Гайдук Борис

Террин из зайца

Борис Гайдук

Террин из зайца

Путь в литературу (вместо предисловия)

В литературу меня привел, как это теперь принято говорить, мой младший брат.

Ему тогда было десять лет, мне двенадцать. Брат, которому полагалось во всем быть ниже плинтуса, однажды пришел и сказал:

– Я написал рассказ.

Фантастический рассказ под названием «Страх на неизвестной планете» (рукопись с иллюстрациями автора цела по сей день) был представлен родителям и друзьям. Уязвленный в самое сердце, я засел за письменный стол, и к концу недели были готовы не один, а несколько рассказов разных жанров: того же фантастического, приключенческого, любовного и даже эзотерического. А также краткий сценарий детектива.

Отзывы были хорошими. Младший брат присмирел, статус восстановился, и писательство на время утратило для меня всякий смысл.

Дальнейшие пунктиры творческой биографии выглядят так:

– участие в стенгазете пионерского отряда «Орленок»,

– попытка под влиянием кого-то из великих вести дневник, продлившаяся месяца три и закончившаяся в мусорном контейнере,

– юношеская поэзия о вечном: Я Вас любил…

– приличных размеров статья в институтской газете о Всесоюзном студенческом форуме, куда ненадолго распоясавшееся при перестройке студенчество спьяна выбрало автора этих строк.

Следующий серьезный приступ графомании случился в первые месяцы по окончании вуза. Будни молодого экономиста предоставили неожиданно много свободного времени.

Постстуденческий вакуум интеллектуальной и духовной активности требовал заполнения.

Люди вокруг были, мягко говоря, неинтересны.

Так под девизом «Я не такой» были написаны два коротких рассказа, украдкой растиражированы визжащим на всю контору матричным принтером и незамедлительно разосланы по всем литературным журналам до «Нового мира» включительно.

Из одного места пришел официальный доброжелательный отлуп. Рецензент (имени не помню, женщина, дай ей Бог здоровья), отмечала мою Наблюдательность, Легкую Манеру Письма и Внятность Изложения Мыслей. Недостаток, по ее мнению, был только один и состоял в том, что автор не вел за собой читателя, а как бы сам шел за ним. Это же явилось и причиной или, видимо, формальным поводом для отказа в публикации. Письмо привело меня в восторг и ликование. Еще бы, настоящий отказ толстого журнала, какие сотнями получали Бродский, Довлатов, Битов, – несомненный признак будущей славы! А вести за собой читателя – сущий пустяк. Бери его, дурака, за жабры и веди.

В это время, однако, случилось обострение реформ. Из продовольственных магазинов ушла последняя линия обороны: трехлитровые банки с зелеными помидорами. Самая обычная еда стала вожделенным дефицитом. Жигулевское пиво в коммерческой торговле перевалило за червонец. Речь пошла о выживании, и творчество снова пришлось отложить.

Выживание состоялось, вслед за ним пришли кое-какие скромные успехи, потом полные разорения, и снова маленькие взлеты, и опять досадные провалы, и так далее, и тому подобное, и прочее.

Мне повезло в одном: так прошла не вся жизнь, а всего семь или восемь довольно одинаковых лет, и только достопамятный август 98-го снова принес мне, как и многим другим соотечественникам, много досуга. Бизнес пришлось перевести в режим поддержания штанов, а свободное время посвятить размышлениям о выборе дальнейшего пути.

Так появились на свет еще несколько рассказов. Позже, перечитав, я со стыда их порвал и выкинул. Жаль, любопытно было бы взглянуть.

Параллельно получило развитие другое подавленное увлечение – кулинария. Потеряв жизненные ориентиры, я стал много и увлеченно готовить. Были куплены немецкие ножи лучшей стали, китайская сковорода с выпуклым дном и профессиональная разделочная доска толщиной в два пальца. Также в доме появились роскошно изданные кулинарные книги. Праздник с приемом гостей теперь начинался для меня с приготовления пищи: я солил семгу (рецепт высылается по требованию), готовил птичий холодец с грибами, крошил оливье из двух видов мяса (говядина с куриным филе или язык с индейкой и – никогда-никакой-колбасы), ваял сельдь под шубой (в качестве соуса – сметана пополам с майонезом, каждый слой пропитывается отдельно и на каждый – черного перцу и чуть-чуть, совершенно незаметно, острого сыра), закладывал в пряный маринад курицу для жарки по-индийски, в общем, ни в чем себе не отказывал.

Не хотелось бы слишком задирать нос, но мою еду хвалили. «Как узбек сделал», – сказал о плове приятель, уроженец Ташкента. Жена друга попробовала пирог с рыбой и вздохнула: «Есть же мужчины», за что друг настоятельно просил в следующий раз пирогов не печь. О салатах и супах я и сам знал – хорошо. Я начал всерьез задумываться о карьере повара.

И тут грянул гром.

Заглянув на один литературный интернет-сайт, где некоторое время безмолвно и безнадежно томились два моих рассказа, я нашел один из них номинированным на сетевой литературный конкурс. К тому же рассказ оброс ворохом доброжелательных отзывов, из которых «очень неплохо» было самым сдержанным. Подпрыгивая до потолка, я поспешил вынести на суд публики еще один, самый свежий и самый любимый рассказ.

«А вот это говно», – сказало общественное мнение. «Не может быть, – не поверилось мне, – я так старался…» «Говно», – подтвердили новые отзывы.

«Ах так?!» – И я засел за новый рассказ…

Теперь профессиональная доска в два пальца толщиной вынимается из кухонного шкафа от силы три раза в год. Роскошные кулинарные книги не заросли пылью только потому, что я иногда люблю разглядывать в них картинки и пускать от этого слюни. Из немецких ножей лучшей стали в обиходе сейчас два, средних размеров. Остальные для ежедневного применения оказались или слишком большими, или, наоборот, маленькими. А китайская сковорода с выпуклым дном и вовсе куда-то подевалась. А я, вскакивая по ночам, чтобы записать приснившееся слово, или хлопая в ладоши от удачно легшей в текст строчки, или даже поймав тот самый редкий кайф, когда пальцы просто шевелятся на клавиатуре, а пишется все как будто само собой, и так целые страницы, целый день, а потом ночь; так вот, даже в эти моменты я иногда говорю себе: опомнись – еще не поздно стать поваром!

Террин из зайца

– Террин из зайца, – говорит невысокий седовласый господин и делает жест в направлении скрюченной на столе розовой тушки. – Мусс из креветок и авокадо. Салат. Сыры. Геометрические сыры.

При слове «геометрические» он поднимает акцентирующий палец.

– Вина располагаются в погребе. Две бутылки на ваш вкус.

В голосе – завершающая нисходящая интонация. Легкий наклон головы.

Он итальянец и говорит по-итальянски. Женщина прилично выше его, черноволоса и черноглаза, но не итальянка. Скулы выдают что-то мадьярское или турецкое. Она мне улыбается при каждом кулинарном пожелании все более лучезарно.

Пожилой господин обретает черты: прежде всего на нем невыносимо пестрый шейный платок. Затем прорисовываются водянистые голубые глаза. Светлый пиджак с неопределенным рисунком. Волосы причесаны так, чтобы их казалось больше. Это всегда смешно, а рядом с такой женщиной – вдвойне. «Cедовласый» к нему не подходит.

Вслед за внешностью появляется имя: Маэстро. Банально, но на то есть три причины. Во-первых, он явно принадлежит к миру искусства или по крайней мере к людям свободных профессий. Во-вторых, он итальянец. И в-третьих – ему как минимум сильно за пятьдесят. Как еще можно назвать человека с набором таких признаков? Маэстро, никак иначе.

Женщина остается без имени. К концу эпизода она исчезает куда-то в тень. А жаль.

– Мы на вас очень рассчитываем, – подводит итог итальянец, кланяясь и в то же время внимательно заглядывая мне в глаза.

– Не беспокойтесь, – отвечаю я. – Все будет в самом лучшем виде.

Это я умею. Клиент должен получить гарантии. А потом нужно будет либо представить результат, либо дать разумное объяснение того, почему все произошло иначе. Второе случается редко, поэтому гарантии звучат у меня убедительно. Правда, мои клиенты и моя профессия не имеют к кулинарии никакого отношения, и сейчас я скорее по привычке держу лицо, нежели действительно владею ситуацией.

Пара уходит. Ее спина совершенна, я, разумеется, имею в виду не только спину. А он ниже ее на целую голову и старше лет на тридцать.

Я остаюсь один. В моем распоряжении четыре часа. За это время я должен приготовить перечисленные блюда.

Да, но кто же я?

Судя по тому, что я мельком вспомнил о клиентах и профессии, я – это я, только почему-то немного знаю итальянский язык. Но именно немного, потому что Маэстро старался говорить раздельно, всякий раз удостоверяясь взглядом, хорошо ли я его понял. Я слышал, что итальянский имеет очень сходное произношение с русским, поэтому неудивительно, что я легко понял холеного господина с бесом в ребре. В общем, я – это я.

Больше пока ничего не известно.

Я выхожу на середину кухни и потираю ладони. Ладони я распрямляю настолько, что образуется обратный изгиб и при трении они едва соприкасаются. Непонятно, откуда у меня появился этот жест, но означает он, что предстоит нечто необыкновенное, захватывающее, вызывающее и не лишенное приятности. Притом что именно сейчас нет никаких причин для приятности.

Итак.

Террин из зайца. Это хуже всего. Дело даже не в том, что я никогда в жизни не готовил зайца. Плохо то, что я не знаю значения слова «террин». Я несколько раз встречал его в меню, иногда в варианте «террине», но никогда не заказывал и не знаю, как это выглядит. «Террине» – видимо, французское написание, а «террин» – его же произношение. Но от этого ничуть не легче. Но через четыре часа «террин», или «террине», должен быть готов, и не просто готов, а предстать в лучшем виде. Ладно. Самое трудное оставим на потом.

Мусс с креветками и авокадо. Это запросто. Мусс – значит «взбивать». Авокадо есть. Креветки должны быть в холодильнике.

Я оглядываю просторную кухню. Здесь полно всякой техники: две плиты, газовая и электрическая, две микроволновые печи, настоящий маленький костерок в стенной нише, два гриля, вертикальный и обычный, несколько духовых печей, турецкий казан. А также бесчисленные электрические мельницы, мясорубки, крупорушки, слайсеры, миксеры, блендеры, ростеры, тостеры и прочие механизмы. Почти на всех приборах стоят неизвестные мне итальянские названия. Ни одного нормального «Сименса» или «Боша», сплошные «… zza» и «…gio». Из этого можно сделать вывод, что и сам я нахожусь в Италии. А может быть, в итальянском доме в Москве. Многие экспаты стремятся обставить временное жилье, как у себя на родине.

Слева, у самой стены, из массивной деревянной пирамиды выглядывают ручки ножей, и я сразу же направляюсь туда. Наугад вытащив по одному ножу каждой рукой, я невольно вспомнил рассказ Солженицына «Матренин двор», в котором бедная и праведная Матрена радовалась тому, какую прекрасную картошку ей довелось бесплатно копать у соседей. Я вынул из пирамиды еще пару ножей, и еще пару, и еще. Описание ножей опускаю. Скажу одно: такими ножами я согласился бы сто дней подряд шинковать капусту под присмотром прапорщика Зинько.

У противоположной стены несколько холодильников, казенно выстроенных в одну линию. Я поочередно открываю широкие белые двери и заглядываю внутрь. Если не распространяться и сказать кратко – есть все.

Как насчет специй?.. Взгляд мой падает на красную стрелку, озаглавленную длинным итальянским словом, в котором отдаленно угадывается наше «специи». Стрелка указывает на шкафчик, и там специи. Десятки увесистых стеклянных банок, на банках надписи, тоже итальянские. Занесло же меня! Хорошо, что я привык доверять не столько рецептуре, сколько собственным отношениям с приготовляемым блюдом. Рецептура бы тоже не помешала, но ее нигде нет. Даже на проклятом итальянском языке. Я быстренько обшарил все, но – нет. Только первоклассные продукты, кухонные принадлежности, техника, несколько предметов непонятного назначения и – разделочные кухонные доски. Какие это доски! Из цельного, неклееного дерева, в два пальца толщиной, элегантно, но и практично обточенные, с верхним отгибом. А кулинарной книги нет ни одной, и «террин» остается для меня загадкой. Если бы этот террин был у Молоховец или в советской книге о ВиЗП, то по одним иллюстрациям можно было бы догадаться о природе таинственного блюда.

Все, довольно отступлений! Десять минут истрачено на инспекцию кухни и позорные поиски поваренных книг. Десять драгоценных минут! Что у нас дальше по списку?

Салат.

Салат? Какой именно салат?

Ах да, салат. Для иностранцев «салат» по умолчанию означает растение салат. Салат есть, я видел тугие изумрудные пучки в одном из холодильников. Есть и центрифуга для сушки салата. Мне никогда не приходилось пользоваться центрифугой для сушки салата, но вряд ли на ней больше трех кнопок. Секрет хорошего салата прост – вымытые листья нужно тщательно отряхнуть от воды, от самых мельчайших капель. Во французских деревнях для этого применяют сетчатые корзины, которыми изо всех сил размахивают по сторонам, я видел это в фильме с Изабель Аджани в главной роли, кажется, «Убийственное лето», а в современной жизни применяются кухонные центрифуги. Салат лучше не резать, а рвать руками. Почему – не знаю, но мне нравится рвать салат руками. В этом есть что-то интимное. Не очень мелко порванные листья салата нужно смешать с соусом. Соус готовится так: оливковое масло, уксус, соль, сахар, капелька горчицы на кончике ножа. Все тщательно взбивается до появления рыжеватой пены. Уксус можно заменить соком лимона или лайма. Можно добавить мелко нарезанный яичный желток и по желанию – гренки.

Все!

С салатом никаких проблем. О нем пока можно забыть.

Что дальше?

Сыры. Яснее ясного. Нормальный французский десерт.

Кстати!

Только сейчас мне пришло в голову, что итальянец заказал почти стопроцентно французскую трапезу! И «террин», будь он неладен, и салат, и креветочный мусс, и сыры. Причем – геометрические сыры, он это особо подчеркнул. Наверное, его спутница француженка, но не вполне природная, а, например, марокканская или алжирская, из тех, которые жгут сейчас машины по всей стране от Гавра до Марселя. Или даже эмигрантка, только стремящаяся получить французское гражданство. А этот старый пень заказывает ей для знакомства настоящий французский обед. Но почему мне? Я не повар, о моих кулинарных способностях можно сказать словами предупреждения на дисках: for home use only, а о французской кухне я имею самое общее представление. Вы уже обратили внимание, что в этой истории много непонятного. Но, поверьте, мы в равных условиях. Я знаю немногим больше.

Нужно посмотреть, что представляют собой сыры.

Сыров изобилие. Круги и ломти всевозможных сортов. В рассоле и плесени. С травами и лесными орехами. Горгонзола и моцарелла. Пастушьи косички и королевские блюбрюйоны. Два холодильника доверху забиты сырами, и от этого мне становится тревожно. Что значит – геометрические сыры? Нужно их перебрать в поисках чего-нибудь геометрического? На это уйдет все время. Или выложить сырами геометрические фигуры? Отыскать закономерность в форме кусков? Вычислить геометрическую прогрессию? Хорошенькое дело! Сыры неожиданно тоже стали проблемой.

И есть еще одно «но». Это, да простится мне пошлая рифма, – вино.

Вина, как было сказано, располагаются в погребе. Тоже мне, словцо для вин – «располагаются». Видимо, Маэстро специально выразился так, чтобы было понятно человеку со слабым знанием итальянского.

Обуреваемый недобрыми предчувствиями, я спускаюсь в погреб. Для того чтобы лучше передать мое состояние, мне хотелось бы все три слова в этом предложении сделать подлежащим: и «обуреваемый», и «недобрыми», и «предчувствиями». Спускаться пришлось глубоко: тридцать пять или сорок крутых и узких ступенек вниз. Перил нет, я держусь рукой за холодную шершавую стену. Света тоже почти нет.

«Умели раньше строить!» – мелькнула по дороге неуместная мысль.

Когда я с усилием толкнул рассохшуюся деревянную дверь, все недобрые предчувствия материализовались и все слова превратились в сплошное междометие. Огромный подвал, вроде того, где проходила половина фильма Кустурицы «Подполье» (или «Подземелье»? Или в русском прокате было и то, и другое? Underground, короче), весь этот огромный, уходящий в седую паутинную даль underground оказался ровно уставлен стеллажами с наклонно-горизонтально расположенными на них винными бутылками. Пахло склепом и пылью.

«Ни хрена себе!» – подумалось мне без стеснения. Это точно не Москва. Ни у одного олигарха, ни у одного министра и даже у главы администрации президента нет такой роскошной винной коллекции. Тем более в столь веселеньком подвале! Нет, милостивые государи и государыни! Это не Москва. Это какое-нибудь гадское «Шато» на берегах Луары или в предместьях итальянских Альп! Дом с привидениями! Со скелетами на всех антресолях! Один запах чего стоит!

Первым желанием было броситься обратно, вверх по крутой лестнице, но я заставил себя остаться. Пыль была повсюду. Кислород в этой атмосфере (слово «воздух» здесь не подходит) содержался лишь потому, что деревянная дверь была притворена неплотно. Я быстро огляделся. Не придется ли мне в этом погребке наткнуться на кости предыдущего кандидата в повара, как в рассказе Эдгара Аллана По «The Cask of Amontillado»? От этой мысли мне снова захотелось оказаться на светлой, современной кухне, начиненной всеми чудесами техники. Но теперь меня удержала мысль о том, что если я убегу, сюда придется спуститься еще раз. Потому что две бутылки вина, которые «на мой вкус», взять больше негде. Тем более что в погребе ничего страшного на самом деле нет. Даже как будто стало светлее.

Я двинулся вдоль рядов.

Вокруг, насколько хватало взгляда, вдоль и поперек, параллельно и перпендикулярно простирались огромные владения Бахуса. Если представить себе, что виноделие – это страна и у нее есть всякие государственные учреждения, то мой подвал можно смело сравнить с Центральным банком этой великой державы. Ибо здесь были основные и оборотные средства, и золотовалютный резерв, и рассчетно-кассовые остатки, и векселя, и акции с облигациями, и залоговые фонды, и все прочие полагающиеся активы. Я стал смотреть на этикетки. Большинство из них были на французском языке. Потом начался целый проход с этикетками на уже ненавистном мне итальянском. Потом снова на французском. Попадались бутылки с немыслимо древними надписями о сроках разлива, и это вызывало у меня благоговейные мурашки на руках, как у всякого человека с воображением и чувством истории, которому довелось прикоснуться к какому-нибудь великому камню. Глядя на бутылки, я начал вспоминать исторические даты: год Парижской коммуны, взятие Бастилии, Трафальгарское сражение и другие. Потом я поймал себя на том, что в голову лезут даты исключительно французской истории. Я даже тряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее все французское. Довольно того, что Франция и так заняла собой новости последних двух недель.

Именно в этот момент на глаза мне попались две полки немецких рислингов. Никогда я не любил рислинги, а тут обрадовался им как родным! Просто за то, что на этикетках красовались легкомысленные цветные картинки, а дата выпуска не оставляла сомнений в том, что самое большее три года назад этот мрачный готический подвал пополнялся свежим вином.

«Не взять ли мне бутылочку рислинга к…» – всплыла изнутри головы мысль, и от этой мысли я едва не вскрикнул.

Силы небесные!

Пока я брожу среди мохнатых бутылок, наверху тикают мои четыре часа! Сколько сейчас времени? Часы на руке я не ношу, а мобильный телефон остался на кухонном столе!

Спокойно, спокойно…

Я знаю за собой эту слабость – монотонно бродить среди чего-нибудь особенно запоминающегося. И все равно вряд ли я провел здесь более получаса. Пора срочно вернуться с небес на землю. Точнее из подвала в… подвал.

Итак, выбираем две бутылки вина. Чтобы сделать правильный выбор, нужно вспомнить меню: злополучный террин из зайца, какой-то там мусс, салат и сыр. Ах, да, мусс из креветок и авокадо, это немного меняет общую картину. Так… думаем… думаем… Сыры требуют красного вина, вкусного, с фруктовым или ягодным послевкусием и не особенно терпкого. Почему здесь нет нормальных чилийских или австралийских вин? Я бы мигом сориентировался! Нет, сплошной антиквариат!

Креветочный мусс? Он у нас не главный. К нему, может быть, подошел бы глоток холодного белого шардоне, почти безвкусного, которое мы пили все лето, как там его… не важно. Какое может быть шардоне, когда с одной стороны геометрические сыры, с другой – неизвестный террин, а лимит всего две бутылки! Пропустим мусс и обратимся к террину!

Что за незадача – подбирать вино к блюду, о котором не имеешь ни малейшего понятия! Стоп! Одна зацепка все-таки есть. Заяц.

Террин мы будем готовить из зайца. Заяц, точнее его несчастная ободранная тушка, лежит на столе. Заяц – то же самое, что кролик. А кролика, точнее, замороженное филе кролика я пару раз покупал на рынке. Не для себя, правда, а для детского питания, как наименее аллергенное мясо. И цвет этого кролика я помню очень хорошо – обычное розовое мясо, что-то между индейкой и свининой. Мне как-то приходилось доедать это питание за ребенком – ничего особенного.

Йоу-йоу!

Однако вполне может быть, что заяц – это не совсем кролик. Может быть, заяц – это дичь? Как, например, курица – это курица, а куропатка – дичь. А дичь требует красного вина, причем настолько красного-красного-красного, что подойдет даже год взятия Бастилии. Тогда ай-яй-яй! Но вряд ли заяц такая уж полноценная дичь. Дичью скорее называют лесную птицу. Но только ли птицу? А дикий кабан, например? Или олень? Это дичь или не дичь? Стараюсь припомнить, какого цвета была заячья тушка. Потому что на случай полной неизвестности есть простое, хотя и приблизительное правило – чем темнее мясо, тем более красным должно быть вино. Так, например, к тому же бледному кролику вполне уместно подать белое, а темномясых гуся и утку хорошо запить глотком красного.

Несчастное заячье тело припоминается мне неярко розовым. Вряд ли он очень уж дальний родственник кролика. Хорошо еще, что заяц в отличие от остальных продуктов лежит на столе. Но это и настораживает: значит, злосчастному террину уготована ведущая партия в обеденном оркестре. Не придется ли мне еще и прислуживать за обедом? Тут я пас! И не потому, что мне претит такого рода прислуживание – его можно было бы посчитать игрой, как я привык считать игрой все, что происходит со мной последние двадцать пять лет. Дело не в этом. Просто я совершенно не умею правильно манипулировать тарелками, бутылками и бокалами. Хотя в свое время написал для одного глянцевого журнала большую статью о застольном этикете и даже получил за нее гонорар. Но – заяц, заяц! Маленький розовый заяц!

Розовый…

А это идея. Розовое вино. Легкомысленное, немного даже нелепое розовое вино. Пасынок и падчерица высокой кухни.

Yesssssssssss!!!!!!!!!

Что за детский сад?

Но – розовое вино!!!

Розовое вино???

Розовое вино…

В этом есть фишка – выбрать из бескрайнего бутылочного излишества что-нибудь действительно необычное!

– Террин из зайца с нежным розовым вином! – произношу я вслух.

В пыльном подвале слова звучат глухо.

– Заячий терриннн с весенним виноммм! – провозглашаю я громче.

Тоже не то.

«Заячий террин» слишком похож на некрасовский заячий треух.

– Террин. И нежное розовое вино, – задумчиво говорю я сам себе.

И нежное розовое вино. Именно его, а также бутылку красного «Шато де где-то там» я вскоре вознес по средневековой лестнице.

Электричество показалось мне сиянием ангельских крыл. В его свете я еще раз быстро просмотрел бутылки, заглянул на задние серветные этикетки и не нашел ничего, за что меня стоило бы колесовать при подаче выбранного вина к заказанному обеду. Обе бутылки были пыльные, как, кажется, и должно подавать к столу хорошее старое вино, но пальцы мои оставили на пыльной броне порядочные пробоины. Пока я раздумываю, не стоит ли вытереть бутылки совсем или, наоборот, как-нибудь нанести пыль обратно на очистившиеся места, на глаза мне попадаются часы.

1.30

!!!

Полтора часа из четырех отпущенных мне ушло на то, чтобы произвести осмотр кухни и спуститься в погреб за вином?!

Это провал. Что можно сделать за два с половиной часа? Притом что сыры нужны не простые, а геометрические, а что такое «террин», до сих пор неизвестно. Не лучше ли уйти, уступить без боя другим соискателям? Так по крайней мере будет честно. И не придется гадать о том, что такое «террин».

Но слово «соискатели» меня останавливает.

Что значит «другие соискатели»?

Это значит, что я тоже соискатель.

Но чего именно? Тоже неизвестно. Но если уж я, человек консервативный и тяжелый на всякие новые начинания, ввязался в сомнительную кулинарную авантюру, причем явно вдали от дома, видимо, дело того стоило.

Поэтому – без паники. Вино есть. С салатом все ясно. Сыры, мусс и террин.

Два с половиной часа на все.

– Ну и пожалуйста! – сердито говорю я. – Будет вам террин! Хоть из топора, но будет!

Теперь нужна пауза.

Лучше потратить несколько минут на то, чтобы наточить пилу, а потом пилить быстро и умело. Настроить инструмент и играть как следует. Успокоить нервы и собраться с мыслями. Чтобы потом работать, не отвлекаясь на ерунду.

– Все сделаем в лучшем виде, – говорю я сам себе.

Что мне будет, если я не разгадаю загадку террина?

Кажется, ничего. Ну и все. Плевать.

Пофигизм – самая непробиваемая жизненная философия. У нее есть солидное, всемирно известное греческое название, как и у всякой уважающей себя философии, но суть от этого не меняется. Все – по фигу. Фига тоже греческий фрукт.

Вдох – выдох, вдох – выдох, вдох – выдох…

Теперь за дело.

С чем у нас все более или менее ясно? С салатом. На его приготовление понадобится десять минут. Гренки жарить не будем, обойдемся без гренок.

Вот и славно. Умные начинают с конца, а дураки кончают в начале.

От этой двусмысленной поговорки мне становится весело.

– Теперь на выход сыры! – ору я во весь голос. – Я сказал: геометрические сыры!

Я распахиваю двери холодильников и вытаскиваю сыры. Сначала аккуратно раскладываю их этикетками вверх, потом выгребаю прямо на пол, стараясь не мять.

Сыры прохладны и податливы. Они треугольные, круглые и квадратные. Они готовы к геометрии. К евклидовой и неевклидовой, лишь бы геометрии. Им было скучно в холодильниках, они хотят на стол. Даже без геометрии, просто на стол, в ломтиках на круглой деревянной доске или в лепестках на тарелке, но на стол, на стол!

Тут я вспоминаю про террин.

«Пусть не на стол, – начинают тихо вопить сыры. – Просто отломите от нас кусок! Съешьте нас! Закусите нами если не шабли урожая любого года, так хоть кружку жигулевского пива! Мы же сыры, мы не бублики в конце концов!..»

Постойте.

Откуда появился срок – четыре часа? Может быть, это время, за которое готовится террин? А я вместо этого брожу по средневековым подвалам и перебираю сыры?

Террин! Все в сторону!

Сыры остаются лежать на столе и на полу. Ничего с ними не сделается.

Я подхожу к зайцу и внимательно присматриваюсь. Пытаюсь увидеть в нем будущий террин. Заяц костляв и жалок, в нем нет и двух килограммов веса. Ребра торчат наружу, как шпалы детской железной дороги.

– Ну, заяц, погоди, – вырывается у меня, и от этого становится грустно.

Передо мной заяц. Персонаж множества детских сказок и песен. Герой легендарного «Ну, погоди!». Трусишка зайка серенький под елочкой скакал. Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка. Кто, кто в теремочке живет? Волк и заяц, тигры в клетке, все они марионетки. И так далее. Что, нельзя было взять на обед кролика? Или какую-нибудь утку? Обязательно зайца?

Я бросаю взгляд на часы.

1.40

Больше я не буду писать о том, как я «бросаю взгляд на часы». Лучше время от времени ставить в текст реальное время.

Вот так.

1.41

Террин.

Террин-террин-террин.

Что можно о нем сказать?

Ничего. Но и кое-что.

Во-первых, это нечто однородное, цельное. Потому что сказано «террин», а не «террины». Как, например, котлеты или пирожки. То есть нечто не оформленное порционными единицами, а приготовленное целиком либо, наоборот, измельченное до более или менее однородного состояния. Это кажется мне логичным, но «наоборот» все портит. Так целиком или мелкими кусочками? Снова загадки.

Осмотр зайца позволяет сделать еще одно предположение. Скорее всего зайца нужно не жарить, а тушить. Или как-нибудь запекать. Жарить это несчастное существо невозможно. Ни в каком месте на нем нет мяса даже толщиной в палец. А жарить кости – дело неблагодарное. Хорошая петелинская курица, и та выглядит на кухонном столе гораздо более удовлетворенной, чем этот мученик дикой природы. Зайца можно изжарить разве что целиком на костре. Следовательно, зайца мы будем… зайца мы будем… тушить!

Это и будет террин, гори он огнем!

Но как тушить? С кореньями и специями? С черносливом? С чесноком? С яблоками в пузе?

Я осторожно беру зайца в руки и подношу к носу. Мясо имеет немного терпкий запах. Видимо, заяц в какой-то мере дичь. Не промахнулся ли я с розовым вином?

Как же тебя, подлеца, готовить? Помоги мне, заяц! Ну, заяц, помоги!

Позволю себе сделать небольшое эзотерическое отступление. Дело в том, что, помимо Триединого Бога, творца неба и земли, я еще верю в эгрегоры. Нет-нет, я добрый христианин, насколько может быть христианином горожанин моего возраста, воспитания и образа жизни. Эгрегоры – это немного другое. Это как небесный свод, под которым мы проживаем каждый свой день и зрительно воспринимаем его как огромный разноцветный колпак, хотя прекрасно знаем, что никакого свода нет, а есть атмосфера планеты Земля, и в ней разные перистые облака и воздушные течения. В общем, эгрегоры – это такое наивное и немного смешное верование, которое я придумал себе для объяснения множества повседневных явлений. Вернее, не придумал, а творчески переработал, не особенно, правда, вникая в первоисточники. Это слово в отличие от его изобретателей я произношу с ударением на предпоследний слог и во множественном числе: Эг-ре-го́-ры. Что это такое, в общих чертах известно всем, кто прочел хотя бы несколько страниц «Розы Мира», прежде чем уснуть, или продирался сквозь модного Авессалома Подводного, или просто знает, что это такое.
Для тех, кто не знает вообще ничего, поясню: эгрегоры – некие проекции всего, что окружает нас в мире реальном, на мир «нереальный», в среде астрологов и мистиков называемый «тонким». Например, возьмем жирную петелинскую курицу, о которой мы упоминали. Ее собственное отражение в надмирном порядке ничтожно, практически равно нулю. Но эта же курица наряду с миллиардами других кур, живых и погибших на очагах человеческой цивилизации, формирует гораздо более заметную проекцию: условно назовем ее «куриный эгрегор». А вместе с другими продуктами питания, кухонными инструментами, всей многовековой культурой приготовления и поедания пищи наша курица, вернее, ее небесное отражение составляет влиятельный кулинарный эгрегор. Вот так, ни больше ни меньше. Из нашего примера можно сделать вывод, что эгрегоры устроены как некие мистические матрешки: одно внутри другого и так до бесконечности. Но это будет грубо. Эгрегоры устроены скорее как капля и океан: множество крошечных капель образуют океан, огромный и неделимый, и в то же время в океане есть еще моря, течения, впадины и прочая география.

Надеюсь, что со строением эгрегоров все в общих чертах ясно. Но где они располагаются? В этом пункте я буду краток – везде и нигде. Что им нужно? Какова роль эгрегоров в жизни человека или народном хозяйстве?

Здесь мы подходим к самому главному. Всем известно, что любые надмирные формирования обязательно чего-нибудь хотят от простых людей. Сжигать на огне животных, или приносить в жертву всех первенцев, или любить ближнего до полного изнеможения, или взрывать самолеты, или готовиться стать баобабом. У всех по-разному. Но что же эгрегоры? Чего ждут от нас они? Если сказать коротко: того же, что и все. Эгрегоры хотят внимания, любви, уважения, поклонения, служения, а также власти и расширения своего влияния. Эгрегоры могут оказать покровительство, но могут, как любое другое божество, жестоко отомстить. На первый взгляд может показаться странным, что бестелесные надмирные образования жаждут нашей с вами любви и внимания. Тем не менее это так. Причина проста: эгрегоры, все до единого, – лишь зеркала. Без нашего земного отражения они ничто. Как, рискну предположить, все остальные божества.

Простейший пример: если вы перед приготовлением тщательно моете вышеназванную жирную курицу, потом любовно разрезаете ее на куски, натираете солью и чесноком, обмакиваете в яйцо и панировку, потом умело жарите на сковороде, не пожалев хорошего масла, а потом румяные и хрустящие части куриного тела подаете на стол с соусом, гарниром и зеленью и при этом следите, чтобы младшие дети не грызли за столом ногти, а старшие не таращились непрерывно в телевизор, а если небольшой кусочек курочки остался невостребованным, вы заботливо убираете его в холодильник до вечера или назавтра, – можете быть уверены не только в признательности одной-единственной курицы за то, что благодаря вам она смогла достойно завершить свой земной путь, но и в покровительстве всего куриного эгрегора. А это уже серьезнее. Для вас стремительно уменьшается вероятность отравиться шаурмой или курицей-гриль из уличной жаровни, получить тухлое яйцо в упаковке и подцепить птичий грипп. Хотя с птичьим гриппом не все однозначно: там задействованы другие влиятельные эгрегоры.

Можно без малейших усилий привести примеры из других областей жизни. Вспомните, к примеру, довлатовского героя, газетного фотографа из «Компромиссов». Пьяницу и разгильдяя, который без футляра носил в кармане самую примитивную камеру и у которого в проявителе всегда плавали окурки. И у него тем не менее получались самые лучшие снимки. Почему? Потому что этот человек, несмотря на неряшливость, искренне служил фотоэгрегору в частности и эгрегору изобразительного искусства в более широком смысле.

Есть и обратные примеры. Скажем, у человека не ладится с машинами. Одну он разбил, другую угнали, третья почему-то не едет, в четвертой плохо пахнет и так далее. Можно сетовать на невезенье, но лучше присмотреться, в чем несчастный мог провиниться перед очень могущественным в настоящее время автомобильным эгрегором. Может быть, он пренебрегал традицией и не обмывал свои машины сразу же после покупки? Или не страховал их, надеясь на авось? Или называл свои машины обидными словами? Не мыл их? Заливал плохое масло и ставил дешевые свечи? Жалел на зиму хорошей резины? Ругал (что также очень важно и о чем многие забывают) чужие машины, мешающие ему на дорогах? Может быть, он ездит без брызговиков и поливает грязью тех, кто едет сзади? Включает яркий свет и слепит всех встречных, навлекая на свою голову проклятия? Небрежно паркуется, создавая проблемы другим? Это становится гирями на беспристрастных весах эгрегоров. И вот результат: все идет через пень колоду.

Это самая грубая презентация теории эгрегоров. Подробнее она будет изложена отдельно, в нужном месте и в нужное время. Тем более что у теории эгрегоров есть не только прикладной полукомический смысл. Теорией эгрегоров в ее более абстрактном смысле я пытаюсь сгладить противоречия между различными религиями, а также атеизмом, агностицизмом и полным жизненным пофигизмом.

Сейчас нам вся эта космогония интересна только с одного боку. А именно: неужели я на полном серьезе держу в руках маленького зайца и прошу у него помощи?

– Ну, заяц, помоги! – проникновенно говорю я.

Да, на полном серьезе, насколько можно серьезно относиться к моей теории эгрегоров. Дело в том, что я дружу с кулинарным эгрегором. Для меня это не профессия и даже не хобби, а просто часть некоего ненасильственного и оптимистического (я надеюсь) мироощущения. Моя кулинарная традиция почти не предполагает использования дорогих ингредиентов. К рецептам типа «возьмите филе свежей семги» я отношусь с усмешкой. Делать конфетку из самых обычных продуктов – вот к чему я стремлюсь. Находить новое звучание и неожиданное сочетание. А филе свежей семги пусть готовят безмозглые молодые хозяйки или повара высокой кухни. Одним словом – кулинарный эгрегор мне благоволит. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что мне никогда не приготовить чего-нибудь изысканного, я в жизни не пробовал устриц (хорошо, кстати, что мне не заказали устриц или другую морскую дрянь), и стейк из аргентинской говядины мне ни за что не отличить от стейка из парагвайской говядины, и тем не менее.

В общем, я верю в зайца, а заяц верит в меня. Это главное.

Интересно, как обстоят дела у других соискателей? Наверняка все знают, что такое «террин», и им не приходится строить догадки вместо того, чтобы готовить. Только я мог ввязаться в такую авантюру без владения элементарными азами кулинарии. Верх самонадеянности и легкомыслия. Да, но это может стать преимуществом! Все приготовят более или менее одинаковый «террин», а у меня окажется что-нибудь особенное. Террин а-ля рюсс.

Это будет забавно. Не пытаться угадать, что такое «террин», а состряпать что-нибудь свое, сделать морду утюгом и объявить: террин, террин, не сомневайтесь, ваше благородие! На снежных просторах моей родины террин испокон веков готовится именно так! Любая баба вам скажет!

Итак, заяц!

Как же мне тебя, голубчик, затерринить? Чтобы было вкусно и просто? И чтобы успеть все остальное? Целиком, пожалуй, не стоит. Разделывать потом этот скелет – сплошная морока. Тем более неизвестно, вдруг это придется делать мне? Я гуся на прошлый Новый год еле-еле сумел поделить на восемь человек. Поэтому зайца мы порежем заранее. Я беру в руки массивный нож и начинаю мысленно проводить линии вдоль и поперек заячьего тела.

Появляется смутная идея, она же эврика, она же концепция, она же дежавю…

Эврика!

Я сделаю из зайца сациви! С густым орехово-чесночно-шафранным соусом! О мой прекрасный добрый заяц!

YeSSSSSS!!!!!

Лично я верю в озарение, внутренний голос и любовь с первого взгляда. Поэтому сразу же, не давая себе задуматься, берусь за нож. Аккуратно, нажимая рукой на обратную сторону ножа, я режу бедного зайца на небольшие кусочки.

– Прости, заяц, – говорю я. – Не все в жизни делается по-нашему. Я тебе могу обещать только одно: никогда в своей жизни, даже если проживу девяносто девять лет и еще девяносто копеек, не прикоснусь к мясу зайца.

Тонкие косточки поддаются легко. Ножи великолепны, к тому же наточены, как дамасские сабли. Я стараюсь резать так, чтобы в каждом кусочке худосочного зверька оказалось хоть какое-то мясо, а вместе с мягким филе отрезаю небольшие фрагменты ребер и позвоночника. Сациви из зайца – это концептуально. Рассказать кому – не поверят.

Ist das Terrin?

Йа, йа, натюрлих! Дас ист террин! Всем терринам террин.

Вот и кастрюля. Толстостенная, с тяжелым дном. Заливаю мясо водой с тем расчетом, чтобы через час варки бульона осталось совсем немного. Но через час ли? Понятия не имею, сколько должен вариться заяц, который отчасти все-таки дичь. Курицу для сациви я варю минут сорок пять – пятьдесят, чтобы она не просто сварилась, но даже немного переварилась. С зайцем не все ясно. Положим ему час двадцать и будем время от времени контролировать процесс.

Вот и славно! Дело сдвинулось с мертвой точки!

Теперь нужны грецкий орех, чеснок и специи для соуса.

С орехом и чесноком никаких проблем. Вот они, самого лучшего качества.

Специи заставляют задуматься.

Специи для сациви я обычно подбираю так: подхожу на рынке к торговцу специями (это обязательно должен быть мужчина и обязательно кавказец или азиат) и внушительно говорю: «Двести граммов для сациви, брат. Как себе сделай. Десять рублей плачу сверху».

И все. Этот метод работает всегда и везде. То же самое с шаурмой. Хотите попробовать нормальную шаурму? Даже не смотрите на то, что продают у станций метро, на ВДНХ и в других местах скопления народа. Идите на продовольственный, продовольственно-оптовый, оптовый, оптово-вещевой или вещевой рынок. И будет вам хорошая шаурма. В местах компактного кучкования всяких национальных диаспор за плохую шаурму могут элементарно побить.

Что там у нас с русско-грузинским террином под рабочим названием «сациви»?

Заяц начинает кипеть, я беру ложку и снимаю пену. Делаю самый маленький огонь. Пена нормальная, белая. Может быть, ты заяц, не такая уж и дичь, а? Может быть, ты просто лесной кролик? Шучу, шучу. Конечно, ты немножко дичь.

Вернемся к специям. О том, как будет по-итальянски «уцхо-сунели» я не хочу даже думать. Но, поскольку у нас не вполне сациви, а отчасти-таки террин, допустима импровизация.

Итак.

Шафран. О нем я сразу подумал. Обычно я кладу в сациви малую толику куркумы. А здесь будет шафран, причем побольше. У зайца наверняка более резкий, по сравнению с курицей, вкус, поэтому и специй нужно не жалеть.

Так-так-так.

Черный перец.

Дальше…

Белый перец. Пусть будет и белый. Красный перец.

Паприка! Обязательно! Много!

Пробую паприку на вкус. Нет, не слишком острая.

Дальше на этикетках ничего не понятно.

Я начинаю быстренько отвинчивать крышки и принюхиваться. Несколько раз чихнул.

Не годится.

Тоже не годится.

Не годится.

Базилик. Люблю, но не сейчас. Тем более сушеный.

Не годится.

Гранулированный чеснок. Не надо, есть свежий.

Не годится. И это тоже.

Кстати, с чего я взял, что Маэстро говорил по-итальянски? С того, что я его понял? Очень сомнительное объяснение. Знай я итальянский язык хоть немного, я бы сумел прочитать что-нибудь на банках со специями. Перец, например, или другие простые слова. Но вся эта итальянщина остается для меня тайной за семью печатями. Значит, Маэстро все-таки говорил не по-итальянски. Но как? По-английски или по-немецки? Тоже сомнительно. Немецкий я почти забыл. Как будет по-немецки «заяц», я не помню. Hase, кажется. Или это он по-английски hase, то есть «хэйз». Очень может быть, что верно и то, и другое. Множество слов из тех, что означают базовые понятия вроде «хлеб-вода-молоко-жизнь», в этих языках почти совпадают. Но суть не в этом. Важно другое: Маэстро скорее всего говорил по-русски. Но с итальянским акцентом, поэтому я на первых порах и вообразил себя полиглотом. Отсюда и четкость его произношения, и непривычное звучание некоторых звуков.

Интересно, будет ли какое-нибудь публичное подведение итогов? Или мне просто выставят оценку? Или оценок вообще не будет, и по окончании обеда (или не дожидаясь его окончания) мне возьмут и укажут на дверь? Или, наоборот, не укажут, а дадут то, чего я здесь «соищу»? Я пытаюсь мысленно взвесить свои шансы. Шансы получаются довольно значительные. Чуть ли не пятьдесят на пятьдесят. Притом что вначале они почти равнялись нулю.

2.20

Мясо мягко буль-буль-буль-булькает на слабом огне.

Я снимаю еще несколько ложек пены. Не бросить ли туда пару горошин душистого черного перца, чтобы стало совсем уж а-ля рюсс. Аха-ха-ха! И головку репчатого луку!

Шутки в сторону. Мясо тихо кипит. Специи есть.

Я перемешиваю отобранные благовония и принюхиваюсь. Вроде ничего. Может быть, добавить щепотку карри? Нет, не стоит. Карри – из другой оперы. И без него будет вкусно. Как кашу нельзя испортить маслом, так и сациви от обилия специй будет только лучше. И не только сациви – любое блюдо грузинской кухни. Но карри здесь действительно ни к чему.

За дело.

Орехи – в мясорубку. Насадка с самыми маленькими дырочками.

