Аксенов Василий Павлович

Памфилов в Памфилии

Василий Аксенов

Памфилов в Памфилии

Эта история начала разворачиваться фактически довольно далеко от Памфилии, а именно в Ионическом море, в чьих водах Одиссей немало покружил, пытаясь достичь Итаки и попадая всякий раз на Корфу. Вот именно, наша история началась на острове Корфу, он же Керкира. Советский сочинитель Памфилов, сорок-с-чем-то-молод-под-полста, однажды, во второй половине восьмидесятых, июльским утром высадился здесь на берег с югославского парома без всякой цели, кроме как записать себе этот факт в биографию.

До этого он две недели жил в Дубровнике, в отеле «Аргентина», где занимался тем, что тратил 12 миллионов неконвертируемых югославских динаров, полученных в виде премии на театральном фестивале. Вручая премию, ему посоветовали избавиться от денег как можно скорее, ибо инфляция пожирает их быстрее, чем вы пожираете купленный на эти деньги бифштекс. Довольно странная для советского писателя ситуация – избавляться от денег вместо того, чтобы думать, как бы ими разжиться. Именно в связи с этим странным обстоятельством он решил купить пароходный билет и совершить однодневную туристскую поездку за пределы мира социализма.

Ну, хватит с нас и этой преамбулы, мы все-таки пишем рассказ, шорт стори, и он должен быть не только стори, но еще, черт побери, и шорт, а потому не нужны нам тут слишком кустистые преамбулы.

Весь день он бродил по небольшому суетливому городу, нимало не интересуясь его историей, но жадно всматриваясь в малейшие детали быта и торговли: все тряпочки и хвостики капитализма казались ему заманчивее античных цивилизаций. Снова тормозя себя, не позволяя растекаться мыслью по древу, мы направляем памфиловские стопы к вечеру прямо в порт, откуда в шесть часов социалистическое судно должно было отвезти его назад, в более привычную среду обитания.

Он прошел мимо ошвартованного вдоль набережной греческого эсминца, столь старого и бесформенного, что местами он напоминал советский паровоз времен первой пятилетки. За этим эсминцем сегодня утром кормой к пирсу ошвартовался социалистический паром. Сейчас вместо парома там зиял большой кусок красивого пейзажа с отдаленной горной грядой, с изогнутой полосой мола, с маяком на конце мола, с проливом и с кормой далеко уже ушедшего в сторону моря парома.

Памфилов сначала не понял, что пароход ушел без него. Довольно вяло он подумал: какие гады эти юги на пароме, какая оказалась сумрачная и нагловатая команда. Потом вдруг понял, что произошло, и заметался. Да как же так?! Да я ведь тут совсем один! Да вообще-то что за безобразие! Сейчас всего лишь без двадцати шесть! Ушли на час раньше! Бросился к полицейским, совал им в нос свои часы, выкрикивал одно лишь, вдруг выскочившее английское слово: «Шэйм!» Полицейские в ответ показывали на портовые часы, там было шесть сорок. Никто не удосужился предупредить пассажира Памфилова, что на Корфу время поспешает на час раньше, чем в Дубровнике, хоть и украшают они один и тот же меридиан.

Тот, кто никогда не был советским человеком, не сможет представить себе весь ужас заброшенности, охвативший Памфилова. Один на капиталистическом острове! Рядом с эсминцем НАТО! Мечась по пирсу и повторяя свое бессмысленное «шэйм», он зацепился носком мокасина за что-то подлейшее и железное, которое все свое время только и дожидалось этого момента, и в довершение «шэйма» правая подошва оторвалась всей носовой частью и безобразно загнулась к корме, то есть, пардон, к пятке.

Прошло не менее пяти сигарет, прежде чем он сообразил найти контору югославского пароходства. Там сидел мрачнейший человек, который сказал, что следующий паром придет из Дубровника только через три дня. После этого он посмотрел на часы и показал подбородком на дверь вполне в стиле только что ушедшего парома. Памфилова тряханул экзистенциальный пароксизм: часы тут явно не в ладах с моим мироощущением. На набережной были и другие агентства, но наш писатель как советский человек свирепо боялся туда зайти. Не заходить же в таком вот трясущемся виде, с мокрыми подмышками и с отваливающейся подошвой в какую-нибудь «контору Кука», известную с детства по разоблачениям Самуила Маршака. Получится ведь самый настоящий «шэйм»! Вдобавок к этим соображениям он по-советски считал, что все греки идеально владеют английским, и боялся предъявить свой, далекий от идеала.

Тут из одной конторы вышел грек и пригласил внутрь: давай, заходи, чужеземец, в чем проблемы? Увлажняя языком пересохшую полость рта, Памфилов дал себя ввести. Перед ним поставили чашечку кофе. Он осмотрел стол в поисках сахара. Такового не оказалось. Греческий кофе был соленым, гадость даже для отставших от корабля. Вы куда хотите, спросил грек, или, во всяком случае, так Памфилову показалось. В ответ на сбивчивое бормотание грек покивал лошадиной челюстью. Ваш случай, мой друг, совсем не исключение. За все ваши миллионы динаров вам тут не купить и бутылки с маслом, не говоря уже о сандалетах или о билетах на самолет. Отставших от этих кораблей у нас тут просто отправляют на свалку, как это ни печально. Всего вам хорошего. И посмотрел на часы.

Вернувшись на набережную, Памфилов подумал с неожиданной вспышечкой веселья: ну, пропадать! Чемодан мой с «нетленкой» выбросят из «Аргентины» на улицу, а потом столкнут под откос безвозвратно. Самолет в Москву уйдет без меня. Можно ни о чем уже не беспокоиться, кроме жизни и чести. Хватятся меня не сразу, но, хватившись, сразу же решат, что подорвал со всеми секретами Союза писателей. Значит, и о чести можно не беспокоиться. Хоть нынче и «новые времена», но от такого пятна уже не отмоешься.

