаны. Шахтеры успокаивали Гришечку, клялись, что скоро вернутся обратно и тогда назначат его заведующим рабочим клубом. Но уговоры обижали Гришечку. Он понимал: товарищи не доверяют не ему самому, а его раненым рукам. Сначала Гришечка страдал, а потом озлился: «Докажу же я вам, на что способны мои руки!» Ничего не говоря товарищам, добыл он где-то старую винтовку, выпросил у командира партизанского отряда наган, двести патронов и раздобыл на складе пуд динамита. С тех пор Гришечку не видели, никто не знал, куда он девался.

В полдень из поселка ушел последний шахтер, а через полчаса явились войска кайзера Вильгельма. По ухабистым улочкам промчался конный разъезд — у всех на головах торчали медные шишаки на лакированных черных касках. За конными прошел отряд пехоты, прокатилась пушка, а за ней… военный духовой оркестр.

Отрядом командовал рыжеусый капитан, потомок знатного юнкерского рода Людвиг Кат, с детства воспитанный в воинственном прусском духе. Он был уверен, что ни одна армия в мире не может сравниться отвагой и геройством с армией германской.

Правда, командование не оценило полководческих достоинств Людвига Ката и назначило его в инженерно-хозяйственные войска. Его задачей было наладить добычу украинского угля для нужд Империи.

Людвиг Кат прибыл в Россию недавно и ничего о ней не знал, кроме того, что здесь живут полудикие народности и они годятся лишь для того, чтобы быть рабами. Капитану еще до отъезда на фронт говорили, что в Донбассе в немцев стреляет каждая хата, каждый куст и войска интервентов несут большие потери. Людвиг Кат не верил этим рассказам и решил доказать, что только он умеет обращаться с дикарями так, как они того заслуживают. Вот почему он взял с собой в Чертовяровку… духовой оркестр. Он рассудил очень просто: дикари любопытны, их можно увлечь игрой на губной гармошке или дудочке. Людвиг Кат думал, что завоюет доверие русских углекопов и без кровопролития добьется, что они спустятся в шахту и станут добывать уголь для дорогой его сердцу Deutschland[3]. Смекалка же капитана будет оценена начальством, и — чем черт не шутит, — может быть, сам кайзер наградит его Железным крестом!

Капитан полагал, что звуки музыки привлекут прежде всего детвору, потом выйдут девушки, за ними парни-шахтеры. Откроются танцы, и когда все соберутся, он, Людвиг Кат, сумеет объяснить им, как нужен уголь великой Германской империи.

Но как ни дули солдаты в трубы, звуки веселого танца эхом отдавались в заброшенных улочках шахтерского поселка.

— Играть громче! Что они, оглохли?

Оглушающе грохал барабан, лязгали литавры, но ни одного лица не показалось в подслеповатых окнах землянок.

Капитан рассердился:

— А ну, сыграйте им на тех инструментах, которые для них более понятны!

Пулеметы хлестнули по окнам ливнем пуль. Жалобно зазвенели стекла, кое-где вскинулось пламя, но ни один шахтер не показался на улице.

— Не может быть, чтобы здесь не было ни одной души! — вскричал Людвиг Кат.

Он приказал солдатам пройтись по дворам со штыками наперевес. Но там действительно никого не оказалось: валялись опрокинутые табуретки, простреленные кастрюли. Тишина таилась в темных углах.

Капитану почудилось, будто солдаты смеются над ним. Он ощутил неловкость, велел оркестру убраться ко всем чертям, а сам верхом на коне повел отряд к шахте.

Но и тут было пусто. Угрюмо чернел копер, возвышаясь над кирпичным зданием шахты. С подъемных колес безжизненно свисал перерезанный кем-то стальной канат.

Вход в здание был завален вагонетками, обломками ржавых рельсов, столбами крепи, скатами от шахтных вагонеток.

Ничего живого не было вокруг, лишь одиноко прыгали по железу воробьи и своим звонким чириканьем еще больше подчеркивали заброшенность шахты.

Отряд остановился. Конные спешились. Пешие сняли винтовки. Людвиг Кат заметил на одной из вагонеток лоскут белой бумаги, словно прилепленный специально для него и его солдат. Капитан подозвал переводчика и сначала с удивлением, а потом с негодованием выслушал содержание непонятного и оскорбительного воззвания, обращенного неизвестно к кому.

«Социалистическое отечество в опасности!

…Немецкое правительство… явно не хочет мира. Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы — банкирам, власть — монархии…

Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности…

Всем Советам и революционным организациям вменяется в-обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови…

Да здравствует социалистическое отечество!

Совет Народных Комиссаров».

— Wer hat dieses verfluchte Papier gehaugen? [4]

Солдаты молчали. Капитан приказал растащить баррикаду, и едва те кинулись выполнять приказ, как в тишине, откуда-то из-под крыши, раздался спокойный голос:

— Эй, не трожь баррикаду!

Капитан выхватил револьвер, но, не зная, в кого стрелять, вертел головой, оглядывая молчаливое здание шахты, и никого не видел.

— Hände hoch![5] — скомандовал он по-немецки и прибавил единственно известное ему русское слово: — Вале-зайт!

— Я тебе вылезу, — отозвался все тот же голос, и раздался выстрел.

У капитана слетел картуз. Людвиг Кат испуганно присел за вагонетку.

— Soldaten, dort sind die Roten![6]

Прячась за укрытиями, солдаты подползли к баррикаде, но невидимый человек снова открыл огонь.

Немцы растерянно выглядывали из-за укрытий. И опять где-то близко, а где — никто не мог понять, послышался голос:

— Слышь, кайзер, чего сховался? Вылазь, я в тебе дырку сделаю.

Людвиг Кат выстрелил по голосу. Ему никто не ответил. Он выстрелил еще раз.

— Кобыле под хвост стрельни! — ответил голос, но уже не сверху, а справа, будто бы из окна, что зияло пустой глазницей.

Немцы открыли беспорядочную пальбу, но им никто не отвечал. Лишь изредка то там, то здесь раздавался насмешливый голос. Казалось, говорили сами стены.

Капитан велел прикатить пушку. Первым снарядом отвалило угол здания, вторым пробило стену. Поднялся такой гул и треск, что капитан вскинул руку, подавая сигнал прекратить огонь.

— Genug, diese russische Schweine sind Kaput![7]

Стрельба стихла. Солдаты принялись растаскивать заваленный железным хламом вход, но неожиданно раздался все тот же голос:

— Ты шо, гадюка, русского языка не понимаешь? Тебе сказали, не трожь баррикаду. — И меткий выстрел свалил одного из солдат.

Немцы снова подняли стрельбу. Пыль, дым облаком окутали осажденную шахту, и там, казалось, уже ничего живого не могло быть.

Так думал Людвиг Кат.

А в это время внутри пустого здания Гришечка перебегал от окна к окну и стрелял по врагам на выбор.

— Врешь, Гришечку голыми руками не возьмешь, — разговаривал он сам с собой… — Гришечка не такое в жизни бачил!..

Пустой левый рукав болтался, из плеча сочилась кровь. Раненый, он продолжал бой, стреляя расчетливо и спокойно. Уже много солдат валялось между обломками ржавого железа, но, подгоняемые взбешенным капитаном, враги атаковали все смелее. Они наседали. Свистели пули, удушливый синий дым стоял под высокими сводами надшахтного здания, но Гришечка не подпускал врагов к баррикаде.

Кровь из простреленного плеча залила белую изодранную рубашку. Тогда Гришечка поймал зубами пустой рукав, оторвал его и кое-как обмотал рану.

— Гришечку не убьешь, — бормотал он, — Гришечку пуля не берет. — И стрелял до тех пор, пока кончились патроны.

Тогда он вынес из конторки динамит, провел к нему шнур.

— Угля хотите? — спрашивал он. — Зараз вам будет уголь.

Гришечка спустил в ствол шахты динамит, стащил с головы картуз, торопясь, достал зажигалку. Добыв огонь, он поднес трепетное пламя к шнуру и поджег его.

В эту минуту один из немцев, пробравшись сквозь баррикаду, выстрелил. Гришечка схватился за грудь и упал на железный пол. Солдат кинулся было к нему, но шахтер отчаянным усилием схватил тяжелый болт и швырнул его в немца. Удар пришелся по лицу, и тот рухнул навзничь.

— Гришечку не убьешь, Гришечка не такое в жизни видал, — трудно дыша и поднимаясь, говорил шахтер.

Не слыша выстрелов, немцы осмелели. Они принялись растаскивать баррикаду, и когда столкнули последнее препятствие и несколько человек ворвались внутрь, передние замерли. То, что они увидели, заставило их попятиться назад.

Перед ними, шатаясь на широко расставленных ногах, стоял инвалид. Рубаха, перепачканная кровью, свисала на нем клочьями. В изуродованной однопалой руке он держал револьвер. И столько ненависти и насмешки было в его страшных глазах, что немцы не решались двинуться с места.

— Прошу подходить, — хрипло проговорил он, — только не все сразу, соблюдайте очередь.

— Nicht schiessen, lebendig nehmen![8] — скомандовал капитан, и солдаты пошли на Гришечку.

Первого он опрокинул ударом ноги в живот, в другого выпустил последнюю, оставленную для себя самого пулю, и когда наган опустел, швырнул им в Людвига Ката.

— Гришечку голыми руками не возьмешь, — сказал он, отступая к провалу ствола.

— Fangen![9] — закричал капитан.

Один из солдат погнался за Гришечкой, пытаясь схватить его, но тот успел подбежать к стволу шахты. На какое-то мгновение он замер у края пропасти и вдруг, обхватив солдата обеими руками и со словами: «Идем со мной, гад!» — прыгнул с немцем в глубокий колодец ствола.

Враги оторопели. С ужасом слушали они, как из глубины шахты доносился шум падающих тел.

Капитан резко повернулся к солдатам. Он с наслаждением отхлестал бы по щекам своих увальней солдат, будто они были виноваты, что русский красный партизан, простой шахтер, да еще к тому же калека, оказался сильнее целого отряда.

Никто из немцев не замечал, как из глубины шахтного ствола еле заметной струйкой курился дымок. Они собирались уже покинуть здание шахты, когда раздался оглушительный взрыв. Столб пламени взметнулся под самую крышу.

Густое облако пыли и дыма медленно оседало над грудой молчаливых развалин.

1941

ОБИДА

В тревожные осенние дни сорок первого года, когда фашистские армии приближались к Москве и Гитлер объявил на весь мир, что видит советскую столицу в бинокль, командир волоколамских партизан Ланцов получил задание центра — разведать штаб особо секретной немецкой части, занявшей деревню Загорье, и при удобном случае атаковать ее сводными силами партизан.

Всех взволновала весточка из родной Москвы, такой близкой отсюда и такой далекой. Трудно приходится ей: каждую ночь гудят и гудят самолеты врага, летят бомбить Москву, а потом горизонт вдали охвачен заревом…

Добровольцев пойти на трудное задание было много. Решили послать наиболее опытного партизана, бывшего жителя этой деревни Якова Латышева.

До войны Латышев работал в районе, но родную деревню не забывал. Там жили родители, и он нередко наведывался к ним. Перед войной мать похоронили, а отец погиб от рук гитлеровцев. Старик по характеру был непреклонный. Латышеву рассказали друзья, побывавшие в разведке: когда враги вошли в деревню, он не пустил их на порог, стрелял из охотничьего ружья до тех пор, пока фашисты, ворвавшись в дом, не убили его.

В штабе отряда не все были согласны с тем, что в Загорье должен пойти такой «заметный» человек, каким был Яков Латышев. Но он горячо доказывал, что знает в окрестностях каждую тропинку, каждый овражек. Возможность провала Латышев отметал, уверяя, что в Загорье никто его не узнает: ровесники на фронте, а старики давно его забыли. К тому же в деревне почти не осталось жителей — все, кто мог, ушел в леса.

Латышев приводил немало других доводов и лишь об одном умолчал: ему хотелось увидеть свой большой и нескладный, но такой родной дом, где прошло детство и где погиб отец.

Латышев решил проникнуть в деревню под видом местного жителя, инвалида-плотника, живущего случайными заработками. Помнится, такой бобыль жил в Загорье. Правда, было это давно, когда Яков еще мальчишкой бегал по деревне, работал батрачонком на соседей-кулаков. Бобыль куда-то исчез из деревни. Значит, он, Латышев, вернется под видом объявившегося бобыля. Кстати, кажется, и фамилия у того была такая же, и вообще в Загорье полдеревни Латышевых — где там разобраться немцам…

Редактор многотиражки, отрядный художник-карикатурист Гриша Папин заготовил для Латышева справку об инвалидности. К ней была приложена подлинная немецкая печать и стояла загогулина вместо подписи районного коменданта. Впрочем, загогулина была точной копией настоящей подписи. Гриша так наловчился расписываться за немецкого коменданта, что партизаны в шутку прозвали его «Фон Папен».

Латышев надел разбитые лапти, натянул драную телогрейку, подпоясал ее лыком, перекинул через плечо пилу, обернутую мешковиной, и стал неузнаваем. Отрядный повар дед Панкрат, участвовавший в снаряжении разведчика, отдал Латышеву свой нательный крестик: такая подробность особенно убеждает фашистов.

Когда Латышев вышел из землянки в своем живописном облачении и прошелся перед товарищами, комично прихрамывая, партизаны заулыбались. Боевой разведчик превратился в простодушного ремесленника-инвалида, и лишь зорко смотрели из-под растрепанной заячьей шапчонки смелые черные глаза.

— Артист! — удовлетворенно заметил командир отряда, когда разведчик пришел показаться ему. — Тебя и родная мать не узнала бы. Пройдись-ка еще разок. Так, похоже…

В голосе командира слышалась гордость: такой разведчик, как Латышев, не подведет. Его уже не раз выручала находчивость и отвага.

— Ему теперь и справка не нужна, — сказал партизан Ананьев, добродушный и неуклюжий паренек, часто бывший предметом шуток из-за своей нерасторопности.

— Как это не нужна? — обиделся «Фон Папен», — зря я старался? Если хочешь знать, моя подпись — главный пропуск.

— Крестик важнее, — поддержал Ананьева дед Панкрат, — немцы поглядят и скажут — богомольная душа, шкандыбай дальше.

Самый молодой из партизан Коля Барышников, односельчанин Латышева, тоже решил пошутить, перемигнулся с партизанами и спросил у повара:

— Дедушка Панкрат, а ты зачем крестик носишь? Неужели в бога веришь?

Повар был в отряде признанным балагуром, он никогда не упускал случая почудить. Вот и сейчас изобразил на лице недовольство и проворчал:

— Ты в мои религиозные дела не вмешивайся. Станешь дедом, узнаешь, откуда и зачем крестики… Моя бабка насильно всучила мне этот крестик, когда я к партизанам уходил, повесила на шею и сказала: «Благословляю тебя, матерщинника, на ратные дела» и сама заплакала…

Так и провожали разведчика под прибаутки и пересмешки. Командир отряда поддерживал веселье — пусть разведчик уйдет на задание в хорошем настроении.

— Дядя Яша, не попадись там на глаза Макарьихе! — вдруг выкрикнул Коля Барышников, обращаясь к Латышеву, но, видя, что никто не обратил внимания на его слова, принялся объяснять: — Это у нас в деревне старуха живет. Ведьма злющая… До сих пор в колхоз не вступила, так всю жизнь и прожила единоличницей… Соседка моя…

— Небось яблоки у нее в саду воровал? — заметил комиссар.

— Не иначе… — поддержал его Ланцов. — Наверное, поймала его, оттрепала за уши, вот и затаил обиду…

— Насчет яблоков грех был, — смущенно согласился Барышников. — Только про Макарьиху я всерьез… У нее и дом как тюрьма, ставни всегда закрыты.

— Макарьихи бояться — в лес не ходить, — отозвался Латышев, снимая и снова примеряя, должно быть, тесноватую заячью шапку.

После короткого совещания в штабной землянке, где еще раз уточнили задание и сверили по карте маршрут, Латышев проверил карманы — не осталось ли там чего-либо подозрительного. Он взял кисет с махоркой — угостить прохожего или сыпануть в глаза врагу, если придется.

На прощание Латышев вынул из-за пазухи крестик деда Панкрата, церемонно поклонился в пояс командиру и сказал:

— Благослови, владыко.

— Иди, тебя дед Панкрат поварешкой благословит.

Разведчика провожали до последних партизанских постов. И когда он пошел дальше один, Коля Барышников под веселую руку крикнул вдогонку:

— Привет Макарьихе передавай! — И сам рассмеялся своей шутке при полном молчании партизан.

* * *

Латышев пробирался сквозь лесную чащу. Как ни старался он забыть разговор о Макарьихе, старуха как назло стояла перед глазами, будто живая. Мысли о ней уносили его в далекое прошлое.

…Дом под соломенной крышей.

Было это в годы коллективизации. Жила в Загорье семья нелюдимов — старик и старуха Макарьевы. Жили одиноко и замкнуто. Люди рассказывали, будто сын у них погиб в гражданскую войну, и старики долго и молча переживали горе.

Домик Макарьевых стоял у самого леса, отделенный от деревни широкой проселочной дорогой. Домик принадлежал деревне, а вместе с тем как бы и не принадлежал ей. Будто домик обиделся и отошел в сторонку. Даже вид у него был сиротливый и обиженный.

Впрочем, Макарьевы действительно были обижены. Виновником этому был первый на деревне бедняк и первый активист комсомолец Яков Латышев, а по-уличному Яшка Латыш.

Яшку тоже надо было понять. Он замещал председателя комиссии по коллективизации, а Макарьевы не хотели записываться в колхоз. Из района звонили, присылали нарочных, требовали «стопроцентной коллективизации», а как этого добьешься, если целая семья отказывалась вступить в колхоз.

Никто не знал, какие были тому причины: не то Макарьевы боялись неизвестности, не то жалко было расставаться со своей лошаденкой, которая становилась общественной собственностью.

Нет, Яшка не был вредным человеком, он понимал, что надо бы поговорить со стариками, разъяснить им пользу коллективного хозяйства. Но когда этим заниматься? Время пришло суровое. Враги не вели дискуссий и отвечали на приказы Советской власти выстрелами и поджогами.

Характер у Яшки был горячий. Он беспредельно верил в Советскую власть и был беспощаден там, где дело шло во вред народу. Задетый упрямством Макарьевых, Яшка решил «прижать» стариков и приказал своим помощникам:

— Не хотят Макарьевы в колхоз? Отрежем у них огород. Посмотрим, что запоют эти подкулачники. Ишь, будут мне тут контрреволюцию разводить!

Макарьевы были малоразговорчивые работящие люди. Хозяйство они вели аккуратно: если морковь на грядках, то непременно сочная, рослая. Если яблоки в саду — наливные, крупные. Сам Макарьев был серьезный старичок, невысокого роста, с розовыми щечками и маленькими светлыми глазками. Старуха — полная противоположность ему — широкоплечая, суровая, но не злая, а грустная и молчаливая. Макарьевы не любили ходить по чужим дворам и судачить. Казалось, они даже друг с другом не разговаривали.

Яшка Латыш исполнил угрозу. По его приказу у Макарьевых отрезали огород и даже сломали забор и велели перенести его ближе к дому. Пораженный невиданным самоуправством, старик схватился было за топор, по жена остановила.

Тогда он пошел в сельсовет. Но там его встретил все тот же Яшка — начальство находилось в отъезде.

— Ты, дед, на беззаконие не жалуйся. Советская власть поступает по справедливости. Вы живете вдвоем со старухой, молочко попиваете, детишек у вас нету, а сосед Барышников девять малышей имеет. Как ему прокормить такую ораву? Вот мы и прирезали ему землицы от твоего огорода… Карл Маркс сказал: дети — будущее государства, и мы будет иметь об них заботу. Все. Точка. Можешь идти к своему индивидуальному хозяйству… Нынче все честные люди пошли в колхоз, а вы со старухой ваньку валяете, на кулацкую мельницу воду льете… Отвечай, пойдете в колхоз?

Старик, одетый в старенький, аккуратно залатанный полушубок, посмотрел на юнца-комсомольца и сказал негромко, с достоинством:

— Не пойдем.

— Ну, смотри… пеняй на себя.

Яшка досадовал на свою горячность. Надо бы помягче со стариком. Но почему он сам не понимает, что колхозы — единственно правильный путь в крестьянской жизни? Почему упорствует? Не мог Яшка справиться с такой обидой и, когда Макарьев ушел, потребовал к себе комсомольцев.

— Вот что, братва. Давайте отрежем у этих подкулачников всю землю, по самое крыльцо! Пусть подумают, как сопротивляться Советской власти. Идите, и чтобы к вечеру задание было выполнено.

У Макарьевых отобрали сад. Чтобы скрыть беззаконие, Яшка велел составить бумагу, где значилось, что сад отбирается у частного элемента в пользу общественных детских яслей, которые будут строиться в колхозе.

На другой день Яшка созвал единомышленников и поинтересовался, что говорят Макарьевы.

— Молчат? Гордые? Ну, пущай погордятся, пущай поживут без землицы, кулацкие подпевалы…

Макарьевы не пошли жаловаться. Их домик под соломенной крышей, казалось, притих еще больше.

Односельчане роптали на Яшку.

— Ты что безобразничаешь? Почему у Макарьевых землю отнял? — упрекнула его однажды соседка.

— Помалкивай, — огрызнулся Яшка, — у меня стратегический план, и тебе его не понять. Пока я жив, все пойдут в колхоз, всех приведу к светлой жизни! Довольно темноты и частной собственности…

Так и остались Макарьевы единоличниками. Впоследствии им вернули землю и даже приезжало районное начальство извиняться за Яшкин произвол. Но Макарьевы остались непреклонными: обида стала поперек горла, и они в колхоз не пошли.

Каждый день мимо домика Макарьевых с песнями проезжали колхозники, а у тех за окнами было тихо как в могиле. И только пыль от колхозных грузовиков оседала на старую соломенную крышу, на окна с закрытыми ставнями.

Латышев вскоре уехал учиться, да так и остался в районе. Он сделался начальством — сначала комсомольским секретарем, а потом — бери выше — заместителем председателя райисполкома.

Однажды Латышев приехал в Загорье и обратил внимание на тихий домик под соломенной крышей. Все так же пригорюнившись, стоял он на краю деревни, и от этих воспоминаний Латышеву стало не по себе. Он пошел к Макарьевым, чтобы загладить вину. Но там его встретили холодно. Латышев понял: старики не простили ему обиды, понял, что вместе с землей он тогда отрезал стариков Макарьевых от людей, а может быть, и от жизни.

Так Яков Латышев получил первый суровый урок жизни. С той поры он уже никогда не позволял себе невнимания к людям, не прощал вспыльчивости. Он часто думал о Макарьевых, хотел помочь им. Потом услышал о смерти старика и вовсе расстроился. Теперь он принимал все горести Макарьевых на свой счет.

Началась война, и Латышев на время забыл о старой, обиженной им женщине.

* * *

Партизанская база осталась далеко позади. Лес поредел, и всюду, куда ни погляди, торчали расщепленные снарядами березы, исклеванные пулями стволы сосен.

Латышев держал направление на загорьевскую дорогу: судя по приметам, она была недалеко.

Пошел дождь. Лохмотья туч стремительно летели над лесом. Ветер срывал остатки листьев с деревьев.

Разведчик прислушивался к звукам леса. Но было тихо, только капли дождя шуршали на опавшей осенней листве.

Лес просматривался далеко. Укрываться в нем было трудно. Латышев спешил, чтобы поскорее выйти на дорогу и открыто шагать по ней, как и было задумано вначале.

Вскоре он уловил отдаленный собачий лай. Это была верная примета, что деревня близко. Латышев научился отличать отрывистый лай немецких овчарок от добродушного лая деревенских дворняг, и понял, что в деревне посторонние.

Но вот впереди мелькнула дорога. Латышев укрылся за рогатыми корнями сваленной бурей сосны и стал наблюдать.

Послышался рев мотора. Гулкое эхо разносилось по лесу, и было ясно, что машина приближалась. Вот из-за поворота показался бронированный тягач. Завывая мотором, он тащил за собой громадную пушку. В первую минуту Латышев не поверил своим глазам и думал, что везут ствол сосны. Но это оказалось орудие дальнего боя. Оно было метров семи длиной. На стволе, окрашенном в серый цвет, пестрели желтые и черные кольца.

Когда орудие проходило вблизи Латышева, земля дрожала от непомерной тяжести этой громадины.

Вслед за пушкой в сторону Загорья промчались несколько грузовиков с солдатами. Немцы вели себя беспечно, громко переговаривались, и кто-то даже играл на губной гармошке. На бортах машин явственно виднелся тактический знак дивизии — желтый треугольник и черные кольца.

Латышев продолжал наблюдать, укрываясь за мокрой корягой. Вот пролетело несколько мотоциклистов. Для разведчика это было первым доказательством, что в деревне находится штаб не ниже полка, так как для связи использовались мотоциклисты.

Уже часа два Латышев скрывался в яме. Пора было в деревню. Нужно проникнуть туда, чтобы еще до наступления темноты сделать все, что нужно, и вернуться в отряд.

Улучив момент, когда на дороге стало тихо, Латышев покинул убежище и с видом усталого пешехода, ссутулившись и прихрамывая, зашагал по обочине дороги в сторону деревни.

Проселочная дорога была утрамбована тяжелыми гусеницами, оставившими на земле рубчатые отпечатки. Рытвины были завалены обломками бревен, вдавленных в грязь.

Сердце зашлось от близкой встречи с родимой деревней. Вот у поворота стоит знакомая старая береза. Она, как старая мать, встречает всех, кто возвращается домой…

За березой начинаются избы деревни. Уже показалась крыша кирпичного сарая. Раньше в нем хранилось колхозное сено, а теперь, наверно, сарай пуст и лишь ветер свистит в щелях.

Но что это впереди? Латышев увидел виселицу. Толстая бревенчатая перекладина одним концом была прибита железной скобой к старой березе, а другим — к телеграфному столбу. На перекладине отчетливо виднелись восемь рубцов — следы от веревочных петель.

Гнев и горечь сжали сердце. Кого здесь казнили фашисты? По чьим загубленным душам так жалобно гудят провода?

Трудна доля разведчика: какая бы ни закипала в душе боль, какая бы ни тревожила обида — не выдай своих чувств, скрой, подави малейшее волнение…

Позади раздался треск мотоцикла. Не успел Латышев обернуться, как мимо промчался связист, обдав разведчика грязью.

В тишине, которая воцарилась после исчезновения мотоциклиста, Латышев услышал какой-то странный, не то веселый, не то ядовитый смех. Он не сразу понял, что смеялся часовой, стоявший у черно-белого шлагбаума, что, подобно колодезному журавлю, поднимался над дорогой.

На поясе у часового висел тесак и две гранаты, на шее — автомат, похожий на большой пистолет вороненой стали.

Латышев сделал вид, будто ему досадно, что мотоциклист обрызгал его. Отряхивая со штанов грязь, он с видом простачка усмехнулся и сказал:

— Понимаешь, последние штаны в грязюке испачкал… — И он жестами стал объяснять часовому смысл сказанного.

Часовой был настроен добродушно, хотя из-за обилия вооружения вид у него был неприступный.

— Komm her[10],— позвал он Латышева, и партизан с готовностью подошел, продолжая сокрушаться по поводу случившегося.

— Ну где мне теперь другие штаны взять? Тут, понимаешь, на хлеб негде заработать, а он забрызгал последние штаны.

— Gib mir eine Zigarette[11],— сказал немец и показал на пальцах, что хочет закурить.

У Латышева полегчало на душе: значит, маскировка удавалась и ничто не вызывало у немца подозрения. Латышев достал кисет и сложенную на закрутку немецкую газету. Солдат взял табак и, желая собственноручно свернуть цигарку на русский манер, оторвал клочок газеты, насыпал щепоть махорки и стал крутить. При этом он смеялся над тем, что цигарка не склеивается и табак просыпается на землю.

— Дай-ка я тебе сверну, — предложил Латышев, — у тебя не выходит…

Латышев ловко свернул толстую козью ножку, послюнявил ее и подал немцу.

— На, кури, — сказал он и подмигнул.

— О, wie gross, gleich wie ein Knüppel! [12] — рассмеялся солдат и заголил подол шинели, собираясь достать зажигалку. Но разведчик предупредительно вынул кресало, трут и высек искру.

— Попробуй русского огонька!.. Кресалом-то скорее добудешь искру, чем твоей чикалкой. — Латышев старался придать голосу предельно услужливый тон.

— Гут, гут, корош, — бормотал немец, прикуривая и с наслаждением затягиваясь.

На дороге послышался рев мотора. Лицо немца сразу приняло настороженно-холодное выражение.

— Weg fort! [13] — приказал он и сунул себе в карман латышевский кисет. Разведчик сделал вид, будто ему не жалко табаку, дескать, кури на здоровье, и сам зашагал в деревню.

Улица детства… Вон видна избушка Матрены Хохотуши, а там дальше родительский дом. Пройтись бы сейчас по улице как хозяину, заглянуть в первый же дом и сказать: «Здорово, земляки!..» Но нельзя забывать, что ты разведчик и должен играть свою опасную роль до конца. Иди и смотри и слушай — ничто не должно ускользнуть от взора партизана…

Впереди показался колхозный клуб. До сих пор стоит у входа Доска почета. На ней вместо фотографий лучших ударников — гитлеровские приказы и плакаты.

Латышев заметил возле штаба зенитный пулемет на двух длинных ножках. У пулемета стоит солдат в круглой каске, с автоматом и в сапогах с широкими голенищами, будто сшитыми на слона.

Не ускользнула и такая деталь: на чердаке клуба, где помещался штаб, находится наблюдательный пункт. А сторожевые посты расставлены по огородам, чтобы никто не мог проникнуть в деревню со стороны.

Латышев увидел вдали, между деревьями, знакомое дальнобойное орудие. Оно было ловко замаскировано сетками и осенними листьями. Но что такое? Там не одно орудие, в ряд установлены другие. Их стволы нацелены в сторону Москвы. Не было никаких сомнений: в Загорье накапливалась мощная дальнобойная артиллерия для обстрела Москвы. Солдаты, возившиеся у орудий, не обращали никакого внимания на сельского жителя, устало шедшего вдоль улицы.

Возле штаба Латышев увидел двух офицеров. Один курил сигарету и внимательно смотрел на Латышева. Другой стоял к улице спиной. Как видно, он рассказывал что-то смешное, плечи его тряслись, и сам он хохотал, запрокидывая вверх голову, точно гусак.

Пристальный взгляд офицера, курившего сигарету, неприятно кольнул Латышева. Подбрасывая плечом пилу, он продолжал свой путь. Хотелось оглянуться: не смотрит ли немец вслед? Но оглядываться было нельзя.

* * *

Вдруг он услышал окрик и почему-то подумал, что окликнул его именно тот офицер, который подозрительно всматривался в него издали.

Латышев продолжал идти, делая вид, будто это его не касается.

— Хальт! — раздался за спиной раздраженный возглас, и послышались шаги: кто-то его догонял.

Латышев обернулся, спросил с удивлением:

— Меня?

К нему подбежал офицер, тот, что стоял спиной. У немца было худое лицо и длинная шея с кадыком — точь-в-точь гусак. Другой гитлеровец отбросил сигарету и не спеша приблизился к Латышеву.

Лицо Гусака выражало крайнее раздражение.

— Dein Name, wohin gehst du?[14] — спросил он.

Латышев изобразил на лице виноватую улыбку:

— Не обучен я по-немецкому. Нихт дойче… Малограмотный, темный человек. — Латышев старался говорить сиплым, простуженным голосом и кричал, точно был глуховат.

Второй офицер, подойдя, снял с головы Латышева заячий треух. Разведчик знал, что таким образом немцы проверяли, коротко ли острижена голова, не красноармеец ли прячется под гражданской одеждой.

— По-немецки не понимаю, — продолжал жаловаться Латышев.

— Куда идешь? — вдруг отчетливо по-русски произнес второй офицер. Разведчик опешил: когда немец говорит по-русски, это всегда сбивает с толку, трудно догадаться, кто перед тобой: предатель, замаскировавшийся под немецкой формой, или гитлеровец, знающий русский язык. Ведь в том и другом случае нужно вести себя по-разному.

— Инвалид я… чахоткой болен. Вот и хожу, плотничаю. Кормиться надо… — повторял Латышев, обращаясь то к одному, то к другому, чтобы показать, что не придает значения тому, что один из офицеров говорит по-русски.

— Поменьше болтай… Документы есть?

— Я не болтаю… Всякой твари есть хочется, вот и я шатаюсь по деревням.

— Я спрашиваю: документ есть?

— Какой документ у больного… — отвечал Латышев и, доставая справку, завернутую для видимости в грязную тряпку вместе с нитками, иглой и оловянной пуговицей, широко распахнул ворот — пусть немцы увидят православный крест деда Панкрата.

Гусак, раздраженный тем, что не понимает, о чем идет разговор, неожиданно ударил Латышева по затылку:

— Schweig! Hände hoch![15]

Латышев поднял руки и подумал: «Что я делаю?» Выходило, что он понимал немецкую речь. Он тотчас опустил руки, но Гусак снова заставил их поднять.

Второй офицер взял справку, быстро пробежал ее глазами и передал Гусаку, что-то сказав по-немецки.

Если бы Латышев знал язык, он бы понял, что игра его в одно мгновение была разоблачена. Офицер сказал о том, что в штабе давно получен приказ — никому подобных удостоверений не выдавать. Об этом никто из партизан не знал и не мог знать.

Латышев думал, что его отпустят, но немцы повели его в штаб.

— Говори: кто ты и зачем появился в деревне? — начал допрос офицер, знавший русский язык.

— Домой иду. Ходил по деревням…

— Где твой дом?

— В деревне… Раньше у нас тут колхоз был, а теперь, слава богу, кончились колхозы…

— В какой деревне ты живешь?

— Я же говорю, здешний я, местный, — Латышев неопределенным жестом указал на окно, за которым уже толпились немецкие солдаты, пришедшие поглазеть на пойманного партизана.

— Ты можешь толком объяснить, где живешь? — спросил офицер, вставая из-за стола.

— Ну здесь же, вот… Какая у нас жизнь…

Заложив руки за спину, офицер подошел к Латышеву и неожиданно ударил его по щеке. Латышев отшатнулся, но кто-то сзади толкнул его снова навстречу офицеру.

— Говори, где живешь?

— Здесь, вон там…

— Идем, покажешь твой дом. — Офицер надел фуражку и, не глядя на Латышева, пошел к двери.

«Неужели все кончено?» — с горечью и досадой подумал Латышев и пока что решил дешево свою жизнь не продавать.

Гитлеровцы словно прочитали его мысли и, прежде чем вывести во двор, связали ему руки за спиной обрывком провода. Солдаты галдели, разглядывая русского партизана, кто простодушно, с любопытством, кто с хмурой злобой.

Во дворе Гусак ударил Латышева по лицу. Из носа у партизана полилась кровь, обагряя драную телогрейку.

— Vorwärts! Verflüchtes russisches Schwein![16]

Двое солдат с автоматами окружили Латышева, и тот, что был справа, дал ему пинка.

«Что делать? Броситься бежать — застрелят на месте. Впрочем, не все ли равно… Помирать, так с музыкой! Если бы не были связаны руки…»

— Показывай, где твой дом.

— Покажу. — Латышев, сам того не замечая, разговаривал с офицером уже не тем плаксивым простуженным голосом, каким говорил раньше, а смело и раздраженно.

— Здесь твой дом?

— Дальше.

Улица кончалась через несколько домов. Миновали родительский дом. От него осталась одна печная труба да полуразрушенный фундамент: должно быть, фашисты сожгли дом, когда убили отца и, может быть, вместе с ним…

Мучительно метались мысли — что предпринять, как убедить немцев?

— Скажешь ты наконец, где твой дом? — кричал офицер, с трудом сдерживая ярость. — В этом доме живешь?

— Дальше.

Вот уже приближается последняя изба. Латышев заметил в окне испуганное лицо девочки. Потом показалась женщина.

— Здесь ты живешь?

— Нет. Дальше…

Офицер вынул револьвер. Солдаты оживились, предвкушая веселое представление.

Что еще мог ответить разведчик, кроме того, что отвечал? Впереди больше не было домов. Лишь по другую сторону дороги, у леса, виднелась одинокая избушка под соломенной крышей. Макарьиха. Теперь все. Сейчас расстреляют…

Но именно в эту минуту родилась последняя надежда. Вспомнилось, что у Макарьихи был сын. Безумие — выдавать себя за него. Но, может быть, старухи нет дома или, может быть, она умерла, и в этом спасение…

— Здесь твой дом?

— Да.

Гитлеровцы остановились. Офицер отдал приказание солдату, и тот загрохотал в дверь прикладом.

Такой тишины Латышев никогда не переживал. Дверь не открывалась. Солдаты молчали. Сердито сопел носом Гусак. Он тоже вынул револьвер, как будто хотел опередить коллегу и первым всадить пулю в русского партизана.

Солдат продолжал колотить прикладом в дверь. Потом отступил в сторону, услышав за дверью шаги. Автомат он взял на изготовку.

Щелкнул засов, старые петли заскрипели, и на беду Латышева на пороге появилась… Макарьиха. Как она поседела! На ней была мужская жилетка, надетая поверх кофты, — должно быть, холодно в избе.

Надо же было случиться такому, что именно с Макарьихой свела его судьба! Латышев глядел на старуху из-под насупленных бровей. Он знал — пощады не будет…

— Эй, старая, ты знаешь его? — спросил офицер.

Макарьиха молча смотрела на немцев. Потом ее хмурый взгляд остановился на Латышеве. Он заметил, как лицо ее дрогнуло.

— Мать, здравствуй… Они не верят, что я твой сын, — сдавленным голосом вымолвил Яков и весь сжался в ожидании приговора.

— Ты что, глухая? У тебя спрашивают: твой сын?

— Мой…

Офицер, знавший русский язык, сказал что-то по-немецки, и гитлеровцы зашумели. Он решил проверить старуху: в руках он держал справку, где значилось имя задержанного.

— Как зовут твоего сына?

— Яков.

Голос Макарьихи прозвучал глухо, сдавленно, и Латышев догадался, как трудно дался ей этот ответ. Сердце разведчика сжалось от боли.

Гусак ударил Латышева и пнул ногой по направлению к дому.

— Шнель, пшол, швинн!

Латышев поднялся по ступенькам. Макарьиха пропустила его и, не дожидаясь, пока гитлеровцы уйдут, не спеша вошла за ним и закрыла дверь.

В избе она, торопясь, принесла из кухни щербатый столовый нож и с трудом перерезала провод, стянувший руки партизана. Потом подала полотенце.

— Кровь смой…

Латышев стоял понурив голову.

— Спасибо… мать. Прости… — Латышеву хотелось поцеловать черную от горя и трудов руку старой женщины, но он не решился.

Макарьиха достала с полки ломоть хлеба, разрезала его и подала Латышеву.

— Возьми… Дорогой поешь. Уходи скорее…

Яков умылся под рукомойником и вытер лицо стареньким дырявым полотенцем, пахнущим родным, материнским.

— Прости меня, ради бога, прости… — с трудом выговорил Латышев.

— Горелой Сечью иди, там спокойнее.

Латышев заторопился: выглянул в приоткрытую щелку двери — нет ли поблизости немцев, — потом проскользнул в огород и оттуда в лес.

* * *

Через неделю партизаны окружили Загорье и неожиданным ударом взяли деревню. Они успели взорвать все десять мощных орудий, перебили половину штаба и, унося на себе раненых и убитых, отступили в лес.

Латышев участвовал в этом налете. В наступлении он узнал печальную весть: гитлеровцы повесили Макарьиху. Очевидцы рассказывали, как немцы вели ее по деревне. Старая женщина спотыкалась, падала, ее поднимали штыками и гнали дальше, туда, где виднелась в сумерках виселица.

Латышев не мог найти себе места. Конечно же, она простила ему личную обиду перед лицом всенародного горя. Но сам Латышев не прощал себе той обиды, и забыть ее не было сил.

1966

ПАРТИЗАНСКАЯ МАТЬ

Разведка принесла тревожную весть: посланный три дня назад с особо важным заданием связной Николай Коваленко схвачен гестаповцами в районном центре. При каких обстоятельствах случился провал, попало ли к немцам шифрованное письмо или партизан успел его уничтожить, — узнать не удалось. Было лишь известно, что разведчик брошен в тюрьму, оборудованную гитлеровцами в здании бывшего райземотдела.

Отряд был поднят по тревоге. Штаб принял решение: немедленно ночью атаковать село и попытаться освободить связного, пока его не переправили дальше. Медлить было нельзя, каждая минута усиливала опасность.

Партизаны разбились на две группы. Первой командовал начальник штаба Петр Иванович Березкин, бывший заведующий тем самым райземотделом, куда упрятали разведчика. Группу прикрытия возглавил комиссар отряда, родной брат Николая Коваленко.

Быстрым шагом миновали редкий лес, отделявший партизанскую базу от реки, вытащили припрятанную в камышах лодку и в два приема переправились на другой берег.