– Ввжжжжикккк! – сказала мясорубка.

Какая отличная техника! Похоже, что-то эксклюзивное. Орехи перемолола как огурцы.

И еще раз.

– Ввввжжжжжжжиккккккк! – сказала мясорубка.

Полкило грецких орехов превращаются в нежнейшую пасту.

Нужно было вместе с орехами перетереть чеснок! Чтобы орехи пропитались его запахом. Заторопился и упустил. Но не все потеряно.

Через ту же тончайшую мясорубочную насадку прогоняю чеснок, а затем еще раз чеснок вместе с орехами.

– Вжжжжжжжиккккк! Вжжжжжжжиккккк! – еще два раза сказала мясорубка.

Теперь пусть они стоят и пропитывают друг друга. И специи сюда. Через часок разведем все это небольшим количеством бульона и зальем получившимся соусом мясо. Есть, правда, неувязочка: сациви – блюдо холодное. После того как мясо залито соусом, его ставят остывать сначала на окно, а потом в холодильник, и лучше бы до подачи на стол прошло часов восемь. У нас же, поскольку это блюдо основное, ему придется остаться горячим. Тем более что это не сациви, а террин из зайца.

Ну и ладно. Пусть варится до самого прихода гостей. В яства такого рода заложен изначальный внутренний баланс. Даже если мясо немного переварится, бульон, а следовательно и соус, окажутся более наваристыми. Закон сохранения материи. Поэтому забудем про террин и вернемся к сырам. И к муссу из креветок и авокадо.

Не утащить ли мне из подвала бутылочку чего-нибудь не очень дорогого? Признаться, я люблю выпить пару бокалов вина или пива во время готовки. Особенно если готовка не повседневная, а праздничная. Это создает приподнятое настроение и некое кулинарное вдохновение, которое обязательно передается блюдам. Но хозяйничать в чужих погребах нехорошо. И потом – вдруг мне действительно придется подавать на стол? От бутылки сухого вина расстройства координации не произойдет, но лучше поберечь ясность восприятия. Не исключено, что за обедом последует какая-нибудь церемония. Поэтому не будем дергать запретный плод за хвостик.
Кстати, с чего я взял, что обед вообще состоится? Может быть, жюри видит меня и других претендентов на экранах, и по истечении четырех часов будет объявлен результат? При мысли о видеонаблюдении мне становится не по себе. Я зачем-то выпрямляю спину и искоса оглядываю стены и потолок. Камер нигде не видно. Сейчас, правда, всякая шпионская техника сильно ушла вперед, и камеры могут оказаться где угодно, хоть в лезвиях ножей. Это неприятно, я не люблю, когда за мной наблюдают.
2.45

Осталось чуть больше часа. Странно, но я чувствую себя очень спокойно. Это притом что у меня нет никаких идей, что такое геометрические сыры. Неужели только оттого, что придумал готовить сациви вместо террина? Идиот! За дело! За креветочно-авокадовый мусс!

Вот авокадо. Креветки здесь же. Скорее мусс доставим соседям!

Что за бред? Лучше по-другому: авокадо под нож! Креветки в шпатель! Час твой последний идет, соискатель!

Какой шпатель? Полная чушь.

Авокадо тонкую кожицу режу. Розовые рогалики креветок чищу. Будет вам мусс, буржуйские рожи. От соискателя из снежной России.

Зачем эти «буржуйские рожи»? Что за пережитки холодной войны? Маэстро был очень учтив, его спутница просто очаровательна. А то, что я оказался на этой кухне, мои собственные проблемы. Мог бы спокойно сидеть у себя дома.

Авокадо напилено красивыми кубиками. Креветки имеются уже очищенные. Про то, что я их чищу, – исключительно для красного словца. Хорошие креветки, крупные и сочные. Немного сливок. Чуть-чуть орегано и черного перца. Посолить. Добавить самую капельку чесноку? Не стоит. Чеснок будет в террине. И как бы его там не оказалось слишком много. Не махнул ли я по привычке, как себе в сациви?

Все в блендер. Гр-ррр-рррррррр….

Готово. Перекладываем мусс в стеклянную миску, туда же несколько целых креветок и кубиков авокадо. Мусс готов? Так точно, товарищ генеральный конструктор. Мусс к старту готов. Потом сверху подбросим что-нибудь для украшения.

В холодильник его и забыть на час!

По уму мусс надо бы делать перед самой подачей на стол, но у меня столько всего намечено на «перед самой подачей», что лучше не рисковать. С хорошо взбитым муссом ничего не сделается. В крайнем случае еще разок перемешаю. Перед самой подачей я приготовлю салат, для него лишние полчаса могут оказаться губительны. А с террином хорошо было бы покончить минут за двадцать до часа «ха». Чтобы он, залитый ореховым соусом, хоть немного постоял под крышкой.

И еще сыры! Геометрические сыры, будь они неладны!

Возвращаемся к сырам.

– Здравствуйте, сыры! – громко говорю я. – Кто из вас геометрический? А?

Сыры молчат.

– Признавайтесь! Иначе сейчас нарежу вас всех треугольничками и ромбиками!

Я делаю угрожающее лицо, но говорю совсем не строго, поэтому сыры меня не боятся. Ну и не надо.

Геометрические сыры.

Инспектирую несколько этикеток. Никакого намека на геометрию. Скорее всего дело в подаче. И определенном наборе сыров. Скажем, какие-либо устойчивые сочетания разных сортов обозначаются определенным словом. Геометрические сыры. Лингвистические сыры. Сыры имени Боткина. Сыры № 69. И здесь уже на кривой козе не выедешь – требуется точное знание шифра. Угадать невозможно. Видимо, поэтому тут такое огромное количество сыров. Сортов двести, не меньше. Тогда мне труба.

Но почему я никогда даже намеком не слышал о такой традиции? Конечно, никак не могу считать себя знатоком сыров. Я люблю иногда съесть кусок какого-нибудь камамбера с красным вином. Умею отличить козий сыр от овечьего. Не более того. И почему в литературе или кино я тоже ни разу не встречал, чтобы сыры подавали подобным образом? Когда-то я много читал разных французских авторов. При Советском Союзе, когда свободного времени было больше, а книг меньше, я успел что-то прочитать из того, что принято называть классикой. Ни у Бальзака, ни у Золя, ни у Мопассана, ни у Ромена Роллана никто и никогда не заказывал геометрические или какие-нибудь другие «тематические» сыры. Почему? Почему их не трескают в своих фильмах Луи де Фюнес и Жерар Депардье? Притом что Депардье порядочный обжора и даже винодел. Почему, когда он со своим дружком Пьером Ришаром устраивает попойки, о которых так любит рассказывать в интервью, он ни разу не упоминал о сырах, объединенных одним словом. О самих сырах – сколько угодно. О всякой другой еде – тоже. О винах они оба готовы трындеть бесконечно. И при этом нигде ни слова о геометрических сырах.

Геометрические сыры. Ничего не придумывается.

Вместо этого появляется бредовая идея: из кусочков сыра выложить известное слово на букву «x» и так подать. Я радостно вскрикиваю. Вот это будет геометрия! Особенно если итальянец понимает по-русски.

Чего не взбредет в голову от чрезмерного умственного напряжения!

Идея оказывается не только бредовой, но и навязчивой. В голове сами собой рисуются различные конструкции. Можно ли назвать такие сыры геометрическими? Скорее уж они филологические. И даже не филологические, а какие-то маргинальные. Эх, почему мне не заказали маргинальные сыры?! Или хотя бы филологические? Тогда в этом хулиганстве был бы какой-то смысл. А что, если готового решения вообще нет и это тест на нестандартность мышления? Ха-ха, в моем обеде и так много нестандартного. Вдруг итальянец попробует кусок моего зайца, отложит вилку и скажет: «Я, кажется, просил террин, а не сациви, не правда ли? Сациви готовят из курицы, молодой человек. Прошу вас покинуть помещение. Мы с вами свяжемся по телефону». А на экранах к этой сцене примонтируют закадровый хохот, как в юмористических сериалах.

Но не стоит о грустном.

Чем можно выразить сущность геометрии? Параллелограмм? Круг? Пи-эр квадрат и два пи-эр? Может быть, пирамида? О! Пирамида с так называемым золотым сечением! Но как выглядит золотое сечение? Если это та масштабная конструкция, которая стоит на выезде из Осташкова и осеняет своим благотворным золотым сечением все вокруг, то выстроить ее макет из сыров будет непросто: штука островерхая и неустойчивая. Может быть, нужно нарезать много таких пирамидок из разных сыров? Как внутри той огромной пирамиды, где стоят сувенирные лотки, с которых торгуют маленькими золотосеченными пирамидками: деревянными, стеклянными, каменными, железными. От этих пирамидок к людям якобы приходит счастье. Но там еще продают заряженную воду. А соседство с заряженной водой сильно подрывает в моих глазах репутацию любого сечения, хоть золотого, хоть бриллиантового.

Что же делать?

Решение должно быть простым и изящным, как теорема Пифагора. Можно подумать, я помню теорему Пифагора.

Число «пи»? Которое, если не ошибаюсь, равно 3 целым 14 сотым. Ну и что? Отвесить им 3,14 килограмма сыров? От всей души, так сказать! Это не поместится на одном блюде. Кстати, о блюдах. Сыры лучше подавать не на блюде, а на деревянной доске круглой или овальной формы. И резать их не лепестками, как в наших железнодорожных буфетах, а ломтиками, по нескольку ломтиков каждого вида. Геометрия геометрией, а подавать еду следует по понятиям.

Сыры, геометрические сыры…

Во мне вдруг вскипает неудержимое желание пнуть пару сыров ногой! Пнуть так, чтобы они размазались по стене!
Стоп. Спокойно. Сыры ни в чем не виноваты.
3.05

Все! Хватить дрочить геометрией головной мозг. В конце концов, если один из вопросов в билете полностью завален, двойку не ставят. Максимум снижают оценку на балл.

Как там наш самозваный террин?

Заяц потихоньку пузырится в кастрюле, ничего не пригорело. Бульона даже многовато. Я тыкаю в зайца вилкой. Ого! Ты, ушастый, практически готов! Надо обязательно попробовать кусочек. Даже если вокруг скрытые камеры, ничего страшного. Это ведь мой первый в жизни заяц и первый же террин. Попробовать нужно не только для определения готовности, но еще и чтобы понять, каков этот страшный зверь на вкус. И окончательно определиться со специями, чего-нибудь добавить или убрать. Убирать, правда, поздно – все, что я высыпал из банок, давно смешано с орехами и чесноком. Блюдо будет подаваться горячим, и времени, чтобы соус пропитался ароматами трав, почти нет. Поэтому пусть хотя бы орех впитает в себя всякие приятные запахи.

Что? Впитает в себя приятные запахи? Идиот! Нужно было добавить ложку растительного масла! Вот оно бы действительно за час вполне пропиталось специями и равномерно распространило их на все блюдо. О, горе мне! Может быть, еще не поздно?

Я хватаю масло, на глазок выливаю в ореховую пасту несколько «упругих прохладных струй» и энергично все перемешиваю. Если камеры здесь есть, будет совершенно точно видно: я что-то забыл, а потом вспомнил и подорвался исполнять. Нужно быть вальяжнее. Это вообще моя беда по жизни. Люди, которые надувают щеки без особых на то оснований и многозначительно говорят о всякой ерунде, кажутся мне такими, прости Господи, мудаками, что сам я обычно держусь скромно и в тени. Часто в ущерб делу.

Выполняя скоростной финт с маслом, я совершенно не обратил внимания на вкус зайца. Машинально зажевал и проглотил. Придется отъесть еще один маленький кусочек. Теперь уже более вдумчиво.

Вот этот, маленький и костлявый.
М-м-м? Заяц здорово отличается от курицы. Мясо, даже практически готовое, более жесткое, волокнистое и имеет выраженный, как мне кажется, неприятный привкус. Эта скотина все-таки оказалась дичью. В чем мы теперь, товарищи, видим задачу кулинара? Подчеркнуть характерный заячий вкус или приглушить? Впрочем, теперь все равно ничего не изменишь. Но подержать его на огне нужно. И розовое вино к заячьему мясу не годится совсем. Может быть, быстренько поменять?
3.15

Не успею. Еще салат и сыры. И террин требует времени на завершение.

Придется обходиться тем, что есть.

Я беру в руки бутылки. Смотрю на свет розовое. Не сойдет ли оно за красное? Нет, не сойдет. Типичное розовое вино. Что меня дернуло взять в подвале именно розовое? Не иначе как огромный выбор красного склонил меня к этому необъяснимому поступку. И тогда я не пробовал зайца на вкус. Ориентировался на кролика. А к кролику все равно что подавать: что белое, что красное, что розовое.

Обычное невежество. Которое не прикроешь махинациями с сациви вместо террина и болтовней о покровительстве эгрегоров. Почему нельзя было сначала поставить мясо на огонь, а потом, хотя бы предварительно попробовав, спокойно идти выбирать вино? И готовый заяц в этом случае час или полтора постоял бы с орехами и специями.

Все через зад. Потому что нечего лезть с посконным рылом в левый ряд. Не знаете ничего про зайцев, вина, сыры и террины – жарьте шашлыки на природе.

Уныние захлестывает меня. Зачем я во все это ввязался? Как я здесь оказался? Нет ответа.

Чтобы чистая публика могла вдоволь посмеяться над чуваком, который придумал подавать дичь с розовым вином? И вместо террина состряпал нечто азиатское в орехах да еще набухал туда чеснока? А про сыры не знает вообще ничего? А-ха-ха-ха! Прокрутите еще раз с самого начала!..

Стыд и позор.

Ладно. Как бы то ни было, нужно завершить начатое.

Любая, самая дикая версия, любой неправильный вариант лучше, чем безоговорочная капитуляция. И потом, я же решил презентовать зайца как террин а-ля рюсс, то есть не совсем обычный террин. Террин а-ля рюсс! Тоже мне название. Может быть, это смешно? Или необычно? Ничего подобного. Это пошло и глупо. Воинствующий дебилизм, вот что это такое. Когда за пышными словами прячется скудоумие и халтура. Когда непрофессионализм маскируется под новаторство.

Дурак и ничтожество.

Пробую ложкой заячий бульон.

А ничего. Вкусненько. Наваристо. Чуть солоновато, но нас ждет целая гора орехов. Что я всегда умел, даже когда совсем не умел готовить, это безошибочно и с первого раза солить.

Все, успокоились и вытерли сопли.

К зайцу подадим красное вино. К салату, муссу и сырам соответственно розовое. А чтобы было еще веселее, надо усилить эффект и из сыров выложить… розу.

Это и будет геометрия. Из кусочков сыров, нарезанных лепестками и сложенных в бутон. По краям – широкие овальные пластиночки твердых сыров. Ближе к середине – ломтики мягких. Лепестки из твердых сыров можно изогнуть и придать розе нужную форму. Не будет ли это похоже на шишку? Посмотрим. И при таком раскладе твердых сыров окажется много, а вкусных мягких с плесенью – мало. Ну и ладно. Главное – выполнить задание. Но похоже ли это на геометрические сыры? Скорее уж на флористические. Или романтические. Можно будет так и сказать прекрасной француженке: геометрия превратилась для вас в прекрасный цветок… Хе-хе, дешевые понты. Но что же делать с мягкими сырами? Нечего даже думать о том, чтобы вырезать лепестки из камамбера. Лучше разложить мягкие сыры по периметру сырной доски. Есть ли здесь сырная доска?

Шкафчик, другой, третий – есть! Это не Италия, это какая-то Греция. Здесь есть все. Досок много, можно выбрать подходящую. Подходящую вазу для моей розы. Зачем я вообще решил выкладывать из сыров розу? Ах, да, розовое вино, будь оно неладно. Концепция.
Да, но…
3.20

О Боже! Три двадцать!

За салат!

Несмотря на спешку, я мою салат очень тщательно. Самое поганое в салате из салата – это когда там попадается песок. Забрасываю вымытый салат в отжимную центрифугу и закрываю полупрозрачную крышку.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у… – негромко завыла центрифуга.

Сколько времени нужно вертеть? Минуту? Две? Чтобы салат не распался на атомы.

– Дзыннннь! – сказала центрифуга и стала сбавлять обороты.

Умница. Мечта хозяйки.

Но крышка почему-то не открывается. Не открывается, и все тут. И подцепить нечем – края прилегают плотно. Видимо, чтобы салат при отжиме не вылетал наружу.

Эй, ты! Тебе нужно сказать волшебное слово? Сейчас есть говорящие тостеры. Может быть, есть и салатные центрифуги, понимающие человеческий язык.

– Сим-сим, откройся! – нетерпеливо говорю я.

Сломалась, что ли? Исключено. Такая техника не ломается.

– Чиккккк… – тихонько сказала центрифуга, и крышка отскочила вверх.

Ах ты, хитрая морда! У тебя крышка открывается через некоторое время после выключения двигателя. Как у стиральной машины.

Салат совершенно сухой, как будто его не мыли. Хрустящие листья выглядят празднично.

Салат я рву немного крупнее, чем хотелось бы.

Теперь нужен соус. Оливковое масло. Половинка лимона – сок брызжет во все стороны и моя правая ладонь с этого момента пахнет лимоном. Соль-сахар. Немного горчицы. Горчица сладкая? Сладкая, конечно. Тогда еще немного. И все в миксер.
О сладкой горчице у меня есть одно незабываемое воспоминание. Точнее, впечатление. Или даже переживание. Не знаю, успею ли рассказать сейчас?
3.30

Пожалуй, успею.

Миксер визжит. Я ставлю вариться два больших куриных яйца.

Только очень коротко.

Так вот: на первом курсе у нас в группе был молодой человек, который армейскую службу проходил в рядах Группы советских войск в Германии, сокращенно ГСВГ, позже ЗГВ. И как-то раз в столовой, намазывая на хлеб горчицу, он сказал:

– А в Германии горчица сладкая…

Мы, недавние десятиклассники, дети советского режима, удивились. Сладкая горчица? Разве такое бывает?

Нет, не успею. В другой раз. Соус готов. Все равно эту историю надо рассказывать медленно, иначе потеряется смысл.

Я пробую соус. Чего добавить? А ничего. Мастерство не пропьешь. Разве что густоват. Не мало ли мне будет два яйца? Пожалуй, маловато. Яйца только-только закипают. Подкладываю в кастрюльку еще одно. Миску с салатом и соус – в холодильник.
Гемахт!
3.36

К зайцу!

Я снимаю крышку. Заяц, к барьеру! Тычу в моего голубчика вилкой. Вроде готов.

Удерживаю себя от того, чтобы попробовать мясо. Хватит пробовать, иначе ничего не останется. Будет террин из орехов. Поэтому предлагаю считать зайца условно готовым. Кто «за»? Единогласно.

В чем будем подавать мерзавца? Зайца-мерзавца? Нужно что-то глубокое, металлическое, с крышкой.

Шкафчики – шкафчики – шкафчики? Облом.
Еще шкафчики – шкафчики – нижние шкафчики – полочки – полочки? Ничего подходящего не видно. Приятно, что в этой райской кухне чего-то не хватает. Может быть, в глубокой керамической миске? Я там видел несколько штук. Но тогда выложить придется в последний момент, чтобы не остыло. Раз уж это у нас горячее блюдо. Но ведь сначала будут мусс и салат. Все равно выложить в миску и прикрыть крышкой. Не перекладывать же из кастрюли в миску на глазах у гостей. Кстати, с чего я взял, что женщина француженка? Ничего французского в ней нет. И арабо-французского тоже нет. И арабского. Глаза немного раскосые, скулы немного высокие. Такие женщины встречаются, например, в местах совместного проживания казахов и русских. Или в Поволжье, где намешано столько кровей, что концов не найдешь. Никакая она не француженка.

Вот подходящая миска, достаточно глубокая, с клинописным орнаментом по верхнему краю. Стилизация под древность? А вдруг не стилизация, а настоящая античная миска? Есть же здесь винный погреб, заслуживающий звания музея. Я вспоминаю высокие каменные ступени с выдолбленными у стены ложбинами. Точнее, не выдолбленными, а выточенными, вытертыми тысячами и десятками тысяч ног.

Десятками тысяч ног,

Шпор, башмаков и сапог.

Я опускаю взгляд на свои ноги.

Теперь еще и кроссовок

На ножках больных полукровок.

Что за чушь? Я вполне здоров. И какая я полукровка? Типичный великоросс с одной восьмой украинской крови, одной шестнадцатой татарской и одной шестнадцатой условно-цыганской. В детстве, я помню, исследовал свою генеалогию. Нашел много интересного.

Миска чудесная, но все-таки новодел. Очень уж хорошо сохранилась – ни скола, ни трещинки. Вполне подходящая миска для моего варварского террина.

Зайца придется смешивать с остальными ингредиентами прямо в кастрюле.

Я беру блюдо с ореховой пастой и втягиваю носом воздух. Очень немного ароматов сравнятся со смесью грецких орехов, чеснока и правильно подобранных пряностей. Наклоняю блюдо над кастрюлей с зайцем и помогаю ложкой. Перемешиваю, стараясь не повредить целостность кусочков. Плохо, когда косточки выскакивают из мяса и попадаются в еде отдельно.

Выключаю огонь.
Бульон, напитанный орехами, мгновенно густеет. Шафран придает блюду приятный бледно-желтый цвет. Пряности благоухают. Террин продолжает немного пузыриться – толстодонная кастрюля долго держит жар. Нужно было выключить чуть раньше,
3.43

но сойдет и так. Я перемешиваю и пробую получившийся соус.

Амброзия! Может быть, это не террин, но однозначно лучше всякого террина, кем бы он ни оказался! Крышку на место.

Есть террин! Мог ли я мечтать о подобном террине еще два часа назад? Теперь, даже если мне влепят двойку (поскольку это все-таки не террин) и оставят на второй год, стыдно мне не будет. Поскольку содержимое этой кастрюли – вкусно. Реально очень вкусно. А вдруг я случайно попал в яблочко, и террин представляет собой именно кусочки зайца, тушенные в каком-нибудь соусе? Тогда готовьте главный приз, господа приемная комиссия!

И наконец, сыры!

Розовый сыр в розовом масле! Как он прекрасен! Как он прекрасен!

Нет, секундочку. Снять с огня яйца. Одно треснуло. Не страшно: все равно нужен только желток. Под холодную воду их. Чистим. Вытаскиваем и мелко крошим желтки. В салат. Молодцы, желтки. Перемешивать пока не обязательно, перемешаем вместе с маслом.
Совсем нет времени!
3.51

Катастрофа! Какую сырную розочку можно вылепить за десять минут? О-о-о!!!….

3.52

Не спрашивайте меня о последних минутах! Когда я буду рассказывать эту историю в десятый и сотый раз, не спрашивайте меня, что я делал, когда на часах пошел отсчет последнего десятка минут! The Final Countdown, как когда-то пела группа «Европа»! Наверное, это традиция – последние приготовления к столу делать в присутствии гостей. Но эти двое не у меня в гостях! Скорее я у них!..

3.53

Не спрашивайте, как я резал эти сыры! Как я сначала отгреб наугад три десятка упаковок, а потом, надавливая пальцами, сортировал их на те, которые будут лепестками, и те, которые окажутся в середине.

3.54

Как я рвал и резал обертки: фольгу, вощеную бумагу, картон и полиэтилен! Как соскребал наклейки с сыров, которые были без упаковки, с этикеткой, прилепленной прямо на плотную благородную плесень.

3.55

Как я резал широкие тонкие лепестки, стараясь унять дрожь в руках. Как отбрасывал в сторону брак, и резал новые. Как злобно оглядывался на ряды кухонной техники: ведь там должен быть слайсер! Что слайсер! Я все равно не умею им пользоваться!

3.56

Как выравнивал края сырных пластинок, стараясь сделать их похожими на лепестки роз. А на что похожи лепестки роз, вдруг разом вылетело из головы. Какие они: закругленные? Овальные? Стреловидные? Надо чаще дарить жене цветы, молодой человек! Как я клял свою креативную идею с розой и свой выпендреж с розовым вином! Пижон, несчастный пижон! Вместо того чтобы просто взять две бутылки красного, урожая какого-нибудь забытого года, придумал розовое! Вот и надрывайся теперь с этим вином и этими сырами!

3.57

Как, увидев почти вертикально вставшую минутную стрелку, бросил сыры и кинулся к плите.

3.58

Как перекладывал террин в тяжелую миску, стараясь не заляпать края, ничего не уронить и не обжечься. Миску я прикрыл крышкой от той же кастрюли.

4.02

Как бросился обратно к сырам и дрожащими руками пытался вылепить из них розочку! Розочка расползалась и была похожа на что угодно, только не на розу! Даже на шишку она не была похожа! На небрезно нарезанные и сваленные в кучу ошметки сыра. Именно так: «небрезно нарезанные»! Как в исступлении я вскочил на ноги и все-таки пнул небольшую головку сыра! Какое там пнул – наподдал со всей дури! И как эта головка пушечным ядром пролетела через кухню и шмякнулась о стену, именно шмякнулась, а не врезалась и не ударилась, и, сплющенная, обиженно упала на пол. Как в последний момент я придумал перекладывать широкие лепестки пармезана и грийера маленькими поддерживающими кусочками, нимало не заботясь об их красоте, и получались то кубики, то треугольнички, то маленькие трапеции, то вообще далекие от геометрии образования. Но с ними дело пошло на лад! Хорошо, что гости, как всегда, опаздывают! Даже если они не гости, а что-то вроде приемной комиссии.

4.15

Не спрашивайте меня об этих последних минутах. Мне все равно нечего будет рассказать. Я мало что помню. Какое-то родео с сырами. Если бы была номинация «скоростные сыры», я бы обязательно взял Гран-при.

Но роза готова. И похожа скорее на розу, чем на шишку.

А я весь в мыле. Умываю лицо холодной водой и вытираю рукавом футболки.

Фффффу-у-у-у-у-у-у-у!!!…..

Готово! Трудно поверить, но все готово.

Хорошо бы сейчас выпить глоток вина. Я его заслужил. Хоть красного, хоть розового, хоть плодово-ягодного, все равно. И наконец присесть.

Я сажусь и кладу ноги на другой стул. Надо расслабиться. Чтобы в нужный момент выглядеть непринужденно. Закрыть глаза и запрокинуть голову. Счастье есть.

Счастье – это что-нибудь потерять, а потом найти. Вернуться домой из похода или отделения милиции и принять душ. Мучительно проснуться темным зимним утром и вспомнить, что сегодня выходной. Закончить ненавистную диссертацию. Поставить новые зубы и грызть ими орехи.
Счастье есть, не сомневайтесь.
4.25

Но итальянца с девушкой нет!

Это было очень кстати, но теперь хочется ясности.

Я подхожу к двери. Дверь закрыта, ручек нет. Нехорошо запирать человека на кухне. Без предупреждения и видимых причин. Я что, сбегу отсюда с кофеваркой под мышкой? Скоты. Ограничение свободы передвижения. Я никаких подписок не давал и договоров не заключал. Или заключал? Каким-то образом я ведь здесь оказался. Причем явно не в телестудии, а в каком-то месте, под которым имеется подвал с миллионом бутылок вина общей стоимостью миллиард долларов. Бутафория? Не похоже. Запах в подвале сымитировать невозможно. Настоящая, аутентичная пыль веков. Не с улицы же меня сюда притащили. Значит, под моим нахождением здесь есть некая юридическая база, и в ней вполне может быть пункт о запертой двери. Я никогда не читаю договоры.

Кстати, о подвале. Я не знаток истории виноделия, но мне кажется, что похожих подвалов по всей Европе наберется от силы десятка полтора, и вряд ли они расположены через стенку друг от друга. Где, в таком случае, берут вино другие соискатели? В том же подвале? Не исключено: несколько дверей ведут в одно и то же место, замаскировать их нетрудно. Но ведь соискатели могут там встретиться!

На секунду я представил себе чью-то фигуру, мелькнувшую среди винных стеллажей, и содрогнулся. Хорошо, что этого не случилось. Я заорал бы так, что полопались бы бутылки, как в фильме про бегущую Лолу. Потом быстренько нашел бы выход, запер дверь на швабру, и моим экзаменаторам пришлось бы есть свой обед без вина.

Кроме того, соискатели могли бы обменяться подсказками, я узнал бы, что такое террин. Поделиться версиями о том, где мы и что происходит. Или даже сбегать друг к другу в гости. Приходит комиссия, а пьяные соискатели сидят в подвале и хором поют песни. Террины пригорели, сыры не тронуты, зато в вине серьезная убыль.

Нет, такая небрежность со стороны устроителей невозможна.

Надо расслабиться и подождать, скоро все прояснится. Заодно проверить готовность блюд. Внести последние штрихи в картину. В частности, перемешать салат. От радости, что сырная роза сложилась, я совсем забыл, что салат не перемешан.

Но это минутное дело. Я вливаю соус и осторожно встряхиваю миску. Цвет листьев изумительный. Темно-изумрудный, отчего листья выглядят слегка ненастоящими. Я ставлю готовый салат обратно. Он меня не подведет.

Мусс тоже в порядке.

Террин поживает прекрасно и остывать даже не думал. Толстостенная миска держит тепло не хуже титановой кастрюли. Я приподнимаю крышку. Аромат сациви мгновенно распространяется по кухне. Я сглатываю слюну. Нет худа без добра. За эти лишние полчаса мясо успело впитать запах специй и чеснока. Чеснок, кстати, ведет себя правильно – практически растворился в симфонии благоухания и утратил самостоятельную партию, но без него не было бы этого чудного звучания. Кладу крышку на место.

Последний взгляд – на сыры.

Теперь я вижу в моей розе несколько существенных изъянов, но трогать ее не решаюсь. Как в спешке вышла такая затейливая конструкция – ума не приложу. Как бы не навернулась, ее ведь придется подавать на стол.

Подавать на стол?

А придется ли мне подавать на стол? Может быть, неявка гостей – это и есть оценка моих скромных кулинарных усилий? Может быть, за мной все-таки наблюдали и сделали необходимые выводы? Изумились моему террину, гомерически посмеялись над геометрической розочкой, вздрогнули, когда я пытался вилкой открыть крышку салатной центрифуги. И выставили два балла. Где-то в другом месте сейчас идут дегустации, и другие соискатели, красные от волнения, подают свои террины и свои сыры, и ненастоящая француженка всем улыбается, а Маэстро вдумчиво пробует еду и многозначительно кивает.

О, горе мне! Неужели никто так и не попробует мой грузинский террин? Тогда хотя бы выпустите меня отсюда.

– Послушайте! – громко говорю я. – Уже, блядь, половина пятого! Не пора ли мне что-нибудь объявить? Или хотя бы выпустить отсюда?

Эта совершенно излишняя «б…ь» вырвалась сама собой, но в целом вышло внушительно.

Ответа никакого.

– Значит так! – говорю я еще громче. – Сейчас я начну пить и закусывать. На обед у меня будет сами знаете что – террин из зайца, салат, креветочный мусс с авокадо и сыры! А также две бутылки вина! Розовое и красное!

Пауза.

– Поэтому, пожалуйста, объявите мне ваши… итоги.

В том месте, где стоят точки, я с трудом удержался от очередного грубого слова.

Я зачем-то считаю до ста. Сначала быстро, затем медленнее, еще медленнее. Я изо всех сил хочу дать им шанс. Но экзаменаторов все равно нет и, видимо, не будет.

Не давая себе передумать, я беру штопор, с громким хлопком вскрываю розовое вино и щедрой рукой наливаю полстакана.

Ну-ка, с чем я планировал подавать моего грузинского зайца?

Мммммм…

Божественно! Ничего удивительного, в таком подвале не могло быть плохого вина.

Похоже на весенний белый сад. И на леденец на палочке. И если закусить водку розой – в институте у меня случился такой опыт на практике по цветоводству. И еще на мимолетный запах парфюма встречной женщины в метро, когда ее уже нет, только плотный поток людей, но запах чувствуется еще несколько шагов.

Короче – это вино совершенно не подходит ни к кролику, ни к сырам. Тем более что у нас не кролик, а заяц. К зайцу оно не подходит – аб-со-лют-но. Это вино вообще не к столу. Оно – к лесным ягодам и фортепьянным этюдам Шопена на свежем воздухе. К августовским вечерним перебрасываниям бадминтонного волана справа налево: тук-тук, тук-тук, тук… упал в траву… роса… туман… завтра будет хороший день…

Поэтому сейчас я в ожидании отложенного решения моей судьбы его и прихлопну. А потом сбегаю в подвал за бутылкой красного. Там же оставлю пустую розовую бутылку. Пусть потом разбираются, если сочтут нужным. Сами виноваты, нечего опаздывать.

Разгоряченная кровь с готовностью впитывает стаканчик жовиального розового вина.

Пожалуй, я прав. Самостоятельно выпить бутылку вина – гораздо меньший проступок, чем подать такое вино к зайцу или сырам. Когда я вообще в последний раз пил розовое вино? Лет семь или восемь назад. И после этого меня потянуло на эксперименты. Но теперь все равно. Экзамен не состоялся, прекрасное сациви из зайца осталось невостребованным, а я приканчиваю второй стакан солнечно-розового вина. Сейчас сходить за новой бутылкой или сначала допить?

Лучше всего промежуточное решение – долить стакан до краев, а самому с пустой бутылкой отправиться в подвал.

Подвал больше не пугает, хотя лестница кажется еще более крутой.

Дверь плотно закрыта. Это я ее закрыл? На миг появляется недоброе подозрение. Но – нет. Оставить за собой открытую дверь, которую можно закрыть, я не могу. Значит, это был я.
Гнилостный воздух подвала в этот раз кажется приятным. Я осторожно ставлю пустую бутылку рядом со стеллажом и отсюда же беру новую. Подношу к глазам, света теперь почему-то меньше. Вино красное, больше меня ничего не интересует. Незачем строить из себя сомелье двора их величеств. Лучше довериться случаю. Я торопливо поднимаюсь обратно. Не хочется, чтобы кто-то объявился на кухне в мое отсутствие. Итальянца и его раскосую спутницу я увидеть уже не надеюсь, но мало ли: горничная или ассистент счетной комиссии.
5.01

Никого нет. Я рассматриваю принесенное вино. Тоже французское, но, судя по форме тяжеловесной бутылки и скромным справочным характеристикам, очень старое. Указан регион происхождения, какое-то Beouville, указано несколько имен, то ли производителей, то ли заказчиков, выпукло нарисован какой-то цветок. И все. Ни цифр – сведений о емкости и градусах, ни предупреждения о нежелательности алкоголя для беременных. Я читал, что сухие вина не хранятся слишком долго. Всякие хересы и портвейны могут лежать веками, но сухим отмерен максимальный срок лет в сорок или пятьдесят. И что теперь? Бежать и менять? Нет уж. Сойдет и это. Тем более что, судя по всему, «кина не будет».

Я беру стакан розового и делаю глоточек.

Восхитительно. Даже не верится, что это вино сделано из одного винограда, столько здесь аромата и вкуса.

Ах, как хорошо!
И вдруг открывается дверь,
5.09

и входит та же парочка – Маэстро и его темноволосая улыбчивая «француженка».

А я стою посреди кухни со стаканом розового вина в руке.

Что делать?

– Велкам! – сердечно говорю я и делаю приветственное движение стаканом.

Не очень удобно, что я встречаю их со стаканом вина в руке. Но то, что почти вся бутылка уже во мне, – безусловно, хорошо. Иначе за этот час я бы издергался и не знал, что думать.

– Смотри-ка, вино дует, – на чистом русском языке обращается Маэстро к спутнице. – Какие нынче соискатели пошли!

«Француженка» делает неуловимое мимическое движение, которое может означать следующее:

«Отстань. Не будь занудой».

«А чего ты, собственно, ожидал от соискателя? Все они такие».

«Я бы на его месте тоже позволила себе стаканчик».

Но постойте! На чистом русском языке?

О нет!

Это не просто русский язык, это язык московский!

Более того, это язык, точнее, тончайшая интонация настоящего московского интеллигента, который в отличие от интеллигента питерского или провинциального может позволить себе не только желчность, угрюмость или склонность к рефлексии, но и самоиронию. В этом голосе есть изрядная доля самоиронии! В этих якобы простонародных «дует», и «смотри-ка», и «нынче», и «пошли» – чувствуется привычка человека к словам, умение выговорить их так, чтобы каждому слову дать новый вкус и новый звук. «Смотрите, – говорит он тем самым, – я раскрасил эти обычные слова специально для вас, самые простецкие слова сказаны по-особому, отчего они уже и не простецкие, а, наоборот, очень и очень камерные, только для своих!» О, самоирония! Свойство умных и сильных, сплав чувства и разума. Хотите в толпе проходящих мимо вас людей различить действительно достойного человека? Ищите легкомысленное, насмешливое отношение к себе! Все болваны надуты и надменны. Громкими непонятными словами они оберегают накопленный статус. Жалкие крупицы своих так называемых способностей и заслуг они пытаются сложить в то, чем другой сорит налево и направо, чем он дышит, в талант, в невесомый летучий дар, в ежедневное сотворение собственного мира из самых заурядных пустяков, из сора. От одной интонации высоколобых болванов хочется блевать через все парапеты. Особенно когда они пытаются играть роль интеллектуала! О-о-о!.. Тогда уж совсем невозможно находиться рядом! А мой «итальянец», оказывается, москвич. И дама, видимо, тоже! Какой подарок!

– Тогда мы тоже выпьем! – воодушевленно говорит Маэстро. – Что скажешь, Катюша?

– Конечно, выпьем! – азартно и лукаво отвечает Катюша.

Конечно, она русская. Почему я сразу не догадался? У каких женщин встречаются эти полувосточные иконописные черты лица? Только у русских. Вот и славно. Я ее почти люблю.

– Прошу! – говорю я.

Хорошо, что я выпил вина, даже если нарушил какие-то правила. Без вина я бы чувствовал себя скованно. Но и Маэстро ведет себя весьма развязно.

– Тащи сыры! – командует он и в этот момент видит мою пирамиду. – О, Катя! Смотри, что он тут выстроил! Какой-то Тадж-Махал!

Очаровательная Катя обращает взгляд к сырам.

– Ой, шишка! – восклицает она.

Я про себя чертыхаюсь. Все-таки шишка.

– Нет, это роза, – поправляет Маэстро. – Специально для тебя, я догадываюсь.

Я чувствую, что краснею. Что я там хотел сказать про геометрию, которая превратилась в прекрасный цветок?

Маэстро тем временем держит в руках бутылки и рассматривает их откровенно скептически.

– Посмотри, что он нам набрал! – обращается он к прекрасной Кате.

Маэстро вообще держится так, словно мы вместе с ним давно съели пуд соли.

Катя бросает на бутылки беглый взгляд и тонко улыбается.

– Неужели нельзя было взять обычные чилийские или юаровские вина? – неожиданно сварливо бубнит Маэстро. – Придется нам пить это старье!

– А я бы выпила чего-нибудь легкого. Розового, например, – говорит Катя. – Особенно с этим милым сырным цветком!

Последний глоток розового вина становится у меня в горле колом. Что за несчастье? Повезло случайно угадать желание прекрасной спутницы экзаменатора, сотворить ради этого целую розу из сыров, а потом взять да и прихлопнуть вино в гордом одиночестве! Какая нелепость!

– Можно сбегать, – сдавленно говорю я.

– Какое там «сбегать»! – сердито отвечает Маэстро. – Выбор соискателя священен. Я представляю, какой счет нам выставят вот за эту, например, бутылочку!

Я чувствую ответное раздражение. Не хватало только упрекать меня в растратах. Предупреждать надо.

– Чилийских там не было! – коротко говорю я. – Юаровских тоже. Только французские и немного итальянских.

Про легкомысленные немецкие рислинги я умалчиваю.

– Как не было? – Маэстро прямо-таки злится. – Целый стенд прямо у дверей. Входишь – и вот они…

Тут его лицо меняется. Женщина оказывается рядом и тоже смотрит на меня во все глаза.

– Володя, он ведь в главный подвал ходил, – многозначительно роняет она.

– В главный подвал, – эхом повторяет Маэстро. Брови его ползут вверх.

На минуту повисает пауза. Я понимаю, что сделал что-то из ряда вон выходящее.

– Вина для соискателей хранятся здесь. – Маэстро указывает на дверь, которую я почему-то заметил только сейчас.

Нормальная широкая дверь светлого полированного дерева. С табличкой «Wines». А вход в мой подвал вдруг оказывается низким и почти незаметным проемом в углу. Как меня туда понесло?

– Там совсем другое. Хозяйские вина. Частная собственность.

Мой московский «итальянец» явно растерян.

– Счет, говоришь? – усмехается Катя. – Ну-ну. Будет тебе счет. А еще будет скандал. Хотя ничего страшного. Попробуем уладить по-хорошему…

– Погоди ты! – Маэстро прерывает ее совсем уж по-семейному. – И что там, в главном подвале?

Я пожимаю плечами.

– Пыль. Темень. Очень много вина. В общем, ничего особенного.

Ага, обычный подвал. У моего дедушки был такой же, только поменьше.

Двое обмениваются взглядами.

– Нас не пустили, – с сожалением поясняет Катя. – Даже за очень большие деньги. Сказали, что это не входит ни в одну из экскурсионных программ.

Мужчина с сожалением кивает.

– Скелеты там были? Змеи? Отрезанные головы? Что-нибудь страшное? – любопытничает Катя. – О главном подвале ходят легенды!

Я вздрагиваю и мотаю головой.

– Ничего похожего. Только пыль и вино. Бесконечные, – здесь мне пришлось сглотнуть, чтобы унять брезгливое содрогание, – бесконечные стеллажи с бутылками.

Скелеты? Змеи? Если бы я знал, в жизни бы туда не пошел!

– Скелеты должны быть, – уверенно и как-то буднично говорит Катя. – Только за последний год там погибло девять человек. А захоронений не проводилось как минимум шесть лет. В бюро нам рассказывали. Неужели нет скелетов?

Мне становится почти дурно. Я бродил там целый час. И бегал еще раз. Ужас.

– Могли бы предупредить, – сипло выдавливаю я.

Маэстро разводит руками.

– Простите. Кто бы мог подумать, что вход в главный подвал находится здесь, – виноватым голосом произносит он. – Но его еще надо найти! И влезть! С вашим-то ростом! Невероятно!

– Так что же скелеты? Неужели не видели ни одного? – продолжает настаивать Катя.

Лицо ее приобретает неприятное выражение.

Дались ей эти скелеты! Наврать ей, что ли, про пару-тройку скелетов? Но чего не было, того не было.

– Скелетов не было, – говорю я. – Только вино. Очень много вина.

– М-да… – Маэстро ставит на стол мою первую бутылку. В руке его оказывается штопор.

Катя осторожно берет кусочек сыра.

– Что там? – Она указывает на глиняную миску. – Террин? Как интересно!

Я рад, что Катя переключила внимание на еду и успокоилась. Ее нездоровый интерес к скелетам меня, признаюсь, слегка шокировал. Я прохожу вперед и трогаю рукой миску. Немного остыла. Но если подавать прямо сейчас, подогревать не нужно.

– Немного остыло, – говорю я хмуро. – Я, собственно говоря, ждал вас к четырем, как и было заявлено!

– К четырем? – удивляется Маэстро. – С какой стати? Не к четырем, а через четыре часа!

Не к четырем, а через четыре часа? Я в голове отматываю пленку обратно. Я спустился в подвал. Какое-то время там бродил. Потом спохватился, выбрал вино и поднялся наверх. Увидел на часах 1.30 и натурально офигел. Я решил, что, подобно лунатику, расхаживал по подвалу больше часа, разглядывая этикетки и вспоминая даты из французской истории. На самом деле я быстренько прошел несколько рядов, взял пару бутылок вина и вернулся на кухню. И здесь у меня произошел временной сдвиг. С какого-то перепуга я решил, что часы отсчитывают отведенные мне четыре часа. В то время как экзаменаторы оставили меня на кухне – сейчас я ясно это вспомнил – ровно в 1.09. Они не задержались ни на минуту.

Я подавленно молчу.

– Позвольте, но что же получается?! – восклицает Маэстро. – Вы управились всего за три часа? И даже выложили розочку из сыров для Кати? Вот это да!