Теперь о жизни. Если я дотяну до прихода следующей югославской посудины, еще не факт, что меня на нее пустят и будут кормить. Ослабленный голодом, я не смогу сопротивляться грубой команде, и тогда мне конец. Не исключены обвинения в гомосексуализме, и тогда – за борт!

Зная, что следующий сюжетный ход будет «немного в лоб», мы все-таки рискуем сообщить, что на бульваре, по которому, осторожно волоча правую, брел Памфилов, в этот час начинались ужины. Ну, что ж, три дня можно как-нибудь протянуть, если рассчитывать на удачу. Пить из фонтанчика или в общественном туалете. Три дня можно выдержать без еды и даже вернуть некоторую часть личного достоинства. Конечно, возможно падение артериального давления, диабетические сжатия, однако голод, как пишут, на третий день притупляется, организм очищается, приходят мысли о духовном.

Ужины проходили здесь под тентами или под кронами деревьев. В них был, или так показалось нашему герою, некоторый момент праздничности. Жующие повсюду люди представлялись ему нагловатыми гурманами. Вдруг показалось, что на него смотрят женщины. Ничего в этом странного нет. Может быть, феминам с нерастраченным романтизмом бросается в глаза этот некоторый мужчина в пропотевшем сафари, со следами значительной драмы на выжженном солнцем лице, который идет, слегка припадая на правую, что роднит его с… ну, все знают с кем, если тот припадал не на левую.

Ему захотелось подойти к какому-нибудь только что оставленному столу и взять с него хлеб. Женщины будут только заинтригованы этой акцией. Непохожий на других мужчина, может быть, участник какого-нибудь сопротивления, беженец, авантюрист, берет хлеб с ресторанного столика. Такому хочется все отдать, что есть. Промелькнули какие-то вздорные эротические блики. Да что это со мной? Надо бросать перо, если размазываешься на такой дешевке. Это все результаты нравственного падения. Да, да, не обольщайся: опоздать к пароходу – это значит нравственно рухнуть. Местное обожравшееся бабье только так и смотрит на меня: вот идет деградант и неудачник, хорошо, что я не с ним!

В газетном киоске он увидел среди вываливающихся титек и выпяченных ягодиц знакомый принт основного советского органа – газета «Правда»! Даже и эта гадость тут кажется родной. Если бы было тут совконсульство, зашел бы. Небось узнали бы автора «Булки пополам», может, и накормили б. Уж все-таки наверняка тут есть какая-нибудь наша шпионская группа, уж наверняка тайком бы приютили советского человека.

Тут, будто в ответ на нехорошие мысли, к Памфилову по-английски обратился полицейский: что, дескать, лукинг фор, сэр? И снова наш писатель перетрусил, и вовсе не от шпионских мыслей, а от иностранщины. Фрейде, френдс, ответил он менту и зашагал побыстрее прочь, даже подошва вроде бы подтянулась. Странное дело, из всего довольно приличного английского запаса вылетало только что-то предельно односложное. А ведь совсем еще недавно вел часовые философские беседы со скандинавской делегацией, отстаивал диалектику.

От меня пахнет потом грехопадения и стыда. Мне не хватает только бубенца на шею, чтобы народ шарахался. Где мне опорожниться? Вот сюда, пожалуйста, под кипарис, в тень, как будто читаю объявление. Какое еще объявление на кипарисе, как читать в темноте? А вам, корфуанская собака, нечего рычать, вы и сами бродячее существо, шэйм, нечего рычать, блядина! Спустить штаны, присесть? Это рискованно, может так продрать, что все размажется; фу, довольно!

Он спустился к пляжу и долго сидел на камне, переводя взгляд с летнего ленивого шевеления воды под ранней луной на подсвеченные стены крепости и огромный крест, охраняющий Керкиру еще со времен святого Спиридона. Потом его посетило острое ощущение полной неодухотворенности и никчемности своей персоны. Все-таки для человека и без всякой мегаломании естественно видеть все остальное как бы вокруг своей личности. И вдруг ты ощущаешь себя не просто на периферии, а на самых дальних выбросах центра. Памфилоцентрическое мироздание сметено без предупреждения. Ты – в хаосе и даже не можешь как следует помолиться, чтобы вернулась хоть малая толика причастности к порядку вещей. Перекрестись на этот парящий над древним поселением символ! Нет, ты не можешь даже перекреститься, потому что отстранен от всего, потому что ты можешь хоть креститься, хоть не креститься, никому до этого нет дела. Смоет ли тебя волной, или останешься гнить на веки вечные, никто и не заметит, кроме, может быть, соответствующих органов в Москве. Вряд ли случалось более ненужной фигуре посещать эти берега. Одиссей хуев!

Он упал в отчаянии на камень, «широкий и плоский», почувствовал что-то под лопаткой. Какой-то предмет, мешающий вселенскому отчаянию. Повернулся и извлек отнюдь не мускулистую жабу, а плотный, хорошей кожи бумажник. Сердце пошло в аллюр, он бросился за ним; «догоняю бежавшую лошадь мимо стекол оранжереи, решетки старого парка и лебединого пруда»; догнал и уставился на монограмму бумажника: две перевернутых по отношению друг к дружке латинских V, у одной из них ноги перехвачены перекладиной. VA, вот такая получается фигура.