Как на беду, ночь выпала лунная. Куда ни погляди — светло как днем. Мирно звенели цикады, и так было тихо кругом, что малейший шорох заставлял настораживаться.

К реке спускался овраг, заросший кустарником. Шли молча, держась тенистой стороны оврага. На горе, соблюдая осторожность, пересекли строительный участок с одинокой заброшенной конторкой и узкоколейной рельсовой дорогой, ведущей в дальний карьер. Под ногами шуршал битый щебень.

За перевалом открывалась широкая долина, залитая серебристым светом полнолуния. До районного центра отсюда было не более двух километров, его домики виднелись в призрачной дали.

Вышли на грейдерную дорогу, обсаженную тополями. Партизаны укрывались в их тени.

Где-то впереди залаяла собака, мелькнул огонек. Может быть, часовой прикурил сигарету или мать, разбуженная плачем ребенка, зажгла каганец и снова торопливо погасила его.

Скоро начались огороды, стало легче укрываться, особенно в подсолнухах.

Группа комиссара взяла правее, чтобы по сигналу атаковать комендатуру, отвлечь на себя силы гарнизона. В это время разведчики Петра Березкина должны окружить тюрьму и, освободив связного, отходить под прикрытием бойцов комиссара.

Партизанам Березкина выпала трудная задача. Одноэтажное кирпичное здание райземотдела ярко озарялось лунным светом. Пришлось залечь в саду и подкрадываться к тюрьме через дворы.

Осторожно ступая по мягкой земле, перешагивая через грядки, партизаны переходили от одного дерева к другому. Начальник штаба шел впереди. Вот он пригнулся под окнами дома, открыл скрипнувшую садовую калитку, что вела в затененный двор. Он двигался так бесшумно, что даже собака, спавшая в тени, не слышала его тихих шагов. Он и сам не заметил ее и чуть не наступил на хвост. Собака, взвизгнув, подхватилась и, не разобравшись со сна, что ей угрожает, бросилась наутек, перемахнула с ходу низкий забор и скрылась в зарослях кукурузы.

Партизаны замерли, настороженно вслушиваясь в зловещую тишину.

Должно быть, часовой у тюрьмы почуял неладное и, чтобы подбодрить себя, крикнул на всякий случай:

— Кто идет?

Партизаны молчали. Часовой тоже прислушивался.

Березкин был старый вояка, опытный командир. Он напрягал зрение, но не видел часового, хотя луна ярко освещала тюрьму. Зато он понял по окрику, что на посту полицай, и это облегчало дело, с такими воевать проще…

Под чьей-то ногой хрустнула ветка. Часовой крикнул испуганным голосом:

— Стой, стрелять буду!

Медлить было нельзя. Березкин дал по голосу очередь из автомата. И тут партизаны увидели, как от стены тюрьмы отделился человек, сделал шаг и упал, выронив винтовку.

Пулеметчики залегли, взяв на прицел все подступы к площади, чтобы встретить гитлеровцев, если они поспешат на помощь. Группа захвата бросилась к тюрьме. Березкин стал взламывать замок. Но обитая железом дверь не поддавалась. Хотели взорвать ее гранатой, но под напором сильных рук дверь слетела с петель.

Первым в темный знакомый коридор шагнул Петр Березкин. Здесь он мог бы вслепую нащупать любой уголок. Вон там, если пройти в конец, направо — дверь его бывшего кабинета. На какое-то мгновение горькая боль стиснула сердце — такое здесь все родное. Но предаваться воспоминаниям было некогда.

— Кто живой, выходи! — крикнул Березкин в темноту.

Ответом было молчание.

— Коваленко, ты здесь?

За одной из дверей послышался шорох, точно кто-то пробовал открыть ее.

Партизаны налегли, и дверь распахнулась. Войдя в полутемную комнату, они увидели женщину, которая пыталась подняться с пола.

Березкин склонился над ней:

— Вы кто? Не бойтесь, мы партизаны.

Женщине помогли встать. Двое партизан поддержали ее, а Березкин допытывался:

— Кто еще в тюрьме? Парнишку чернявого, по фамилии Коваленко, не видала?

— Вчера всех увезли… — слабым голосом ответила женщина.

Партизаны обшарили все комнаты и не нашли никого. Заключенную надо было взять с собой, но она не могла идти. Под руку попался кусок брезента, заколеневший от крови, осторожно положили на него измученную женщину, и двое партизан понесли ее.

В селе разгорелся бой. Гулко отдавались в садах автоматные очереди, ухали взрывы гранат. Пылала немецкая комендатура.

Отходили к условленному заранее месту. Потерь не имели. Но на душе у каждого было тяжело — не удалось выручить боевого товарища.

* * *

Командир отряда был озадачен тем, что вместо связного Коваленко, ради освобождения которого он рисковал жизнью десятков людей, партизаны доставили в лагерь раненую женщину. А потом он и вовсе был сбит с толку, узнав, что спасенная скоро должна стать матерью.

— Вы о чем думали? — угрюмо спросил командир у начальника штаба и комиссара. — У нас не женская консультация, и некогда нам детишек нянчить.

— Погоди, командир, не торопись, — сказал комиссар. — Эта женщина пережила такое, что нам всем вместе и не снилось. Ты лучше выслушай ее. Кстати, узнаешь и о том, с кем мы должны свести счеты, о карателе Цейсе.

Феня Мозговая — так звали женщину — не слышала разговора, но понимала, что в отряде хотят от нее избавиться. Со слезами на глазах она просила партизан:

— Не бросайте меня, братики… Я буду стирать на вас, готовить буду… Товарищ командир, я крепкая, все перенесу, только оставьте меня, пожалуйста, примите в отряд…

— Не могу. Это противоречит всем боевым уставам и… здравому смыслу, — ответил командир отряда Щетинин. — Мы вас переправим в другое село и передадим падежным людям.

— Выслушайте меня, прошу вас. Я должна бороться, обязана… — Феня перехватила многозначительный взгляд командира и с силой подтвердила: — Да, да, во имя его… обязана, должна и хочу бороться…

Командир долго оставался непреклонным. Он считал, что не имеет права подвергать опасности молодую женщину, а тем более ту, будущую маленькую жизнь…

Однако, когда он услышал рассказ Фени, жуткую историю расстрела жителей Хлебодаровки, он заколебался.

Феня жила километрах в пятнадцати от районного центра. Домики села Хлебодаровки примыкали к лесу. Туда из-за реки наведывались партизаны. Муж Фени в первые дни войны погиб на фронте. А она с шестилетней дочерью переехала из рабочего поселка в родную Хлебодаровку к матери и жила там в тревоге, ожидая второго ребенка.

Гитлеровцы рыскали в поисках партизан. Уже не один раз они прочесывали лес по всей неоглядной речной пойме, но базу не могли обнаружить. Между тем каждую ночь то здесь, то там находили убитых полицаев, взрывались мосты, летели под откос поезда. Никак не удавалось немцам потушить эту тайную войну. Невозможно было понять, откуда партизаны появляются и куда исчезают. Ведь железные дороги просматривались на десятки километров, подходы к ним строго охранялись, но это не спасало, и снабжение фронта, ушедшего на восток, тормозилось.

К Донцу, в прилегающие к нему районы, была вызвана зондеркоманда СД — особый карательный отряд по борьбе с партизанами.

Фашисты обрушили всю злобу на жителей окрестных сел. Такие операции гитлеровцы выполняли охотно: мирные люди не могли дать отпор, и «оздоровительные» экспедиции проходили успешно.

Карательный отряд нагрянул в Хлебодаровку на рассвете. Был прихвачен весь палаческий инструмент, специально приспособленные «изобретения» — железные крючья для подвешивания за челюсть или ребро, пеньковые удавки, канистры с бензином.

В шесть часов утра, едва пропели во дворах редкие петухи, село было оцеплено со всех сторон. В семь часов началась операция.

Жителей, всех до единого, выгнали из домов на улицу и приказали построиться. Здесь были и дети, и больные, инвалиды. Староста разделил людей по дворам, и началась перекличка.

Гитлеровцы рассчитали правильно: коммунисты и все сочувствующие Советской власти будут отсутствовать. А если так, то их семьи можно объявить партизанскими и уничтожить.

Никто из жителей не знал, для чего ведется перекличка.

Феня стояла с матерью и дочкой Наташей. Девочка дрожала от утренней свежести: мать не успела одеть ее потеплее, и она стояла в легком ситцевом сарафане и парусиновых туфельках на босу ногу.

Перекличку вел старший полицай, житель этого же села Савка Чумак. Он приходился Фене дальним родственником, чуть ли не троюродным братом. Вместе они учились в школе.

Когда-то давно, еще в тридцатые годы, отец Савки был раскулачен. Сам Савка учился плохо, вел разгульную жизнь и успел еще до армии побывать в тюрьме: обокрал с дружками сельпо. В первые дни войны Савку призвали в армию, но во время отступления он дезертировал, отсиделся в погребе, а когда пришли немцы, заявился к ним.

С гитлеровцами Савка сдружился быстро и уже на другой день расхаживал по селу с пистолетом на поясе и повязкой полицая…

Прыщавый толстогубый Савка чувствовал себя хозяином и сейчас. Имя Фениного мужа он выкрикнул особенно громко и, когда никто не отозвался, повторил еще раз. Кто-кто, а Савка знал, что муж у Фени был офицером Красной Армии и, слава богу, убит. Все жители знали об этом, знал и староста, стоявший рядом с офицером зондеркоманды Цейсом.

— Мамочка, я боюсь, — прошептала Наташа, прижимаясь к матери.

Фене приказали отойти в сторону. И когда ее старая мать хотела спрятать внучку в толпе, Савка толкнул их туда, где стояла Феня.

Перекличка продолжалась. В сторону было отведено немало семей. В большинстве это были сельские активисты, родственники красноармейцев.

Савка передал список старосте, и перекличка была закончена.

Остальным жителям Хлебодаровки было приказано немедленно разойтись по домам. Оставшихся тотчас окружили немецкие солдаты с овчарками на поводках. Даже собаки предчувствовали приближение кровавой расправы и рвались из рук автоматчиков с такой яростью, что приходилось крепко наматывать на руку ременный поводок, чтобы сдержать их.

Капитан Цейс достал из полевой сумки приказ и прочитал его по-немецки. Там говорилось, что солдаты гитлеровской армии-освободительницы должны убивать каждого подозрительного русского, кто хоть чем-нибудь похож на партизана. Цейс предпочитал не особенно разбираться в том, кто партизан, а кто нет. Он твердо знал, что надо расстреливать всех мужчин, потому что они могут быть партизанами. Всех женщин, потому что они в будущем могут родить партизан. Всех детей, так как они в скором будущем могут стать партизанами.

Офицер-переводчик скороговоркой передал смысл приказа и лишь слово «уничтожение» заменил словом «эвакуация».

Село точно вымерло, когда по улице повели обреченных. Но тишина была обманчивой: десятки встревоженных и сочувствующих глаз следили отовсюду за печальной процессией.

— Куда их повели?

— В райцентр, наверное…

За селом конвой приказал людям свернуть в сторону оврага. Солдаты слегка поотстали. Те, что были с собаками, отрезали путь к дороге. Автоматчики отошли в сторонку, лениво опираясь локтями на висевшие на шее автоматы, и закуривали.

Дальше пути не было. У самого оврага люди остановились. Цейс приказал всем раздеться. Когда офицер-переводчик объяснил распоряжение капитана, никто из обреченных не пошевелился, точно до них не доходил смысл сказанного.

— Шнель, шкоро! — заорал Цейс.

Толпа зашевелилась. Кое-кто стал раздеваться. Феня машинально стянула с головы платок. Ее дочь, когда увидела, что все раздеваются и мама сняла платок, стала расстегивать свой сарафан.

— Дяденька, а туфли снимать? — спросила она, обращаясь к Цейсу.

Офицер перевел, и Цейс усмехнулся.

— Не нужно, Святой Петр и в туфлях примет ее на небо, — сказал он.

Женщины и дети разделись, сложив одежду на земле. Солдаты спокойно покуривали, делая вид, что никого не собираются расстреливать. Это успокаивающе подействовало на приговоренных — никто из них не знал, что сзади установлены замаскированные пулеметы.

Цейс взглянул на часы, потом строго предупреждающе посмотрел на солдат, поднял руку, и с двух сторон по толпе хлестнули пулеметные очереди. Феня увидела лишь, как лицо Наташи залилось кровью. Феня бросилась к дочери и почувствовала, что теряет сознание.

Солдаты зондеркоманды разобрали лопаты и, чертыхаясь, что им самим приходится заниматься грязным делом, стали швырять землю на окровавленные трупы. Савка Чумак ходил за Цейсом и услужливо перезаряжал ему пистолет.

Ночью Феня очнулась. Она выбралась из-под груды тел, наспех присыпанных землей, и поползла. Ослабев от потери крови, обезумев от горя, она ползла по лужам, по камням, сама не зная куда.

На рассвете ее заметили проезжавшие по дороге фашисты. Не добившись ответа, кто она и откуда, раненую подобрали и увезли в районный центр. Так очутилась Феня в той тюрьме, откуда ее освободили партизаны.

* * *

Бойцы были взволнованы рассказом Фени. Командир отряда, вопреки уставу и «здравому смыслу», решил оставить ее в лесу: пусть молодые бойцы учатся мужеству у этой сильной и стойкой женщины. К тому же Феня была серьезно ранена и надо было вылечить ее. Шура Дейнего, единственная в отряде девушка-партизанка, ухаживала за Феней. Они поселились в небольшой землянке, которую оборудовали для них бойцы.

Феня выздоравливала медленно. По ночам она пугала Шуру Дейнего вскриками и стонами во сне, а проснувшись, тайком плакала.

Подлечившись, Феня стала в отряде незаменимым человеком. Она стирала партизанам белье, чинила одежду, готовила пищу. Все это она делала с любовью, точно обрела родную семью. Она была предана и благодарна партизанам, ведь они спасли ей жизнь, даже не одну, а дне, потому что вторая, еще неведомая жизнь, то и дело давала о себе знать, вздрагивало живое тельце, билось внутри маленькое второе сердце. Но именно потому, что оно билось, мать обязана была выстоять и вынести любые невзгоды.

Партизаны относились к Фене по-сыновьи и, хотя она была моложе многих из них, называли ее партизанской матерью, старались помочь, освободить от излишней работы, отеплили ее землянку, добывали для нее молоко, а однажды кто-то из бойцов, вернувшись с боевого задания, смущенно вытащил из кармана и дал Фене добытую где-то соску. Это вызвало немало шуток.

Гитлеровцы не отказались от мысли уничтожить отряд. Однажды часовой показал командиру подобранную в лесу обертку от немецкого шоколада. Это было неприятным признаком того; что партизанский след обнаружен.

Но вот партизанская застава задержала в лесу неизвестного человека. На нем была поношенная красноармейская гимнастерка, пилотка с красной звездой. Командир опытным глазом тотчас подметил: звезда новенькая и, видно, только что пришита. Задержанного обыскали, но ничего, кроме кисета с табаком, не нашли.

Кто-то из партизан предложил позвать Феню: не опознает ли она в этом «окруженце» кого-нибудь из местных полицаев? Феня взглянула и побледнела: перед ней стоял Савка Чумак.

Еще не зная, как объяснить волнение партизанки, все поняли, что перед ними переодетый в красноармейскую форму предатель.

— Ты знаешь эту женщину? — спросил командир отряда.

Полицай со страхом и мольбой вглядывался в лицо Фени, но она молчала.

Все было ясно. Изменник тяжело рухнул на колени:

— Господин начальник… братцы… Я все расскажу, — полицай сел на землю, достал трясущимися руками кисет с табаком и протянул комиссару:

— Закуривайте, ребята, берите весь табак…

— Что будем делать? — спросил комиссар.

— Пусть решает Феня, — сказал Щетинин. — Матери слово!

— Феня, прости меня, — потянулся к ней руками Савка, — прости, мы же родные.

— Дайте винтовку, — тихо проговорила Феня.

* * *

В эту ночь никто из партизан не уснул. В маленькой землянке металась в родах Феня.

Утром командир приказал отряду выстроиться в боевом порядке. И когда из землянки, ослабевшая и радостная, показалась Феня с малюткой на руках, раздалась команда:

— Смирно! Равнение направ-о!.. — И хотя команда была подана серьезно, по всем правилам боевого устава, партизаны не удержались от улыбок.

— Товарищи бойцы! — торжественно начал командир. — Идет жестокая война, и никто из нас не знает, что с ним будет завтра. Но те, кто останется жить, пусть запомнит эту великую минуту. У нас в отряде родился человек, новый боец, дочь Родины! Сама жизнь подсказывает всем нам будущее — победу! Мы так бы и назвали нашу дочурку Победой, если бы не было еще одного имени — Зоя, которое в переводе с греческого языка означает — Жизнь! Мы боремся за жизнь, идем на смерть ради нее…

Грубоватыми добрыми руками командир бережно принял от Фени ребенка, завернутого в солдатскую шинель. И когда партизаны в честь новорожденной трижды негромко прокричали «ура», малютка проснулась, и лес огласился ее беспомощным, призывным и требовательным плачем.

1967

КОНЕЦ ТАНЦЮРЫ

1

Тупорылая итальянская грузовая машина выехала из балки, заросшей редким зимним леском, взобралась на гору и покатила по ровной заснеженной дороге.

В широкой кабине, похожей на кабину троллейбуса, сидели трое: немецкий майор в шинели с меховым воротником, щеголеватый офицер-переводчик, сильно смахивавший на армянина, и шофер — громадный детина в тесном мундире немецкого солдата и пилотке с «куриным глазом».

Во все стороны простиралась белая степь. Дул резкий боковой ветер. Солдаты сидели в открытом кузове и, чтобы согреться, глубоко надвинули каски, подняли воротники легких суконных шинелей. Ежась от холода, они тесно прижимались друг к другу, прятали руки в рукава, но это плохо согревало.

— Удивляюсь, как немцы терпят наш холод в этой рыбьей одеже? — заговорил высокий солдат, примостившийся в углу кузова на самом ветру. От стужи лицо у него стало лиловым, а шинель на груди заиндевела от дыхания.

— Неплохо бы погреться… — отозвался другой солдат, в огромной, не по размеру каске с фашистскими знаками по бокам, — костерчик бы развести да подкинуть лопаты две уголька…

— И к теще на блины успеть… — пошутил кто-то глухим голосом, должно быть, и нос укутал в шинель.

Солдаты рассмеялись. Из кабины, предупреждая, постучали.

Все разом смолкли, и лишь тот, что сидел в углу, добавил тихонько:

— Погодите, столкнемся с фашистами, всего будет: и нагреемся, и блинов попробуем…

— А на закуску колотушек, — снова отозвался шутник.

— Их мы тебе уступаем…

Партизанский отряд шахтеров направлялся на опасное задание. Обессиленный непрерывными боями, отряд укрывался в небольшой лесистой балке. Запутывая следы, петляя по степным просторам, партизаны оторвались от своих тайных баз, израсходовали продовольствие, даже лошади остались без корма. Многие партизаны отдавали лошадям свой хлебный паек. Но уже и хлеба не хватало.

В другое время добыть продовольствие или боеприпасы не представляло труда — отбивали у врага. Но сейчас трудность состояла в том, что отряду ни в коем случае нельзя было себя обнаружить. Гитлеровцы дорого бы заплатили за то, чтобы накрыть неуловимый шахтерский отряд. Сейчас сделать это было легко: партизаны находились в небольшой балке на виду у рудников, где стояли сильные немецкие гарнизоны.

Гитлеровцы усиленно искали утерянный след. Партизанский командир Алексей Задорожный знал, что фашисты готовят карательную экспедицию. Она была зашифрована невинным лирическим названием «Зимняя сказка». Смысл этой «сказки» состоял в том, что трехтысячный отряд немцев с артиллерией и бронемашинами получил задание догнать партизан, окружить и уничтожить. Для этой цели немцы налаживали агентурную связь. Одним из организаторов предстоящего похода карателей был инспектор окружной полиции предатель Ефрем Танцюра.

Задорожный, бывший парторг шахты «2-бис», хорошо знал этого негодяя. Танцюра работал проходчиком, выдвинулся в горные мастера. Вел он себя дисциплинированно, не пил, активно участвовал в общественной жизни шахты, на собраниях произносил патриотические речи. Перед приходом немцев Танцюра добровольно вызвался взорвать шахту. Тогда никому и в голову не пришло заподозрить его в коварстве. Танцюра заложил взрывчатку, но так ловко испортил провод, что взрывники не могли найти повреждение. Так и не удалось взорвать шахту.

Когда рудник заняли немцы, Танцюра извлек взрывчатку и принес ее в. гестапо вместе с ценными маркшейдерскими документами, выкраденными в конторе в суматохе эвакуации.

Обо всем этом Алексей Задорожный узнал неожиданно. Получив задание пробиться на партизанскую базу, он первые дни скрывался на конспиративной квартире в другом поселке. И надо же было так случиться, что именно туда нежданно-негаданно явился Танцюра, бывший «ухажер» молодой хозяйки.

— Здравствуйте вашей хате! — весело сказал Танцюра, входя. Он достал из кармана и высыпал на стол две горсти шоколадных конфет. — Ну, здравствуй, Катюша. Старых друзей узнаешь?

— Узнаю, — не растерялась хозяйка, хотя в ее голосе прозвучали нотки тревоги, — садись, гостем будешь.

Довольный своим новым положением, уверенный в себе, одетый с форсом — в кожаном пальто, хотя на дворе было еще тепло, Танцюра подсел к столу.

— Как поживаешь? Замуж не вышла?

— А ты почему не в армии, Ефрем? — вместо ответа спросила хозяйка.

Танцюра усмехнулся:

— Родину защищать? Я ведь был врагом народа.

— Вот уж не знала.

— Никто этого не знал. Отца моего раскулачили еще в тридцатом… А я боролся с Советской властью. Об этом тоже никто не знал.

— Ишь какие секреты открываются! — смеясь, сказала хозяйка, точно ей было это безразлично и она проявляет чисто бабий интерес.

— Ты одна или у тебя кто есть в доме? — неожиданно спросил Танцюра.

— Кто у меня может быть? Одна я, да вон за перегородкой брат спит, чахоткой болен.

Танцюра не спеша поднялся, отодвинул рукой ситцевую занавеску и заглянул в каморку. Там спал худой заросший мужчина, повернувшись лицом к стене.

Танцюра вернулся, подошел к подоконнику и стал перебирать патефонные пластинки. Вдруг он размахнулся и об угол стола вдребезги разбил одну из них.

— Зачем же ты мои пластинки бьешь? — спросила хозяйка миролюбиво, но с упреком.

— Песня о Каховке… «Каховка, Каховка, родная винтовка…» Довольно, отпели они свои советские песенки.

Притаившись за перегородкой, Задорожный все это слышал и лежал, еле сдерживая себя от гнева. Хозяйке, как видно, тоже трудно было разговаривать с предателем.

— Все равно вам намылят шею, — сказала она.

— Нет. Мы их одними машинами задавим. Видала, сколько у немцев машин, да какие! А возьми армию, как все одеты, как питаются!

— Русский положит в карман кукурузу и победит.

— Ты что, коммунисткой стала, Катерина?

— Нет.

— А почему их защищаешь?

— Я к слову…

— Перво-наперво всех партийных перестреляем. А там и за других возьмемся, — пообещал Танцюра…

Эта встреча крепко запомнилась Задорожному. Но тогда все обошлось благополучно: через несколько дней он нашел свой партизанский отряд и повел его в первый рейд.

С тех пор Задорожному не раз приходилось слышать о Танцюре. Озлобленный враг лютовал, он выдавал коммунистов и комсомольцев. Расправы не избежал ни один человек, выражавший сочувствие Советской власти. Своими руками предатель казнил даже детей, если они были из семей коммунистов. Узнал потом Задорожный, что и с Катей он поступил таким же образом, — не явка провалилась, а просто так, на всякий случай, Танцюра донес на нее, и женщину казнили в гестапо.

За особые заслуги фашисты назначили Танцюру инспектором окружной полиции. Тут он и развернул свою деятельность против партизан.

Одни степные ветры да вьюжные ночи могли бы поведать, как трудно было вести партизанскую войну в Донбассе, в условиях открытой степи, при отсутствии лесов, где можно было бы передохнуть. Здесь на каждом шагу рудники, поселки, города. Единственной формой партизанской войны был рейд, непрерывный, быстрый, с дерзкими налетами на вражеские гарнизоны, с умелыми уходами из-под удара.

Из донесения разведки Задорожный знал, что в селе Первомайском, куда направлялась сейчас машина, находилась продовольственная база полицейской службы.

Операция была необычайно трудной. Поэтому командир лично взялся руководить ею. Роль переводчика поручили Марату Папазьяну, бывшему заведующему Дворцом культуры. В немецком языке он был не слишком силен, зато имел блестящую память, был находчивым и ловким. В отряде его не зря прозвали «министром иностранных дел».

Гитлеровских мундиров самых разнообразных воинских частей в отряде накопилось много, да и партизаны привыкли действовать в «нарядах» противника. Папазьян до войны был «актером» и теперь считался главным костюмером. Это он наклеил командиру отряда тонкие злодейские усики, прицепил к мундиру Задорожного два Железных креста, благо этих побрякушек накопилось в хозчасти немало.

Пригодилась и отбитая в последнем бою итальянская машина. Нашелся шофер, по фамилии Царь, бывший забойщик, а теперь один из самых отчаянных разведчиков. У этого великана был старинный тесак, на рукоятке которого он вырезал собственное изречение: «Я умру, но и ты, гад, жив не будешь».

Перед операцией партизаны хорошенько умылись снегом, побрились и переоделись в немецкую форму.

Лишь придирчивый глаз мог заметить, что форма не у всех солдат одинакова и что карманы курток и штанов оттопыриваются от каких-то увесистых предметов. Это были гранаты. Кое-кто из партизан сумел положить за пазуху несколько запасных автоматных дисков.

2

С вершины холма показалось в долине село Первомайское. Партизаны расселись на немецкий манер и притихли.

При въезде в село, возле мостика, машину остановил часовой. Это был полицай в овчинном кожухе, валенках и с винтовкой. На рукаве белела повязка с желтыми полосами — отличительный знак полицая. Он вскинул руку в фашистском приветствии и выкрикнул:

— Слава Украине!

Папазьян вылез из машины и, заложив обе руки за спину, чтобы полицай не увидел револьвера, не спеша направился к нему.

— Почему здесь стоишь? — на ходу спросил Папазьян.

— Охраняю село от партизанив, господин охвицер, — бодро ответил полицай и выпятил грудь, увидев за стеклом кабины важного немецкого майора.

— Кто в селе? — не останавливаясь, спросил Папазьян.

— Никого нема. — Полицай беспокойно взглядывал на Папазьяна, не понимая, почему тот идет прямо на него.

— Староста дома?

— Так точно! Когда я уходил на пост, Петро Иванович сидали снидать[17].

Папазьян сделал знак шоферу, тот включил мотор, и под его рокот Папазьян выстрелил в полицая.

Командир отряда выпрыгнул из кабины:

— Черевиченко!

— Есть, товарищ командир!

Двое партизан оттащили полицая в сторону и присыпали снегом. Черевиченко занял его пост. Командир предупредил партизан:

— Помните: в селе ни выстрела, ни слова по-русски. Ферштейн?

— Ферштее, товарищ командир. Гутен морген, в общем, все зрозумило!

В селе было тихо. Папазьян приоткрыл дверцу и спросил у пробегавшего мальчика, где находится полиция и где живет староста. Подросток указал на большую хату напротив церкви. Машина развернулась и с ходу въехала во двор старосты, распугивая гогочущих грязно-белых гусей.

На порог выбежал староста без шапки. Еще не зная, кто из немецкого начальства приехал, он шикал на волкодава, рвущегося с цепи, и кланялся машине до самых колес.

Папазьян спрыгнул с подножки, небрежным жестом смахнул перчаткой снег с носков шевровых сапог, после чего распахнул дверцу перед немецким майором.

Староста Талалай благоговейно приоткрыл рот при виде офицера в шинели с меховым воротником. Майор, не глядя на старосту, походкой хозяина направился к хате. Староста семенил сбоку и все время кланялся.

Папазьян подал своим общую команду по-армянски:

— Тхек, гордзианцек! [18] — И добавил по-грузински: — Чкара, чкара! [19]

Не будь столь напряженной обстановки, партизаны рассмеялись бы озорству разведчика, потому что не поняли ни слова из его команды. Но все они дружно кинулись исполнять приказание: каждый знал заранее, что должен делать.

Майора войск СС Фридриха фон Ленца, как его представил Папазьян, староста провел в самую большую комнату с окнами на улицу, из которых, как сразу заметил Задорожный, была хорошо видна дорога. Кроме того, небольшое окно выходило во двор, где находился большой каменный сарай с дверью, обитой железом и запертой пудовым замком. Там и находился склад продовольствия.

Папазьян вызвал старосту и в присутствии «высокого начальства» сообщил, что они являются карательной группой по борьбе с партизанами и что старосте надлежит нагрузить машину продовольствием и фуражом для боевой конной группы, которая идет следом. Если при этом староста покормит уставших солдат, то господин майор Фридрих фон Ленц отметит его усердие и доложит о нем верховному командованию.

Старосту Талалая покорили великосветские манеры офицера-переводчика. Поглядывая на мрачных немецких солдат, которые отряхивали помятые шинели, староста умильным голосом говорил Папазьяну:

— Яки хорошие немцы. У нас таких не було: смирные, не стреляют, бачь, отряхаются, чтобы чистыми быть…

Папазьян покровительственно похлопал старосту по спине и сказал:

— Это особые немцы!

Староста крикнул жене:

— Ганно, а ну, собирай закуску, хай поедять господа немци!

Грузить продовольствие и фураж Талалай велел прислать трех сельских полицаев. К их удивлению, «немецкие солдаты» тоже стали таскать мешки с мукой, бочонки с салом.

Алексей Задорожный огляделся в доме старосты. «Неплохо устроился предатель». В комнате стоял полированный зеркальный шкаф, новое пианино, дорогой радиоприемник. Уют комнате придавал роскошный фикус — все это было явно украдено во Дворце культуры пли в школе. Впрочем, и продовольствие, которое грузили в машину хлопцы, тоже было отнято врагом у народа. Хорошо бы все это раздать селянам, как всегда поступали партизаны, но сейчас этого делать было нельзя.

Талалаиха подала Задорожному завтрак. Но партизанский командир, казалось, не замечал ни жареных цыплят, ни вишневой наливки, ни вареников. Он с волнением следил из окна за тем, что происходило во дворе. Ведь там, в глухой степной балке, четыреста человек голодных, израненных боевых друзей ждут их возвращения.

Операция явно удавалась.

Пока полицаи закапчивали погрузку продовольствия, старостиха пригласила свободных от постов солдат в просторную избу, где уютно пахло теплом. Отвыкшие от домашнего очага, оторванные от родных семей, партизаны точно в сказке смотрели на скатерть-самобранку. На длинном столе красовались горшки со сметаной, тарелки с сизым холодцом, огурцы, горы белого хлеба — от всего этого повеяло чем-то давно забытым.

Партизаны косились на свои огрубелые, черные, пропахшие порохом руки и стояли в растерянности. И лишь когда Папазьян кивнул головой, они стали рассаживаться, подталкивая друг друга, глухо стукая о деревянную лавку гранатами, рассованными по карманам…

Никто, однако, не притронулся к еде прежде, чем Папазьян не поднес старосте и его жене по стакану самогона.

— Ком цу мир, — сказал он, довольный тем, что может употребить единственно хорошо известную немецкую фразу.

Старостиха рассмеялась:

— Ешьте, господа немцы, продукты не отравлены. То краснии у нас все чисто побрали…

— Ком цу мир, — уже строго повторил Папазьян.

Староста испуганно взял стакан.

— Будьте здоровеньки. — И опрокинул в рот самогон, сморщившись и закусывая огурцом.

Пока пила старостиха, Талалай, жуя, продолжал говорить:

— Жалко, что вы уезжаете.

— Почему жалко?

— Партизан боимось. Тут в селе старосту убили, полицаев перевишали. Кажуть, якись шахтеры появились. Усю ночь не сплю…

Дорого бы дал любой из партизан, чтобы расправиться со старостой-предателем, но… приходилось молчать и делать вид, будто ни слова не понимаешь.

Папазьян и Задорожный с радостью смотрели на стоявшую во дворе нагруженную доверху и покрытую брезентом автомашину. Нужно было торопиться: в любую минуту могли нагрянуть гитлеровцы.

Едва Папазьян вышел от командира с приказом собираться, как прибежал встревоженный связной и доложил, что пост за селом дал предупредительный выстрел. И сразу все пришло в движение.

На улице послышался рокот мотора, и Задорожный увидел в окно машину с гитлеровскими солдатами. Возле дома Талалая из машины вышел человек с портфелем, а машина поехала дальше. Задорожному показалось, будто она остановилась за церковью.

Когда незнакомец с портфелем был уже возле порога, Алексей Задорожный поразился, узнав Ефрема Танцюру. «Крупный зверь, да не ко времени», — подумал командир партизан.

В сенях послышались шаги и раздался властный голос:

— Где староста, почему из на месте?

Хлопнула дверь.

— Я туточки, Ефрем Петрович!

— Кому выдаешь продукты со склада?

Задорожный не расслышал шепота старосты.

И снова прогремел строгий вопрос Танцюры:

— Документы проверил?

В это мгновение послышался вежливо-спокойный, но достаточно решительный голос Папазьяна. Его тон как бы напоминал прибывшему, что нужно вести себя скромнее в присутствии немцев.

— С кем имею честь?

Ответ последовал не сразу, но в голосе предателя уже не было заносчивости.

— Я уполномоченный по снабжению сельхозпродуктами, моя фамилия Кучеренко.

«Ловко врет, мерзавец», — отметил про себя Задорожный и продолжал вслушиваться в разговор за дверью.

— Сейчас доложу о вас господину майору. — Папазьян прошел в комнату к Задорожному и скоро вернулся. — Господин майор Фридрих фон Ленц завтракает.

Марат Папазьян получил короткий и ясный приказ командира: Танцюру ни под каким видом не упускать.

Задорожный глядел в окно на улицу: его волновала мысль, уехала машина с немцами или стоит за церковью. В ту же минуту он увидел грузовик далеко за селом на горе. Значит, немцы подвезли предателя и он здесь без охраны. Тем лучше…

В общей комнате, где был накрыт стол, Танцюра снял с себя длинный селянский тулуп и остался в новеньком с иголочки мундире немецкого офицера с узкими серебряными погонами.

Марат Папазьян уселся на клеенчатом диване, закинул ногу на ногу и достал из кармана золотой портсигар. Он впервые видел Танцюру и понял, что предатель — птица стреляная и с ним надо быть осторожнее.

— Какова цель вашего визита? — спросил Папазьян.

— Фрин гевольт ист гальб гевонен, — ответил Танцюра, устраиваясь поудобнее на диване. Папазьян тотчас сообразил, что немецкая поговорка приведена ни к селу ни к городу и говорит лишь о том, что полицай решил щегольнуть знанием немецкого языка. Смысл поговорки Папазьян перевел для себя примерно так: «Смело начать — наполовину сделать». Если полицай такой «знаток» языка, как и он сам, то стесняться нечего. Папазьян ответил бессвязными немецкими словами, которые помнил еще со школьной скамьи. Зато произнес их самоуверенно и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

Чтобы окончательно усыпить бдительность полицая, Папазьян как бы между прочим, небрежно двумя пальцами достал из кармана документ и показал его Танцюре. Небрежностью и непринужденностью он хотел подчеркнуть, что показывает инспектору документ не по долгу службы, а доверительно. Танцюра увидел знакомую, похожую на страшного паука подпись начальника окружного гестапо оберштурмфюрера полковника Моора, придвинулся к Папазьяну и прошептал:

— Должен извиниться… я сказал не совсем правильно. Я не Кучеренко, а инспектор окружной полиции Ефрем Танцюра. Здесь нахожусь инкогнито. Есть задание навести справки о партизанах шахтерского отряда. Они где-то притаились, надо их… — Танцюра напряг руки с растопыренными пальцами и вдруг быстрым движением сцепил их, точно поймал кого-то.

— Их ферштее, — сказал Папазьян, поднимаясь и давая понять, что больше не может продолжать разговор. Будто бы ради любопытства, он спросил: — А вы куда сейчас направляетесь, господин Танцюра?

— Возьму у старосты лошадей и поеду в село Гали-чаны.

— Вам везет, — сказал Папазьян. — Мы как раз едем туда, можем подвезти.

Чтобы не дать инспектору времени отказаться, Папазьян юркнул в комнату майора, бросив на ходу полицаю:

— Я спрошу разрешения у господина майора, и мы поедем.

Вернувшись, он с улыбкой сказал:

— Господин майор просит не стесняться и занять место в машине.

— Благодарствую…

Из комнаты вышел неприступный майор Фридрих фон Ленц, взглянул на часы и рявкнул:

— Нах форн![20]

Танцюра вскочил с дивана и выпрямился в струнку. Папазьян накинул на плечи майора шинель с меховым воротником, и тот зашагал к двери.

Когда машина выезжала со двора, староста Талалай и его жена низко кланялись и желали дорогим гостям доброго пути.

— Поехали! — весело крикнул Танцюра и помахал рукой старосте: — Ауфвидерзеен!

3

Машина мчалась с бешеной скоростью. Танцюра крепко ухватился рукой за борт, зажав под мышкой черный кожаный портфель. Инспектор полиции был хорошо настроен и даже не придал значения тому, что машина почему-то остановилась на окраине села и в кузов вскарабкался и уселся на мешках часовой с винтовкой. Танцюра оглядывал лица солдат в кузове и улыбался. Потом открыл портфель и достал оттуда антоновское яблоко. Секунду подумав, кому его подарить, протянул сидящему рядом и сказал:

— Дер яблук.

Но солдат отвернулся. Танцюра слегка толкнул его локтем и добавил:

— Есмен, кушай.

Партизан не оглянулся. Ничего не подозревая, Танцюра стал с хрустом есть яблоко.

Село было уже далеко позади, и вокруг простиралась пустынная белая степь.

Неожиданно машина затормозила. Из кабины вышел офицер-переводчик, за ним майор. Танцюра протянул было руку майору, чтобы помочь ему взобраться в кузов, но солдаты опередили Танцюру и дружно втащили к себе офицера. Инспектор полиции торопливо пошарил рукой в портфеле и достал второе яблоко, собираясь угостить майора, но замешкался. Солдаты почему-то встали и взяли автоматы на изготовку. Майор пробирался по мешкам к Танцюре. Подойдя к предателю, он сел напротив и глянул прямо в лицо. Танцюра перестал жевать, приоткрыв рот.

— Ну, здорово, Танцюра!

Яблоко застряло в горле полицая. Он смотрел на Задорожного и молчал. Лицо его сделалось белым, как зимняя степь.

— Как себя чувствуешь? Неважно?

Инспектор выронил яблоко, и оно покатилось за мешки.

— Расскажи, как идет холуйская служба, как наших людей вешаешь?

У Танцюры точно отнялся язык.

Папазьян вытащил из кобуры полицая пистолет, из бокового кармана кителя — второй, поменьше, отобрал портфель, заглянул в него, бегло перелистав бумаги, и передал Задорожному.

Танцюра поднялся, стянул с головы офицерскую фуражку.

— Сознаю, — выговорил он тихим голосом, так, что стоявшие чуть подальше не расслышали, а лишь видели, как шевелились его белые губы. — Сознаю и проклинаю себя. Служил немцам, это верно. Если можете, простите…

— Артист! — сказал кто-то в тишине.

— Заставили служить, — продолжал Танцюра, стараясь придать голосу как можно больше жалости и скорби. Но, чувствуя фальшь, терялся от этого еще больше и, холодея, понимал — никакими словами не отговориться, никакими мольбами не искупить предательства.

— Кто же тебя заставлял?

— Нужда. Нечего было есть.

— Хватит комедию ломать, — сурово проговорил Задорожный и спрыгнул с машины. Марат Папазьян поднял пистолет. Полицай упал на колени.

— Господа! Братцы! Не убивайте меня. Ось там, в портфеле, все планы про партизан и про немецкий карательный отряд. Я искуплю вину, кровью смою!..

— Вот именно… — Папазьян взял Танцюру за воротник и столкнул за борт машины. Тот опрокинулся навзничь и завыл, выставив вперед ладони, точно защищаясь ими.

— Не скули по-собачьи, — сказал шофер Митя Царь, — умел убивать, умей и сам принять смерть…

Глухо щелкнул выстрел. Танцюра лежал, откинув руку под колесо машины.

Митя Царь плюнул с досады:

— Измену никакой кровью не смоешь. И там, за гробом, на веки вечные предателем останешься!..

— Поехали! — сказал Алексей Задорожный. Партизаны расселись по местам, и машина тронулась.

Заднее колесо проехало по руке Танцюры.

Через несколько минут неуклюжая итальянская грузовая машина скрылась в степной дали.