Какая незадача! Как же я торопился с несчастной розочкой-шишкой! Уж коль скоро мне взбрела в голову эта идея, можно было спокойно создать настоящее произведение искусства. За целый час-то!

– Я не представился, – говорит Маэстро. – Меня зовут Владимир Сергеевич.

– Очень приятно, – отвечаю я. – Борис. Сначала я принял вас за итальянца.

– За итальянца? – удивляется Владимир Сергеевич. – С какой стати? А, понимаю, это из-за обстановки. Все итальянское. Это спонсоры. Но давайте, наконец, выпьем.

Владимир Сергеевич наполняет бокалы.

– За соискателя! – провозглашает Владимир Сергеевич.

– За соискателя! – бриллиантово улыбается Катя.

Я делаю скромное лицо. Мы отпиваем по глотку-другому. Владимир Сергеевич небрежно берет кусок сыра. Моя розочка становится ниже и делается еще больше похожей на шишку. Все как-то стоя, на ходу, это меня немного коробит. Надо ли было так стараться?

– А как же заяц? – спохватывается Катя. – Предлагаю попробовать зайца!

Во мне пузырится тихая гордость. Сейчас они попробуют моего зайца и сравнят с другими терринами. В том, что сравнение окажется в мою пользу, я не сомневаюсь, если только подход будет не слишком формальным. Хотя в целом отношение более чем демократичное.

– Ах, да! Террин из зайца!

Владимир Сергеевич приподнимает крышку и бесцеремонно сует нос в миску с террином.

– Мммм, пахнет вкусно! Катенька, неси тарелки!

Похоже, они действительно пара. Это повелительно-нежное «неси тарелки» явно имеет многолетнюю выдержку.

У Кати в руках оказываются приборы: большие белые тарелки, несколько штук ножей и вилок. Она ловко сервирует стол.

– Мы без церемоний, если вы не возражаете, – почти оправдывается она. – Так много соискателей. Нет никаких сил на формальности.

– Конечно, конечно! – Я пытаюсь скрыть разочарование. – Только не забудьте про салат и креветочный мусс.

Владимир Сергеевич тем временем подцепил вилкой не самый маленький кусок зайца и запихивает в рот. Это уж совсем по-простому. Вот тебе и геометрические сыры.

– Очень мило, – объявляет результаты дегустации Владимир Сергеевич. – Только это никакой не террин. Признавайтесь, Борис, что вы приготовили из зайца?

– Сациви, – почти равнодушно признаюсь я.

Не втирать же им, в самом деле, про террин а-ля рюсс?

Владимир Сергеевич заразительно хохочет.

– Сациви! А-ха-ха! Сациви из зайца! Рассказать кому – не поверят!

Катя достает из холодильника салат и мусс и тоже улыбается.

– Дай мне кусочек, – просит она.

Он кормит ее со своей вилки. Полная непринужденность. Я и сам не человек в футляре, но во всем этом есть какой-то диссонанс. Зачем было напускать столько гламура в начале?

Кате террин тоже нравится. Она сдержанно, но одобрительно кивает.

– Отличное сациви, – с улыбкой в голосе говорит она. – Лучше всякого террина. И чесноку не очень много. Мужчины обычно слишком щедры на чеснок. А вам удалось соблюсти меру.

Владимир Сергеевич лезет в миску за новым куском.

– Володя, перестань, – мягко журит его Катя. – Что о тебе подумает наш соискатель?

Володя мычит ответ в том духе, что ничего плохого не подумает.

А у меня вдруг появляется смутное чувство, что он играет. Причем играет небрежно, как плохой актер на гастролях в далеком Заваляйске. Потому что эти лохи все равно ничего не понимают и будут аплодировать, даже если ружье, висящее на стене с первого акта, случайно выстрелит в антракте. Зачем он хочет казаться своим парнем? Это ведь я соискатель, а они оценивают мои скромные усилия. Они попросили меня приготовить еду, а теперь сами пренебрежительно относятся к террину и всему остальному. А я не так уж люблю всякое панибратство и небрежность в отношениях.

Катя раскладывает террин и ставит на край стола сыры.

Типичный семейный обед: горячее по тарелкам, салаты и закуски в центр стола, десерт тоже здесь, хотя и немного в стороне.

Мы рассаживаемся. Само собой оказалось, что роль хозяйки взяла на себя Катя. Владимир Сергеевич разливает вино. Во всем происходящем чувствуется натянутость. Даже сквозь целую бутылку розового.

– Мусс прекрасный! – говорит Владимир Сергеевич.

Он больше не бузотерит, а ведет себя предельно учтиво, приборы держит каким-то особым, небрежно-изысканным образом. Как будто Катя ненавязчивым упреком поставила его на место.

Но что дальше? Давайте наконец о главном. Добился я своего или пролетел, как фанера?

И вообще кто эти двое? Меньше всего они похожи на строгих экзаменаторов. Скорее на заочных знакомых, которых впервые видишь, и от этого, несмотря на изначальную симпатию, возникает неловкость в поведении.

От меня, кажется, ждут слова.

– Давайте теперь выпьем за вас, – наобум говорю я. – Вне зависимости от того, выиграю я или проиграю, мне было приятно с вами познакомиться. Спасибо!

– Спасибо вам! – Владимир Сергеевич любезен и почему-то опять похож на итальянца.

– Но о деле чуть позже, – мягко добавляет Катя.

Ага, значит, будет и о деле!

Мы пьем вино. В первый раз я почти не распробовал. Теперь я пытаюсь сосредоточиться, но вкус все равно ускользает и теряется. Чувствуется, что вино терпкое и обладает сильным, даже грубым ароматом. Если бы я не добыл его из столь почтенного подвала, оно бы мне вообще не понравилось.

Я пробую мусс. Действительно получилось хорошо. Но моя заслуга здесь минимальна. Из таких креветок и авокадо сложно приготовить плохое блюдо.

Зато как удался заяц! Аппетита у меня нет, это случается, когда много готовишь. Но несколько кусочков съедаю с удовольствием. Чесноку совсем немного. А вот специй я не пожалел. Можно было приправить поскромнее.

– Террин, значит. – Владимир Сергеевич усмехается и обменивается взглядами с Катей.

Катя почти не ест. Кусочек зайца, совсем чуть-чуть салата. Теперь мне кажется, что именно она и есть главный экзаменатор. И еще – что моя стряпня ей не особенно нравится и она лишь делает вид, что ей вкусно.

– Соискателей, вы говорили, много? – спрашиваю я для поддержания разговора. – Сколько, если не секрет?

Я чувствую, что вопрос собеседникам неприятен.

– По-разному бывает, – туманно отвечает Владимир Сергеевич. И в то же время слишком быстро. Как будто не давая раскрыть рта Кате.

Что такое? Помимо общей неопределенности моего положения есть неясности и между ними? Только этого не хватало.

Я держу выразительную паузу. Сейчас спрошу прямым текстом: что здесь происходит и каковы мои результаты.

Владимир Сергеевич, кажется, чувствует мой немой вопрос.

– У вас все получилось хорошо, – говорит он без интонации. – С террином вы нас, конечно, насмешили, но в целом вы нам подходите. Весь этот пищевой антураж, как вы догадываетесь, только повод для встречи. Мы хотим сделать вам предложение.

Он отодвигает от себя тарелку, давая понять, что пришло время говорить о деле. Катя царственно выпрямляется и кладет приборы на край тарелки. Лицо ее сосредоточенно.

Я торопливо глотаю оказавшуюся во рту креветку.

У меня все хорошо! Мне хотят сделать предложение! Это значит, что я прошел?

Ну, и…

– Мы идем все взрывать! – тихим, но чрезвычайно напряженным голосом произносит Катя. – Хотите с нами?
Она остается очень прямой, неподвижной, она не смотрит на меня, но ее ладони на столе искривились и изогнутыми пальцами устремились в мою сторону. В ее тихом голосе немыслимая и непреодолимая сила. Владимир Сергеевич торжественно застыл, устремив взгляд в направлении моей верхней пуговицы.

Мне ничего непонятно, и в то же время все предельно ясно.

Как, например, если вам вдруг говорят: «Я ухожу», – и больше ничего.

Ничего не понятно, и в то же время все предельно ясно.

Или когда вам в онкологическом центре ни с того, ни с сего ставят диагноз «язва желудка».

Ничего не понятно, и в то же время все предельно ясно.

Или отправляют в секретную операцию, отобрав не только документы, но даже личный медальон.

Ничего не понятно, и в то же время предельно ясно.

Они идут взрывать. Взрывать все.

Я с ними или нет?

– Что именно вы идете взрывать? – задаю я совершенно лишний вопрос.

Это привычка. Принимать решение к определенному сроку.

Если решение требуется немедленно – нужно быстро шевелить мозгами.

Если завтра или через месяц – просто принять вопрос к сведению. Чтобы спокойно успел созреть правильный ответ.

Но нужно, разумеется, сейчас.

Владимир Сергеевич понимающе кривит губы. Он знает, что я знаю. И что я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает.

– Мы идем взрывать все! – четко отвечает он. – Все это! К чертовой матери! Вы с нами?

Владимир Сергеевич больше не похож ни на итальянца, ни на великовозрастного московского шалопая. Он похож… ну, на генерала Брусилова, если говорить не задумываясь. Или на плакат, один из всем известных плакатов, призывающих то записаться добровольцем, то ответить на призыв Родины-матери, то дать двойную плавку стали, то беречь хлеб, то сделать всей семье прививку от гриппа. Так вот – Владимир Сергеевич сейчас похож на плакат, который меня, домоседа, сибарита и конформиста, способен призвать к великому свершению.

Они оба смотрят на меня. Катины глаза, как… Нет, мне все равно этого не передать, как не нарисовать черно-белую радугу. Позже, может быть, я найду нужные слова для этих глаз, прекраснее и губительнее которых я не видел ничего на свете.

Возможно лишь два ответа: да или нет.

Все остальное стало несущественным.

Да или нет?

Но почему так? Почему главный выбор всей жизни приходится делать над тарелками с недоеденной пищей? При чем здесь террин и салат? Зачем я выкладывал эти несчастные сыры? Как глупо!

Я понимаю, что ответ требуется немедленно. Иду я с ними взрывать или не иду? Да или нет? Но куда? Как? Что?

Сколько раз я мечтал взорвать все это! К чертовой матери, в тартарары! В кровь и песок! Чтобы искры до неба и все сначала! Спалить всю эту мерзость, ложь и пошлость! И все сначала!

Но что-то меня останавливает.

Что?

Я боюсь? Нет. Уже много лет я готов умереть в любой день.

Я боюсь за своих близких? Пожалуй, да. Мне свойственно заботиться о близких. Без меня им будет плохо. А что станет с ними при взрывах, которые задумала эта парочка, вообще неизвестно.

Я боюсь за свою репутацию? На это мне решительно наплевать. Вне зависимости от того, придется что-нибудь взрывать или нет.

Я не умею? Я никогда ничего не взрывал? Не важно. Нужно только решиться, а научат очень быстро.

Мне жалко всего этого? А вот и да. Жалко эту несчастную итальянскую кухню и подвал, полный пыльного алкоголя и ненайденных скелетов. Судите сами: многие поколения людей собирали немыслимую коллекцию вин, и взорвать их куда проще, чем собрать и заложить на хранение. То, что сделать трудно, всегда важнее того, что сделать просто. Построить, например, труднее, чем сломать. Вырастить вишневый сад труднее, чем его вырубить.

Хорошо.

Чего еще мне жалко? Наверное, половины пройденной жизни. Далеко не все в ней мне хотелось бы взорвать. Даже если отставить в сторону те немногие вещи, которые я считаю для себя по-настоящему серьезными, есть огромное количество всякого милого барахла, вещественного, умственного и чувственного, которое взрывать тоже жалко, как жалко выбросить ненужную, но долго служившую и ставшую привычной вещь.

Но ведь и взорвать!

Взорвать!

Разом свести все счеты! Все нагоревшее и накопившееся! И все сначала!

Чаши весов почти уравновешиваются.

– Взорвать все! – неожиданно жестко говорит Катя. – Подчистую! Чтобы – ни камня на камне! И все сначала! Ты сам этого хотел!

– Нет, – тут же отвечаю я.

Почему нет? Кто сделал за меня выбор, о котором я, может быть, не раз пожалею?

Гости разочарованны. Они, кажется, не ожидали столь скорого и небрежного ответа.

Владимир Сергеевич со вздохом, похожим на хрип, откидывается на спинку стула. Катя опускает глаза.

– Нет? – тихо переспрашивает она.

Я еще не до конца уверен. Но теперь менять решение глупо.

– Нет, – так же тихо отвечаю я.

Они некоторое время сидят безмолвно, как статуи.

– Я надеюсь, вы понимаете, что больше никто и никогда не предоставит вам такой возможности? – спрашивает наконец Владимир Сергеевич.

Я молча киваю. Мне трудно говорить.

Почему я сказал «нет»?

Может быть, оттого, что Катя вдруг стала очень решительной, очень жесткой? Я никогда не любил слишком решительных женщин. Или дело в ее «ты сам этого хотел»? У меня есть давний принцип – когда мне говорят «слабо?», я, не раздумывая, отвечаю утвердительно – слабо! Даже если на самом деле мне совсем не слабо.

Или было что-то другое? «Внутренний стержень», как пишут в плохих романах. Нет, не стоит себя обманывать. Никакого стержня у меня нет: собственная жизнь, всякие гуманитарные и религиозные предпосылки и благополучие близких людей – все это для меня иногда бывает менее существенным, чем желание взорвать все к чертовой матери.

Может быть, террин? Мне кажется, что каким-то образом к моему решению причастен террин. Не тот, который в виде сациви лежит сейчас перед нами, а некий «общий» террин, терриновая данность как таковая. Его ведь тоже придется взорвать к чертовой матери. Я опять-таки имею в виду не моего скромного зайца с орехами, а некий вселенский мега– и метатеррин. Но я даже не знаю, что это за блюдо. Наверное, еще и поэтому взрывать пока нельзя. От каких все-таки пустяков зависят важные решения!

Оттого, что маленькой гирькой, которая в нужный момент перевесила нужную чашу и выговорила за меня мое «нет», оказался нелепый и неведомый мне террин, становится весело.

– Я хочу, чтобы вы правильно поняли и не осуждали меня, – раздельно произношу я. – Я не могу идти с вами.

Голос мой хрипловат. Но я уже почти улыбаюсь.

Гости молчат несколько секунд.

– Да, разумеется, – отвечает Владимир Сергеевич. – Никаких проблем. Хотя, признаюсь, на вас мы возлагали определенные надежды.

Владимир Сергеевич как-то воспрянул и почти вернул себе прежнее расположение духа. Но Катя печальна. В ее глазах (теперь я, пожалуй, возьмусь хоть как-то описать ее глаза) – боль, любовь и смирение.

– Вы, Борис, действительно не знаете, что такое террин? – игриво вопрошает Владимир Сергеевич.

– Молчать! – властно кричит Катя и звучно бьет ладонью по столу. – Молчать, сволочь! Закрой свой поганый рот! Это ты все испортил! Снова на помойку захотел?! Пить с бомжами одеколон?!

Они разом встают из-за стола.

Владимир Сергеевич уже совершенно не похож на артистичного итальянца и тем более на московского интеллигента. Катя снова выше него на целую голову. Оба немного прозрачны.

– Посуду мыть не обязательно, – ехидно бросает Владимир Сергеевич.

Это напрасно. Ни к чему надо мной так запоздало и жалко глумиться. Я все-таки прилично выпил. Могу невзначай запустить бутылкой в голову.

– Я догадался, – сдержанно отвечаю я.

– Вот и молодец, – сипит через плечо сутулый Владимир Сергеевич.

Некоторым людям нужно обязательно оставить за собой последнее слово. Даже если это слово окажется просто пуком.

Катя не оглядывается. Ее спина совершенна. Я, как вы понимаете, имею в виду не только спину. Но теперь это не то, что вначале.

Они тихо уходят. Дверь остается открытой.

Я возвращаюсь к столу и зачем-то съедаю кусочек зайца.

Нужно обязательно выяснить, что значит слово «террин» и как готовится это роковое блюдо. Сильно ли я промахнулся со своим заячьим сациви или, может быть, оказался близок к цели? Вторая бутылка, старинная, осталась неоткупоренной. Почти нетронуты сыры. Гости, если это были гости, ушли, не попрощавшись. Но я не чувствую ни разочарования, ни досады, только усталость. Как они меня нашли? Меня, тишайшего и незаметнейшего? Но добрались и до меня. Можно только догадываться о том, сколько они нашли молодых и сильных. Сами знаете, как хочется иногда взорвать все и начать сначала! Они промахнулись совсем немного.

Я машинально убираю остатки еды в холодильник. Прикрываю крышками салат, мусс и террин. Обтягиваю пленкой разворошенные сыры.

От этого становится смешно. Смайл, смайл.

Я не дома, со стола можно не убирать.

Еще мне хочется прихватить с собой кусок необычного розоватого сыра. В память о неоцененной розе и розовом вине из подвала с невидимыми скелетами. Тоже смайл.

Я почему-то уверен, что скоро попаду домой.

Эта история заканчивается. Ничего подобного со мной никогда больше не случится. Хорошо это или плохо? Трудно сказать. Наверное, жалко, когда главный выбор твоей жизни уже позади, и ты еще не раз усомнишься в правильности принятого решения. Зато теперь спокойнее. Да, меня застали врасплох. Почти обаяли и обезоружили. И Катя… Кто бы не влюбился в Катю?

И все-таки они повели себя небрежно. Стоило бы оказать мне больше уважения. Хвалить мою еду, раз уж сами придумали ее готовить. Не так откровенно брюзжать по поводу выбранного вина. Неужели у них мало денег? Или это у меня мало денег? Не стоило развивать тему главного подвала. Скелеты, змеи, отрезанные головы. Что за детский сад? Ох, он ходил в главный подвал! А нас не пустили! А он ходил! И не испугался! Катя вместо этого могла быть более эротичной и где-то даже голой. Я в конце концов могу оценить в женщине не только глаза. И вообще стоило быть серьезнее, солиднее. Не жрать из миски вилкой. Держаться по-свойски, но не в такой холопской степени. Впрочем, для такого поведения у них могли быть основания. Не исключено, что они наводили обо мне справки и именно такой подход сочли правильным. Немного обидно, что меня изучили так поверхностно и оценили так дешево. Взрывать! Меня, врожденного пацифиста, позвали взрывать! Глупо. Или, наоборот, именно так у них принято и врожденных бойцов зовут строить?

Но теперь все кончено. Что сделано, то сделано.

Дверь открыта.

Мне нужно пройти по коридору, свернуть направо и подняться по лестнице. Там будет еще один коридор и моя комната. Собрать вещи и спуститься вниз. Внизу машина, такси. Поездка оплачена заранее, нужно только дать водителю пару монет.

Но что-то удерживает меня.

Ах, да.

Я недосказал историю про сладкую горчицу. Так вот.

На первом курсе у нас в группе был молодой человек, который армейскую службу проходил в рядах Группы советских войск в Германии, сокращенно ГСВГ, позже ЗГВ. И как-то раз в столовой, намазывая на хлеб горчицу, он сказал:

– А в Германии горчица сладкая…

Мы, недавние десятиклассники, дети советского режима, удивились. Сладкая горчица? Что за оксюморон! Разве такое бывает? Прошло некоторое время, и по всей стране с институтов сняли бронь. Шел 85-й год, подросли дети детей войны (то есть мы), и в стране образовалась демографическая яма. В армию стали брать всех студентов, всех больных и даже многих блатных. Косить внаглую тогда было не принято. К тому же неосторожным «психическим» откосом можно было испортить биографию. И наоборот, служба в «рядах» для биографии была очень выигрышна. А те, кто ухитрялся во время армейской службы вступить в КПСС, получали хороший жизненный трамплин в номенклатурные кущи. Но речь не об этом. Через несколько дней на сборном пункте я вытащил свой билет – в ту же Германию. Это не было каким-то особенным совпадением, в Германию тогда попадал каждый шестой призывник. Там стояло пять полностью укомплектованных армий – три танковые и две обычные. Сейчас, я думаю, это уже не военная тайна. Как только мне стало ясно, что я еду служить за границу, в моем перепуганном мозгу необъяснимым образом всплыла сладкая горчица.

Нас везли на поезде. В вагон набилось столько народу, что сначала было тесно даже стоящим в проходах. Потом как-то рассосалось. Все это время я утешал себя: «Ничего. Ничего. Зато в Германии есть сладкая горчица. Я еду в страну сладкой горчицы. Разве это не чудесно?»

Мне удалось найти отдельное лежачее место. Это притом что на нижних полках сидели по четверо, а на вторых лежали по двое. Я забрался на третью полку бокового купе. Там, где потолок вагона опасно изгибается и места совсем мало. Меня спросили, можно ли там лежать? Я сказал, что трудно, особенно при моем росте, но можно. Вид мой, наверное, свидетельствовал о том, что скорее «трудно», чем «можно», поэтому претендентов на это место больше не нашлось. Весь вечер и всю ночь я пролежал на полке, боясь ненароком уснуть и загреметь вниз. Там даже держаться не за что – третьи полки предназначены для багажа. И весь вечер, и всю ночь в душном вагоне, в сгустившихся миазмах свежей хлопчатобумажной формы и новых сапог, во всем этом полубреду и полусне, под стук, простите за банальность, колес, я раз за разом повторял себе: «Все образуется. Все будет хорошо. Пусть меня забрали в армию. И теперь я потеряю два года жизни, и, может быть, подорву здоровье, и почти наверняка подвергнусь унижениям, и мне придется ходить строем и терпеть всю эту бодягу. Зато там сладкая горчица. Разве не прекрасно попробовать сладкой горчицы? О, сладкая горчица! Как я хочу сладкой горчицы!..» И так раз за разом всю ночь. Сладкую горчицу я попробовал месяцев через десять. В самоволке мы пили пиво и ели толстые белые сардельки в немецком гаштете. Горчица действительно оказалась сладкой. Я съел целую плошку. С тех пор я люблю сладкую горчицу. И белые сардельки тоже. Мечта, которая сбылась и не разочаровала, дорогого стоит.

А теперь еще и террин.

Я обязательно узнаю рецепт и приготовлю террин во всей его красе. Только не из зайца. Зайцу я дал клятву. И где в Москве взять зайца?

Правильно, что я не пошел с ними взрывать. Лучше пнуть ногой головку сыра. Или, к примеру, грохнуть пару тарелок. Взрывать, это слишком… слишком, как бы это сказать… необратимо.

Never say Never, как завещал нам великий Шон Коннери.

Да, именно так – слишком необратимо.

6.15

Утро. Еще темно, но я знаю, что наступает утро.

Мне бы не хотелось, чтобы все закончилось на этой шикарной итальянской кухне. Она теперь вызывает у меня неприятные ассоциации.

Я открываю дверь. Коридор кажется полупрозрачным. Сквозь его стены уже просвечивает что-то другое. Но я все равно хочу успеть выйти отсюда.

Поворот, лестница, еще один коридор.

Мой номер.

Вещей немного. Паспорт, билеты, деньги – все на месте.

Снова лестница. Приемная стойка. Черноволосая и непропорционально толстозадая слегка заспанная женщина встает, шелестит бумагами и улыбается. Ее голос я не слышу. Я уезжаю. Откуда-то сбоку стремительно выбегает молодой парень, тоже брюнет, с расплывающимися чертами лица и пытается вырвать у меня из рук сумку. Я машу свободной рукой.
Вот еще. У меня почти нет вещей.
6.25

Стеклянные двери раздвигаются. Там солнечный свет и мое такси.

Холодец по-преображенски

Шел солдат со службы домой.

И довелось ему остановиться на ночлег в одном доме.

Смотрит солдат – а хозяйка мрачнее грозовой тучи сидит. Подала на стол, налила гостю чарку водки, а сама под ноги себе уставилась и молчком молчит.

Закончил солдат с трапезой, выпил свежего квасу, набил трубку табаком и спрашивает, как будто невзначай:

– Ну, рассказывай, молодица, что за горе у тебя приключилось?

Вздохнула хозяйка:

– Да горя-то, служивый, и нету никакого. Завтра ко мне внучка из города приезжает. На каникулы, стало быть. Внучка-то моя, Машенька, умница-разумница, в столичном университете на «отлично» учится. Вот только по дому сильно скучает. Весь год, почитай, мне письма слала: как я приеду к тебе бабушка на каникулы, как пойду в лес по грибы-ягоды, как Жучка от радости залает, как Маруська урчать и ласкаться станет…

– Ну и отчего же тебе тогда печалиться? – удивился солдат. – Радостный разворот событий ждет вас обеих. Нечего горевать, а лучше, битте-дритте, подобающим угощением озаботиться.

– Так в том и загвоздка! – Хозяйка в ответ застонала. – Машенька моя больше всего на свете мой студень домашний любит. Нигде, говорит, такого не пробовала. Ни в ресторанах городских, ни в буфетах на вокзале, ни в иноземных макдоналдсах. Только у тебя, говорит, бабушка, такой студень бывает.

– Эко диво – студень! – Солдат в усы ворчит и трубку свою раскуривать принимается. – Для такой доброй хозяйки никакого затруднения в этом контрпункте быть не должно.

– Затруднений-то никаких нет, касатик! Но и говядинки, чтобы этот мой студень делать, тоже нет.

– Как так? – удивился солдат.

– А так! – в сердцах отвечает хозяйка. – Обещали мне на нашем мясокомбинате хорошую говяжью лопатку! А сами взяли да и обманули! Сегодня утром приходят: мыши, говорят, съели. Экие бесстыжие рожи! Знаю я, что у них за мыши! Останется теперь внучка моя без студня своего любимого! Ни за что себе этого не прощу! Лучше бы я загодя в райцентр съездила да сама на рынке говядинки и купила. А я понадеялась на наших дармоедов, а все зря! Эх, да что теперь говорить!

Докурил солдат трубку, пепел выколотил и специальной медной щеточкой чашку трубочную вычистил.

– Горю твоему помочь можно, молодица, – степенно солдат говорит.

– Как же это так, кавалер ты мой заслуженный?

– А вот как! Перво-наперво, неси топор…

– Ты что это выдумал, служба?! Из топора, что ли, студень варить? Не смеши людей, не те нынче времена! Это раньше ваш брат солдат все подряд из топора варил!

Крякнул солдат от досады.

– Ну, тогда как знаешь! Я помочь тебе хотел! А ты вон чего: из топора, говоришь, студень варить! Меня, преображенского гренадера, за стройбатника комиссованного держишь, что ли?! Ну, нет!

Отвернулся солдат и брови нахмурил.

– Ой, прости, касатик! Все сделаю, что велишь. Лишь бы внучке моей драгоценной угодить! Она, поди, в науках своих совсем иссохлась! Говори, служивый, говори, чего хотел! Слова поперек не услышишь!

– Я-то скажу, – отвечает солдат. – Но сначала ты мне должна перед Господом Богом и святыми угодниками страшное обещание дать!

– Какое такое обещание? – забоялась хозяйка. – Мы люди мирные, никого не обижаем. Ежели что против государства в твоем студне есть, так нам того не надобно. Обойдемся.

– Да я не про то! А обещание такое – ни одной живой душе этот рецепт дальше не передавать! Сама готовь, а с другими не делись. Потому как рецепт этот секретный, самим государем-императором нашему полковому повару за особые заслуги пожалован. И готовят этот Преображенский студень только единожды в году, в годовщину Полтавской баталии. А уж повар-то перед увольнением в запас и мне секрет поведал. Земляки мы с ним были. На Халхин-Голе я его от верной смерти спас. Отблагодарил меня, значит. Ну, нечего лясы точить! Коли готова внучку свою побаловать, клянись перед святыми иконами никому царева секрета не передавать!

– Ох, служивый, ну и напужал ты меня! Да только где наша не пропадала! Ну, Царица Небесная, не подведи! Вот те крест, никому и слова, и полслова про твой холодец не скажу!

Подкрутил солдат усы.

– Тогда слушай меня как следует. Бери топор и секи куре голову.

– Ох ты скорый какой! Это кто ж из курей холодец варит?

Рассердился солдат:

– Хоть и добрая ты баба, а глупая! Кто, говоришь, из курей варит? Никто и не варит, кроме только особ царской да королевской крови! Да еще в гвардейском Преображенском полку единожды в год такой холодец варят! А больше никто в целом свете! А ну, пока я не передумал – бери топор и шагом марш курку бить! Ишь, разговорчивая нашлась!..

Не стала хозяйка перечить, схватила с антресолей топор и кинулась во двор. Через пять минут несет в горницу ощипанную и распотрошенную курицу.

– Молодец, быстро управилась. – Солдат одобрил. – Клади ее в котел и ставь на огонь. Только сначала кожу сними и жир лишний обрежь. А сама быстро в лес за белыми грибами беги!

Всплеснула хозяйка руками:

– Да кто ж в такое время за грибами ходит?! Совсем тебе, служивый, в экзерцициях мозги отшибли!

– Мозги у меня даже после Аустерлицкой конфузии целыми остались! – Солдат сердито отвечает. – А ты со мной не спорь! Места у вас хорошие, пару-тройку грибов запросто найдешь, а больше на студень и не надо! Ну – шагом марш! Шнеллер!

Послушалась хозяйка, побежала в лес и через полчаса приносит белые грибы. Раскрыл солдат свои походные часы с дарственной надписью от самого Ермолова, посмотрел на циферблат и говорит:

– В самый раз управилась! Мой грибки хорошенько и клади их к курице.

– Да виданное ли дело? Потемнеет ведь бульон-то, батюшка!

– Потемнеет, говоришь? Не боись! У других, может, и потемнеет, а у нас, преображенцев, никогда в жизни ничего не потемнеет!

– Ну, как скажешь…

Помыла хозяйка грибы, порезала крупно и к курице в котел подложила. Солдат себе вторую трубку табаком набил, по горнице прошелся.

– Вот и славно! С белым грибом самый лучший студень получается. А то ведь когда нам вдали от родины Преображенский холодец готовить приходилось – французский шампиньон из банки туда клали.

– Ох, страсть-то какая, прости Господи!

– Ну, ничего, тоже есть можно! А в Порт-Артуре довелось и китайский древесный гриб в холодец употребить! Но это все дело прошлое. А сейчас быстренько свари мне маленькую морковку и куриное яйцо вкрутую.

– В студень, что ли, служивый?

– В студень, в студень, куда же еще?! В карман, что ли? Да не зевай! Скоро будем курицу с огня снимать!

– Как же это, милок? И часу еще не варится!

Высек солдат искру из огнива, закурил трубку.

– Ровно час курицу варить и надо! В том весь секрет. Чтобы не размазня татарская получилась, а крепкие единообразные кусочки. Как при царском дворе подают. На взятие Шипки, помнится, наш повар всего на пять минут курицу переварил, а генерал Скобелев сразу это дело учуял и строжайший выговор нашему полковнику негласно объявил. Тот от огорчения даже стреляться хотел, но вовремя сумели его удержать. Преображенский холодец лучше пару минут недоварить, чем наоборот. Вот так-то!

– Погоди, батюшка мой! – В страхе хозяйка шепчет. – Так не застынет ведь!

– Застынет! – Солдат ее успокоил. – Куриное мясо быстро желируется. Это тебе не говядина. Но чтобы впросак ненароком не попасть, можно на всякий случай испытанным французским средством предохраниться.

– Это каким же таким средством, касатик? Нам непотребства иноземного не надо!

– А вот каким! – Полез солдат в ранец и маленький цветной пакетик вытащил. – Видала? Желатин называется. Разведи-ка его самую малость в стакане бульона и тогда уж наверняка спокойна будешь.

– Ох, батюшка! Научишь ты меня! Не случилось бы оплошности какой! Можно ли нам, православным, этот твой хранцузский, как его…

– Не сомневайся! Сам преподобный Жуков за три дня перед штурмом Берлина эту трапезу благословил и желатин в обязательное употребление ввел. Чтобы, значит, даже под артиллерийским обстрелом студень наверняка застывал.

– Тогда, конечно, дело верное. Отец Георгий худого не прикажет…

– Это точно. Вот гляди: пока ты за грибами бегала, я тебе чесноку нарубил. Два небольших зубка.

– Не маловато ли, служивый? На целую курицу-то?

– Довольно. Царский студень-то. А ну как посреди банкета с иноземным посланником или министром переговорить придется? То-то же.

Подошел солдат к котлу, осторожно потыкал курицу вилкой.

– Готово! Вынимай!

Выложила хозяйка курицу на поднос.

– Очищай от костей и режь. Только не очень мелко. С фалангу большого пальца кусочки должны быть размером. Поняла?

– Чего, батюшка? С какую такую халангу?

– Эх ты, деревня! Смотри! Вот такие куски надо делать, – показал на пальцах солдат.

– Не крупновато ль?

– В самый раз! Курица ведь, мясо нежное. А вот грибы, наоборот, помельче, помельче нашинкуй. Морковочку – тончайшими колечками. Яйцо, наоборот, крупно, на четыре части порежь и по разным углам разложи. Яйцо здесь как бы для украшения. Вот так…

Все сделала хозяйка, как солдат велел. Сложила составные продукты в судок.

– Теперь процеди бульон и пару долек лимона ненадолго в него брось. Цвет сразу и восстановится.

Так все и вышло. Только ахнула да перекрестилась хозяйка.

Солдат доволен:

– И еще свежей петрушки несколько листочков сверху.

Отщипнула хозяйка с грядки петрушки.

– Что еще?

– Все! Соль, чеснок и немного черного перца.

– Неужто все? Слава Богу! Великое дело сделали!

– Теперь заливай бульоном. Перемешивай с осторожностью. И ставь судок в холодное место, а сама готовься завтра встречать внучку. Ничего похожего она у тебя в жизни не ела! Ни в ресторанах, ни в вокзальных буфетах, ни в каких вражьих макдоналдсах!

Выколотил солдат трубочку, расстегнул портупею, снял с головы избитый пропыленный кивер и опять на часы посмотрел.

– А мне, хозяйка, уж извиняй, на боковую пора. Знаешь, как у нас говорят? Солдат спит – служба идет.

Лег солдат на кровать и в ту же минуту уснул крепким сном.

А хозяйка полночи не спала, ворочалась, все думала: как там студень, застынет ли, удастся ли? Очень уж ей внучке угодить хотелось. Чуть свет бросилась в погреб, распахнула дверь, открыла у судка крышку. А там – нежнейшее куриное желе с густым оттенком белых грибов, янтарные морковные колечки и зеленые петрушные лепестки сверху застыли, а из глубины яичные дольки выглядывают. Красота! А запах какой! Прямо голова у хозяйки закружилась от тончайшего аромата Преображенского студня. Тут она и поняла, что такое значит настоящий царский студень! Положила скорее крышку на место, бросилась обратно в избу солдата благодарить, а того уже и след простыл.

Только пятак медный на столе лежит – за ночлег, как договаривались.

Вестфальский гороховый суп

Штирлиц шел по коридору.

В этот раз Ставка требовала невозможного. Два часа назад в пепельнице на рабочем столе Штирлица сгорела радиограмма, переданная между новостями «Die Deutsche Welle».

«Юстас – Алексу. Выясните, кто из высших фигур Рейха пытается сепаратно завязать переговоры с союзниками. Также выясните рецепт вестфальского горохового супа, который может быть предметом переговоров…»

Вестфальский гороховый суп. Секретное блюдо Рейха, доступное лишь высшим партийным бонзам и военным чинам. Истинно арийская нордическая еда.

Войне скоро конец. Красная армия рвется к Одеру. Союзники вступили в Эльзас. Есть информация о контактах Вольфа и Даллеса в Швейцарии. Главный козырь – вестфальский гороховый суп. За него союзники на многое могут закрыть глаза.

Штирлиц прошел мимо дверей с табличками «Борман», «Гиммлер», «Шелленберг» и постучал в дверь Мюллера.

– Входите! – послышалось изнутри.

Штирлиц открыл дверь и перешагнул порог.

– Здесь продается славянский шкаф? – весело спросил он вместо приветствия.

– А, Штирлиц! – широко улыбнулся Мюллер. – Только что о вас думал. Шкаф давно продан. Кстати, вы завтракали?

– Завтракал, – сдержанно ответил Штирлиц.

– Что кушали? Картофельный айнтопф с ливерными клецками?

Штирлица удивило напористое дружелюбие Мюллера. В одно мгновение у него родился рискованный план.

– Я, знаете ли, с недавнего времени предпочитаю на завтрак гамбургеры, – медленно произнес Штирлиц, пристально глядя в глаза Мюллеру. – И отварную кукурузу со сливочным маслом.

Мюллер собрал губы в сухую морщинистую трубочку:

– Гамбургеры?

– Именно.

Заложив руки за спину, Мюллер прошелся по кабинету.

– Хотите сигару?

Штирлиц коротким жестом отклонил предложенную коробку. Мюллер отстриг кончик сигары и закурил. У окна он остановился. Мечтательная улыбка пробежала по лицу шефа гестапо.

В квадратном дворе рейсхканцелярии играла в теннис Ева Браун. Партию в этот раз ей составляла Марлен Дитрих. Ева уверенно вела второй сет, сильными диагональными ударами гоняя противницу по корту.

Штирлиц не удержался и выглянул наружу. В окнах напротив тоже были видны высшие чины СА и СС.

– Ну и как можно травить такую особу? – с сожалением сказал Мюллер.

– Вы правы. Невозможно, – искренне согласился Штирлиц.

С 1940 года фюрер стремился отделаться от надоевшей любовницы, пытаясь организовать отравление руками спецслужб. Мероприятие неизменно срывалось по вине исполнителей, не желавших губить прекрасную Еву.

Год назад возмущенный генералитет даже устроил заговор против Гитлера, но потерпел неудачу. В результате фюрер решил под предлогом военного поражения собственноручно отравить Еву Браун, а заодно инсценировать и собственную смерть, чтобы беспрепятственно отбыть поближе к парагвайским стейкам или мексиканским фахитосам.

Штирлиц, как и все, был в курсе приготовлений, но в Центр пока ничего не сообщал, опасаясь получить невыполнимое задание.

– А вы знаете, Штирлиц! – оторвался от окна Мюллер. – Я ведь простой криминальный сыскарь. Двадцать лет ловил уголовников, мешочников, проституток. Отправлял их за решетку и спал себе спокойно.

Штирлиц тронул пальцем переносицу:

– Я знаю. Именно поэтому я здесь. А не там. – Штирлиц многозначительно показал пальцем в стену.

Мюллер покивал головой:

– Гамбургеры, говорите?

– Да, группенфюрер. Хотя сейчас я больше всего хотел бы съесть хороший стейк из парагвайской говядины. Как и вы, полагаю.

Мюллер загадочно усмехнулся.

– И ради этого я готов какое-то время питаться гамбургерами, – выложил карты на стол Штирлиц.

Шеф гестапо рассеянно выдвинул и послал обратно ящик стола. На лбу его собрались недобрые складки.

– Не надо держать меня за болвана в старом польском преферансе, – резко сказал он. – Говоря о гамбургерах, вы имеете в виду вестфальский гороховый суп! Все просто помешались на этом супе! Я боюсь, что, когда Даллес приедет в Цюрих, в Берлине никого не останется. Все, сломя голову, кинутся вести сепаратные переговоры. Можете себе такое представить?

Штирлиц выдержал паузу.

– Стейк, – раздельно произнес он. – Из мраморного мяса. Без перца и почти без соли…

Мюллер поморщился.

– Знаете, кто последним пробовал вестфальский гороховый суп?

Штирлиц знал. Но не подал виду.

– Доктор Плейшнер! – сварливо сказал Мюллер. – И что с ним стало? Впрочем, ладно. Я попробую что-нибудь узнать. Я тоже люблю стейки из парагвайской или аргентинской говядины.

Штирлиц осторожно кивнул.

– Я всегда относился к вам с симпатией, Штирлиц, – сказал Мюллер. – Начальство вас недооценивает. А зря. Гамбургеры, говорите? Ну-ну…

Группенфюрер затушил сигару.

– Хорошо. Кстати, могу похвастаться хорошим уловом в роддомах.

Гестапо, как правило, ловило разведчиц в роддомах, где во время родов они неизменно кричали на родном языке. Мюллер очень гордился своим нехитрым, но безотказным способом контрразведки.

Штирлиц располагающе улыбнулся:

– Кто теперь?

– Две китаянки, вьетнамка, нигерийка и, представьте себе, одна русская.

Штирлиц насторожился. Вчера, приехав к радистке Кэт, он нашел на месте ее дома развалины и почувствовал неладное.

– Большая удача, – продолжал хвастаться Мюллер. – Русские мне давненько не попадались!

«Так же, как англичанки, американки и француженки», – продолжил про себя Штирлиц. Всех рожающих разведчиц стран коалиции гестапо переловило еще в начале войны. Сейчас попадались в основном шпионки третьего мира. Кэт была единственной опытной радисткой, сумевшей предохраняться почти до конца войны. Но в середине забеременела и она. Рожать собиралась дома, невзирая на все опасности. Но судьба распорядилась иначе.

– Вот, полюбуйтесь! – Мюллер нажал на столе кнопку. – Они здесь!

Сзади хлопнула дверь и послышались шаги. Штирлиц напряженно обернулся. Между азиаткой и африканкой стояла Кэт.

– Которая из них русская? – притворно спросил Штирлиц.

– Посередине. – Мюллер, казалось, пропустил оплошность Штирлица мимо ушей.

– Каковы результаты допросов? – закинул удочку Штирлиц.

– Все, кроме русской, признались, – потер руки Мюллер. – Русскую придется отправить в гестапо.

– Я как раз еду в ту сторону, – не раздумывая, сказал Штирлиц. – Могу подбросить.

– Сделайте одолжение, старина! – обрадовался Мюллер. – А то, знаете ли, такси сейчас приходится ждать часами!

– Никаких проблем! – Штирлиц отдал салют и холодно скользнул взглядом по фигуре Кэт: – За мной!

У порога Штирлиц обернулся. Запоминается последняя фраза – это правило он соблюдал неуклонно.

– Насчет шкафа я еще зайду, – сказал он.

– Запомнил, запомнил, – не глядя на Штирлица, небрежно ответил Мюллер.

Кэт тоже попрощалась с Мюллером и вышла в коридор.

– Слушай меня, девочка! – тревожно произнес Штирлиц. – Слушай внимательно! Сейчас я довезу тебя до швейцарской границы…

– Нет, – тихо сказала Кэт. – Ты себя провалишь…

– Плевать, – ответил Штирлиц. – Если тебя отвезут в гестапо, ты все равно меня выдашь.

– Не выдам…

– Выдашь, выдашь. В гестапо раскалывают всех. Но сейчас речь не об этом…

Штирлиц вывел Кэт из здания РСХА и распахнул дверцу машины. Сгибающийся от приступа кашля автоматчик с трудом открыл ворота и отдал честь. Штирлиц почувствовал рядом с собой вздох облегчения.

– Нужно будет передать одну последнюю радиограмму. Рецепт вестфальского горохового супа.

– Говори, – профессионально подобралась Кэт. – Я запомню слово в слово.

– Говорить пока нечего. – Штирлиц свернул на Мариенштрассе. – Надеюсь, что рецепт будет у меня вечером. Ночью устроим радиосеанс. Потом я тебя увезу.

– Ты сумасшедший, – прошептала Кэт.

Штирлиц не ответил. Проехав пятьсот метров по Киршеналлее, он сделал несколько резких поворотов в разные стороны. Темно-синий автомобиль, не отрываясь, следовал за ними.

«Хвост», – понял Штирлиц и нащупал в кобуре пистолет.

Кэт почувствовала настороженность Штирлица.

– Хвост? – тихо, одними губами спросила она.

Штирлиц кивнул.

Автомобиль приблизился и на светофоре встал рядом. Стекло опустилось. Штирлиц приготовился к худшему.

Из автомобиля вылетел комочек жевательной резинки и прилип к щеке Штирлица, но тот не подал вида. Загорелся зеленый. Неизвестный преследователь резко рванул вперед и исчез в переулках.

– Судя по манере езды, это шофер Бормана, – задумчиво сказал Штирлиц и отлепил жвачку от щеки. Там была записка.