Витком спирали входим в калейдоскопию рассказа, иными словами, вместе с Памфиловым открываем находку. Прежде всего видим хромограмму кредитных карточек, числом не менее полдюжины. Во внутренних карманах перемешались долларовые и драхмовые банкноты, сколько, пока не знаем, потому что у Памфилова дрожат руки и липкий пот застилает глаза. В прозрачном окошечке на левой внутренней щеке бумажника виден пластиковый документ с осклабившейся физиономией хозяина. Памфилов обеими ладонями смывает вниз, на рубашку, влагу лица.

Не надо все-таки забывать, что в этом лице Памфилова мы имеем дело с цивилизованным человеком, хоть и в советском варианте. Мы слышим, как он шепчет пластиковой физиономии: «Нет-нет, я не вор, не пират, просто я в безвыходном положении. Я не ворую у вас, сэр, а просто одалживаю. Вы, разумеется, богач, буржуазный тип, вы можете подождать, а меня моя находка спасет! Не волнуйтесь, я все вам потом верну, все возмещу сполна!»

Он пересчитал наличность. Там было около двухсот долларов, тысяч сто итальянских лир, куча драхм, все вместе, похоже, в пересчете на баксы, не менее полутыщи. Вдруг опять продрал экзистенциальный ознобец: да как же это все так могло сойтись прямо мне под лопатку. Ведь первая-то мысль была, что на черепаху лег!

Он выпростал из прозрачного кармашка водительское удостоверение, driver’s license, выданное жителю города Вашингтона, Дистрикт Колумбия, по имени Vassily P.Aksyonov, номер социальной защиты 368-88-6878. Кредитные карточки тоже принадлежали этому лицу, впрочем, Памфилов не очень ясно представлял, что можно делать с этими карточками. Имя звучит вроде бы по-гречески, хитря сам с собой, подумал он. Какой-нибудь грек приехал из Америки на родину предков, безобразничал тут на пляже, вот и бумажник забыл. Эти американские греки – народ богатый. Ну, ладно, хватит юлить, трудно все же не увидеть, что имя русское. Наверное, еврей какой-нибудь из наших эмигрантов. Многие полукровки прикрылись именами греческого происхождения. Памфилов не антисемит, все это знают, однако не обеднеет этот еврей из-за потери бумажника. Кто бы он ни был, эллин ли, иудей ли, ничего с ним не сделается, если несчастный бродяга пожрет на деньги из его пропавшего бумажника. Вон на набережной грилл еще открыт, оттуда корочкой несет поджаристой.

Через некоторое время член Союза советских писателей, тяготеющий к либеральной ветви «Апрель», съев три кебаба и выпив три пива, освободился от неврастенических рефлексий. Как мило здесь, как все разумно, думал он. Луна медлительно прокатывает полосу волнишек от уступов крепости до того камня, где случилась со мной первая в жизни случайная удача. Эту удачу мне, конечно, Деметра подбросила. Вот именно, Деметра! Ясно, что не обошлось тут без промысла богов. И покровитель здешних мест от христианского сонма святой Спиридон эту удачу одобрил. Ей-ей, без этого не обошлось, ей-ей…

От сытости он осмелел, и снова ему показалось, что в проходящих мимо парочках женские половинки забывают о мужских и заглядываются на баловня Деметры.

«Шуз, – сказал он шашлычнику и с юмором показал ему на отваливающуюся подошву. – Где я будет купил шуз?»

В ответ послышались темпераментные восклицания, среди которых он различил слово «холидэй». Повернись гребаная история иначе, этот шашлычник мог бы с тем же успехом и по-русски балакать, подумал Памфилов. Все-таки ведь это мы в конце XVIII века отбили этот остров у французов и правили тут несколько лет, пока нас не вышибли, а ведь могли бы и не вышибить, повернись загребанная история хоть чуточку иначе. Совсем от этой мысли повеселев, он отправился на ночлег в близлежащий «Палас». Средства, кажется, позволяют, думал он с сытенькой шаловливостью.

В вестибюле пятизвездочного отеля он все-таки немного струсил. Там пол отражался в потолке, и наоборот. Играла тихая классическая музыка. Журчало жеманное журчало, ну, фонтан. Не торопясь, слуга проносил в глубины поднос с напитками. Там мелькали нечеловеческие люди в вечерних туалетах, царил веселый ералаш. Портье из-за стойки приветливо смотрел на явившегося бродягу.

«Рум?» – спросил Памфилов и раскрыл на стойке бумажник, чтобы сразу рассеять сомнения.

Они, возможно, и не возникали. Портье тут же предложил формуляр для заполнения и пальчиком восхищенно указал на карточку «Американ экспресс». Администрация будет не только удовлетворена, но и польщена. Нимало не думая о том, что совершает подлог, Памфилов перенес в формуляр данные вашингтонской ксивы.

Оказавшись в просторной и изысканной комнате, Памфилов сбросил осточертевшие мокасины и вышел на балкон. Сразу за решеткой идеальной территории отеля стояли, обнявшись, два пыльных городских растения, пальма и фонарь. Под ними устраивалась на ночлег стайка бродячих собак. Теперь я не с вами, друзья мои, сказал им Памфилов. Спираль литературы подняла меня выше вас. Дальнейшее – молчание, еще успел потревожить Шекспира и свалился грязным телом в хрустящие простыни.

Ночь прошла даже лучше, чем ожидалось. Правая рука под воздействием луны доплясалась до дистанционного управления и ненароком включила порнографический канал. Все смешалось в голове Памфилова. Ему казалось, что он спит и что это именно в его сне передвигаются титанические пенисы, проникая то в агавы вульв, то в жемчужные пещеры оральных полостей. Ни разу, разумеется, не промелькнула догадка, что каждая секунда восхитительных миражей оплачивается все из того же бумажника.