1942

КУЗЯ

Сквозь зимний лес пробирался человек. Истрепанная шинель, натянутая поверх рваного овчинного полушубка, солдатская пилотка, обмотанная шарфом, были запорошены снегом. За плечами в тощем вещевом мешке лежал кусок хлеба и постукивали сырые картошки, окаменевшие от мороза.

Дремучие сосны и ели стояли по пояс в сугробах. Зеленые лапы ветвей, отягощенные пышными белыми шапками, нависли над снежной целиной.

Человек изредка останавливался и отдыхал, обняв рукой ствол дерева, потом снова трогался в путь.

Родная мать не узнала бы Илью Шевчука, своего сына, бывшего офицера Красной Армии, — так он зарос, был измучен и даже поседел в свои двадцать три года.

В бою под Смоленском Шевчук был контужен взрывом бомбы, потерял сознание и очнулся уже за колючей проволокой под охраной сторожевых собак и молчаливых немцев-автоматчиков.

Слезы сдавили горло комсомольцу. Ко всему готовился он, отправляясь на фронт, — к смерти, к любым мукам, только не допускал, не мог и не хотел допускать одного — плена. Еще дома отец сказал ему: помни, сынок, у нас в роду было много солдат, но ни один не сдался в плен. Пусть лучше придет похоронная, буду знать, что сын погиб как герой.

И вдруг — неволя, тоска в глазах товарищей, позорная участь раба.

Лагерь находился в небольшом городке. Каждый день немцы гнали по улицам пленных красноармейцев, таких же, как Шевчук, голодных, оборванных. Многие жалобно просили у жителей «хлебца», выкрикивали свои адреса, чтобы известили родных.

Шевчук не испытывал к ним ни жалости, ни сострадания, а лишь чувство горечи и стыда. Презирал он и самого себя.

Однажды провели под усиленным конвоем небольшую группу матросов. Все они были окровавлены, избиты, со связанными назад руками. На каждого — чуть ли не по два автоматчика, да еще собаки-волкодавы, а впереди мотоциклист с пулеметом. Сразу было видно, как немцы боятся советских матросов, даже связанных проволокой. Жители города бежали толпами, старались хоть взглядом выразить сочувствие или чем-нибудь помочь, но герои шли гордо, ни на кого не глядя. Их провели мимо лагеря, за окраину города на расстрел.

Как взволновала эта встреча Илью Шевчука, сколько сил придала ему горстка несломленных героев. Их мужество передалось и ему.

В ту же ночь Илья Шевчук бежал из лагеря. Он догадался спрятаться в городе, чтобы запутать следы погони. Сутки он скрывался под крыльцом дома, а ночью вылез и пошел на восток. В лесу, обходя топкое болото, он утопил военную одежду. В лесной сторожке ему помогли переодеться в старое крестьянское платье, и он пошел дальше.

Шел по лесам, сторонясь дорог.

Неожиданно он натолкнулся на деревушку, окруженную лесом. На окраине была прибита к столбу доска с надписью по-немецки:

Achtung! Nimm dich in acht Partisanen! [21]

Ниже по-русски было написано объявление, что немецкое командование разыскивает какого-то Кузью, за голову которого обещана большая награда.

Дождавшись темноты, Шевчук постучал в окошко крайней избы. Его впустил пожилой, угрюмого вида крестьянин. Хозяева накормили Шевчука досыта, ни о чем не расспрашивали.

— Товарищи, скажите, есть поблизости партизаны? — напрямик спросил Шевчук.

Хозяин ответил не сразу:

— Есть, а что?

— Не можете проводить меня к ним?

— Почему же? Проводим…

Пока хозяйка стелила гостю постель, старик оделся и ушел, сказав, что скоро вернется с нужными людьми…

Не успел подумать Шевчук — не попал ли он в ловушку, как в избу ворвались немцы, а за ними вошел хозяин дома, оказавшийся старостой.

На этот раз Илью Шевчука увезли далеко на запад, в немецкий город Эссен.

Долго везли в закрытых автобусах — не то ночь на воле, не то день. Повороты, спуски, подъем. Но вот остановка, злой собачий лай, отрывистые команды по-немецки.

Когда всех высадили, Шевчук впервые увидел эсэсовцев в черной форме с паучьей свастикой на красных повязках. Раздалась общая команда — снять шапки!

Никто из узников не понял, и всех стали бить палками по головам, по плечам. Распахнулись железные ворота. Всех построили в колонну по пять человек, и снова команда — бегом!

Тотчас собаки кинулись на пленников, рвали на них одежду, кусали за ноги.

В бане какой-то немец-охранник шепнул на ухо по-русски:

— Знаете, куда вас пригнали?

— Куда? — спросил Шевчук.

— Нацвайле.

— А что это?

— Что? — горько усмехнувшись, переспросил охранник. — Отец-мать у тебя есть?

— Есть.

— Забудь их. Я здесь сижу двадцать три года!

Поистине это был ад. Русских военнопленных били нещадно, заставляли выполнять самые тяжелые работы.

«Не старайтесь, все равно выживу», — упрямо твердил про себя Шевчук, вытирая кровь на губах. Он с первой минуты страстно, настойчиво искал возможность к побегу.

В лагере Шевчук подружился с французом, тоже военнопленным. Тот посоветовал перебраться во Францию, к маки — французским партизанам. Так и решили.

Их было пятеро: трое французов, Шевчук и поляк по имени Владислав. Тайком копили куски хлеба на дорогу, запасались брюквой. Шевчук из куска железа выточил себе нож, чтобы драться им, а если придется — перерезать себе горло.

Ночью выбрались из барака и по заранее намеченной тропинке направились к проволоке, опоясывающей лагерь.

Четверо уже проползли под колючей высокой изгородью, когда часовой с вышки заметил Илью Шевчука. Бежали во тьме, не зная куда. Трое потерялись или были убиты пулеметными очередями. Шевчук и Владислав укрылись в болоте. Сидели там до тех пор, пока утихла перестрелка и замолк свирепый собачий лай.

Через сутки осторожно двинулись через заболоченный лес. К счастью, скоро наткнулись на железнодорожную насыпь. Сидя в канаве, долго следили за движением поездов, старались угадать, какой из них направляется в сторону Франции. Наконец увидели во тьме эшелон с танками. Бросились к составу, вскарабкались на платформу и укрылись под брезентом, которым были накрыты танки.

Беглецы были уверены, что меньше чем через сутки будут во Франции, но они ошиблись. Эшелон следовал на восток. Так проехали всю Германию. На земле Польши распрощались с Владиславом, и тот, улучив минуту, спрыгнул на ходу.

Давно кончились продукты, мучила жажда, а воинский эшелон спешил на восток, мчался почти без остановок. Как-то Шевчук незаметно приоткрыл край брезента, чтобы осмотреться, и, к радости, понял, что состав уже на белорусской земле. Приближалась «опасная зона» — партизанские края. Для Шевчука они были желанными до боли. Для фашистов — вражеская сторона.

Теперь, решил Шевчук, пусть самая лютая смерть, но только не плен!

А гитлеровский эшелон, груженный танками, двигался все медленнее, словно прощупывал дорогу. Немцы боялись партизан и на одной из остановок усилили охрану эшелона. На площадку, где скрывался под брезентом Шевчук, кряхтя, взобрался немец.

Дул сильный ветер, с дождем и снегом. Вот-вот фашистский солдат, прячась от стужи, заглянет под брезент. Долго примерялся Шевчук. Сердце гулко колотилось в груди: одно неосторожное движение — и все могло погибнуть. Бесшумно подкравшись, он схватил гитлеровца за ноги и рывком свалил его. Шевчук тогда же спрыгнул с поезда и, сильно ударившись о шпалы, долго лежал, не в силах пошевелиться от боли.

Придя в себя, он с трудом отполз к лесу.

На родной земле уже наступили холода. Шевчук шел сквозь лес ночью, а днем спал где-нибудь в стоге сена. Когда спускались сумерки, он снова отправлялся в дорогу, если можно было назвать дорогой топкие болота, дикий лес да опасные переправы. На каждом шагу подстерегали его враги. Но он, точно одержимый, думал об одном и том же: «Лучше смерть, чем плен». И судьба будто подчинялась его железной воле, хранила воина.

Зима вступала в свою лютую пору, повалил снег, ударили морозы. Чем ближе подходил Шевчук к фронту, тем труднее становилось скрываться. По деревням рыскало гестапо. Искали какого-то Кузю.

Имя этого партизана было в лесных краях почти легендарным. Одни рассказывали, будто Кузя — командир целого соединения партизан. Другие уверяли, что он действует в одиночку и потому немцы не могут его поймать. Где-то Кузя поджег немецкий склад со снарядами. Где-то взял в плен гитлеровский штаб. «Кто же этот вездесущий Кузя?» — думал Шевчук, но не мог напасть на его след.

Три дня назад Илья Шевчук покинул последний крестьянский кров. Старая женщина, укрывшая его, рассказывала с таинственным видом: «Слышь-ка, вчера в Петушках сам Кузя был. Ей-богу. Вошел, сказывают, в избу, поклонился и говорит: „Здравствуйте, люди добрые! Прислал меня Михаил Иванович“. — „Какой Михаил Иванович?“ — „У нас один Михаил Иванович — Калинин. Он просил передать привет и сказать, чтоб держались стойко — идет на выручку агромадная армия. Так что фашистам скоро наступит каюк“».

Всякое рассказывали о таинственном партизане, но Шевчук думал: «Может быть, и не было вовсе никакого Кузи. Народ создал легенду о самом себе, о своей борьбе, о своих сынах-богатырях. Люди верили в избавление и ждали его».

Три дня Шевчук пробирался через густой лес. Должно быть, фронт был уже близко. Все чаще по лесным дорогам с ревом мчались немецкие машины, стрекотали мотоциклы, иногда доносились отрывистые команды. Приходилось сторониться дорог. За ночь, случалось, его, как медведя в берлоге, заносило снегом.

Зимний день угасал. Солнце заходило за лес и освещало лишь верхушки сосен, где на корявых лапах мерцал розовый снег. Было тихо. Лишь изредка где-нибудь бесшумно срывалась с ветки охапка снега и долго осыпалась снежная пыль.

Шевчук постоял с минуту, соображая, куда идти, и стал пробираться к темным елям, что возвышались невдалеке. Неожиданно он вышел на лесную дорогу. Она была пустынна. Оглядевшись по сторонам и не заметив никого, Шевчук хотел снова сойти с дороги, как из-за ствола березы навстречу ему вышел немец, закутанный в одеяло, из-под которого торчал ствол автомата. В ту же минуту из-за другого дерева — второй, в лисьей шубе навыворот. Шевчук услышал скрип шагов за спиной, оглянулся и увидел: сзади подходили еще двое.

Фашист в одеяле приблизился к Шевчуку и оглядел его с ног до головы. В этом молчании и подчеркнуто спокойном поведении врагов была уверенность, что жертва у них в руках.

«Попался, и так нелепо», — с горькой обидой подумал Илья Шевчук. В душе не было ничего, кроме злобы. Не для того же перенес он столько страданий, чтобы теперь, почти на виду у своих, так глупо погибнуть.

Один из гитлеровцев, что стоял позади, в повязанной по-бабьи черным платком каске, ткнул Шевчука в бок автоматом:

— Кузья?

Шевчук отрицательно покачал головой. Гитлеровцы переглянулись и начали разговаривать между собой. По отдельным словам и жестам Шевчук понял, что они обсуждали, что из его вещей и кому должно достаться.

Немец, закупанный в одеяло, подергал Шевчука за рукав и сказал:

— Раздевайт шуб. Шнель, бистро!

«Умирать я не собираюсь», — с возрастающим ожесточением думал Шевчук.

— Раздевайт шуб.

Немец, повязанный платком, взял Шевчука за шарф и размотал его, потом снял пилотку, повертел в руках и отбросил в снег.

— Раздевайт шуб! — рявкнул другой, покрытый одеялом, и наставил дуло автомата в лицо.

Шевчук не спеша стал снимать полушубок, немец помогал ему, тянул за рукав.

— Раздевайт шкоро, — повторил немец, зябко передергивая плечами.

Шевчук наклонился, чтобы спять валенки. Он делал вид, будто они тесны. Тогда третий фашист с силой рванул валенок и снял его.

Шевчук легко сдернул другой валенок и неожиданно ударил им стоящего рядом немца. Тот поскользнулся, скорее от испуга, чем от удара, и упал. Второго Шевчук ударил ногой в живот, а сам прыгнул в снег и помчался лесом, проваливаясь в сугробы и разгребая глубокий снег руками.

Вслед хлестнула автоматная очередь, гулко отдавшаяся в лесу. По стволам, отбивая кору, защелкали пули. Впереди показался кустарник. С разбегу Шевчук влетел в него. Он тяжело дышал, сердце гулко колотилось. Дорога была еще недалеко, он это знал и слышал суматошные крики гитлеровцев и стрельбу. Но почему вслед уже не свистели пули? А на шоссе разгорался настоящий бой, казалось, немцы стреляли друг в друга или кто-то напал на них со стороны. Запаленным ртом Шевчук жадно хватал морозный воздух. Руки, красные не то от крови, не то от холода, закоченели. Рубашка стала каленой, как брезент.

Точно во сне Шевчук продолжал бежать. Но скорее сердцем, чем сознанием он понял, что должен вернуться на дорогу, и пошел, придерживаясь ее направления.

Выстрелы отдалились, стали глуше и вскоре совсем смолкли.

Мороз крепчал, а может быть, это казалось. Тело Шевчука уже не чувствовало ничего, словно сделалось деревянным.

Вдруг он услышал лошадиный храп и почти в отчаянии выбрался на дорогу. Сзади кто-то догонял его на лошади и кричал:

— Стой! Свои! Стой, а то замерзнешь!

Шевчук оглянулся и увидел на розвальнях старика в тулупе. Тот хлестал кнутом лошадь, спеша на помощь.

Чуть придержав лошадь, старик толкнул Шевчука в сани и, не останавливаясь, помчался дальше. Держа натянутые вожжи в левой руке, он бросил кнут и на ходу стал снимать с себя тулуп. Накрыв Шевчука, старик еще некоторое время гнал лошадь, а когда свернул на узкую, запорошенную снегом дорогу, остановился.

Даже лошадка, вислопузая, с заиндевевшими боками, шумно дышала и всхрапывала.

— Эй, парень, вставай! Слышь, что ли! — затормошил Шевчука старик.

Шевчук не отвечал. Старик, порывшись в соломе, достал бутылку, приоткрыл тулуп и сказал:

— На, причастись-ка! — Он вылил в рот Шевчуку едва не половину всей водки. Потом стащил его на край розвальней, схватил пригоршню снега и с силой принялся растирать закоченевшие ноги и руки, растирал долго, пока тот не стал чувствовать боль.

— Ну, жив, что ли?

— Ноги спаси, — слабым голосом произнес Шевчук, — ради бога, ноги спаси.

— Ты человек русский, значит, мороз тебя не возьмет. Русский ты?

— Подольский я…

Старик велел Шевчуку подняться и прыгать на месте.

— Сильней махай руками, топай валенками.

«Валенками… какими валенками?» — подумал Шевчук и только тогда заметил, что сам старик стоит на снегу в одних шерстяных носках и портянках.

— Прыгай, дюжей махай руками! — командовал старик. — Крови надо течение дать.

Точно маленького ребенка, старик водил спасенного по дороге возле саней. Лошадка будто удивлялась и косила на них глазом.

Шевчук послушно выполнял все, что от него требовал дед, — растирал сам себе руки снегом, приседал и, к великой радости, чувствовал, как постепенно вливается в него тепло. А дед вьюном вертелся вокруг и спрашивал:

— Ноги чуешь?

— Чую.

Пальцы на ногах и руках нестерпимо болели, но Шевчук продолжал прыгать, топать ногами.

— А я спужался… Гляжу, четверо окружили одного. Думаю, не иначе свой. Ну и пустил в ход свою берданку…

Голова у Шевчука легко кружилась от водки. Ему хотелось сказать старику многое, но язык не слушался. С трудом он все же выговорил:

— Спасибо, отец… Скажи теперь, где я? Далеко ли свои?

— Погоди, не спеши, сперва в лазарет поедем.

— В какой лазарет?

— Вот еще — в какой. В кремлевский! — В голосе старика зазвучала усмешка.

— Ты мне лучше скажи, как пройти к своим.

— Не спеши, сказал. Садись, не задерживай карету.

Старик снова набросил на плечи Шевчуку свой тулуп, а сам остался в пиджачке.

— Отец, возьми тулуп, замерзнешь.

Шевчук хотел подняться, но дед уложил его и взмахнул кнутом.

— Обо мне не печалься. Я песню запою и согреюсь… да только жалко, волк недалечко.

— Куда ты везешь меня, дедушка?

— Колокольня видна отсюда, а до кабака доспросимся.

— Ты мне загадки не загадывай, — глухо проговорил Шевчук. Он хотя и чувствовал, что попал в руки своего человека, все же опасался. — Ответь: куда едем?

— К главному врачу.

— Говори яснее.

— К Марфе Ивановне. Лежи и помалкивай.

Скоро сани съехали с дороги и некоторое время пробирались по лесу. Еще через несколько минут старик натянул вожжи и остановил лошадь.

— Тпру-у-у! Стоп машина!

Среди темных стволов Шевчук увидел лесную сторожку. Дед постучал кнутовищем в ставню. На крыльцо вышла женщина в полушубке. Они о чем-то поговорили, подошли к саням и стали поднимать Шевчука.

— Такие-то дела, подольский… Подымайся, главный врач перед тобой.

Когда Шевчук оказался в теплой избе, хозяйка внимательно оглядела его, озабоченно покачала головой и спросила:

— Сам ходить можешь? Ложись-ка, покормлю тебя щами. Дед, ты небось тоже голодный?

— Не против, хозяюшка. Можешь и веселой водички налить.

— Садись, — улыбнулась хозяйка, — небось заработал. Чернявый-то дошел?

— Дошел.

— А тот, с Тамбова?

— Дойдет и он. Дорога верная…

Хозяйка уложила Шевчука в постель, натерла ему ноги и руки гусиным салом, обмотала шерстяными лоскутами. Шевчук погрузился в забытье. Ему снилось, будто он снова стал маленьким и родная мать, склонившись над люлькой, согревала его теплом своего тела.

Очнулся Шевчук только через двое суток. Марфа Ивановна хлопотала у печи, и по ее встревоженному лицу Шевчук понял, что она думала о нем.

— Ожил, сынок? — с доброй улыбкой Спросила она. — Вот и хорошо. Теперь скоро поднимешься и пойдешь к, своим. Птице воздух, рыбе море, а человеку родная земля дороже всего.

— Спасибо, мамаша, за то, что спасли меня от смерти…

— Нельзя иначе, сынок. Сейчас весь народ на войне.

— И не только от смерти, — продолжал Шевчук, чтобы закончить свою мысль, — от позорного плена избавили…

— Поправляйся. Проводим тебя к своим. Иначе кто же нас из неволи высвободит?

— Никогда вас не забуду и… деда тоже… Где старик-то и кто он?

— А ты не знаешь? — Марфа Ивановна продолжительно поглядела на Шевчука и с добродушной улыбкой сказала: — Это Кузя!

1942

БАБУШКА АГРАФЕНА

Она умирала от рай, как солдат на поле боя, хотя ни с кем никогда не воевала, ни разу в жизни не притронулась к старенькому дедову ружью, что висело на стене в чулане, и называла его с насмешкой на старинный манер — фузея.

Настал ее последний час, когда фашистские солдаты в панике бежали из города, волоча на себе узлы с награбленным добром.

В сиротливом свете керосиновой лампы, в холодном доме она лежала на своей широкой, как ноев ковчег, деревянной кровати, вся белая от бинтов, словно раненый боец. И не было у нее на груди ни орденов, ни медалей, а один лишь медный крестик на суровой нитке. За окном свистела вьюга, и было особенно горько оттого, что прощается с жизнью не воин, а Мать, которой предназначено самой природой рождать жизнь на земле…

1

Бабушка Аграфена прожила на свете девяносто лет. Ничего героического она не совершила, если не считать самой жизни, полной труда, добра и мудрости. Одного холста она наткала больше, чем прошла в жизни тропинок и дорог.

Вспоминается ее высокая костлявая фигура, ее темное, точно древняя икона, лицо, крючковатый нос, седые пряди волос и зоркие глаза, смотревшие спокойно и уверенно. Вот идет она по улице медленно и строго. В руке зажата палка, на которую она не опирается, а точно царственный посох торжественно переставляет перед собой. Встречные почтительно кланяются, а мальчишки обходят стороной.

Казалось, все должно было угаснуть в этой древней старухе, но пристальные глаза поражали неожиданным блеском молодости и любопытства.

Бабушка Аграфена родилась в деревне. Помнила барщину. Семнадцати лет была выдана замуж, а когда мужа взяли в солдаты и угнали в «сам-Петербурх», переехала на жительство в город, да так и осталась там: стирала на богатых, мыла полы в пожарной части. Жила в старой избушке на окраине. Однажды не усмотрела за детьми, и сгорела изба дотла. Пришлось ходить с сумой по дворам, просить милостыню «на погорельцев». Через двадцать лет вернулся муж из солдатчины, построили свой домик. При нем разбили небольшой садик и огород.

Так и прожила в городе больше семидесяти лет, но деревенские обычаи хранила свято: пекла житные пироги, лепешки с черникой, любила ходить в лес по грибы и орехи. Она не могла жить без живой русской природы, которая вскормила и дала ей свой характер.

А характер у бабушки Аграфены был сильный. Не властный или гордый, а правдолюбивый, точно она затем и жила на свете, чтобы выправлять в людях душевную кривизну.

Были в характере бабушки и странности, которые, однако, не портили, а украшали ее суровый нрав. Так, она молилась богу по привычке и чем дальше, тем реже ходила в церковь. Правда, в молодости она верила в бога преданно и даже ходила пешком в Киево-Печерскую лавру. Но там ее сбил с толку святой Афанасий, который, по церковным предсказаниям, врастал в землю, и должен был наступить конец света, когда Афанасий вовсе скроется в земле. Аграфена верила горячо, а потом присмотрелась к святому и увидела, что он из тряпок и в землю не врастал. Вернулась она домой, никому ничего не сказала, но в душу закралось сомнение, и с той поры на моления не ходила.

Попов она и раньше не терпела, любила перелистывать старый журнал «Безбожник», давно хранившийся под подушкой. В нем были потешные карикатуры на служителей церкви. И сам бог в сандалиях на босу ногу, с золотым нимбом вокруг головы, восседавший на облаке, был похож на ее деда Никиту, когда тот в панаме копал огород.

Бабушка Аграфена не жила одной стариной. Интерес ко всему новому, точно родник, никогда не иссякал в ее душе. Ей нравилось, что в деревнях крестьяне объединились в колхозы и работают сообща. Когда появился первый аэроплан, бабушка долго смотрела в небо из-под козырька ладони, шептала что-то и качала головой. А вечером, когда вся семья собралась за столом, сказала:

— Вон как высоко взлетел человек-то! Святым куда теперь деваться? — И, взглянув на внука-пионера, своего единомышленника, спросила, сдерживая смех: — Слышь, малый, святым-то некуда деваться. Только с неба на землю сигать…

— Мать, ну и язык у тебя!.. — укорила ее младшая дочь Мария. — Грех так говорить про святых.

Чудом из чудес бабушка считала радио. С утра до вечера она сидела у репродуктора и, освободив от платка ухо, слушала подряд все передачи. И если где-нибудь в далекой стране сменялось правительство, говорила:

— Стало быть, тоже царя скинули… Ну и правильно. Без крестьянина нельзя, без мастерового нельзя, а без царя можно. Царь огурцы не сажает… Был бы трудящий человек, а царь всегда найдется.

Когда звучали по радио песни, бабушка посылала внука за своей сердечной подругой татаркой Фатимой, жившей по соседству.

— Фатимушка, иди скорее, песни наши играют! — И она ставила самовар, подружки пили чай. Бабушка вспоминала о вчерашней радиолекции о вреде сырой воды и говорила: — Слышь, Фатимушка, манифест вышел, чтобы сырой воды не пить. Сказывают, доктора нашли в воде микробу… Ну, пущай, а мы чайку попьем.

Перед самой войной бабушка Аграфена вздумала учиться. Она заставила внука купить букварь и учить ее грамоте.

— Что ты выдумала, мать! — засмеялась дочь Мария. — Помирать пора, а ты учиться решила.

— Учи, учи, не слушай ее, — твердила бабушка внуку, тыча скрюченным пальцем в букварь. — Если я велю, значит, учи…

— Мне в школу пора, — отнекивался мальчишка, которому не хотелось Корпеть над букварем. — У нас сегодня пионерский сбор.

— Погодит твой собор… Небось успеете наиграться в фунбол…

Если все же внук убегал, сама брала букварь и, светло улыбаясь, водила пальцем по строчкам и шепотом перебирала губами, будто читала.

Ее мечта об ученье не сбылась. Началась война.

2

Опустел дом бабушки Аграфены. В первые дни проводила на фронт всех мужчин своей семьи, остались зять, инвалид первой мировой войны, младшая дочь Мария и внук-школьник. Но вот и малый запросился на войну, и тогда мать пригрозила: «Вот я дам тебе войну веником по затылку».

Бабушка вступилась за внука:

— Пущай идет… Нельзя мужику дома сидеть, когда родимая земля в огне… Будет солдатам обед подносить, и то хорошо. Вор на двор — берись за топор — так-то наши деды говорили.

Война шла небывалая, тяжкая. Красная Армия отступала на всех фронтах. Фашистские самолеты, залетая в глубь страны, бомбили советские города. Земля содрогалась от адских взрывов, рушились дома, горели школы и больницы, переполненные ранеными, плакали дети, потерявшие матерей и отцов.

Рабочие на заводах спешно грузили в эшелоны станки и машины, и поезда под бомбами уходили на восток. Уехал и зять-механик, захватив с собой сынишку, внука бабушки Аграфены. Сама она решительно отказалась уезжать, даже мысли об этом не допускала. И тогда пришлось остаться дочери Марии — не бросать же мать одну в этаком вселенском пожаре.

Седьмую войну переживала бабушка Аграфена, но такого ужаса никогда не видала. Она была потрясена: слыхано ли дело, чтобы солдаты убивали беззащитных женщин и детей. В час бомбежки она сердитыми шаркающими шагами выходила на улицу и, не обращая внимания на осколки зенитных снарядов, отчаянно грозила клюкой в небо:

— Куда же ты, окаянный, бонбы кидаешь? Тут же мирные дома!

Побелевшие губы ее тряслись, глаза горели гневом, но она понимала свое бессилие и, убитая горем, уронив ослабевшие руки, возвращалась в дом.

Фронт приближался подобно черной туче. Еще не прошло и трех месяцев с начала войны, как немецкие дивизии обходным маневром окружили город. На улицах рвались снаряды, горели дома, люди метались, не зная, где найти спасение.

Из города уходили последние части. Бабушка Аграфена увидела красноармейца, который торопясь шел по улице, перегруженный вещами войны. На нем колесом была надета через плечо шинельная скатка. На другом плече — винтовка и вещевой мешок, в руках — катушка с проводом и ящик полевого телефона. Боец был весь потный, он устал и спешил, сматывая провод, протянутый вдоль улицы.

Бабушка Аграфена преградила ему дорогу палкой.

— А ну, стой, куда бежишь?

— Отступаем, бабуся… Немец близко. — И красноармеец подбросил винтовку, продолжая свой путь.

— Нет, стой! Кто тебе велел бежать?

— Общее отступление, бабушка… Командир приказал снимать связь.

— А я не велю бежать! — И она ухватилась за винтовку. — Какой же ты солдат? Стой, тебе говорят.

— Не могу, бабушка… Обязан приказ выполнять.

— Пущай другие отступают, а ты стой… Что же мне, старухе, за тебя Расею оборонять? Снимай ружье и пали в немца, пали, тебе говорят!

— Не имею права, бабуленька, — отвечал боец, веселясь оттого, что встретил такую смелую старушку. Желая уважить ее, он снял с плеча винтовку и бабахнул в небо. — Скоро вернемся, бабушка, жди! Все вернемся! — И он быстро пошел своей дорогой, поминутно оглядываясь и приветливо махая пилоткой.

Бабушка Аграфена вернулась в свой опустевший дом, устало присела на кровать и долго глядела в одну точку, точно все кончилось в ее жизни…

3

Ночью над городом висела гнетущая тишина, даже собаки притихли. Жители закрылись в домах, притаились в тревожном ожидании.

На рассвете за окнами послышался незнакомый рокот мотоциклов, зазвучала нерусская речь, отчаянно закудахтали куры, как видно, за ними гонялись солдаты.

В доме бабушки Аграфены было тихо, она забылась в предутреннем сне, а дочь Мария, набросив на голые плечи пальто, на цыпочках ходила от одного окна к другому и с опаской выглядывала на улицу.

Неожиданно раздался стук, и дверь затряслась вместе с крючком. Мария заметалась, не зная, открывать или прятаться. Повинуясь повторному, еще более грозному грохоту, она подбежала к парадной двери, дрожащей рукой сняла железный крюк и в страхе отшатнулась.

На крыльце стоял чужеземный солдат в куцей куртке цвета ящерицы и что-то жевал. Он шагнул через порог, увидел на стене плакат, изображавший Родину-мать в красном одеянии с присягой в руке, и, не целясь, разрядил в плакат очередь из автомата. Лицо и грудь женщины в красном вмиг покрылось рваными пробоинами, бумага клочьями свисала вниз, и только видна была призывно поднятая рука…

Продолжая жевать, солдат прошел на кухню, открыл заслонку печи и, вытянув по-гусиному шею, заглянул внутрь, понюхал и опять закрыл. Потом он взял с тарелки огурец, откусил половину и бросил огрызок на пол. Пошарил глазами по полкам, взял солонку, высыпал из нее соль, а солонку опустил в карман. С этим он ушел, оставив на полу грязные следы и запах пороха во всем доме.

Бабушка Аграфена, потревоженная выстрелами, силилась подняться с постели и звала к себе дочь. Наконец ей удалось встать, она вышла на кухню, увидела раскрытую настежь дверь и потянулась к палке.

— Ах ты фулюган, ирод проклятый. Что тебе здесь — бастиен? Пришел с бабами воевать, чумовой тебя задери!

Мария, побледневшая, не могла вымолвить ни слова.

— Запри дверь и никого не пущай… Ишь, вояки, бесстыдные рожи, мирных людей пужать вздумали! — И она пошла к себе в маленькую комнатушку, служившую спальней.

Едва дочь исполнила приказание матери и заперла дверь, как снова раздался стук.

— Ты опять стрелять пришел, басурман? — вскинулась бабушка с палкой. — Вот я тебя огрею хорошенько по горбу!

Грозясь клюкой, она поспешила к двери, но Мария схватила ее за руки.

— Уйди, мать… Уйди от греха!

Она увела ее в спальню, а сама вернулась и, вся охваченная страхом, сняла крючок.

Дверь открылась, но никто не входил. Потом, легонько гарцуя на топких ножках, через порог перепрыгнула лупоглазая черная собачка в кожаном ошейнике с медными бляшками. На ней была ватная жилеточка, застегнутая на пуговицы.

Следом за собачкой вошел высокий офицер в щегольском мундире и нарядной фуражке с фашистским орлом на тулье. В дверях он неожиданно встретился с перепуганным пристальным взглядом женщины и невольно стушевался, рука его потянулась к козырьку фуражки.

Скоро он понял, что перед ним обыкновенная русская баба, и устыдился минутной растерянности. Лицо его снова приняло высокомерное выражение, и он, стягивая белую перчатку, прошел мимо, оттеснив женщину плечом. Всем своим видом он как бы подчеркивал, что вовсе не испугался, а отдал честь из вежливости, как воспитанный офицер великой армии фюрера.

Собачка бежала на поводке и поминутно оглядывалась, как бы приглашая офицера за собой, она точно боялась идти одна.

Офицер был так молод, что казался совсем юным. И если бы не элегантный серо-зеленый мундир с серебряными нашивками и не револьвер в новенькой кобуре, висевший на поясе спереди, его можно было бы принять за долговязого подростка.

За офицером ввалился в дом пожилой денщик с двумя чемоданами в руках и третьим под мышкой. На шее у него хомутом висели два автомата «шмайсер». Солдат мрачно сопел под тяжестью груза и свирепо зыркал глазами по сторонам, выбирая место, куда сложить чемоданы.

Пока денщик носил с улицы личные вещи офицера, сам он с мрачной брезгливостью обошел русскую печь, обвешанную тряпочками, шерстяными носками, мешочками с душистой мятой для просушки, оглядел комнаты, которые сообщались между собой. На ходу он разговаривал с денщиком:

— Макс, кому принадлежит эта конюшня? Где я могу принять ванну?

Не дожидаясь ответа, немец продолжал выкрикивать капризно:

— Кто хозяин дома? Позвать его ко мне. Макс, ты меня слышишь или я должен прочистить тебе уши?

Денщик не слышал, занятый работой. Он складывал вещи на веранде, застекленной с трех сторон. При этом дверь на улицу оставалась открытой, и осенняя сырость наполняла дом.

Солдат распаковал один из чемоданов, когда бабушка, не обращая внимания на офицерика, постучала концом палки по спине денщика.

— Эй, дубина, дверь закрывать надо.

— Вас? — спросил денщик, обернувшись.

— Но нас, а дверь, — повторила бабушка. — Не в свинарник пришел. Хоть ты ерманец, а понимать должен.

— Матка, век! — сердито огрызнулся денщик, продолжая свое дело.

— Ты не векай, а закрой… Энтому простительно, сосунок еще. А ты старик, вон лысина-то какая…

Не обращая внимания на слова бабушки, сердитый денщик выкладывал из чемодана полотенце, зубную пасту, ароматное мыло, одежную и сапожную щетки.

Из-за спины немца дочь подавала матери знаки, чтобы не перечила непрошеным гостям:

— Отойди, мать, застрелит он тебя…

Выйдя за калитку, бабушка смотрела, как текли по улице чужеземные войска: огромные пушки, грохочу^щие танки. Пыль, смех солдат, звуки губных гармошек, тучи войск, как тучи саранчи… С горя бабушка ушла в опустевший осенний огород и долго сидела там на бревнышке, не желая возвращаться в дом, занятый чужеземцами. Невыразимое страдание застыло в ее глазах, вдруг потускневших, словно в них угасал жизненный свет…

4

Офицеру понравилась большая светлая комната, через которую был вход в спальню бабушки. Нужно было завесить этот ход тяжелым ковром.

Немец принялся оборудовать жилье в своем вкусе. Он приказал денщику выбросить на кухню черную тарелку репродуктора, старинные фотокарточки в рамках, портрет Льва Толстого в длинной холщовой рубахе, босиком. Эта простенькая литография много лет хранилась в доме бабушки Аграфены. Лев Толстой как бы стал членом их семьи, всегда присутствовал на семейных сборах в час обеда или за вечерним чаем. Снимая со стены портрет Толстого, денщик порвал его. Так и валялись в угольном ящике рядом два дорогих сердцу бабушки старика — ее покойный дед в пожарной каске да Лев Толстой.

Офицер велел вынести хозяйскую швейную машину, сгреб ногами домотканые русские половики и приказал вышвырнуть их вон. Сияли со стены и старинную картину, засиженную мухами: «Отступление Наполеона из Москвы». Офицер усмотрел в картинке и неуместный намек.

Дубовый резной буфет не тронули: под стеклом была приличная посуда и серебряные ложки. Этим можно воспользоваться. Не снял он и тюлевые занавески с окон: они придавали уют.

Вместо бабушкиных фотокарточек офицер развесил свои. Это были открытки с изображением девиц в набедренных повязках и без них. Рядом он поместил большую фотографию породистой немки с тройным подбородком и высокой модной прической. Веером разместились фотографии самого офицера, снятого то в Париже на фоне Эйфелевой башни, то в Испании на берегу Средиземного моря, то в римском ресторане среди таких же, как сам, молодых офицеров, весело уплетавших полуметровые итальянские макароны. Судя по всему, фотографии должны свидетельствовать, что, несмотря на молодость, офицер успел объездить полмира и побывать почти во всех покоренных странах.

Офицер занимался убранством комнаты самолично. Он вконец загонял денщика, требуя подать то молоток, то гвозди. Бедняга солдат вспотел, но принужден был вытягиваться перед своим господином, потому что тот ругал его и то выгонял из комнаты, то снова требовал к себе.

— Черт бы побрал этих мерзавцев танкистов, — жаловался денщику офицер, — вечно они захватывают лучшие дома, а тебе оставляют одни сараи… Ладно, не будем огорчаться, Макс. Мы с тобой и в этом русском «дворце» сумеем создать удобства.

Собачонка лежала на диване и круглыми, на выкате, блестящими глазами следила, как ее хозяин располагал на стене фотографии, как суетился денщик Макс.

Наконец работа была закончена, и офицер без кителя, с полотенцем на плече, насвистывая, принялся настраивать радиоприемник. Сначала слышался треск, взрывы джазовой музыки, бормотание нерусской речи. И вдруг грянула бравурная маршевая мелодия. Хор мужских голосов ворвался в комнату:

Ха-ха-ха,

Ха-ха-ха,

Это будет веселая война…

Вот чего не хватало! Теперь, в громе гитлеровского марша, русский дом превратился вполне в немецкий. Офицер усилил звук и, ликуя, подпевал:

…Германия велика и прекрасна.

Скоро она раскинется

От Ледовитого океана до Средиземного моря.

Будут у нас белые медведи на севере

И апельсины на юге,

Ха-ха-ха,

Это будет веселая война…

Пока денщик стелил на полу болгарский ковер, офицер открыл чемодан и принялся вынимать и раскладывать возле зеркала мелкие и, по всему судя, любимые вещицы: коробочку с розовой пудрой, французский одеколон в хрустальном флаконе, принадлежности для маникюра из Бельгии, щеточку для усов, которых еще не было.

— Макс, где вода? Подогрей быстро! — покрикивал он через плечо.

Дочь бабушки Аграфены с болью смотрела на портреты, выброшенные в угольный ящик. Она боялась, как бы не увидела мать, поспешно вынула их оттуда и спрятала в чулане.

Гитлеровцы хозяйничали в доме полновластно. На кухонном столе горела спиртовка. Денщик подкладывал под нее сухой спирт, похожий на кусочки сахара. Он подогревал воду в никелированном бабушкином кофейнике. Наконец он доложил:

— Вода готова, господин обер-цугфюрер!

Офицер вышел на кухню, длинный, узкоплечий, этакая белокурая бестия в подтяжках. Он стал мыться до пояса под умывальником. Денщик поливал из кувшина и не мог угодить: то вода холодная, то не так поливал. Наконец офицер залепил денщику пощечину мокрой рукой. Тот вытянулся в струнку, виновато моргая глазами, и стал поливать аккуратнее. Под конец он махровым полотенцем обернул спину офицера и стал делать массаж.

5

Когда бабушка Аграфена вернулась из садика в дом, она не узнала своей большой комнаты, принявшей незнакомый вид. Все ее вещи были выброшены на веранду. В углу валялись скомканные, милые ее сердцу деревенские половики. Когда-то она собирала их по клочку, словно по перышку, ткала, любуясь радужной расцветкой, точно не полотно, а жар-птица рождалась у нее в руках.

Бабушка хотела пройти к себе в спальню через большую комнату, как ходила всю жизнь, но едва перешагнула порог, на нее бросилась собачка. Оскалив острые зубы, она злобно рычала, не пуская хозяйку в комнату.

Офицер сидел перед зеркалом и, смотрясь в него, чистил пилочкой ногти. В нательной рубашке он выглядел совсем мальчиком. Видно было по всему, что ему нравится тот уют, который он сам себе создал. Заметив бабушку в дверях, он дружелюбным жестом указал на свободный стул:

— Битте, зетцен зи зихь[22].

Бабушка Аграфена молча смотрела на немца. Тогда он весело подмигнул ей и сказал:

— Русь пук-пук!

Видя, что она не понимает, немец вынул из кармана зажигалку в форме игрушечного пистолета, приставил себе к виску, сказал: «Пук!» — и нажал курок. Над пистолетиком вспыхнул голубой огонек, и офицер рассмеялся, довольный, что так ловко втолковал свою мысль русской старухе. Прикурив, он спрятал зажигалку в карман.

Бабушка продолжала молчать, устало опершись о палку. Дочь Мария, боясь, как бы не вышло скандала, увела ее в спальню, горячо шепча и умоляя оставить в покое непрошеных гостей.

— Ведь они по-русски не понимают, — объясняла она матери. — Пырнет кинжалом или задушит… Вчера, сказывают, на Пятницкой мужчину штыком закололи: корову свою не отдавал, а в Ленинском сквере пионера повесили — звезду на шапке носил.

Пока женщины шептались за перегородкой, офицер в своей комнате громко говорил денщику:

— Макс, скажи этим русским фрау, пусть меня не боятся. Я их не трону. Но ты знаешь, как я люблю экзотику. Пусть они напекут мне блинов. Настоящих русских блинов, ты понял меня, Макс?

Грохая сапожищами на железных подковах, денщик пришел в спальню.

— Матка, ди русише пфаннкухен, — сказал он Марин и добавил строже: — Шнель, бистро!