«Отварите небольшой кусок постной свинины… В 14.00 на Александерплац».

Больше ничего.

– Пойдешь? – тревожно спросила Кэт.

Штирлиц с трудом удержался от резкости. Манера Кэт заглядывать через плечо в чужие документы всегда его раздражала. Но сейчас ей нелегко. Штирлиц смягчился.

– Заедем в детский дом, – сказал Штирлиц. – Возьмем пару-тройку малюток. Для большего правдоподобия.

Детский дом располагался на самой окраине Берлина. Ехали молча.

– Побудь в машине, – сказал Штирлиц, припарковав автомобиль под раскидистым кустом жасмина.

Кэт с трудом сдерживала слезы.

– Все будет хорошо, – постарался успокоить ее Штирлиц.

Кэт отвернулась.

Штирлиц вошел в неприметное серое здание и сунул служебное удостоверение под нос смотрителю. Тот молча щелкнул каблуками, отскочил в сторону и сделал приглашающий жест. Штирлиц последовал по коридору к обитой красно-коричневым дерматином двери.

– Прошу! – Охранник распахнул дверь.

В комнате было десятка два детей младшего ясельного возраста. Шум сразу же прекратился. Смышленые черные и желтые мордашки как по команде повернулись к вошедшим.

«Дети шпионов, – с неожиданной грустью отметил Штирлиц. – Отнятые у отрожавших свое радисток. Все-таки третий мир развивается очень динамично. Китай скоро себя покажет…»

Штирлиц нахмурился:

– Я, конечно, не расист, – начал он издалека.

– Вас понял! – немедленно отозвался охранник. – Прошу сюда!

В другой комнате было всего двое мальчиков.

– Один мальчик немецкий, – сказал охранник. – Второй, наоборот, русский.

Стараясь скрыть радость от неожиданной, невероятной удачи, Штирлиц выдержал паузу.

– Откуда здесь немецкий мальчик? – строго спросил Штирлиц.

– Взбунтовался солдат, – пояснил охранник. – Пришлось мерзавца пристрелить, а ребенка забрать в приют. – Мальчишки, кажется, подружились.

– Я беру обоих, – сказал Штирлиц. – Тем более если вы считаете, что они подружились.

Пять минут спустя с двумя копошащимися свертками в руках Штирлиц вернулся к машине.

– Принимай молодое пополнение! – весело крикнул он радистке.

Кэт замерла.

– Андрюшенька! – громко, на родном языке вскрикнула она.

Штирлиц досадливо оглянулся.

– Вот так вас, дурех, и ловят, – добродушно проворчал он, сгружая детишек на руки Кэт. – Андрюшенька, херюшенька… Не время сейчас! Война!

Кэт захлюпала носом. Штирлиц завел машину.

– А второй кто? – спросила совладавшая с материнскими чувствами Кэт.

– Ганс-Дитрих, – бросил назад Штирлиц. – Дружок его.

– Антифашиста поймали? – сообразила Кэт.

– Точно.

Штирлиц еще немного попетлял по улицам, окончательно запутывая следы.

– Значится так! – энергично сказал он, подражая давнему московскому приятелю и вечному сопернику Глебу Жеглову. – В два часа я встречаюсь с этим кексом на Александерплац! В четыре совещание у Мюллера. Тебе придется пока посидеть в люке.

– Нет проблем, – с готовностью откликнулась Кэт. – В том же самом, что и прошлый раз?

– Нет, – сухо ответил Штирлиц. – Там сейчас пастор Шлаг сидит. Напросился ехать с нами. Лыжник хренов.

– А мы все поместимся? – обеспокоилась Кэт.

– Лыжи и скейт пристроим на крышу, – вслух прикинул Штирлиц. – Барахло в багажник. Ты с детьми усядешься сзади… В общем, поместимся!

Штирлиц свернул в переулок и затормозил.

– А вот и люк. Тут тоже нормальные условия. Телевизор, холодильник, мини-бар.

Короче, обычные три звезды…

Кэт, кряхтя от напряжения, скрылась внизу. Штирлиц задвинул на место тяжелую железную крышку и отряхнул руки. До встречи с шофером Бормана оставалось сорок минут.

Штирлиц не спеша подъехал к месту встречи, оставил машину за два квартала и заглушил мотор. Времени оставалось ровно на чашечку кофе в баре «Элефант». Штирлиц окинул взглядом полуразрушенную улицу и свернул в знакомый подвальчик. Ему повезло. Полиция как раз выводила из бара арестованного, и в приоткрывшуюся дверь Штирлиц увидел поникшую женскую фигуру, сидящую за столиком напротив двери.

Это была жена.

Штирлиц громко чертыхнулся и, согнувшись пополам, кинулся в сторону.

Жена, не говоря ни единого слова упрека, вот уже двадцать пять лет преследовала его по всем его странам и резидентурам.

«Пойми, я же на работе! – раз за разом твердил ей по телефону Штирлиц. – Ты что, хочешь, чтобы я провалился? Чтобы меня схватило и стало пытать гестапо?»

«А ты? Что ты мне обещал? – тихими слезами плакала в трубку жена. – Ты говорил, что все ограничится бриллиантами для диктатуры пролетариата, а сам ездишь по Европе больше двадцати лет. Куришь сигары, пьешь хороший коньяк. Ешь маслины. А я одна, с детьми…»

Штирлиц так и не научился возражать жене и предпочитал повесить трубку и сменить питейное заведение. Но рано или поздно жена обнаруживала его новое место и все начиналось сначала.

– Скорее бы кончилась война, – в сердцах пробормотал Штирлиц. – Поеду в Испанию, немного развеюсь…

Перед тем как уйти, он бросил еще один взгляд в окно. В профиль жена казалась почти красивой, хотя твердо сжатые губы и немигающий, устремленный на входную дверь взгляд сильно портили ее. А ведь когда-то была лихой пулеметчицей, гордостью дивизии и предметом вожделения всего среднего и старшего комсостава.

Штирлиц опрокинул рюмку кальвадоса у стойки траттории «Муссолини» и поспешил на площадь. Шофер Бормана уже ошивался возле лотка с листовками. На нем были остроносые кожаные полусапожки, сомнительные облегающие брючки и широкополая шляпа. Увидев Штирлица, он приветственно раскинул руки и двинулся навстречу:

– Штирлиц, мой друг, как я рад тебя видеть! Ты возьмешь меня с собой в Америку, Штирлиц?

Штирлиц натянуто улыбнулся в ответ, в очередной раз поражаясь информированности младшего обслуживающего персонала. Не успел он разыграть американскую карту с Мюллером, как этот горлопан прямо из центра Берлина просится за океан.

– Ближе к делу! – решил с самого начала задать верный тон Штирлиц. – Итак, отвариваем небольшой кусок постной свинины. Дальше?

– Дальше? – Шофер Бормана картинно выплюнул изо рта зубочистку. – Дальше варим четыре или пять картофелин.

– В мундире? – быстро уточнил Штирлиц.

– В штатском, – неуклюже сострил в ответ шофер Бормана. – То есть голышом…

В этот момент раздался отчетливый хлопок.

Шофер Бормана всхрипнул, пошатнулся и осел на землю. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – он мертв. Штирлиц схватился за пистолет. В двадцати шагах от него с дымящимся «парабеллумом» в руке стоял шофер Гиммлера. Из окна ближайшей пивной своему товарищу салютовали кружками шоферы Геринга, Геббельса и Кальтенбруннера.

– Что за глупости?! – рявкнул Штирлиц.

– Прошу простить меня, штандартенфюрер, – развязно сказал шофер Гиммлера. – Но этот урод окончательно всех достал! Не далее как сегодня вылетел на встречку и выкинул меня на бордюр. Шеф чуть не обделался от страха. Вчера въехал в зад Михаэлю. – Шофер Гиммлера сделал жест в сторону пивной, где от души веселились его коллеги. – И при этом не платит за гараж четвертый месяц! Я уже не говорю…

Взвизгнули тормоза, и рядом с распластанным на земле телом остановился автомобиль дорожной полиции. Двое офицеров проворно выскочили из машины.

– Происшествие? – начал было один, но, приглядевшись тщательнее, закричал: – Майн Готт! Неужели кто-то пристукнул наконец этого отморозка? Ты только посмотри, Вилли!

– Закономерный конец злостного нарушителя, – удовлетворенно пробормотал пожилой седоусый Вилли. – Свидетели есть? Вы что-нибудь видели?

Шофер Гиммлера спрятал пистолет за спину:

– Я ничего не видел.

– А вы? – обратился к Штирлицу полицейский.

– Я тоже ничего не видел, – без колебаний ответил штандартенфюрер.

– Отлично! – Полицейский раскрыл протокол. – Вы и вы, распишитесь вот здесь! Два независимых свидетеля ничего не видели! Унесите тело!

Шоферы Геринга, Геббельса и Кальтенбруннера встретили этот вердикт новым взрывом ликования.

– Кажется, его убило бомбой, – подмигнул полицейским шофер Гиммлера.

– По мне, так хоть обломком Помпеи! – Полицейский захлопнул дверцу машины.

Шофер Гиммлера плюнул на то место, где только что лежал шофер Бормана.

– Всех достал, подонок! Даже дорожная полиция рада видеть его труп.

Штирлиц не скрывал досады.

– Всего на одну минуту позже! А? Ну что вам стоило?

– Что-нибудь серьезное? – формально обеспокоился шофер Гиммлера.

– Так, ничего особенного. Обещал мне сказать один старинный водительский рецепт…

– Может быть, я могу помочь? – вяло предложил помощь шофер Гиммлера.

– Я, собственно, и сам точно не знаю. Какой-то гороховый суп, – прикинулся простаком Штирлиц.

– Ах, это! Нет, я пас! Не желаю иметь ничего общего со скотами, которые нажрутся гороха, а потом носятся по городу, не разбирая дороги!

С этими словами шофер Гиммлера удалился к друзьям.

Штирлиц посмотрел на часы и вздохнул. День, который начинался столь многообещающе, явно не задался. Жена, теперь этот несчастный шофер. Делать нечего, пора на совещание к Мюллеру.

Совещание было целиком посвящено навязшей в зубах текучке. Мюллер кричал на командующих армиями за плохую подготовку к весенней кампании. Фон Бокку досталось за неготовность техники к контрнаступлению. Люфтваффе бездействовало из-за нехватки бензина. Направленный на помощь войскам гитлерюгенд воевал плохо и все время убегал купаться и загорать.

С сосредоточенным выражением лица Штирлиц, как обычно, рисовал на бумажке шаржи на Гиммлера, Геббельса, Геринга и Бормана. В этот раз вышло так смешно, что сидевший рядом Айсман несколько раз фыркнул от подавленного смеха, и Мюллер был вынужден сделать ему замечание.

Совещание закончилось. Собравшиеся шумно столпились у выхода, стремясь успеть к началу футбольного матча.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – сказал Мюллер.

Штирлиц ожидал приглашения, но сделал вид, что тоже собирался смотреть футбол.

– Что-нибудь удалось выяснить? – хитро прищурившись, спросил Мюллер.

Штирлиц несколько раз прошелся по кабинету, выглянул в окно. Евы Браун во дворе не было. Видимо, она перешла в солярий. Оттого и Мюллер такой раздражительный.

– Отварите небольшой кусок постной свинины, – раздельно сказал Штирлиц.

На несколько секунд повисла пауза. Мюллер понял, что шар на его стороне.

– Ну что же, откровенность за откровенность. Тонко нарежьте свиное сало и обжарьте на медленном огне.

Мюллер внимательно следил за реакцией Штирлица. Ни один мускул не дрогнул на лице разведчика.

– Отварите четыре или пять средних картофелин, – медленно сказал Штирлиц.

Мюллер закурил.

– Неплохо, неплохо. Снимите со сковороды шкварки и положите в горячий жир мелко нарезанный лук. Обжарьте до хрустящего состояния…

Штирлиц пытался угадать источник информации Мюллера. Неужели шофер Бормана работал и на шефа гестапо? Или у Мюллера был какой-нибудь другой агентурный шофер?

– Я полагаю, группенфюрер, что на этом нам следует пока остановиться.

– Конечно, следует, – криво улыбнулся Мюллер. – Ведь это все, что вы знаете. Но мне известно немногим больше.

Штирлиц дал понять собеседнику, что оценил его открытость.

– Кажется, нам не избежать командировки в Швейцарию, – сказал он. – Нужны новые контакты.

– Поезжайте, – после короткого раздумья согласился Мюллер. – Возьмите с собой пару детишек для полного правдоподобия.

– И одного старичка, – быстро подсказал Штирлиц.

– Ну, берите и старичка, если вам охота возиться с такой оравой, – разрешил Мюллер.

– Я попрошу домработницу съездить со мной. Клара всегда меня выручает.

– Сколько платите ей? – поинтересовался Мюллер.

– Пять марок в час.

– Дороговато.

– Зато никаких проблем.

Мюллер снова прошелся по кабинету.

– Кстати, Штирлиц! – сказал он, резко обернувшись. – А куда вы дели русскую радистку?

На такие дешевые приемы Штирлиц не ловился уже очень давно.

– Как это куда? – натурально удивился он. – Отвез в гестапо! Как вы и просили!

– Вас там не было, – прищурился Мюллер.

– Что за глупости! Я сдал ее этому вашему, как его…

– Холтофу?

– Вот именно, Холтофу. Он еще закричал на все управление: «Ребята, скорее сюда! Тут русская радистка!»

– Что вы говорите?

Штирлиц изобразил на лице просветление:

– Эге, Мюллер! Да ваши костоломы в две секунды замучили ее до смерти! А теперь хотят все спихнуть на меня! Я, конечно, понимаю, русские радистки не попадались уже три года! Но зачем же так внаглую?! Дайте-ка мне этого вашего Холтофа! Я ему прочищу мозги!

Штирлиц протянул руку, как будто за телефонной трубкой. Он отчаянно блефовал. Главное – успеть вывезти пастора и Кэт. А там будет видно.

Мюллер пожевал губами.

– Холтоф погиб. Полчаса назад в здание гестапо попала американская бомба…

Штирлиц развел руками и принял скорбный вид.

– Мюллер, дружище… Мои соболезнования… Если я могу чем-то помочь…

Ее благородие госпожа Удача вновь улыбалась полковнику Исаеву, и внутренне он улыбался ей в ответ.

– Сорок пять лучших гестаповцев… Два десятка готовых на все арестантов. Гвинейский и эквадорский резиденты… Что за невезение!

На Мюллера было жалко смотреть. На секунду Штирлицу стало жаль всех этих скромных тружеников плаща и топора, которые какой-нибудь час назад весело шутили, носились по этажам управления, вели допросы, составляли протоколы, в общем, занимались обычными гестаповскими делами, а теперь, убитые безжалостной американской бомбой, лежат вперемешку со стеклом и камнем. Долгое пребывание на высоком посту в рейхсканцелярии постепенно примирило его с некоторыми дурными привычками гитлеровцев, хотя даже сам себе он не решился бы в этом признаться.

– Держитесь, старина! – Штирлиц тронул Мюллера за плечо и направился к выходу.

Перед дверью он обернулся, собираясь сказать запоминающуюся фразу, но Мюллер устало махнул рукой:

– Идите Штирлиц, идите. Попробуйте хотя бы раз запомниться мне с закрытым ртом. Не будьте формалистом.

Штирлиц, внутренне чертыхнувшись, вышел.

А ведь Мюллер прав. Все шпионы попадаются на мелочах. Не будь Мюллер так расстроен гибелью коллег, вполне мог бы подловить Штирлица на излишней педантичности.

На лестнице послышались тяжелые шаги и сопение, похожие на звук выходящего из воды бегемота.

«Борман», – понял Штирлиц, и не ошибся.

Появился багровый, брызжащий слюной Борман. Он был вне себя.

– Добрый день, партайгеноссе Борман! – поприветствовал товарища по партии Штирлиц.

– Убили! – горестно выкрикнул в ответ Борман. – Убили, сволочи!

– Кого убили? – притворно обеспокоился Штирлиц. – Надеюсь, не фюрера…

– Шофера убили, – громко застонал Борман. – Такого шофера угробили! Лучший шофер во всем Рейхе был! И что мне теперь – самому садиться за руль?

Штирлиц деликатно молчал.

– Такой человек! Вместе ездили на охоту и на рыбалку! До Шварцвальда долетал за два часа! Эх…

Дверь кабинета Геббельса чуть приоткрылась и тут же захлопнулась. Это не ускользнуло от внимания Бормана.

– Сволочи! – выкрикнул он в том направлении. – Радуйтесь! Не нравились им, видите ли, мои поездки за город! Мои жареные на костре кабаны! Мои голые бабы!

Штирлиц незаметно усмехнулся. Разгульная жизнь Бормана была в рейхсканцелярии всем известна.

– Да вы знаете, с какого я года в партии? Забыли, чем вы все мне обязаны? Забы-ыли! Ну ничего, я вам напомню! Ишь, привыкли: Борман, иди туда, Борман, подай то! А чуть что, сразу – неарийское поведение! Порочащие связи! Партбилет на стол! Ну, я вам покажу! Я вам такое золото партии покажу, что за двести лет не найдете! Я вам всем устрою загадки Третьего рейха! Мало не покажется!

Штирлиц тактично взял Бормана под руку:

– Партайгеноссе, мне кое-что известно…

– А как он варил вестфальский гороховый суп! – продолжал стенать Борман.

Штирлиц отдернул руку и весь обратился в слух.

– Да вы никогда в жизни такого супа не ели! На копченых ребрышках! С белыми жареными колбасками! Разве вам это понять?..

Штирлиц решился на рискованный шаг.

– А бабушка клала в этот суп жареную треску! – компанейски воскликнул он. – Моя бабушка была вестфалка!

«Или вестфалийка? – на миг усомнился он. – Надо будет заглянуть в словарь. В этой проклятой рейхсканцелярии забудешь все нормальные слова…»

– Какая треска, что вы несете! Вы путаете с гамбургским супом рыбака! А в вестфальский гороховый суп кладут жареные белые колбаски и копчености.

– Ну, разумеется! – поддержал разговор Штирлиц. – Шкварки, жареный лук, нарезанную ломтиками свинину, на которой варился бульон…

– Все правильно: шкварки, жареный лук, мясо, белые колбаски. Но это в самом конце! А вот ребра или другие копчености должны немного повариться! Чтобы, значит, суп…

Борман вдруг остановился и строго посмотрел на Штирлица:

– Эй, штандартенфюрер! А с чего это вы интересуетесь гороховым супом? Вам ведь по должности не положено, если я не ошибаюсь?

Штирлиц небрежно махнул рукой.

– Помилуйте, партайгеноссе! Я вовсе не интересуюсь! Просто вы упомянули в разговоре, а моя бабушка была… гм, родом из Вестфалии. Вот я и вспомнил старушку, царство ей небесное. Но она совершенно точно клала в суп жареную треску. И еще помидоры.

– Это не то! – успокоился Борман. – Это гамбургский суп рыбака. Порядочная дрянь, простите ради Бога.

Борман, не прощаясь, повернулся и горестно зашагал по направлению к своему кабинету.

Штирлиц радостно щелкнул каблуками. Задание близится к выполнению. Но почему же ни один из источников до сих пор не упомянул горох? Что это за гороховый суп без гороха? Или это и есть главная тайна Рейха?

Среди советских разведчиков Штирлиц считался не только блестящим шпионом, но и талантливым аналитиком. Очень часто недостающие сведения секретной вражеской цепочки он добывал не в вербовках и погонях, а в глубоких раздумьях за чашечкой кофе в кабачке «Элефант». В свое время рецепт знаменитой мюнхенской колбасы Штирлиц целиком выудил из открытых источников, что позволило наладить в СССР ее массовое производство под маркой «Одесская полукопченая». Вот и сейчас, перебирая в уме уже известные ему компоненты супа, Штирлиц прямиком из рейхсканцелярии направился в любимый подвальчик.

У самой входной двери он вспомнил о жене и вполголоса выругался. Обежав ресторан, он осторожно заглянул в окно. Жена была там. Перед ней стояло несколько высоких стаканов чая а-ля рюсс в серебряных подстаканниках, половина лимона и блюдечко колотого сахара. Но самое главное, рядом сидел молодой голубоглазый штурмбаннфюрер. Штурмбаннфюрер небезуспешно старался завести знакомство с чуть увядшей, но роскошной незнакомкой. Впервые за много лет Штирлиц увидел, как его жена улыбается, и почувствовал укол ревности.

«Ах ты, зараза! – огорчился Штирлиц. – В то время как я лицом к лицу с врагом… И что это за хрен с горы, интересно? Приеду из Швейцарии, наведу справки и пристрелю к чертовой матери! А с женой нужен серьезный разговор. Может быть, я действительно уделяю ей слишком мало внимания?»

Штирлиц зашел в пивную «Мертвая голова», где всегда тусовались эсэсовцы, но подсмотренная сцена оставила в душе его неприятный осадок.

Ничего аналитического в голову не шло. Шкварки, жареный лук, жареные белые колбаски, отварная свинина, копчености, картофель – раз за разом перебирал Штирлиц в уме ингредиенты, но цепочка не выстраивалась.

– Любили, однако, пожрать эти вестфалы, – мрачно пробормотал Штирлиц. – Сало, мясо, колбаски… Что же еще может быть в этом супе? Что бы на моем месте предположил Глеб Жеглов?

От умственного усилия Штирлиц зажмурился. Представил Жеглова в полуголодной воюющей Москве, ночные погони за бандами и поджигателями, вечные склоки с юным карьеристом Шараповым, жидкий чай, продовольственные карточки, и, очнувшись, попросил себе еще кофе и два бутерброда с ветчиной.

«Сметаны пусть эти смрадные гады положат в свой поганый суп! Чтоб совсем фашистская жопа слиплась!» – вот что сказал бы Глеб Жеглов. Штирлиц помешал кофе ложечкой. Сметаны… сметаны…

А ведь в этом есть свой резон и своя отметина. Сметаной немцы воспользуются вряд ли, а вот сливки… Сливки! За минуту до выключения огня влить немного жирных сливок и перемешать! Суп приобретает нежный оттенок и мягкий вкус. Сливки смягчат жареную и копченую составляющие. Сливки сгладят все острые углы. Придадут супу законченность и благородство.

Штирлиц схватил фуражку и выбежал из ресторана, не обратив внимания на устремившегося вслед за ним обескураженного официанта.

– Сливки-сливки-сливки! Жирненькие сливки! – напевал себе Штирлиц.

Часы на башне Рейхстага пробили семь.

«Ого! – остановился Штирлиц. – Семь часов! Пора готовиться к выезду!»

Первым делом нужно забрать из люка пастора Шлага. Нет, сначала заехать домой и взять для Кэт передник, чепчик и пару полотенец, это позволит выдать ее за домработницу. Потом привинтить к крыше багажник, чтобы нагромоздить туда многочисленные лыжные принадлежности пастора. Потом купить чего-нибудь пожрать на дорогу, колбаски там, сыру, ветчины. Забрать пастора. Потом за Кэт и детьми, и – прощай, Берлин! Здравствуй мирный, Цюрих!
Штирлиц радостно потер руки.
Багажник готов, дома все в порядке. Как всегда перед отъездом, Штирлиц выключил газовый вентиль, перекрыл воду, сунул в замочную скважину волос и установил в цветнике мину-растяжку.

Штирлиц проехал по вечерним улицам и притормозил у большого круглосуточного супермаркета. Неоновая реклама на крыше обещала скидки с восьми часов вечера, и Штирлиц, бросив взгляд на часы, немного замедлил шаг. Командировки командировками, а сэкономить пару рейхсмарок не помешает. Зарплату в управлении не платят третий месяц. Денежные переводы из Центра хотя и значительны, но крайне нерегулярны. Иногда даже приходится подрабатывать репетиторством, благо знание языков позволяет. Штирлиц в который раз с горечью подумал о тяжелой судьбе советского разведчика, вынужденного работать за идею. Айсман, например, работает на МИ-6 и имеет в Барклайс-банке такой счет, что ему позавидовал бы сам Борман. Покойный Холтоф сотрудничал с пришельцами и дважды отдыхал на Сириусе. А нам, как всегда, приходится вкалывать за гроши. Но Штирлиц не унывал. Предстоящая поездка бодрила и волновала его.
Дождавшись «счастливого часа», Штирлиц взбежал по ступенькам и, опережая толпу халявщиков, ринулся в торговый зал. Отработанным профессиональным движением он метал в тележку упаковки консервов и мясных закусок. Над баночкой с красной икрой его рука на секунду замерла. «Ладно, ради такого случая возьму», – решился Штирлиц. На ходу схватив с винно-водочной полки бутылку шнапса, Штирлиц кинулся к кассе. Там уже выстроились несколько старушек с полными корзинами мороженого минтая. Штирлиц посмотрел на часы. Время терпит, размахивать удостоверением и лезть без очереди не стоит.

Штирлиц бегло проинспектировал покупки. Кажется, ничего не упустил. Взгляд его упал на банку зеленого горошка. «Высшее качество», – обещала надпись на банке. И чуть ниже: «Сделано в Вестфалии». Штирлиц замер. Тонкая внутреняя дрожь и мгновенное похолодание конечностей означали только одно – приближение момента истины. Штирлиц еще ничего не знал, вернее, знал только одно – через секунду случится прозрение. Пресловутый мистический момент истины, знакомый лишь немногим разведчикам высочайшего класса. Тот же Айсман в сильном подпитии однажды признался Штирлицу, что испытал момент истины всего один раз в жизни и после этого ни разу не смог его повторить, несмотря на усилия врачей и новейшие лекарства.

«В записке было написано о куске свинины… шофер Бормана говорил о пяти картофелинах… Мюллер начал со шкварок и хрустящего жареного лука…»

Что-то здесь не так… Чего-то не хватает…

Горох. Ни один из источников не предложил вымыть и замочить горох. Никто не дал указания о том, чтобы поставить горох на огонь. Притом что горох нужно вымачивать несколько часов. А если не вымачивать, то варить достаточно долго, никак не меньше, чем мясо и уж тем более картофель. Зна-чит…

Значит, в ВЕСТФАЛЬСКИЙ ГОРОХОВЫЙ СУП КЛАДЕТСЯ СВЕЖИЙ СОЧНЫЙ ГОРОХ, А ЗА НЕИМЕНИЕМ ТАКОВОГО – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК ИЗ БАНКИ.

Штирлиц задержал дыхание. Вот оно! Момент истины! Удар молнии в ночи, на мгновение осветивший всю картину. Торжество разума над случайностями жизни. Высшая точка гармонии и блаженства в нелегкой жизни суперагента, за которую можно отдать все.

Зеленый горошек из банки кладется в суп незадолго до готовности. Свежий – варится чуть дольше.

Все.

Дело сделано.

– Следующий! Эй, вы что, заснули?

Штирлиц выложил покупки из корзины и расплатился.

Момент истины уходил медленно, оставляя в теле приятную истому.

Штирлиц бросил пакет с едой на заднее сиденье, завел мотор и энергично рванул машину с места.

Пастор был в нетерпении.

– Хорошо, что вы не работаете в ведомстве железных дорог, Штирлиц, – язвительно сказал он, выбираясь из люка. – Все поезда опаздывали бы на три часа.

– Были важные дела, – коротко ответил Штирлиц.

На этот раз пастор превзошел самого себя. Кроме лыж и скейта у него с собой было два больших рюкзака и маленький кожаный саквояж.

– Камеру с собой беру, – пояснил пастор. – Поснимаю, слайды сделаю…

– В следующий раз на поезде поедешь, – буркнул Штирлиц. – С нами еще дети, не забывай.
Пастор в ответ обиженно засопел.
Кэт тоже была недовольна. Дети капризничали. Перегруженная машина осела и раскачивалась на поворотах.

«Как лохи едем, – досадовал про себя Штирлиц. – Для полной картины не хватает только ящика с рассадой. И трех спиннингов в придачу».

На выезде из Берлина его тормознули. Офицер дорожной полиции долго светил фонариком в документы, щурился, пытался сквозь запотевшие стекла разглядеть лица пассажиров.

– Левый габаритный фонарь у вас не горит, – тускло сказал он.

Штирлиц полез было в задний карман за штандартенфюрерским удостоверением, но передумал и сунул полицаю десять рейхсмарок.

Пастор увидел это и собрался выйти из машины, чтобы устроить скандал. Штирлиц силой впихнул его обратно.

– Совсем оборзела дорожная полиция! – бушевал пастор. – Даже штандартенфюрерам СС приходится давать им взятки! Хамье!

Дети опять заревели. Кэт нервничала.

– Где вы копались столько времени, Штирлиц? – сварливо спросила она.

– Где надо, там и копался, – отрезал Штирлиц. – И вообще я узнал рецепт вестфальского горохового супа!

– О, вестфальский гороховый суп! – мечтательно закатил глаза пастор Шлаг. – Сейчас он куда-то пропал, а раньше, еще до Гитлера, его чудно готовили в ресторанчике «У Тельмана». Причем старик Эрнст делал это прямо в зале, на глазах у публики.

Штирлиц вздрогнул. Машина вильнула.

– И как же он это делал? – деревянным голосом спросил Штирлиц.

– Сначала он отваривал небольшой кусок постной свинины. Потом жарил шкварки…

Штирлиц слушал рассказ пастора с каменным лицом. Все совпадало почти до мелочей.

– …вливал немного сливок, перемешивал и снимал с огня, – закончил рассказ пастор Шлаг. – Вот так готовил этот суп старина Тельман. А когда к власти пришли наци, они упекли Тельмана в концлагерь, а суп засекретили.

Пастор ностальгически взгрустнул. Штирлиц вдруг почувствовал к нему острую неприязнь.

– А знаете что, пастор? – не удержался он. – Теперь нам как бы и ни к чему ехать в Швейцарию. Задание выполнено, можно возвращаться.

– Постойте, постойте! – заволновался пастор. – Как это ни к чему. Я в этом сезоне еще ни разу не вставал на лыжи. Вы что, смеетесь, Штирлиц?

Штирлиц молчал. Время от времени вывозить пастора в горы было главным условием их сотрудничества.

– А как же я? – подала сзади голос Кэт. – А дети? Ты чего взбеленился, Штирлиц? Из-за того, что пастор тоже знает твой рецепт? Так пристрели его, и дело с концом!

– Я тебе дам «пристрели», рязанская морда! – заорал назад пастор Шлаг. – Я тебе такое «пристрели» покажу, что ты три дня на задницу сесть не сможешь!

– Тихо, тихо, – поморщился Штирлиц. – Не ругайтесь. Все нормально. Мы едем в Швейцарию.

Пастор и Кэт враждебно замолчали.

– Сейчас только проведем маленький радиосеансик…

Штирлиц ударил по тормозам. Машина косо съехала на обочину. Пастор стукнулся головой в стекло. Дети попадали на пол. Пролетевшая мимо фура обдала Штирлица длинным густым сигналом.

– Штирлиц, дурак, ты что делаешь? – завизжала Кэт.

– Рацию забыли, – мрачно сказал Штирлиц.

– Ё-моё! – присвистнул пастор, потирая лоб. – Как это мы так облажались?

Кэт вполголоса выругалась. Штирлиц развернул машину.

– Что теперь? Возвращение резидента? – осторожно сострил пастор Шлаг.

– Ну да! – рявкнул Штирлиц. – А что делать? Голубей за линию фронта посылать?

– Как ты только голову в своем сейфе не оставил? – сердито сказала Кэт. – Надо же, рацию забыл! Тоже мне разведчик!

– Эй! Кто у нас вообще-то радистка?! Я или ты?! – вскипел Штирлиц. – Ишь, сопли распустила! Ути-пуси, Андрюшенька! Фигли-мигли, Гансушенька! Покушаем кашки, кашка вкусненькая! Ложечку за родину, ложечку за Сталина! Рано расслабились! Понятно?!

Назад ехали молча.

Штирлиц вытащил рацию из тайника и с трудом втиснул ее между чемоданами пастора.

«Нет худа без добра, – отметил он про себя. – В этой куче ее уж точно никто не заметит».

На выезде его остановил все тот же полицейский.

– У вас левый габарит не горит, – сообщил он Штирлицу. – И машина перегружена.

Штирлиц терпеливо сунул ему двадцатку. Размахивать эсэсовским удостоверением было бы все-таки непрофессионально.

– Еще червончик? – язвительно поинтересовался пастор.

– Хрен! Двадцать! И ничего не сделаешь. Такая модель: колесо пнул – фонарь горит, в салоне пукнул – не горит. Я уже и лампочки менял, и контакты. Все бесполезно.

– Можно и разориться, – посочувствовал пастор Шлаг.

– Если я в форме, они никогда не останавливают. Но во время командировок дерут в три шкуры. Он еще про ремни безопасности не вспомнил…

Дети задремали. Кэт тоже клевала носом.

– Эй, Катюха, – осторожно позвал Штирлиц. – Ты там сильно не засыпай. Сейчас немного отъедем и проведем радиосеанс.

– Угу, – сонно отвечала Кэт.

– Километров через пять есть хорошее место для радиосеанса, – подсказал пастор. – Сухой сосновый лесок, озеро.
– Сразу после поворота на Линденхоф? – уточнил Штирлиц. – Не годится. Айсман сегодня туда собирался, наверняка занял место. Проедем немного дальше…
Кэт все-таки уснула, пришлось ее будить.

Пастор вышел из машины и жадно закурил. Спящие дети мирно посапывали.

Штирлиц взял чемодан с рацией и в очередной раз мысленно обругал свое прижимистое руководство. Чемодан весил не меньше двадцати килограммов, а новую рацию не слали, отговариваясь скорым окончанием войны.

Кэт оступилась. Штирлиц придержал ее под руку.

– Соберись, девочка моя, – сурово сказал он. – Последний сеанс – и все. Для тебя война закончилась.

– Я в порядке, – ответила Кэт, зябко передернув плечами.

Штирлиц установил рацию на пень некогда раскидистого дуба. Кэт подышала на пальцы.

«Алекс – Юстасу, – понеслись в эфир быстрые точки и тире. – Передаю рецепт вестфальского горохового супа. Отварите небольшой кусок постной свинины. Сварите пять средних картофелин…»

Штирлиц оглянулся. Вокруг никого не было. Штирлиц осторожно положил ладонь на бедро Кэт. Радистка заметно вздрогнула. Штирлиц забрался под юбку и повел рукой вверх, упруго поглаживая пальцами теплую шелковистую кожу.

– Штирлиц, дурак, что ты делаешь? – прошипела Кэт.

– Не отвлекайся, – шепотом ответил Штирлиц. – Иначе подумают, что ты работаешь под колпаком. Могут и ликвидировать на всякий случай. У нас с этим быстро. Сама знаешь…

Ладонь Штирлица мягко, но решительно продвигалась между сжатыми ногами Кэт. Юбка задралась, в темноте стали видны белые коленки.

«Какие замечательные у нас все-таки девушки», – подумалось Штирлицу.

– Штирлиц, я на тебя в профком пожалуюсь, – пригрозила Кэт, не переставая профессионально отбивать морзянку.

– Не говори глупостей, – нежно прошептал Штирлиц.

– Ты хотя бы о жене подумал!

Штирлиц фыркнул:

– Кто бы говорил, радистка! И потом, мы ведь не всерьез. Так, маленькая радиоигра. Расслабься…
Штирлиц добрался до горячей подрагивающей цели и потянул в сторону резинку трусов. Кэт громко охнула…
Испортил все, как обычно, пастор Шлаг.

– Эй, молодежь! – издали позвал он. – Вы тут кусты сотрясаете, а там на шоссе, между прочим, разъезжает шайка байкеров со свастиками на рукавах! Спросили меня, не видел ли я молодую женщину и мужчину с чемоданом. Славянской или англосаксонской внешности.

Штирлиц вскочил на ноги.

«Быстро запеленговали», – отметил он.

– Ну а ты чего? – тревожно спросил он.

– А я отослал их в Линденхоф! – хохотнул пастор. – Если Айсман еще там, пусть они схватят его за одно место!

Штирлиц не удержался от смеха. Надо отдать должное пастору, на всякие розыгрыши он большой мастер. Поднялась слегка растрепанная и недовольная Кэт.

– Ну отослал и молодец! – пробурчала она. – Мог бы пять минут в машине посидеть. Кстати, дети не проснулись?

– Не проснулись, – нахмурился пастор. – Я попросил ребят вести себя потише! Ганс-Дитрих немного зашевелился, но я дал ему соску, и мальчик затих.

Штирлиц оценил степень опасности.
– Быстро отсюда валим. Рацию утопим в болоте…
Штирлиц бывал в Швейцарии три или четыре раза в год и дорогу знал хорошо. К утру его начало клонить в сон. Штирлиц хотел включить музыку, но побоялся разбудить спутников. Пастор похрапывал на переднем сиденье, устроив наискосок длинные костлявые ноги. Кэт спала, приоткрыв рот. Приткнутые пустышками малыши мирно посапывали. «Вот ради таких малявок… – на миг расчувствовался Штирлиц, но тут же оборвал себя: – Нет, нельзя. Нельзя распускаться и давать волю чувствам. Война не окончена, враг еще силен…»

На пограничном переезде скопилась большая очередь машин. Высшие чины Рейха устремились на сепаратную встречу с Даллесом и устроили на границе пробку.

Сквозь тонированные стекла Штирлиц разглядел загримированных Шеленберга и Кальтенбруннера.

«И здесь старина Мюллер оказался прав, – отметил про себя Штирлиц. – Золотая все-таки голова!»

Проинструктированные немецкие пограничники быстро пропускали нацистских бонз с их фальшивыми документами, но не ожидавшие такого наплыва швейцарцы с работой не справлялись. Штирлиц поймал на себе несколько завистливых взглядов коллег. С лыжами на крыше, полной машиной чемоданов, с детьми, женщиной и стариком в салоне он выглядел более чем законспирированно. Это оценили и швейцарские пограничники. Его машину выдернули из хвоста очереди и пригласили к досмотру в обход остальных.

– Приятно видеть, что хоть кто-то едет в горы, – приветливо сказал швейцарский офицер, шлепая печати в паспорта, – а не на сепаратные переговоры с американцами! Погода замечательная. Проезжайте! Хорошего вам снега!

Штирлиц нажал на газ, успев заметить, как вытянулось лицо переодетого в женское платье Кальтенбруннера.

– Что бы вы делали без старика Шлага! – воскликнул довольный пастор. – А ваша юная амазонка еще хотела меня пристрелить! Да вы без меня и шагу по Швейцарии не ступите!

Штирлиц напряженно думал, как распорядиться неожиданным преимуществом. Участие в сепаратных переговорах было для него лишь прикрытием, поводом вывезти Кэт, но теперь пешка может превратиться в ферзя и решить судьбу партии.

«А ведь у них ничего не получится, – пришла простая мысль, – секрет, который настойчиво хотят выдать сорок человек, уже никакой не секрет. И потом, американцам, помешанным на своих диетах, вестфальский гороховый суп просто ни к чему. Их стошнит от одних жареных шкварок, не говоря о колбасках, копченостях и сливках…»

– Эй, Штирлиц! О чем вы задумались?

– Так, о разном.

– Высадите меня на лыжной базе имени Пятисотлетия Швейцарского Нейтралитета, – попросил пастор.

– Что это вы сменили место, пастор? – удивился Штирлиц. – Вы ведь раньше всегда останавливались в «Белоснежной Гвардии». Здесь же молодежная тусовка. В детство впали?

– Хочу попробовать немного экстрима, – стыдливо признался пастор. – Годы идут. Еще пару лет, и хулиганить на склонах будет поздно. А это, как говорят у вас, что-то отдельное!

Штирлиц одобрительно улыбнулся. Славный все-таки старикан этот пастор Шлаг. Физкультурник и хороший агент.

Штирлиц гнал машину на предельной скорости. Он пока не знал, как сорвать сепаратные переговоры, но чувствовал, что это в его власти. Пастор напряженно вглядывался в дорожные указатели.

– Тише, Штирлиц, тише, – беспокоился пастор. – Сейчас надо будет свернуть направо. И там километров десять, не больше.

Дети проснулись. Кэт поменяла им подгузники и достала бутылочки с молоком. Пастор, расплывшись в мечтательной улыбке, любовался заснеженными склонами. Показалась лыжная база.

– Вот мы и на месте.

– Вы-то да, – сказал Штирлиц. – А нам еще пилить и пилить. Давайте-ка, пастор, по-быстрому!

Штирлиц отвязал лыжи и скейт, вытащил из багажника чемоданы. Машина сразу же приподнялась на рессорах.

– Пастор с возу – кобыле легче, – пошутил Штирлиц. – Так у нас говорят.

Пастор Шлаг захохотал:

– Остряк вы, Штирлиц! Ну, езжайте! Дальше я сам донесу. Наставьте хороший нос этим паразитам немецкого народа!

Штирлиц крепко пожал пастору руку и пару секунд с благодарностью смотрел ему вслед.

– Куда теперь? – спросила Кэт. – В посольство?

– Не успеем. – Штирлиц посмотрел на часы. – Поедем сразу на вокзал. Я позвоню секретарю, пусть все документы привезет к поезду. И будешь ты снова Катя Козлова. Здорово, да?

Штирлиц подмигнул в зеркало заднего вида. Кэт застенчиво опустила глаза.

– Как мне второго мальчика назвать? Ганс-Дитрих не подойдет. Трудно ему с таким именем в Советском Союзе будет. Может быть, Георгий?

– Ганс – это Иван, – возразил Штирлиц. – Так и назови парня. А вместо Дитриха у него отчество будет. Эх, Катюха! Завидую я вам! Скоро на родине окажетесь! Пару лет на Колыме отдохнете – и по домам! А там грибные дожди, вишни до земли…
Кэт счастливо улыбалась, прижимая к себе малюток.
Скорый поезд Цюрих – Москва дал третий свисток.

Последние пассажиры потянулись из буфета к вагонам. Воздух наполняла та неуловимая дорожная смесь паровозного угля, машиного масла, духов, чемоданной кожи и плохих вокзальных котлет, которая с детства кружила Штирлицу голову, влекла в неведомые дали и в конце концов сорвала его с места и сделала разведчиком.

– Кать, ты извини, – смущенно сказал Штирлиц. – В лесу как-то неловко вышло. Ни туда ни сюда. Этот пастор…

– Ах ты мой милый, глупый Штирлиц, – нежно сказала Кэт. – Я все понимаю. Война. Ну ничего. У нас все еще впереди.

«На что она намекает?» – обеспокоился Штирлиц, но Кэт уже тянула губы для поцелуя. Штирлиц ловко подставил щеку. Вагон скрипнул и тронулся с места. Кэт вскочила на подножку и замахала рукой. Штирлиц шутливо отдал нацистский салют.
Вот и все. Пора возвращаться.
Возле американского посольства Штирлиц притормозил. Долгие размышления откристаллизовались в совершенный по своей простоте план.

Морской пехотинец преградил ему дорогу.

– Посольство закрыто, – сказал он. – Вы немец? Сепаратные переговоры начнутся в девять часов.

– Плевать я хотел на ваши сепаратные переговоры, – весело сказал Штирлиц. – Но для господина Даллеса у меня есть важное сообщение. Передайте, что его ждет полковник Исаев!

Морской пехотинец ахнул. Сказав несколько слов в рацию, он смущенно попросил автограф.

Через минуту, на ходу застегивая подтяжки, по лестнице сбежал Аллен Даллес.

– Исаев собственной персоной! – воскликнул американский разведчик. – Сто лет, сто зим! Ну, здорово, шельма!

Друзья обнялись.

– Я на минутку, – сказал Штирлиц. – Нужно возвращаться в Берлин.

– Эх, Исаев, когда же мы с тобой наконец посидим?! – искренне огорчился Даллес. – Выпьем за Сталина, выпьем за Рузвельта, а?

– Гитлера добьем, тогда и отметим. А теперь слушай меня внимательно. Сейчас к тебе на сепаратные переговоры приедут человек сорок важных шишек.

– Да уж, знаем! – удовлетворенно сказал Даллес. – Обещает быть полный аншлаг. Везут какой-то необыкновенный суп.

– Вот именно – необыкновенный. Прежде чем идти на уступки, ты передай в Центр инструкцию, как сварить этот суп.