Следующий виток спирали поджидал Памфилова утром в лифте. Там ехали две американские девушки, Пам и Пат, мать и дочь. При входе воспаленного ночными видениями путешественника они переглянулись: чей? Спор тут же решился в пользу Пам: Momma knows best! [1]

За спиной у этой девушки был большой опыт эмансипации начиная еще с 1968/69 академического года в Университете Браун. Многие удивлялись, как она сочетает такой «суинг» с усердными занятиями археологией и антропологией, однако сама Пам не видела в своей жизни никаких противоречий, если не считать самой жизни. Этот, последний, феномен, кажется, нас дурачит, иногда думала она. Кажется, у него нет другой задачи, как только одурачить тех, кто в нем завязан. Кронос, сколько ему ни подсовывай камней, все-таки жаждет плоти. Америка все еще делает вид, что переговоры продолжаются, однако и она уже впадает в истерику.

Следует сказать, что встречи в гостиничных лифтах отнюдь не были главным содержанием многочисленных путешествий богатой (по мужу) археологини. Если они и происходили, то вовсе не потому, что она их жаждала, а просто в силу бесконечных головоломок, разыгрываемых на Олимпе. Вот и в данное утро меньше всего на свете она думала о сексе. Больше всего на свете ее в данное утро занимал вопрос о переносе экспедиции с Ионической арены в Малую Азию, то есть в Памфилию. Дело в том, что в найденных ею недавно смутных текстах финикийского письма, в частности в своде правил поведения посетителей городских бань, несколько раз промелькнули имена некогда славных городов Памфилии, Аспендоса, Сиде и Перге, и, если нечто подобное будет обнаружено и там, возникнет новая грандиозная глава истории – о деятелях древней гигиены, по происхождению финикийцах.

Вдруг входит какой-то, ну, тип, как будто убежавший из-под стражи. Не понимая ничего и враз забыв о финикийцах, Пам в шортах и в майке «Международной амнистии», то есть со свечой меж двух романтических холмиков, подходит к нему: «I wanna see your room, man!» [2]

Завершив в номере Памфилова серию упражнений в стиле ночных электронных шалостей – не исключено, что и девушка бредила под ту же самую программу, – они решили познакомиться. Как вас зовут, стрэнджер? Вихрь непонятной борьбы мгновенно отпечатался на лице незнакомца. Не давать же прелестной незнакомке то пластиковое, чужое имя! Вихрь улетучился. Зовите меня Памфил. Она расхохоталась: вы не шутите? А в чем дело? А дело в том, что я Пам и я направляюсь в Памфилию. Вот так лежу запросто с голой иностранкой. Опять вдоль спины прошел волжский холодок. Он стал губами теребить ее соски, как будто знал, что она от этого с ума сходит. С какой стати этот Памфил взялся напоминать незнакомке Пам о ее женском начале? Раз так сложилось, я с вами отправляюсь. Куда, уважаемый Памфил, кто вы по национальности? Я от эллинов и иудеев, проездом, русский и отправляюсь с вами, Пам, в Памфилию, только башмаки новые куплю.

С башмаками получилась полная лажа, говоря на жаргоне Университета Браун. Все магазины на острове были закрыты в связи с трехдневным праздником греческой героики. Современной, разумеется, не древней. Говорить постоянно о Пелопоннесских войнах в обществе современных греков не всегда тактично; учти, читатель! Обе девушки хохотали над обескураженным любовником. Девушка Пат называла его то «папуля», то «грязный старикашка» и щипала то за левую ягодицу, то за правую. Девушка Пам употребляла имя Памфил по три раза в каждой фразе. Памфил, посмотрите, мой милый Памфил, на свое отражение в фонтане, мой дикий Памфил! Между тем она постепенно надиралась, потому что в поисках обувщика не пропускала ни одного буфетчика: метакса, рицина, прочее местное дерьмо.

В конце концов они нашли сувенирную лавку, которая была открыта вопреки требованиям патриотизма. Там нашлась пара расшитых бисером пантофл с загнутыми носами и с кусочками туркуаза – ну, по-вашему бирюзы, что ли, дорогой читатель, – на кончиках. «Впору!» – хохотали обе девки. Памфилов обулся и расплатился карточкой «Дискавер», даже не обратив внимания на цену. Карточки принимались тут повсюду. Весь торговый народ, похоже, был экипирован машинками для снятия отпечатков, включая и уличных минетчиц.

Вечером, после ужина, Памфилов оказался в центре внимания. Гости «Паласа», разодетые по правилам клуба, были поражены непринужденными манерами незнакомца в туфлях Синдбада-морехода на босу ногу. Развалившись в кресле и покачивая сказочной ногой, этот голливудский тип заказывал шампанское и разглагольствовал на непонятные темы.