— Чего ему? — сердито спросила бабушка, но дочь сама не понимала.

— Гам-гам. — Немец покружил пальцем по ладони и неожиданно зашипел: — Пш-ш-ш… Русише пфаннкухен, гам-гам…

Женщины никак не могли понять, и тогда денщик оборвал кусок газеты кружком, положил его на ладонь и опять зашипел:

— Пш-ш-ш-ш…

— Никак блинов просит, — сказала Мария.

— Козла ему вонючего, — отозвалась бабушка, хмуро глядя на гитлеровца. — Ну, чего уставился, ровно бык? Нет у нас муки, всю поели, — и, подражая немцу, объяснила: — гам-гам…

Денщик стал сердиться, он ткнул в бабушку пальцем и сказал:

— Матка ни гут!

— Ладно, мать, поставлю им блины, пускай жрут… В чулане осталось немного муки. — И Мария повела немца в кухню узким проходом за печкой.

6

Освеженный после умывания и бритья, в ожидании русских блинов офицер окончательно повеселел. Он приказал денщику позвать дочь хозяйки, а сам стал переодеваться. Женщина вошла и смутилась, хотела уйти, но он остановил. Заправляя рубашку в брюки, он одной рукой застегивал ширинку, другой указал на стул.

— Битте… Зетцен зи зихь.

Подчиняясь повелительному жесту, женщина боязливо присела на край стула. Офицер взял из красивой заморской коробки шоколадную конфету, аккуратно разрезал ее на две части, положил на блюдце и преподнес хозяйке. Она сидела, тревожно переводя взгляд с конфеты на немца, не зная, что должна делать. Решив, что русская фрау стесняется принять подарок, офицер взял с блюдца обе половинки и положил ей в руку, объяснив:

— Этот цукер фрау, этот цукер гроссмуттер. — И поднял палец в знак того, чтобы она не спутала, какая часть полагается ей и какая бабушке.

Денщик помог своему господину застегнуть подтяжки и надеть китель.

Офицер надел высокую фуражку, подошел к зеркалу и полюбовался своим отражением. Чувствовалось, что военная форма делала его счастливым. Не спеша он прошелся по комнате, взял из круглой пачки с надписью: «Глория. Будапешт» кружочек печенья, откусил и остальное отдал собачке, она заплясала на задних лапках, прося еще.

Мария с ужасом поглядывала на револьвер, висевший на спинке стула. Улучив момент, она попыталась подняться, но немец прижал ее ладонью к месту. У него явилась потребность говорить, и, значит, фрау должна слушать.

Начал он с того, что представился, ткнул себя пальцем в грудь и объяснил:

— Ихь бин дойче официр… Имья есть Рудольф… Руди…

Прохаживаясь с заложенными за спину руками по ковру, он говорил, что русская фрау может сидеть в его присутствии, хотя русские обязаны вставать, когда с ними говорит немецкий офицер. Он делает исключение для русской фрау: слава богу, Рудольф Карл фон Геллерфорт не какой-нибудь зверь, а сын достойных родителей. Может быть, фрау удивлена, почему он призван в армию раньше срока. Это объяснить просто: по личному распоряжению фюрера!.. О, если бы могла русская фрау видеть, как лопались от зависти его ровесники по отряду «Гитлерюгенд», когда сам божественный фюрер, принимая парад юных тевтонов, остановился именно перед ним, Руди Карлом фон Геллерфортом, пожал ему руку и даже потрепал по щеке… Такое счастье может быть раз в сто лет: сам великий Адольф Гитлер потрепал его по щеке… Пусть фрау поверит, что взрослые немцы, присутствовавшие на параде, потом целовали его один за другим вот в эту щеку!

Офицер говорил на чистейшем немецком языке, совершенно не заботясь о том, понимает его русская фрау или нет. Он говорил для себя и, прохаживаясь мимо зеркала, любовался своим отражением.

Женщина слушала его и не понимала ни слова. Точно пленница, сидела на стуле, покорно сложив на коленях руки. Она чувствовала, что конфета немца тает в руке, и не знала, что с ней делать.

Собачка, лежа на диване, тоже слушала своего хозяина. Когда он прошел мимо, она вскочила, запросилась на руки. Но он лишь погладил ее и продолжал свою «лекцию»:

— Земля полна лишними людьми. О, если бы можно было сманить их в могилу легендой о вечной жизни! — так сказал бессмертный Ницше… Мы, германцы, уничтожим все живое, сопротивляющееся нам…

Денщик пек блины на кухне, и оттуда доносился аромат поджаренного сала и свежего теста. Руди поглядывал на кухню и потирал руки в предвкушении необыкновенного завтрака.

На Руди одобрительно смотрели со степы девицы, дородная немка с тройным подбородком и сам доктор Геббельс. Гитлер же с таким восторгом слушал своего воспитанника, что, казалось, вылезал из чугунной рамки, шевеля черными усиками: «Молодец, Руди! Нагоняй на них страху…»

Слушать немца становилось невыносимо, но и уходить было страшно. Женщина не чаяла, когда отпустит ее «лектор». Но тот, словно нарочно, поднимал палец кверху, чтобы фрау сидела спокойно и слушала.

— Русский народ, будучи завоеванным, только выиграет, ибо озарится светом великой германской культуры… Что же касается фрау, то она будет в прямом выигрыше, так как он, Руди, получив имение в России, возьмет ее к себе. И фрау научится вести хозяйство на высшем немецком уровне.

7

Пока немец разговаривал с Марией, бабушка Аграфена сидела в своей полутемной спаленке и грустно смотрела в окно на низкие облака, тревожно летящие над городом. Сколько она прожила на свете, никогда не думала, что враг может явиться к ней в дом. Но так случилось: враг пришел и творит беззаконие…

Бабушка тяжело поднялась и без спросу вошла в залу. Не обращая внимания на Руди, точно его и не было здесь, она усталым голосом обратилась к дочери:

— Ты кур сегодня кормила аль опять забыла?..

Дочь испуганными глазами показывала на немца, но бабушка повторила строго:

— Чего моргаешь? Иди… Дело на безделье менять не следует. — И пошла вон из комнаты, сердито стуча клюкою.

Виновато улыбнувшись немцу, дочь поднялась с места. Она была рада отвязаться от постылого «лектора» и тихонько, боком, вышла из комнаты, с облегчением закрыв за собой дверь.

Оставшись один, офицер стал играть с собачкой. Он совал ей в рот палец, а Микки — так звали собачку, — завалившись на спину и ударяя лапками по его руке, делала вид, что грызет палец, урчала, слегка покусывала, а потом разлеглась, чтобы хозяин почесал ей живот. Немец стал щекотать ей грудку и увлекся, смеясь, хватал ее то за ухо, то за лапы. Оба они резвились, как дети.

Вошел денщик Макс и весело козырнул:

— Блины готовы, господин обер-цугфюрер!

Офицер вымыл руки и, веселый, уселся за стол, заткнул за ворот кителя накрахмаленную салфетку.

Денщик бегом внес шипящий на сковородке блин, вилкой переложил его на тарелку и помчался в кухню за другими.

— Макс! Я ем русские блины… Напишу сестренкам, они лопнут от зависти… Как думаешь, лопнут?

— Не могу знать, господин обер-цугфюрер.

— Знаешь, знаешь, каналья! Конечно же лопнут!

Бабушка Аграфена не находила себе места. Нахальные постояльцы установили в ее доме свой порядок. Разум бабушки не мог вместить всю несправедливость совершившегося: мало того, что захватчики пришли в ее страну и рассыпали, разбросали ее большую семью, и теперь бесчинствуют здесь. Печальная, прошлась она по двору, заглянула в курятник и удивилась: куры даже не притронулись к еде, забились в дальний угол и притихли от страха.

«…Что же случилось с белым светом? Зять в первую мировую войну вернулся увечный — разрывная пуля угодила в нижнюю челюсть, и его трудно было спасти. Зять с уважением рассказывал, как немецкие санитары нашли его на поле боя, тяжело раненного, доставили в госпиталь. Там его долго лечили, вернули к жизни и обменяли на своего пленного из России… Значит, неплохой был народ германцы-то. Почему же теперь они даже ребятишек не щадят, колют штыками стариков?..» — так думала бабушка Аграфена, сидя в одиночестве на бревнышке во дворе. Думала и не могла найти ответа… Озябнув, она вернулась в дом.

Денщик-немец хлопотал возле походной спиртовой плитки, гремел бабушкиными сковородками и тарелками. Дверь в комнату офицера была распахнута, а сам он, сидя за столом, с аппетитом уплетал блины. Перед ним стояла бутылка французского вина. Время от времени он подливал его в рюмку и отпивал по глоточку.

Увидев бабушку, офицер, жуя, весело приветствовал ее:

— Корош! Русише блина аллее гут!.. Битте.

— Ешь, будь ты неладный… Последнюю муку забрал…

— Блина гут… Кусно!

— Чужое всегда вкусно, — сказала бабушка, глядя, с какой жадностью ест блины немчик. И по странному свойству русского женского сердца где-то в глубине души ощутила бабушка чувство, похожее на жалость к этому, как ей казалось, детенку. Тоже, поди, не по своей воле погнали… Вон какой худенький да узкоплечий, а дали ему леворверт — и стал разбойник разбойником. Разве можно давать дитю в руки оружие, дескать, иди и поиграй в смертушку…

Тяжело опершись на палку, бабушка рассматривала оголенных девиц на стене, горестно качала головой, а потом указала палкой на одну, совсем голую, и спросила:

— Это что же, по-твоему, культур?

— Я-я! — живо отозвался немец, аппетитно макая блин в сметану.

— Кто же тебя послал в Россию людей убивать? — спросила бабушка. — Своей земли у вас мало али живете бедно? Как же так можно — бонбы кидать на мирные дома, детишек губить?

Не зная, о чем бормочет русская старуха, офицер решил, что она благодарит его за свою половинку конфеты, и покровительственно проговорил, жуя и улыбаясь;

— Битте, битте…

— Гитлер велел тебе грабить или ты сам?

При упоминании имени Гитлера офицер воскликнул:

— Адольф Гитлер! Фюрер!

— Так, так… Фюлер, значит… Кто же он, фюлер твой, православный или тоже ерманец? Зачем он людей приказал убивать?

Немец подумал, что бабушка интересуется его особой, и представился:

— Имья есть Руди… Рудольф. — И он стал рассказывать бабушке, что живет в пригороде под Берлином, что его старший брат — офицер генерального штаба и сейчас находится в Норвегии. Есть четыре сестры. У отца три мыльные фабрики.

Из всего, о чем лопотал немец, бабушка поняла одно-единственное слово: «Руди».

— Это ты, выходит, Рудик?.. Ну, а мать у тебя есть? Кто тебя родил? Матка есть?

— Я-я! — обрадованно воскликнул офицер и указал на фотографию дородной немки с тремя подбородками. — Майне муттер!

— Вот оно как… — задумчиво проговорила бабушка. — Значит, мута тебя родила. Ежели бы настоящая мать, она бы не дозволила тебе обормотом быть, сияла бы штаны да всыпала бы как следует… И не пошел бы ты в Россию людей губить… Ай, ай, стыд какой… Вы же, германцы, вроде бы хороший народ, а как опозорились… — Бабушка опять потянулась концом палки к фотографии голой девицы: — Ну, а эта, без штанов, прости господи душу мою, она кто?

— Майне браут, — с нежностью проговорил Руди, достал из бумажника фотографию молоденькой девочки в шубке и поднес к губам. — Майн шатц! Майне либсте…

Офицер забыл нужное русское слово и крикнул денщику, прося вспомнить. Макс в эту минуту принес новую порцию блинов.

— Макс, какой есть русский имья — хохцайт? — Потом сам порылся в русско-немецком разговорнике и воскликнул: — Свадьба!.. Этот есть свадьба…

Бабушка Аграфена решила, что фотокарточка из бумажника и голая девица на стене одно и то же лицо, и горестно покачала головой:

— Свадьба… невеста, значит. Какая же она невеста, ежели выставляет себя голяком? Ведь она будущая мать. Зачем же она пупок всему свету показывает? Мать — чистое имя, как цветок весенний, и дети должны видеть ее чистоту. А твоя Браута бесстыжая… Эх вы, ерманцы…

Продолжая уплетать блины, офицер внимательно слушал бабушку. Он присматривался к выражению ее глубоких темных глаз, стараясь понять, о чем она говорит.

— Ну, и как же у вас, в Германии, люди живут? — любопытствовала бабушка: — Крестьяне колхозом хлеб сеют или как? — и она показала на кусок хлеба, лежавший на тарелке. — Хлеб, говорю, сообща сеют?

— Дас ист брот, — сказал офицер. Ему показалось, что старуха спрашивает, много ли у него хлеба, и он развел руки в стороны, чтобы показать, как много земли имеет отец. Руди взял со стола один из рулонов, сложенных горкой, развернул и показал бабушке служебный красочный плакат о вербовке русских рабочих в Германию. На картинке был изображен обширный, чистый двор, вымощенный каменными плитами, просторный кирпичный коровник, водопроводная колонка посреди двора. Возле нее стоял пузатый немец, как видно, хозяин, и любезно разговаривал с улыбающимися рабочими.

— Отец? — спроспла бабушка, ткнув пальцем в пузатого немца.

— Дас ист бауэр[23],— объяснил офицер и залопотал, расхваливая, как прекрасно живут в Германии иностранные рабочие, как они хорошо одеты.

— Бавер, значит… Так, так. По-нашему — барин. Стало быть, вы, германцы, живете по-старому… Отстали вы со своим фюлером. А ты говоришь — культур. Своего-то ничего нет, все барское: вот вы и пришли чужое грабить… Гляди только, как бы не вышло, что не вернешься к своей муте… Пока Россию не завоевал, не говори пук-пук. Русские расшабашный народ, как почнут колотить вас, тогда и скажешь пук-пук. Русский по характеру доверчивый, ему доброе слово скажи — последнюю рубаху отдаст. А ежели обманешь — держись!

Немец начал догадываться, что бабушка Аграфена говорит ему не лестные слова, и насторожился. Лицо его потемнело.

— Ты давеча по харе съездил своему солдату, а он тебе в отцы годится. — Бабушка палкой нацелилась в портрет Гитлера. — Это фюлер велел тебе обижать людей старше себя? Какая выходит у вас леригия? Бандитская. Твой фюлер душегуб, на цепь его надо посадить…

Мария, глядя в щелку двери, прикладывала палец к губам, давая понять, чтобы мать не говорила лишнего. Но та махнула на нее рукой.

— Ну что ты знаки мне делаешь? Дай с ворогом-то поговорить. — И она продолжала негромко и незлобливо: — Ежели ваш ерманский народ и дальше так будет делать, то все народы отвернутся от вас. Образумьтесь, пока не поздно, прогоните своего фюлера к свиньям и живите в труде, в добре, как все народы живут. На земле хватит места каждому…

Руди по-недоброму смотрел на бабушку, глаза его приняли дикое выражение, а та как ни в чем не бывало продолжала:

— Люди должны жить в мире и помогать друг другу. Вот тогда и будет культур…

Гитлеровец резко встал и повелительно указал бабушке на дверь:

— Матка ни гут!.. Век! — И повторил грозно, берясь за пистолет: — Век форт!

Собачка вскочила и тоже залаяла на бабушку:

— Век! Век! Век!

9

Рудольф Карл фон Геллерфорт в раздражении ходил по комнате. Черт знает, до чего глупа эта старая перечница. Как не понимает, что ему ничего не стоило бы нажать курок… Всех их надо вешать!

Настроение было испорчено, и Руди не знал, чем заняться: идти в штаб было поздно, пригласить к себе приятелей-офицеров — не знал, в каких домах кто расположился. Послать за ними Макса? Не хочется оставаться наедине с этими русскими бабами, да и на улице темнеет. А ему еще в Германии все уши прожужжали: куда едешь, там партизаны… Этих русских не только завоевать надо, а перестрелять всех…

Пока офицер вышагивал из угла в угол, на кухне развернулась баталия.

Денщику понадобилась посудина купать Микки. Ничего подходящего не было, кроме продолговатой фарфоровой чаши, похожей на ванночку. Он налил в нее теплой воды, выдавил туда из тюбика жидкое мыло и стал взбивать пену. Мария с недоумением следила за гитлеровцем и, когда догадалась, что денщик собирался не то стирать в супнице, не то умываться, расстроилась. Ведь эта старинная, разрисованная лилиями супница была украшением стола. Ею пользовались по праздникам.

— Пан, нельзя пачкать… Это супница, — и она показала, как хлебают ложкой. — Я тебе корыто принесу, не трогай, пожалуйста.

— Век! — отстранил ее локтем Макс. — Баден… швимен Микки… Этот есть хорош. — И он указал на супницу.

Женщина не знала, что делать, но когда денщик принес собачку, она все поняла и всплеснула руками:

— Господи! Да где же это видано, чтобы в супнице купали собаку! — Она поспешно принесла цинковый тазик, цо гитлеровский солдат ударил ее ногой.

Привлеченный шумом, на кухню явился Руди. Не разобравшись в сути спора, он оттолкнул Марию так, что она ударилась спиной о печь. Разъяренный Руди пошел за револьвером, готовый застрелить женщину, но она успела спрятаться.

— Ферфлюхте нох маль![24] — ворчал немец. — Руссише швайн[25].

Денщик погрузил собачку в ароматную мыльную пену. Руди — руки в боки и широко расставив ноги — стоял за спиной денщика, будто охранял его.

— Макс, скажи, чтобы они сюда ни ногой! Здесь германская территория отныне и навсегда! Ты слышишь меня, олух?

— Так точно, господин обер-цугфюрер!

Чтобы успокоиться, Руди снял китель, засучил рукава и сам стал купать Микки. Белая пена хлопьями свешивалась через край супницы и растекалась по столу. Собачка царапалась лапками, задирала голову, боясь воды, и офицер вынул ее из супницы. Денщик уже приготовил теплую воду и стал смывать мыло с собачки.

— Хантух, шнель![26]

Денщик сорвал с гвоздя холщовое полотенце, вышитое красными петухами, и подал офицеру. Руди завернул Микки в полотенце и понес в комнату. Там он присел на диван и стал бережно вытирать ей лапки. Собачка дрожала от холода. Офицер, ласково приговаривая, завернул ее в бабушкину шаль с висюльками и, точно куколку, посадил в угол дивана. Собачка глядела оттуда вытаращенными глазами, мигала ресницами и скоро задремала.

10

Приближалась ночь. На душе у Руди было тревожно. Он косился на черные окна и думал, что напрасно утром приказал выбросить хозяйские одеяла, приспособленные для светомаскировки. Ими можно было занавесить окна: вдруг прилетят ночью советские самолеты или, чего хуже, заглянут в окно партизаны и бросят гранату.

Проклятая страна. Даже электричество не горит: вместо него вонючие лампы, пахнущие керосином. Руди приказал денщику отобрать у хозяев все лампы и устроил у себя настоящую иллюминацию. Но стало душно, и он велел вынести лампы на кухню, оставив одну, с цветным старинным абажуром.

Время было располагаться на отдых, а сон не шел. Руди счел нужным принять все меры предосторожности. Он сам с фонариком проверил запоры на дверях. Этого показалось мало, и он велел Максу ночью дежурить у двери с автоматом. Денщик поставил табуретку на кухне, сел на нее верхом и, опершись подбородком на рукоятку автомата, мрачно задумался.

Офицер разделся. Макс постелил ему на диване. Белье забрали у хозяев. Накрахмаленные простыни приятно похрустывали.

Руди взял в постель Микки, повесил на спинку стула автомат, сунул под подушку заряженный револьвер. Он с безотчетным страхом и раздражением прислушивался к звукам ночи: за стеной кряхтела в своей постели старуха. Черт знает, что за проклятая страна. Кажется, уже перемололи все русские дивизии, сколько их было, а за окном слышны выстрелы. Кто стреляет: свои или партизаны? За полночь он забылся, готовый в любую секунду вскочить по тревоге.

Была уже глубокая ночь, когда бабушка Аграфена, привыкшая вставать по нужде, забыла спросонья о том, что у нее в доме непрошеные постояльцы, пошла через большую комнату и запуталась в ковре, которым отгородился офицер. И тот вскочил как оглашенный, выхватил из-под подушки револьвер и наставил на бабушку.

— Цурюк! Хенде хох! — Он был смешон в длинной ночной рубахе с револьвером в руках.

— Чего ты? Я по своим бабским делам иду, а тебя ровно кипятком ошпарили… (Бабушка сама перепугалась истошного крика немца.) У тебя вон леворверт, а у меня один веник… Чего же ты старухи боишься?

С двух сторон в комнату вбежали денщик, вооруженный автоматом, и дочь Мария, простоволосая, с бледным, встревоженным лицом. Она закрыла собою мать и стала просить немца:

— Простите ее… Она старая, не убивайте! — И увела бабушку.

Остаток ночи немцы не спали, громко переговариваясь. А когда забрезжил рассвет, офицер приказал денщику вызвать машину. До последней степени он сейчас презирал русских и не желал никого видеть.

Когда Макс приехал, немцы, грохая дверьми, стали выносить чемоданы. Они не забыли прихватить бабушкино постельное белье и ее теплую шаль. Даже супницу взяли: в конце концов, Микки тоже имела право на собственность.

За каких-нибудь полчаса дом опустел, двери были распахнуты настежь, и сырой ветер гулял по комнатам.

— Мать, они и ложки серебряные унесли.

— Пущай… Будем сами целы, наживем…

Перегруженный вещами автомобиль, взвывая мотором, удалялся по улице. Колеса машины прокручивались в глубокой грязи. Немцы угрюмо молчали. На душе у Руди было отвратительно. Выходило так, что он, победитель, отступал как побежденный. Эта русская старуха вынудила его обратиться в бегство… Фу, до чего противно… Можно подумать, что сама Россия победила Германию… И он, Рудольф Карл фон Геллерфорт, обеспечил это поражение… Чертовщина какая-то… Храбрый потомок тевтонских рыцарей бежит, вместо того чтобы прикончить старуху с ее дочерью и свалить их в помойную яму…

И Руди толкнул шофера, чтобы остановил машину. Стараясь говорить как можно спокойнее, он обратился к своему денщику:

— Макс, мы с тобой оказались невежливыми квартирантами… Не поблагодарили русских фрау, как они того заслуживают. Старуха явно партизанка. И мы с тобой предадим великое дело фюрера, если не заплатим им сполна… — И Руди, оглянувшись, выразительно посмотрел на автомат, висевший на шее денщика.

Угрюмо сопя, тот вылез из машины. Было холодно, дул пронзительный ветер, и денщик бегом вернулся к дому бабушки Аграфены. Он не решился войти, а, подняв автомат, стеганул по окнам. Он не опускал автомат, пока не разрядил всю обойму.

Бабушка Аграфена в эту минуту стояла перед иконами в красном углу. Тайком от дочери она молилась, и слезы медленно катились по глубоким морщинам, как по руслам высохших рек.

Внезапно прогремели выстрелы, и сотни осколков от разбитых стекол впились ей в руки и грудь. Закрыв окровавленное лицо руками, она повалилась на пол. Вбежала Мария, увидела раненую мать и с трудом подняла ее под руки.

— Господи… Доченька, я ничего не вижу. — И она простерла перед собой руки, ища опору. Мария уложила ее в постель и помчалась за помощью к соседям.

11

Немцы стояли в городе два месяца, но в доме бабушки Аграфены никто не поселялся. Случайные солдаты заглядывали, тащили все ценное, пока в доме ничего не осталось. Стоял он с забитыми фанерой окнами, и только сиротливо теплился огонек лампадки.

Забинтованная, точно солдат, бабушка Аграфена умирала. Ее навещали соседи, старались помочь. И когда ее подруга Фатима спросила, утирая слезы: «Что, Аграфенушка, помираешь?» — бабушка отрицательно покачала головой:

— Не хочу умирать на чужой земле, своих дождусь.

— Земля была и остается нашей…

— Нет, пущай ребята придут, хочу красных армейцев увидеть…

Перед Новым годом Красная Армия, наступая, подошла к городу. Завязались уличные бои.

Фатима прибежала передать радостную весть: свои идут!

Бабушка Аграфена, ослепшая и слабая, уже с трудом понимала, что происходит вокруг нее.

Поздно вечером дверь распахнулась и в дом вошли двое рослых красноармейцев в новеньких полушубках, с автоматами в руках.

— Здравствуйте, товарищи! Показывайте, куда спрятались фрицы!

Увидев столпившихся у кровати людей, красноармейцы подошли. Первый, разрумяненный морозом, почтительно снял с головы шапку.

Бабушка Аграфена насторожилась. Она прислушивалась к звукам и, казалось, понимала, что пришли свои. Бледная улыбка затеплилась на ее лице.

— Пришел? — ласково спросила она, думая, что вернулся тот связист, который последним уходил из города и обещал ей скоро вернуться.

— Пришел, бабушка! Все пришли! Гоним фашистов и оглянуться не даем!

— Ну и слава богу, — вздохнула бабушка облегченно и, усталая, впала в забытье. Люди стояли вокруг и ждали, когда бабушка Аграфена откроет глаза, но она их больше не открыла.

1981

ПЕСНИ БОРЬБЫ

ПИСЬМА В ВЕЧНОСТЬ

Жизнь моя песней звучала в народе,

Смерть моя песней борьбы прозвучит.

Муса Джалиль

Киев стоит высоко над Днепром. Когда над Лаврой встает солнце, Днепр становится ярко-голубым. Он виден на десятки километров вокруг, и тяжелые мосты, перекинутые с берега на берег, кажутся игрушечными.

Днепр, величественный и гордый, седой от старины и кипящий молодостью! Сколько тысяч лет несет он свои воды по степям Украины! Сколько событий хранят его голубые воды! Сколько сложено песен про его былую славу!

Здесь жили дикие скифы и проплывали варяги на своих раскрашенных лодках. На самой высокой горе стоял грозный бог славян — деревянный Перун. Здесь князь Владимир крестил свою дружину и киевлян. Здесь бились с врагами чубатые казаки Запорожской Сечи. Тарас Бульба проезжал по этим степям на своем горячем скакуне.

В Октябрьские дни над Днепром грохотали пушки, атаманы рыскали по кручам со своими шайками, и долго плыли вниз по реке герои-мученики комсомольцы, казненные бандитами под Трипольем.

Днепр, величественный и гордый, седой от старины и ярый от молодости. Когда ветер дует с низовья, Днепр темнеет. Белые барашки пены испуганно мечутся по воде, и рыбачьи лодки спешат к берегам.

Ветер крепчает, и Днепр становится страшным. Огромные валы черной воды, рокоча, обрушиваются на берег, обрывают привязанные канатами баржи, и тогда люди бегут от Днепра. Он воскрешает в памяти неповторимое время грозных битв, когда люди шли на смерть, чтобы обрести бессмертие.

Тогда тоже ветер дул с низовья и Днепр был мрачным и пустынным. Ветер выл в оборванных проводах, хлопал форточками опустевших квартир, срывал с людей солдатские шапки с красноармейскими звездами и катил их по мостовой под веселый хохот идущих на фронт. Гнул деревья к земле, срывал с домов наклеенные объявления и уносил их к Днепру. Листки долго мелькали в воздухе, прежде чем упасть в черную воду, и, когда падали, волны подхватывали их и увлекали с собой. Плыли они, послушные воле реки, и глядели в небо мелкими рядками огненных слов:

«Военно-мобилизационный отдел Союза Коммунистической Молодежи во исполнение постановления общегородской конференции объявляет:

1. Весь союз объявляется частью действующей Красной Армии.

2. Каждый член союза обязан явиться в мобилизационный пункт (Клуб юных коммунаров, Крещатик, № 1) сегодня, 18 июля, от 10 час. утра до 8 час. вечера.

3. Никакая причина не может служить поводом для того, чтобы не явиться в мобилизационный пункт.

4. Все предприятия и учреждения не должны препятствовать членам союза, работающим у них, явиться в мобилизационный пункт.

5. Члены союза — курсанты школ красных командиров и красноармейцы действующих частей от явки освобождаются.

6. Рабочая молодежь, члены профессионального союза могут также явиться добровольно с удостоверением от фабзавкомов, с профбилетами и рекомендацией члена союза и компартии.

Все к оружию в этот грозный час! Молодые коммунары, выше знамя! Революция требует разгромить Деникина.

Военно-мобилизационный отдел КСРМ».

Лютый ветер дул со степи, и Днепр закипал яростью. Тяжелые волны с шумом кидались на мосты, а полузатопленные пароходы качались на воде, как мертвецы.

Из-за далекого Дона шли белые полки генерала Деникина. Кулацкие банды окружали города, сдавливая их жадными лапами ненависти.

Днепр бесновался, скованный берегами. Ветер с визгом пролетал над водой и спешил дальше, к Арсеналу, где строились в боевые колонны вооруженные арсенальцы. Многие еще неумело, но крепко держали винтовки. Их строгие лица отражали решимость. Они шли по улицам города с песнями, шли в свой первый и последний бой.

Комсомольцы, славные вестники новых времен! Они смело шли на смерть, и Днепр стонал от ярости, точно хотел вырваться из берегов навстречу врагу, сжигавшему Украину.

Шли комсомольцы от Херсона и Чернигова, из Юзовки и Екатеринослава, шли упрямо, с верой в победу — и побеждали, падая замертво, посылали письма в вечность, оставляли короткие, написанные кровью слова прощания. Они писали эти слова в последние минуты жизни, писали на клочках бумаги, на стенах тюремных камер. Они посылали их тем, кто оставался жить, кто продолжал сражаться на фронтах и гордо нес красное знамя свободы.

Безусые юнцы, они еще не умели жить, но бестрепетно шли на вражьи штыки, стреляли до накала ружейных стволов, а если выходили патроны, бросались грудью вперед. Падая под вражескими пулями, они передавали товарищам свое мужество, свою ненависть к врагу и светлую веру в победу. Приходили новые бойцы, принимали эту веру, как знамя, и продолжали бой.

В этом бессмертие юных героев, бессмертие коротких и пламенных писем: они вошли в вечность, эти листки, полные жизни, огня и ярости.

«Дорогие товарищи!

Меня арестовали во вторник, то есть педелю тому назад. У меня ничего не нашли. Арестовавши, били, не верили, что я поляк. Весь вторник я просидел в уголовном розыске. Ночь со вторника на среду — в петропавловском участке. Приблизительно до полудня был спокойный, ибо думал, что меня скоро отпустят. Через полчаса меня вызвали на допрос. Там меня били чуть ли не целый час. Били резиной, ногами, крутили руки и ноги. Одну ногу протянули до лица, другую — до затылка, поднимали за чуб, клали на лавку и танцевали по телу, били в лицо, зубы, но так, чтобы не было следов. Наконец рассвирепевший от моего молчания Иваньковский, первая сволочь в мире, ударил меня револьвером по голове. Я упал, залившись кровью. Несколько раз терял сознание. Под влиянием этого я признался, что работал. Мне угрожает смерть, если до этого не случится что-нибудь необыкновенное.

Ночью я дважды пробовал выскочить из окна 4-го этажа, но меня ловили и снова били.

На рассвете меня снова вызвали на допрос и требовали, чтоб я выдал фамилии или адреса товарищей, которые работают со мной. Снова долго били и ничего не добились, потому что на все вопросы я отвечал, что не знаю.

Велели подписать дознание. Я подписал. Потом Иваньковский, махнув рукой, велел отвести меня в участок. Фактически я уже распрощался с жизнью, и если случится так, что я останусь жить, это будет для меня приятный и неожиданный подарок, выигрыш жизни.

Теперь, когда рана на голове заживает, когда по так ощущаешь боль во всем теле и жизненная сила охватила организм, а ближайшие перспективы на воле такие заманчивые, хочется жить, хотя бы что. Без борьбы я не сдамся, без борьбы не умру. И если придется все же умереть, то я встречу смерть с высоко поднятой головой.

Прощайте!

Ваш Зиг»[27]

Это письмо дописывалось, когда над морем пылал закат и Одесса, запятая белыми, кипела в пьяном веселье. В ресторанах гремела музыка, офицеры пили заморские вина, стреляли в зеркала, в лакеев и сиплыми голосами пели «Ойру». А над морем пылал закат, и приговоренные к смерти комсомольцы торопливо писали последние слова прощания, последние слова в своей жизни.

«Славные товарищи!

Я умираю честно, как честно прожила свою маленькую жизнь. Через восемь дней мне будет 22 года, а вечером меня расстреляют. Мне не жаль, что погибну так. Жаль, что мало мною сделано для революции. Только теперь я чувствую себя сознательной революционеркой и партийной работницей. Как я вела себя при аресте, при приговоре, вам расскажут мои товарищи. Мне говорят, что я была молодцом.

Целую мою маленькую мамочку-товарища. Чувствую себя сознательной и не жалею о таком конце. Ведь я умираю честной коммунисткой. Мы все, приговоренные, держим себя прилично и бодро. Сегодня читаю в последний раз газету. Уже на Борислав, Перекоп наступают красные. Скоро, скоро вздохнет вся Украина и начнется живая, со-звательная работа. Шаль, что не смогу принять участия в ней.

Ну, прощайте, будьте счастливы!

Дора Любарская».

Искры не могут гореть вечно, и чем ярче вспышка искры, тем короче ее жизнь. Но из искры возгорается пламя, грозное, негасимое. «Прощайте!» — говорили комсомольцы, умирая, и это слово звучало не как страдание, а как призыв к борьбе, в которую так верили они.

«Милые, родные!

Через 24 часа меня повесят в „назидание потомству“. Ухожу из жизни с полным сознанием исполненного долга перед революцией. Не успела много сделать. Что ж? Глубоко убеждена, что процесс 17-ти имеет большее значение для революции, чем смерть 9 человек из числа их.

Милая сестра, не тужи обо мне. Будь революционеркой, успокой маму.

Завещаю твоему малышу сделать то, чего не успела сделать я на революционном поприще.

Очень бодра, удивительно спокойна, и не только я, но и все остальные. Поем, ведем беседы на политические темы, после двух недель ареста сразу почувствовала себя свободной. Только жалею и тужу, что осудили многих слишком строго. Мне 20 лет, но я чувствую, что стала за это время гораздо старше, мое желание в настоящий момент, чтобы все мне близкие отнеслись к моей смерти так, как отношусь я, — легко и сознательно.

Прощайте!

Да здравствует коммунистическая революция!

Ида Краснощекина».

Немало девушек заплачет, читая эти горькие и гордые строки, но ни одна из них не поколеблется, если придется отдать за Родину свою жизнь. Они примут смерть так же стойко, как их старшие подруги, погибнут с их именами на устах, с их прощальными словами в сердце.

Шел девятнадцатый год. Полтавский губернский комитет комсомола объявил о героической гибели шести комсомолок, чье прощальное письмо было написано осколком кирпича на стене тюремной камеры: «Прощайте, товарищи! Прощай, родной комсомол!»

Этих девушек зарубили белогвардейцы на кременчугском мосту через Днепр. Они хватались руками за острые сабли, чтобы хоть на мгновение оттянуть смерть. Они хватались за сабли и кричали в темную пустынную ночь: «Прощайте, товарищи! Прощай, родной комсомол!» Днепровские волны похоронили их. Девушки умерли храбро, как настоящие солдаты. Они верили: помощь идет, идет победа. Ее несли на разгоряченных копях богатыри-буденновцы, несли красные воины на штыках. Они спешили на помощь и сражались беззаветно.

Сколько сохранила история этих трогающих сердце, простых человеческих документов:

«…Враги двинулись в обход. Раненный в руку курсант Бобринов собрал красноармейцев N-ского полка, стоявшего на левом фланге, и бросился во главе их на обошедших с флангов врагов. Те побежали.

Курсант Косырев, будучи раненным в грудь, не покинул строя. Истекая кровью, он ободрял товарищей. Сам стрелял из пулемета по врагам, мчавшимся во весь опор, стрелял до последней минуты, пока белые не изрубили его шашками и не подняли на пики».

В легендарной шахтерской степи махновцы захватили в плен комсомольца-разведчика. Бандиты пытали его, а он отвечал пением «Интернационала». Тогда враги привязали его к мотоциклу, подожгли вместе с машиной и, включив мотор, пустили его в ночную степь. Комсомолец принял мученическую смерть, по горящее тело его осветило степь, как пылающее сердце Данко.

Пусть безвестные могилы давно заросли степными цветами, но память о них живет. Ведь это от них — из одних ослабевших рук в другие — передавался и дошел до нас гордый клич: «Комсомольцы умирают, но не сдаются!»

«Здравствуйте, дорогие родители!

В первых строках моего письма спешу послать с красного революционного фронта свой привет и самые лучшие пожелания. Я жив и здоров, не беспокойтесь обо мне. Разобьем белогвардейские банды, вернемся обратно в свои пролетарские хижины и заживем счастливой жизнью в нашей Советской Республике, где не будет паразитов, которые раньше, как клопы, сидели на нашей шее и пили нашу кровь. Теперь, дорогие родители, мы ведем последний, решительный бой с буржуазией. Она от наших пролетарских штыков дрожит…

Вероятно, местная буржуазия и кулаки нашептывают вам в тылу: вот скоро придет Колчак, установит порядок. Не верьте лживым словам и слухам. Для буржуазии непорядок, а для нас, трудящихся, порядок. Диктатура бедняка не щадит буржуазию, бьет ее на каждом шагу, на каждом перекрестке.

Затем до свидания, дорогие родители, пожелаю вам всего наилучшего.

Пусть гром великий грянет над сворой псов и палачей.

Красноармеец Г. Пажин».

Где, на каком боевом этапе пал безвестный герой? Но как благородна была его жизнь, как светла вера в победу!

«Прочти и передай товарищу!

Дорогие братья и сестры!

Полиция снова арестовала невинных людей.

Те, что писали листовки, на свободе.

Этим извергам и палачам никогда не убить правды. Правду не закуешь в кандалы. Ее не сгноишь в тюремном подвале.

Арестами и пытками немцы хотят поставить нас на колени.

Не выйдет!

Мы будем мстить за каждого арестованного шахтера, за каждую замученную женщину.

Смерть за смерть! Око за око!»

Скорее всего эту листовку писала Уля Громова — очень схож почерк с тем, каким писала она школьные сочинения по литературе и выполняла задания по истории… Она сама творила историю вместе с боевыми товарищами — молодогвардейцами…

Подобно роднику, бьющему из глубин, никогда не иссякнет героизм народа, разбуженного призывом к свободе!

Горят обагренные кровью строки, написанные на всех языках мира. Они — документы борьбы, завещание живым:

«…Я умираю молодым, очень молодым. Но есть во мне нечто такое, что не умрет вовек, — моя мечта. И никогда еще она не возникала перед моими глазами такой светлой, такой радостной и такой уже недалекой теперь…

Кончаю письмо. Стрелки часов бегут. До смерти осталось только три часа. Кончается моя жизнь.

Скоро настанет холодная зима, но за ней придет чудесное лето. Я посмеюсь над смертью, потому что ведь я не умру, а буду жить вечно — мое имя будет звучать не похоронным звоном, а колоколом надежды…» [28]

Днепр, величественный и гордый, седой от старины и вечно молодой! Когда в небе поднимается солнце, Днепр кажется синим. Плывут вверх и вниз по реке пароходы, белоснежные, праздничные, тянутся за чумазыми катерами баржи, осевшие от грузов по самые линии бортов. В дымке видны дальние днепровские рукава, плесы, лиманы, тянется неровная линия песчаного пляжа, мимо которого, как белые чайки, проплывают крылатые парусники.

С днепровских круч простирается неоглядный простор, и кажется, видны отсюда и Дон, и Волга, и величавая Сена, и далекая Миссисипи — реки Человечества, реки жизни и борьбы, реки, соединяющие людей и разъединяющие их. Пусть же несут они: одни — гнев пробуждения, другие — жажду свободы, третьи — мечту, что не умирает вовек.

1938

ПРОЩАЙТЕ, МЕНЯ ВЗЯЛИ НАВЕКИ…

(Реквием)

Сладко пахнет горькой полынью… Но почему ты здесь, степная подруга моя, откуда взялась ты в этой походной тюрьме на колесах, в темной душегубке, где даже внутренность кузова обита железом?.. Боятся трусливые гитлеры, боятся, что убегут их связанные проволокой пленники — трое юношей из Краснодона и Люба Шевцова, отчаянная Любка-артистка, отважная шахтерская дочь.

В железном кузове машины зябко и почему-то пахнет полынью. Зовуще и грустно пахнет родной степью, детством, словно вернулось оно, далекое, невозвратное… Почему же далекое? Ведь все было вчера, как будто вчера.