– Разумеется.

– И когда суп будет готов, пусть проверят в нем уровень холестерина. И все. Больше ничего.

– А что такое? – обеспокоился Даллес. – Суп слишком калорийный?

– Калорийный! – хмыкнул Штирлиц. – Не то слово! Впрочем – сам все увидишь. Ну, прощай, дружище! Мне пора!
– Счастливой дороги, полковник! Спасибо за информацию.
Через несколько километров после немецко-швейцарской границы Штирлиц свернул на проселочную дорогу и остановил машину под раскидистым каштаном. Нужно немного поспать. Напряжение последних суток и ночь за рулем давали о себе знать.

И вот уже Штирлиц, наш вечный разведчик, спит, подперев голову рукой.

Ему снится бабушка Мария-Терезия Ивановна. Грузно наклонившись над столом белоснежным фартуком, бабушка наливает ему большую миску густого горохового супа. «Ах, мой милый Августин, Августин», – играет рядом пластинка. Бабушка щербато улыбается и подбирает серебряной ложкой края тарелки.

Штирлиц еще не знает, что Холтоф выжил при бомбардировке и сообщил начальству, что никакой русской радистки в гестапо привезено не было. Подосланный к жене молодой штурмбаннфюрер тоже сумел кое-что выведать против Штирлица. Сдал своего старинного друга и Аллен Даллес, имея в виду планы на послевоенное устройство Европы.

В Берлине Штирлица ждет, казалось бы, неминуемый провал.

Но все равно он выкрутится. Он Штирлиц.
Через двадцать минут он проснется и поедет в Берлин.

Греческий салат

Если бы греческая цивилизация, подобно легендарной Атлантиде, целиком погибла без следа и навсегда исчезли из памяти потомков Илиада и Одиссея, храм Аполлона и статуя Дискобола, Еврипид и Пифагор, но выжил хоть один человек, который сумел бы сохранить и передать людям рецепт греческого салата, то и тогда греческая нить в мировой культуре осталась бы весьма заметной. Что говорить сейчас, когда эллинизм лег в основу мироустройства, а десятки разновидностей греческих салатов готовят во всех концах света.

Смешение маслин, соленого овечьего сыра и оливкового масла, несомненно, стоит в том же метаисторическом ряду, что и сплавление олова с медью или соединение пения с игрой музыкального инструмента. Первые следы протосалата были отмечены в дорийских городищах, датированных 1700 годом до нашей эры. По мере заселения дорийцами Пелопоннеса салат наполнялся все новыми видами зелени – свежим листовым салатом, укропом, базиликом, другими местными травами. Сыр и оливы благосклонно принимали и растворяли в масле любую зелень. Уже в те времена разновидностей салата было великое множество: в Дельфах салат готовили со сладким луком, критские рыбаки добавляли в салат очищенные креветки, пастухи в горах клали круто сваренное куриное яйцо. Геродот метафорически назвал Грецию страной тысячи островов и тысячи салатов. Как воинственно-радостное олимпийское мироощущение роднило всех разбросанных по ойкумене греков, так же при всех рецептурных различиях роднил их и салат, незыблемую и неразделимую основу которого составляло смешение маслин и сыра.

Греческий миф гласит, что салат принес людям Прометей, украв его у богов. Новейшие лингвистические исследования находят в греческом слове «амброзия» следы прагреческих дорийских корней «маборос» (масло) и «езиос» (сыр). Как бы то ни было, Прометей поделился божественным салатом с людьми, за что понес жестокое наказание – он был прикован к скале, а его печень была отдана орлам для производства любительского паштета.

Истинной кульминацией античной борьбы за греческий салат, своего рода точкой отсчета классической Греции, стала Троянская война. Гомер дает нам густо замешанную на верованиях и мифах историю великой античной эпопеи и лишь вскользь упоминает об истинных целях объединения всей древней Эллады против неблизкого противника.

Томаты и сладкий перец.

Именно их смешение с древним ахейским салатом создало тот совершенный греческий салат и вызвало столь продолжительное золотое тысячелетие античности, которое и поныне лежит в фундаменте мировой культуры.

Бесконечный караван греческих кораблей, список которых и сейчас трудно прочесть хотя бы до середины, тронулся в путь. Война за томаты и перец сплотила почти все греческие полисы и длилась добрый десяток лет. Почти половина греческого войска полегла под стенами Трои. Погиб и знаменитый Ахиллес, непобедимый герой античного мира. С ног до головы закованный в броню, он был сражен в пятку троянской стрелой, отравленной ядом кураре. Смерть героя была почти мгновенной – троянцы всегда славились умением варить яды.

«Я еще вернусь», – успел сказать Ахиллес врагам перед смертью, и эти его слова повергли троянцев в смятение и ужас. Убитый герой обещал вернуться из царства теней, откуда еще никто не приходил назад.
Одиссей, один из греческих военачальников, предложил применить хитрость против стойких в осаде троянцев. По его совету было изготовлено огромное деревянное чудовище с головой коня, в чреве которого спрятались триста отборных спартанцев, в то время как все остальные войска предприняли ложный маневр отступления. Обманутые троянцы втащили коня в город и доверчиво предались празднику освобождения, за что и поплатились. Греческие солдаты ночью бесшумно десантировались с моря, а оказавшиеся внутри крепости головорезы-спартанцы перебили стражу и открыли ворота. Троя пала. Многие из знаменитых троянских пирамид, заброшенные остатки которых и по сей день поражают воображение, были разрушены. Спасшиеся троянцы прятались в горах и сельве.
Победители же получили свой знаменитый салат, а вместе с ним и двенадцать веков процветания эллинизма. Багровые перцы мешались с белоснежным сыром, сочные томаты впитывали в себя аромат базилика и эстрагона, черные и зеленые маслины соперничали между собой во вкусе и спелости. Процветали искусство и философия. Фидий изваял человека, ищущего закатившуюся в сандалию монетку. Архимед впервые погрузил тело в воду. Аристофан представил публике цикл незабываемых комедий. Между Афинами и Пиреем было открыто прямое рельсовое сообщение. Спарта и Афины яростно оспаривали спортивное первенство на Олимпиадах, подобно тому как сейчас это делают Соединенные Штаты и Китайский Союз.

Лишь за рубежом тысячелетий благоденствие перезрелого, благовонно-дряхлого античного мира было разрушено вторжением западных варваров. Римляне сначала требовали дани, потом территориальных уступок и, наконец, под кличем «Veni, Vidi, Vici» обрушили на стройную, но утратившую мускулы эллинскую ойкумену беспощадный кулак своих железных легионов. Рыхлая конфедерация греческих полисов не сумела организовать единую оборону, и за двадцать лет вся Эллада была полностью оккупирована врагами. Любимой едой римских легионеров, как известно, был лук, и, завидев чужеземные войска, мирные греческие жители в ужасе разбегались с криком: «Горе! Горе луковое! Спасайтесь!» Пренебрежительный оттенок это словосочетание приобрело лишь много веков спустя, а на заре Средних веков вызывало во всем цивилизованном мире панический ужас.

Примерно в это же время появился и получил широкое распространение миф о гибели Атлантиды в волнах океана. Здесь необходимо сделать отступление из области общей геологии. Сейчас считается практически доказанным, что в древности континенты Западного и Восточного полушарий составляли единую Пангею. Очертания материков, похожие на кусочки игрушки-пазла, в которой Африка легко вставляется в Южную Америку, сходство многих видов флоры и фауны и, собственно, сам факт расселения людей на разных континентах убедительно свидетельствуют в пользу существования единого праконтинента. Древняя Троя, томатами и сладким перцем приманившая воинственных ахейских гурманов, располагалась на территории современной Мексики. Попытки некоторых современных псевдоисториков поместить Трою в Малую Азию не выдерживают никакой критики. В Малой Азии в то время еще не росли томаты и перец: таким образом, пропадает, собственно, главная причина Троянской войны. Яд кураре, которым был умерщвлен в пятку Ахиллес, также никогда не употреблялся в этой стране и в то же время поныне распространен за океаном. И самое главное: плавание на родину военачальника и царя Итаки Одиссея, занявшее двадцать лет и легшее в основу второй книги Гомера, никак не могло происходить в Эгейском море, которое даже самый ленивый прогулочный теплоход пересекает за неделю. В книге Гомера мы можем найти явные свидетельства того, что Одиссей на обратном пути посетил Бразилию, Кубу, Ямайку, острова Зеленого мыса и Марокко. По обычаю того времени автор смело вводит в текст сонм богов и чудовищ, но очищенная от развлекательной шелухи, эта книга и по сей день являет собой почти документальное описание величайшего плавания древности.

После вторжения римлян связь с заморскими колониями ослабла, а затем и вовсе прервалась. Магнитно-резонансные исследования земной коры показывают, что именно между 400 и 600 годами новой эры, то есть в эпоху раннего Средневековья, произошо резкое смещение пород, отодвинувшее Американский континент на недоступное для тогдашнего мореплавания расстояние. Так появился миф об утонувшей Атлантиде. Ностальгия угнетенных греков по золотым временам могущества щедро наделила погибшую страну всем тем, что было доступно их прикоснувшимся к гармонии предкам. Сказания об Атлантиде пережили темные века римского владычества и сохранились вплоть до эпохи Возрождения.

Дикие завоеватели Греции постепенно переняли культуру, язык и пантеон своих высокоразвитых рабов. Эллинский мир, оплодотворенный энергией и рациональным законодательством римских завоевателей, сумел сохранить себя и к середине второго тысячелетия нашей эры все чаще стал обращать взор в свое славное прошлое. В прахе хранилищ были найдены труды Платона и Аристотеля, скульпторы принялись подражать античным творцам, вошла в моду прозрачная колонно-стрельчатая мраморная архитектура. Старинные карты указывали на существование далеких диковинных стран, и греческие смельчаки в поисках новых вкусов и ароматов отправлялись в опасные путешествия. С востока были привезены острый перец и шафран, Африка дала кофе, северные народы торговали красной рыбой.

В поисках более коротких морских путей в заманчивую Индию была снаряжена и экспедиция Харитона Колумбоса. Четыре квадриеры отправились из порта Пирей в Атлантический океан. Это плавание подробнейшим образом описано Гомером и другими авторами, поэтому детально останавливаться на нем нет необходимости. Отметим лишь одно: до конца жизни Колумбос утверждал, что когда матрос с мачты крикнул свое знаменитое «Земля!», его сознание молнией пронзило предвидение: «Атлантида!» Так оно и было. До Индии, даже по тогдашним ошибочным картам, было слишком далеко, и вместо нее Колумбос открыл, точнее, вернул миру древнюю Атлантиду. Неизвестные болезни и беспорядки на кораблях не позволили Колумбосу сделать подробное описание этой страны, а на обратном пути он скончался от малярии. Шторм довершил неудачное возвращение: из четырех квадриер вернулась одна, но дело было сделано. За океан устремились новые корабли. Феофан Магелланос и Василиос Дагамос составили довольно подробные карты нового континента и вступили в первые контакты с его обитателями.

Законы истории одинаковы везде. Вновь найденная Троя была давно покорена нахлынувшими с севера племенами ацтеков, но расселившиеся на месте обитания троянцев пришельцы благосклонно отнеслись к сокровищам побежденных носителей древней культуры. Вместе с верованиями и языком троянцев ацтеки восприняли и миф об убитом герое, который перед смертью обещал вернуться и отомстить. Белокожий и светлобородый воин Ахиллес в их переложении превратился в кровожадного бога Кетцалькоатля, который не простил людям предательского убийства в пятку ядовитой стрелой. Этот пронесенный через века трояно-ацтекский миф позже сыграл роковую роль в завоевании Нового Света.

Фигура Иеронима Хортесоса за пять веков обросла таким количеством небылиц, что под ними с трудом угадывается лицо авантюриста, одержимого жаждой наживы и военной славы. Если Хортесос чем-либо и отличался от бесчисленного количества подобных ему неуравновешенных господ, то лишь жестокостью и неуемной энергией. Его первая экспедиция за океан потерпела крах. Корабли разбились о прибрежные скалы, и чудом спасшийся завоеватель, едва успев пополнить запасы пресной воды, вынужден был вернуться в Грецию. Через шестнадцать лет ему удалось собрать новый флот и новую шайку греческих головорезов. Хортесос поставил на карту все – он взял с собой в поход не только пушки, но и кавалерию. Погрузка лошадей на корабли превратилась в комедию для толпы припортовой черни. Над безумным авантюристом смеялись все знаменитые капитаны. Кормить и поить в плавании лошадей, в то время как даже матросам выдавалось в день по два стакана пресной воды, казалось безумием. Но Хортесос был непреклонен. Сам мстительный ацтекский Кетцалькоатль направлял его руку.

О чем думал этот отчаянный пассионарий, когда вторично в своей жизни увидел скалистые берега Нового Света, погубившие его прежнее начинание? На что рассчитывал он, выстраивая маленькую, истомленную недоеданием и цингой армию греческих конкистадоров против грозной двенадцатирядной фаланги вооруженных до зубов ацтеков? Этого мы никогда не узнаем. Доподлинно известно лишь одно – перед боем Хортесос сорвал с головы шлем и воскликнул: «Я вернулся! Я вернулся, чтобы победить!»

Хортесос, разумеется, имел в виду свою провалившуюся первую экспедицию. Но ацтеки, чьим взорам предстал закованный в латы светлобородый пришелец, произносящий слова древнего троянского проклятия, увидели иное. Перед ними восстал из мертвых сам Ахиллес-Кетцалькоатль, вернувшийся для того, чтобы совершить возмездие. И, самое главное, за его спиной храпели и рвались в бой лошади! Потомки мифического троянского чудовища, некогда погубившего город их предков!

Современные историки справедливо полагают, что именно лошади, точнее, сам их вид, пробудивший в потомках троянцев панический ужас перед деревянным идолом древней войны, сыграли решающую роль в завоевании Нового Света. Битвы не было. Ослепленные страхом, потомки троянцев падали ниц перед возвратившимся божеством. Не потеряв ни единого солдата, Хортесос вошел в Трою, переименованную ацтеками в Теночтитлан, и овладел огромной страной, хранящей несметные сокровища.

Современные рафинированные последователи Зевса не любят вспоминать времена насильственной эллинизации Нового Света. Реки туземной крови пролились тогда во имя вящей славы Олимпа. Капища местных богов сравнивались с землей, а на их месте повсюду воздвигались храмы Афины и Аполлона. Тысячи индейских колдунов были сожжены на кострах эллинскими жрецами. Примесь неистовой римской крови в жилах Хортесоса и его сподвижников требовала больше золота и новых жертв. Как и в древние времена, убежищем троянцев стали сельва и труднодоступные горы. Только благодаря огромной стране, простирающейся за спинами поверженных ацтеков, и сравнительной малочисленности пришельцев остатки посттроянской цивилизации сохранились до нашего времени.

Жизнь Иеронима Хортесоса и второе завоевание Трои легли в основу четвертой, последней, книги Гомера. Вместе с «Илиадой», «Одиссеей» и «Харитонидой», повествующей о плавании Харитона Колумбоса, «Хортесиада» образует единый цикл, позже названный «Гомерикой». От «Гомерики» произошло и современное название нового континента – Америка, а слова «Троя», «Илион» и «Атлантида» употребляются ныне лишь в иносказательном, поэтическом контексте.

Груженные томатами и перцем галеоны потянулись из Америки через океан. Возобновленный греческий салат стал изысканным лакомством в домах богачей и знати. Позже были предприняты успешные попытки вырастить американские овощи в Старом Свете, и салат вновь получил всеобщее демократическое распространение, как это и было в античные времена. Знатоки, правда, по-прежнему отдают предпочтение заокеанским томату и перцу, но теперь у любителей салата есть определенные гарантии: даже если Атлантида действительно скроется в водах Мирового океана, греческий салат не исчезнет с лица земли.

В настоящее время существует великое множество рецептов греческого салата. Заказывая «греческий салат» в незнакомом ресторане, вы можете быть уверены только в одном – в принесенном вам блюде будут маслины, белый сыр и зелень. И в этом есть определенный символизм. При всем многоцветии современной жизни и современной кулинарии истинные человеческие ценности остаются теми же, что зарождались во времена, когда маслины были впервые смешаны с сыром, маслом и зеленью. На юге растут травы, которые жители северных стран могут не попробовать ни разу в жизни. Бывают более или менее спелые томаты, красные и зеленые перцы, тысячи разновидностей соленого белого сыра, но есть и нечто такое, что во всем этом калейдоскопе должно оставаться неизменным как в жизни, так и на столе.

Своего рода эталоном греческого салата мне представляется кушанье, приготовленное легендарным Одиссеем в гостях у Калипсо. Победитель Одиссей тогда возвращался на Итаку с долгожданным трофеем – томатами и перцем, – и описание Гомером приготовленного им салата является первым документальным рецептом классического греческого салата.
Итак, «Одиссея», Песнь восьмая.
Встала из мрака младая, с перстами пурпурными, Эос,

Край виноцветного моря окрасив прохладным

багрянцем.

Звуки Эоловой арфы проникли в шатер

крепкозданный:

«Скоро вставать, Одиссей, победитель злосчастных

троянцев!»

«Скоро вставать, – Одиссей повторил, на локте

приподнявшись, —

Пир у Калипсо сегодня, с жаровен шипящее мясо

Соком горячим напоит желудки гостей

долгожданных,

Сыр, заливное, колбасы, десерт повторятся без счета,

Вин многоцветье, божественный дар Диониса,

прольется обильно.

Я же к столу приготовлю Салатос, причем небывалый.

С той драгоценной добычей, что взята под стенами

Трои!»

Молвив, вскочил Одиссей и размялся прибрежной

пробежкой,

В нимфы прекрасной дворец поспешил, освежив себя

соком грейпфрута.

Та уж ждала его: «О, Одиссей, многославный герой

и скиталец!

В битвах известен твой меч, в море парус, в речах

светит мудрость,

Но и другое оружье прославило имя героя —

Нож кулинарный, клинок одноострый и мирный!»

«Что же, начнем, – Одиссей осторожный хозяйке

ответил, —

Сыр принесите овечий мне, солоноватый и терпкий.

Станет основой Салатоса он, словно прочный

фундамент,

Тот, что скрепляет и держит собою дворец

твердозданный!»

Сыр принесли, белоснежный и плотный, как

лемносский мрамор,

Он Одиссея весьма вдохновил, тот, довольный,

воскликнул:

«Слава богам, это будет достойный Калипсо Салатос!»

Нож наточил он и ровными ломтями сыру нарезал.

Пригоршню спелых маслин зачерпнул из бадьи

Одиссей хитроумный,

Черных, блестящих и томных, как очи прекрасных

гречанок.

К ним, для гармонии вкуса и прелести общего вида, —

Зеленоглазых маслин, островатых немного и кислых,

Царь Одиссей добавляет, в роскошных пирах

умудренный.

Сладостный лук феакийский мельчит нож

послушный и острый.

Также и ломкий свежайший салат, снятый

с утренней грядки.

Зелени горы несут на подносе прислужники спешно.

Лишь три пучка отобрал Одиссей – базилик,

эстрагон и петрушку,

Все остальное велел унести. Кликнул громко Антикла.

«Верный Антикл, из троянских трофеев неси

нам томаты,

Перец сюда же доставь», – бросил другу крылатое

слово.

Тотчас быстрее стрелы полетел к кораблю легконогий

Антиклес.

«Перец! Томаты!» – вскричала в волненьи

прекрасная нимфа.

Вот и Антикл назад возвращается с плодом заморским.

Остроконечные перцы прекрасны, один из них

желтый,

Багрянородный другой, и пять крупных и зрелых

томатов,

Бычьему сердцу подобных, взращенных для

сладостной неги.

Снова свой нож наточил Одиссей, кулинар

умудренный,

Чтоб ни единой росы драгоценного чистого сока

Не пролилось из томатов и сладкого перца при резке.

Дело спешит к завершенью, сбираются первые гости.

Маленький зуб чеснока достает Одиссей из хитона.

В мелкую стружку крошит его, брови печально

нахмурив.

«Что, Одиссей, что стряслось?» – подбегает Калипсо

с вопросом.

«Так, ничего, – Одиссей отвечает. – Я вспомнил Итаку,

Дом, Пенелопу мою, благонравьем и кротостью

славной,

Я у нее научился в салат класть чесночную дольку».

Молча Калипсо дала Одиссею лимон и слезинку

смахнула.

Соком лимона герой орошает Салатос готовый.

«Масло несите!» – воззвал Одиссей. Двери вмиг

распахнулись.

Малую амфору масла по зову его принесли и

поставили рядом,

Солнце из знойных маслин, честь и гордость Эллады.

Точною мерой вливает в салат золотистое масло

Царь Одиссей, благовейной рукой осторожно мешает.

Вот и конец – горделиво искрится в милете Салатос.

Лучше сокровищ земных, и морских, и подземных,

Пища богов олимпийских, стола украшенье любого.

Так приготовил салат Одиссей, победитель троянцев,

В общую чашу смешав и Ахейи, и Трои богатства,

К славе бессмертных богов и бессмертью Эллады…

Мне нечего прибавить к строкам великого Гомера. Как один из переводчиков вечной поэмы, позволю себе лишь некоторые комментарии, призванные облегчить понимание греческого салата моим соотечественникам.

Итак, сыр. Салат можно приготовить из любого белого сыра, включая адыгейский, сулугуни, чанах и другие. Но предпочтительнее других все же брынза, причем отнюдь не полужидкая пакетная фета, наполовину сделанная из растительных жиров. Купите брынзу на рынке, причем выберите жирную и не слишком соленую, например ее армянскую разновидность.

Черные и зеленые маслины лучше взять крупные и цельные, с косточками. Маслины, лишенные косточек, теряют значительную часть сока и вкуса. Использовать их можно в тех случаях, когда вы готовите много салата, и, скажем так, не все ваши гости готовы оценить правильно приготовленный салат.

Салат берем только свежесорванный листовой. Широкое распространение салата в горшочках позволяет даже в зимнее время обойтись без кочанного «китайского» псевдосалата, напоминающего вкусом скорее капусту, чем греческий «марули».

Во всем, что касается зелени, кулинару предоставляется полная свобода. Греческий салат готов принять любую зелень. Крайне желательным является, пожалуй, лишь присутствие базилика, но и это не твердое правило. Не стремитесь, однако, класть в салат больше двух или трех видов трав. В античной Элладе, например, были популярны следующие сочетания: базилик и эстрагон; базилик, укроп и кинза; базилик, сельдерей и петрушка. Украсит салат и листочек мяты. В греческих лавках можно приобрести наборы сушеной зелени для салата. Встречаются сторонники приготовления салата только с сушеными травами, без свежей зелени.

В том, что касается помидоров и перца, есть лишь одно, но непременное правило – они должны быть спелыми. Незрелый зеленый перец допустимо класть лишь в качестве оттенка вместе с перцем красным или желтым. Помидоры обязательно должны быть красными и сочными, выращенными на солнце. Безвкусные тепличные томаты испортят салат, даже если все остальные ингредиенты самого высшего качества. Поэтому в нашей стране массовое приготовление греческого салата отчасти носит сезонный характер. Приготовление греческого салата зимой требует, во-первых, значительных денежных затрат на перец и хорошие южные помидоры; а во-вторых, идет вразрез с национальной кулинарной традицией, всемирно известной именно зимними закусками.

Резать овощи лучше крупно. Так они выглядят наряднее и теряют меньше сока. Если вы готовите одну или две порции салата, ингредиенты можно выложить непосредственно на тарелки и полить соусом.

И в заключение – соус. Салат Одиссея, как мы видим, был заправлен оливковым маслом и лимонным соком с добавлением мельчайше изрезанного зубчика чеснока. Кажется, что прибавить к этому хрестоматийному сочетанию что-либо иное – все равно что облачить Дискобола в современную одежду. Но жизнь не стоит на месте, и современные атлеты не выступают обнаженными даже на Олимпийских играх, а греческий салат в наше время подают с различными соусами.

Позволю себе привести здесь вариант соуса, с которым греческий салат предлагают в ресторанчике средиземноморской кухни на Маросейке с дорогим моему сердцу названием «У Слепого Гомера».

Итак: возьмите по пятьдесят граммов оливкового и рафинированного подсолнечного масла. Добавьте чайную ложку горчицы, чайную ложку сахара, полчайной ложки черного перца и две столовые ложки лимонного сока. Хорошенько взбейте миксером до полного смешения элементов. Полейте салат и осторожно перемешайте.

Подавайте на стол немедленно.
У старых греческих кулинаров есть поверье – если в первую секунду после перемешивания ингредиентов наклониться к только что рожденному Салатосу, вдохнуть его аромат и чуточку прикрыть глаза, то можно воочию увидеть, как в дальнем виноцветном море поднимает паруса корабль вечного странника Одиссея.

Джамбалайя

Успех – самое главное в жизни. Я знаю это без всяких психоаналитиков. Все психоаналитики жулики. «Хотите об этом поговорить?» Нет, не хочу. Я сам знаю, что мне нужно. Взобраться на новый уровень. Забить гол. Быть лучшим.

Фрэнк сказал мне: «Ты хочешь быть лучше всех. Я ценю это».

Я пью за ребят, которые хотят быть лучше всех.

Чтобы стать лучшим, нужно попадать в ритм и держать удар. И при этом всегда улыбаться. Как только цель достигнута, немедленно ставить перед собой новую. Не останавливаться. Движение – это все. Мускулы становятся крепче, глаза острее. Мужчина должен делать дело, это самое главное. Я хочу быть таким, как Фрэнк.

Вы спросите, что такое успех? Я вам скажу. Успех – это крупнейший сборочный завод в Европе. Десятки тысяч работников, оборудование на миллиарды долларов, яйцеголовые аналитики и креативные рекламщики. Доля европейского рынка тридцать четыре процента. У нас очень хорошие позиции в Европе. Миллионам людей нужно то, что мы делаем. Это наш общий успех, результат десятков лет упорного труда всей компании. Но есть и мой собственный успех. Один из пяти цехов самого большого завода.

Я – директор цеха. У меня получилось. Во время церемонии Фрэнк пожал мне руку и сказал: «Я знаю, ты справишься».
Я справлюсь.
Наш завод делает гамбургеры.

Гамбургер – такой же символ Америки, как статуя Свободы, небоскребы и револьвер Кольта. Каждый день в мире съедается полтора миллиарда гамбургеров, из них почти четверть – в Соединенных Штатах, остальные – по всему миру. В Европе еще три завода гамбургеров – в Лейстершире, Черано и Можайске, но наш самый большой. Ежедневно с наших конвейеров сходят шестьсот тысяч аппетитных свежих гамбургеров, и так триста шестьдесят пять дней в году, не прерываясь ни на минуту. Десятки грузовиков, сменяя друг друга, стоят под погрузкой, чтобы доставить наши гамбургеры во все уголки Центральной и Западной Европы, чтобы в каждом ресторане большого города и в каждой рыбацкой таверне посетители на разных языках могли произнести одни и те же слова: «Гамбургер, пли-и-и-из».
Это не просто работа. Это – миссия.
Мы, конечно, не одни. У нас есть конкуренты – чизбургер и хот-дог. Хот-дог пока занимает первое место, у них тридцать девять процентов мирового рынка, но его доля в последние годы неуклонно снижается. Чизбургер наступает нам на пятки – у них уже двадцать шесть процентов. Вместе нас называют «большой детройтской тройкой». Это название – дань традиции. Оно возникло, когда первые сборочные заводы гамбургеров, чизбургеров и хот-догов появились в Детройте, а в мире существовала какая-то другая еда, кроме нашей. Теперь это фактически единственная тройка, а ее заводы разбросаны по всем континентам. Сохранились, разумеется, разные там супы, черничный пирог, отбивные, блинчики с кленовым сиропом, жареные куры, сэндвичи с тунцом и так далее, но все они вместе взятые занимают не более трех процентов мирового рынка. Моя бабушка у себя в Новом Орлеане до сих пор готовит невообразимую мешанину из риса и курицы, это даже бывает любопытно попробовать. Никто не запрещает людям готовить какую угодно еду, принципы демократии нерушимы, но – зачем? Зачем что-то готовить, когда есть гамбургер, и сотни тысяч людей работают для того, чтобы ваш гамбургер всегда был свежим, питательным и вкусным. Чизбургер с хот-догами, конечно, тоже не сидят сложа руки. Всегда есть выбор. Я хочу выпить за свободу. Свобода – это выбор. Свобода – это гамбургер, чизбургер и хот-дог. Ну и остальные три процента рынка.

Мой цех занимается производством…

Нет, еще раз сначала. Мне нравится произносить эти слова: «мой цех», перекатывать их во рту, как соленые орешки. Итак: мой цех занимается производством маринованных огурчиков.

В гамбургере должно быть три кружочка маринованного огурца диаметром 24–26 миллиметров и толщиной 0,3 миллиметра. Здесь в Европе все в миллиметрах, килограммах, литрах и градусах Цельсия, к этому нужно привыкнуть. Я всюду ношу с собой табличку мер и весов, чтобы ненароком не попасть впросак. Маринованный огурчик придает гамбургеру неповторимый вкус. Впрочем, вы знаете это не хуже меня. Без маринованного огурчика гамбургер – всего лишь котлета с булкой. Это шутка.

Каждый производственный цех считает свою продукцию самой главной в сборке гамбургера. У булочного и особенно мясного цехов есть основания так полагать. Ведь раньше гамбургер был просто плоской мясной котлетой, которую можно было есть с чем угодно – с жареной картошкой, бобами, помидорами. И только потом к котлете присоединились разрезанная пополам кунжутная булочка, соус, лист зеленого салата и маринованный огурчик. Мясники всегда задирают нос и считают себя круче всех, директор мясного цеха является также первым вице-президентом компании. Но то, что они до сих пор не могут выиграть чемпионат компании по бейсболу, немного сбивает с них спесь. А чемпионами уже четвертый год подряд становятся скромные ребята из салатного цеха, где работают всего полторы тысячи человек. Так-то.
Но все равно мы одна команда. Современный гамбургер невозможен без любого из своих элементов. Только моя бабушка в своем Богом забытом Новом Орлеане может вместо креветок положить в рисовую кашу мидии, а потом еще ей взбредет в голову сбрызнуть все соевым соусом. Не подумайте, что я смеюсь над старушкой, но уж очень это уморительно – одну и ту же еду каждый раз готовить по-разному, хотя бы в мелочах. В современной пищевой индустрии такое невозможно.
У нашей компании шестнадцать поставщиков маринованных огурчиков. Мы, разумеется, не сами выращиваем и маринуем огурцы, у нас не ферма, а промышленное производство. Каждый год мы проводим тендер, победители которого получают от нас заказ на поставку огурцов. Определенная рецептура, заданные размеры вплоть до количества пупырышков на огурце оговаривается в контрактах. Несколько старых надежных поставщиков освобождены от участия в тендере, с ними заключены долгосрочные соглашения. Поставки огурцов – моя главная головная боль. Поставщики огурцов рассеяны по всей Европе, и у меня теперь частые командировки. А я ненавижу самолеты. Я их боюсь. В самолете мне всегда хочется накрыться с головой пледом, ничего не видеть и не слышать. И проснуться на земле в пункте назначения. Но поскольку накрыться с головой нельзя, приходится здорово накачиваться спиртным. Однажды мы попали в зону турбулентности. Я сидел у окна и вдруг увидел, как трясется крыло. Мне показалось, что оно вот-вот оторвется. Неловко об этом вспоминать, но в тот момент я полностью утратил контроль над собой. Что-то кричал, требовал выпустить меня, дать парашют, сделать укол. Какой парашют? Мы пересекали Атлантику! Стюардессы со мной не справились, из кабины прибежал парень с нашивками. В конце концов они скрутили меня и уложили в проходе между креслами, мордой в дорожку. Какая-то мамаша все время отворачивала голову своей девчонки, чтобы та не смотрела на меня, потому что и на полу я продолжал кричать и лягаться, пока мне не сделали укол, как я просил. После укола я проснулся в Новом Орлеане. Салон был пуст, по ту сторону иллюминатора в небе плавилось солнце, наше знойное луизианское солнце, не то что здешнее, бледное, как энергосберегающая лампочка. Стюардессы сказали, что не могли добудиться меня добрые четверть часа и уже готовились вызывать врачей, чтобы меня вынесли спящего и отправили на обследование в госпиталь. Хорошо, что Фрэнк не узнал об этом. Нервишки стали ни к черту, на такой работе это неизбежно. Еще одну двойную, пожалуй. Со льдом, но без содовой.

Вы, конечно, хотите знать рецепт гамбургера? Хе-хе. Должен вас разочаровать – это строжайший секрет. Вы можете в любом ресторане разобрать гамбургер на части и увидеть, из чего он состоит: собственно гамбургер, соус, маринованные огурчики и лист салата, все это вложено между двумя половинками мягкой кунжутной булочки. Кажется, все элементарно, но как и из какого мяса сделана котлета? Почему булочка всегда мягкая? Каков состав соуса? Почему даже тонко нарезанные огурчики остаются хрустящими? Почему салат не вянет, даже если гамбургер проделал путь в тысячу миль, то есть километров, коль скоро мы в Европе? То-то же! Этого не знает никто. Я, разумеется, знаю, но вам не скажу. Не имею права, это черным по белому записано в моем контракте. Хотя ничего особенного нет. Гамбургер прост, как все гениальное.

О чем я говорил? Ах да, об огурцах. За огурцами нужен глаз да глаз. Эти гаденыши растут в самых разных местах и соответственно имеют различный вкус. При мариновании различия сглаживаются, но все равно остаются, что категорически запрещено. Покупатель должен получить один и тот же гамбургер в Толедо, в Осло, в Москве и на Северном полюсе. Недопустимы даже самые маленькие отличия. Поэтому время от времени мне приходится лично пробовать огурцы, которые поступают на конвейер, особенно если в тех краях, откуда они прибыли, случилась засуха, или заморозки, или еще какое-нибудь дерьмо. Да что там «время от времени»! Каждый день я съедаю не меньше пяти фунтов маринованных огурцов! Это два ваших килограмма, чтобы было понятно! От них страшная изжога, мой гастроэнтеролог говорит, что если я не перестану есть маринованные огурцы, то язва желудка обеспечена. Но я боюсь. Боюсь упустить какую-нибудь неправильную партию огурцов, недостаточно плотных, или с горчинкой, или полых внутри, или со слишком крупными семечками, и эти неправильные огурцы испортят компании огромное количество гамбургеров. От одной этой мысли меня бросает в жар. Фрэнк будет орать, как сержант на новобранца. Что-что, а это он умеет. С теми, кто допускает нарушения, Фрэнк бывает грубоват. Директора булочного цеха однажды из его кабинета увезли прямиком в больницу с сердечным приступом. У Фрэнка, конечно, самые благородные мотивы: мы должны быть лучшими, опережать конкурентов и все такое. Ходят слухи, что его собираются назначить президентом европейского отделения. И это правильно, Фрэнк заслужил повышение. Но общаться с ним иногда невыносимо, что правда, то правда. Пусть бы его поскорее отправили наверх. Поэтому я не могу рисковать моим местом. Оно слишком дорого мне досталось.

Бабушка при каждой встрече говорит: ты взлетел выше всех. Это так, в Новом Орлеане меня помнят и уважают. Но с огурцами нужно что-то делать, только от их вида меня начинает мутить. Еще бы – каждый день жрать одно и то же дерьмо. Нет-нет, я люблю ломтик маринованного огурца в гамбургере, без него гамбургер – не гамбургер, но сами по себе огурцы – жуткая дрянь. Очень надеюсь, что когда-нибудь их перестанут выращивать и начнут производить промышленным способом. Мой психоаналитик говорит, что у меня сформировалась фобия, для которой нет названия. Огуречная фобия – очень мило, правда? Ничего не поделаешь, успех в наше время дается нелегко. Попробую для начала уменьшить дозу. Еще двойную, черт бы побрал эти огурцы! Хотя бы неделю отдохну от них.

Что? Нет, на это раз не командировка. Я лечу домой. То есть не совсем так, мой дом там, где производят гамбургеры. Сначала это был городишко Стентон, штат Северная Каролина, потом Кливленд, теперь Европа. Но вырос я в Новом Орлеане. Когда мне было четыре года, мамаша сдала меня на руки своим родителям, а сама укатила в неизвестном направлении, и с тех пор я ее не видел. Об отце мне вообще ничего не известно. Я вырос в большом ветхом доме, полном всякой диковинной дребедени. Когда я был маленький, боялся, что дом рухнет и задавит всех нас во сне. Но он стоит до сих пор.

О, этот дом! Я так до конца и не обшарил все его чердаки, чуланы, сундуки, закоулки. Старики никогда ничего не выбрасывают, это верно. Каждый год я приезжаю в этот дом, несмотря на то что смертельно боюсь летать. Мне почему-то нужно бывать в этом доме и этом городе. Не скажу, что я провел здесь счастливое детство. Сверстники дразнили меня и издевались, девочки не обращали внимания. Еще бы, за тощего тихого мальчишку некому было заступиться – отца или старшего брата у меня не было. Наверное, тогда я твердо решил добиться успеха, стать лучшим. И в конце концов все получилось. Из моих мучителей не вышло ничего путного. Они все так и остались в этом городишке – и Джейсон, и Том, и толстый Каспар, и даже наша красотка Эйприл, – а я сумел вырваться. Я директор цеха на крупнейшем европейском заводе, а они никто. Я даже благодарен этим засранцам, они дали мне такого хорошего пинка, что я, как ракета, оторвался от земли и вышел на космическую орбиту.

Мы с ними иногда выпиваем стаканчик-другой. Может быть, поэтому я каждый год летаю в Новый Орлеан. Там я важный человек, гость из другого мира, а здесь винтик в огромной машине. Пусть теперь я винтик довольно большого диаметра, но суть не меняется. Фрэнк тоже винтик, хотя он и может вздрючить любого из нас, но это значит, что он всего лишь крупный винтик, а мы – помельче. Да, все немного грустно. Двойную, пожалуйста. И чего-нибудь перекусить. Один чизбургер и один хот-дог. От гамбургеров тоже нужно немного отдохнуть. Я люблю гамбургеры, но иногда нужно пробовать что-то другое, просто чтобы убедиться, что лучше хорошего гамбургера на свете ничего нет. Вы правы, сотрудники компании должны питаться исключительно гамбургерами, по крайней мере на работе и в общественных местах. У себя дома под кроватью можно украдкой слопать чизбургер, но заказать чизбургер в ресторане – это скандал и повод для служебного расследования. Здесь, в аэропорту, конечно, другое дело. Хорошо, что вы иностранец. Рядом с американцем я бы все равно поостерегся заказывать что-либо, кроме гамбургеров, которые, честно говоря, у меня уже в глотке торчат. Гамбургеры, гамбургеры, гамбургеры… Питательные и вкусные, из лучших натуральных продуктов…

Знаю я, из каких они продуктов! «Наш гамбургер не содержит крахмала и сои» – тьфу! То есть все верно, крахмала и сои там нет. Но и мяса тоже почти нет! Что есть? Всякое дерьмо, это и составляет нашу главную коммерческую тайну! А фирменный соус, рецепт которого якобы нацарапал капитан Сандерс на сапоге убитого друга во время войны с японцами? Если этот рецепт когда-то и существовал, то о нем все давно забыли. Нынешний «фирменный соус» состоит из томатной пасты, сухого молока, стандартного набора сухих специй «гамбургер», который в огромных количествах производится в Арканзасе, и еще восьми ингредиентов, название которых начинается с буквы Е. И еще воды, чтобы развести всю эту тошниловку. Вот и весь секрет фирменного соуса. А маринованные огурцы! Знаете, почему эти паразиты всегда остаются хрустящими? Такими хрустящими, что просто не лезут в глотку?

Ой, нет, извините, больше не могу говорить об огурцах, иначе начну блевать прямо здесь, и меня выведут из зала, а мне нужно как следует заправиться перед полетом. Я, сказать по правде, уже пропустил свой рейс. Обменял билет, полечу через два часа. Ничего не смог поделать, ноги стали как будто из поролона. Сейчас мне лучше. Нужно залить еще немного топлива, чтобы проспать весь полет и не проснуться, даже если у самолета отвалятся оба крыла. Оказаться сразу на посадочной полосе, а лучше – в огромном старом доме с множеством кладовок и чуланов, скрипучей лестницей и деревянными полами, подрагивающими под ногами, в доме, где вечно течет крыша и сквозят окна, но он все равно стоит полтора века. В гостиной овальный стол из цельного дерева, который весит, как «кадиллак», кресло-качалка и портрет юного деда в какой-то униформе.
Во всем доме не сыщется ни одного предмета, которому меньше ста лет. Только радио и газовая плита на кухне. Но и на газовой плите бабуля ухитряется готовить еду так, как ее готовили здесь до войны с Севером, например, одно старинное блюдо, название которого я никак не могу запомнить. Блюдом, правда, его можно назвать с большой натяжкой, потому что оно каждый раз получается чуточку другое. Все то же самое, но вот маленькие недопустимые отличия – в них, как в запретном плоде, вся прелесть. Эту еду привезли в Америку первые французские колонисты. Они же, как оказалось, дали название моему городу. Раньше я все время гадал: если есть Новый Орлеан, значит, где-то должен быть старый. И что же вы думаете? Я оказался прав! В Европе есть город под названием Орлеан! Вы знали? Вот видите, а я узнал только недавно. Мой дедушка был потомком французских колонистов, у него даже фамилия какая-то заковыристая. Нет, цветная у меня бабушка. Старушенция черна как уголь. Поэтому я тоже немного цветной, хотя черные и не считают меня своим. Это очень по-нашему, в Новом Орлеане намешано столько кровей, что никаких концов не найдешь. Сейчас все равны, у всех одинаковые шансы на успех. Но стряпают цветные лучше белых, в Луизиане это всем известно. Моей старушенции девяносто два года, а она до сих пор поет в церковном хоре и знать не знает, что такое холестерин. А ее жареные зеленые помидоры! М-м… Еще одну, будьте добры. Нет, не двойную. Пора притормозить, иначе меня придется грузить в багажный отсек.

Так вот: цветные готовят лучше белых. Я вам расскажу про бабулину стряпню. Это блюдо привезли из Европы первые французские колонисты. Я уже говорил? И то, что мой дедушка был чистокровный француз, тоже говорил? Надо же. В общем, бабуля покупает на базаре куриную грудку и режет не слишком мелко. Примерно вот так. Иногда она берет филе, а иногда грудку на кости. Я же говорю, это не блюдо, а сплошная несуразица. Можете представить себе гамбургер, в котором будет не три колечка маринованного огурца, а два? Или свежие огурцы вместо маринованных? Хе-хе, я тоже нет. А дилетантам все позволено, никакой Фрэнк не загонит их под плинтус за то, что они купили грудку на кости вместо филе. Кусочки курицы панируются в кукурузной муке. Почему в кукурузной? Потому что здесь Луизиана! У моей старушки и тут есть своя хитрость: она сыплет муку в полиэтиленовый мешок, туда же добавляет соль, перемешивает и забрасывает в мешок кусочки курицы. Потом заворачивает мешок так, чтобы получился пузырь с курицей и панировкой внутри, и трясет его. Полминуты – и все кусочки равномерно запанированы. Ловко, да? Цветные очень изобретательны на всякие кулинарные хитрости, это у нас в крови. Дальше нужно сварить рис. Здесь как раз никаких хитростей, просто сварить рис и отставить в сторону. Какой рис? Вы так ничего и не поняли. Любой. Считается, что нужен круглый рис, но если круглого нет в доме, старушка, не моргнув глазом, варит любой другой. Смешно, правда?

Наступает самый важный момент. В глубокой чугунной сковородке разогревается оливковое масло и обжаривается крупно нарезанный чеснок. Как только чеснок подрумянился, к нему добавляют пару ложек луизианских специй. Что такое луизианские специи? Какой дотошный! Вы случайно не налоговый инспектор? Все равно нигде их не купите. Даже в Новом Орлеане сейчас не всюду найдешь луизианскую смесь, а раньше она лежала в каждой лавке. Моя старушенция готовит ее сама и запасает в стеклянных банках. Состав? Ну, там есть паприка, тимьян, орегано, тертый репчатый лук, тертый чеснок, тертый сельдерей, красный острый перец, черный перец, белый перец и, кажется, все. Да, конечно, и соль. Получается что-то вроде пасты. Пропорции? Это уж вы хватили через край! Для того, чтобы узнать пропорции, придется полететь со мной и узнать пропорции у Эммы Магдалены Томсон. Интересно, как она там без меня?