Под влиянием странных обстоятельств, дамы и господа, ко мне вернулся дар речи. Впрочем, все довольно просто. Надо только упустить свой пароход и найти на берегу, за минуту до принятия кардинального решения, то, что в литературе может называться «чужой шкурой». Дело совсем не в том, мошенник я или, в прямом смысле, «джентльмен удачи», дело скорее в том, могу ли я в одночасье забыть такой пустяк, как прожитая жизнь, и такую чепуху, как история своей страны. Могу вам признаться, дамы и господа, вы, сборище протертых мазями для загара тюленеподобных гуманоидов с берегов плавательного бассейна, что иногда оливовая роща, трепещущая под луной на крутом склоне в заливе Кассиопеи, может больше сказать о прошлом, чем библиотеки исторических книг, написанных учеными шовинистами. Благодарю за аплодисменты и хочу добавить: теперь я нашел страну своего бегства, это Памфилия! Что касается того края, где я был в плену уже столько столетий, той страны, где вам из поколения в поколение навязывается любовь к народу, то он вместе с народом своим и моим, вместе со всем моим прошлым растворился, надеюсь, навсегда. Тамошние проблемы, господа, связанные в основном с распределением продовольствия, прикрываемые блаблаблудом об историческом величии, все эти споры о принадлежности то ли к демосу, то ли к охлосу, распределение путевок в дома творчества, пересмотр издательских планов в связи с дальнейшим развитием гласности, очередь в гаражный кооператив, раздел жилплощади в связи с замужеством Агриппины, все это, дамы и господа, вы, живые калькуляторы собственных достижений, все это без труда, ей-ей, растворится под ветром в оливовой роще моего истинного прошлого и моего постоянного будущего. Вылавливая за хвост шкуру удачи, я присоединяюсь не к вам, дамы и господа, и даже не к тому псевдонимному in absentia персонажу этой истории, я присоединяюсь к оливовой роще, где мне жить, где мне гнить, где мне и произрастать!

Разглагольствуя таким образом, Памфилов увидел краем глаза на террасе прелюбопытнейшую сценку. Его подружка, девушка Пам, которая только что умирала со смеху над его монологом, вдруг бросилась к вошедшей толстой американской старухе, стала ее кружить, лобзать и немного кусать. Из этого всего чрезмерного шума вроде бы выяснялось, что Пам и эта старуха Триш – друзья детства и однокашники по Брауну и что Триш подохнет со смеху, когда познакомится вон с тем мошенником в султанских туфлях, что разглагольствует у стойки, которого она, Пам, сегодня утром, еще до завтрака, трахнула.

Он продолжал. Сливовая роща, господа, виноградная лоза, мешки с горячим грубопомолотым хлебом! Надо признать, наконец, что мы дети оливового, винного и хлебного мира, а все остальные пошли бы на хер со своими тыквенными тюрями и рисовыми настойками! В конце концов, когда ты в новой шкуре убегаешь от своего прошлого, ты можешь наконец не хитрить, как это ты делал в паршивой книженции «Булка пополам», не выдавать себя за радетеля униженных и оскорбленных, а признаться в принадлежности к толпе поэтов Средиземноморья! В жизни бывают такие редкие моменты, когда ты можешь уловить разницу между подлинной поэзией и подделкой, когда ты видишь в оливовой роще следы настоящего Ахилла, а не бронзового истукана, отлитого Гогенцоллернами! Дамы и господа, дорожите этими моментами больше, чем своими кредитными карточками, как я дорожу вот этими своими туфлями, на которые вы с таким восхищением взираете, как я дорожу своей первой настоящей любовницей, вот этой старой дурой Пам, как я дорожу «Вдовой Клико», без которой не состоялась бы наша шипучая русская поэзия, как я дорожу и этой пузырящейся поэзией! Открывай еще бутылку, Амистопатокьюлос!

На следующий день в похмельном полумраке они отплыли из Керкиры в Памфилию. Круизный пароход «Калипсо» извилистым маршрутом через Крит и Родос направлялся с толпой голландцев в Анталию, то есть как раз в те места, куда Пам стремилась со своими исследованиями финикийских бань и куда изнасилованной русской душой тянулся Памфилов. Что касается дочки Пат и старухи Триш, то они хоть и плыли, но особенно никуда не стремились, поскольку всю дорогу танцевали с голландцами под колотушку любимой музыки.

Однажды возле левой ноги Родосского колосса – вы скажете, что такого сейчас не существует, и ошибетесь, потому что уже назван, – произошел странный случай. Собственно говоря, странным он может показаться только с точки зрения Памфилова, на самом же деле это был вполне заурядный момент в туристской страде Эгейского моря. Какой-то голландец протянул Пам ее бумажник: «Леди, вы забыли вашу штучку в баре у левой ноги колосса». Памфилов застыл, пережидая момент. Ничего особенного не произошло, небеса не разверзлись, никакая симфония не взыграла. Обмен любезностями, как и полагается среди культивированных наций Атлантического союза.

Уже на борту Памфилов тяжко вздохнул: «Ну и история! Что бы вы делали без бумажника?»

«Так ведь нашелся же!» – пожала плечами Пам.

«А если бы не нашелся? Если бы его какой-нибудь несчастный, какой-нибудь отставший от корабля себе присвоил? Что вообще делает человек, у которого пропадает бумажник с кредитными карточками?»

«Как что? Ну, звонит куда-то, ну и там где-то по своей ебаной электронике они делают все карточки недействительными».

Все карточки недействительными? В один момент? Памфилов был ошарашен. Лишиться всего в одну минуту? За эти дни он так привык к этим пластикам, как будто жил с ними все свои сорок-с-чем-то-под-пятьдесят, как будто никогда не стоял в очереди за мукой с чернильным номером на руке между большим и указательным пальцем, никогда не считал мятые рублевки стипендии, не закладывал в ломбард пальто, не подавлял злости при виде жалких «валютных» магазинов Москвы, не халтурил с переводами среднеазиатских писателей, чтобы заполучить несколько лишних сотен для пропитания двух своих советских семей.

Пам посмотрела на него неожиданно внимательным взглядом. Я хочу вам рассказать историю из своего прошлого, дорогой друг Памфил. Несколько лет назад у меня был роман с одним черным профессором. Мы жили вместе, и это была сплошная мука. Он никак не мог преодолеть своей расовой ущемленности. Ты, как все белые, говорил он мне, ты латентная расистка. Ты со мной сблизилась, потому что верила, что все негры – сексуальные гиганты. Я для тебя просто живой вибратор из порношопа, отбойный молоток, ничего больше. Ты думаешь, что у нас так хорошо получается просто потому, что я негр, а не потому, что мы любим друг друга. Ты не веришь, что мы такие же, как все, что мы можем и слабеть, и не хотеть. Сколько я его ни убеждала во вздорности этих мыслей, он мне не верил. Стали происходить идиотские вещи. Он намеренно слабел, я намеренно не хотела, ну и все покатилось под гору и рассыпалось.