…Мама купила Любе новые желтые туфельки с бантиком, на кожаных рантах. Веселая, помчалась Люба в школу, а оттуда вернулась сияющая, счастливая, озорно и загадочно сверкали ее голубые глазенки… Остановилась перед матерью в рваных тряпичных тапочках и смеется. «Люба, что случилось, где твои туфли?» — «Ой, мамочка, мы с Ниной всех обманули… Я тебе раньше говорила, что сижу за одной партой с Ниной, сироткой. У нее никого нет, и ей некому купить… Я говорю — идем, идем скорее, чтобы нас никто не увидел… Зашли за угол, и я сказала, чтобы она разулась… Ты понимаешь, она стоит, растерялась. „Разувайся“, — говорю… Мамочка, если бы ты видела, как ей пришлись туфельки по ноге! Она веселая пошла домой… Ты не огорчайся, ведь у меня есть другие туфли, и ничего, что они старенькие. Я их буду беречь»…

Так недавно это было и так давно… Везут Любку-артистку неведомо куда. Затемно сегодня погрузили их в машину в Краснодоне и повезли. В кузове холодно, и только слышно, как под колесами скрипит снег. Неужели это последний путь и завтра всех расстреляют? Люба думает о своей гибели до странности спокойно, и черная пропасть смерти не пугает ее. Может быть, потому, что пытки страшнее… Любка, Любка, притворщица и скандалистка! Дерзкий, никого не признающий характер спасал ее от мучительной боли. А насмешки, которыми осыпала врагов, придавали ей силы, и те в самом деле становились в ее глазах смешными и жалкими.

Ах, как сладко и печально пахнет степной полынью! Наверно, в машину полицаи бросили мешок с сеном и теперь на нем сидят немцы-конвоиры. Даже здесь сказался хамский характер оккупантов — сели своими задницами на милую сердцу, святую нашу украинскую полынь!

…Кто-то стонет рядом. Может быть, Сеня Остапенко или Виктор Субботин? Их сильно пытали вчера в Краснодоне, и вот один из них в беспамятстве, и слышно, как безвольно стукается о железную стенку машины его голова.

Люба нащупала рукой мокрую от запекшейся крови голову юноши, бережно положила на колени, обняла, как мать ребенка.

В крохотном окошке машины — решетка. Ее не сломать, не умолить открыться хоть на мгновение, чтобы увидеть запорошенную снегом родную донецкую степь. Машина качается на ухабистой дороге, переваливается с боку на бок, и бесконечным кажется этот, быть может, последний путь.

Сидит Люба, сама вся истерзанная, и держит на коленях голову товарища по борьбе. Покачивается безжизненно голова, и юноша не слышит ничего… «Баюшки-баю, мученик мой и победитель. Ведь фашисты ничего не добились от нас… И пусть заметут вьюги наши с тобой следы… Баюшки-баю…».

Машина замедлила ход, завизжали тормоза. Приехали. Слышится немецкая речь. Люба уже знает: там вооруженная охрана оцепляет прибывшую машину. С грохотом открываются железные двери машины, и конвоиры спрыгивают на снег, разминаются, зябко потирают руки.

— Выходи!.. По одному! — слышит Люба русскую речь нерусской души. Люба не знает еще, что командует сам начальник полиции города Ровеньки Орлов. Вот он стоит в желтых крагах, в синих галифе и кожаной меховой куртке, с плеткой в руках.

— Выходить по одному… Живей!

Люба не знает, куда их привезли. В сумраке зимнего рассвета она видит каменное двухэтажное здание. Над входом — флаг со свастикой в белом кругу. Гестапо!.. «Все равно ничего не добьетесь, гады паршивые. Любки вам не сломить!..»

Ой, сколько охраны! Ведут в подвал здания. Десять каменных ступеней вниз, площадка и еще десять ступенек. С громом отодвигается тяжелый засов на высоких железных дверях, и они, визжа на ржавых петлях, открываются.

— Ну, пшел!

— Иду, иду… Чего толкаешься, черт сопливый!

Люба вошла в громадный узкий каменный полуподвал.

И когда двери за ней закрылись, верная себе, смелая и упрямая, никого из узников не зная, крикнула весело: «Здоровеньки булы, товарищи!»

Никто из пленников не отозвался. Полуподвал был мрачный, стены выложены крупным камнем, а высоко вверху — ряд решетчатых, запорошенных снегом окошек. До них не дотянуться, если даже стать на плечи друг другу…

Уже не первый гитлеровский застенок испытала Люба за последний месяц. И никак не думала она, что в этом полуподвале среди изможденных людей встретит своего комиссара, своего товарища по борьбе, Олега Кошевого… Его трудно было узнать — все лицо в побоях. И все же она узнала. Полагалось по правилам конспирации сделать вид, что не знает и никогда не знала этого юношу, но не выдержала… Все равно уже никогда им отсюда не выбраться и в этом застенке они доживают свои последние дни и часы. И она бросилась к нему на грудь и первый раз за все время пыток и терзаний горько, по-детски расплакалась. Они не сказали друг другу ни единого слова. И только в глазах Олега Люба прочитала: «Успокойся, не плачь… Ведь я никогда не видел тебя плачущей и не хочу видеть!»

Снова начались допросы. Пытками руководил Орлов, бывший деникинец. Он избивал Любу неистово, как пьяный мужик, — кулаками в лицо, а упавшую топтал ногами.

Когда ее приводили обратно обессилевшую, находила в себе твердость ободрять других. Она повторяла по памяти сводки Совинформбюро, которые сама же принимала по тайной рации до ареста, сочиняла частушки про Клейста, «который ехал на Восток, да плохой был ездок», пела любимую песню, торжественную и величавую: «Широка страна моя родная…» И только ночью, когда все засыпали тревожным сном, она украдкой царапала на стене камешком прощальные слова, а написав, плакала без слез, гордо, сердцем измученным, сухими слезами: «Мама, я тебя сейчас вспомнила. Твоя Любаша…»

Еще рассвет не наступил, еще было темно, как бывает темно зимним утром, их по списку вызывали из подвала. Торопясь, Люба написала на стене: «Прощайте, меня взяли навеки. Шевцова. 7 февраля 1943 года».

— Пошевеливайся, выходи по одному… Руки назад!

В лицо ударил легкий морозец, и снова почудилось, будто пахнет полынью, сладко и прощально… На деревьях, насупившись, сидят грачи, и нигде не видно ни одного человека, кроме вооруженных до зубов полицаев и гитлеровцев.

— Трогай… Перепечаенко, заходи справа… Ты — слева…

Повели к заснеженному лесу, что примыкал к городской окраине. Так и не знала Люба и никогда не узнает, что оборвалась ее девичья жизнь в Ровеньках, в Гремучем лесу.

Поставили всех лицом к конвою. У полицаев немецкие автоматы. Начальник полиции Орлов и его помощник Перепечаенко — с наганами в руках.

В последний момент Люба сорвала с себя старенький вязаный мамин платок, который остался как последний печальный привет от нашей Любы, сорвала платок и выступила наперед, заслоняя собой тех, с кем шла до конца. Грянул залп. Грачи, горланя, поднялись над деревьями стаей. Люба упала на руки своих, которых не сумела прикрыть собой…

Ах, как сладко пахнет горькая полынь…

1982

ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ

Хлебов безбрежные моря,

Штык обелиска надо мною.

Не аист, а душа моя

Парит над этого землею.

Н. Шумаков

Этот подвиг похож на легенду, и, как в легенде, была в нем недосказанность и печальная тайна.

В Подмосковье, неподалеку от Старой Рузы, стоит в лесу памятник. На высоком пьедестале — скорбящая мать с ребенком на руках. В грустной задумчивости она склонила голову над каменным надгробьем и благословляет его золотым венцом. Мальчик доверчиво приник к материнской груди и смотрит в небо, точно ищет там отца-летчика.

Завьюжила, запорошила снегом памятник зимушка-зима. Вековые сосны и угрюмые ели, как стражи, охраняют вечный покой.

В нише каменного пьедестала — небольшая чугунная плита с надписью, звучащей с неотвратимой достоверностью:

КАПИТАН НЫРКОВ ИВАН ФИЛИППОВИЧ КОМАНДИР ЭСКАДРИЛЬИ 312-го ШТУРМОВОГО АВИАПОЛКА ПОГИБ 25 ОКТЯБРЯ 1941 г.

Видно по всему: с самой осени не было здесь людей. Всюду вокруг снежное безмолвие. По-мартовски теплые сугробы покрыли землю молчанием. В нише лежит красный пионерский галстук, занесенный снегом, венок из зеленой хвои и засохшие цветы минувшего лета. Так и представляешь себе: приходит сюда ночью чуткий лось, долго стоит, глядя на одинокий памятник. Зайчишка настороженными скачками пробегает по тропинке, и опять всюду вокруг снежное безмолвие.

Есть в лесу еще один памятник — живой, волнующий — старая береза. Она хранит следы давней трагедии. Люди рассказывают, что именно на нее упал горящий советский самолет и, ломая крылья, устремился к деревянному дому, где расположился штаб фашистского полка. Взрывом самолета дом был снесен начисто, и лишь глубокая воронка долго дымилась на том месте…

Сломанная береза растет до сей поры. Верхние сучья приняли на себя роль новой вершины, и только не заросли, не зарубцевались черные раны.

Говорят, летчик Иван Нырков успел выброситься с парашютом из пылающего самолета, стропами запутался в сучьях горящей березы, перерезал стропы ножом, но тут же со всех сторон был окружен врагами.

— Русь, сдавайся!..

Никто не знает, как шел тот неравный бой. Местные жители ночью похоронили летчика в лесу и рядом предали земле останки его боевого самолета…

И живет в тех местах легенда. Люди уверяют, что из ночи в ночь над лесом, где возвышается памятник, гудит в небе неизвестный самолет, точно несет вечную вахту над погибшим героем.

И я не знаю: было ли то необъяснимым чудом или явью — сам я прислушивался к тишине зимней ночи в том лесу и готов присягнуть: слышал в далеком небе гул мотора, высокий и печальный.

1974

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

Февраль на исходе. Снег почернел, и грязные сугробы, обращенные к солнцу, подтекли стеклянными сосульками. На деревьях оживленно щебечут воробьи, прыгают с ветки на ветку, спорят, бурно обсуждают весенние дела.

В просторном московском дворе ребятишки. Они тоже похожи на воробьев — беспокойные, разгоряченные, шумные, догоняют один другого, замахиваясь деревянными саблями, берут штурмом затвердевшие сугробы, из-под которых, как дзоты, выглядывают крыши занесенных вьюгами легковых автомашин.

Солнце припекает, пахнет теплой сыростью. На проезжей части дороги ручьи растеклись речками. Мальчики устроили запруду из старого снега, и образовалось водохранилище. Но вот въехал во двор грузовик, разрушил колесом запруду, и вода хлынула в промоину. Ребята весело закричали: «Ура, нашу ГЭС прорвало!»

У девочек свои игры: нарисовали мелом на асфальте классы и прыгают, толкая носком туфельки пустую баночку из-под сапожного крема.

У меня под окном трое малышей играют обособленно. Они придумали странную игру — в могилу Неизвестного солдата. Сегодня День Советской Армии, и дети по-своему отзываются на этот народный праздник, всегда торжественный и строгий.

Старшему мальчишке не более семи лет. Он за командира, ведет себя озабоченно и деловито: заранее приготовил четыре красных флажка и воткнул их в снег по углам, обозначив условную могилу. Здесь же почетный караул. Часовых двое: мальчишка лет шести в военной, видавшей виды пилотке, должно быть найденной в давно забытых походных вещах деда. На шее у малыша красный пластмассовый автомат, на веревке через плечо — меч. Из-за пояса торчит деревянный пистолет собственного изготовления без курка и мушки — как видно, не успел доделать и был срочно вызван командиром. На грудь мальчишка нацепил все значки, какие только нашлись в доме, и они блестят, сверкают, наполняя часового безграничным чувством гордости и достоинства. Он и пилотку надел по-гвардейски лихо, на самое ухо. Вид у него неприступный и суровый: не подходи!

В паре с ним стоит девочка в белой шубке, подпоясанной ремешком. В руке у нее обломок дощечки, изображающей ружье. Командир учит ее, как надо правильно держать оружие, а не получается. Тогда командир отобрал ружье и, полусогнув правую руку, замер, показывая, как должен стоять часовой. Девочка смотрит на него с благоговением, старается повторить, но ружье не слушается и то заваливается на сторону, то припадает к голове, к теплому вязаному платку, которым девочка укутана. Она и сама расстроена: судя по красной повязке на рукаве шубки, она хотела быть медсестрой, но не пришел караульный из соседнего подъезда, и командир приказал ей взять ружье и стоять на часах.

Молодец-гвардеец нервничает. Ему стыдно стоять на часах с такой неумехой. Но долг есть долг, и он выпячивает грудь, потому что командир поднес к шапке руку и отдает честь могиле Неизвестного солдата.

Слежу за игрой ребятишек, улыбаюсь и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Почему малыши выбрали печальную игру? Видели передачу по телевизору? Запомнились горькие воспоминания в семье о не вернувшихся с войны? Детям жалко всех известных и неизвестных, не пришедших с войны, и, копируя взрослых, они отдавали им свой долг памяти…

Неожиданно солнце скрылось за облаками, небо потемнело, повалил снег — густой, пушистый и такой обильный, что вмиг засыпал, запорошил красные флажки. Но ребята продолжали стоять в почетном карауле. Их строгий командир, сняв варежку, замер с приложенной к виску озябшей рукой. Снег падал ровно, а то вдруг закружил метелицей, и стало вокруг белым-бело.

Замело красные флажки. Пора снимать караул…

О, если бы мы, взрослые, умели видеть сказку глазами детей, то поняли бы, как это серьезно…

1975

ШУРКА

Еще гремели орудийные залпы и огненный вал войны катился вспять, к Берлину…

Утро. Теплая влажная свежесть. Поезд стоит на станции Ефремов. Все станционные постройки разбиты, на ржавых путях в тупике обгоревшие скелеты вагонов.

На перроне, прямо под открытым небом, выставлены в ряд столы, наспех накрытые белыми простынями. За столами сидят пассажиры и, пока поезду не дано отправление, торопясь едят суп-лапшу, которую тут же разливает черпаком по тарелкам парень в белом фартуке. Тарелка супу стоит двенадцать рублей.

По перрону бродят беспризорные дети, только что освобожденные вместе с городом из фашистского плена. Город разрушен, от сгоревших зданий пахнет гарью. На березах немецкие дощечки с немецкими надписями и вывесками. Но самое страшное — дети, их глаза, в которых странная усталость и равнодушие. Одного из них, вихрастого, с нестриженой и нечесаной головой, в немецкой пилотке, я подозвал к вагону. Мальчишка старательно обсасывал подаренную кем-то селедочную голову, стоял босиком, в грязной рубашонке.

— Хочешь, угощу тебя яблоками?

Он молча кивнул головой. Я поспешно вернулся в купе, боясь, что мальчик может уйти, сгреб в охапку все продукты, какие у меня были, и принес мальчишке.

— Данке шён… — сказал он и тут же поправил себя: — Спасибо, дяденька…

— Как тебя зовут?

— Шурка.

— А лет тебе сколько?

— Девять исполнилось…

— Почему ты на станции бродишь?

— Мамы нет, отца убило, а я ранен.

— Кем ранен, куда?

Мальчик привычным движением засучил рукав рубашонки, и я содрогнулся. Детская рука была перебита, срослась криво и была в ужасных синих шрамах.

— Как же это тебя, Шура?

— Немцы город бомбили, и осколок попал мне в руку. Я тогда совсем маленьким был. Бомба ударила в барак, а я в сенцах стоял. Маму убило, а меня осколком…

Еще шла война, тяжелая, изнурительная, вобравшая в себя все народные силы. Тысячи трагедий тонули в общем всенародном горе, в суровых буднях войны. И хотя ранили Шурку фашисты, я ощутил в себе чувство вины, вины взрослого перед ребенком, вины за то, что шла война и что мы не сумели защитить Шурку и его маму, допустили в свое небо фашистского стервятника с грузом бомб. Я переживал это чувство и не стыдился его, ведь в образе Шурки стояло предо мной будущее.

1944

В КАРЛОВЫХ ВАРАХ

Санаторий «Империал» стоит на одном из лесистых холмов, окружающих с трех сторон зеленую долину реки Тепла. Это и есть Карловы Вары, знаменитый чехословацкий курорт.

В канун Первомая над балконом моей просторной, выходящей окнами на город уютной комнаты работники санатория вывесили к празднику три длинных красных полотнища. Они весело хлопали на ветру красными крыльями, точно три жар-птицы. Казалось, и флаги радовались яркому весеннему солнцу, мажорной музыке репродукторов, и от этого на душе было светло и радостно.

В такие минуты невольно переносишься мыслью на Родину. У нас в этот день на всех площадях и улицах буйствуют, плещутся в небесах красные полотнища, гремят песни. Есть что-то прекрасное и манящее в наших краснозвездных праздниках. Особенно радостно думать, что вот и сюда дошли, дошагали, долетели наши кумачовые флаги и песни, и было видно, как они волнуют людей, окрыляют верой в лучшую жизнь…

Вечером в дверь моей комнаты раздался вкрадчивый стук. Пришли соседи, как видно, мои соотечественники, пожилые супруги. Лысый старичок был в тенниске и джинсах. На его молодящейся супруге были модные коричневые брючки, цветастая шелковая кофта, а на груди на кожаном шнурке висела черная африканская маска с белыми губами.

— Извините, ради бога… — с улыбкой, вежливо проговорил старичок. — Нас постигла общая неприятность.

— Что именно?

— Мы живем над вами, этажом выше…

— Подожди, Эрик… — Супруга решила, что сумеет лучше объяснить ситуацию. — Дело в том, что над нашими балконами вывесили флаги, и они так ужасно хлопают… — она засмеялась, — как будто пушки стреляют. Мы вносим предложение: давайте свяжем их веревочкой — вы снизу, а мы сверху, и они перестанут хлопать…

Я выразил сомнение — правильно ли будет, если мы станем своевольничать, будучи в гостях…

— Вы говорите так, как будто мы бомбу собираемся подложить… Мы только на ночь свяжем, а днем мы все равно уходим на процедуры, и пусть себе хлопают.

— Ничего же плохого мы не предлагаем, — уговаривал меня сосед. — Никто знать не будет, свяжем, и дело с концом… Если у вас нет веревочки, мы одолжим.

Странное дело: стояли друг против друга соотечественники и не понимали один другого, не могли понять. Словом, согласия не получилось. Соседи ушли недовольные. Я представлял себе, как они, уходя, недоуменно пожимали плечами, шептались, обзывали меня ортодоксом. А я в свою очередь думал о них, и не без горечи. Вот она, обывательская душа, вежливое, со сладкой улыбкой воинствующее мещанство… Что им Первомай, что им красные флаги — они им мешают жить… У этих супругов не было в душе праздника, не могли и не хотели они радоваться чужой радости…

И вспомнился мне эпизод из истории… Парижский коммунар Лео Франкель, будучи смертельно раненным на баррикадах, умирая, оставил завещание, которое просил прочитать на своих похоронах. Вот этот документ, исполненный гордости и достоинства:

«Я жил свободомыслящим и так хочу умереть. Поэтому я прошу, чтобы никакой священник, какой бы веры служителем он ни был, не смел приближаться ко мне в час моей смерти или во время моих похорон, чтобы „спасти мою душу“. Я не верю ни в ад, ни в „небо“, ни в наказание, ни в награду на „том свете“… Я умираю без страха. Меня должны похоронить так же просто, как любого из последних бедняков, издыхающих от голода. Единственное отличие, которое я желал бы для моего тела, это завернуть его в красное знамя, знамя международного пролетариата, за освобождение которого я отдал лучшую часть своей жизни и за что я всегда был готов ею пожертвовать».

Благодарю судьбу, что мой жизненный путь с детства был озарен красными флагами. Мы, дети донецких пролетариев, ненавидели тех, кто стремился к благополучию. Корысть и благоденствие — единственная цель обывателя, она лежит в самой сердцевине мещанства, в его сущности: прежде всего «я», прежде всего «мне», а остальное пропади пропадом. И ваша революция нам ни к чему, и ваши порядки поперек горла…

А флаги за окном неистово клокотали… Да, в эту ночь я не спал, не спали и соседи — они от злости, что флаги хлопали, а я от радости, что они буйствуют за окном, олицетворяя собой радость наших трудных побед.

1981

В ЗАСТЕНКАХ ГЕСТАПО

Приговоренный гитлеровцами к смертной казни артист-партизан пел, глядя сквозь решетку на безоблачное родное небо:

Дывлюсь я на небо, та й думку гадаю,

Чому я не сокiл, чому не летаю?

Чому менi, боже, ты крыла не дав,

Я б землю покинув, та й в небо злiтав…

В соседних камерах слушали затаив дыхание. Голос певца звучал так вдохновенно, что даже немцы заслушались. Это была его последняя песня. И он знал, что никогда еще не поднимался в своем творчестве до такой вершины, до такого совершенства, когда красота голоса сочетается с волнением, страдание — с мечтой. Он словно забыл о смерти, но и не был артистом в эту минуту. Он пел последнюю песню, прощаясь с миром. Все было в этой песне: и тоска по жизни, и гордость непобежденного, и прощание с матерью.

1944

ВСТРЕЧА СО СЛЕПЫМ СЫНОМ

Долго мы не имели от сына вестей с фронта. А когда освободили Донбасс, вдруг получаем письмо: «Мама, папа. Я жив, лежу в госпитале в Константиновне». Мы с матерью — к директору завода. Просим машину. Едем, не знаем, что с ним, куда ранен, может, без рук, без ног. Приехали, сердце заныло. Спрашиваем у сестры-нянечки. Отвечает: «Ушел рвать яблоки». Мы немного успокоились — значит, с руками, если пошел рвать яблоки. Идет врач и просит: «Не волнуйтесь и его не волнуйте». Входим в палату. Сидит наш сын на койке подняв лицо и смотрит на нас. По лицу видно, что глаза не видят. Врач говорит ему: «Евгений Николаевич, вам телеграмма». — «От кого? Прочитайте». Врач берет нашу телеграмму и читает вслух: «Женя, целуем тебя, жди письма. Папа, мама».

Тогда сын помолчал и говорит тихо, будто сам себе: «Да, папа мой добрый. Хотя я и слепой, а он меня не бросит». Тут я не выдержал и говорю сквозь слезы: «Не брошу, сынок, не брошу». Сказал, а сам еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Сын услышал мой голос, вздрогнул, привстал с постели, лицо его зарумянилось от волнения. «Папа, ты здесь? Я тебя не вижу». Я молчу, сжал губы. Жена закрыла лицо платком, и плечи у нее трясутся. А сын говорит: «Здравствуй, папа, видишь, я теперь слепой… Боюсь, что будет с мамой, когда она узнает». У жены текут слезы по щекам, дрожит вся, но молчит: врач велел молчать. Но она тоже не сдержалась и шепчет сквозь слезы: «И я тебя не брошу, сынок». — «Мама! И ты здесь?» А тут и дочь моя подала голос: «И я здесь, Женя, сестра твоя Аня».

Вижу — рад сын, а горе его душу терзает. И горе перебороло в нем все чувства, и он вдруг сказал упавшим голосом: «Неужели вы все приехали, чтобы увидеть мое несчастье и спасти меня… Только спасти уже невозможно: немец мне глаза выжег». — «Мы будем твоими глазами, сынок», — говорю я, а жена хочет сказать, а слезы мешают, и она только головой мотает, дескать, правильно, спасем и вылечим! Ведь мать — она будет верить в чудо и жить, чтобы оно совершилось.

Вот она, война, с ее жуткой правдой…

1945

РАНЕНЫЙ КАШТАН

Неотступно зрима и настойчиво памятна отгремевшая над просторами нашей Родины Великая Отечественная война. Уходят один за другим ветераны — последние свидетели небывалых сражений. И так иной раз напомнит о себе война, что сердце зайдется от боли.

На берегу моря на прибрежных скалах растет буйный в кипящей своей листве, неохватно могучий каштан. Жители города — от мала до велика — знают его в лицо и гордятся им. Это дерево-солдат, дерево-герой. Каштан весь изранен, а внизу, у самого комля, ствол вовсе разорван взрывом вражеского снаряда. Война искалечила дерево так, что и сегодня сквозь расщелину в стволе видно море и летающих над водой чаек.

Вместе с войсками каштан защищал родной город. Раскаленным осколком прожгло, пробило навылет отважное дерево. Но оно не вышло из боя, прикрывая собой бойцов. По всем законам природы смертельно раненный каштан должен был погибнуть. Из последних сил держался он цепкими корнями за прибрежные камни, стонал под порывами ураганных ветров, горько от боли раскачивался. Жизнь в дереве медленно угасала, и некому было перебинтовать раны солдата…

Но вот улеглись встревоженные волны моря. Окончилась война. В городе восстанавливалась жизнь. К гибнущему дереву пришли люди с пилой, чтобы свалить старый каштан, освободить место для молодой поросли. Острые зубья врезались в тело полуживого дерева, но вдруг пила вскрикнула, взвыла словно от боли: зубья наткнулись на что-то непреодолимое. Люди были удивлены и тронуты: ствол дерева оказался густо нашпигованным осколками и пулями.

Как же дерево жило, откуда брал каштан силы для жизни? Всем стало ясно: такому бессловесному мученику и герою надо даровать жизнь. В парк пришли бывшие комсомольцы — ведь это они посадили дерево на берегу моря еще до войны. В ту пору каштан был подростком, комсомольским ровесником, а теперь стал их однополчанином. Люди замазали цементом рваные раны, щедро полили и удобрили землю, окопали ствол, чтобы вольготнее дышалось листьям.

Под лучами людской доброты дерево стало оживать, а потом, хотя и медленно, пошел каштан в рост, начал перегонять своих сверстников, что росли в отдалении.

Наверно, и у деревьев есть память. Каждую весну на ветвях каштана зажигаются белые свечи цветов. Это жизнь торжествует победу над смертью. Каштан живет, но только один он знает, как во время шторма болят старые раны, как поют и гудят печальными хоралами морские ветры в сквозной ране ствола.

В День Победы воины-ветераны со всего города сходятся в приморский парк навестить своего молчаливого однополчанина. Они рассаживаются под его тенистой кроной. Сурово поблескивают на солнце боевые награды. Молчат ветераны, но их молчание красноречивее слов. Да будет благословенна во веки веков солдатская Верность!

Море гулко бьет в скалистые берега. Переливаются на воде солнечные блики, точно плывут венки, спущенные на воду в память о тех, кого навечно скрыли морские волны.

Спасибо же тебе, зеленый солдат, за стойкость, за трудную науку терпения, за жизнь, которую утверждаешь высоким своим примером!

1981

ДВА ХРАМА

На высоком берегу Москвы-реки, над Лужниками, возвышается известный памятник прошлого — старинная, уже покосившаяся от времени, ныне еще действующая церквушка. На ее невысоких уютно округлых куполах поблескивают золоченые кресты. За каменной оградой — собственное кладбище с древними замшелыми памятниками. На стенах церкви нарисованы святые, с ними соседствуют приметы современности: телевизионная антенна на крыше, люминесцентные светильники вдоль тротуара, телефонные провода. Во дворе церкви стоит легковая машина, по-хозяйски накрытая новым брезентовым чехлом.

Где-то рядом с церковью, а может быть, как раз на том месте, на бывших Воробьевых горах, давали клятву на вечную дружбу и борьбу Герцен и Огарев.

Теперь по соседству воздвигнуто грандиозное здание Московского университета, тридцатидвухэтажный небоскреб, храм науки с золотым гербом на величественном шпиле из нержавеющей стали.

Сейчас, когда я пишу эти строки, верхняя часть университета, его шпиль — в туманной морозной дымке, он едва просматривается со своими четырьмя башенками, где на все четыре стороны света обращены огромные циферблаты часов.

Над Москвою-рекой тоже легкая дымка изморози. Кварталы столицы едва проглядываются сквозь пелену холодного тумана. Снежный февраль. Тишина. Лишь слышны отдаленные городские шумы — гул окружной железной дороги, что пролегла перед Лужниками вдоль стен Новодевичьего монастыря, да приглушенный расстоянием рев самосвалов, мчащихся по гребню Ленинских гор мимо церквушки.

Два храма: храм Поклонения и храм Прогресса. Храм божественного культа и храм Просвещения.

Всего лишь столетие разделяет их, а какой контраст, какая полярность идей и целей! Один храм олицетворяет безвозвратно ушедшее прошлое, другой — лучезарное будущее.

Западные туристы — непременные завсегдатаи Ленинских гор, но они приезжают сюда не ради университета, а ради церквушки. Живописными толпами в шубах летом, в дремучих бородах и в шортах, с фото- и киноаппаратами они обхаживают церковь со всех сторон, пристрастно любуются ею. Они стоят спиной к величавому университету. Зато наперебой во всех видах фотографируют церквушку, заходят внутрь и с показной набожностью стоят там, покупают свечи, вешают на шею иконки-сувениры.

Увы, не уважение к нашему прошлому влечет сюда гостей с Запада. В их поведении всегда есть что-то снобистское, поучающее, они словно хотят убедить нас в том, что наше будущее не в университете, а вот в этой церквушке, что вера в бога есть высшая из целей человечества и что поэтому нам надо смотреть не вперед, а в прошлое и поклоняться ему. Они ничего не знают о нашей истории, им безразлично, кто такие Герцен и Огарев. Церквушка интересна им не тем, чем дорога нам.

Вот уж поистине парадокс: этим людям, приезжающим с просвещенного Запада, и в голову не приходит, как они бесконечно от нас отстали — по крайней мере на столетие. Целая социально-экономическая формация разделяет нашу и западную идеологии.

Два храма стоят на невиданной и радостной земле — на Ленинских горах. Сама история поставила одну против другой — две вехи, приметы двух эпох. Ушла в невозвратное прошлое патриархальная, обжорная купеческая Москва. Новая Москва взметнулась к небесам гордым шпилем университета. Он, колосс, смотрит на подслеповатую церквушку с высоты нового времени, смотрит поверх ее обветшалой судьбы в грядущее, которое сияет в далекой дали.

1981

ПЕСНИ ДЕТСТВА

СТЕПНАЯ ПЕСНЯ

В детстве, накануне троицы, мы с мамой ходили в степь за чебрецом. Приготовления к празднику раннего лета сами были похожи на праздник и переполняли сердце чувством неизъяснимого счастья.

В путь отправлялись спозаранку, когда шахтные гудки уже пропели свои утренние песни. Шли босиком по холодноватой с ночи степной дороге. Я нес пустой мешок для травы, нес так, как в ту пору все ребятишки носили: мешок складывался шалашиком по длине и надевался на голову со спины. Мешок спускался до самых пяток, и в таком «балахоне» было уютно, тепло и весело: во-первых, ребята на улице не узнают — попробуй угадай, кто спрятался под мешком. Во-вторых, солнце не так пекло, от пыли защита, а если дождик хлынет — лучшего укрытия не найти. Главное удобство состояло в том, что руки были свободны: можно на ходу поднимать комья земли и целиться ими в зеленых ящериц. Можно срывать стебли колючего будяка с малиновыми цветами, очищать от кожуры сочную мякоть и жевать: приятно пахло медом и степью.

Небо над степью звенело песнями жаворонков. Седая ковыль-трава перекатывалась волнами под порывами теплого ветерка, и тогда казалось, будто развевается грива сказочного коня. Да вот и сам он, Сивка-Бурка, пасется неподалеку от рудника. Грива у коня белая, хвост до земли. Я знал, что конь не из сказки, что это обыкновенная рудничная лошадь — слепая, отработавшая свой век под землей. Голова у лошади печально опущена, будто думает она тяжелую думу.

А у меня на душе было весело, хотелось выкинуть какое-нибудь озорство, и я, заложив четыре пальца в рот, лихо, по-коногонски, засвистел. Рудничная лошадка насторожила уши, подняла голову, устало глядя в мою сторону. Она меня не видела, как вообще ничего не видела вокруг. Лошади под землей слепнут…

И вот стоит среди степных цветов Сивка-Бурка, вспоминает давно забытые звуки шахты, в слезящихся мутных глазах у лошадки вечная ночь, она удивляется и не может понять, почему не трет шею хомут и не гремят позади тяжелые вагонетки с углем. Вместо этого тишина вокруг, стрекочут кузнечики, ласкает гриву степной ветерок, да какой-то мальчишка-озорник свистит с дороги, подражая коногону…

Мама, собирая цветы, ушла далеко. И я бегу к ней, распугивая кузнечиков, которые стреляют из-под ног в разные стороны.

Много чебреца было в Богодуховской балке, на обрывистых каменных склонах. Собирали мы не только чебрец, но и степной дикий горошек, синие колокольчики гусиного лука, кустики серебристой полыни. Мама складывала цветы бережно, по стебельку, и мне приказывала не топтать цветы попусту, не повреждать корешков, потому что каждая травинка хочет жить — так же, как и мы, люди.

Мама рвала цветы и тихонько пела, а я гонялся за бабочками, накрывая их ладошкой. Набродившись, присели отдохнуть у криницы, где из-под земли бил живой ключ. Ручеек, журча по камням, бежал звонкой струйкой по дну степной балки. Вода в кринице была сладкая и такая холодная, что зубы ломило. Мы зачерпывали ее пригоршнями, пили, и я видел, как в кринице отражались степные облака и моя ушастая голова.

Пока отдыхали, мама сплела венок, примерила себе на голову и стала красивой, похожей на девушку.

Когда возвращались домой, я взял мамин венок и побежал в степь, где маячила на кургане половецкая баба, замшелая и таинственная в своих древних думах. Она сложила каменные руки на животе и смотрела в степь, куда давным-давно ушло ее время… Когда я подбежал, степной коршун, сидевший на голове идола, тяжело взмахнул крыльями и улетел. Я надел на голову половецкой бабы венок и весело кричал издалека, чтобы мама порадовалась моей шутке.

Домой шли веселые, овеянные степными ветрами. Навстречу нам шагали звенящие телеграфные столбы. С юзовского базара возвращались селяне. В разрисованных бричках сидели усатые дядьки в брылях — широкополых шляпах из соломы. Колеса бричек издавали характерный клекот, а под брюхом покачивалось пустое ведро и бежала собачонка, спрятавшись в тени от палящего солнца.

Но вот мы дома.

Перво-наперво мама убирала цветами иконы. Мне велела украсить окна и ставни свежими веточками розовой шипшины. Наш саманный домик преображался, источая ароматы и привлекая глаз веселой зеленью.

Потом началось самое интересное. Мама высыпала из мешка душистую траву и разбросала ее по земляному полу. Как же сладко было валяться в мягкой пахучей траве, дышать ее ароматами и слушать песню кузнечика, которого мы нечаянно принесли в мешке вместе с цветами.

С тех волнующих далеких дней люблю я степь донецкую. Она олицетворяет для меня печальный и светлый образ мамы, которой я лишился слишком рано. И куда бы ни забрасывала меня потом судьба, степь всегда была со мною.

Не она ли, степь шахтерская, сделала меня мечтателем — ароматом трав опьянила, золотым рогом месяца очаровала, живой водой криниц напоила, предстала перед моим детским взором во всей своей красе и позвала за собой, поманила далеко-далеко, от края до края, точно от одного берега жизни к другому…

1981

ТРИ ВЫСОТЫ

Думаю о прожитом и радуюсь, что в моей жизни тоже были свои высоты и я шел по ним, как по вехам судьбы.

В раннем детстве осталась моя первая высота. Было мне тогда не более трех-четырех лет. Любил я встречать с работы отца. Едва прогудит над поселком басовитый заводской гудок, как выбегал я за калитку и ждал, когда появится на дороге отец.

Вот он идет медленной, усталой походкой и несет на плече обломок старой шахтной крепи или глыбу угля, подобранные у террикона. Я узнаю отца по родной усатой улыбке.

Во весь дух бегу навстречу. Отец опускает свою ношу и, раскрыв руки для объятия, ждет меня. Вот уже близко, осталось два-три шага. И вдруг неожиданно, почему-то всегда неожиданно, отец подхватывает меня под руки и подкидывает вверх. До жути сладко замирает сердце! Какая же то была немыслимо высокая высота! Казалось, земля проваливалась куда-то, и дух захватывало от страха. Поныне с улыбкой думаю, что то была самая счастливая моя высота.

Вторая высота ждала меня в Калуге. Горькими ветрами жизни занесло меня в те края: умерли отец и мать, и я оказался в чужой семье. Пришлось отрабатывать сиротский хлеб — летом пас коров, зимой учился в школе. Никогда не забыть светлого дня, когда усатый рабочий, которого мы называли «партпапашей», повязал мне на грудь красную пионерскую косынку и сказал, что отныне она будет моим личным красным знаменем, с которым я должен жить и бороться.

Комсомольцы растили нас заботливо и строго. Перед каждым пионером ставилась задача — готовить из себя борца за мировую коммуну, и для этого каждый обязан укреплять свои силы, развивать боевой дух.

Однажды нам объявили, что комсомольцы калужских железнодорожных мастерских оборудовали для нас детский стадион. Для него выбрали красивое место в Загородном саду, где высокий берег спускался к речке Ячейке и открывались неоглядные заокские дали.

И началась у нас жизнь, похожая на сказку. Едва раздавался в школе последний звонок, как мы связывали веревочкой учебники и, обгоняя друг друга, мчались на стадион. То-то было радости — подтягиваться на турнике, раскачиваться на брусьях, карабкаться в небо по гладкому шесту или взбираться по канату, который ускользал из рук. Забавно, задорно и весело!

Тогда и столкнулся я со своей второй, невыразимо трудной высотой. Дело в том, что ребята, мои товарищи, и даже девочки легко брали с разбегу высоту метр двадцать сантиметров. А мне она не давалась. Я был маленького роста, и как ни разбегался, сколько сил ни вкладывал в прыжок, планка предательски слетала на землю. Надо мной смеялись. Никто не хотел верить, что мне под силу такая высота. Особенно было стыдно оттого, что смеялась вместе со всеми она, девочка с косичками — самая красивая на свете, в которую я был тайно и безнадежно влюблен. Как мне хотелось подрасти хоть на капельку, хоть на один сантиметр. Но не рослось — тяжелое и голодное было время.

До чего же обидно быть последним! Нет, я не мог с этим смириться и затаил в душе мечту — преодолеть непокорную высоту, чего бы мне это ни стоило. Я выбрал уединенное место — просторный сарай, где дедушка Никита делал кадушки. И когда он уходил в церковь молиться, я запирался в сарае и начинал тренироваться. Наверно, ни один чемпион мира не придумал бы для себя таких нагрузок, какие придумывал я: прыгал, скакал, приседал. Я замечал, что дело шло на лад, но не разрешал себе успокоиться. Покорив в прыжке очередную высоту, веревочкой измерял ее и безжалостно прибавлял новые сантиметры. Тренировками доводил себя до изнеможения, зато чувствовал, что становился сильнее.

Наконец наступил счастливый день. С чувством затаенной радости, чуть-чуть задаваясь в душе, я появился на стадионе, спокойно и деловито установил планку на высоте метр двадцать сантиметров, разбежался и на глазах у всех птицей перелетел через планку. Не медля ни минуты, установил новую высоту — метр двадцать пять — и снова мячиком преодолел препятствие. Мне казалось, что я перепрыгивал по крайней мере через Казбек. Но почему-то никто не заметил моей победы. Ладно, успокаивал я себя, если бы на стадионе была она, то наверняка заметила бы и улыбнулась. В это я верил беззаветно — сердце мое верило!

Так было со второй моей жизненной высотой.

Потом были высоты зрелости и профессии, высоты добрых дел, которые мне посчастливилось совершить. Теперь листаю страницы пережитого, вызываю в памяти пройденные дороги и радуюсь, что остались позади взятые высоты.

Идут годы бессменной чередой. Теперь в Калуге, в бывшем Загородном саду на месте нашего пионерского стадиона сооружен современный космодром. Его венчает музей космонавтики с величественным куполом, напоминающим ракету, устремленную к звездам.

Калужане не случайно выбрали для ракетодрома такое красивое место. Циолковский при жизни любил гулять в Загородном саду. И не тогда ли, не в этих ли тихих липовых аллеях, явились ему пророческие слова о полетах за пределы атмосферы, когда калужане сядут в звездолеты и полетят по маршрутам, намеченным великим мечтателем: Москва — Луна, Калуга — Марс…

В теплых ветрах, пахнущих тополиными почками, возвращается весна. Еще лежит снег. В Загородном саду, где нацелен в небо корабль «Восток», подаренный калужанам героями космоса, ребятишки катаются с горы на санках. Им весело, они копошатся в снегу, беззаботно хохочут. Гляжу на их забавы и думаю: каждому времени свои песни и свои высоты. Мы, первые пионеры Калуги, стартовали с этой площадки в жизнь. А им, внукам нашим, покорять новые высоты — парить в звездолетах в просторах Вселенной.

Завидная судьба, счастливая высота!

1981

СЧАСТЛИВАЯ БАХЧА

Случилось и мне однажды быть богатым человеком. Свалилась на меня удача и вскружила голову.

Было это в далеком детстве, в забытой и незабываемой Юзовке. Узкие и горбатые улицы у нас именовались на английский манер — линиями. Наверно, так распорядился хозяин металлургического завода англичанин Джон Юз, живший на Донской стороне в каменном особняке за высоким забором.

Не считая рабочих предместий — Ларинки и Александровки, где были свои порядки и свои законы, в городе насчитывалось девятнадцать линий. Они располагались рядами между Первым ставком и мелкой речкой Кальмиус, за которой начиналась неоглядная степь.