Каждый раз, прилетая в Новый Орлеан, я боюсь, что не застану ее, и каждый раз с ней все в порядке. Она совершенно не меняется лет тридцать. Раньше людей как будто делали из другого материала. На чем я остановился? Верно, масло. Масло пропиталось чесноком и специями, и прямо туда Эмма Магдалена Томсон бросает не очень крупные помидоры, порезанные четвертинками. Когда я был маленьким, этот момент мне нравился больше всего. Помидоры начинают шипеть и стреляться, а бабуля вертит их на сковороде так и эдак. Но фейерверк длится недолго. Помидоры нужно как следует зажарить, особенно со стороны срезов, и быстро вытащить из сковороды, пока они не расползлись. Потом она бросает в то же масло сладкий перец и зерна отварной кукурузы. Наверное, можно из банки, но я никогда не видел, чтобы она добавляла кукурузу из банки. Перец с кукурузой тоже жарятся несколько минут на сильном огне. Потом огонь делается меньше и к овощам добавляются – держитесь крепче на вашем стуле – креветки! Здоровенные нечищеные креветки! Я же говорю – держитесь крепче. Если в этом блюде и есть что-то обязательное, то только сочетание мяса и морепродуктов. Ну и рис, разумеется. Рис нужен обязательно, паста или картошка фри не подойдут. Туда же, на сковородку, нужно добавить несколько ломтиков ананаса. Это единственное, что моя старуха добывает из банки. Все перемешивается, и теперь пришло время вспомнить про курицу. Ее мы достаем из панировки, отряхиваем от лишней муки и быстро жарим на сильно разогретой сковороде. Десять минут будет достаточно, куриную грудку очень важно не пережарить, иначе она становится сухой. Вот и все. В ту же сковородку сваливаем рис, помидоры, добавляем еще немного луизианской смеси и хорошенько перемешиваем. Кусочки курицы лучше положить сверху, чтобы поджаристая корочка не размокла.

Если вдруг окажется, что риса и овощей слишком много, а курицы мало, можно добавить мелко порезанной ветчины или острых сосисок. Некоторые хозяйки сразу кладут ветчину, но Эмма Магдалена Томсон использует их как дополнительную опцию.

Блюдо подается на стол в той же глубокой сковороде. Какое зрелище и какой аромат! Как все это называется? Нет, не вспомню. Каждый раз думаю, что теперь точно запомнил, и каждый раз забываю. Похоже на имя слоненка из мультика. Нужно обязательно записать.

Что значит, откуда я знаю рецепт? Мальчишкой я помогал бабушке на кухне. Я там практически вырос. Потому-то после школы я пошел в пищевую индустрию и даже сделал неплохую карьеру, хотя все это оказалось немного не то. М-да. Я хочу выпить за Эмму Магдалену Томсон! Нет, несите двойную! За Эмму Томсон – двойную! Пусть она живет еще девяносто лет.

Больше ничего не надо. Я ясно сказал – не надо! Ни гамбургеров, ни чизбургеров, ни хот-догов! Хватит! Этого дерьма я нахлебался на работе!

Извините. Официанты бывают так назойливы. Знаете что? Давайте я спою вам одну старую-престарую песню. Ее пел мой французский дед. Никакой он, конечно, не французский, хотя и потомок переселенцев. Интересно было бы взглянуть на город Орлеан в Европе. Я не слышал эту песню очень много лет, но думаю, что смогу вспомнить слова.

Есть в Новом Орлеане дом,

Дом восходящего солнца…

Что? Мой телефон? Действительно. А, это Фрэнк, жирная скотина. Потом перезвоню. Эй, друг! Я видел за стойкой гитару! Можно мне на минутку? Я хочу спеть приятелю одну старинную песню. Никаких проблем, исполняю одну песню и ухожу. Не беспокойтесь, скоро мой рейс. Спасибо. Я не забуду об этом, когда вы принесете счет. Продолжаем!

Моя мать была портнихой,

Она сшила мне синие джинсы…

Хе, тут неточность. Мать показала хвост, когда мне было четыре года. Шила, кормила и утирала мне сопли Эмма Магдалена Томсон, моя драгоценная бабуля.

Эй, мать, скажи своим детям,

Пусть они не идут за мной

Дорогой греха и несчастья…

Опять телефон! Это уже наглость! Алло, Фрэнк! Это ты, жирный ублюдок?! Что ты хотел сказать? Не слышу! Тебе нечего сказать? Тогда зачем набрал мой номер, кретин?! Хорошо, тогда скажу я! Давно хотел сказать! Возьми все эти задротные гамбургеры, которые вы делаете на вашем дерьмовом заводе, и засунь себе в задницу! Чего ты не понял, тупица? Повторяю по буквам – в зад-ни-цу! Можешь для разнообразия добавить парочку хот-догов! Теперь понял? Молодец! А я возвращаюсь в Новый Орлеан! Что? Ты меня увольняешь?! Ха-ха-ха! Это я тебя увольняю, дебил! Тебя и всю твою компанию! Иди, сожри пару гамбургеров, жирная свинья! Может, прибавишь еще десяток фунтов и подохнешь от удара на каком-нибудь совещании! Дерьмо! Вот гад! Чуть не испортил мне песню. А, ладно…

Одна нога на платформе,

Другой – на подножку поезда,

Я возвращаюсь в Новый Орлеан,

В дом восходящего солнца…

Оливье

Валадорн взлетел на вершину холма и натянул поводья. Верный Гугелан, кружась, заплясал на месте.

За верхушками голубого леса высились башни Элендорга.

Конец большого пути. Победа. Но как, как сообщить Лолеану, королю эльфов, о гибели единственного сына? О гибели всего Братства Салата?

Валандорн пустил лошадь шагом. Воспоминания о далеком и недавнем прошлом нахлынули на него.

Две с лишним тысячи лет назад злая воля Саругона лишила людей Средиземья салата Оливье. В битве при Гоброне Саругон разрушил великий салат, а элементы, составляющие его, разбросал по разным концам Вселенной, наложив на всех страшное проклятие, строки которого Валадорн вновь и вновь повторял про себя…

«Огурцы – премудрым эльфам…»

Да, именно отсюда, из Элендорга, началось движение за возрождение салата. Дряхлый Гумгольф, последний из живущих магов Второй эпохи, поведал о пророчестве. «Будет герой, – сказал он, – и будет битва, и будет плач, и будет победа. И салат Оливье вернется в Средиземье, и я, последний из живущих магов Второй эпохи, в последний раз перед смертью попробую его…»

И Валадорн, сын Адаборна, законный, но лишенный трона наследник Ровдона, стал героем. А Геролас, сын короля Лолеана, стал его первым сподвижником. Так появилось Братство Салата…

«Лук, картофель и морковь – земледельцам хоббитам…»

С малоросликами было проще всего. Возможность заполучить обратно утраченный салат возбудил жизнелюбивых хоббитов до крайности. Опившись пива, в поход вызывался каждый второй, но через несколько дней остались лишь Томас и Тим. Хоббиты с радостью принесли Валадорну картофель, морковь и салат. Пять мер картофеля, две меры моркови и две – лука. Ах, милые малорослики! Именно их наивная вера в победу впервые заронила в Валадорна мысль, что затея и в самом деле может иметь успех. «Такой рыцарь не может проиграть! – услышал он однажды перешептывание Тима и Томаса за своей спиной. – Мы на верном пути! Мы принесем в Хоббитанию салат Оливье…» Ах, малорослики! Скоро, совсем скоро салат Оливье будет и в Хоббитании, и в Лориэне, и в Рохане. Принесете туда его не вы. Но за вас это сделаю я, Валадорн, сын Адаборна.

«В банку запертый горошек – гномам подземелья…»

Здесь было потруднее. Король Хлойн сказал: «Горошек мой! Убирайтесь!» Почти год в Мории, почти год бесплодных разговоров. Хлойн был тверд как скала, и, если бы не его внезапная смерть, неизвестно, как бы все обернулось. Его брат, Ригон, смилостивился над пришельцами и почти втайне от гномов выдал Братству четыре меры сладкого зеленого горошка. А когда пришла пора прощаться, сам последовал за странниками, оставив на троне племянника Даманта.

Ригон, друг мой! Ты тоже был тверд, не хуже твоего упрямого братца. Но твоя стойкость была другого сорта. В свою последнюю минуту ты признался, что смерть Хлойна не была случайностью и что собственную гибель ты принимаешь с радостью, как плату за братоубийство. Гномы, вы теперь тоже получите свой салат. Только для вас в нем окажется несколько горьких горошин…

«Яйца – людям Средиземья…»

Он пришел в Ровдон, сын изгнанных королей и любимец черни. Он сказал: «Я верну вам салат. Но мне нужны ваши яйца». Наместник Радован выслал две сотни бойцов, чтобы схватить его, но все они отказались драться. Радован вывел к воротам личную гвардию, но и они заколебались.

«Я не ищу трона, – сказал тогда Валадорн. – Прошлое умерло, его больше нет. Я всего лишь хочу вернуть в Средиземье салат Оливье. Вспомните – до конца срока хранения осталось совсем немного времени. И тогда салат Оливье будет утерян навсегда. Попробуйте на вкус это слово – навсегда…»

И гвардейцы один за другим клали на землю пики и безоружные отходили в сторону. А наутро жители Ровдона, низложив наместника, отдали Валадорну свои яйца. Три меры отборных крутых яиц.

Переворот был бескровным. Ладомир, сын Радована, мечтая о подвигах и восстановлении величия Ровдона, сам помог отстранить от власти отца. Его брат Болеслав присоединился к походу. Тысячи людей выстроились вдоль дороги, провожая процессию. «Оливье!» – раздался робкий выкрик. «Оливье! Оливье!» – в мгновение ока толпа подхватила клич. Чего стоило в тот момент удержаться от слез! Именно тогда надежда сменилась уверенностью – салат будет вновь обретен. Оливье, король салатов, вернется в Средиземье.

Болеслав… Твоя гибель была почти случайной. Зачем? Зачем так? Уже за порогом победы…

«Мясо – плотоядным оркам…»

И был бой, и было преодоление.

Орки дрались отчаянно. Две тысячи лет питались они мясом Саругона. Две тысячи лет они кормили своих детей куриным бульоном из мяса, полученного от Саругона. Им было сказано о салате Оливье, но в ответ тысячи глоток прокричали: «Мясо!»

И, взяв в войско всех мужчин старше четырнадцати лет, они пошли в бой, отчаянный и беспощадный.

Мясо. Это была самая кровопролитная битва последнего тысячелетия. Силы света и тьмы сошлись у Горгульского леса, и свет победил. Салат Оливье невозможен без мяса. Поэтому пришлось убить всех, кто мог держать оружие. Четыре меры куриного филе и четыре меры упругой постной свинины были наградой победителям.

Благородный Болеслав бросил оставшимся в живых женщинам и детям орков несколько семян сои. «Попробуйте это, – сказал он. – Это почти мясо». И женщины орков взяли сою и заменили ею мясо. Они не виноваты. Они получили то же проклятие, что и мы.

И в тот момент, когда все элементы салата оказались в руках Братства, перед их взорами встали мрачные стены Мордора.

«А всесильный майонез – властелину Мордора. Чтоб разъединить их всех и лишить их вкуса…»

Даже все собранные воедино элементы не превратятся в салат Оливье без майонеза.

Поэтому майонез Саругон оставил себе. Скоро закончится срок его хранения, и тогда салат Оливье навсегда исчезнет с лица земли. А с ним навсегда пропадет и древний праздник – Новый год. 31 декабря будет просто сменяться 1 января, как это происходит последние две тысячи лет. Но Новый год, мифический праздник, самое главное торжество Второй эпохи, исчезнет навсегда. Саругон знал это. Но знали это и Лолеан, и Гумгольф, и Валадорн.

Брать Мордор силой было бесполезно. Пришлось идти на хитрость, чудовищную, кровавую хитрость. Один из них должен был стать жертвой, пойти на верную смерть. Только так можно отвлечь Око. Вызвался Валадорн, но Геролас остановил его. «Вернуть салат предсказано тебе. Только ты можешь сделать это. Никто другой. Поэтому пойду я…»

Юный Геролас, единственный наследник трона Элендорга. Что сказать отцу?

Со скрипом опустился крепостной мост. Ворота Элендорга медленно раскрылись.

Валадорн въехал в город.

Улицы были полны народа. Видимо, башенная стража предупредила горожан о долгожданном возвращении. Люди жались к стенам домов. «Он вернулся… но он один…» – повсюду слышался шепот. Опустив голову, Валадорн ехал по узким улицам. Нужен ли эльфам салат, если их принц, их любимец Геролас, единственный наследник эльфийского трона, – мертв.

У входа в королевский замок ждал Довмар, правая рука Лолеана.

Они обнялись.

– Ты вернулся…

– Да.

– А где остальные?

– Погибли.

– И Геролас?

– И Геролас…

Довмар коротко застонал, закрыв глаза ладонью, но быстро овладел собой.

– Идем. Король ждет тебя.

Они прошли сквозь несколько сумрачных галерей. Валадорн чувствовал тяжесть дорожной сумки, хранящей в себе все элементы салата. Кроме огурцов. Огурцы все это время оставались в Элендорге. Таким ли представлял он себе возвращение? Нет, не таким.

Распахнулись двери тронного зала. Валадорн услышал, как вскрикнула Лолобриэль, через секунду увидел ее саму и отвел глаза в сторону. Сейчас она узнает о смерти брата, и смерть эта навсегда омрачит их чувства. Он не смог его уберечь и не погиб сам. Зачем все?

Валадорн прошел на середину и поклонился Лолеану.

– Что в твоей торбе, благородный Валадорн? – спросил король. – Какие элементы удалось добыть?

– Все, – ответил Валадорн. Голос его дрогнул, и, откашлявшись, он повторил: – Все, Лолеан! Оливье, король салатов, возвращается в Средиземье!

По рядам собравшихся прокатился счастливый ропот.

Лолеан резко встал с трона и сделал шаг навстречу Валадорну:

– И майонез из Мордора?

– Да. И майонез.

– Какая победа! Какая великая победа! Скорее зовите Гумгольфа!

Общий шум, все еще сдерживаемый торжественностью минуты, усилился. Лолобриэль сияла, глаза ее лучились, но в них была и тревога.

– Но твой сын погиб, – сказал Валадорн, не в силах больше нести это бремя.

– Геролас?.. – Король сделал еще один шаг вперед и пошатнулся. Довмар схватил его за руку.

– Нет!!! – Казалось, что от крика Лолобриэль взрываются цветные витражи и осколки их, звеня, падают вниз, на мраморный пол.

– Остальные тоже погибли, – договорил Валадорн. – Я остался один. Прости меня, если сможешь.

Валадорн старался не смотреть на Лолобриэль, не смотреть на лица собравшихся, не видеть этого охватившего всех горя и скорби. Почему он не погиб? За что ему эта тяжесть вины?

Лолеан закрыл лицо руками. Глухие рыдания сотрясли его тело. Плечи короля опустились, спина сгорбилась. Когда, справившись со своим горем, Лолеан отнял руки, по залу прокатился горестный ропот. Перед троном стоял дряхлый старик с дряблым безвольным лицом. Нетвердой поступью он вернулся к трону и, тяжело опираясь на подлокотник, сел. Лолобриэль бросилась к нему.

– Как он погиб? – едва слышно спросил король.

– Он погиб в Мордоре. Погиб, спасая нас. Без него не было бы майонеза. И салата тоже не было бы.

– А Болеслав?

– Назгул откусил ему голову, когда майонез был уже у нас в руках. Всего лишь на секунду ослабил он внимание, и это его погубило.

– Ригон?

– Погиб в бою с орками.

– Хоббиты?

Валадорн сглотнул слюну.

– Я не могу…

– Говори!

– Орки схватили их. Были слухи, что они… они сделали из малоросликов колбасу…

Плач и стенания разнеслись по залу.

– Колбасу, – задумчиво повторил Лолеан. – Значит, они сделали из них колбасу…

– Может быть, это и не так… Только слухи…

– Никогда! – возвысил голос король. – Никогда в память об этом злодеянии эльфы не станут класть в салат Оливье колбасу! На тысячи и тысячи лет!

Ввели Гумгольфа.

– Оливье, – бормотал старый маг, стуча посохом о пол. – Оливье! Пророчество исполнилось! Я снова попробую Оливье. Я, последний из тех, кто еще помнит его вкус… Поистине сегодня великий день…

– Сегодня действительно великий день! – звучно подхватил Лолеан. – Встретим же его подобающим образом! Принесите чашу!

Слуги внесли старинную фаянсовую чашу, в которой две тысячи лет назад Оливье в последний раз подавали к столу короля Дологора.

– О, эта чаша, – всеми своими морщинами заулыбался Гумгольф. – Я был безусым юношей, когда видел ее на столе в последний раз! Теперь я старик. Вся моя жизнь прошла без салата Оливье. И жизни десятков и десятков поколений людей. Но теперь все изменится…

Чашу воздвигли на постамент. Валадорн снял с плеча сумку и с поклоном поставил ее у подножия трона.

– Нет, мой благородный друг! – поднял отстраняющую ладонь король. – Соединять элементы Оливье будешь ты. Ты это заслужил, и имя твое воссияет по всему Средиземью до конца вечности. Приступай же!

Валадорн развязал ремни сумки. Придворные сгрудились теснее.

Пять мер картофеля, две меры моркови и две меры лука мягко легли в чашу.

– Лук, картофель и морковь – земледельцам хоббитам, – возбужденно пробормотал Гумгольф. – Все хорошо, морковь просто великолепна. Молодцы хоббиты!

В чашу высыпался горошек гномов, крупно порубленное мясо орков и яйца людей Средиземья.

– Все здесь, все на месте, – дрожал старый Гумгольф. – Теперь огурцы! Огурцы!

Согласно древнему правилу огурцы следовало класть в салат последними. Три меры крепких маринованных корнишонов были уже приготовлены. Слуга с поклоном протянул их Валадорну, и тот бросил в чашу последний элемент.

– Майонез! – выкрикнул Гумгольф. – А всесильный майонез – властелину Мордора! Чтоб разъединить их всех, чтоб лишить их вкуса!..

Старик расхохотался. Безумие мелькнуло в его взгляде.

– Но нет! Ты просчитался, Саругон! Нашелся герой, который сумел отобрать у тебя майонез до окончания его срока хранения! Открой же майонез, великий Валадорн, сын Адаборна, и влей его прохладную струю в этот салат!

Валадорн кинжалом открыл майонез и занес банку над чашей.

– Постойте! – раздался звонкий голос Лолобриэль. – Я хочу кое о чем вас попросить! Можно я положу туда немного свежих огурцов? Пусть это станет символом обновления Оливье! Чтобы этот салат не постигла судьба прежнего!

Гумгольф почесал за ухом.

– В книгах ничего об этом не сказано. Но время от времени книги нужно переписывать заново. Что скажешь, король Лолеан?

– Не важно, что скажу я, – с достоинством ответил король. – Спрашивайте его.

И он указал на Валадорна.

Лолобриэль приблизилась и оказалась совсем рядом. Он почувствовал ее свежее дыхание на своем лице.

– Можно я сделаю это, Валадорн? – тихо сказала она. – Я собрала эти прекрасные хрустящие огурцы на солнечных склонах Ириндэйла. Я думала о тебе, собирая их. Пусть свежие огурцы в салате станут символом нашей любви.

Не найдя слов, Валадорн кивнул. Лолобриэль подошла к чаше и осторожно положила туда две меры свежих огурцов.

– Я тоже хочу кое-что положить в салат, – раздался голос Довмара.

Все взгляды скрестились на фигуре военачальника.

– Я добавлю туда немного острого черного перца. В память о тех, кто погиб, возвращая для нас этот салат.

Присутствующие молча склонили головы. Довмар высыпал в чашу одну двадцатую меры перца.

Валадорн поднял банку с майонезом и вопросительно посмотрел на Лолеана. Тот кивнул.

Светло-желтая тягучая струя майонеза вылилась на салат. Слуга осторожно взял из рук Валадорна пустую банку.

– Делай свое дело, Гумгольф! – прогремел под сводами зала голос короля.

– Оливье! Оливье! – послышалось отовсюду.

«Вот и все, – отрешенно подумал Валадорн. – Сейчас Гумгольф прикоснется к чаше с салатом своим волшебным посохом и…»

– Постойте! – раздался вдруг сильный молодой голос. – Вы что, хотите начать без нас?

Единым порывом все обернулись. Валадорн узнал этот голос, и трепет прокатился по его телу.

В дверях стоял Геролас. Новый парадный камзол, блестящие сапоги, пурпурный плащ.

«Я сплю, – ахнул Валадорн. – Сейчас я проснусь у костра в Горгульском лесу или в пещере троллей».

Волосы Героласа были совершенно белыми.

– Вы только посмотрите, ребята! – воскликнул он. – Они собрались трескать салат Оливье без нас!

Распахнулись вторые двери, и в зал двумя клубками вкатились неразлучные Томас и Тим. За ними высились фигуры Болеслава и Ригона. На оживленных лицах новых гостей сияли улыбки. Они были явно довольны произведенным эффектом.

Волосы у всех были белее снега.

– Валадорн, что ты стоишь как вросший в землю древень?! – закричал Геролас. – Гумгольф, закрой рот, всем виден твой гнилой зуб! Дядя Довмар, держите папу!

Валадорн пришел в себя и кинулся к друзьям, к своим братьям.

Все вместе они обнялись.

– Но как же?.. Как это могло случиться?.. Я своими глазами видел, – бормотал Валадорн, плача от счастья.

– Сегодня великий день не только в нашем мире. Но и кое-где еще. Наше дело сделано! Но теперь есть новое – мы понесем салат Оливье по всему Средиземью! В Хоббитанию, в Лориэн, в Рохан! На это у нас есть три года.

– Три года?

– Да, – посерьезнел Геролас. – Три года. Это очень много. Ты даже не можешь представить себе, дорогой мой Валадорн, какая это вечность – три года.

– А потом?

– Потом, я надеюсь, папа найдет для нас местечко в Серебряной гавани. Но не будем сегодня об этом. Давай праздновать!

Валадорн все понял. Посланцы. Отпущенные на время. Воистину сегодня день чудес!

– Но что же вы застыли? – возвысил голос Геролас. – Теперь все в сборе, можно начинать! Гумгольф! Или ты уже не можешь поднять свой посох?

Радостное возбуждение охватило всех.

– Я еще не то могу! – закричал старый Гумгольф. – А если ты будешь дерзить старшим, я напущу тебе в штаны мышей! Но будем серьезными, друзья мои! Сейчас исполнится пророчество и свершится чудо! Сейчас все собранные элементы превратятся в салат Оливье! Отпразднуем же возвращение короля салатов должным образом! Раз! Два! Три!

Сначала Валадорну показалось, что ничего не произошло. Но потом он услышал тихую музыку, которая с каждой минутой делалась все громче и громче. Сами собой вспыхнули свечи. За окнами хлопнули фейерверки. И даже воздух каким-то образом стал необыкновенно прозрачным и в то же время искристым и свежим. В чаше, на месте тщательно отмерянных и политых майонезом элементов, горделиво сверкал салат Оливье, освобожденный от двухтысячелетнего заклятия.

Валадорн поднял голову и увидел, как над Элендоргом сгустилось и засияло разноцветными вспышками облако света. Это облако было видно во всех концах Средиземья, в самых его далеких уголках. От взгляда на этот свет все люди, хоббиты, эльфы, гномы и даже орки, – все они выпрямляли спины, забывали о своих горестях и готовились встретить праздник.

– Видишь, что ты наделал?

Рядом была Лолобриэль.

– Я ничего не понимаю. В книгах об этом не написано. Что происходит?

– То, что и должно происходить. Ты знаешь, какой сегодня день?

– Нет. Какой?

– 31 декабря. И сегодня, впервые за две тысячи лет, между 31 декабря и 1 января на всей земле будет праздник – Новый год!

– Новый год, – эхом повторил Валадорн. – Вот оно что! Новый год не приходит без салата Оливье!

– Верно. Ты не просто принес людям салат. Ты вернул им праздник…

Так в 1102 году Третьей эпохи все народы, населяющие Средиземье, вновь обрели салат Оливье и, несмотря на многие и многие испытания, еще предстоявшие им, никогда больше не расставались с ним; и каждый год 31 декабря даже в самом заброшенном селении и в самой бедной семье этот салат был на столе. И с ним был праздник.

Сельдь под шубой

Уважаемые коллеги! Как всем вам прекрасно известно, тема нашей конференции – уникальное природное образование, получившее название Сельдь под Шубой. Я глубоко признателен Российской академии наук за то, что именно мне выпала честь открыть этот форум. Также хочу поблагодарить собравшихся здесь ученых из разных стран. Мой доклад будет носить вводный характер, я постараюсь кратко освежить в вашей памяти самые общие сведения об этом феномене, после чего уважаемые коллеги из России, США, Германии, Украины, Финляндии, Польши, Белоруссии, Швеции и Голландии в своих докладах отразят последние достижения в изучении этого удивительного явления.

Итак, Сельдь под Шубой была открыта в 1987 году геологической экспедицией профессора Губанцева. Именно Владимиру Анатольевичу принадлежат первые описания и первые значительные открытия в этой области. Позже была образована рабочая группа при Геологическом институте, чья деятельность на этом поприще и позволила научной общественности и всем заинтересованным гражданам в рекордно короткие сроки получить обширные сведения об удивительном явлении природы.

Сельдь под Шубой располагается на стыке трех регионов: Красноярского края, Тюменской и Томской областей, рядом с поселком Шуба. На геологической карте Cельдь под Шубой изображена в виде продолговатого контура красного цвета.

Размеры Сельди под Шубой беспрецедентны: длина семьдесят километров, ширина около тридцати двух, а максимальная глубина залегания пород почти десять километров. Данный объект поражает не только гигантскими размерами, но и необыкновенно правильной формой. Сельдь под Шубой имеет очертания вытянутого эллипса в горизонтальной проекции и форму асимметричной линзы в поперечном и продольном сечениях. Слоистая толща Сельди под Шубой имеет идеально ровную структуру. Плакат № 2 показывает нам план, разрез, а также объемную компьютерную модель Сельди под Шубой. Замеры проведены при помощи ультразвукового зондирования по методу Бокюза – Молоховец. Таким образом, погрешность в любом из измерений не превышает двух десятков метров.

Фундамент Сельди под Шубой располагается на подстилающих породах плоского залегания. Нижним слоем интересующего нас с вами объекта являются, как, собственно, следует из названия, кусочки очищенной и освобожденной от костей селедки. Прошу обратить внимание на три основополагающих момента: во-первых, считается совершенно доказанным, что кусочки были нарезаны из целой крупной и жирной сельди, а не появились из банки так называемого селедочного филе. На это указывают как достаточно крупные размеры отдельных кусков, от одного до двух километров, прошу обратить внимание на плакат № 3, так и структура отдельных фрагментов, абсолютно не тронутая коррозийным уксусным маринадом. Все проведенные биохимические и микробиологические анализы также дают нам состав аутентичной жирной селедки. Во-вторых, есть основания полагать, что кусочки в Сельди под Шубой имеют скорее тихоокеанское, нежели норвежское и уж, во всяком случае, не балтийское происхождение. И наконец, в-третьих: куски селедки расположены на подстилающих породах абсолютно равномерно и даже в малой степени не смешиваются с верхними слоями.

Количество и состав сельди имеют решающее значение для общей геохимической модели объекта, поэтому в рамках нашей конференции целых четыре доклада будут посвящены селедке, этому базовому слою Сельди под Шубой. Вы услышите доклад доктора Тихорецкого о мелких тонких косточках, обнаруженных в сельдевом слое; проблема пряного посола сельди освещена в выступлении нашего киевского гостя Тараса Глушко; и наконец, сокращенная докторская диссертация Арно Бронгейма о сравнительных характеристиках баночного и бочкового посола сельди. Также в рамках гуманитарной программы «Сельдь без границ» выступит Лилия Гругге с ознакомительным докладом об известном голландском месторождении Сельдь, Маринованная с Овощами.

Мы же перейдем к первому несельдевому слою. Это, как всем нам прекрасно известно, отварной картофель, порезанный кубиками. В этой части Сельдь под Шубой изучена достаточно подробно. Определенно можно сказать, что картофель не является переваренным и не принадлежит к слишком рассыпчатым сортам. Кубики имеют размеры от семи до одной и двух десятых километров. Магнитно-резонансный метод исследования дает полную уверенность в том, что картофель был сварен в кожуре и только потом очищен и нарезан. Профессор Петр Соловейчик, посвятивший несколько лет исследованию именно картофельного слоя, выступит с сообщением о наиболее вероятных сортах картофеля в Сельди под Шубой.

Поскольку мы в нашем кратком описании уже перешли от одного слоя к другому, нельзя обойти вниманием соус, или, как многие его называют, пропитку, в Сельди под Шубой. Уникальность месторождения состоит в том, что пропиткой является не чистый майонез, как в подавляющем большинстве ранее изученных месторождений, а майонез, смешанный со сметаной в соотношении примерно пятьдесят на пятьдесят процентов. Сметана придает соусу необыкновенно нежный вкус и полностью устраняет повышенную кислотность, свойственную пропиткам из чистого майонеза, особенно на поздних стадиях эксплуатации месторождения. Прошу также обратить внимание на то, что и сметана, и майонез в нашем случае отличаются первоклассной свежестью, при этом жирность сметаны составляет не более десяти процентов по шкале Похлебкина, что обеспечивает соусу высокую текучесть, подвижность и проникающую способность.

Важнейшей особенностью нашего с вами объекта внимания является и то, что Сельдь под Шубой не просто покрыта соусом сверху, как это часто встречается на небольших месторождениях. Нет, в нашем случае не слишком обильно, но равномерно пропитан каждый, я особо это подчеркиваю – каждый слой. Последние анализы показали наличие между слоями небольшого количества молотого черного перца. Пока не установлено, является молотый черный перец обычным или же так называемым душистым горошком. Нельзя исключить, что мы имеем дело с белым перцем. Работа в этом направлении ведется не так давно, и определенно мы можем утверждать только то, что перец в Сельди под Шубой не относится к красным жгучим разновидностям, а также то, что помол его достаточно мелок. С докладом «Аспекты Перца в Сельди под Шубой» выступит профессор Техасского университета Мигель Барбадос.

И последнее о тонких межслойных породах Сельди под Шубой. Всем нам хорошо известно, какой сенсацией стало открытие на границах слоев небольших вкраплений острого твердого сыра. Макросостав сыра в Сельди под Шубой изучен недостаточно. С большой долей вероятности можно лишь сказать, что скорее всего речь идет о пармезане и что количество его крайне невелико, но тем не менее акцессорные вкрапления мельчайше потертого сыра встречаются практически во всех межслойных промежутках. Оригинальную гипотезу о генезисе сыра в Сельди под Шубой изложит в телеконференции из Стокгольма Улаф Ларсен.

Мы же переходим к следующему слою. Это луковая страта. Среди исследователей пока нет единого мнения, имеем мы дело с достаточно большим количеством сладкого южного лука или же речь идет о существенно меньших и очень мелко порезанных фрагментах острого лука. Обе группы исследователей выдвигают достаточно веские аргументы в защиту своей позиции.

Радиоуглеродные исследования не дают нам полной картины, а спектральный анализ затруднен по причине химической нестойкости молекул лука, быстро разлагающихся при соприкосновении с кислородом. Именно по проблеме лука на второй день нашей конференции состоится работа в группах, а затем четырехчасовая публичная дискуссия. Будем надеяться, что в этом споре если не родится истина, то хотя бы будет сделан очередной шаг в ее направлении. Как бы то ни было, лук остается наименее определенной и подверженной субъективным трактовкам частью Сельди под Шубой. Решение так называемого парадокса лука является важнейшим направлением дальнейшей научной работы.

Напротив, два следующих слоя никаких загадок собой не представляют. Породообразующая отварная морковь, располагающаяся над луком, имеет морфологию мелкой соломки, максимальная толщина слоя не превышает полукилометра. Еще тоньше слой крутых яиц. Частицы яиц имеют наименьший размер среди слоеобразующих пород. Это, а также крайне небольшой удельный вес яиц в Сельди под Шубой дают многим основание полагать, что яйца вообще не являются слоеобразующей породой, а представляют собой, говоря астрономическим языком, некий «пояс астероидов» между слоями моркови и свеклы.

Поверхностный свекольный слой Сельди под Шубой существенно толще морковного и тем более яичного. По мощности он уступает только селедочным и картофельным пластам и немного превосходит луковую страту. Свекольный слой полностью покрывает Сельдь под Шубой, так что залегающие ниже породы нигде не выходят на поверхность. Свекла имеет примерно ту же структуру, что и морковь. На поверхности Сельди под Шубой расположено существенно большее количество соуса, чем на межслойных границах. Сочетание багровой свеклы и нежного белого соуса придает Сельди под Шубой тот ни с чем не сравнимый яркий и праздничный цвет, который сам по себе является украшением любого ландшафта. В летний сезон на поверхности Сельди под Шубой иногда распускаются редкие листья петрушки, но обычно зелень на поверхности Сельди под Шубой отсутствует.

Позвольте обратить ваше внимание на то, что в фойе Зала Конгрессов вы можете увидеть выставку фотохудожника Густава Бергена, включающую в себя более семидесяти полноцветных фотографий Сельди под Шубой в разные времена года и при разном освещении. Также в перерыве между заседаниями будет продемонстрирован нашумевший научно-популярный фильм японских кинематографистов «Сельдь под Шубой: загадка природы или культурная ценность?».

Я также рад вам сообщить, что окончательно показали свою несостоятельность лжетеории некоторых проходимцев от науки, которые на снимках из космоса ухитрялись вычитывать на поверхности Сельди под Шубой различные надписи вроде «С Новым годом» или «Вове 10 лет», якобы оставленные инопланетянами.

В заключение напомню, что Сельдь под Шубой не содержит свободных частиц поваренной соли, кроме той, что присутствует в селедке и майонезной составляющей соуса. Излишне также говорить о полном отсутствии в Сельди под Шубой искусственных консервантов, красителей и ароматизаторов. Уникальный природный заповедник Сельдь под Шубой является полностью натуральным и в этом смысле являет собой особое национальное достояние нашей страны и в то же время культурную ценность всего человечества.

Сельдь под Шубой расположена среди живописных озер прохладной водки и холмов ржаного черного хлеба и в недалеком будущем достойна стать популярным туристическим объектом.

Промышленная эксплуатация Сельди под Шубой длится обычно три или четыре дня, причем почти все специалисты сходятся в том, что разработки второго и даже третьего дня являются оптимальными. Себестоимость добычи Сельди под Шубой, как правило, невысока, а значительные трудовые и временные затраты с лихвой окупаются последующим экономическим и социальным эффектом.

Мой небольшой доклад подходит к концу.

Уважаемые друзья! Я благодарю вас за внимание и надеюсь, что наша с вами совместная работа и обмен мнениями приведет к еще более полному изучению Сельди под Шубой, этого бесценного достояния мировой кулинарной системы.

Блинья

Блинья (blinya) широко известны как самое традиционное блюдо русской кухни. Следы происхождения блиньев теряются в глубокой древности. В дохристианский период у солнцепоклонников-славян блин считался символом небесного божества. Приготовление и поедание блиньев носило тогда ритуальный характер и происходило под руководством волхвов. Христианизация Киевской России не ослабила традиций блиноядения. Русская ортодоксальная церковь, хотя и не без оговорок, приняла поедание блиньев в перечень новоосвященных предметов и обычаев, так же как хороводы, прыжки сквозь костер, устройство новогодних елок, хоровое пение и некоторые другие языческие забавы славян.

Рецепт блиньев прост, ингредиенты для их приготовления вы легко найдете в своем ближайшем супермаркете.

В трех стаканах (appr. 550 ml) теплого молока (30–35 градусов) нужно растворить дрожжи, добавить сахар, соль, растертый желток и растопленное сливочное масло, перемешать и всыпать 300 граммов муки. Замесить тесто. Посуду с тестом накрыть полотенцем и поставить в теплое место на 1,5–2 часа, чтобы тесто подошло, то есть увеличилось в объеме в три раза. Мука, молоко и яйца должны быть высшего качества.

Блинья обычно готовит хозяйка дома в присутствии всей семьи. Когда тесто подойдет, она добавляет оставшееся молоко и вливает взбитый белок, все перемешивает и снова ставит в теплое место примерно на три часа. По истечении указанного срока можно выпекать блины, при этом тесто перемешивать запрещено. Тесто, подготовленное для блинопечения, русские называют нежным словом «opara».

Глава семьи в приготовлении блиньев участия не принимает, но обязательно находится здесь же.

В этом патриархальном обычае мы можем видеть наследие глубокой старины, когда выпеканием блиньев люди совершали культ поклонения солнцу. Русские семьи обычно многочисленны. Командами по семь человек дети рассаживаются по лавкам и ожидают угощения.

Блин готов. Но не торопитесь. Первый блин русские обычно сворачивают в ком и с громкими криками «Пфуй! Пошел! Пфуй!» выбрасывают в окно, повторяя тем самым символическое жертвоприношение сияющему небесному божеству. Второй и все последующие блинья съедаются присутствующими. Но фокус в том, что блин, подобно русской матрешке, редко является кушаньем сам по себе, а скорее служит оболочкой для многочисленных и сложных начинок.

Самым лучшим наполнителем к блиньям традиционно считается черная и красная икра (caviar). Икру берут специальной ложкой и кладут на середину блина. После чего блин сворачивается конвертом и может считаться готовым к употреблению. В начале блинной трапезы также подается siomga (слабосоленый русский лосось), ломтики гигантской волжской рыбы osiotr горячего и холодного копчения, маринованная с луком сельдь и маленькие русские грибы опиата (opiaty).

В качестве аперитива подается, разумеется, ледяная водка. Традиция пить водку также уходит в глубокую древность. Известна легенда о том, что древний русский король Владимир Красное Солнце, отринув язычество, принял сначала иудаизм, а затем ислам, но, когда ему поднесли чарку водки, немедленно перешел в христианство, которое разрешало употребление водки.

Давно стало общим местом полагать, что водка идеально подходит к традиционным русским рыбным закускам, хотя украинские nastoiky в последнее время сильно потеснили на рынке своих извечных врагов – русских, которых украинцы называют mosskali.

Первая рюмка отмечает событие, которое стало поводом для блиноядения. Обычно это окончание сурового поста, профессиональный праздник, которых в России великое множество, указ главы государства или другой праздничный случай. Если блиноядение происходит без видимой внешней причины, первая рюмка выпивается за встречу или «за все хорошее» (for all the good). Первые несколько рюмок в России обычно выпивают не закусывая, причем между первым и вторым дринками русские делают очень небольшой интервал. Хорошим тоном считается произносить при этом слоган «Хорошо пошла!».

Наконец хозяин дома возносит Богу молитву, чтобы данная рюмка не оказалась последней, и дает сигнал к началу блиноядения. Русские очень набожны, поэтому при поедании блиньев правильным поведением считается благодарить Всевышнего за благоволение и все оказанные услуги. «Слава Богу» – наиболее традиционный русский ответ на вопрос: «How are you?»

Блинья обычно берут руками. Если вы заказываете это блюдо в ресторане, попросить вилку и нож будет считаться приличным, но, если вас угощают в частном доме, постарайтесь придерживаться традиционных обычаев.

Маленьким детям водки не наливают, им приходится пить так называемый kvass, разновидность легкого ржаного пива.
Обычное пиво в России также широко распространено, но здесь оно имеет гораздо большую, нежели в Европе, крепость, что обусловлено суровым полярным климатом. Но к блиньям подавать пиво не принято, этот напиток считается не праздничным, а повседневным и даже утренним. Множество русских собираются по утрам возле небольших уличных пивных, здесь они обмениваются новостями и строят планы на день.
Русские очень музыкальны. После нескольких рюмок блиноеды обязательно заводят застольные хоровые песни. Некоторые русские песни, такие как «Не спи, есаул», «Москва слезам не верит» и, разумеется, знаменитые «Подмосковные вечера», стали популярны во всем мире. Русский космонавт Георгий Гагарин был известен как большой любитель блиньев и хоровых песен и даже в космосе демонстративно съел десять специально упакованных блиньев, после чего исполнил патриотическую песню «Моя широкая страна».

После холодных закусок к блиньям обязательно подают горячие мясные начинки. Самым распространенным и универсальным наполнителем здесь является жаренная на сковороде свинина. Кусочки свинины тоже заворачивают в блинья и едят. Еще популярны жареные потроха и мясо домашней птицы. В особо праздничных случаях к блиньям подаются отварные осетр или стерлядь (sterlyad). На этой стадии блиноядения слоган другой: вместо «Хорошо пошла!» блиноеды восклицают: «Хорошо сидим!»
Несмотря на низкий уровень национального здравоохранения, русские очень заботятся о своем здоровье. Слоган «За здоровье!» обязателен в любом русском застолье, причем в отличие от других пожеланий может повторяться неоднократно. Нужно отметить, что «Na zdorovie!», ошибочно растиражированное Голливудом по всему миру, правильно произносится как «Za zdorovie», а «Na zdorovie» – это один из вариантов ответа на благодарность.
После блиньев с горячим мясом или рыбой наступает время танцев. Столы сдвигаются к стене, освобождается много места, и начинается то, что в России называют disco-deck, то есть танцы на палубе. Главным танцем в России является общий групповой танец chorovod. Участники этого танца берут друг друга за руки и начинают медленное кружение, строго наблюдая за тем, чтобы кружение осуществлялось по часовой стрелеке или, как говорят в России, «по солнцу». Во время блиноядения солнечный танец chorovod является обязательным, он напоминает блиноедам об изначальной сакральной природе блиньев. Также в России, особенно в южных регионах, популярны go-n-pack, казачок и другие русские милитари-танцы. Танцевальный хор имени Александрова-Невского сделал эти танцы известными по всему миру. Происхождение русских милитари-танцев относится ко времени монгольской оккупации и последующей борьбы русских за независимость. Обычно перед решающими битвами несколько лучших танцоров выступали в присутствии готовой к сражению армии, стремясь поднять боевой дух товарищей и устрашить врага. Известно, что русские боевые танцы наводили на врагов панический ужас. Так, например, огромное войско герцога Ахмата вообще не решилось напасть на русскую армию, непрерывно танцующую в течение нескольких недель, в результате чего войска разошлись без боя, и это ознаменовало собой конец монгольской оккупации.

После медленных и быстрых танцев наступает время сладких блиньев. Столы сдвигаются обратно, на них появляются бесчисленные меды, варенья, кислые сливки, а также неподражаемая и непроизносимая российская sgooschenka. К сладким блиньям подают тягучие десертные ликеры, называемые «наливайки».

Русские очень сексуальны. Слова, обозначающие половые органы и относящиеся к разнообразным проявлениям секса, занимают в русском застольном разговоре от трети до половины всего словарного содержания, особенно когда праздник переваливает за середину. Причем здесь русские проявляют невероятную изобретательность. Их лучшие ораторы могут часами говорить о чем угодно, пользуясь только эротической терминологией. Тост за большие деньги и хорошую эрекцию – один из главных застольных слоганов в России, особенно в мужских компаниях.

Последним ритуальным украшением блинного стола служит клюква. Этот ярко-красный плод, произрастающий на развесистых северных деревьях, встречается только в России. Он имеет неповторимый кисловато-терпкий вкус. Клюква, подаваемая в конце трапезы, имеет символический смысл: она призвана напоминать участникам блиноядения о том, что все имеет свой конец, что радость и праздник близятся к концу, после чего обязательно наступит будничная, не слишком сладкая жизнь. Клюкву обычно подают на большом круглом блюде. Глава семьи режет клюкву широкими тонкими дольками и по очереди передает всем участникам. Косточки от клюквы гости сплевывают в специально расставленные вазочки, а потом зарывают в теплую землю на долгую добрую память.