«К чему рассказана эта притча?! – вдруг вспыхнул Памфилов. – Вы, кажется, предполагаете, что я выдаю себя за кого-то другого, что перед вами самозванец?!»
Она печально вздохнула. «Калипсо», еще не зажигая огней своей безумной дискотеки, уходил от заката в густую синеву востока. Половые акты почему-то не всегда приближают людей друг к другу, еще раз вздохнула она. Увы, увы, вздохнул он. Может быть, Памфилия нас сблизит, общая родина?
Утром он проснулся в неплохом настроении. Довольно рефлектировать! Было бы глупо не воспользоваться удачей и не одолжить у незнакомого дурака немного денег через его кредитные карточки. Он сам виноват, в конце концов! Нечего старой жопой валяться на пляже, ну, с негритянкой, а потом попадать в заложники к PLO [3] , что ли. Ему еще повезло, что я нашел, а не мошенник. Выйдет из плена, тут и прибудут его карточки вместе с неплохой суммой в югославских динарах. Ну, в общем, пошел к чертовой матери!

Пока они плыли, то есть пять или шесть столетий, Памфилия оказалась захваченной турками-сельджуками. Старые славные города разрушились, вместо них была построена суетливая Анталия с ковровыми лавками, восточными сладостями и западными услугами. Что ж, и этот город был бы не дурен, если бы в нем не было пограничной полиции. Паспорт? Какой паспорт? Вот мое водительское удостоверение из столицы свободного мира, города-героя Ди-Си. Нельзя без паспорта? Да как же это так? Снова начинается экзистенциальный мандраж. Пам подталкивает его в лопатку: дайте этому офицеру сотню, обойдетесь без паспорта! По завершении процедуры, не оглядываясь, она направляется в агентство путешествий.

Там ее уже ждал большой французский фургон. Все оказалось серьезным в этом научном предприятии: имелась правительственная лицензия на проведение изыскательных работ, заказаны были бригада рабочих и оборудование.

Поселились они прямо на берегу моря в пятизвездочном отеле «Сирин». Памфилов, чтобы проявить оживленность, интересовался, что подразумевает название: мифическую птицу, псевдоним Набокова или что-нибудь по-турецки, «волна» или «прибой». Никто не отвечал на его попытки шутить, а глава экспедиции лишь на секунду остановила на нем озабоченный взгляд и поморщилась.
Работать предполагалось в растянутом вдоль побережья треугольнике Сиде – Аспендос—Перге. Древние памфилийцы, как и все другие миролюбивые народы, не очень-то тяготели к морю. Они предпочитали располагаться, развиваться и разрушаться в несколько отдаленных от моря долинах, чтобы проплывающим мимо гадам не казалось, что тут есть чем поживиться. Сами они, похоже, агрессивностью не отличались. Их вполне устраивала благодатная земля, окружавшая города: виноградники и оливовые рощи, волнами уходящие и к западу, и к востоку, застывшие на севере и оттеняющие друг дружку различной глубиной синевы гряды гор. Что касается Среднего моря, то и оно было под рукой: дотащил волоком триеру и греби напрямик, раскачивайся до сокровищниц Александрийской библиотеки.

На случай прихода исторически несокрушимых полчищ памфилийские города разработали отличный механизм капитуляций и присоединения к победителям, будь это персы, или лидийцы, или какая иная нечисть. Александру же Македонскому сдавались вообще с восторгом как своему, эллинскому герою, при нем как раз и стали расцветать до своего пика, чтобы потом, пройдя многовековую фазу деградации в качестве сначала римских, а потом византийских провинций, стать добычей турок и окончательно разрушиться.

Нынешние турки опровергали многие стереотипы, бытующие на их счет среди северных соседей. Нелегко, например, было увидеть турка верхом на осле. Ослов здесь почти полностью заменили маленькие тракторы на толстых шинах, на них и гарцевало население. Удивляло повсеместное дружелюбие. В отличие от хамоватых мужланов Сербии, Боснии и Хорватии, турки на любой приветственный жест отвечали с готовностью завязать большую дружбу. Кто же тогда армян-то резал в 1915 году, думал Памфилов, потягивая чай у нового приятеля, торговца коврами Хасана. Вот так мы и пожимаем плечами по всему миру. Кто же тогда на Лубянке и в Катыни людям в затылок ставил дырку? Кто же тогда в газовые камеры гнал ненужную расу? Не турки, не русские, не немцы?

Не знаю, можно ли памфилийцам предъявить счет по подлым жестокостям? Оставшиеся куски мрамора говорят о том, что разрушительные инстинкты у них покрывались благородным стремлением к шлифовке. Привозили откуда-то, ну, из Каррара, что ли, огромные куски мрамора, вырубали из него колонны и плиты и шлифовали, шлифовали, как будто сама природа и боги им говорили: создайте свой мир с гладкими поверхностями, к которым не пристанет грязь, и не забывайте о желобах, по которым от вас будет уходить замутненная влага. Этот мир проявлял колоссальную чистоплотность. Кто бы им ни строил бани, финикийцы ли, согласно теории ученой девушки Пам, или сами додумались, но бани были повсюду. Молчи, Европа, тебе еще долго отмывать блуд, скопившийся вместе с грязью и выпотом темных веков! Памфилийцы две тысячи лет назад, позанимавшись в палестре, спускались в бани и там, среди отшлифованной утопии, предавались воде и течению мыслей, ропоту речи и мягким играм с гениталиями.