Наш саманный домик-завалюшка стоял на самом краю Пятнадцатой линии. Там между основными улицами тянулись позади домов пустынные переулки. Их так и называли — Грязные. Они служили для свалки жужелицы, огородной ботвы, ломаных табуреток и всяких других ненужных вещей. Летом Грязные до крыш зарастали сказочными лопухами, цепкой непролазной дерезой, колючим татарником и кустиками сладкого паслена. Иногда можно было увидеть издали над бурьяном золотой лик подсолнуха, случайно выросшего на удобренной почве. Это был волшебный мир диких трав, голубых бабочек, юрких ящериц и загадочных жуков в зеленых жестких пиджаках.

Грязные были излюбленным местом наших мальчишеских забав. Никто нас не видел там, никто оттуда не прогонял, и мы целыми днями нежились на солнышке в зарослях цветов и колючек, курили цигарки из сухих листьев, рассказывали друг другу сказки и мечтали о том, чтобы какой-нибудь добрый колдун и волшебник подкинул нам незаметно или спустил с неба на веревочке чугунок пшенной каши со свиными шкварками, а если жалко каши, то житных пышек, жаренных на подсолнечном масле. Увы, никто нам подарков не делал, а приходилось с голодухи очищать от кожуры сладковатые на вкус стебли сурепки и жевать их.

Однажды в разгар знойного лета я забрел на Грязную. Кто-то из ребят говорил, будто в Первом ставке ловятся на кузнечиков крупные караси и краспоперки. А на Грязной кузнечиков было видимо-невидимо. С утра до ночи там стоял серебристый звон. Кузнечики были красивые, с розовыми и голубыми подкрыльями. Иногда можно было накрыть картузом зеленую, величиной с палец глазастую и крылатую саранчу. За нее на улице можно было выменять самую лучшую свинчатку.

Пробираясь сквозь буйные дебри колючек и лебеды, я увидел под ногами голубоватые, похожие на кружева листья кавуна. Я присел, развел руками листья и чуть не вскрикнул от радости. На ползучих извилистых плетях росли крохотные, словно игрушечные, кавунчики, но они были настоящими, живыми и даже полосатыми. Один величиной с грецкий орех, другой покрупнее, а третий вовсе с кулак.

Говорят: счастье к счастью. Оглянулся я вокруг и заметил неподалеку зеленую дыню величиной с яблоко. Рядом под листом пряталась другая, желтобокая, она даже на вид казалась ароматной и сладкой. Посмотрел я в другую сторону и увидел в бурьяне высокий помидорный куст, а на нем краснели теплые от солнца помидорчики!

Сердце мое гулко заколотилось от радости и неосознанной тревоги. По уличным законам я был единственным владельцем найденных богатств, потому что нашел их «чур на одного». Но что было делать, как сберечь от посторонних глаз нечаянные мои сокровища? Построить здесь шалаш и жить на Грязной, караулить свою бахчу, как стерегут торгаши на юзовских базарах недоступные для бедных брички со спелыми дынями и кавунами?.. Я прикрыл дорогую находку листьями лопуха и, пригнувшись, незаметно прошмыгнул с Грязной к себе во двор.

Но и там не мог найти себе места. Сладкая тайна мучила меня, душа разрывалась от противоречивых чувств: хотелось одному владеть бахчой, но как утерпеть и не похвастаться находкой? И тогда я вспомнил Юру Демидова, моего соседа. Это был болезненный и добрый мальчик. Когда у меня умерли отец и мать, Юра сочувствовал мне и отдал все свои игрушки. Как же не открыть ему свою тайну? Ведь если подумать хорошо, я могу вылечить его своими кавунами и дынями!

Юра подметал веником двор, когда я поманил его из-за сарая:

— Юрка, бегом ко мне!

— Иду, — сказал он, прислонил веник к стене хаты, и мы укрылись за сараем.

— Юрка, хочешь я тебя вылечу?

— Как?

— Иди за мной.

— В больницу, что ли?

— Я тебе такую больницу покажу, что рот разинешь… Пригнись и ступай за мной, только осторожно, а то раздавишь…

Озадаченный моим таинственным поведением, Юра старался в точности исполнять мои приказания.

— Нагнись, чтобы нас никто не видел, — прошептал я, и мы поползли в зарослях лебеды на четвереньках.

Когда я приподнял привядший на солнце лист лопуха и открыл самый большой кавунчик, Юра даже слова не мог выговорить от радости и воскликнул:

— Ух ты!..

— Теперь садись и слушай. Сейчас я начну тебя лечить, и ты во всем мне подчиняйся…

Бережно, чтобы не повредить плети, я оторвал самую крупную желтобокую дыню, разломил ее ударом о коленку и большую часть отдал другу:

— Ешь…

— Да ты что… — не то удивленно, не то виновато прошептал Юра.

— Ешь, тебе говорят… Это лекарство.

Юра в нерешительности молча смотрел на меня. И тогда я откусил от своей половинки дыни, жуя, зажмурился и застонал от удовольствия. Лишь тогда он несмело последовал моему примеру, ел не спеша, а я ждал. Потом отдал ему и свою половинку дыни и подождал, пока он ее прожует.

— Ну, съел? — спросил я, стараясь быть строгим.

— Съел.

— Теперь три раза повернись, дунь, плюнь и скажи: «Чур меня, не буду болеть!»

Исполняя мое колдовство, Юра нечаянно наступил на кавунчик и раздавил его. До слез огорчился он и стоял, не зная, как оправдаться.

— Ничего, — успокоил я друга. — Все равно его полагается съесть, так велел доктор.

Добрые глаза Юры светились радостью, в них загорелась святая вера в меня и мое колдовство. Я же мог поспорить с кем угодно и на что угодно, что его бледное, с нездоровой желтизной лицо зарумянилось. Значит, дело шло к выздоровлению. Значит, я правильно сделал, что придумал лечить друга. И вылечил — вот как здорово получилось!

Раздавленный кавунчик оказался белым, с крохотными и тоже белыми семечками. Зато он был немыслимо сладким.

— Ну, легче стало? — спросил я.

— Вроде легче…

— А ты не верил… Моя бахча волшебная, а дыни — заговоренные.

Я взял Юру за руку и пощупал ее выше локтя:

— Видишь, у тебя даже мускулы стали твердыми. Завтра съешь вот этот красный помидор и совсем вылечишься…

Мы укрыли листьями лопуха свою счастливую бахчу и на цыпочках удалились с Грязной. Мы решили подождать, когда кавунчики подрастут. Но, наверно, на свете нет большего мучения, чем ожидание, если ждать нет сил. Мы снова вернулись на Грязную, легли в густом бурьяне на землю и стали ждать.

Казалось, кавунчики и дыни подрастали у нас на глазах, и мы заспорили.

— Вот этот кавун стал больше, — уверял я.

— Не выдумывай…

— Давай смеряем.

— Не надо.

Притаившись в густых зарослях лебеды и колючек, опьяненные медовыми запахами и нашей чудесной тайной, мы любовались своей находкой.

— Погляди, какие красивые, — шепотом говорил я, разводя в стороны стебли лебеды, чтобы кавунчики были виднее.

— И сладкие… Я таких сроду не ел.

— Теперь мы с тобой богатые.

— Ага…

— Богаче торговцев, что на базаре.

— Богаче…

— Сорвем еще один?

— Не надо…

— А как я тебя лечить буду?

— Жалко, пускай растут.

Надо было до конца выдержать строгую роль доктора, и я сорвал самый крупный кавун. Он оказался таким сладким, что мы съели его вместе с семечками и кожурой. Я даже хвостик пожевал, и он был сладкий!..

Но недолго длилось наше счастье. Все-таки нас выследили, а может быть, случайно кто-то набрел на бахчу, только ботву выдрали с корнем, плети растоптали, а все наши кавунчики и дыни исчезли.

Горевали мы отчаянно. Но потом я подумал — не в бахче счастье, а в том, что мое волшебное лекарство помогло! Мы, как и прежде, были счастливы любовью друг к другу, и дружба наша стала еще крепче. А жизнь поделилась с нами простой мудростью: чтобы быть счастливым, не надо быть богатым. Подари кому-нибудь хоть маленькое счастье — и сам станешь счастливым.

Добро души — самое надежное твое богатство.

1981

ПЕСНИ ЛЕСА И ЕГО СКАЗКИ

ГРАФ КУКАРЕКА

Променяли кукушку на ястреба…

В середине лета мой дачный хозяин принес вместо прежнего драчливого петуха еще более драчливого. Новый петух вовсе никого не подпускал к курятнику, не признавал ни хозяина, ни его жену, даже маленького внука Сашу бил крыльями.

А был новый петух истинным красавцем! Хвост — колесом! Гребень высокий, поставленный гордо, точно царский венец. Красные бакенбарды-висюльки подчеркивали его независимость, и когда он встряхивал ими, казалось, они звенели. Взгляд у Петьки был смелый, голос громкий. На сильных лапах торчали острые шипы, точно две шпаги. Д'Артаньян, да и только! Не случайно на петуха сыпались клички — и «агрессор», и «мушкетер», и «забияка», но окончательно закрепилось за ним шутливо уважительное «граф Кукарека». И впрямь были в нем какая-то величавость и аристократизм.

Первое время меня он почему-то не трогал. И если я шел близко, сердито косил глазом и что-то бормотал, будто хотел сказать: «Проходи, проходи, нечего глазеть».

За всеми остальными жителями дачного поселка он гонялся, и не было на него никакой управы. И тогда я решил проделать «научный» эксперимент — как подшучивали потом надо мной друзья, на уровне академика Павлова — выработать у петуха условный рефлекс страха, сначала передо мной, а потом и перед остальными. Я был уверен в успехе, потому что некоторый опыт с прошлогодним петухом у меня был.

И вот настал час эксперимента. Я вооружился пушистым веником и решительно направился к курятнику, помня о мудром правиле всякого полководца: идя в атаку, выбрать путь возможного отступления, если кампания будет проиграна.

Граф Кукарека встретил меня, я бы сказал, с удивлением, дескать, гляди, какой смелый нашелся: идет и не боится! Но я уверенно шел на него. Тогда Петька подал сигнал курам: в укрытие! А сам двинулся мне навстречу. Сначала сделал несколько шагов, посмотрел на меня одним глазом, потом другим и вдруг, нагнув голову и распушив перья, побежал на меня, подпрыгнул, намереваясь ударить в грудь шипами. Я увернулся. Он снова разбежался, подлетел еще выше, но мне удалось отбить веником и эту атаку. Признаюсь, я несколько растерялся, не ожидал от петуха такой лихости.

Словом, Петьке в тот раз досталось от меня крепко. Он падал от ударов легкого веника, вскакивал, забегал с флангов, подпрыгивал в ярости чуть не до плеча, но ему так и не удалось нанести мне ни одного удара.

Битва закончилась тем, что я загнал драчуна в курятник, подпер дверь поленом и ушел, испытывая сладостное чувство победителя. Я был убежден, что проучил петуха и теперь он будет покладистее. Силой своих ударов я безусловно выработал у него рефлекс страха, и он наконец перестанет набрасываться на первого встречного.

Но вышло все наоборот. Граф Кукарека объявил мне войну, и где бы я ни появлялся, немедля подавал курам сигналы: ко-ко-ко, дескать, вижу противника, прячьтесь. И, взмахнув могучими крыльями, взлетал на забор, громко вызывая меня на бой.

Невозможно стало выходить из дома. Стоило мне появиться у калитки, как Петька во весь дух мчался ко мне, радужным щитом распушив на груди перья, глаза у него становились красными, и он не выпускал меня за ограду. Если же случалось, что я, заработавшись, долго не появлялся на улице, петух взлетал на круглый дачный столик или на крышу красного «Москвича», стоявшего у забора, приподнимался на цыпочки и воинственным криком вызывал меня. Кажется, он даже посмеивался: «Что, сдрейфил? Выходи, хоть с двумя вениками! Не боюсь тебя!»

Можно было удивиться, какой страстной была ненависть у петуха ко мне. Казалось, у него не было другой цели, как мстить мне за унижение перед подругами. Он жадно искал меня повсюду, а найдя, спешил подать знак курочкам, чтобы прятались, потому что сам он выходит на бой кровавый…

Первым капитулировал я. Надо было помириться с Петькой, успокоить его, доказать, что я не такой уж плохой человек, а всего лишь неудачный экспериментатор. К тому же я понял, что петух наш вовсе не был злюкой. Просто он оберегал своих невест, и его рыцарскому сердцу казалось, что я могу их обидеть.

Я стал обдумывать план перемирия, и начал издалека, исподволь подкармливать курочек, ласково подзывая их сквозь штакетник. Куры сбегались, но Петька даже захлебывался от гнева, сердито бормотал — не велел брать моих «подачек». На меня же бросался с новой яростью, и в горле у него клокотало.

Так и не удалось «умаслить» Петьку. Мои угощении он отвергал как явный подхалимаж и отгонял кур.

Дальше — больше.

За нашим домом начиналось колхозное поле с объезжей дорогой, укатанной колесами самосвалов. Однажды по дороге к дому двигался бульдозер на гусеничном ходу. Он был таким тяжелым, что земля дрожала. Куры в панике бросились врассыпную, а Петька колебался одно лишь мгновение, словно хотел разглядеть, что за чудище приближается к курятнику. В следующую секунду он бросился навстречу бульдозеру, подлетел к самой кабине водителя и ударил шипами в стекло. Водитель опешил, затормозил машину и, открыв дверцу, крикнул: «Ты что, окаянная душа, в суп захотел?»

Бульдозер двинулся дальше, а Петька, должно быть, смекнул, что хватил через край, и в смущении начал ласково успокаивать своих подружек.

В доме хозяина стали открыто поговаривать, чтобы отрубить голову графу Кукареке. Я вступился за него — жалко было губить жизнь этакому красавцу.

Неизвестно, чем бы закончилась история, если бы Петька сам не определил свою судьбу и не защитил себя так, что о нем заговорила вся деревня.

На рассвете лисица подкопала под курятником нору и утащила двух куриц. Тут и отличился Петька. Он помчался следом за лисой, настиг ее у оврага и смело кинулся в бой. Лиса отпустила кур и занялась петухом. Началась смертельная схватка. В деревне все еще спали, и, наверно, один коршун, круживший в небе, видел, как шла та неравная битва.

Лисе досталось крепко, иначе она не бросила бы кур и не пустилась наутек в лес. А граф Кукарека, весь в крови, без единого пера в роскошном своем хвосте, с волочившимся по земле крылом, шатаясь, победно возвращался к дому. Временами он останавливался, чтобы привстать на цыпочки и огласить окрестность ликующим и победным возгласом — кукареку!

Когда обнаружили подкоп, в доме поднялся переполох. Полузадушенных кур нашли на опушке леса. Одна была еще жива, вернее еле жива, поэтому пришлось ей помочь отбыть в лучший из миров, поскольку от нее было мало толку.

Соседи сбежались поглядеть на Петьку. И это был его звездный час! Хвалили петуха на все лады, старались помочь — кто блюдце воды принес, кто стал крыло перевязывать. К нему относились с таким уважением, какого не испытал, наверно, ни один петух за всю петушиную историю от Адама до наших дней. Еще не бывало, чтобы петух вышел победителем в сражении с лисицей.

Говорят: раны победителя заживают быстрее, чем раны побежденного. И скоро Петя уже ходил с курочками в прилегающих к дороге посевах пшеницы, купаясь в ее золотых колосьях и в собственной славе.

Так бесславно закончился мой эксперимент, но польза от него была, и притом немалая. В душе я благодарил Петю за науку. Во-первых, он показал, каким должен быть настоящий мужчина. Во-вторых, и это главное, он убедил всех нас, что свобода несовместима с насилием и что слепым подчинением, слабостью воли можно утвердить только рабство, воспитать труса. Свобода же завоевывается в битвах, и борьба за нее не ведает страха.

ЛИСИЧКИНА МАМА

С детского садика мы учим своих малышей, что лиса «плутовка», что она «хитрая обманщица», «зловредная хищница». А я знаю, что лиса умница, и если ворует в деревне кур, то лишь от нужды: детишек-лисят кормить надо.

Вот какая история приключилась с лисичкой в одной подмосковной деревне.

Ранней весной, когда снег еще не сошел, у моих дачных хозяев лиса утащила курицу. Когда обнаружили пропажу, а потом увидели дыру под сараем, каких только проклятий не сыпалось на голову несчастной лесной жительницы. Кончились разговоры тем, что хозяин подпоясался охотничьим патронташем, снял со стены ружье и мрачно пообещал:

— Не я буду, если сегодня не порешу ее…

И пошел к лесу.

Глядя на его широкую качающуюся спину, налитую здоровьем и силой, я от души желал ему неудачи. Я представил себе, как в редких весенних зарослях притаилась в норе лисичка-мама, худая, изморенная голодом, с тоскливым взглядом совсем не хитрых, а вечно озабоченных глаз, как тревожно колотится ее сердечко от неясного предчувствия беды. И не знает мама, как спасти своих лисят, у кого попросить защиты… Мне легко было представить себе подобную грустную картину, потому что не далее как прошлой весной сам встретил на лесной тропинке лисичку — эту ли самую, что утащила теперь курицу, или другую. Она была до того тощая, с облезлой шерстью, что я поначалу принял ее за кошку, которая пришла в лес поохотиться за птичками. Я шел по тропе, когда недалеко впереди из зеленых зарослей вышла лиса. Увидев меня, она замерла и несколько мгновений стояла подняв лапу и не двигаясь. Она внимательно смотрела на меня, но, убедившись, что я не опасен, спокойно пошла вперед, даже не оглянувшись в мою сторону. Потом нырнула в кусты, и я ее больше никогда не видел…

И вот пришла новая весна, а с нею пора новорожденных лисят. Жалобно скуля, они окружили мамку и просят есть, до боли, до изнеможения сосут ее отощавшие пустые соски.

С тяжелым сердцем я прислушивался: не раздастся ли выстрел в лесу. И когда хозяин вернулся ни с чем, сердито швырнул на землю напрасно убитую сойку и повесил на стену ружье, у меня отлегло от сердца.

Однако я понимал: радость моя преждевременна. Хозяин на том не успокоится, и гибель лисички неотвратима. Чтобы попытаться отдалить ее горький час, я решил подкармливать лису, чтобы не бродила ночами по деревне и не попала под выстрел.

Начал я свою операцию в сумерки: завернул в бумагу кусочки хлеба, две вареные картофелины и куриные кости. Все это я тайком отнес на опушку, где когда-то встретился с лисой. Там лежал большой камень — валун, и я разложил на нем свои угощения.

Утром я раньше обычного вышел на прогулку: томило любопытство, нашла ли мой корм лисонька? К радости своей, увидел я разбросанные кости, клочки замасленной бумаги, хлеб и картошка исчезли. Как же была голодна моя лесная красавица, коль так старательно обсосала каждую косточку. Ну конечно же, она большую часть добычи отнесла лисятам — это было заметно по рассыпанным крошкам и следам.

Вечером я повторил операцию «ужин». И снова не нашел на камне ни крошечки из моих угощений — лишь валялись обрывки газеты.

Так продолжалось несколько дней. По примятой траве я замечал, что лисичка стала приводить на опушку своих детей, которые подросли и бегали за мамкой. Так и хотелось представить себе: выйдет осторожно из чащи лисичка-мать, чутко прислушивается к звукам уходящей ночи, потом подает знак лисятам, замершим в кустах, и те, обгоняя друг друга, головастые и лопоухие, с белыми кисточками на хвостах, спешат к заветному камню… С первыми петухами лиса уводит детей в чащу — до следующей ночи.

Неотложные дела заставили меня уехать в Москву, и я два дня не ходил к лесной опушке. Вернувшись на дачу, я был разбужен ночью странным шорохом под дверьми. Я поднялся, приоткрыл занавеску на веранде, но в серых предутренних сумерках ничего не увидел. Однако ощущение, что кто-то приходил ко мне, не исчезало. Правда, был у меня приятель Филька, живший на соседней сосне дятел, который повадился по ночам пить из корыта, что стояло возле крыльца. Все же чутье подсказывало, что не дятел Филька, а кто-то другой навестил меня прошедшей ночью.

Предчувствие чего-то необыкновенного не исчезало во мне до самого вечера. Сам не знаю почему, я в тот вечер не ходил на опушку с ужином для лисички, как будто хотел проверить неясное предчувствие. Я даже приоткрыл занавеску на стеклянной двери веранды.

Уже и ночь миновала, рассвет забрезжил, когда я встал и увидел: мелькнула тень на моем крыльце. Это была лиса. Должно быть, пролезла сквозь штакетник и, нюхая воздух острой мордочкой, направилась по дорожке к моей веранде.

Так вот какая загадка тревожила меня: я перестал носить на опушку леса еду, и лиса по запаху моих следов сама пришла к своему кормильцу… Затаив дыхание следил я за лисой. Вот она подошла к первой ступеньке, поднялась на вторую, будто искала — не оставлен ли для нее «гостинец». Не найдя ничего, она спустилась вниз, понюхала воду в корыте и как-то сразу исчезла. Я даже не заметил, куда она вдруг пропала.

Был тот час рассвета, когда хозяин поднимался и поливал из шланга свой огород и сад. Не получится ли так, как в поговорке: на ловца и зверь бежит? Ведь никакая самая роковая опасность не остановит мать, рискующую ради своего дитя. Материнская любовь первозданна и неиссякаема, как свет солнца. И не в этой ли материнской любви загадка бессмертия?..

С тревогой прислушиваясь к звукам рассвета, я мысленно сопровождал лисичку до опушки, словно видел, как она крадется бесшумно, чуть заметная в синих сумерках утра, нюхая воздух, в поисках корма…

Счастливым выдался день, когда ко мне приходила лисичка! Все у меня ладилось, самые трудные дела точно сами собой делались — легко и просто. И целый день радостно было на сердце. Я знал: это лисичка принесла мне счастье. Именно так: счастье приходит к нам по следу наших добрых дел.

ЛОСЕНКА УБИЛИ

Тихим летним вечером на окраине деревни случился переполох. Из леса вышли и паслись на озимом поле лосиха с лопоухим лосенком. Деревенские собаки захлебывались от лая, но боялись подходить близко к лосихе. А лоси мирно паслись, не обращая внимания на собак и на столпившихся на краю поля людей.

Случай был и впрямь редкостный. Лоси — жители леса, они нелюдимы, осторожны и всячески избегают встречи с человеком, а если выходят в поле, то лишь потемну или на рассвете.

Люди с любопытством наблюдали за лосями, любовались их дикой красотой. Лосиха была молодая. Свобода и сила были в ее гордой постати, грация в движениях могучего тела. Вместе с тем привлекала в ней спокойная нежность, точно она была уверена, что люди не осудят ее за потраву и поймут, что пришла она по святому материнскому долгу — накормить детеныша, а детей обижать нельзя. Миролюбие матери передавалось и лосенку. Он был забавен: горбонос, уши как два лопуха, ноги — четыре высокие палки. Он заигрывал с собаками: то делал вид, нагнув лобастую голову, будто хочет их забодать, то весело взбрыкивал ногами и пускался по полю вскачь, приглашая собак поиграть с ним. Но собаки не принимали приглашения и отчаянно брехали, оглядываясь на людей, прося у них подкрепления.

Кто-то из мальчишек запустил в лосиху комом земли, чем ободрил собачью стаю. Собаки снова пошли в наступление, заходя с двух сторон. Лишь тогда лосиха рассердилась и двинулась на собак, глядя на них исподлобья. Те мигом бросились врассыпную.

Из толпы выбежала девочка в голубом платьице и смело пошла к лосенку, протягивая ему букетик цветов, который держала в руке.

— Борька, Борька, — звала она, и лосенок доверчиво пошел ей навстречу.

— Ешь, лосенька, ешь мои цветочки, бери…

Лосенок понюхал цветы, платье девочки, постоял, глядя на нее по-детски, и вдруг, взбрыкнув, помчался скачками по полю, увлекая за собой девочку.

Кто-то сказал матери о смелом поступке девочки, и та примчалась как на пожар:

— Ирочка, сейчас же вернись, они дикие, убьют тебя!..

Но девочка мирно разговаривала с лосенком, который вернулся и снова обнюхивал ее, потом фыркнул и побежал к лосихе.

Женщина бросилась в зеленя, требуя, чтобы дочь немедленно вернулась. И тогда лосиха-мать, словно желая успокоить женщину, подала сигнал лосенку и не спеша, с достоинством направилась к темневшему лесу. И столько было прелести в ее дикой красоте, что люди на краю дороги притихли.

Озимое поле опустело, лишь собаки еще лаяли на лес, над которым уже поднялся одинокий золотой полумесяц.

На следующий день лосиха вновь появилась на колхозном поле. Людей удивляла и трогала ее доверчивость. А может быть, она жила тем необъяснимым чувством гордости за свое дитя, какое испытывает всякая мать. Точно она приводила лосенка к людям: поглядите, какой у меня хороший сынок…

Не зря говорится в народе — и у прекрасного есть враги. Был среди людей на краю поля недобрый человек, деревенский хищник по имени Егор. Он отличался хитростью, проворством и жадностью. У него был мотоцикл, два ружья, и все знали, что он браконьер, что даже щук в пруду стреляет.

Сговориться о подлости не составляло труда. Посмотрел Егор на лосиху с лосенком, пошептался с дружками, а вслух с показным негодованием сказал:

— Ишь, проклятые, озимку нашу губят… В старое время помещик взыскал бы за такую потраву…

— Шугануть их из ружья, — поддакнул Егору один из его приятелей. — Хлеб, он тоже ценность имеет.

— Лосей запрещено убивать, — попыталась вступиться за животных женщина. — С детенком приходила, верит в людскую доброту.

— Нашлась добрая, — озлился Егор. — Ваше дело дачное: приехал-уехал, и вам колхозного хлеба не жалко. А мы эту озимку сеяли…

Сгустились вечерние сумерки, и лосиха с лосенком ушла в лес. Разбрелись по домам люди. И только трое во главе с Егором тихо о чем-то сговаривались.

Как ни старался я отогнать от себя тревожные мысли, ожидание беды не давало покоя. И мои предположения сбылись: с того вечера лосиху с лосенком никто на поле не видел. По деревне пошла молва, что браконьеры устроили засаду и, когда лосиха возвращалась в лес, выстрелами в упор наповал убили лосенка, а лосиху смертельно ранили. Сгоряча она кинулась в чащу, но тут же вернулась к убитому детенышу. Истекая кровью, она жалобно трубила, оглашая лес голосом горя и смертной тоски. Егор выстрелил ей в голову, и лосиха упала на передние колени. Она хотела победить смерть, старалась подняться на ноги, но не было сил. Лосиха рухнула рядом с убитым своим дитем. И долго удивленно и жалостливо смотрели на мир ее потухающие прекрасные глаза…

В тот день я уезжал в Москву. Возле больницы на автобусной остановке оказалось свободное такси. И случилось так, что кроме меня в такси сели Ирочка и ее мама. Им тоже нужно было ехать в Москву.

Пока водитель такси протирал смотровое стекло машины, из магазина вышли двое. Третий ожидал их с гармошкой на плече. У всех троих лица были красные от выпитой водки, и скоро воздух огласился пьяной песней.

Какое-то время мы ехали молча. Неожиданно Ирочка сказала с недетской серьезностью:

— Мамочка, зачем убили лосенка?.. Помнишь, какой он был добрый?

Мать обняла дочь, украдкой взглянула на меня. Мы понимали, что слова здесь неуместны. Но Ирочка не хотела этого понимать и сказала, сердито нахмурив брови:

— Эти дяденьки как фашисты…

Устами младенца глаголет истина: если бы мать-природа была судьей, она бы так и назвала тех браконьеров.

Разговор завязался сам собой. Шофер оказался нашим единомышленником. Мне понравилось, с какой суровой непримиримостью, почти с личной обидой говорил он об оскудении наших лесов и рек, о разгуле и безнаказанности браконьеров.

— У вас в деревне лосенка убили, — говорил он с горечью. — А я в прошлом году поехал в отпуск к себе на Волгу. И там при цементном заводе своими глазами видел железный дуб… Я не шучу, самый настоящий дуб из железа. Рабочие отковали ствол из болванки, приварили сучья, листья, покрасили их в зеленый цвет, и вышло чудо из чудес: на дворе зима, свистит вьюга, а дуб стоит зеленый, только вместо листьев гремят жестянки… Так что не будем горевать, товарищи. Если перебьем всех животных — наделаем из железа и глины. Птиц истребим — чучела посадим на ветки. Леса исчезнут — из бетона наделаем. У нас заводов много, таких себе сосен и берез наштампуем, что вечно зеленеть в скверах и парках будут. Красота, и поливать не надо: один раз вкопал — и на тыщу лет…

С трудно скрываемой болью говорил шофер о том, какими редкими стали наши когда-то богатые леса, а в них не слышно птичьего пения. Иные реки текут мертвыми, пахнут одеколоном или фенолом. Лягушки и те гибнут в отравленной воде. Я слушал и думал, что если есть такие люди, как наш водитель, то природа еще может надеяться на спасение.

В Ильинском мы свернули на мост через Москву-реку, миновали его, и перед нами пролегло прямое Успенское шоссе. Скоро мы подъехали к огромной круглой клумбе, в центре которой красовалась скульптурная группа: два оленя — мать и ее олененок. Они стояли на перекрестке дорог будто живые. Коричневая краска блестела на солнце.

— Вот они, легки на помине, — сказал шофер. — А ты, девочка, плачешь. Смотри, какие красивые стоят, глаз не оторвешь! Только грустно становится от такой красоты. Пройдет два-три поколения, и останутся у нас одни глиняные олени… И ведь что удивительно: люди уверены, что в борьбе с природой они побеждают. Не понимают, что это самое настоящее поражение. Природу надо не «побеждать», а сотрудничать с нею, уважать ее мудрые законы, учиться у нее…

Промелькнули как призраки скульптуры оленей, дорога петляла между стройных сосен подмосковного бора.

Неожиданно меня поразила мысль, что глиняные олени — не украшение клумбы, а памятник нашей лосихе и лосенку — вечный памятник бессмысленно истребленным животным, доверчивым и беззащитным.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Вновь жаворонок надо мной,

Чуть от него я не отвык…

Пой, вестник дней весенних, пой,

Ликуй, что так простор велик.

Шандор Петефи

В душе я всегда завидовал птицам. В самом деле, кто из нас не испытал в детстве сладостное чувство полета во сне, когда от легкого толчка, от невесомого взмаха рук взлетаешь и паришь в небе, словно за спиной у тебя выросли крылья?

Может быть, все мы когда-то были птицами?..

Воспоминания детства скрыты дымкой забвения, но сказки той поры поныне живут в памяти и волнуют.

Когда-то на Руси праздновали день птиц. Назывался он — сорок мучеников. Не могу поручиться за точность, а тем более объяснить происхождение этого названия. Знаю лишь, что праздновали тот радостный день весной. Люди с утра отправлялись на птичьи базары, скупали птиц в клетках и, под веселые возгласы собравшихся, выпускали пернатых пленников на волю.

В каждой семье пекли из теста «жаворонки». Еще не рассвело на дворе, еще не проснулись дети, а на столах уже красовались тарелки сдобных, ароматных, золотисто зажаристых жаворонков с изюминками вместо глаз, с острым клювиком из теста и широким хвостом, разрезанным наподобие веера.

После завтрака начинались детские забавы. Помню, мы с братом взбирались на табуретку и прыгали с нее на пол, держа высоко в руке будто бы летящего жаворонка.

Нам самим хотелось научиться летать. Мы тогда не знали, что крылатая жизнь дана только птицам.

Сколько лет уже прошло с той поры, а в душе поныне звенит нежная песенка жаворонка. С песенкой этой мне было легче жить на свете. И теперь каждой весной — еще не успеет сойти снег — отправляюсь за город на встречу с лесной тишиной и первой песней жаворонка над полем.

На склонах оврагов еще белеют холсты вчерашнего снега, а солнце уже припекает и озимые хлеба зазеленели. Выйдешь на край поля, прислушаешься к той особенной тишине, какая бывает в пору ранней весны, и услышишь в поднебесье заветный звоночек. Поет, переливается степной колокольчик, и сколько ни смотри в небо, не увидишь птичку. Кажется, звенит сам воздух. Лишь потом разглядишь под облаками крохотную птаху. Мерцая крылышками, жаворонок висит в небе над своим гнездом и поет колыбельную песню птенцам. До чего нежна и мила та ласковая переливчатая трель, похожая на песню матери. Откуда у скромной небесной певуньи такие божественные звуки, что властно берут за сердце, вызывая ответное чувство любви ко всему живому? Слушаешь, и чудится тебе, будто вернулось детство и тебя, малыша, баюкает на руках мама…

Но что-то случилось в природе: уж который год не слышу я пения жаворонка над степановским полем. Молчит зеленая колыбель, молчит небо над ней. Ветерок волнами пробегает по молодым зеленям, и я вижу серую ворону, которая бродит в хлебах, оглашая воздух одиноким хриплым карканьем.

Стою у хлебного поля и не нахожу ответа на свои думы. Почему-то грустно на сердце, словно земля осиротела без серебряного звоночка в небе.

Но вот вдали послышался рокот мотора. Из-за пригорка, прямо через хлебное поле ехал трактор. Он тащил за собой поливное устройство на небольших колесиках — размашистое сооружение из пустотелых трубок. Синеватый дымок стелился за машиной. Трактор подминал под себя молодые ростки пшеницы, оставляя в зеленях широкие вмятины от колес. В первую минуту я не мог сообразить, почему трактор давит рубчатыми колесами нежные хлебные побеги. Потом догадался: шла подкормка озимых химическими удобрениями.

Не берусь судить о пользе той работы, которую выполнял тракторист. Конечно же, необходимо повышать урожай, но, наверно, существуют другие, более удобные способы подкормки озимых. Но тогда мне было больно смотреть, как тракторист, бесстрастно управляя машиной, мял, терзал зеленые ростки непомерной тяжестью колес.

Поравнявшись с опушкой леса, трактор стал разворачиваться. И в эту минуту я увидел на правом колесе прилипшие, смешанные с землей птичьи перышки. Не сразу понял, что произошла одна из тех незаметных маленьких трагедий, которыми полна жизнь. По кругу вращались остатки раздавленного птичьего гнезда.

Невольным движением души было окликнуть тракториста, сказать ему: «Что же ты наделал, человек, почему нерадиво выполняешь свои обязанности?» Но рев мотора заглушал все звуки, а отсутствующий взгляд водителя не отражал раскаяния. Вероятно, сам он не знал, что раздавил гнездо, не видел его в зеленях, а если бы видел, ответил: «Мне надо план выполнять, а не птичек разглядывать». Ответил бы так и по-своему был прав, потому что план действительно надо выполнять, а хлебные посевы нуждаются в подкормке.

Суровы законы жизни. Низкий поклон хлебному колосу и слава рабочим рукам, лежащим на руле машины. Но что делать птичке, если своим родным домом она избрала русское хлебное поле, если сама мать-природа подсказала ей, что от посева до жатвы она успеет вывести птенцов, обучит их летать и бороться за жизнь. Откуда было знать пичуге, что люди придумают химическую подкормку и посередине лета сначала польют ядохимикатами птенцов, а потом переедут гнездо колесом.

Трактор удалялся, расстилая по земле приторно сладкий угар из выхлопной трубы. И уже ничего нельзя было изменить в том, что совершилось, ничего нельзя было исправить, а тем более спасти.

Провожая глазами трактор, я думал: из века в век хранил человек единство хлеба и песни. Но вот их разъединили: хлеб вырастили, а песню убили.

Чудом двадцатого века, другом и помощником человека явилась к нам машина. И она же убила крылатую песню, безжалостно и бесстрастно переехала ее колесом, и поле умолкло.

В чем же разгадка неразрешимого противоречия? Чего жду я от самого себя и почему болит душа, не находя ответа на трудный вопрос?

И тогда мне вспомнилась прочитанная однажды в газете заметка. В одной колхозной бригаде трясогузка свила гнездо на сеялке, пока она стояла без дела. Обнаружив гнездо, люди окружили смелую птаху и с любопытством рассматривали ее. А водитель осторожно включил мотор и бережно повел машину по полю. И так вместе с птенцами, которые прекрасно чувствовали себя на машине, продолжал работать в поле.

Люди говорят: не трактор пашет, а тракторист. И надо быть не только хорошим специалистом, но прежде всего человеком. Если на руле лежит добрая рука, то машина сама объедет гнездо с беспомощными птенцами. Все знают: человеку трудно прожить без хлеба, но и без песни жаворонка ему никак невозможно. Без нее утратит он самое драгоценное — живую душу, способную откликнуться на любовь любовью, на добро добром.

Трактор удалялся и скоро исчез за бугром. Железный грохот сменился оглушающей тишиной. Все вокруг молчало, а мне чудилось, будто звенит в небе песня жаворонка и незаметно переходит в нарастающий из далекой дали колокольный звон тревоги.

УКРАШАЛА ЗЕМЛЮ ЧЕРЕМУХА

Синий май. Заревая теплынь.

Не прозвякнет кольцо у калитки.

Липким запахом веет полынь,

Спит черемуха в белой накидке.

Сергей Есенин

В наших лесных степановских пущах дорога к Истре выбегает на просторный луг, словно река в море. Не гуляют в том море бурливые волны, — оно из неоглядного зеленого разнотравья, усеянного полевыми цветами. Широкой вольной дугой окружает луг вечнозеленый сосновый окоем. И каждой весной опушка леса занимается на рассвете белой зарей: зацветает черемуха.

Старожилы тех очарованных мест гордились высокой молодой черемухой. Она стояла у края дороги как белое чудо, как царица леса. И невозможно было оторвать взгляда от ее звенящих пчелами белых душистых гроздьев.

У каждого цветка, у всякой травинки своя судьба. Была она и у красавицы черемухи: родилась в Степановском лесу, радовалась безоблачному детству, тянулась к юности. А когда пришла невестина пора, засветилась белыми султанами и росла в нежной истоме, сама себя опьяняя. И стоило подуть лесному ветерку, и кружилась в воздухе снежная вьюга лепестков, устилала под деревом зеленую траву. Подружки черемухи — сосны и ели, что росли поодаль на песчаном пригорке, казалось, завидовали ее молодости и красоте. Соловьи любили петь в ее пахучих ветвях, вили там свои гнезда.

Осенью черемуха меняла свой пышный наряд на золотое убранство листьев. С веток свисали кисти сочных глянцевито-черных ягод — сладчайшая пожива дроздам. Зимней порой, когда лес засыпал в снежном безмолвии, солнце пригревало и подтапливало снег на ветвях черемухи, ледяные сосульки сверкали в лучах солнца, словно серьги на лице красавицы.

Уходила зима, и снова с весной сказка цветения возвращалась к людям.

Но вот в чем было горе черемухи: кто бы ни шел лесной дорогой, каждый старался отломить себе пахучую веточку. День ото дня, год от года дерево теряло свой первозданный пышный наряд, медленно умирало. Люди не замечали той смерти. Так называемые любители природы, «туристы», приезжавшие на мотоциклах развлечься на берега Истры, кромсали цветы, точно веники. Скоро до нижних ветвей уже нельзя было дотянуться рукой. Тогда парни приноровились баграми и палками наклонять цветущие ветви, обламывали и бросали их в кучи. Девушки охапками уносили цветы и украшали ими мотоциклы и палатки.

Постепенно нижние ветви превратились в черные рогатины и торчали в разные стороны или безвольно свисали вниз, точно выкрученные руки…

Мать-природа! Что-то недодумала ты в своей мудрой заботе о будущем. Почему создала красоту такой доверчивой и доступной? Люди, как неразумные дети, сами не ведая что творят, растоптали непорочную красоту, распяли ее, живую и добрую.

Довершили дело «барышники». В ранний час летнего утра, когда роса еще не сошла с листьев, под черемухой появились двое: отец и сын. Они прихватили с собой вместительную тележку на легких велосипедных колесах.

Отец деловито принялся обучать сына алчности. Он велел ему взобраться на дерево, набросить веревочную петлю на вершину. И когда мальчишка спустился вниз, они вдвоем стали наклонять черемуху к земле. Затрепетало дерево всеми своими листочками, застонали, затрещали ее ветки. Ствол не выдержал напора и раскололся от макушки до самого низа. Воплем отчаяния раздался в лесных далях голос погибающей черемухи: дереву сломали хребет.

Двое хищников, оседлав упавший ствол, стали торопливо обламывать цветущие ветки и укладывать их в тележку. Они спешили, и не потому, что боялись возмездия или соперничества себе подобных. Их подгоняла жадность, распирала грудь радость наживы, предвкушение барыша, который сулили им бесконтрольные наши уличные базары.

На беду, я был свидетелем тех азартных действий. Надеясь, что мои увещевания разбудят у них совесть, я спросил:

— Зачем же вы такую красоту загубили?

Старший мрачно взглянул на меня и ответил нехотя, назидательно:

— Красота тогда красота, когда она в руках человека…

— Но вы сломали дерево и оно теперь погибнет.

— Ну и что? Твоя, что ли, черемуха?