Макароны по-францискански

Подбрось в огонь еще одно полено, возлюбленный брат мой, Хадсон, и да поможет нам Всевышний пережить эту ночь. Такой грозы я не припоминаю с того самого дня, когда Иаков Кагорский, нарекшийся Иоанном XXII, был избран Папой в Авиньоне, да не допустит небо, чтобы еще хоть один понтифик взял это мерзкое добрым людям имя. А ведь я помню его другим, благородные движения души не были ему чужды. Он был один из немногих, поддержавших Перуджийский капитул, и вот что с ним стало за каких-нибудь двадцать лет. Власть разрушает душу, а власть над душами разрушает ее вдвойне. Во что превратилась церковь под его главенством? В вавилонскую блудницу. Это ведь он воспретил империи избирать епископов, сохранив за собой прерогативу короновать императоров. А мерзостная торговля табаком? А многомиллионные счета в банкирских домах Милана и Генуи? Дошло до того, что на некоторых иконах распятый Спаситель изображен с кошельком на поясе. Гниль и распад, позор и запустение.

Но пришел Франциск и указал нам путь, напомнил о начертанном за тысячелетие до состоявших ныне извращения умов и падения нравов. И ожидалось, что наступит век благоденствия и мягких нравов, но по мере того как францисканский орден разрастался и притягивал к себе лучших людей, он становился все более могуществен и все сильнее замешивался в мирские дела, и многие францисканцы стали стремиться возвратить его к прежней чистоте. Ты спрашивал меня, зачем я оставил свой высокий пост, кафедру и расположение самого Папы? Мальчик мой, я думаю, что теперь ты и сам все понял. Сейчас, в оборванном балахоне, страдая от ветра в сырой пещере, я более служу Господу, нежели пребывая в блеске мирской славы и мнимом господстве над умами и сердцами моей паствы. Воистину: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, и для тела, во что одеться; душа не больше ли пищи и тело – одежды. Слишком многие об этом забыли, и мы, францисканцы, призваны напомнить, вернуть заблудшие души к свету. Нет, я не имею в виду бедный невежественный народ, заботящийся только о своем желудке и падкий на любую громогласную ересь; я говорю о властях предержащих, но глаза свои закрывающих на все происходящие бесчинства.

Подай мне мешок, мой юный друг. Попробуем приготовить еду, если только ветер не загасит пламя. Вчера мы голодали, а сегодня у нас, кажется, будет хороший ужин. Что? Моя проповедь на площади? Я замечательно говорил? Оставь. Просто на небе уже сверкали молнии, являя собой наилучшие иллюстрации грядущего гнева Господня. В тихий вечер, такой, как вчера, мы бы снова остались с пустыми торбами. О, макароны, сыр! Настоящее богатство! Сегодня будет пир! Но что я вижу – бульонный кубик! Сегодня нам действительно подали хорошую милостыню. Как все-таки щедр человек перед лицом надвигающейся грозы, как милосерден он к неимущим, когда сам боится потерять свое скудное добро! Достань котел, брат мой, и набери немного воды, сейчас мы приготовим лучшее блюдо всякого нищего – макароны по-францискански! Как ты сказал? Разумеется, наш учитель, святой Франциск, тоже пробовал эту еду, ведь он был беден. И вот день нынешний послал нам эту пищу, возрадуемся ей, а завтрашний день не пошлет ничего, и мы примем это со смирением.

Почему макароны? Суди сам – из всего, что нам подали эти добрые люди, не составится и одной порции любой другой еды. Куски, огрызки, остатки – вот праздник нищего. Макароны же примут к себе всех, как Господь принимает к себе любую, даже самую заблудшую душу. Все, что нужно, – это собственно макароны, сыр и бульонный кубик. И хотя бы немножко любого мясного изделия, разумеется. Что? Зачем бульонный кубик? Ну кто же будет готовить это блюдо на настоящем бульоне?! Прозрачный янтарный бульон едят в домах знати, присыпав его свежей зеленью и румяными гренками. На бульоне варят прекрасные супы в лучших тавернах: астурийский чесночный, парижский луковый, польский капустный и множество других. Португальцы даже рыбные супы варят на курином бульоне. А нам остается лишь бульонный кубик. Но, мой юный друг, поверь мне, в этом милосердном блюде и кубик из последнего становится первым, как всякая скромная и праведная душа в Царствии Божием обретает сияние и славу.

Отлей немного воды, Хадсон. Еще, еще. Раскрою тебе главный секрет: воды должно быть ровно столько, чтобы она полностью впиталась в макароны и образовала густой, насыщенный соус. Бедным не пристало выливать даже отвар сушеного теста, а тем более если этот отвар сдобрен хорошим бульонным кубиком. Вот так. Куриный кубик лучше всего, но подойдет и любой другой. Пусть он растворится в кипящей воде, и тогда мы бросим в котел макароны. Чувствуешь запах? Я вижу, что да, ты глотаешь слюну. Мальчик мой, сейчас, после долгого пути, усталый и промокший, ты более насладишься трапезой, чем вельможа на праздничном пиру. Поверь мне, ведь я изведал и того, и другого. И скажу тебе вслед за Екклесиастом – все ничтожность и суета, прах и сиюминутность.

Что ты сказал? Инквизитором? Да, какое-то время я исполнял волю Всевышнего и на этом поприще. Но откуда ты узнал? Я совсем не горжусь теми двумя годами моей жизни. А… кажется, догадываюсь. Отец Иероним? Да, с годами он стал немного болтлив. Могу сказать тебе лишь одно: вынося приговор и переправляя преданного мне подсудимого мирским властям, я руководствовался лишь совершенными им поступками и исследовал причинно-следственные связи, а не вырывал пыткой признания в сношениях с дьяволом. Однажды мне пришлось…

Но не будем отвлекаться: вода вскипела, и кубик растворился. Бросим в котел макароны. О, здесь их целых два вида. Ну что же, пусть будет два. Те, что потолще, опустим в воду сейчас, а маленькие плоские мальтальятти добавим через пять минут. Прекрасно.

О чем ты спросил меня, Хадсон? Готовят ли макароны во дворцах? Увы, теперь – да. Бедность и смирение входят в моду, и кое-где даже епископам подают к столу пасту, спагетти и макароны, и даже берут на себя дерзость вспоминать при этом Франциска, и лицемерно полагают себя примером сдержанности и смирения. Но это все фарисейство. «Внешность чаши и блюдо очищают, а внутренность исполнена хищения и лукавства» – воистину о них сказано. Паста князей и епископов приготовлена их поварами из лучшей муки и отборных яиц, а подают с ней вырезку, язык, копченые окорока, лучшие колбасы и сыры. Соусы же приготовлены по рецептам французского двора. Что в этом плохого? Ничего, решительно ничего. Но нет и ничего общего с тем блюдом, которое оставил нам в наследство наш учитель. Святой Франциск предпочел бы, подобно Спасителю, перевернуть столы и остаться голодным, чем прикоснуться к таким макаронам.

Посуди сам, друг мой: если у тебя есть превосходная паста домашнего приготовления, то все, что тебе к ней нужно, это немного острого сыра и веточка базилика, иначе ты не распробуешь вкус настоящей твердозерной муки и не оценишь искусства повара, приготовившего пасту. Если в твоем распоряжении хорошее мясо – забудь о макаронах вообще, есть многие тысячи мясных блюд, гораздо более достойных роскошного стола. И наконец, соусы. Изысканный французский соус способен украсить любое блюдо, за исключением нашего. Это то же самое, как если бы я застегивал мой видавший виды дорожный плащ золотой пряжкой с рубинами. Нет, кулинария странствующего монаха совсем иного рода. Истинный францисканец сумеет так подать свои скромные макароны, что все их составляющие заиграют неведомым прежде вкусом, а загустевший бульон вкупе с самыми обычными добавками образует богатый оттенками соус. И в этом есть братство, и милосердие, и сострадание. Как Господь наш проповедовал милость к падшим, так бродячий нищенствующий повар исполняет его волю в отношении к ничтожным, почти испорченным пищевым остаткам. Ибо Бог есть во всем, и, следуя его воле в малом, мы шаг за шагом возвышаем себя для великого и тем самым следуем нашему учителю, возлюбившему Господа во всех его тварях, в цветах, в травах, в воде и воздухе.

Я вижу, макароны вскипели. Помешай их ложкой, чтобы они не слиплись. Я же займусь сыром. Какой сыр предпочтительнее? Ха-ха-ха! Ты все еще ничего не понял, мой друг. Подойдет любой сыр, лишь бы его было не слишком мало. Есть только одна тонкость в том, как его натереть. Так вот: твердые сыры, вроде пармезана или алтайского, нужно тереть мелко, чтобы получилась легчайшая сырная пудра. То же относится и к сырам обычным, но засохшим. Если засохший сыр превратить в мелкую стружку, он будет выглядеть прекрасно, почти не отличаясь от своих благородных твердых сородичей. Обычные полутвердые сыры вроде эдамских или голландских мы измельчаем на обычной терке или даже режем тонкими полосками. Такие сыры тают быстро и образуют восхитительную горячую лаву на дымящейся вершине вулкана из макарон. Ты находишь? Высказывание, достойное самого Алигьери? Хе-хе. Может быть, когда-нибудь родится поэт, который сумеет воспеть это великое в своей неприхотливости блюдо. Но я не закончил о сырах. Есть еще белые овечьи и козьи сыры. В том случае, если добрые люди оказали нам милость мягкими белыми сырами, лучше отказаться от терки, а нарезать сыры кубиками. Белый сыр растворяется не очень хорошо, но, перемешанный с готовыми макаронами, необыкновенно обогащает вкус.

Не забывай помешивать макароны, друг мой. Это особенно важно, если они не слишком высокого качества. Дешевые серые макароны так и норовят слипнуться, но, хвала небесам, в этих местах знают толк в пастах, и даже бедняки имеют на своем столе продукт весьма неплохого качества. Как различить? Если не вдаваться в подробности – очень просто: хорошие макароны имеют желтый цвет, а плохие серый. Вот и все.

Теперь посмотрим, что у нас будет к макаронам в качестве начинки, или добавки, всякий волен называть это по-своему. Ага, сосиска, а к ней еще половинка. Кость из котла с наросшим на ней небольшим кусочком мяса. Крыло индейки, немного поеденное мышами. Большой кусок мясного рулета, принесенный той доброй женщиной от свадебного стола своей дочери.

Прекрасно! Поспешим подготовить мясные продукты, времени у нас немного. Удалим следы мышиных зубов на крылышке, срежем засохший край сосиски, снимем с кости мясо, а саму кость прибережем для какого-нибудь пса, ибо питающиеся милостыней да будут и сами милосердны. Теперь все нарежем. Запомни одно правило – чем меньше имеется мясного продукта и чем непригляднее он выглядит, тем мельче он должен быть нарезан. Поэтому мясо и индейку мы измельчаем с наибольшим усердием. И вот уже перед нами внушительная горка мясного фарша, а о ее прежнем бедственном виде можно забыть. Сосиски нашинкуем кружочками, а роскошный мясной рулет порежем крупно, и с его помощью все блюдо будет выглядеть более респектабельно.

Отложим мясо в сторону. За пять минут до готовности его нужно будет бросить в кипящие макароны. Почему заранее? Для того чтобы мясо немного поварилось и обогатило собой соус. Почему не с самого начала? Да потому что все эти кусочки уже готовы и, если дать им повариться, они распадутся и превратятся в крошки и слизь. Есть еще рецепт приготовления макарон с сырым фаршем, который предварительно обжаривается в масле. Так готовят макароны на кораблях. Ветчина и сосиски не сохраняются в долгих плаваниях или военных дозорах, поэтому моряки запасают солонину, из которой и готовят фарш. В некоторых тавернах это блюдо так и называют: макароны по-флотски.

Но вернемся к нашему котлу. Макароны еще жестковаты, поэтому мясо мы на несколько минут откладываем в сторону. Обратим свое внимание на овощи и все остальное, что украсит нашу начинку и придаст блюду легкость и свежесть. Лично мне нравится, когда во францисканских макаронах много разнообразных овощей, но тут уж, как говорится, на все воля Господа и тех добрых людей, чьей милосердной рукой он водит, подавая нам пропитание. Сегодня нам повезло. Воистину это награда за неделю скудного прозябания. Целых полбанки прекрасного домашнего лечо! Ничего лучшего нельзя пожелать! Три помидора, лишь самую малость помятых, один немного подгнил, но мы это обрежем. Несколько вареных бобов, луковица и зубчик чеснока. Что там еще? Хвостик вяленой воблы и килька, приготовленная в томате. Это мы отложим, рыба нам сегодня не пригодится.

О чем ты спросил меня, мой мальчик? Что я говорил вначале? Что макароны по-францискански, подобно Царству Божию, готовы принять к себе всех? Это так.

Милость Божия велика, но не безгранична. И подобно тому, как существуют закоренелые, нераскаявшиеся грешники, которым закрыт путь к вечному блаженству, так есть и некоторые продукты, которые не следует класть в это блюдо. Прежде всего это рыба и моллюски. В домах знати иногда подают пасту с морскими дарами, но мне соединение столь различных вкусов кажется нелепым. Паста, спагетти и макароны есть плод земли, и подавать их следует с дарами земли: с мясом, овощами, грибами, сыром. Впрочем, это не более чем мое личное мнение. Преподобный Иаков Аримафейский так великолепно готовил макароны с одной лишь морской капустой, специями и каким-то соленым растительным соусом, что все, кого он угощал, были готовы проглотить язык. Да, да, я был знаком с этим необыкновенным человеком, упокой Господь его грешную душу. Ходили слухи, что он знался с язычниками, держал у себя книги, написанные китайскими закорючками, в совершенстве знал яды и способы их приготовления. Но я не верю в то, что такой святой подвижник способен к недобрым делам и помыслам. Единственный его грех – горделивое сладострастие ума, побуждающее изучать чужие языки, переписывать все новые и новые книги, днями напролет беседовать с побывавшими в дальних краях странниками и готовить пищу все более и более необычными способами. Однажды он обмолвился, что китайские отшельники относятся к макаронам совершенно иначе, нежели мы, готовят их из рисовой муки и часто подают холодными и он намерен повторить их опыт. Я пытался его образумить, но упрямец сказал, что если Господь допускает существование неисчислимых народов, которые иначе едят макароны, то и в этом есть высший смысл, и у китайцев можно позаимствовать зерно истины.

Увы, друг мой! Верно сказано – познания умножают скорбь. Ни к чему хорошему не ведет подобная любознательность, лишь к сомнению и безверию. Путь к Господу и согласие со своей бессмертной душой лежат через молитву и отречение от мира. Человек, глаза которого открыты, по единому лишь краю листа способен получить знание о всех лесах на свете, а в капле воды увидеть океан. Однажды увиденный прохладный рассвет, который, я надеюсь, встретит нас с тобой завтра на пороге нашей пещеры, так вот, один лишь этот тихий рассвет, сияющий небесным златом и пурпуром, более покажет нам совершенство мира и величие создавшего его Творца, нежели многие и многие путешествия. Не беги вдаль и вширь, брат мой, а лучше смотри вглубь, ибо в тебе самом скрыты истина и образ Божий, нужно лишь суметь их разглядеть. Не ищи мраморного мяса и свежих устриц, Хадсон! Научись вкусно готовить из простых продуктов, и стол твой всегда будет обилен и богат.

Не забывай помешивать макароны, Хадсон. Чем меньше остается воды, тем больше нужно обращать на это внимания. Отодвинь котел подальше от огня. Пришло время бросить мясо. Хорошенько перемешаем. Теперь овощи. Жаль, мало помидоров. Я люблю вкус томата в макаронах. Но ничего, немного томатного сока даст нам лечо. Кладем перец и помидоры почти сразу вслед за мясом. Видишь, какими красками заиграл наш скромный ужин? Пир, настоящий пир! Но это еще не все. Мелко режем зубок чеснока. Луковицу откладываем, она не нужна. Спрячь ее в торбу, возможно, завтра она одна составит наш ужин. Что тут еще? Немного вареных бобов? Никакой пользы от них для нашего блюда нет, но, поскольку здесь всего несколько зерен, вреда тоже не будет. Брось их в котел, Хадсон, ибо при равенстве доводов разума решение надобно принимать движением сердца, а мое сердце чует, что эти холодные бобы очень хотят стать частью нашей прекрасной трапезы.

Я вижу, что еда почти готова. Соус достиг нужной консистенции, впитал соки томата и перца, вкус мяса. В самую последнюю минуту прибавляем измельченный чеснок, и вот тут еще у меня есть немного тертой сушеной зелени, подарок преподобного Таисия Кармельского. Что здесь? Я точно не знаю, но запах приятный. Есть сельдерей и кинза, кажется, также и розмарин. Без зелени можно было бы обойтись, но раз уж у нас она есть, почему бы и не воспользоваться ею? Для макарон по-францискански не нужно много зелени. Орегано? Ты угадал, лучше всего орегано. И царственный базилик. Если хочешь, общее правило – предпочтительнее травы южные, нежели северные вроде петрушки и укропа. И в отличие от большинства блюд, травы лучше сушеные, нежели свежие. Впрочем, макароны чаще готовят зимой, когда свежей зелени нет, поэтому это пожелание обычно исполняется само собой.

Дай-ка мне ложку, Хадсон.

М-м-м… Божественно!

Поставь сыр на середину и приготовься к чревоугодию, да простит нам Господь это отступление! Бери себе сыра побольше. Иаков Аримафейский говорил, что у северных варваров есть забавная пословица о том, что кашу нельзя испортить маслом. Точно так же макароны или спагетти невозможно испортить сыром. Вознесем молитву, Хадсон, поблагодарим Господа за щедрый хлеб насущный, данный нам днесь, и испросим у него снисхождения к грехам нашим вольным и невольным.

Как тебе нравится? Ха-ха-ха! Как ты сказал? Никогда не поверил бы, что это приготовлено из нашей с тобой милостыни? И тем не менее это так. Единственное, чего не хватает, – это стакана хорошего красного вина, да простит мне Всевышний мою алчность. Увы, пока человек голоден, он мечтает о черствой корке хлеба, получив хлеб, желает сыру, затем мечтает о колбасе, и вот перед ним уже горячие макароны с соусом и приправами, теперь черед хотеть бокал вина и теплую постель; дальше приходит соблазн сытой, размеренной телесной и умственной лени либо же, напротив, соблазн богатства и власти. Се человек!

Не обращай на меня внимания, Хадсон, я просто немного ворчу. Приятного аппетита.

Положи себе добавки. Нужно все доесть, чтобы вымыть котел. Макароны хороши только горячими. Холодные и даже разогретые никуда не годятся.

Дров больше нет, но угли еще тлеют, тепло продержится около часа. Главное – успеть за это время крепко заснуть. Я думаю, что после такого ужина с этим не будет затруднений. Мои глаза уже слипаются. Прости меня, Хадсон, но сегодня я, кажется, не смогу ничего рассказать тебе перед сном. Твой старый Вильгельм готов предаться Морфею сию же секунду. Только один вопрос? Спрашивай, но только один. Что? Что?

Проклятье! И об этом разболтал тебе отец Иероним? Воистину с годами голова его прохудилась, как старый чан, и больше не способна ничего в себе удержать! Ну что ж, это правда. Я спас из лап инквизиции молодую девушку, которая была невинна, как агнец, но Бернард Гильмерский во что бы то ни стало хотел отправить ее на костер, обвиняя в колдовстве, сношении с дьяволом, призывании бесов, порче и других мыслимых и немыслимых грехах. Все вокруг знали, что было истинной причиной его неблаговидных устремлений. Я сделал так, что несчастная смогла убежать, а вскоре после этого и сам оставил место инквизитора. Должен признаться, что потом я пытался найти эту девушку, но безрезультатно. Зачем? Мне трудно объяснить тебе это, мой мальчик. Мною овладело некое беспокойство, собственный дом стал мне тесен, а хлеб горек. Вскоре произошло то, о чем ты уже знаешь. Я раздал все свое имущество и тронулся в путь. Из-за женщины? Нет, вовсе нет. Просто тот случай оказался последней каплей, переполнившей чашу. Не будь столь категоричен, Хадсон. Да, женское естество есть сосуд дьявола, совративший с пути истинного многих праведников. Но тем не менее и Создатель, вместо того чтобы непосредственно ввести Сына своего единородного в мир, предпочел воплотить его посредством рождения женщиной. Об этом стоит помнить. Но не сейчас. Сейчас мы будем спать. Что? Как звали ту девушку? Роза. Имя ее было Роза…

Пицца

Сейчас мало кто знает настоящее имя Витторио Колобини.

Пиццерии Колобини охватили весь континент от Бостона до Сан-Франциско, а пицца стала таким же знаком американской жизни, как автомобили, ипотечное кредитование, политкорректность и чернокожие полицейские напарники.

Джузеппе Анголини и шесть его братьев были убиты на Сицилии во время Фалермской резни 1911 года. Франческа Анголини просила оставить в живых ее младшего сына, Вито. Но дон Терццо был брезглив и непреклонен. «Мальчик вырастет и захочет отомстить», – процедил он.

Мать кинулась на него с кухонным ножом, и, пока слуги решетили ее тело из ружей, ребенок сумел спастись. Падение с мраморного парапета на всю жизнь оставило ему легкую хромоту, а пущенные вслед и щелкающие по оливковым листьям пули научили осторожности.

Три дня спустя Витторио Анголини плыл через океан на корабле «Святой Франциск». Тетка Мария-Грация, сестра несчастной Франчески, сумела в последний момент спрятать Вито в большой коробке из-под пиццы.

Мария-Грация, жалея мальчика, отпускала его гулять по всему судну. Маленький Вито не переставал удивляться тому, сколько разных людей плывут за океан в поисках лучшей жизни. Мальчик часами смотрел на кильватерное бурление пены за кормой лайнера и пытался представить Америку.

«Святой Франциск» успешно миновал айсберги и 1 октября 1911 года бросил якорь в бухте Благоденствия. Во влажном утреннем тумане Вито увидел статую Свободы, вдохнул сырой воздух порта и понял, что останется жить здесь навсегда. Когда на паспортном контроле спросили имя, он сказал первое, что пришло в голову.
Так на свет появился Витторио Колобини.
В начале 20-х Бруклин походил на огромный человеческий муравейник.

Мария-Грация слепла за ткацким станком. Джорджо и Паулетта быстро пошли по кривой дорожке. Маленькая Клаудиа целыми днями плакала в кроватке – у нее резались зубы. Вито собирал на улицах фантики и выменивал на них почтовые марки.

Бывали дни, когда одна-единственная груша составляла пропитание всей семьи. Мальчик целовал истрескавшиеся руки Марии-Грации и молча умолял ее прожить хотя бы еще год. Фабио Бордзони соглашался взять его учеником в свою пиццерию, но требовал за это невозможного. Мария-Грация так и не узнала, почему племянник не получил место у дона Бордзони, и ругала за тупоумие и неусидчивость.

– Если бы мы могли хотя бы раз месяц есть пиццу! – вздыхала Мария-Грация.

– Но почему пиццу делает только дон Бордзони? Разве мы сами не можем приготовить ее для себя и наших друзей?

В ответ на это Мария-Грация лишь охала, прикрывала рот рукой и слабо крестила мальчика.

– Не смей так говорить! Синьор Бордзони единственный, кто напоминает нам об Италии!
Неудача только подстегнула юношу. Мысленно он поклялся дать тетушке самой лучшей пиццы столько, сколько она пожелает. Выкраивая из своего скромного дохода каждый возможный цент, он покупал муку и дрожжи, а затем ночами месил тесто и разминал в тонкий кружок. Первая пицца сбилась в ком. Вито плакал от бессилия, но не оставил попытки. Пробовал разные сорта муки и измерял толщину лепешки штангель-циркулем. Мял тесто руками и бил скалкой. Время от времени он позволял себе заходить в пиццерию Бордзони. Дождавшись горячей пиццы, он вдумчиво съедал несколько кусочков, а остальное приносил любимой тете Марии-Грации.
– Пицца! – вздыхала и плакала Мария-Грация. – Если бы ты знал, Вито, какую пиццу готовил мой отец и твой двоюродный дед! Если бы ты только мог ее попробовать! Все было плохо на Сицилии! За исключением пиццы! Ах, пицца…

Клеменза и Тино были первыми, кого Вито Колобини посвятил в свой план.

Друзья в ужасе отшатнулись.

– Ты что, не знаешь, что случилось с Мальдини? Его вынули из петли в собственной уборной! А Скатерро! Раздавлен лошадью! Пульпиньо застрелен шестью пулями! Ванцетти взрезали живот и набили сырым тестом! Опомнись, Вито! В Бруклине пиццу делает только Бордзони.

Но Вито был непреклонен.

– Мы сделаем новую пиццу! – объявил он друзьям. – Бордзони печет ее в дровяных печах. От этого она становится только дороже. И в то же время он кладет туда самый дешевый сыр и гнилые томаты! Сегодня его пицца пропечена лучше, завтра хуже. Сегодня в ней моцарелла, завтра пармезан и сосиски.

– Но это пицца, – возразил Тино. – В нее идет все, что осталось на столе. Так было всегда.

– В результате у Бордзони едят только итальянцы.

– Кто же еще станет есть пиццу? – пожал плечами Клеменза.

Вито твердо сжал губы:

– Здесь не Италия, Тино. Здесь Америка. Нужна хорошая недорогая пицца для всех. Одинаковая в Бруклине, и на Манхэттене, и в Бронксе, и даже в Гарлеме. Всеобщая доступная пицца.

– Что ты задумал?

Вито подался вперед.

– Лепешка производится из муки класса 0, – зашептал он. – Ее толщина должна составлять ровно три миллиметра. Лепешка выпекается при девятистах градусах по Фаренгейту в течение восьмидесяти секунд.

Вложив в эту фразу всю свою страсть и много месяцев труда, он замолчал.

– Как ты узнаешь, сколько градусов в печке, – засмеялся Клеменза, но под взглядом Вито осекся.

– Мы будем печь пиццу в электрических печах, – ответил Вито. – Массовое производство стандартной качественной лепешки.

– Это как автомобиль Форда, – задумчиво произнес Клеменза. – «Форд» – мечта моей жизни.

Тино почесал затылок:

– Но зачем людям одинаковая пицца? Она им быстро надоест. А у дона Бордзони четыре вида: «Маргарита», «Наполитана», «Фромаджо ди помодоро» и еще «Кальзоне».

– У нас будут десятки видов начинки. С сырами и овощами, салями и перцем, с чем угодно. В этом весь секрет. Только на стандартной качественной лепешке.

Друзья замолчали.

– У Бордзони три десятка вооруженных бойцов, – угрюмо заметил Тино.

– Каждый из них тоже мечтает об автомобиле Форда, – сказал Вито. – Который никогда не получит, работая у Бордзони.

– Я иду за тобой, Вито! – воскликнул Клеменза. – Что бы ни случилось, мы вместе.
– И я, – сказал Тино. – Куда ты, туда иду и я…
В феврале люди Бордзони схватили Вито на улице и привели к боссу.

– Я убью тебя, всех твоих родственников и друзей, – без предисловий сказал Бордзони.

Коргелони больно дал подзатыльник. Скорццо сделал обидную саечку.
Вито молчал. Времени оставалось мало.
Клеменза схватился за голову:

– Нас убьют этой же ночью!

Вито надкусил грушу.
– Нет. Если бы Бордзони хотел нас убить, он бы уже сделал это. Бордзони колеблется.
Бруно, помощник дона Бордзони, пил десятую рюмку граппы, но все еще не сказал ни слова из того, что Вито хотел бы услышать.

– Старик и сам понимает, что пришла пора перемен, – наконец выдавил из себя Бруно. – Все, что он хочет, – это сохранить свое место в городе. Остальные пять пиццерий Нью-Йорка на его стороне. Но о тебе они тоже слышали.
– Мы не враги дону Бордзони, – сказал Вито. – Мы уедем с нашим рецептом на запад.
В воздухе пахло весной.

Пицца. Хрустящие края, оплавленные оливковым маслом и сыром. Простая обильная начинка. Пицца с салями. Пицца с ветчиной. Пицца с грибами и курицей. Пицца с четырьмя видами сыра. Пицца для вегетарианцев, ведь в Америке водятся и такие.
Вито оторвался от рабочего стола. Ему грезились свежие сочные томаты, знойные маслины и перец, божественный перец. Пусть будет один рецепт с рыбой и один с морепродуктами, просто для разнообразия. Пусть в пиццерии Колобини будет все, а не только канонические пять итальянских рецептов. Здесь не Италия, здесь другой мир, многоязычный и многоцветный. Пусть каждому найдется пицца по душе.
Фабио Бордзони вызвал их всех.

– Мне известно, что вы задумали новую пиццу, – заявил он.

Вито помертвел. Никто, кроме Клемензы и Тино, об этом не знал.

Бордзони молча перекатывал в пальцах шарик сырого теста. С улицы донесся железный звон трамвая.

– Я хочу открыть еще одну пиццерию, – сказал Бордзони. – И я могу поставить вас над ней. Но мне нужна верность…
Вито поцеловал руку Бордзони. Произнося клятву, он незаметно перепутал слова. Так он посчитал себя свободным от обязательств. Клеменза и Тино мялись у входа. Один из них был предатель.
Мария-Грация умерла 3 октября. Перед смертью она позвала к себе Вито.

– В пиццу нужно класть базилик, – прошептала она. – Пицца невозможна без базилика. Все, что угодно, но должен быть базилик… Здесь он не растет… За иконой Девы Марии есть мешочек… Это с Сицилии… Да поможет тебе святой Франциск…

Мария-Грация тихо умерла во сне. За иконой Вито нашел большой мешочек сушеного итальянского базилика. Вдохнув его аромат, Вито поклялся назвать пиццерию именем тетушки.
Повторяя слова заупокойной молитвы над гробом Марии-Грации, он придумал план действий.
– Мы положим в пиццу немного чеснока, – обронил Вито в разговоре с Клемензой. – В пицце должен быть сладкий лук, – пробормотал он однажды в присутствии Тино.

Через неделю в пицце дона Бордзони появился привкус лука.

Все стало ясно. Тино их предал.
Клеменза плакал, но обещал идти до конца.
Первая пиццерия Колобини открылась в Бруклине перед самым Рождеством 1922 года. Накануне Витторио принял приглашение глав пяти пиццерий Нью-Йорка на дегустацию пиццы. Это была большая честь. Сам дон Бордзони рекомендовал его как перспективного кулинара. Для того чтобы взять напрокат пиджак, Витторио Колобини пришлось заложить часы. Белую полоску на загорелой руке он прятал под манжетой рубашки в течение всей церемонии. Он был самым молодым членом жюри.

– Оцениваете ли вы тесто как превосходное, посредственное или плохое? – Посредственное…

Дон Бордзони был убит тремя выстрелами в голову. Все, что осталось от его лица, это бесконечное недоумение…

– Является ли лепешка сырой, правильно выпеченной или пересушенной? – Пересушенной…

Энцо Коргелони получил нож в сердце. Умирая, он почему-то улыбался…

– Считаете ли вы замену оливкового масла на кукурузное приемлемым или неподобающим?.. – Неподобающим, святой отец. Абсолютно неподобающим…

Скорццо умолял сохранить ему жизнь, но Клеменза не дрогнул…

Оставался еще Тино. Его Витторио взял на себя.

Тино полулежал в шезлонге и не сумел скрыть удивления при появлении Вито.

– Как прошла дегустация? – натянуто спросил он.

Вито проследил за его взглядом. Пистолет был слишком далеко.

Вито достал из кармана кусок горячей пиццы.

– Попробуй это, Тино…

Тино осторожно откусил, растягивая губами длинные нити сыра.

– Так себе. Странный привкус. Надеюсь, эта пицца не стала первой на дегустации?
– Нет, Тино. Этой пиццы вообще не было на дегустации. Странный привкус – это лук. Которого никогда не должно быть в пицце. А саму пиццу я только что купил у Бордзони. В его пиццерии. В его бывшей пиццерии…

Тело Тино размякло, взор затуманился. Витторио достал оружие. Тино опустился на колени.

– Ave Maria, gratia plena…

Витторио подошел ближе и вытянул руку.

– …Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis…

Витторио взвел курок.

– …in hora mortis nostre. Amen.

Тино низко опустил голову, как будто желая спрятать ее между плеч. Раздался выстрел.

У новой пиццерии стоял весь персонал заведения Бордзони.

Вито приблизился к красной ленточке.

– Дон Витторио! – Бруно угодливо поклонился и поцеловал руку.

Положенного перстня на пальце Вито не было. Брать кольцо Бордзони он побрезговал. Денег в кармане тоже не было. Была лишь новая пиццерия с электрическими печами и недорогими продуктами высокого качества.

– Дон Колобини! – громко провозгласил Клеменза и тоже склонился в поклоне.

Почему тетя Мария-Грация не увидела этот день? Она была бы счастлива. И мама. И все нелепо убитые братья Анголини…

– Дон Колобини… Дон Витторио… – прошелес-тело по рядам собравшихся.

Дон Витторио Колобини взял в руки поданные ему ножницы. Красная полоса упала на землю. Распахнулись стеклянные двери. Не в силах произнести ни слова, Вито Колобини сделал приглашающий жест рукой.
Люди хлынули внутрь. Там их ждала пицца, тридцать рецептов Вито Колобини. Простая и вкусная пицца для всех. Для старика и подростка, белого и цветного, гея и инвалида, полицейского и вора – для каждого, у кого в кармане есть пять пенсов. Потому что это Америка.
Уже в следующем, 1923 году открылось еще две пиццерии Колобини. К началу 30-х Колобини контролировал все Восточное побережье. В 1940 году в пустыне Невады появился Лас-Пиццас, в заведениях которого подавалось множество различных видов пиццы. После смерти Крестного Отца в пятьдесят шестом году там, для того чтобы приманивать все новых и новых туристов, стали подавать пиццу с плавниками акулы, сушеными ягодами, тертыми рогами марала и другими диковинными вещами. Но в Бруклине, в маленькой пиццерии «Мария-Грация», которая сохранилась на 16-й авеню, пиццу до сих пор готовят только с тридцатью оригинальными начинками Вито Колобини. А базилик и оливковое масло привозят сюда с самой Сицилии. Толстый Клеменза старомоден и очень серьезно за этим присматривает.

Пирожки

За шторами совсем светло, уже, наверное, одиннадцатый час, но я еще поваляюсь, позволю себе маленькое утреннее блаженство. Всего несколько минут, пока постель хранит последнее тепло его тела, едва уловимый запах его парфюма и чистого белья. Ямка от головы на его подушке расправилась не до конца, и эта ямка почему-то умиляет меня до слез. Всякий раз, когда я просыпаюсь, на мгновение меня охватывает страх: а вдруг это лишь сон? Вдруг я снова одна? Но в следующую секунду я понимаю, что нет, не сон, и мужчина моей мечты, принц из сказки, действительно только что был здесь, теперь он мой, и это наш с ним дом, он победил дракона и спас меня, и мы будем вместе до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Он всегда уходит на работу рано, хотя и занимает очень высокое положение, а я варю ему кофе и делаю бутерброды. Каждый раз он уговаривает меня не подниматься, но я считаю, что мужчина не должен сам варить себе кофе, особенно если спешит на работу, причем столь серьезную и ответственную. Несколько раз он пытался схитрить и встать неслышно, но если уж я что-то решила, то буду придерживаться этого обязательно, каких бы усилий от меня ни потребовалось. В выходные, конечно, другое дело, тогда он сам варит кофе и подает завтрак в постель. Вместе мы подолгу нежимся и наслаждаемся маленькими горячими бриошами, которые ровно в половине одиннадцатого приносят из французской булочной. Но в обычные дни я заставляю себя встать и приготовить ему кофе. Впрочем, за каких-нибудь пару недель это настолько вошло у меня в привычку, что я даже научилась почти не просыпаться. Особенно если схитрить и с вечера порезать колбасу или осетрину для бутербродов и припрятать в пластиковый контейнер с крышкой. А когда он уходит, я отправляюсь обратно в постель и досыпаю парочку самых приятных утренних часов. В эти сладостные минуты на границе сна и бодрствования я особенно счастлива, как будто парю в объятиях Морфея, но не уступаю ему полностью. Зарываюсь лицом в пуховую подушку, поджимаю колени к груди и предаюсь восхитительным грезам.

Наша свадьба была устроена по высшему разряду. Мама в ужасе пыталась считать, во что обошлись кольца, лимузины, шикарный ресторан, ночной шашлык на берегу озера рядом с настоящей мельницей, купание при луне и плавание на катерах. Но я ей запретила. Когда мужчина желает осыпать свою избранницу звездами с неба, ни в коем случае нельзя ему препятствовать. А платье! Регина была на грани обморока, когда его увидела! Она и без того переполнилась завистью к моему счастью, а платье добило ее окончательно. Жемчужного цвета, собранное в верхней части драпировкой немыслимой красоты, что делало его скульптурным. Свет играл на складках платья, которые изящно обрисовывали грудь и ниже, вплоть до линии бедер, разбегались веером, привлекая взгляды. Я напоминала античную статую. Роскошество дополнялось очаровательной кофточкой болеро, выполненной из объемного кружева, которая кокетливо приоткрывала декольте, но не полностью, что делало наряд восхитительно загадочным. На уровне бедер юбка начинала плавно расходиться, выскальзывая из заложенных скульптором-модельером складок, что создавало необыкновенно элегантный силуэт.

Жаль, что мне больше не придется надеть эту красоту. Все равно никогда не выброшу свадебный наряд и никому не отдам, а уж тем более Регине, даже если платье будет занимать в шкафу целую секцию. Буду хранить его как память о прекрасном дне, главном дне моей жизни. Кстати, места у нас достаточно и для свадебного платья, и для множества других красивых вещей. У нас большая квартира в парковой зоне на окраине города. И это правильно, потому что в центре сейчас никто из нормальных людей не живет. В центре мы оставили его небольшую холостяцкую квартирку, только кое-что там переделали. Одну комнату переоборудовали в спальню с огромной кроватью, а другая теперь – уютная гостиная. В той квартире мы ночуем, только если задерживаемся допоздна на приеме, или банкете, или какой-нибудь тусовке. Никогда не думала, что люди на таких тусовках нажираются! Особенно журналисты и телевизионщики, которые готовы пить и гулять, пока не кончится халява. Еще мой милый ночует в своей бывшей квартире, если дела задерживают его слишком уж допоздна. Он, не желая будить меня среди ночи, едет по прежнему адресу. Как он все-таки мил и предупредителен! Иногда я даже щупаю свои руки и ноги, желая убедиться, что это я, а не кто-нибудь другой, что это мне досталось такое счастье. Но тут же строго себя обрываю. Я ведь тоже не кто попало, и, если такой мужчина сделал выбор, значит, я этого достойна. Разумеется, я имею в виду не только внешнюю красоту. Внешней красотой сейчас мало кого удивишь: тысячи и тысячи длинноногих смазливых девчонок слетаются в большой город, мечтая найти свою судьбу, но это не так просто.

Мой рост сто семьдесят шесть сантиметров, вес шестьдесят четыре килограмма, а объем груди (внимание!) – девяносто три сантиметра. Я давно поняла, что стройная тонконогая фигура в сочетании с большой грудью валит мужчин наповал. Для королевы массажного салона или элитной содержанки этого достаточно. Но у меня были другие амбиции. Я наметила прыгнуть на самый верх, в высшее общество, и у меня получилось. Все оттого, что я полгода ходила на модные спектакли, а потом как проклятая выискивала в газетах рецензии на те же спектакли. Я разобралась, кого надо хвалить, а кого ругать. И если ругать, то не так, как делают всякие сопливые нонконформистки, а с умом: крепко обложить одно и тут же сказать – а вот это, например, совсем другое, очень рекомендую. Сразу становится ясно, что ты в теме и с культуркой в целом на «ты». С книжками было сложнее, поначалу я засыпала от них в три секунды. Знакомый аспирант-филолог (по старой дружбе я называла его «фаллолог») составил список из пятидесяти книг, которые я должна была прочитать, чтобы, как он выражался, пробить головой свой потолок и подняться на следующий уровень развития. Сначала я думала, что он издевается, такая нудянка оказалась в его списке. Почти ничего про нормальную человеческую любовь: то книжка про американскую малолетку, а у нас это срок, и немалый, то еще про одного перца, который перепилил всех французских блядей и про это же в подробностях написал, потом еще книжка одного психа, который задолго до фашистов придумал садизм, короче, когда там вдруг появилась Анна Каренина, я ей обрадовалась, как родной. Раньше все-таки умели нормально писать, хотя и длинновато, не зря это все в школе проходят. Но нам-то жить сейчас, поэтому я старательно перечитала весь список и попросила добавки. Под конец даже втянулась. Поняла – надо не примерять все на себя, как по телевизору или в любовных романах, а быть как будто зрителем, причем зрителем искушенным и при своем мнении. После этого мне читать сразу стало легче, и несколько книжек я даже сама прочла, с наскоку. Кое на чем обломалась, но в целом вышла на твердую четверку по литературе. Насчет живописи я сразу просекла фишку: здесь темный лес и концов не сыщешь. Поэтому в живописи однозначно ругать или хвалить ничего нельзя. Надо либо говорить: любопытно, очень любопытно, либо снисходительно поднимать брови: ничего особенного. И все. С кином еще проще: считается, что все интересные фильмы, боевики, ужастики, комедии – говно. А все, что неизвестно про что и зачем снято, круто. Если на афише вдруг указан бюджет, то это говно, незачем даже смотреть. А если указан приз какого-нибудь Берлинского или Венецианского фестиваля, тогда круто, и тоже смотреть незачем – достаточно содержание прочитать. Вот такие у меня университеты были, почище, чем у пролетарского писателя Алеши Пешкова.

Когда с культуркой более-менее разобрались без отрыва от производства, стало ясно, что без разного домоводства и хорошего вкуса тоже не обойтись. С первым проще, мама меня не сильно баловала, я с малых лет могла и пол помыть, и обед приготовить, хотя это дело любила не очень. А вот вкус, – это да, тут по верхушкам нахвататься не выйдет. Нельзя ни знаменитостей-моделей слепо копировать, ни самой ставить на шару эксперименты.

Но я и здесь не оплошала. В одежде придумала себе такой стиль: простой, немного как бы подростковый, утилитарно-урбанистический, как в одном модном журнале написали, но и с чем-нибудь таким очень открытым и сексуальным, чтобы сразу было ясно, что я живая женщина с жопой и сиськами, а не швабра с подиума, которых кутюрьешные педики выбирают для дефиле. Вот это вышла бомба! Мужики на улице стали выворачивать шеи, все равно что перископы на подводных лодках. Сначала меня пригласили в одно модельное агентство, потом в другое, потом на какие-то левые съемки. Но я всем отказала, давно знаю, чем такие дела заканчиваются.

Я уже брала разбег, готовилась прыгнуть. Диплом к тому времени я год как купила. Но диплом дипломом, а мозги к нему не прилагаются. И я прошлась по репетиторам по моей же дипломной специальности, встретилась с парой-тройкой выпускников факультета, на котором как бы училась, и в довершение всего устроилась на полставки на работу. Вот это был трудовой подвиг, все наши девчонки надо мной тогда в голос смеялись. Шила я всегда неплохо, но здесь совсем другое дело. Дизайнер должен прежде всего видеть линию будущей одежды, обладать фантазией, тонким вкусом, ощущением стиля. Желательно выработать собственный стиль, он и будет визитной карточкой на рынке. Научиться этому невозможно, но я решила попробовать. В конце концов мне нужно было всего лишь прикидываться дизайнером одежды. Сама я при этом ходила запущенная, немытая-некрашеная, носила свитера и балахоны, и все затем, чтобы кому не следует с вопросами не лезли, типа зачем девушка с такой внешностью лезет кроить и шить. Но все равно через три месяца пришлось уволиться по причине явного харассмента от одного из владельцев студии. Только я и так была сыта по горло трудовыми буднями, на всю жизнь нахлебалась, хватит. В общем, если сильно не копать, за дизайнера одежды с высшим образованием я сойти могла легко. Это, правда, потом почти не пригодилось, но, как говорил мой фаллолог, лучше перестраховаться, чем недотрахаться.