Наследник этой цивилизации, советский писатель Памфилов был восхищен и вдохновлен окружающими поверхностями: длинными песчаными пляжами, по которым он взял за привычку совершать пробежку в предрассветный час, когда солнце, прежде чем явиться, очерчивает темно-синий гребень гор, огромными древними амфитеатрами, где хоть сейчас, изволь, разыгрывай собственную пьесу на античные темы с иллюзиями современности, комфортом отеля и романтическими ночами на морской террасе, по которой бесшумные, улыбчивые слуги разносят напитки изрядно оголенным дамам. Под загаром все становятся с каждым днем все моложе, даже и старая кобылица Триш, казалось, вспоминает прежних наездников. И все с загадочным блеском глаз поворачиваются к душе общества, мужчине хоть и невысокого роста, но с римским профилем и непринужденными манерами джет-сет глобтроттера.

«Вы бы хоть сыграли бы нам, милый Памфил, что-нибудь на рояле бы, наш талантливый Памфил», – однажды томно произнесла уставшая от дневных изысканий археологиня. Дважды не заставляя себя упрашивать, смеясь, рассыпая пепел сигары, неся в левой руке стакан «кампари-сода», международный писатель в белом направляется к роялю. Сейчас сыграю и спою: «Strangers in the night exchanging glances…», и только уже возле инструмента вспоминает, что никогда прежде не притрагивался к клавишам. Страннейшая интоксикация памфилийским воздухом; вместо того чтобы обернуть все в шутку, Памфилов думает: «Ну, ведь не может же быть, чтобы не получилось! Не может же разрушиться такой колоссальный расклад! Она просит, он небрежно, с сигарой, с напитком, садится к роялю, первые аккорды, окружающие переглядываются, талант во всем талант!»

Девушка Пам смеется; женственно, но слегка оскорбительно. Девушка Пат в патологическом хохоте бьется среди голландских «минхерцев». Девушка Триш ухает римским патрицием из тех, что растлили чистые театры Эллады жаждой гладиаторской крови. С тех пор в маленькой компании воцаряется шутка: «Может, вы нам что-нибудь сыграете, дорогой Памфил?»

Несмотря на романтическую интоксикацию, он стал замечать, что его теперь не всегда приглашают на ночь в соседний номер и его стук остается без ответа, а между тем оттуда еженощно доносятся победные визги оргазма. Гулкое пение Триш: «Гет ёр кикс ту рут сиксти сикс!» Старая лоханка, однажды подумал он, оскорбленный в достоинствах, чтоб ты захлебнулась во всем этом!

За завтраком как-то он сказал Пам с лукавинкой: «Друг мой, вы еще не приобщили меня к результатам ваших изысканий. Нашли ли вы финикийские письмена в памфилийских банях?»

Бледно-голубые, с морозной просинью, охладители малоуместных фантазий несколько секунд взирали на него, а потом как бы отшвырнули за ненадобностью. «Послушайте, любезнейший Памфил, вам никогда не приходило в голову, что вы не имеете никакого отношения к результатам моих изысканий? Кто бы вы ни были, любезный друг, пожалуйста, хотя бы ради простой сообразности, займитесь-ка своим делом!»

Она повернулась и направилась к экспедиционному джипу, в котором уже поджидали ее два нежно улыбающихся турецких атлета: рыжее жнивье затылка, шорты, не облегая, маскируют недурные округлости, зато открывают антилопистость ног. По мере удаления россыпь пигментации на открытых плечах затемняется загаром, ученая леди становится все моложе, трогательнее и оскорбительней.

Мне тут, кажется, показывают на дверь! Полдня он мучился в барах отеля. Мне тут, кажется, вообще не доверяют как личности! Кто она и кто я? Университетская сикушка и писатель европейского масштаба, переведенный на семь, вернее, на тринадцать языков! Это вечное пренебрежение к нам, русским! Если наша валюта не конвертируется, значит, нас можно считать мошенниками, попрошайками, унижать мужское достоинство?! Хватит! Немедленно по возвращении сближаюсь с кругами РПЦ, там рождается идея нового величия. Памфилия, обожженная обидой онтологическая родина, прощай!

После ленча, на котором опорожнена была бутылка «Долкая», он рассеянно брел через холл, когда к нему обратились из рецепции: «Простите, сэр, мы тут подводили недельный баланс и неожиданно получили из „Американ экспресс“ сообщение, что ваш счет закрыт. Не могли бы вы, если это не причинит беспокойства, предложить нам какую-нибудь другую кредитную карточку? „Виза“ или „Мастеркард“ нас вполне бы устроили».

Памфилов споткнулся посреди идеально отшлифованной поверхности. Ну вот и зажглись мои электронные «мене-текел-фарес». Прямиком из «Сирина» в турецкую тюрьму! Позор для всей мыслящей Европы: ее писатель оказался жуликом! Крушение личности неотвратимо! Может быть, сразу – ноги в руки и рвать на такси? Холл отеля невероятно удлинился и расширился. Достигнув все-таки стойки и бормоча под нос что-то возмущенное, он выложил перед клерком все пластмассовое богатство. «Берите любую, а я пока пойду, немного отдохну у себя в номере».

От лифта он бросил взгляд в сторону рецепции. Там уже трое клерков мудрили над его карточками. Один засовывал их одну за другой в щель контрольной машины. Другой держал у уха телефонную трубку. Третий тянул телетайпную ленту и озабоченно покачивал турецкой головою, на которой явно не хватало стереотипной фески. В той же степени верхней его губе не хватало янычарских усов.