— Не моя… Она народная собственность.

— Вот именно: народная, а мы и есть народ… Поэтому, мил человек, шагай своей дорогой и не мешай нам. А ты, Петя, полезай вон на тот сук, там цветы крупнее.

Не было у меня никакой другой силы, кроме силы слов. Но они отскакивали от его слепой души. Мы не понимали один другого. Для меня высшей справедливостью было чувство прекрасного, для него — замусоленные трешки, которые он выручит от продажи лесных цветов.

Что же было делать мне: осуждать этих людей или жалеть? Скорее всего — жалеть! Спросить у старшего: где же ты, гордый сын природы, защитник и хранитель всего прекрасного на земле, растерял свою человечность и доброту? Почему не повезло тебе в жизни и жалкая корысть погасила в твоей душе свет, лишила тебя самого драгоценного — удивления и радости перед красотой природы?!

…Я пишу этот реквием красавице черемухе, потому что она умерла. Проходя по лесной дороге, я каждый раз с болью смотрю на ту насильственную смерть. Вот и опять пришла весна. Все вокруг благоухает. И стоит среди всеобщего ликования жизни растерзанная, засохшая черемуха с перекрученными, изломанными ветвями. Выглядывают из зеленой чащи пугающие черные рогатины. Умерла добрая черемуха, щедро и бескорыстно дарившая людям радость. И уже не поют птицы в ее ветвях, не вьют там свои гнезда. Подружки-деревья с грустью и страхом смотрят на загубленную ровесницу, которой так мало было нужно — только жить!

Какой же урок возьму я для себя из этой грустной песни, чем успокою встревоженное сердце?

Поистине так: природа добра, но и горда. Она не прощает высокомерного, а тем более варварского к себе отношения. И если человек напористо наступает, она отвечает тем, что умирает, оставляя его наедине с каменной тишиной.

НЕ СУДИ О ЛЕСЕ ПО ОПУШКЕ

Там липы в несколько обхватов

Справляют в сумраке аллей,

Вершины друг за друга спрятав,

Свой двухсотлетний юбилей.

Б. Пастернак

Деревня Степановское со всех сторон окружена лесом. Вдоль опушки вьется дорога, заросшая полевыми цветами. Она обегает неоглядное хлебное поле и замыкается, образуя зеленое кольцо.

За долгие годы жизни в деревне знакомая опушка леса приобрела для меня дорогой сердцу облик. По ней я узнаю свой лес издалека, знаю там каждое дерево в лицо. Вот выступили на край дороги красавцы деревья, все как на подбор, ни дать ни взять — гвардейцы! Стройная белая береза все свои девичьи годы росла у меня на глазах. Сейчас она в зрелой поре и украшает опушку, задумчиво поникнув зелеными косами ветвей. Она грациозна, видна отовсюду и вся от земли до вершины светло-пресветлая.

Неподалеку от березы выступила из чащи сосна — теплошубая, мудрая. От ее мохнатых ветвей исходит зеленый полусвет, а оранжевые сучья широко раскинулись в стороны. Лесной ветерок легонько шелестит молодой прозрачной корой. Вековым здоровьем, теплом и добротой веет от сосны.

Вышли на опушку великаны дубы и липы. Зеленой ракетой взметнулась к небу темно-зеленая ель. Кончики ее ветвей в кокетливой оторочке из светлых молодых побегов.

Рядом с елью вытянулся в струнку высокий тополь, похожий на молодого лейтенанта в зеленых погонах листьев.

Деревья опушки жизнестойки, картинны. Они как избранники леса, как витязи переднего края первыми грудью встречают вьюги и ураганы. Но они же первыми бывают обласканы солнцем, с рассвета до заката купаются в его ласковых лучах. Эти деревья как баловни судьбы, как представители и посланцы всего леса знают себе цену. Недаром туристы, охотники и друзья природы любуются их горделивой осанкой. Художники спешат запечатлеть на холстах их красоту, чтобы потом на выставках вызвать к ним всеобщее внимание.

По картинным деревьям опушки мы привыкли судить о лесе. До поры и я жил в таком заблуждении. Но вот случилось мне побывать в заповедных чащах степановских угодий, и с той поры я с гордостью причисляю себя к открывателям лесных тайн.

Одна из таких тайн — дружба моя с прабабушками Марией Ивановной и Дарьей Петровной. Так в шутку назвал я патриаршие деревья тех берендеевых пущ. Мария Ивановна стоит на краю лесного оврага, где трава по грудь, а папоротники выше плеча. Вековая сосна так высока, что шапка валится с головы, а ствол ее и вчетвером не обнять. Об этой сосне мало кто знает. Она живет там, наверно, с пушкинских времен, и к ней непросто пробраться сквозь зеленую полутьму лесных буреломов. Она как мать всего леса и как прапрабабушка целой рощи разбросанных вокруг малых и больших сосен.

Ее подруга Дарья Петровна растет по соседству. Замшелый ствол древней ели, пожалуй, еще толще, чем у сосны. Характером Дарья Петровна похожа на свой человеческий прототип, на старую бабушку, которую я знал еще с детских лет. Она угрюма, горда и замкнута. В ее стволе, как глубокая рана, зияет подгнившее дупло, должно быть образовавшееся на месте старого шрама от удара молнии. Чего только не повидали и не пережили эти патриархи леса — бури и грозы, крещенские морозы и обвальные ливни. Не покорились и стоят, поражая воображение своей громадностью. А вокруг — непролазные чащи орешника и бузины, приятно пахнет прелью, грибами, спелой малиной. Ягоды земляники здесь крупные, душистые, каких на опушке не сыщешь.

По-былинному красив дуб из Лукоморья. В нем все из сказки, и даже златая цепь на стволе: плети дикого хмеля перевили дерево и гирляндами свисают с рогатых сучьев до земли. Дубу лет двести и он еще в поре расцвета.

…Под ним сидел и кот ученый,

свои мне сказки говорил…

Сказки в том лесу рассказывали Мария Ивановна и Дарья Петровна, сами похожие на старые-престарые сказки. За густыми зарослями — девственная чистота солнечных полян. Здесь гнезда ястребов, тайные волчьи и кабаньи тропы, шмелиные ульи в дуплах. Тут и там лежат вывороченные с корневищами другие деревья. А лес без конца и края, на десятки километров тишина сосновых боров.

Любуюсь могучими деревьями и думаю: поистине, настоящее величие скромно и некрикливо, невзыскательно и нешумливо. Оно чаще бывает в тени. Красавцам богатырям с опушки недоступна красота и мудрость жителей лесных глубин, подлинных владык леса. В боевых построениях древнерусских воинов не всегда наперед выходили самые сильные витязи. Они чаще бывали в засаде или в резерве и готовились для нанесения сокрушающего удара, для перелома в ходе сечи.

Из дальних лесных походов извлек я для себя мораль: не суди о лесе по опушке, не хвались, что знаешь лес, не продравшись сквозь буреломы в его потаенные глубины. Не все самое красивое, что на виду, не все самое ценное, что броско и картинно. Глубины жизни всегда заманчивы, полны загадок и тайн. И какое это счастье — стремиться в глубину и там видеть невиданное, находить ненайденное, открывать неоткрытое!

CONTRA SPEM SPERO

Старожилы москвичи помнят время, когда на Миусской площади стоял недостроенный, мрачный своими руинами храм Александра Невского. Его могучие стены, сложенные из старинного темно-красного кирпича, покрытые мхом, поражали воображение своей угрюмой монументальностью и напоминали остатки заброшенной крепости. Очевидцы рассказывали, что храм строили много лет, а в 1914 году прекратили: началась первая мировая война. С тех пор древние стены возвышались среди жилых кварталов словно тени прошлого. Они покрылись сизой плесенью, а на самой высоте по гребню густо поросли дикой травой.

На удивление людям там среди бурьяна выросла юная березка. Ее посеял ветер: подхватил летучее семечко и забросил на узкий кирпичный выступ. Там оно и проклюнулось слабым стебельком жизни. В детстве своем березка едва была заметна в зарослях бурьяна. Но шло время, тонкий белый ствол набирал силу, вытягивался, и скоро затрепетало кудрявой зеленой кроной стройное деревце. Отчаянной, беспечной и счастливой казалась жизнь березки в небе над крышами московских домов. Она первая встречала рассветы, последней провожала золотисто-розовые закаты, видела всю Москву от седого Кремля до далеких окраин. Грациозная, вольная, бросавшая вызов всем ветрам, росла березка в синем поднебесье. Весной красовалась нежными сережками, роняла их сверху на асфальт. Осенью осыпала прохожих пожелтевшей листвой. Год от года хорошела березка, и люди стали обращать на нее внимание, останавливались под стенами храма и с улыбкой смотрели на деревце, выросшее под облаками.

— Поглядите, куда забралась, озорница.

— Настоящая альпинистка…

— Снять бы ее оттуда, бедненькую… Ведь от земли-матушки оторвана…

— А ей там неплохо: пьет дождевую воду, на солнышке греется.

Отчаянной верой в жизнь березка у одних людей вызывала восторг веселой удалью, с которой жила на карнизе, вцепившись корнями в камень. У других — грустную улыбку ненадежной своей надеждой, горькой иллюзией жизни.

В те годы я жил неподалеку от Миусской площади, частенько проходил мимо храма и всегда любовался смелым деревцем.

Не знаю, почему я привязался душой к той поднебесной жительнице. Может быть, судьбы наши были схожи, или отчаяние казалось более обманчивым, чем надежда, и я выбирал последнюю. Не случайно, видно, в трудные минуты березка возникала перед глазами, словно пыталась чем-то помочь мне, успокоить, подбодрить и уверить, что нескончаемый и манящий путь к надежде и есть сама жизнь…

Однажды ночью разразилась сильнейшая буря. Небо над Москвой сделалось черным, удары грома оглушающим эхом отдавались в ущельях улиц, молнии били по крышам домов. Укрылись от непогоды люди в домах и подъездах, и только березка на вершине храма, никем и ничем не защищенная, встретила грозную стихию лицом к лицу.

Ураган застал меня дома. Казалось, земля вздрагивала от громовых раскатов. Я смотрел, как бушевал за окном ливень, и вспомнил о березке. На этот раз я был уверен, что деревце не выдержит и ветер сломает ее, вырвет с корнем и сбросит с высокой стены. Мысленно представлял себе, как шквалы бури треплют, ломают тонкие ветви, как летят по воздуху и падают на мокрый асфальт нежные зеленые листья. Не знаю, был ли я одинок в моей тревоге или кто-то еще, подобно мне, пожалел одинокое деревце, но едва миновала гроза и на улице еще лил дождь, я набросил плащ и поспешил к месту вероятной беды… Как же я был счастлив, увидев деревце невредимым. Березка стояла в небе красивая, в разноцветном ореоле солнечной радуги, блестела мокрой молодой листвой и точно смеялась…

Все в жизни имеет начало и конец. Настал и горький час березки. Было решено на месте старого храма построить Дворец пионеров — макет его был выставлен в витринах. С грозным рычанием приползли на Миусскую площадь мощные бульдозеры, окружили храм автокраны, самосвалы. Строители обнесли стены храма временным забором. Началась ломка. Но стены, сложенные на века, не поддавались. Старые люди говорили, что старинная кладка была связана особым раствором, замешанным на яичных белках. Никакими силами не удавалось сокрушить крепостные стены. Взрывать собор было нельзя ввиду близости жилых кварталов. И тогда придумали особые разрушающие приспособления: в стены стали бить тяжелыми металлическими шарами. Мощный кран раскачивал шар, и тот, казалось, с дьявольским хохотом, с гулом ударял в стену, сотрясая храм. Березка трепетала, не ведая, какая непоправимая беда пришла к ней.

Ночью могучие стены не выдержали и рухнули. В лучах прожекторов было видно, как поднялись к небу тучи пыли. Погибла юная березка под обломками камня, изломали, расплющили ее ствол, растерзали ветки, смешали с битым кирпичом ее молодую листву.

Всякий конец бывает началом чего-то нового. Теперь москвичи любуются красивым зданием Дворца пионеров на Миусской площади. Новая красота пришла и заняла подобающее ей место. Вырос четырехэтажный, облицованный розовой плиткой дворец с куполом обсерватории на крыше, с зимним садом за солнечными стеклянными стенами. Из распахнутых окон доносятся звуки пионерских горнов, звенят детские голоса. Радует сердце новая жизнь, что пришла на смену неприветливой старине: таковы законы вечно движущегося времени.

…А я бы ту березку спас. Осторожно снял бы ее со стены храма и посадил на зеленой лужайке под окнами Дворца пионеров. Я подарил бы отважной вторую жизнь, которую она заслужила и в которую так преданно верила.

Приходится сожалеть, что за неотложностью дел, за трезвостью суждений нам часто недостает романтики. Мы забываем, что среди нас везде и всюду живет сказка и что без нее нет человека, нет мечты, вечно зовущей в светлые дали.

Contra spem spero — говорит латинское изречение, — без надежды надеюсь. Так бы и мне жить, как жила та березка, верить в жизнь даже тогда, когда нет надежды, когда остается одна-единственная минута — последний удар сердца. Ведь вера в жизнь и есть наш завтрашний день!

ПЕСНЯ ЖИЗНИ

Как-то в школе в разговоре учителей услышал я шутливую реплику: «Дети? Да они же у нас все академики!»

Правда этих слов состояла в том, что в отличие от взрослых дети видят мир изначально, мыслят по-своему — смело, свежо, я бы сказал, первично.

Попалось мне письмо школьника из Липецкой области Пети Камкова. Местная молодежная газета напечатала это письмо, и оно вызвало много откликов. Мальчик сделал неожиданное для себя открытие и, радуясь догадке и как бы сомневаясь в ней, писал:

«Почему весной человек как все равно оживает или рождается заново? И вот я думаю, вернее, предполагаю, что человек с природой какой-то общей „кровью“ связан, которая и через нас, и через деревья одинаково течет».

Ярко представил, я себе этого маленького Ломоносова, простого русского мальчишку с открытым лицом и задумчивым взглядом добрых серых глаз. Сколько первозданной правды было в наивном его открытии, какая глубина! Небольно подумалось, что эта мысль пришла мальчику в ту минуту, когда он потрясенной душой наблюдал гибель живого дерева, видел своими глазами, как взмахом острого топора пересекли, перерубили кровеносные сосуды молодой березы и обильный сок, носитель жизни, хлынул из раны на измятую, истоптанную сапогами весеннюю траву. Мальчик слышал, как дерево вскрикнуло от боли, глухо ударившись о землю. Не мог он понять, почему не нашли засохшую, а срубили живую березу — высокую, стройную, с зелено-тенистой кроной, полной птичьего гомона. Страдая от жалости и не зная, как с нею справиться, мальчик смотрел, как люди волокли срубленное дерево, давя по пути и вырывая с корнем ростки сосенок, елочек и березок, едва пробившихся из-под земли. Может быть, это было первое потрясение в жизни мальчика и ему было над чем задуматься.

У памяти свои законы, и никто не властен предсказать или объяснить их. Письмо Пети Камкова неожиданно вернуло меня в тот горький год, когда мы хоронили на Новодевичьем кладбище в Москве писателя Александра Фадеева. Был яркий, сверкающий солнечный день, пора пробуждающейся весны, торжество мая. Помню, как с обрубленных лопатой живых корней брызгал, частыми слезами капал и стекал в могилу животворный сок, точно это были слезы матери-земли, слезы его неоконченных книг, недодуманных дум. В расцвете сил ушел от нас юный партизан Дальнего Востока Саша Булыга, ставший выдающимся писателем, упал, точно срубленное дерево в цвету. С тех пор его всенародная слава на веки вечные связана со славой страны, как соки дерева связаны с током крови людской…

Годы мчатся, не оглядываясь на прошлое. Как сложилась судьба моего пытливого искателя истины из города Липецка? Кем стал Петя Камков, окончив школу, — слесарем на заводе? Лесником? Начинающим ученым или, может быть, затаил в душе мечту о литературной деятельности, чтобы страстным писательским словом встать на защиту матери-природы? Но кем бы ни был Петя Камков, верю, знаю, вижу, как он решительно и властно остановит чью-то руку, вооруженную топором и занесенную над живым деревом, остановит, потому что жизнь человеческая связана с природой общей кровью.

ПЕСНЯ УТРЕННЕЙ ЗАРИ

Есть и в буднях наших часы очарования. Не знаю большего счастья, как встать до восхода солнца и наблюдать одно из земных чудес — рождение нового дня.

Еще нет никакого источника света — ни на небе, ни на земле, еще не успели погаснуть далекие звезды, а вокруг уже светлеет. В голубоватых сумерках медленно проявляются деревья, сонные домики на деревенской улице, лесной овраг, до краев наполненный молочным туманом. Всюду безлюдье, тишина, покой.

Но вот первым просыпается легкий как дыхание предутренний ветерок. Он словно перелистает страницу ночи и, невесомый, неслышный, поплывет над землей — пошевелит листву на деревьях, позвенит лесным колокольчиком, еще влажным от росы, тронет перышки на спящих птицах.

Небесный полог на востоке начинает розоветь, накаляться. Это за лесной сторожкой и дальше над деревнями Николо-Урюпино и Бузланово выплывает в небо на розовых крыльях утренняя богиня Заря. Она открывает ворота богу света — Солнцу. Еще рановато и бог не торопится, он еще только запрягает четверку огненных коней, не спеша заводит их в золотую колесницу, чтобы взлететь в небо и царить в нем от восхода до заката.

Осиянные невидимым светом, замерли в радостном ожидании сосны, и кажется, будто деревья светятся, расстелив на траве розовые тени.

С каждой минутой таинственный свет все ярче озаряет медно-красные стволы сосен. Всюду вокруг торжественная тишина. Она — как прелюдия к музыкальной картинке июньского дня. Кажется, если перевести неуловимое свечение утренней зари на музыку, то зазвучат скрипки и флейты. И вот они уже начали, завели свою нежную мелодию. Это ранний жаворонок залился трелью над полем. Потом раздается воинственный крик петуха. Из леса доносится мычание коров. За деревьями их не видно, но там резко щелкает пастуший кнут.

Все больше разгорается тихим пожаром небо. Птицы проснулись и защебетали, запели на разные голоса. От пламенеющего небосклона невозможно оторвать взгляда. Хочу схватить мгновение, когда брызнет первый луч. Но мои старания напрасны: сколько ни следил, не заметил, когда всплыло над землей солнце. Миг — и кроны деревьев уже в золотом сиянии. Ночные тени сползают по стволам все ниже к земле. В просветах между деревьями золотом озарилась трава. От кустов и деревьев пролегли голубоватые тени, заблестела, заискрилась бриллиантами роса, и только в овраге еще сумрачно, хотя и там уже растаял ночной туман.

Еще минута — и лес вовсе проснулся, ожил, заиграл красками. Засветился, зазвенел июньский день. Пришло новое утро с петушиными сполохами, с бесшумным полетом крылатых грачей над полем, с отдаленным гулом колхозного комбайна, окучивающего картофельные гряды.

Родился новый день, день поисков и надежд, день трудов и вдохновенья.

От века до века так: с вечерней зарей свет меркнет, в утренней рождается. И как в закате есть что-то печальное, неизбежное, какой-то величавый уход, так в утреннем рассвете, в восходе солнца заключено торжество начала, таинство рождения, окрыляющее и манящее чувство грядущего.

ГДЕ ХОЧУ, ТАМ И СПЛЮ

Шли последние минуты летнего дня, когда солнце уже закатилось за Тимошкин бугор, скрылось за дальними ракитами. Но вечер еще не настал, и алая заря светилась слабеющим розовым пожаром.

Я возвращался с речки широкой лесной тропой, окаймленной кустами бузины и орешника. За ними угрюмо темнели старые ели-великаны. Деревья притихли на исходе дня, и лес готовился к недолгому летнему сну.

Гористая тропинка, по которой я шел, была светлой от вечерней зари. Вдруг я увидел впереди на тропе странный серый комок, похожий на еловую шишку, кем-то поставленную торчком, или на обломанный сучок. Приблизившись на полшага, я понял, что это была не шишка и не сучок, а птенец, довольно крупный, в сером оперении: может быть, кукушонок или детеныш лесного дрозда. Птенец сидел на проезжей части дороги, закрыв глаза и подняв к небу широкий сплющенный клюв в желтой каемке. Я удивился — почему птенчик не боится меня. Потом осторожно постучал палкой по земле рядом с ним, желая спугнуть, но птенец не шевельнулся. «Неужели мертв?» — подумал я, наклонился и протянул руку. Но едва коснулся, как сам отпрянул от неожиданности. Птенец ожил, сердито зашипел и, растопырив крылья, побежал под куст орешника, смешно подталкивая себя крыльями.

Я рассмеялся, поняв, что птенец попросту спал на дороге. Сморила ли его летняя жара или мать накормила так, что не в силах был преодолеть тропу, и заснул на середине дороги спокойно, сладко, точно под крылом матери, на виду у всего леса, у всего мира…

«Ах, малыш-малыш, — подумалось мне, — зачем же ты выбрал столь ненадежное уединение? Здесь ходят люди, ребятишки гоняют на велосипедах».

Чувство нежности наполнило мое сердце: дитя есть дитя. Может быть, птенчик вынужден был покинуть свой дом — братья вытолкали из гнезда или попросту заблудился в трех соснах. Он еще не знал строгих законов жизни, не усвоит, что можно, а чего нельзя…

В случае с птенцом меня тронула доверчивость. Именно так: каждый детеныш начинает жить с доверчивостью. Это уже потом жизнь по буковке, по черточке будет раскладывать его судьбу, вносить добрые и роковые поправки — обучит его стойкости, осторожности, терпению. Потом придут любовь и первые огорчения. Доверчивость, может статься, превратится в подозрительность, а доброта станет недоверчивой…

Как же мне разобраться в том, какое качество в человеке является самым высоким? Снова и снова прихожу к пониманию: мне по душе доверчивость. Именно с этого чувства начинается человек.

Буду и я жить так, чтобы никогда, ни в чем, ни при каких условиях не обмануть детской доверчивости — самого счастливого и самого беззащитного чувства.

БЕРЕЗОВЫЙ КУЗОВОК

Бурей сломало дерево в лесу. Береза росла двумя стволами из единого корня. Главный ствол ураган пощадил, а вместо второго остался куцый обломок. Со временем внутренность обломка сгнила и образовался кузовок — белый, круглый и пустой внутри, точно карман на березе. В кузовок падали листья, ветром забрасывало туда сосновые иголки, сучки. Зимой в него набивался снег, а весной там скапливалась талая вода, и птицы, стоя на краю кузовка, пили из него, как из блюдечка.

Приглянулось мне то сказочное березовое чудо-лукошко, волшебный туесок, крохотный лесной тайник. И всякий раз, проходя мимо, я заглядывал в него: не лежит ли на дне заветное колечко от пушкинской Маши к Дубровскому?..

В конце лета все мы, временные жители деревни, перебрались в Москву, и скоро я позабыл о березовом лукошке. Лишь на следующий год по весне, шагая знакомой дорогой, вспомнил о нем, и захотелось навестить свой секретный кузовок.

Подойдя к березе, я в испуге вздрогнул от неожиданности: из кузовка выпорхнула птичка. Я заглянул внутрь и увидел гнездо — уютное, мягкое, с пятью крохотными яичками. Какая птаха свила здесь гнездо — певчий ли дрозд, пеночка-теньковка или соловей, об этом я не успел подумать и стоял возле березы в смущении и растерянности. «Экий увалень», — с досадой упрекал я самого себя, испытывая неловкость оттого, что явился непрошеным свидетелем птичкиной тайны и нарушил ее покой. Но почему пичуга свила гнездо так близко от дороги, зачем облюбовала столь ненадежное место — может быть, на людскую доброту полагалась?

Первым неосознанным движением души было желание укрыть гнездо от постороннего глаза, не хотелось оставлять его открытым и незащищенным. Я сорвал несколько крупных свежих листьев орешника и замаскировал хрупкое птичкино убежище. Получилось удачно, и я был счастлив, словно искупил вину. Меня беспокоила мысль — не перестарался ли я, не скрыл ли гнездо от самой птички. Ведь она доверяла свое маленькое счастье и темной ночи, и жестоким ветрам, всем зорям лесным, и громам над зелеными чащами.

Наутро я поспешил в лес к заветной березе. Уже издали заметил: маскировки на кузовке не было, а гнездо оказалось пустым. Яички лежали, но были холодными. Птичка покинула насиженное место, чужой глаз отпугнул ее. Значит, сам того не желая, я погубил жизнь пятерым птенцам, лишил лес соловьиной песни…

Правду говорят — не всякое добро есть благо. Как же горько мне было от того, что, желая защитить гнездо, я причинил непоправимый вред. И тогда возникло в душе неожиданное и мучительное чувство, перед которым отступили все другие — и вина моя, и сожаление об ошибке, — я ощутил чувство стыда за свое невежество. Я действовал как непросвещенный и нецивилизованный человек, и моя медвежья услуга с маскировкой гнезда происходила от незнания жизни леса. К чему были сожаления. Я грубо нарушил законы природы, не познав их и даже не подумав, что моя услуга никому не нужна и может обернуться несчастьем. Организм природы оказался более тонким и чутким, чем я сам, с моим высоким сознанием и неуклюжей добротой.

Воистину так: природа — загадочная и увлекательная книга, страницы которой вечно манят к себе и вечно остаются недочитанными. Я же, человек, вообразил себя властелином, хозяином природы, когда должен быть ее учеником.

РАДУГА

Одолели нас за городом дожди. Две недели не переставая дули холодные ветры, с неба лило, и казалось, не будет конца половодью. С тоскливой надеждой поглядывали мы в сторону Москвы, где остались наши уютные квартиры с ванной и горячей водой.

Но вот перед вечером после очередного проливного дождя небо стало проясняться. Над лесом заблестело солнце. И в той стороне, куда ушли тяжелые тучи, зажглась в небе радуга, и даже не одна, а две сразу. Первая — близкая, яркая, неотразимо красивая, с четко обозначенными семью цветами, которые переливались, играли, переходя один в другой. Вторая радуга была ниже и тусклее, наверно, взошла где-то далеко за Москвой. Радуги сияли красочными воздушными мостами во все небо, от горизонта до горизонта. В непостижимой вышине еще сыроватого неба стояли царственно-красивые семицветные арки, и в них летали стрижи, небесным танцем своим приветствуя невиданную иллюминацию. Трудно было сказать, какой из семи цветом радуги был прекраснее — зеленый или желтый, оранжевый или розовый, пурпурный, малиновый или голубой.

Люди были очарованы чудесным творением природы. Взрослые и дети высыпали за калитки, любуясь многоцветной красотой. Одни восхищенно молчали, другие с улыбкой что-то шептали про себя.

А мне вспомнилось детство.

В нашем степном шахтерском краю радуги бывали не менее живописными. В народе их называли веселками, а мы, ребятишки, — райдугами. Мы были уверены, что один только бог способен сотворить подобную красоту. Ему надо было поливать райские сады, где растут золотые яблоки. Бог спускал с неба на землю сияющую райдугу и набирал воду из нашего степного ставка за Рыковским рудником. Засучив штаны, мы, ватага ребятишек, с криками мчались в степь, чтобы успеть добежать до райдуги и своими глазами увидеть, как бог перекачивает нашу воду в райские чертоги и водоемы. Мы выкрикивали приговорки, которые придумывали на ходу: «Райдуга-дуга, не пей нашу воду!» Это была погоня за несбыточными детскими мечтами, которые остались в тех светлых годах…

И вот сказка детства вернулась, словно перекинулась ко мне через всю жизнь семицветной радугой. Только теперь она черпала воду не из шахтерского ставка, а из речки Истры в том месте, где у деревни Дмитровское она впадает в Москву-реку.

Не мог я ответить себе: то ли воспоминания детства вызвали в душе беспричинную радость, то ли красота небесная, мимолетная и зыбкая, как мираж, делала меня счастливым. Я мысленно и машинально повторял про себя слова детской песенки:

Дождик бывает разный:

серый, синий, красный,

розовый, желтый, зеленый,

сладкий и даже соленый.

Дождик трусливый и смелый,

дождик со снегом весь белый,

дождик багровый льет осенью,

зеленый играет с озимью.

Оранжевый дождь — солнечный,

а серый, тоскливый — облачный,

а радужный дождик — разный:

и желтый, и синий, и красный.

Эта прелестная песенка скорее всего была сложена нечаянно и так же нечаянно запомнилась мне. Ее сочинила девочка по имени Тамара. Песенка понравилась мне своей родниковой свежестью и той восторженной любовью к жизни, которая свойственна только детям.

Почему-то думалось: девочка увидела над городом красивую радугу и, шлепая босыми ногами по лужам, радостно прыгала под сказочными небесными воротами, и слова песенки неизвестно откуда слетались к ней и сами собой складывались в строчки. Она не знала, что красота обладает волшебным даром делать человека талантливым, не задумывалась над тем, что на свете нет людей неталантливых. Каждый человек с детства одарен и приходит в жизнь, чтобы творить. Надо только быть внимательным, искать и не пропустить в жизни свою радугу.

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Декабрь почти всегда по-зимнему хмур, но если выдастся солнечный денек, то так и простоит весь в серебре, в сказочных блестках инея от первых утренних лучей до закатных.

Старая Руза. Легкий морозец. Идет пушистый, задумчивый, пополам с солнцем невесомый снег. Снежинки плавают в воздухе, искрятся на солнце. Деревья до самых макушек осыпаны сверкающим розовым инеем. Провода как белые канаты протянулись от столба к столбу, провисли под тяжестью снега и тоже поблескивают в лучах солнца.

Зимняя пора, а на дворе солнце припекает так, будто на царственном светиле черти распалили атомный котел и хотят сжечь все живое. Но лучи солнца животворны, они рождают жизнь на земле, и все живое радуется им.

Канун Нового года. Иду по лесу. Желтогрудая синичка порхнула мимо плеча и села впереди меня на снежной тропе, прыгает, просит, как цыганка: зинь-зинь, угости чем-нибудь вкусненьким, добрый человек. В сторонке дымчатые снегири с красными грудками повисли вниз головой на стеблях прошлогодней крапивы и копошатся, крошат, роняют на снег семена, и сами похожи на красные фонарики.

Москва-река дремлет в снежных берегах, она покрыта стеклянным, блещущим на солнце льдом. И лишь на середине, в узкой протоке плывет «сало», от воды поднимается пар. Деревянные перила моста, перекинутого с берега на берег, тоже засеребрились от инея. Вдоль берега по снежной целине проложена лыжня. Сверху на ней отчетливо видны заячьи следы, косой прыгал вслед за лыжником, хотел испить речной водицы. От берега зайчишка уходил в лес петляли, хотел запутать свои следы и сам запутался — по следам он весь на виду.

С левого берега Москвы-реки открывается широкая панорама, издали видны дачные домики с заснеженными крышами. На берегу — подлесок из молодых берез, осин и ольхи. Густые заросли седые от изморози — так и кажется, будто зацвела белая сирень.

От заходящего солнца в окнах домов полыхает пожар. Снежок скрипит под ногами. Хрустальная бахрома сосулек свисает с крыш, они подтаивают на солнце, и с острых кончиков торопливо сыплется веселая капель. На карнизах домов греются на солнце голуби. Они сидят рядышком крыло к крылу, нахохлились и сладко подремывают.

В лесных сугробах протоптана петляющая дорога. Поперек тропы течет говорливый ручеек, и я вижу на его берегах серебряную свадьбу. Ручей разлучил рослый дуб и тонкую рябину… Сам стоит на одном берегу, рябина на другом. «Как бы мне, рябине, к дубу перебраться…» И перебралась: оба дерева ветвями, как руками, сплелись через ручей и стоят, радуясь своей серебряной свадьбе. Ведь бон сколько искрящихся, заиндевевших молодых дубков и рябинок рассыпалось вокруг — это их дети. Прошлогодними золотыми листьями, всем своим обликом маленькие дубки похожи на батю — кряжистый дуб. А малые рябинки — на рябину-мать, что стоит тут же в коралловых гроздьях ягод.

Тропа петляет между деревьями, от которых на снегу синие тени. В лучах солнца искрятся снежинки, переливаются всеми цветами радуги — ни дать ни взять россыпи бриллиантов под ногами. Вот как богаты мы, люди, — ходим по самоцветам!..

Путь мне преградили три могучих красавицы — золотая сосна, мохнатая зеленая ель и светлая береза. Березка распустила серебряные косы. Сосна запудрена инеем, взбила пепельные кудри, модница. Ель развесила на ветвях белые подушки снега.

— Здравствуй, березка, с Новым годом тебя!

— С Новым годом!

— Пропусти меня.

— Не пропущу, — игриво отвечает березка. — Подари мне счастье, тогда пропущу.

— Ты сама как белое счастье и даришь людям радость.

Деревья слушают наш разговор и молчат.

— Подари мне молодость, — просит ель.

— Подари мне вечность, — говорит сосна.

Я поднял еловую шишку и развеял, рассыпал по снегу семена.

— Вот тебе молодость.

— Спасибо, добрый человек.

Взял сосновую шишку, расшелушил и разбросал семена вокруг сосны.

— Вот тебе вечность.

— Спасибо.

Но оказалось, что не я одарил деревья, а они меня, потому что, посеяв будущий лес, я почувствовал себя счастливым. А счастье в том и состоит — что обещает завтрашний день.

АПРЕЛЬСКАЯ КАПЕЛЬ

В легкой дымке тумана начинается апрельское утро. Снег почти всюду сошел, разве только в лесных низинах задержался. На склонах оврага засеребрились пушки вербы. Березы приготовились раскрыть зеленые куколки смолистых почек, из них еще не проклюнулись нежные листики. После ночного теплого дождя в лесу хмельной запах прелой листвы и первородный материнский аромат согретой солнцем земли.

Апрель по-народному — водолей или снегогон. В старину его величали цветнем, а на Украине и сейчас он — квитень. Апрель — пора тихого межвременья, пора ожидания: что-то в природе кончилось, а новое еще не пришло. Лес пробуждается не спеша, словно не доверяет изменчивой весенней погоде.

Деревья и кусты стоят еще голые, и лес далеко просматривается в глубину. На кочках видны пряди выбеленной снегом летошней травы. Сквозь лесной мусор робко пробивается первая зелень — изумрудные побеги медуницы, зубчатые трилистья земляники, они всю зиму спали под снегом и теперь зеленые, повеселевшие пробуждались к новой жизни.

В лесу безлюдно, отдыхает душа в тишине. Иду и замечаю приметы обновления природы. Сонный шмель в черно-желтой синтетической шубке зигзагами бесшумно летает над землей, ищет цветы, не находит и сердится. Он придирчиво облетает каждую яркую вещь — оброненный прошлым летом спичечный коробок, круглый камень, покрытый зеленым мхом.

Прохожу, как под аркой, под согнутой в дугу тонкой березкой. На земле — тревожная россыпь белых перьев со следами крови. Должно быть, коршун растерзал какую-то птичку.

А вот на старом, замшелом пне — белочкина столовая. Аккуратно сложены в кучку коричневые чешуйки от еловой шишки. Здесь белка завтракала. Чешуйки похожи на медные копейки. Это белочкины деньги: подходи и бери. Только помни, что это не просто деньги, а подлинные сокровища. Из летучих семян, которые лежат здесь вперемешку с чешуйками, может вырасти зеленый океан леса. Тем и бесценны белочкины копейки. Она оставила их здесь, чтобы люди были внимательны и рассеяли семена: пусть укроет землю лесная благодать.

Слышу, кто-то бросил в меня шишкой. Ну конечно же, это она, озорница, спряталась в густой сосновой хвое и наблюдает: достойный ли гость явился в лес, можно ли доверить ему такие сокровища? И хотя у леса много помощников — ветер, птицы, звери, — белка решила устроить испытание мне: ну-ка, человече, выдержишь ли экзамен на сеятеля?

Неожиданно объявилась и сама хозяйка лесных копеек. Она воздушно перелетела с ветки рябины на соседнюю ель, молнией промелькнула по стволу вверх, уселась на сук и следит за мной черными бусинками глаз. Смотрю и удивляюсь: до чего крохотное существо, меньше котенка! Сама белка рыжая, на ушах торчат кисточки, а хвост серый. Казалось, она смотрела на меня с усмешкой, разбросаю ли по земле ее копеечки.

В лесу дышится легко, сердце бьется ровно. Высоко над головой раскинулось голубое небо акварельной нежности. Где-то стучит по сосне дятел. Наверно, это мой приятель Филька передает подружке любовные весенние телеграммы. Поют на ветках синички. Они возвратились из садов в родные лесные угодья продолжать крылатый свой птичий род. А может быть, это не птицы поют, а звенят капли вчерашнего дождя? Они расселись на ветке рядышком и похожи на ожерелье. Когда две капли-сестрички сливаются в одну и падают в лесную лужу, слышен тонкий мелодичный всплеск. Перезвон капели нарушает тишину леса. Впрочем, нет, не нарушает, а подчеркивает ее, и сама тишина становится музыкой. Радуюсь нечаянно пришедшей мысли, что все лесные звуки и есть язык природы, с помощью которого она разговаривает со мной. Как у Тютчева:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык…

Стою посередине лесной благодати и думаю: все, что оставил час тому назад в шумном городе с его утомительными ритмами, бензиновым смрадом и бытовыми хлопотами, не более чем суета сует. Только здесь, на природе, все подлинное, неподдельное, вечное. И я, сын земли, стою, онемев от непонятного счастья, точно очнулся от похмелья.

Наслушавшись целебной тишины, возвращаюсь на опушку. Под раненой березой стоит забытая кем-то, переполненная влагой стеклянная банка. Березовый сок переливается через край, и земля вокруг дерева мокрая. Из рассеченной топором раны стекают и капают светлые березкины слезы. Падая, они тихонько позванивают.

Надо спасать березу. Набираю в горсть сырой глины и тщательно замазываю кровоточащую рану на дереве. Что же делать с березовым соком? Как видно, нерадивый хозяин потерял банку или вовсе бросил ее. Сок светлый, живой, приговорный, — так и тянется к нему рука. И я с наслаждением пью холодноватый, живительный, чуть сладковатый сок. Выпил и, как в древних былинах, почувствовал себя богатырем.

Это родная мать-земля напоила меня животворящей силой, чтобы стойким был, чтобы хранил сыновнюю верность, не заносился перед ней и любил благодарно и вечно.

ЗВЕЗДНАЯ ФАНТАЗИЯ

Конец мая — царство одуванчиков.

Отцвела ранняя сурепка, отгорели жаркими огнями ее кустики, и на смену высыпала на поля и луга несметная рать одуванчиков. Их такая сила, что зеленые просторы пожелтели. Тонкий аромат плавает в теплом майском воздухе. Золотые венчики цветков как радары уставились в небо и слушают музыку солнца, следят за ним влюбленными ликами. Гляжу не нагляжусь на россыпь земных звезд и улыбаюсь нечаянно пришедшему сравнению: луг и впрямь похож на звездное небо. Вон на обширной поляне из конца в конец пролегла широкая полоса сочных, мягко-бархатистых цветков — ни дать ни взять Млечный Путь. Чуть поодаль крупные одуванчики сбежались вместе, и они похожи на летящее созвездие Лебедя. Еще дальше горит золотым блеском прекрасная Вега, сверкает величавый Арктур. Забавно и радостно на душе от мысли, что вижу не луг, а сказочную Вселенную. Рассыпались по бескрайнему полю звезды-одуванчиков, и если присмотреться, заметишь, что цветки шевелятся, словно мерцают земные звезды. Это шмели жадно облепили цветы и копошатся в них, гудят басовито, пьют ароматный нектар, перепачкались в цветочной пыльце, опьянели. Тонкий мелодичный звон стоит над лугом. Шмели неуклюже перелетают с цветка на цветок, точно космонавты, вышедшие в открытый космос, путешествуют с одной звезды на другую. Они в скафандрах, в космических шубках, расцвеченных в черную и желтую полоску, вероятно, для того, чтобы не затеряться в безбрежной Вселенной.

Чья-то охотничья легавая вымчалась из леса и бежит зигзагами по золотому разливу одуванчиков, нюхает траву, словно ищет созвездие Гончих Псов.

А земной космос неогляден и манит к себе и зовет. Над цветами легко порхают бабочки, похожие на инопланетянок. Пришла пора любви, и они летают попарно, будто играют в салочки: то взлетают друг над дружкой, то припадают к земле, трепеща крылышками, и опять шарахаются в сторону — не полет, а танец любви.

Шмели гудят как фаготы, деловито и озабоченно. Они обходятся с бабочками вежливо: что взять с этих легкомысленных существ… Шмелям порхать некогда, надо запасаться нектаром на зиму. Не успеешь оглянуться — и лету конец. А там холодная неуютная зима, и надо уберечь деток, чтобы жизнь продолжалась.

…Говорят, кто-то из ученых высказал мысль, будто земля людей уникальна, что нет ей аналогов во всем мироздании, что жизнь на земле возникла случайно и так же случайно исчезнет. Грустная сказка. Неужели Земля наша, и Марс, и Венера, и Сатурн, и Юпитер — всего лишь одуванчики Вселенной? И стоит дыхнуть космическим ветрам — осыпятся планеты как белые пушинки…

Нет и нет! Ничто живое не хочет верить в это. Вот и шмели знают, как прекрасен и уютен их Земной Дом. Сама природа внушила им веру, что жизнь бесконечна и надо думать о смене поколений.