Да, так вот, я о квартире. Со мной такое бывает: начинаю думать об одном, потом мысль перескакивает на другое, третье и уже забыла, что хотела сказать. Квартиру в центре мы оставили, есть она не просит, а наоборот, дорожает, хорошая инвестиция, короче. А нынешнюю квартиру мы обставили со всем возможным комфортом и уютом. Под окном у нас озеро, вокруг озера сквер, за которым почти не видно шоссе. Воздух, как в деревне, не то что на Садовом кольце. Домофон, правда, все время заедал, два раза вызывали чинить, но все без толку, пока не пригрозила, что подам в суд и потребую замены всей системы снизу доверху. Тогда вроде сделали.

Дома у нас все очень просто, никакого хай-тека, минимализма, барокко и прочих дизайнерских понтов. Дизайнеры – жулики, квартиру, сделанную дизайнером, особенно дорогим, можно показывать гостям, можно самой посмотреть в гостях, но жить в ней невозможно. Поэтому я устроила по-своему. Очень дорого и очень просто – это самое главное. Дом, как одежда, должен быть прежде всего удобным, в собственном доме нужно отдыхать душой, глазами и телом, а потом уже остальное. Придумала и сшила шторы, я все-таки немного дизайнер и у меня хороший вкус.

Милый очень одобряет мою деятельность, называет птичкой и курочкой. Я сразу поняла, что он во мне хочет иметь себе жену домовитую и распорядительную. Не клушу какую-нибудь, разумеется, а чтобы все по-современному. Чтобы умела готовить всякую там спаржу на пару и тигровых креветок в гриле. С этим у меня тоже никаких проблем, мама уши прожужжала: путь к сердцу мужчины лежит через желудок и все такое. Только что-то она папашку нашего за желудок удержать не сумела, как вышел за хлебом, я еще совсем девочкой была, так и с концами, только через три месяца прислал письмо из Караганды, и на том спасибо. Нет, мужчину надо брать в крепкое окружение. Не только за желудок, но и за ум, за руки-ноги, за душу и, главное, за кое-что еще. И чтобы все это незаметно было и происходило будто само собой. Тогда уж точно не убежит, и даже мысли такой в голову не придет, а если и закинет спиннинг где-нибудь на стороне, так это не страшно, лишь бы спиннинг, а не паспорт и чековую книжку. Но спаржи спаржами, а нормальная еда тоже иногда должна быть на столе, салаты там разные, борщ, супы, жареные куры, шарлотки и тому подобное. Все это я более или менее готовлю отлично, но главное, чем я моего драгоценного супруга балую, это пирожки. Они у меня фирменные. Пирожки мои он даже пару раз брал на работу, говорит, чтобы похвастаться, какая замечательная жена. Он у меня все-таки лапочка.

Определенного рецепта теста у меня нет, все делаю по настроению. Иногда добавляю в тесто яйцо, иногда вместо него кладу сметану. В тесто для сладких пирожков кладу чуть больше соли, а в тесто для более существенных пирожков, наоборот, немножко сахару. Правило одно – хорошее сливочное масло и никогда никакого маргарина.

Пирожки получаются – объедение, пару-тройку я в процессе приготовления обязательно съедаю, но вообще-то стараюсь не увлекаться, жиреть мне ни к чему, хотя я езжу и в бассейн, и на фитнес, дома каждый день по двадцать минут кручу обруч, это для талии и бедер первейшее дело, но все равно обжираться ни к чему. Французы говорят, что жена должна всегда оставаться для мужа такой же обольстительной, какой прежде была для любовника. Верно. Я это знаю и без всяких французов.

Еще могу похвастаться, что с помощью пирожков изобрела особый язык. Например, у японцев есть язык цветов, каждый цветок или каждое их сочетание что-нибудь означают, типа холодность, или расположение, или страсть, или ненависть. А в Средние века была наука обращения с веером: если дама держит веер так, это одно, если эдак – совсем другое. То же самое и у меня, но только с пирожками. И мой милый сразу это оценил, хотя мы ни словом не обмолвились, все на нюансах и полутонах, такой он тонкий и интеллектуальный. Все-таки есть у меня таланты, есть! Регине до такого в жизни не додуматься, я уж не говорю про других девчонок и даже мадам Белинду, хотя наша мадам повидала на своем веку, женщина во всех отношениях тертая, ха-ха.

Так вот, если мне нездоровится, или болит голова, или просто вялость из-за высокого давления или магнитной бури, я делаю пироги с яблоками или грушами. Они такие нежные, настраивают на романтическую рассеянность, домашнее воркование и душевное тепло. Сразу ясно, что к страсти я не расположена и пикантные домогательства лучше отложить. Когда у меня наступают эти дни, я пеку пирожки с клюквой, и тогда не нужно объяснений про то, что у меня началось и почему я хожу вся такая кислая. Мой милый необыкновенно чуток, как только видит на столе пирожки с клюквой, сразу начинает проявлять ко мне повышенную заботу, приносит к телевизору подушечки, укрывает ноги пледом, не задает лишних вопросов и не обсуждает серьезные темы. Как все-таки бывают деликатны мужчины, не все, конечно, а самые лучшие! Женщины считают себя возвышенными натурами, но они не способны на настоящую самоотдачу. Природа-мать поручила женщине прежде всего оберегать своего ребенка, потом себя, а только потом мужчину, такой у нее инстинкт продолжения рода. А уж если я готовлю пирожки с мясом, значит, я готова разделить его страсть до конца! Здесь тоже есть масса нюансов. Куриная начинка (добавляю в фарш немного жареных мелко нарубленных грибов) означает, что я жду долгой и нежной любви. Говядина настраивает моего возлюбленного на некоторую настойчивость и даже брутальность. Если я приготовила пирожки с говядиной (в фарш добавляю ложку-другую коньяку), а сама ломаюсь и отнекиваюсь, нужно не обращать внимания и удовлетворять свое вздымающееся желание, брать меня едва ли не силой. Это такая игра, мужчины любят разные игры. Пирожки с бараниной означают полное доминирование мужчины и полную покорность женщины. Когда у нас на столе пирожки с бараниной, а в особенности с бараниной, луком и курдючным салом, я вся в его власти, как пленная княжна. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, когда я делаю пирожки с печенью и ливером! Мы с моим мужем взрослые современные люди с адекватными взглядами на секс и его роль в семейной гармонии. Пусть мой дорогой супруг позволит себе некоторые острые штучки с женой, а не бегает по неизвестно каким местам да еще и платит за это от четырехсот до шестисот баксов, потому что экстрим и всякое такое стоит в борделях вдвое, а то и втрое дороже обычного. Но дело не только в деньгах. Супруги, вместе вкусившие от самых запретных плодов, становятся ближе друг другу, тем более что я иногда и сама не прочь попробовать чего-нибудь погорячее. Если, например, я пеку пирожки с печенью (телячья печень, лук и побольше черного перца), это значит, что моя попочка просит хорошей порки. А пирожки с луком и куриными желудками, вымоченными в винном уксусе, означают желание грубого анального секса, так чтобы потом три дня задница болела и напоминала о его неистовстве. Пирожки с гусиными шкварками и гусиной печенью (обязательно добавить ложку портвейна) означают мое желание быть униженной и оскорбленной, как у писателя Достоевского, его я тоже осилила. Совсем другое, когда я делаю пирожки с грибами. Пирожки с грибами означают групповое развлечение. Ну и что в этом такого, мы оба взрослые люди, полностью уверенные друг в друге, почему бы не позволить любимому человеку небольшую шалость, меня это заводит до предела. И здесь есть множество тонкостей и нюансов: если это лисички со сметанной подливой, то я приглашаю к нам на ночь Регину или кого-нибудь еще из наших девочек, и мы все вместе ублажаем моего дорогого супруга. Иногда даже если девочек двое или трое, я сама не принимаю участия в оргии, а лишь командую ими, как рабынями, я лучше всех знаю, что может понравиться моему любимому. В случае, когда пирожки готовятся с белыми грибами или опятами, я приглашаю одного или двух парней из мужского стриптиза «Эрегант». Тогда я сама на много часов делаюсь вместилищем бесконечного наслаждения. Пирожки с рисом означают мастурбацию, тогда я исполняю для него самые разнузданные эротические танцы, сводящие с ума нас обоих, а он много раз онанирует, не в силах сдержаться, и я тоже, я всегда хорошо сама от себя завожусь, и все это время мы даже не прикасаемся друг к другу, такая пикантная особенность.

Еще я делаю пирожки с маком (к маку мед и немного корицы), и тогда мы занимаемся любовью, предварительно покурив травки или припудрившись кокаином. Это что-то особенное! От кокса я просто улетаю и делаюсь невменяема. Мой возлюбленный супруг держится гораздо лучше, ведь он все-таки мужчина, но и у него появляется особенный расслабленный блеск в глазах, которого я даже побаиваюсь.

Иногда я пеку расстегайчики с рыбой, но это по секрету от моего избранника. На расстегайчики с рыбой (в слове «расстегайчики» есть что-то фривольное, правда?) приглашаю какую-нибудь девушку, раньше по старой памяти это бывала Регина, но теперь все чаще незнакомые женщины, причем не профессионалки, а обычные телки из кабаков или с улицы, потому что лесби с первого раза видно по глазам. Иногда меня обламывают, но чаще мне удается соблазнить незнакомку. Что для такой шикарной женщины, как я, вовсе не трудно. Толку от них, конечно, меньше, чем от специально обученных девушек, но зато есть грязноватое прикосновение к истинным страстям, подаренным только тебе, а это особое, ничем не заменимое удовольствие. Случайных попутчиц я никогда не зову в наше семейное гнездо, а встречаюсь с ними на их территории или в гостиницах, а расстегайчики с рыбой заворачиваю в термобумагу и прячу в сумочку. Нет ничего страшного, если любящие друг друга люди немного отвлекутся на стороне только для того, чтобы лучше оценить друг друга.

И, наконец, пирожки с капустой. Их я теперь пеку редко и только когда мой милый уезжает по делам на несколько дней. Ему часто приходится летать в Лондонскую штаб-квартиру, а также во всякие нефтяные северные городки с ужасными названиями, и я иногда позволяю себе тряхнуть стариной. Пеку много-много пирогов с капустой и заваливаю с ними в наш старый добрый шалман. Мадам Белинда предупреждена, девочки меня ждут с нетерпением, старые обидки забыты. Мы снова одна большая дружная семья.

Пирожки с капустой у меня всегда разные, даже не буду перечислять варианты начинок. От меня сразу требуют рассказа про мое новое житье-бытье. И я не скуплюсь на краски, тем более что придумывать почти ничего не приходится. Девчонки слушают, затаив дыхание, ахают, охают, спрашивают про наш дом, про обстановку, про путешествия и все такое. Не могу точно сказать, зачем я с таким жаром им все рассказываю. Наверное, потому, что им, бедняжкам, больше, чем всем остальным людям, нужна вера в чудо, в прекрасного принца и исполнение желаний, а тут я – настоящая, живая Золушка, их прежняя боевая подруга. И им снова хочется жить и любить, а уж я-то лучше других знаю, до какой степени в этой шкуре хочется иногда треснуться головой об асфальт этажа примерно с двадцатого. Но все будет хорошо. Мы пьем чай и едим мои пирожки с капустой, и это тоже очень-очень не случайно, потому что пышные горячие пирожки – символ нежности и любви, а капуста – символ денег, и кому как не нашей сестре лопать пирожки с капустой, мечтая о любви и получая вместо нее капусту.

Два или три раза я настолько позволила себе расчувствоваться, что даже принимала несколько клиентов перед тем, как идти домой. Разумеется, не ради денег, а просто из ностальгии. Всю вырученную этим старым добрым способом капусту я трачу на книги для девочек, на билеты в театр и на выставки – для них, бестолковых. Мне очень хочется, чтобы им тоже повезло.
На улице уже день. Встаю с постели и отдергиваю шторы. За окном сентябрьский солнечный день, желтеют и падают первые листья. Я прихватываю волосы в хвост, достаю из холодильника кубики льда из отвара ромашки и тщательно протираю ими лицо – это тонизирует кожу. Затем беру большую кисточку и накладываю немного румян на скулы. Цвет выбираю самый естественный, теплого оттенка. Все делаю для себя, мне кажется, что это освежает, добавляет красок. Могу даже тронуть помадой губы. Потом иду на кухню и ставлю тесто для пирожков. Пока оно подходит, мечтательно раздумываю, прислушиваясь к себе: какие пирожки испечь сегодня?..

Украинский борщ

– Да знаете ли вы, что такое украинский борщ?! – воскликнул мой сосед по купе. – О, нет! Вы не знаете украинского борща!

Щеки его мгновенно налились кровью. Хищноклювый нос, круглое и даже несколько одутловатое лицо и при этом твердый, торчащий вперед подбородок, полные, но резко очерченные губы – все выдавало в моем попутчике одного из тех родовитых, запорожского происхождения украинцев, которых в Москве до сих пор уважительно и ревниво называют «хохлами».

Фирменный поезд «Степан Бандера» сообщением Москва – Киев набрал ход и мерно гремел колесами на стыках рельсов. Я люблю этот поезд. У него удобное расписание движения и традиционный комфорт, характерный для всех украинских поездов московского направления. И еще здесь замечательные проводницы. Такие, знаете ли, наливные грудастые украинские дивчины. По Москве одно время даже ходил анекдот о том, как набирают проводниц на «Степана Бандеру». Девушек якобы просят сложить руки за головой, выставить локти вперед и подойти к стене. Если стены первыми коснулись локти, а не кое-что другое, претендентка признается неподходящей. Шутки шутками, но в каждой новой поездке в Киев, услыхав у дверей вагона их задорное староукраинское «здоровеньки булы, шановни паны!», я готов безоговорочно верить бородатой байке.

Впрочем, у «Степана Бандеры» есть еще одно важное преимущество: кондиционер включают сразу, а не в момент отправления поезда. Я уж не говорю о специальных резервуарах деликатного назначения, которые позволяют пользоваться туалетом на станциях.

Последнее время мне часто приходится бывать в Киеве. Наш проектный институт несколько лет назад начал большую программу сотрудничества с украинскими коллегами. По мере укрепления научных связей выяснилось, что многие задачи у нас с ними продублированы едва ли не до зеркального отражения. И после подписания договора о совместном проектировании треклятого головного модуля произошла значительная рубка голов. Я имею в виду сокращение штатов.

Приходилось ли вам видеть проектный институт во время сокращения штатов? Надеюсь, что нет, и не придется никогда. По количеству пролитой крови и вынесенного из избы сора, и не только сора, этот процесс можно сравнить разве что с президентскими выборами. Но мне повезло. Удалось не только сохранить свое место, но даже получить не вполне понятную, но перспективную должность координатора рабочих групп. Платой за повышение стали частые киевские командировки.

Но я отвлекся.

Итак, не успел наш замечательный желто-голубой «Бандера» тронуться с места, как по проходу засновали очаровательные железнодорожные стюардессы, эти припятские русалки, с различными корзинками, подносами и тележками. Обычные походно-купейные деликатесы предлагались пассажирам мягко, но настойчиво. Видимо, для того, чтобы гости Украины уже в пути начинали чувствовать себя посетителями Бессарабского рынка.

– Сало, хлопци, сало свежее, сало копченое, сало по-венгерски, сало по-грузински, всякое другое, не стесняйтесь! Отварная молодая картопля, нежинские огурчики! Отведайте наши жареные ковбаски! Варенички с вишней и творогом!..

Наконец одна особенно настойчивая сирена несколько раз голосисто пропела:

– А вот борщик! Настоящий украинский борщик! Попробуйте борщик!

При первом же упоминании «борщика» мой сосед сердито нахмурил брови. Украинцы – а сосед мой был самый что ни на есть украинец, прямо-таки вылитый хохол; – так вот, украинцы не любят, когда им тыкают в нос всяким салом, борщами, пампушками и прочей витринной дребеденью. Но делать нечего, этот поезд всегда полон иностранцев: и татар, и москвичей, и финнов, и новгородцев, и самых разномастных чиновников Евросоюза, поэтому многие охотно пробуют украинские специалитеты, а путешествующим киевлянам приходится терпеть это надругательство.

На Москве, собственно, та же история, даже еще хлеще. В поезд «Валдай», помнится, раньше вообще не пускали, пока пассажир не опрокинет прямо у вагона рюмку «Столичной» и не закусит блином с икорной начинкой. Впрочем, жалоб на это маленькое железнодорожное самоуправство не случалось.

Когда под усиливающийся стук колес юная проводница в десятый раз предложила пассажирам свой борщик, и притом прямо перед открытой дверью нашего купе, мой сосед не выдержал.

Хлопнув по столу «Киевскими ведомостями» с такой силой, что турнирная таблица футбольного чемпионата Украины треснула пополам, он выкрикнул то, с чего и начался наш рассказ:

– Да знаете ли вы, что такое украинский борщ?! О, нет! Вы не знаете украинского борща!

Оживленный торговый гул в проходе прекратился, как будто в радио выкрутили звук.

– А ну, где этот ваш борщик? – продолжал греметь мой хохол. – А ну, дайте сюды!

– Вот, пожалуйста! – Девушка нерешительно протянула ему белый термостойкий стакан.

Возмутитель спокойствия выхватил его из рук проводницы и так энергично затряс над ухом, что я начал беспокоиться за его душевное равновесие. Многие обернулись и изобразили на лицах недоумение. В вагонах первого класса «Степана Бандеры» нечасто случаются скандалы. Несколько проводниц переглянулись. Пассажиру мягко предложат помощь, любой доступный в пути сервис, лекарства или стопку перцовой.

– Где борщ? Вот тут внутри он? – От тряски стакан грохотал, как барабан. – Вы ничего не перепутали? Можэ, цэ гвозди? Та ни, це ж канцелярские скрепки! Или сушеные кальмары? Чи шо це такэ? Отвечайте мне!

– Простите, шановный, но это самый обычный пакет сухого борща, – вежливо, но твердо отвечала оправившаяся проводница. – Вы наверняка видели такие тысячу раз.

Я отметил, что служительница «Бандеры» даже в момент первоначального испуга не переставала улыбаться. Знаменитый украинский сервис. Каждый пассажир – дорогой гость.

– Если вам не нравится борщ, тогда возьмите…

Но неуемный пассажир оборвал ее.

– Ой, подивитеся на нее, люди добри! Це ж и правда борщ! От же ж диво яке! В банке з-под гвоздей – борщ! Так и написано – «борщ»!

От волнения громоподобный пассажир перескочил на староукраинский язык.

– Из чого його зварэно? Де состав? З чого вин складаеться?

Пассажир подставил банку под свет.

– Так… О! Модифицированный крахмал! Добре началось! Мальтодекстрин! Вы любите мальтодекстрин? Вы его в каком виде любите?

Юная проводница сделала было строгое лицо, но вдруг порозовела и прыснула в кулачок. Пассажир поймал кураж.

– Идем дальше! Соль! О, це ж рецепт! На третьем месте указана соль! Продолжаем: крахмал! О, то ж блюдо так блюдо! Из двух видов крахмала сделано – простого и мо… модифицировнного. Высокая кухня! Сушеные овощи – в скобочках – морковь и свекла. Ну, спасибо хоть на том! Усилители вкуса и запаха, е-621 и е-631. Да чтоб вам поподохнуть – всюду «е»! Красители! Ну, понятно, куда ж в наше время без красителей! Искусственные мясные добавки, аналогичные натуральным! Ой, рятуйте мэнэ! Искусственные, идентичные натуральным! Жопа, идентичная пальцу! Ой, нет, больше не могу!

С этими словами мой сосед швырнул банку на пол с такой силой, что она треснула, и немного порошкообразного борща просыпалось на ковровую дорожку.

Надо сказать, что словом «борщ» на Украине, и особенно в Киеве, называют все что угодно. Четырнадцатимиллионный город, задыхающийся в смоге и уличных пробках, давно уже прозвали новым Вавилоном. А после переезда туда штаб-квартиры, а заодно и всех структур Евросоюза это определение окончательно престало казаться цветистой метафорой. В «Одессе-маме», например, вам подадут борщ с креветками. В «Голубом Днепре» – с мелко нарезанными солеными рыжиками. В «Славянском базаре» на Крещатике готовят несколько видов борща, самый экзотический из которых – десертный борщ с клубникой и шоколадом. В аэропорту имени святого равноапостольного князя Владимира вообще ухитряются называть борщом обычные московские щи, в которые зачем-то влили немного томатного сока. Я уж не говорю про «Васюту», всемирную сеть шинков быстрого питания, – там мешают совершенно невероятную бурду на бульонных кубиках и ржаных сухарях.

Собственно, удивляться нечему. Почти полная утрата украинцами того, что евросоюзники политкорректно называют cultural identity, – закономерная плата за то, что их народ сначала в течение почти четырех веков был гегемоном огромной империи от Одера до Урала, потом гнездом четырех революций, перекроивших карту мира, и, наконец, уже в наше время – движущей силой европейской интеграции. Какой уж тут борщ, когда сорок шесть процентов опрошенных украинцев в возрасте до тридцати пяти лет на последней переписи населения в графе «национальность» поставили european, а двенадцать процентов вообще затруднились с осмыслением понятия «национальность»?

Такова судьба всех империй, история здесь неумолима. И маленькая сверхтехнологичная Московия, и предприимчивый Новгород, справедливо называемый банкиром Европы, и необъятная нефтегазовая Татария, и роскошный Крым, и мировая житница Донбасс, и Речь Посполитая, и все другие страны, некогда входившие в состав Великоукрайны, в большей или меньшей степени сохранили свой язык, традиционный уклад жизни и еду. Украинцы же, четыре века цементировавшие собой этот колосс на глиняных ногах, остались лишь с воспоминаниями о былом величии, а заодно и во главе новой европейской интеграции.

Поэтому устраивать скандалы колоритному украинцу было как бы и незачем.

Те же настроения – сочувствие пополам с неприязнью – охватили, видимо, и других пассажиров.

– Хватит, нахлебались вашего борща! – недружелюбно произнес узколицый москвич с подрагивающим уголком губ; судя по замашкам, один из тех московских возрожденцев, которые до того стремятся изжить все следы украинского влияния, что даже спать готовы в своих лаптях от Юдашкина. – Опять хотите, чтобы во всем мире был один только ваш борщ? Э, нет! Эти времена давно прошли. Теперь борщ – это общее достояние, которым все…

– Вот эта гадость, – прервал москвича воинственный украинец, – ничьим достоянием не является! Это полный шыт, как говорят в вашем поганом Евросоюзе.

– Позвольте! – оскорбился возрожденец. – Уж мой-то он в самую последнюю очередь! Это вы со своей еврозоной, евровалютой, с расширением еврообороны на запад и на восток, со всей своей Европой без границ; вот вы-то, украинцы, сами во всем и виноваты! Никак не научитесь жить, как все! Вечно лезете командовать!

– И это вы говорите мне?! Мне, хохлу?! – взревел было мой сосед, но, как будто что-то вспомнив, махнул рукой и замолк, сердито сопя.

– А при чем здесь вообще Единая Европа? – вступил в разговор рыжий очкарик с заметным европейским акцентом, судя по всему, клерк одной из общеевропейских структур. – Украинцам никто не препятствует готовить свой борщ, так же как болгары прекрасно едят таратор, а французы – буйабес. Вы смешиваете две кучи в одну!

– Да никто вас и не винит, – буркнул украинец. – Пропадите вы пропадом со своим Евросоюзом!

– Я не думаю, что нам следует переходить на политику, – покладисто сказал европеец.

– Мне кажется, что дело здесь в другом, – хорошо поставленным голосом произнесла татарская дама профессорского вида. – Рецепт единого борща давно утрачен. Его нет, как нет единого хлеба или единого барбекю. Все имеют возможность прикоснуться к общему достоянию и отщипнуть от него свой кусочек, получить свой маленький дивиденд.

– Единого борща действительно нет и быть не может, – согласился мой сосед. – А вот борщ настоящий, вы понимаете, настоящий, а не из модифицированного крахмала, – должен быть. Да он, собственно, и есть.

Последние слова он произнес так тихо, что почти никто их не расслышал. Кроме ученой дамы.

– Есть? Что вы имеете в виду? – оживилась она. – Какой-нибудь монастырский рецепт XVII века? Когда сначала неделю мариновали свеклу, потом сутки варили бульон из пяти видов мяса поочередно, жарили на гарнир гречневую кашу, пекли специальные… э-э-э… – дама пошевелила в воздухе пальцами, помогая себе вспомнить нужное слово, – пампушочки, вот. Это вы имеете в виду? Но таких рецептов по всему миру сотни, и их место в музеях. Кто, скажите мне, в наше время будет мариновать свеклу?

– Свеклу мариновать, может, и не надо. А вот настоящий борщ сварить можно, – твердо сказал мой сосед.

– Это какой же – настоящий? – чуть ли не хором закричали собравшиеся.

– Да тот, что я у себя дома варю! – прогремел возмутитель спокойствия и замер, словно сам пораженный как звуком, так и смыслом своих слов.

Люди в проходе, почти утратившие интерес к громкому и бессмысленному разговору, обернулись все до единого. Посмотреть на человека, который готовит у себя дома борщ, а тем более «настоящий украинский борщ», безусловно, стоило.

– И… как часто вы его готовите? – спросила ученая дама.

– Ну, слишком часто не получается, как вы понимаете. Дела, переезды, пробки. Но хотя бы раз в месяц борщ обязательно бывает у меня на столе! – Хохол выпрямился и горделиво оглядел столпившихся людей. – Настоящий украинский, да что там украинский – наш, исконно хохляцкий борщ!

Я вдруг явственно представил этого горлопана персонажем картины Репина «Запорожцы празднуют взятие Казани». Что-то древнее, неистовое было в его лице. Вот именно такие стремительные и неуравновешенные господа и наводили ужас на весь континент в течение двух веков, отдельными набегами доходя даже до Пиринеев. Но в то же время меня не покидало ощущение, что каким-то образом я знаком с ним уже в наше время.

– Вы сами готовите борщ? Что вы говорите? Сами готовите борщ? Вы повар? – загалдели пассажиры.

– Нет, не повар! Но борщ готовлю вот этими самыми руками! – Украинец вытянул перед собой крупные руки в рыжих крапинках.

На миг все стихли.

– А… как вы его готовите? Каков рецепт? – спросила ученая дама.

– Вы спрашиваете меня рецепт? – Казалось, что мой сосед на секунду заколебался. – Что ж, извольте! Перво-наперво берем буряк. То есть свеклу…

– И что?! – истерически взвизгнула дама. – Маринуем ее неделю?

Пассажир саркастически усмехнулся.

– Неделю будет многовато. А вот замариновать на ночь в слабом растворе яблочного уксуса не помешает.

По вагону пронесся почти неслышный вздох разочарования.

– Но этого можно избежать, – поторопился поправиться рассказчик. – Я понимаю, что все мы люди занятые. Можно сделать проще.

– Да, дайте, если можно, максимально адаптированный рецепт, – попросил рыжий еврочиновник.

– Максимально адаптированный вот. – Украинец пнул лежащую на полу несчастную банку сухого борща. – Давайте так: чтобы вам, хлопцам-европцам, было понятно, я дам три способа подготовки буряка – от простого к сложному. Первое – варим буряк в кастрюле с водой два часа. Уксус добавляем прямо в кастрюлю. Это самое простое. Чуть сложнее – свеклу не варим, а парим на медленном жару в духовке. Это займет больше времени, около трех часов, но в этом случае свекла не потечет, не потеряет ни капли сока. Уксус добавляем после перетирания свеклы и даем немного постоять, чтобы она им пропиталась. И третий…

– Третий… – Профессорша быстро застрочила карандашом в маленьком блокнте.

– И третий – самый сложный. Буряк маринуем накануне и только потом ставим в духовку. О це буде дило! Но на первый раз без этого можно обойтись. В любом случае подготовленную свеклу чистим и трем на терке.

– Какой размер частиц на выходе? – уточнил европеец.

– Средний, – неприязненно бросил рассказчик. – Идем далее. Пока готовится буряк, ставим вариться мясо.

– Мясо? Какое именно? – не отставал европеец.

Хохол смерил его еще более неприязненным взглядом.

– Практически любое. Как полагается свободным гражданам новой Европы, у нас есть право выбора. Но только именно мяса. Ни в коем случае не рыбы, не морепродуктов, не соевого концентрата. Здесь, как надлежит опять-таки свободным цивилизованным людям, мы должны взять на себя добровольное самоограничение для гармонизации общих интересов. Вы понимаете меня?

– Вполне, – серьезно ответил чиновник.

Москвич саркастически фыркнул и незаметно плюнул в сторону. Дама без устали писала в блокнотике.

– Я бы посоветовал ограничить этот ваш треклятый свободный выбор свининой, говядиной, курицей или индюшкой. Будем считать это необязательной, но важной рекомендацией экспертов. Можно сочетать два мяса…

Дама страдальчески застонала. Казалось, всякое усложнение рецепта причиняло ей физическую боль.

– Но можно ограничиться одним. Еще лично я кладу в борщ немного сала…

– Ну, естественно! – радостно воскликнул московский возрожденец, словно только этого и ждал. – Где это вы видели настоящий украинский рецепт без сала? В мороженое вы его, случайно, не кладете?

Я не смог удержаться от улыбки. Полвека назад сало исчезло с герба Украины, но это мало что изменило на потребительском рынке. Достаточно сказать, что даже Макдоналд в Украине и странах традиционного украинского влияния подает в своих ресторанах ukrainburger с двумя видами сала, чесноком и кольцами лука.

– В мороженое я сала не кладу, – терпеливо ответил рассказчик. – А вот в борщ трошечки добавить люблю. Совсем немножко соленого или подкопченого сала, нарезанного тонкими полосками. Можно предварительно поджарить, а можно и так.

– Сало? – переспросил европеец. – Fat? А как же холестерин?

– Холестерин? – взвился украинец. – А ты його бачив, той холестерин? Бачив? Тогда тоби нельзя. А мне можно!

Некоторые пассажиры засмеялись. Ученая дама осуждающе покачала головой.

– Но в любом случае это дополнительная опция, – посерьезнел рассказчик. – Поэтому из адаптированного рецепта мы сало исключаем.

Дама удовлетворенно кивнула.

– Итак, наварили мы мяса! – снова воодушевился хохол. – Выкладываем его на большое блюдо. Тут у нас опять есть свободный выбор, – последовал жест в сторону европейца, – можно нарезать его ломтями и отдельно подать на стол к борщу. Это, так сказать, случай праздничный. А случай повседневный другой – мелко накрошить и всыпать в почти готовый борщ за пять минут до готовности.

– I see… I see, – пробормотала татарка.

– Теперь берем капусту. – Мой сосед откашлялся. – Только ни в коем случае не квашеную. Никогда борщ не готовится с квашеной капустой!

Этот выпад явно предназначался московскому собеседнику.

– Да уж где вам с квашеной капустой управиться! – с готовностью откликнулся тот. – Тут, знаете ли, тонкость нужна! Это вам не сало кокосовой стружкой посыпать!

В Московии готовят около пятисот видов квашеной капусты и неисчислимое количество блюд из нее. Лично я предпочитаю самое простое: слабовыдержанную квашеную капусту без приправ с белыми можайскими колбасками. Это, так сказать, классика. А есть еще невероятное количество капустного модерна, постмодерна и постпостмодерна. Для неумеренных возрожденцев в интеллигентской среде существует даже специальное насмешливое определение – капустные патриоты.

– Я ничего не имею против квашеной капусты, – смягчился неистовый пассажир. – То, как ее делают в ресторане у Хлудина на Сретенке, – натуральное космическое совершенство. Но мы сейчас говорим о борще. Поэтому капусту берем только свежую. Берем – и нежненько режем ножом. Никаких комбайнов.

– Какой размер частей? – спросил европеец.

– Выше среднего. Примерно вот такой. – Хохол выразительно выставил европейцу средний палец, а потом прикрыл его другой ладонью наполовину. – Капуста является самой крупной составляющей фракцией борща. Я понятно объясняю?

– Вполне, – подтвердил чиновник.

– И теперь мы кладем эту капусту в бульон и там варим на медленном огне.

Дама добавила в блокноте еще несколько строчек.

– Какого века рецепт? – деловито спросила она.

– В некоторых местах сохранился до конца XX столетия.

Дама недоверчиво улыбнулась.

– Вы шутите…

– Нисколько. Теперь переходим к картошке. В принципе борщ можно готовить и без картошки. Скажу более – канонический рецепт выглядит именно так. Никакого картофеля. Но некоторым, которые не могут без картофеля обойтись, – хохол метнул в москвича еще один насмешливый взгляд, – я посоветую следующее…

Московские жители известны своим пристрастием к картофелю, за что в свое время и получили от украинцев прозвище «бульбаши». В начале XX столетия именно картофель спас Московию от массового голода. Точно так же, как Ирландию и Германию полувеком ранее.

– Я вообще картошку не ем, – быстро сказал возрожденец.

– Так вот, я посоветую следующее – нарезать мелко и положить в бульон вместе с капустой. Хорошо разварившийся картофель придаст нужную густоту, но ни в коем случае не должен выходить в борще на первые роли.

– Да уж куда нам! – обмолвился москвич.

– Теперь – зажарка!

Наш кулинар так аппетитно потер руки, что я почувствовал во рту слюну.

– Это самое простое. На растительном масле, на быстром огне зажариваем морковь и лук. В самом начале посыпали их мучичкой. Чтобы, значит, лишний сок не вытекал. Постоянно помешиваем, чтобы не пригорело. Доводим до золотистой корочки. В самом конце туда же добавляем две ложки томатной пасты или четыре мелко нарубленных и очищенных от кожицы помидора. К этому времени, замечу, у нас уже доваривается капуста и почти растворяется картошка. Свекла потерта. Мясо мелко нарезано. И вот тут-то, мысленно отмерив пять минут до готовности капусты…

Ученая дама щелкнула пальцами и укусила кончик карандаша.

– Ну что это за рецепт?! «Мысленно отмерив пять минут»! – передразнила она рассказчика. – Я вам что, экстрасенс?

– Ладно! Специально для вас – поправка. Когда капуста будет готова – начинаем соединение!

Украинец обвел взглядом вагон. Все, и пассажиры, и проводницы, казалось, перестали дышать в ожидании долгожданного соединения.

– Ложим в бульон свеклу! – энергично жестикулируя, произнес он тоном атамана, посылающего в бой сотню казаков. – Ложим зажарку! Добавляем лавровый лист! Ложим мясо! Кроме тех случаев, когда мы подаем его на стол отдельно. Все ясно?

Пассажиры, выдыхая воздух, молча закивали головами.

– Варим все это на медленном огне пять или десять минут. На самом медленном! Пузырей на поверхности кастрюли быть не должно! И потом – последний штрих! – голосом футбольного комментатора возвестил хохол. – Мелко режем один или два зубчика чесночка! Мелко, я подчеркиваю! Мельчиссимо!

Москвич открыл было рот, чтобы съязвить насчет чесночка, но в последний момент передумал.

– Каков размер частиц? – спросил европеец.

Хохол возвел глаза к потолку и простонал:

– Самый мелкий…

– И? И что дальше? Что дальше?

Мой сосед вытер со лба пот.

– Дальше? А ничего! Борщ готов! Бросаем чеснок, хорошенько перемешиваем и выключаем огонь. Если есть возможность – дать постоять под закрытой крышкой.

Хохол выглядел немного утомленным, но крайне довольным.

– Подавать горячим. Только горячим! К борщу обязательно нужна сметана! – Хохол посмотрел на москвича.

– Да знаем мы, знаем, – отмахнулся тот. – Борща, что ли, не ели?

– Немного красного перца. Не в общую кастрюлю, а в каждую тарелку по вкусу. В старину был обычай окунать в тарелку надломленный стручок перца, пуская его по кругу, но сейчас, разумеется, так никто не делает.

– Погодите! – вспомнила татарка. – А как же пампушочки? К настоящему борщу ведь подаются пампушочки, не правда ли?

– Пампушки, – поправил ее украинец. – Но коль скоро мы с вами готовим облегченную версию, то о пампушках говорить пока не будем. Хотя вопрос о хлебе к борщу заслуживает прояснения.

– Черный бородинский, – подсказал москвич.

– Вот! – поднял палец хохол. – Вот это и есть всеобщая главная ошибка! Борщ – это не щи. И есть его следует вовсе не с черным хлебом.

– А с чем же? – оскорбился москвич. – Неужели с эклерами?

– С серым украинским хлебом, сделанным пополам из пшеничной и ржаной муки, – ответил хохол.

– Ага. Проще этих ваших пампушек напечь, чем найти сейчас нормальный серый украинский хлеб, – обронил москвич и осекся, будто проговорившись о чем-то стыдном.

– Это верно, – огорчился хохол. – Тогда с белым. С черным все-таки не стоит. Из ваших сортов в крайнем случае можно с докторским или круглым измайловским.

– Какое к этому блюду подходит вино? – деловито спросил европеец.

– Вина никакого не надо, – пошутил хохол. – А вот настойки или водки выпить не возбраняется.

– Какой? Какого сорта? – раздалось сразу несколько голосов.

– Здесь у нас снова полная свобода, – развел руками хохол. – Короче, так: подойдет любая водка и любая несладкая сорокаградусная настойка.

– Про водку можно было и не говорить, – послал шпильку довольный москвич. – Водка к чему угодно подойдет.

Хохол оставил его реплику без внимания.

– А теперь представьте себе борщ на столе! – с энтузиазмом воззвал наш проповедник. – Посередине огнедышащая кастрюля бордово-алого, с золотистыми блестками борща! Рядом кринка белоснежной жирной сметаны! На широком плетеном подносе разложен хлеб. Ледяная водка потеет в графине. А запах! Запах такой, что можно натурально сдуреть, я вас уверяю! – Взор хохла затуманился, глаза его наполнились влагой. – Вот это и называется «настоящий украинский борщ»!

На несколько секунд воцарилась бездыханная тишина.

Потом люди зашевелились, стряхивая с себя оцепенение, будто выходя из наложенного на них борщевого гипноза. Из дальнего конца раздалось несколько хлопков в ладоши. Я с удовольствием присоединился, и вскоре негромкая, но продолжительная овация зазвучала в нашем вагоне.

Хохол на секунду замер, затем оглянулся, словно желая убедиться в том, что аплодисменты адресованы ему, и отвесил собравшимся легкий поклон.

– Отож! Ще не вмерла Украина! – воскликнул он. – Приезжайте ко мне на Полтавщину…

В этот момент в проходе произошло движение. К нашему рассказчику, бесцеремонно расталкивая людей, прорывался мужчина в форме начальника поезда.

– Николай Васильевич! – издалека закричал он. – Все уладилось! Я приношу еще тысячу извинений за то, что ваш персональный вагон оказался закрыт. Немыслимое дело! Мы проведем расследование! Тысяча извинений!

Аплодисменты стихли. Лицо нашего именинника в одно мгновение переменилось. Он подобрался, побледнел, сжал губы. И даже как будто стал ниже ростом.

– Николай Васильевич? – ахнул москвич. – Как вы сказали? Николай Васильевич?!

– Гоголь!.. – единым духом выдохнула толпа и раздалась по сторонам, почтительно вжимаясь в стены.

Гоголь! Великий Гоголь, чьи «Мертвые Души-2» уверенно забирали в мировом прокате четвертый миллиард евро! Сам Гоголь! Как я мог его не узнать? Этот знаменитый нос, эти небольшие внимательные глаза, эта склонность к староукраинскому языку! Где были мои глаза? Впрочем, сама мысль о том, что Николай Гоголь может путешествовать не в собственном вагоне, а в общем, хотя бы даже и первого класса, казалась абсолютно невероятной. Полтавский затворник Гоголь, не дающий интервью и почти не показывающийся на людях, полчаса рассказывал нам о приготовлении украинского борща?!

Невероятно. Мне никто не поверит.

На миг все замерли. Пассажиры превратились в одни широко распахнутые глаза. Молчание нарушил москвич, с которого мигом слетела прежняя язвительность.

– Николай Васильевич! – затараторил он. – Я ваш огромный поклонник! Николай Васильевич, не откажите! У меня как раз с собой DVD с вашим фильмом! Какое совпадение! Это судьба! Автограф, умоляю вас! Вот автоматическое перо!

Гоголь взял перо и привычным движением, почти не глядя, поставил автограф.

Москвич проворно спрятал диск в карман и немного пришел в себя.

– И все-таки ваш «Ночной Ревизор» нравится мне куда больше, чем «Мертвые Души-2», – сказал он взволнованно. – Это, знаете ли, такая вершина, превзойти которую даже самому мастеру…

– Согласен с вами, – остановил москвича маэстро и, обращаясь к начальнику поезда, коротко бросил: – Идемте. Сейчас я соберу вещи.

Гоголь исчез в купе. Секунду поколебавшись, я, на правах соседа, последовал за ним.

– Николай Васильевич, – начал я.

Гоголь обернулся. Во взгляде его сквозила плохо скрытая неприязнь.

– Во-первых, позвольте мне выразить восхищение…

– А во-вторых? – бесцеремонно прервал меня Гоголь.

– А во-вторых… Видите ли… Я сам немного готовлю, – клянусь, при этих моих словах лицо мастера немного смягчилось, – так, знаете ли, для души. И ваш рассказ произвел на меня сильнейшее впечатление! Я просто зрительно представил этот ваш великолепный борщ. Я все запомнил и обязательно попробую его приготовить, хотя и не вполне уверен в успехе. Естественно, на первый раз в самом простом варианте. Но речь не об этом. Почему бы вам не вставить этот рецепт, особенно так, как вы сами его нам преподнесли, в какой-нибудь фильм? Я уверен, что это будет настоящий культурный шок…

Губы Гоголя тронула невеселая полуулыбка, полугримаса.

– Это уже никому не нужно, – коротко и досадливо ответил он. – Вы понимаете меня? Зритель ждет совсем другого. Ни один продюсер не решится… А, ладно! Прощайте!

Он протянул руку. Я не сразу сообразил, что мне предлагают рукопожатие, а когда понял, то довольно резко схватил протянутую ладонь великого режиссера и, судя по всему, не менее великого кулинара двумя руками и энергично ее затряс.

– Прощайте, – еще раз повторил Гоголь и добавил: – Приятного аппетита!

На секунду в нем вспыхнуло что-то прежнее, хохляцкое, но тут же погасло.

Николай Васильевич Гоголь взял чемодан и вышел из купе.

Наклонив голову и не говоря ни слова, он быстро прошел за начальником поезда мимо пассажиров, остававшихся в окаменении и почти полторы минуты сохранявших такое положение.

Сто эпитетов божественного пива

облачнопенное

хлебоподобное

радостносветлое

бархатнотемное

закатнопрозрачное

хрустальнозвенящее

обеденносытное

похмельноцелящее

нежнопрохладное

пенородящее

ершековарное

бомжекормящее

баварскоячменное

футбольноорущее

эстетскилимонное

мотоциклоревущее

благородногорчащее

простодушнобезвкусное

дискоклубогремящее

телевидеосонное

философскиленивое

поэтическивольное

преферансовистовое

псевдобезалкогольное

перекусочноскорое

агрессивнокрепленое

рестораннореспектное

черноморскокопченое

коллективногаражное

ностальгическикислое

пролетарскивагонное

трехлитровобеспенное

разговорнонеспешное

нефильтрованнобледное

самовольносолдатское

подростковоподъездное

студентолюбивое

походнорюкзачное

надрывногитарное

вокзальностоящее

застенчивотеплое

разболтанномутное

калорийноопасное

недопитонесчастное

…пиво.

Content

Гайдук Борис Террин из зайца

Борис Гайдук Террин из зайца

Путь в литературу (вместо предисловия)

Террин из зайца

Холодец по-преображенски

Вестфальский гороховый суп

Греческий салат

Джамбалайя

Оливье

Сельдь под шубой

Блинья

Макароны по-францискански

Пицца

Пирожки

Украинский борщ

Сто эпитетов божественного пива