Не знаю, кто из нас больший мерзавец, подумал Памфилов в адрес человека, что одним телефонным звонком оборвал его памфилийское приключение. Он поднялся на шестой этаж, там перешел в другой лифт и спустился на третий уровень гаража. У него в кармане было еще не менее пяти миллионов турецких лир, то есть примерно долларов сотни три с гаком. На эти деньги он доберется до Стамбула и там явится в советское консульство. Через сутки он будет уже далеко от этого мира, где верят не в человеческое достоинство, а в поток электронной дряни. Один шаг за шереметьевский кордон, и ты отряхиваешь весь кредитный позор и вместе с ним весь прах Памфилии. Ты снова на своей истинной родине, где идут процессы большого исторического обновления.

В такси по дороге в Анталию он боролся с сентиментальной соплей, сопля победила: как я могу уехать, не повидав Пам! Пусть она окинет меня на прощание этим своим новым, оскорбительным взглядом, смесью недоверия и насмешки, так легче будет расстаться навсегда!

Таксист не хотел ждать на стоянке возле «Золотого Перге». Очень жарко, объяснял он, невыносимо, нет тени, не могу. На самом деле, конечно, не доверял пассажиру. Вдруг через руины сквозанет на пару тысячелетий назад, кто тогда будет платить по счетчику. Очевидно, на лице у меня теперь отпечаталось, что кредит закрыт. Он оставил турку в залог миллион и вступил в Перге.

Благоговение на сей раз не посетило его. Солнце нестерпимо маленькими иголочками жгло потную под волосами кожу башки. На всем пространстве призрачного города, от некогда могучих врат и башен до обломков колоннад, ведущих на агору, не видно было ни одного туриста. Все это опишу, бодрил он себя. Все пойдет впрок, ведь писательский-то мой кредит никому не под силу закрыть! Ящерицы здесь, разумеется, приобрели цвет раскрошившегося мрамора. Вот-вот. Эти выродившиеся динозавры. Тоже туда же.

Полукруглый зал южных бань был пуст. Почему я решил, что Пам все еще здесь? В такую жару работать невозможно, развязная американка – вот именно, развязная! – наверняка прохлаждается на пляже со своими Пат и Триш в обществе ражих голландцев. Да и вообще, можно ли всерьез принимать археологию этой выходящей в тираж нимфоманки?

Вычеркивай ее на фиг со всеми ее конвульсиями, она превращается просто в литературный персонаж, чего проще. Да и сам линяй отсюда поскорее, а то еще и сам превратишься в литературный персонаж или, еще пуще, в археологический материал.

Кто-то глубоко вздохнул сзади, внизу, прямо ему под коленку. Сейчас вот и произойдет что-то невероятное, чего уже не опишешь. Под ногой у него сидела грустненькая собачонка. Откуда ты и куда, милая сучоночка? Он потрепал ее меж ушей. Она поплелась в сторону, постоянно оглядываясь, как бы приглашая следовать за ней. Эта собака может слишком далеко завести, если уже не завела, руины могут в один прекрасный момент перестать быть руинами. Пока еще ободрял только вид мягкой бутылки, валявшейся среди камней. Еще и десять лет назад таких не делали. Вдруг собачка исчезла из виду, а потом и бутылка исчезла из виду. Еще шаг, и я сам исчезну из виду! Еще шаг, и в струящихся столбиках жары появилась Пам.

Она сидела на раскладном, «режиссерском» стуле, под полями огромной шляпы, и медлительно щеточкой снимала крошки сухой земли с повернутой в вертикальную позицию плиты. На носу у нее, словно минеральное украшение, висела круглая сопля.

«Видите, Памфил, я все-таки нашла то, что искала, – сказала она. – Перед вами плита из северных бань, а на ней часть свода правил со многими элементами финикийского письма».

Он сел рядом и взял ее за руку. Вот сейчас, в пятидесятиградусную жару, в присутствии ящериц и памфлийской собачонки, возле этой плиты. Горечь остановленного кредита. Восторг расставания. Романтическая эякуляция. Теперь она запомнит меня навсегда.

Она убрала руку: «ну-ну». Выделенные каким-то раствором, пред Памфиловым маячили искомые знаки, некие этажерочки, петельки, мотки ниток и неправильные треугольнички.

«Жуть, – сказала, ликуя, Пам. – Почему они так долго, десять веков, тянули за собой эту шваль, когда же возник греческий, квадратный метод?»

«Прочтите мне эти правила», – попросил он.

Она метнула на него прозрачный, как капля на носу, и многое понимающий взглядик.

«Вы действительно хотите, чтобы я вам это прочла? Ну, что ж, слушайте: „…Там, за порогом, оставь свой груз и на время омовения о нем забудь. Войдя, предавайся воде и игре. Здесь ты никому ничего не должен, кроме богов, а они, пока ты здесь, не востребуют с тебя и медной монеты. Захочешь петь, пой! Захочешь выпустить газ, выпускай с извинениями и с улыбкой. Путник, если тебя в банях Памфилии вдруг охватит восторг и желание лжи, солги, но в высоких словах, как поэт. Не бойся порки, ибо она у нас не превышает десяти ударов плетьми поперек ягодиц. Даже если боишься цикуты, не отвергай вина. Не отвергай протянутого вина, лжец, погружайся в пузырящуюся воду, ты, погружайся, и…“ Дальше неразборчиво».

Примечания

1

Мамочке виднее.

2

«Я бы хотела посмотреть ваш номер».

3

Организация освобождения Палестины (ООП). ( Прим. ред. )

Content

Аксенов Василий Павлович Памфилов в Памфилии

Василий Аксенов Памфилов в Памфилии