Пусть же звенит, гудит, кипит и ярится быстролетная и бессмертная наша жизнь!

ПЕСНЯ КУКУШКИ

Что за власть в кукушкином грустном зове? Почему так волнует нас ее таинственный голос, всегда безответный и одинокий? Особенно приятна ее призывная песня в чистом сосновом бору ранним утром, когда роса еще не сошла и в лесу пахнет свежей хвоей.

Издавна бытует в народе поверье: если спросить у кукушки, сколько человеку осталось жить на свете, она прокукует столько раз, сколько человеку назначено. Вспоминаю, как однажды в лесу наблюдал за маленькой девочкой. Она звонко спрашивала: «Кукушечка, кукушечка, скажи, пожалуйста, сколько лет мне жить?» Спрятавшись за кустом, она с улыбкой зажимала пальчики: один, два, три… И когда голос кукушки оборвался, она весело захлопала в ладоши и запрыгала от радости, что жить ей еще целых три года…

Но вот моя встреча с загадочной птицей обернулась неожиданной стороной. Шла телевизионная передача о жизни птиц. Я был обескуражен тем, что увидел в бесстрастных документальных кадрах фильма.

Все мы знаем, что кукушка гнезда не вьет, а подкладывает яйца в гнезда других птиц. И вот кинолента открывала потрясающие подробности, о которых я не знал и ведать не ведал. Не веря своим глазам, я с огорчением наблюдал, как вылупившийся крупный кукушонок с квадратной и голой головой на жилистой и тоже голой шее настойчиво и безжалостно выталкивал из гнезда подлинных хозяев — крохотных птенчиков камышовки. Птенцы тревожно и беспомощно копошились в тесном гнезде, кажется, даже упирались, но кукушонок с жестоким упрямством спиной поддевал их и вытеснял. Один за другим птенцы падали в воду — потому что камышовка вьет гнездо в уединенных болотистых местах над водой, — падали и погибали. Сам же урод кукушонок, закончив страшную свою работу, расселся в гнезде хозяином и поднял кверху ненасытный свой зев — кормите!

Подчиняясь вечному инстинкту материнства, обманутая птичка-мама, не замечая пропажи своих деток, кормила прожорливого приемыша. А тот, подрастая, день ото дня стал сначала вдвое, а потом и вчетверо больше своей кормилицы и неустанно капризно требовал пищи.

Признаюсь, мне было тяжело видеть эти кадры. Пораженный тем, что с ледяным спокойствием запечатлела кинолента, я мысленно обращался к кукушке: что же ты, лесная вещунья, пророчишь нам годы, а сама лишаешь жизни беспомощных птенцов?

Немало времени находился я под впечатлением странного и жестокого закона природы. Трудно возвращалось ко мне уважение к загадочной лесной певунье, но оно все-таки вернулось: я узнал об огромной пользе, которую приносит лесу кукушкино племя. Оказывается, ни одна птица, кроме кукушки, не ест волосатых гусениц непарного шелкопряда, уничтожающих целые леса. Сколько же деревьев спасла кукушка, истребляя вредителей!

Не знал я, как примирить в душе пользу и вред, жестокость и целесообразность, зловредность и неоценимую нужность этих таинственных птиц. Налицо был один из незыблемых законов диалектики: отрицание отрицания.

Нет, не мне быть судьей суровых и вечных законов природы. Лучше пойду в лес и спрошу кукушку-вещунью: сколько мне осталось жить на белом свете? Ведь никто, кроме нее, этого не знает.

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

Горит, не сгорая, пожар вечерней зари. Солнца уже нет, оно скрылось за дальней мглистой кромкой леса. Заря излучает таинственное розовое сияние, и в нем чудесно светятся деревенские дома, меднолитые стволы сосен, розоватое облако в небе и цветущая, белопенная от земли до макушки садовая вишенка. От зари она вся в розовом ореоле, и даже цветы кажутся розовыми.

Сумерки выплывают из темного леса, крадутся из глубокого оврага, заросшего черемухой. Но вот и заря стала меркнуть, а вишенка светится и видна отовсюду, будто сама излучает фантастический свет.

Белый цвет — цвет любви, цвет непорочности и надежды, цвет верности и чистоты. Свети же, пречистая, и дари людям свою красоту, учи думать о плодах, что таятся в твоем непорочном белом цветении. Для того ты и живешь, вишенка, и любишь для того, и сама похорошела от любви.

Хотелось бы и мне делами и помыслами своими, всей жизнью излучать свет, как та белая, вся в цвету, вишенка, что стоит под открытым вечерним моим окном.

КРАСНЫЙ МАК

Есть необъяснимая тайна в том, что всякое начало неуловимо.

Кто видел, как начинается ледоход на реке? Кому выпало счастье услышать первый тонкий звук треснувшей льдины, мелодичный, хрустальный звук, из которого потом рождается ликующая симфония весеннего половодья? Неуклюже ворочаются в воде, сверкая на солнце, стеклянные льдины, шумит, плещется, плывет в берегах разбуженная река, и влажный воздух оглашается криками чаек.

Живет в народе поверье: только счастливому человеку дано увидеть, как рождается подземный источник, стать свидетелем первых толчков родника, похожих на удары сердца. Говорят, если в эту минуту задумать желание, оно непременно сбудется.

Не знаю, ожидает ли меня счастье, но однажды я был очевидцем великого таинства природы — рождения красоты.

Мы посеяли красные маки под зиму. И уже к началу июля они вымахали выше георгинов, гордо стояли на сочных стеблях, подняв к небу зеленые коробочки будущих цветков. Но всякий раз, когда наступала пора цветения, я находил утром уже распустившиеся цветы. Ни разу мне не удавалось уловить миг расцвета. Решил я стеречь, чтобы схватить счастливый момент рождения.

Внимательно и неотступно я стал следить за самым крупным бутоном, скрытым в зеленой коробочке. И терпение мое было вознаграждено: я заметил, как бутон на моих глазах треснул сбоку и в щелочку показался темно-красный смятый узел еще не распустившихся лепестков. Я не отходил от клумбы и не спускал глаз с зеленой коробочки.

Не могу сказать, что бутон раскрывался у меня на глазах, но он раскрывался. Постепенно, незаметно трещинка увеличивалась, как будто живая плоть цветка разрывала изнутри зеленый свой домик. Странно, но я волновался, даже сердце притихло, будто замерло: приближался миг рождения, сейчас появится на свет нечто неведомое, никогда прежде на свете не бывавшее — живой цветок. Я не мог отвести глаз от Зеленой шапочки. А она все больше раздваивалась, разъезжалась на половинки. Миг, еще миг, и одна половина шапочки сама собой съехала набекрень и упала на клумбу, другая еще держалась, словно сжимала тугой узел жгуче-красных лепестков. Но вот свалилась и она. Пламенная мякоть цветка стала раскрываться. И явились на свет четыре трепетных и свежих, блестящих от новизны широких красных лепестка. Казалось, цветок, разворачиваясь, вздохнул и сказал: «Ну, вот и я… Здравствуйте!»

От легкого ветерка нежные лепестки шевелились, будто дышали. Роскошный ярко-красный мак, простой и волшебный, долгожданный и неожиданный, стоял облитый солнечным светом и, казалось, смущенно улыбался. Наверно, так раскрывается сердце навстречу любви…

Красная чаша цветка трепетала, удивляясь и радуясь миру. В черном блюдечке на самом дне шевелились тычинки пепельной окраски. Они окружали бледно-зеленую, еще слабую от младенчества будущую маковку, у которой по кругу шли зазубринки, и сама она была похожа на маленькую золотую корону.

Своей стыдливой прелестью цветок привлекал внимание людей. Им любовались, и в глазах я замечал восхищение, нежность и грустную тень воспоминаний. Даже строгий старичок сосед Федор Степанович, глядя на дрожащее живое сердце цветка, задумался. Может быть, он вспомнил свою молодость, ведь никогда не поздно заново пережить забытые волнения юности. Или он думал о том, о чем думали все мы, ставшие свидетелями светлого таинства природы? Не так ли рождается великий миг всякого творчества? Может быть, бессмертный Микеланджело, работая искусным резцом, вот так же увидел распускающийся цветок и, потрясенный душой, учился у него рождению Красоты. Сердце художника переполнилось радостью, и он сам дивился творениям своих рук.

Законы прекрасного едины для всего сущего. Распустится ли цветок, вспыхнет ли новая звезда во вселенной, рождается ли великое произведение искусства — все подчинено законам Природы — праматери жизни и творчества.

А как быть мне с моей наивной верой в счастье? Ведь я наблюдал миг рождения… Втайне я тогда загадал желание. Почему же удача не спешит ко мне?

Но может быть, счастье в том и состояло, что я был свидетелем рождения Красоты?

КРАСКИ ОСЕНИ

Краски осени легли на донецкую землю.

Небо густо-синее, чистое, холодноватое. На его ярком фоне отчетливо видны черные треугольники шахтных терриконов, дымят вдали заводские трубы.

Белые хатки шахтерских поселков увешаны желтыми гирляндами кукурузных початков. На крышах сараев греются на солнце оранжевые тыквы.

В посадках вдоль дорог, в парках и садах — листопад. Укрыли выжженную, покрытую пылью траву багровые, желтые листья кленов, тополей, дубков.

Плывут в чистом воздухе паутинки, вспорхнет редкая поздняя бабочка. Воробьи сидят на проводах, взъерошив перышки, они собираются стаями — так легче бороться за жизнь…

На полях, где недавно зеленели заросли подсолнуха, теперь торчат одни палки. Кукуруза шелестит сухими лентами листьев.

Унылая пора, очей очарованье,

Приятна мне твоя прощальная краса…

К вечеру поплыли облака — низкие, черные. Над ними в вышине навалены вороха белых облаков. Вот солнце скрылось, снопы его лучей, как прожекторы, косо просвечивают сквозь облака на землю. Небо заиграло красками. Нижний слой облаков засветился золотом, верхние стали пунцово-красными, сиреневыми, малиновыми. Все это переливалось одно в другое и тускнело, вспыхивало и снова гасло. Длинные тучи перерезали солнце двумя черными мечами.

Стемнело. Засверкали звезды. Луна сеяла серебристо-призрачный полусвет.

В рудничных поселках, на улицах, в парках по-осеннему тихо. Лишь возле шахты на просторной площади звучит репродуктор. Из Москвы передают песни революции. Хор молодых голосов негромко и задушевно поет:

Там, вдали за рекой,

Уж погасли огни…

В небе ясном заря догорала.

Сотня юных бойцов

Из буденновских войск

На разведку в поля поскакала.

Всю ночь до рассвета плавала, ныряла в облаках полная луна. А когда замерцала на востоке бледная полоса зари — застрекотал на скошенном поле трактор. Он готовил землю под новый посев.

Осень — пора плодов. В эту пору все чаще и неспокойнее задувает ветер. У него свои дела: он расселяет по земле семена растений. Давно отцвели травы, ветер разнес их семена. Далеко разлетелось от материнского дерева крылатое семя кленов, летят по ветру стручья белых акаций, катятся по полю сухие шары перекати-поля, они мчатся, подпрыгивают и щедро сеют семена на своем пути.

Хорошо. Земля это любит: пали семена в землю — продолжается жизнь…

НЕ ПРОСТИЛА

Рассказ деревенского охотника

Вот какая история случилась с моей собакой Тайгой. До сих пор не могу ни понять, ни забыть. Послушай, может, вину мою рассудишь…

Весной купил я щенка из породы легавых пегой масти. Обошлась покупка не дешево: шестьдесят рубликов отвалил да в придачу еще кусок сала. Принес щенка домой, хотел посадить на цепь, как теща велела, да уж очень печально смотрела на меня Тайга, как будто понимала все и осуждала.

Утеплил я конуру, постелил вдоволь соломы. Кормил, не жалел продуктов и не заметил, как вымахала знатная собака. Умная была, по грядкам не бегала, понимала — нельзя топтать рассаду. Зимой, когда выпадали сильные морозы, я уводил собаку в дом, и она спала возле меня на коврике.

Хорошо было охотиться с Тайгой. Тут она раскрыла весь свой талант. Ни лиса, ни заяц от нее уйти не могли. Сколько я их пострелял — со счету сбился. Выходило так, что собака раз десять себя окупила…

По характеру Тайга была гордая и добрая. Еще когда была щенком, любила играть с ребятишками в футбол. Мой старший внук Саша водил мяч против Тайги. В воротах стоял младший — Ваня. И что удивительно: Тайга понимала игру. Бывало, возьмет резиновый мячик в пасть и смеется одними глазами, хвостом дразнится, дескать, попробуй-ка, отними мяч. А сама норовила проскочить с мячиком мимо Вани в ворота. Мальчишка растопырит руки, не пускает, но Тайга все равно пробегала, и тогда считалось, что гол забит. Потеха…

Однажды приблудилась к нашему двору кошка. Жила на чердаке, где у меня сено хранилось. Одичала кошка, людей избегала, а с Тайгой, представь себе, подружилась. Они даже ели из одной чашки. И если, бывало, теща запустит веником в кошку, Тайга обижалась, отходила недовольная в сторону, как будто давала знак кошке, мол, не бойся, иди поешь…

Пришла осень. И тут, как на беду, кошка привела котят. Они тоже росли дикими, доверялись одной Тайге. Если кошка-мать уходила куда-нибудь покормиться, котята прибегали к Тайге, играли возле нее, боролись друг с другом. Собака позволяла им взбираться на спину. Котята, наигравшись, так и засыпали под животом у Тайги. Ей нравилось греть своим теплом чужих деток.

Признаюсь, надоели они мне, но если я терпел их из уважения к Тайге, то теща требовала всех порешить.

Приказ тещи хуже приговора. Поймал я кошку. Посадил в мешок всех ее котят, взял охотничье ружье и пошел пз дому. Аккурат ночью снег выпал — белый, чистый. Солнце вставало над дальним лесом, и тень от меня пролегла по снегу чуть не на километр. Красота вокруг, воздух легкий, только жить да жить, а я вышел на убийство… Однако делать нечего. Снял с плеча ружье, поставил на бой. Размахнулся мешком и вытряхнул на снег всю кошачью семью. Котята от испуга растерялись: один присел, другой побежал, проваливаясь в снегу, а кошка-мать будто почуяла беду, уставилась на меня желтыми глазами и ждет. Ну, взял я их на мушку и одним залпом всех уложил.

Вижу, во дворе мечется Тайга, бегает от дома до калитки и обратно, просится, чтобы выпустили ее со двора. Потом разбежалась и перемахнула через забор. Примчалась ко мне и смотрит, как я лопатой собираю в ведро снег вместе с котятами. Постояла Тайга и пошла прочь.

Как нарочно в тот день я ни разу не вспомнил о собаке. А Тайга моя исчезла — как сквозь землю провалилась. Хватился искать — нигде не могу найти. Сел я на велосипед и по зимней дороге покатил в Петровское. Там не нашел. Кинулся окольной дорогой в Бузланово, оттуда в Николо-Урюпино. Все ближайшие деревни объехал, спрашивал у людей — никто не видел собаку. Поместил объявление в местную газету — опять никакого следа.

Так и ушла от меня Тайга, не простила…

С той поры ношу в душе грех. Стыжусь чего-то, а чего, сам не знаю. Вообще-то ничего особенного не произошло: порешил котят, ну и бог с ними, ушла собака — другую можно купить. А вот поди же ты — мучает, грызет душу совесть, и как от этого освободиться — не знаю.

ЗЕРНА

В каждом зерне заложено будущее. Как великое таинство, как предчувствие чуда дремлет оно в недрах зерна. И стоит семечку прикоснуться к земле, погрузиться в ее теплые глубины, таящие в себе силу материнства, как мечта обернется сказкой — невиданной, чудесной, придуманной самой матерью-природой.

В маленьком желуде заложен дуб. Крошечный, почти невесомый плод с забавной шапочкой на макушке с годами превращается в могучее красивое дерево с мощным стволом в три обхвата, с цепкими корнями, с роскошной лиственной кроной.

Сколько может вместиться в горсти человека крылатых семян? И в каждой крылатке заложено, запрограммировано дерево. Значит, в моей горсти, которую я наполнил семенами сосновых шишек, — целая роща, неоглядный дремучий бор!

Стоит лишь так подумать, и очутишься в объятиях сказки. Невольно представишь себе картину, как тысячу лет назад вышел русский богатырь Илья Муромец в поле, махнул рукой, развеял по ветру семена. И выросли от края до края былинные муромские леса, птицами воспетые, дятлами обстуканные, заячьими лапками истоптанные. И шумят, шумят сосновые чащи, радуя глаз и даруя жизнь.

В зерне начало всех начал, истоки жизни — любовь, мечты, надежды, — закопченный жизненный круг от первого мгновения до последнего…

Друг мой! Если у тебя доброе сердце, береги зерно, как берегут дитя. И еще: если можешь, посей свою рощицу. Бросай в землю жизни зерна мыслей, зерна добрых поступков, и они дадут ростки, и цветы, и плоды. Есть ли награда выше этой?!

САШКА

Сказка

Было это давно, когда в России царя сократили. Царя скинули, а помещики, фабриканты, купцы остались, хитро сговорились между собой, захватили власть и образовали Временное правительство. Эта буржуйская власть перво-наперво распорядилась арестовать Ленина. Объявили: кто укажет, где находится Ленин и выдаст его властям, тому будет награда сто тысяч рублей.

Но рабочие Петрограда надежно охраняли своего пролетарского вождя — товарища Ленина. Сначала спрятали его на станции Сестрорецк в доме рабочего Емельянова. Потом переправили еще дальше — на пустынный берег озера Разлив. Место там было сенокосное, безлюдное, удаленное от дорог, и попасть туда можно было не иначе как в лодке. Рабочий Емельянов со своими сыновьями поплыли туда в лодке, построили на берегу шалаш, накрыли сверху ветками и еловым лапником от дождя, взбили постель из душистого сена. На другой день Емельяновы тайно переправили туда Ленина и все вместе отпраздновали новоселье.

В шалаше было тепло и уютно. У входа развели костер между двух кирпичиков. Вскипятили в чайнике вкусную озерную воду и, радуясь тому, что теперь буржуйским шпионам не найти Ленина, расселись в кружок, попили чайку на свежем воздухе. После этого рабочие уплыли в лодке в Сестрорецк, а Ленин остался в Разливе.

Первая ночь прошла тихо. Рано утром Владимир Ильич вышел из шалаша, смотрит, а вокруг такая красота: птицы поют, солнышко светит, над лугом белый туман расстилается. Разжег Ленин костер, принес из озера свежей воды, вскипятил ее в чайнике, и только собрался позавтракать — разложил на пеньке хлеб, сваренные вкрутую яйца, кусочек селедки, — как явился гость, да не какой-нибудь, а крылатый. Это был хозяин здешних мест Сашка из породы лесных синиц. На голове у него черная шапочка, на шее такой же черный галстучек, а грудка ярко-желтая. На лапках цепкие розовые пальцы, а щечки белые.

Сашка был отчаянно любопытный. Много синиц летало вокруг, но такой доверчивой и любознательной, как Сашка, не было. Сел он на ветку поблизости от шалаша и разглядывает — кто такой поселился на берегу озера в шалаше. То с одного боку, то с другого подлетал к шалашу. А потом и вовсе осмелел, вспорхнул, вцепился лапками в край пенька, на котором Ленин завтрак разложил, покосился одним глазом, потом другим и спрашивает: «Пинь-пинь, кто ты, добрый человек?»

Ленин засмеялся и отвечает: «Я рабочий, Иванов Константин Петрович. Если не веришь, могу показать документ с фотокарточкой и настоящей печатью — он у меня в шалаше лежит». — «Верю, — сказал Сашка, — только почему ты нарядился так чудно: парик рыжий, а на ногах сапоги, и зачем-то воду на огне греешь?» — «Так вкуснее, — говорит Ленин и спрашивает в свою очередь: — А ты где живешь и как тебя зовут?» — «Я — Сашка и живу вон в тех кустах. Здесь и родился». — «Ну, будем знакомы, — говорит Ленин. — Присоединяйся ко мне и угощайся, могу покрошить тебе яичко или хлебных крошек. А хочешь — сальца отведай». — «Покорнейше благодарю», — сказал Сашка и деликатно клюнул яичко, попробовал сальца. Потом взмахнул крылышками и, ничего не сказав, улетел. Через несколько минут опять явился и положил на пенек кузнечика. «Угощайся, товарищ рабочий Константин Петрович, — чем богаты, тем и рады». Ленин улыбнулся и говорит: «Ты, Сашенька, лучше отнеси кузнечика деткам или подружке своей». Сашка так и сделал, отнес, а потом привел с собой подружку и всех родственников — не меньше десятка синиц. Все они были очень робкими и боялись приблизиться к шалашу. Один Сашка смело садился на ладонь к Ленину, бесстрашно летал вокруг костра. Ленин рукой осторожно отстранял его: «Смотри, Сашенька, крылышки обожжешь».

По характеру Сашка был неуемный. Утром Ленин раскладывал на пеньке свои бумаги и начинал работать, а Сашка скакал по бумагам, потом взлетал и садился Ленину на плечо. Он и в шалаше побывал, всюду по-хозяйски все обследовал: по подушке попрыгал, железную кружку острым клювом подолбил, на карандаше, как на перекладине, посидел.

Так и жили. А тут к Ленину стали приезжать люди, привозили ему книги, продукты. Сашка не любил приезжих. В такие часы хозяин шалаша забывал о нем. Один раз приехал кавказец с кудрявой шевелюрой и в черных усах. Его тоже перевезли на лодке Емельяновы и свистом подали условный сигнал, чтобы Ленин вышел из шалаша. Владимир Ильич вышел в рыжем парике, в кепке, а гость смотрит на него и не узнает. Тогда Владимир Ильич положил руку на плечо кавказцу и спрашивает: «Что, товарищ Серго, не узнали?» — «Ой, Владимир Ильич, да неужели это вы?» — «Именно я». — «Как же у вас здесь хорошо! — воскликнул гость. — Ищейкам Временного правительства нипочем не найти вас, хотя они и стараются, по всему Петербургу рыщут». — «Пускай побегают, — говорит Ленин. — А мы с вами долго здесь гостить не будем. Надо поднимать рабочий люд против буржуйского Временного правительства».

Сашка ревниво наблюдал за гостем с ближнего куста. Потом решил напугать пришельца, сорвался с ветки и сел ему на плечо. Серго даже вздрогнул и говорит весело: «Владимир Ильич, да у вас и птицы ручные». — «Это мой приятель Сашка. Мы с ним дружим». Ленин протянул ладонь, и Сашка мигом уселся к нему на большой палец и захоркал, заворчал на гостя из Петрограда, дескать, кончай свои разговоры и уплывай отсюда.

Гость не рассердился и сказал Ленину: «В народе говорят, что птицы, как дети, добрую душу чуют». А Ленин отвечает: «Уж кто добрый, так это мой Сашка. Мы с ним на прогулку вместе ходим: я брожу по лесу, а он с ветки на ветку порхает, сопровождает меня. И что любопытно: если заметит постороннего человека — тут грибники частенько ходят, — сейчас же подает мне сигнал, тревожно так, озабоченно, как будто говорит: „Прячься скорее в шалаш, Керенский идет!“»

Ленин и Серго весело смеялись.

Мало ли, много ли, подошло время — сели ужинать. Сашка освоился с новым гостем и даже вместе с ним попил из блюдечка сладкого чаю.

Перед вечером гость уехал, и снова Сашке было весело вдвоем с Лениным. Утром чуть свет залетал он в шалаш и бегал по одеялу, мол, вставай, товарищ Иванов Константин Петрович, пора нам с тобой завтракать…

Целый день Ленин работал, водил карандашом по бумаге. Сашка понимал: мешать нельзя, поэтому сидел на соседней ветке и от всей души на всю округу заливался в песенках.

Между тем дни становились короче, приближалась осенняя пора. По утрам выпадала холодная роса. Все чаще приезжали к потайному шалашу разные люди, горячо разговаривали с Лениным, спорили, готовились к чему-то грозному и тревожному.

Однажды прилетел Сашка утром к шалашу, и его насторожила непривычная тишина. Давно погас огонь в костре, над ним висел холодный чайник. Ленина нигде не было, даже постель куда-то исчезла, косу и грабли кто-то унес. Заметался Сашка в тревоге, прыгал с ветки на ветку, звал друга. Но ответом была тишина. Он два раза слетал к озеру: не ушел ли друг купаться? В лес полетел — не подался ли за грибами? Нет и нет!

Вернулся Сашка к шалашу озадаченный. И только тут увидел расстеленный на траве белый носовой платок, а на нем горкой хлебные крошки, половинка яйца, остаток вареной картошки. Сашка понял: угощение оставлено для него. И это последний привет от друга, Константина Петровича…

В печальной растерянности кидался Сашка от дерева к дереву, взвивался от горя к небу и снова садился на шалаш. Пустынные берега озера Разлив оглашались его тревожным и зовущим свистом.

ФИЛЬКА

Если ты думаешь, друг мой, что дятлы только и знают долбить носом по сосне, то ошибаешься. Был у меня приятель Филька, и у нас была такая дружба, что стоит о ней рассказать.

Возле нашего дома в Подмосковье стоят три красивые и очень высокие сосны. Они возвышаются над крышами домов и видны издалека.

И вот повадился на эти сосны дятел — стучит и стучит с утра до вечера. Взял я бинокль и стал разглядывать непрошеного гостя. А он вцепился острыми когтями в сосну, а хвостом уперся в ствол и долбит шишку. Заклинил ее в развилке из сучьев и давай шерстить, добывать клювом вкусные семечки. Поклевал с одной стороны, повернул шишку другим боком и начал снова долбить. Покончил с одной шишкой, сбросил ее мне на голову и полетел за другой. И вот уж снова стук да стук, стук да стук. Пока я смотрел на его работу, он штук пять шишек испортил — браконьер, да и только! Ведь шишки полны семян, из которых деревья вырастают. Досада меня взяла, да и стук надоел. Думаю: перебью я тебе аппетит.

— Эй, приятель, ты что расстучался?

Он отвечает сверху с насмешкой:

— Дрова колю…

— Может, ты и мне наколешь?

— Сам коли… А мне надо план выполнять. Сколько шишек надо переклевать, передолбить. Лес-то вон какой, а я один.

— Почему один?

— А потому, что потравили нашего брата химией. Нерадивые колхозники рассыпают химические удобрения сверх меры: пять козявок-вредителей уничтожат, а десятки птиц замертво падают. Птицы тех вредителей склевывают, а они ведь отравленные. Вот и осталось нас, дятлов, мало.

— Зачем ты шишку долбишь?

— Живая душа есть просит. Да и сеять лес надо. Я шишку расклюю, растрясу, семена на землю упадут, и, глядишь, там сосенка, а там елочка вырастет.

— Вот как ты умно рассуждаешь, сеятель. Как тебя зовут?

— Филипп Матвеевич.

— Очень приятно, будем знакомы… Ладно, стучи себе на здоровье, выполняй план…

Так было в первый день знакомства. А на другое утро шел я по лесной дороге. Слышу: кто-то бежит за мной. Оглянулся — никого. Пошел дальше — опять кто-то меня догоняет. Посмотрел и снова никого не увидел, хотя слышал: кто-то башмаками стук да стук. Но вот я увидел на сосне дятла.

— Здравствуй, Филька, физзарядкой занимаешься?

— Завтракаю…

— Много червяков раздобыл?

— Мало: пару короедов да личинку прошлогоднюю, и та горькая.

— Долби глубже, найдешь что-нибудь послаще. Сейчас август, кузнечики появились.

— Кузнечиков не ем. Их не ужуешь: твердые, да и мяса мало. Зато ноги словно пружинные: сиганет, и не успеешь глазом моргнуть.

— Спасибо тебе, Филя, что короедов уничтожаешь, а то вон сколько леса сухого стоит — одна кора у подножия дерева валяется. Спасай лес, Филя. Все люди тебе спасибо скажут.

— Тем и занимаюсь. Вам, людям, не помоги, так вы и не заметите, как вредители весь лес погубят. Не все из вас понимают, что лес надо беречь. Иные приедут в лес и давай сосны да березы валить, костры жечь, шашлыки жарить. Лучше бы придумали толковое средство против короедов…

Раскритиковал меня Филька в пух и в прах. Но я не обиделся: правду говорил — не умеем мы лес защищать.

Словом, подружились мы с Филькой. Стал он рано утром прилетать к моему крыльцу, где стояло цинковое корыто с водой. Лето было жаркое, и птицы страдали от жажды.

Прилетел однажды Филька, а я всю воду истратил на поливку огорода. Филька вцепился в край корыта костистыми лапками и звенит клювом по корыту:

— Хозяин, налей воды, а то надолбился я по сосне, аж голова гудит… Охота водицы испить.

Дружба есть дружба: пришлось встать и налить воды. Филька попил и улетел.

Так мы с ним дружили, но однажды поссорились. А было дело так. Услышал я в лесу жалобный писк. Гляжу, Филька впился когтями в дуплянку, которую я прибил к дереву для трясогузок и синиц, вцепился и долбит клювом, чует, что внутри птенчики от страха затаились, хочет добраться до них и съесть.

Не мог я допустить такой несправедливости. Поднял еловую шишку и говорю:

— Филька, сейчас же прекрати, не то запущу в тебя шишкой.

Покосился он на меня и ворчит недовольно:

— Думаешь, легко жить на сухомятке… Мясного хочется.

— Я тебе дам мясного… Не стыдно малые души губить?

Произнес я эти слова, а тут трясогузка-мать прилетела, заметалась в тревоге вокруг дуплянки, хочет защитить птенцов. Решил я вступиться за птичку, размахнулся и запустил в дятла еловой шишкой.

Хочешь знать, дружок, что было дальше? Отплатил мне Филька за мои угрозы. Вышел я утром на крыльцо и увидел на ступеньках круглую белую печать, да не простую, а гербовую. Это Филька поставил ее мне в отместку за обиду.

Ладно, решил я, зато Филька жив-здоров и спасает лес от вредителей. Спасибо тебе, санитар, — с нежностью подумал я о нем и уже больше не сердился на Фильку.

СОВА МАРФА

Долго не удавалось мне дознаться, почему все птицы спят ночью, а сова днем. Потом узнал: неуживчивый, сердитый характер у совы. Я, говорит, назло буду делать все наоборот: вы спите ночью, а я буду летать и в темноте подстерегать добычу. Вы утром на работу пойдете, а я, наевшись досыта, завалюсь спать. Мой режим лучше вашего.

Ладно, подумал я, не стану спорить с совой, пусть живет как ей удобно.

Но вот однажды мой приятель Филька устроился завтракать на той сосне, на которой сова Марфа дремала. Начал он барабанить по стволу — стучит и стучит. Не выдержала сова и с бранью накинулась на дятла:

— Чего безобразничаешь! Мало тебе лесу, что сюда прилетел и не даешь поспать.

— Извини, соседка, — оправдывался Филька, — я ведь не нарочно, я хотел закусить с утра червячком.

— Закусить ему захотелось… Лети в Горелую Сечь, там и закусывай.

— В Горелой Сечи одни березы, а мои жучки в соснах да елях живут. Ты спи, тетка Марфа, я потихоньку…

— Ничего себе потихоньку, аж в голове гудит. И зачем только господь дал тебе такой носище. Дураку делать нечего, вот и долбит башкой…

— Ладно, тетка Марфа, полечу дальше. Спи.

— Лети, лети, пока цел. Я к тебе ночью в гости наведаюсь и, глядишь, тоже закушу…

Такой разговор я слышал в лесу или он мне почудился? И не напрасно я тревожился за судьбу Фильки. Среди ночи меня разбудил странный крик, похожий на детский плач. Люди говорили, что так кричит по ночам сова. Утром я нашел в лесу растерзанного дятла. Стоял я над убитой птицей и думал, что, может быть, это не Филька погиб в когтях совы Марфы, а какой-нибудь другой дятел.

В то лето мне не удалось дознаться правды. Лишь следующей весной, переехав на дачу, я поспешил в лес поискать своего приятеля Фильку. Очень хотелось убедиться, что он жив и здоров. Скоро я нашел его: он ловко бегал по сосне снизу вверх спиралями, точно с кем-то играл в прятки.

— Здравствуй, Филька! — радостно приветствовал я дятла. Но он не ответил и продолжал свое занятие, поднимаясь по дереву все выше и выше. — Почему не здороваешься, Филька? Неужели зазнался?

— А я не Филька вовсе…

— Кто же ты?

— Тимофей.

— Не сын ли Фильки?

— Сын…

— А отец где?

— Сова заклевала… Тетка Марфа.

— Ах, беда какая… Ну, прими мои сочувствия, малыш.

— А я и не малыш вовсе, — с достоинством ответил Тимофей. — Чай сам себе хлеб зарабатываю.

Я не удержался от улыбки: именно так ответил бы мой Филька. Сын растет такой же самостоятельный и с тем же чувством долга и собственного достоинства. Все правильно: жизнь продолжалась.

ДУБ И ВЕТЕР

Стоял на горе могучий дуб, никому не покорялся. Но вот однажды налетел на него ураган и спрашивает:

— Боишься меня?

— Не боюсь!

— Ах так, ну тогда держись!

Стал ветер дуть изо всех сил. Налетал с одной стороны, заходил с другой, старался пригнуть дерево к земле. А дуб вцепился корнями в землю и стоит посмеивается. Каждый листик на нем трясется от смеха. Так и устоял против ураганного ветра. Не сладил тот с ним, не сумел повалить.

Разозлился ветер и помчался звать на помощь молнию.

— Сестрица-молния, окажи услугу.

— Что случилось?

— Опозорил меня дуб. Пообещал я одолеть его u не смог, а дуб поднял меня на смех. Прошу: повали его, сожги!

Заклубились черные тучи, прилетела к дубу молния и спрашивает:

— Боишься меня?

— Не боюсь!

— Ах так, ну тогда держись…

Грянул гром, блеснула молния, будто раскололось небо надвое. Вспыхнула вершина дуба огнем, а дождь залил. Ударила молния еще раз — расщепила ствол. А дуб стоит.

Стали ветер и молния думать, как одолеть непокорный дуб. И придумали. Помчался ветер к леснику.

— Будь добрый, дай мне химических удобрений. Да побольше!

— Зачем?

— Дуб спасти. Вянуть стал… Только не жалей удобрений, чтобы я мог враз вылечить дуб. Хе-хе-хе.

— Много химии большой вред для растения, — говорит лесник. — Ты мне дуб не вылечишь, а погубишь. А мы с ним в большой дружбе.

Рассердился ветер на лесника, полетел снова к дубу:

— Послушай, дуб, ответь мне: почему я, всесильный, не могу совладать с тобой? Открой: в чем твой секрет, в чем твоя сила?

— Могу сказать, — отвечает дуб. — Моя сила в том, что я из земли-матушки расту, корнями с нею связан. Я — сын земли, и она дает мне силы жизни.

Так и не покорился дуб и до сих пор растет могучий и красивый.

ДУБ И БЕРЕЗА

Послушай, о чем разговаривали деревья в лесу.

Сказал кряжистый дуб:

— Я опытнее и мудрее всех, и если начну задавать вопросы и загадывать загадки, никто не ответит.

Вызвалась береза:

— Берусь ответить на все твои вопросы и разгадать загадки.

— Нет, березонька, нет, соседушка. У меня такие вопросы, что на них вовек не найти ответа.

— Что ж, давай попробуем, — сказала березка весело.

И начал дуб задавать хитрющие свои вопросы. А березка отвечала смело и уверенно.

— Кто ты, береза белая?

— Я — Россия!

— Почему ты каждой весной в слезах?

— Мои слезы добрые, — ответила березка. — Я дарю людям животворные земные соки, делаю их крепче духом, ласковее сердцем.

— Но ведь тебе больно от pan, которые человек наносит топором твоему белому телу.

— Боль моя утихает, когда я вижу счастливые лица. Ведь это так хорошо видеть людей счастливыми.

— Ладно, березонька, ответь мне: почему ты белая?

— Хочу светить.

— Кому и зачем?

— Человеку хочу светить, чтобы было легче найти путь к радости и счастью.

— А ты знаешь, в чем счастье?

— Знаю: в том, чтобы приносить пользу людям. Человек — наш старший брат, но тоже бывает несчастным. И тогда мне хочется облегчить его горе.

— Чем же ты помогаешь ему?

— Весной дарю целебный сок, летом — благодатную тень. Я помогаю человеку в хозяйстве. Разве ты не знаешь, что самая лучшая детская колыбель делается из березы? Мои дрова горят жарче других. Из бересты люди мастерят лукошки. А в былые времена письма писали на моих берестяных листах.

— Но ведь тебе больно, когда сдирают твою нежную кожу!

— Все можно вытерпеть, если знаешь, что кому-то нужна.

— В годы войны ты, береза, первой встречала грудью врага.

— Я защищала солдат и сама была солдатом. В моем теле и теперь болят осколки и пули войны.

— Умница ты, березонька, — растроганно сказал дуб. — Хорошо отвечаешь. Теперь дай мне ответ на последний вопрос. Много ты делаешь для человека добра, а что хорошего сделал для тебя человек?

Береза не ответила. И только ветер закачал ее вершину.

— Что же ты молчишь, сестра моя белая?

— Не знаю, что сказать. Спроси у человека, может быть, он за меня ответит.

1981

Примечания

1

В дореволюционное время так назывались на угольных копях инженеры.

2

Шутка над новичком: шахтеры посылают его искать по выработкам несуществующую лимонатку.

3

Германия (нем).

4

Кто повесил эту проклятую бумагу? (нем.)

5

Руки вверх! (нем.)

6

Солдаты, там красные! (нем.)

7

Довольно, этим русским свиньям конец! (нем.)

8

Не стрелять, взять живым! (нем.)

9

Поймать! (нем.)

10

Поди сюда (нем.).

11

Дай мне сигарету (нем.).

12

О, какая большая, как дубинка! (нем.)

13

Пошел прочь! (нем.)

14

Фамилия, куда идешь? (нем.)

15

Молчи! Руки вверх! (нем.)

16

Вперед! Проклятая русская свинья! (нем.)

17

Завтракать.

18

Ребята, за дело!

19

Быстро, быстро!

20

Вперед! (нем.).

21

Внимание! Берегись партизан! (нем.)

22

Пожалуйста, садитесь (нем.).

23

Крестьянин, владелец усадьбы (нем.).

24

Проклятье еще раз! (нем.)

25

Русская свинья (нем.).

26

Полотенце, быстрей! (нем.)

27

Один из девяти комсомольцев, расстрелянных деникинской контрреволюцией 4 января 1920 года в городе Одессе.

28

Из письма Фелисьена Жоли, французского коммуниста, партизана, казненного гитлеровцами.

Content

Жариков Леонид Михайлович Рассказы

Леонид Жариков Рассказы

ПАШКА ОГОНЬ

ШАБЛЯ

ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ

ОБИДА

ПАРТИЗАНСКАЯ МАТЬ

КОНЕЦ ТАНЦЮРЫ

КУЗЯ

БАБУШКА АГРАФЕНА

ПЕСНИ БОРЬБЫ

ПИСЬМА В ВЕЧНОСТЬ

ПРОЩАЙТЕ, МЕНЯ ВЗЯЛИ НАВЕКИ… (Реквием)

ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

ШУРКА

В КАРЛОВЫХ ВАРАХ

В ЗАСТЕНКАХ ГЕСТАПО

ВСТРЕЧА СО СЛЕПЫМ СЫНОМ

РАНЕНЫЙ КАШТАН

ДВА ХРАМА

ПЕСНИ ДЕТСТВА

СТЕПНАЯ ПЕСНЯ

ТРИ ВЫСОТЫ

СЧАСТЛИВАЯ БАХЧА

ПЕСНИ ЛЕСА И ЕГО СКАЗКИ

ГРАФ КУКАРЕКА

ЛИСИЧКИНА МАМА

ЛОСЕНКА УБИЛИ

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

УКРАШАЛА ЗЕМЛЮ ЧЕРЕМУХА

НЕ СУДИ О ЛЕСЕ ПО ОПУШКЕ

CONTRA SPEM SPERO

ПЕСНЯ ЖИЗНИ

ПЕСНЯ УТРЕННЕЙ ЗАРИ

ГДЕ ХОЧУ, ТАМ И СПЛЮ

БЕРЕЗОВЫЙ КУЗОВОК

РАДУГА

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

АПРЕЛЬСКАЯ КАПЕЛЬ

ЗВЕЗДНАЯ ФАНТАЗИЯ

ПЕСНЯ КУКУШКИ

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

КРАСНЫЙ МАК

КРАСКИ ОСЕНИ

НЕ ПРОСТИЛА Рассказ деревенского охотника

ЗЕРНА

САШКА Сказка

ФИЛЬКА

СОВА МАРФА

ДУБ И ВЕТЕР

ДУБ И БЕРЕЗА

Примечания