София Парнок

Разрыв-трава

Стебелёк из стали

Из книги судеб. София Парнок родилась 30 июля (11 августа) 1885 в Таганроге, в обрусевшей еврейской зажиточной семье. После окончания с золотой медалью Таганрогской Мариинской гимназии год жила в Швейцарии, где училась в Женевской консерватории, по возвращении в Россию занималась на Бестужевских курсах.

Выпустила пять сборников стихов: «Стихотворения» (1916), «Розы Пиерии» (1922), «Лоза» (1923), «Музыка» (1926), «Вполголоса» (1928).

Парнок не примыкала ни к одной из ведущих литературных группировок. Она критически относилась как к новейшим течениям в современной ей литературе, так и к традиционной школе. Её поэзию отличает мастерское владение словом, широкая эрудиция, музыкальный слух. В её последние сборники проникают разговорные интонации, ощущение «повседневности» трагедии.

В последние годы Парнок, лишённая возможности печататься, зарабатывала переводами. Умерла от разрыва сердца 26 августа 1933 года в селе Каринском под Москвой. Похоронена в Москве, на Немецком (Введенском) кладбище в Лефортово. На её похоронах присутствовали Борис Пастернак и Густав Шпет. В некрологе В. Ходасевич написал: «Ею было издано много книг, неизвестных широкой публике — тем хуже для публики».

Возвращение Парнок в литературу состоялось благодаря Софье Поляковой, сохранившей её поздние неопубликованные произведения и издавшей в 1979 в США все 261 стихотворение с подробным предисловием.

Составлено по материалам сайта Википедия

* * *

Меньше всего я хотела бы, чтобы моё желание рассказать о Парнок связывали с запретной притягательностью темы, скандальностью, «клубничкой» и прочим, чем кишат сейчас книжные прилавки, кинопродукция, ТВ, Интернет. Мне хочется, чтобы вы почувствовали… масштаб её личности, неповторимость лирического голоса, силу сжигавшей её страсти, от которой она мучилась и страдала, но которой не могла противиться.

Наталия Кравченко

Данность

Не бить

челом

веку своему,

Но быть

челом века

своего…

София Парнок

София Яковлевна никогда не была красавицей. Это отмечают все, кто знал её при жизни. «Среднего, скорее даже небольшого роста; с белокурыми волосами, зачёсанными на косой пробор и на затылке связанными простым узлом; с бледным лицом, которое, казалось, никогда не было молодо, София Яковлевна не была хороша собой», — написал о ней Владислав Ходасевич. А вот впечатления Марины Цветаевой:

Всё в тебе мне до боли нравится —

Даже то, что ты не красавица!

Красота, не увянешь за лето.

Не цветок — стебелёк из стали ты,

Злее злого, острее острого,

Увезённый — с какого острова?

…………………………………

Извилина неярких губ

капризна и слаба,

но ослепителен уступ

Бетховенского лба.

Светло-коричневым кольцом

слегка оттенены,

владычествуют над лицом

глаза, как две луны...

София Яковлевна не отличалась крепким здоровьем. Всю жизнь она страдала базедовой болезнью, которая проявилась довольно рано (уже на фотографии гимназистки Софии Парнок отчётливо виден характерный признак этого недуга — тяжёлые, «на выкате», глаза) и осложнения которой свели её в могилу в возрасте 48 лет.

София Парнок прожила трудную, бездомную и безденежную жизнь. Судьба не баловала её с детства, омрачённого ранней смертью матери (девочке было всего десять лет) и повторной женитьбой отца на гувернантке её младших брата и сестры. Отношения с мачехой не сложились, жизнь в отчем доме была невыносима. По окончании гимназии с золотой медалью восемнадцатилетняя девушка уезжает учиться в Женеву, через год возвращается в Россию, и с тех пор вся её жизнь проходит в метаниях между Петербургом, Москвой и Крымом, в родной Таганрог она возвращается лишь наездами.

Отчасти это можно объяснить тяжёлыми историческими условиями (революция, гражданская война и связанная с ними разруха всей материальной и общественной жизни в стране), на которые пришлась её жизнь. Но, думается, что это всего лишь одна из причин. Те же метания мы наблюдаем и в её личной жизни, и даже в выборе вероисповедания. Скорее, дело во внутренней неуспокоенности, в сложном духовном и душевном устройстве её личности, настолько не совпадающей с общепринятыми нормами, что для того, чтобы разобраться в себе, понять и принять себя, Софии Парнок понадобилась вся жизнь.

По словам Софьи Викторовны Поляковой, самого известного русскоязычного исследователя жизни и творчества Софии Парнок, «не в пример благополучным поэтам она, как дервиш, не была отягощена никакой собственностью, не имела даже любимых своих поэтов, Тютчева и Баратынского, не оставила после себя архива, к стихам своим относилась с небрежностью и часто ошибалась в датах их создания. Не сохранилось ни дневников (Парнок их, впрочем, едва ли вела), ни записных книжек, ни адресованных ей писем, даже свои стихи Парнок не хранила, в чужих руках их обнаружилось больше, чем в её тетрадях, потому что написанное охотно тут же дарилось желающему».

Когда-то, в советский период, стихи Парнок не печатали как «не созвучные эпохе». Сейчас это смешно читать. Как же они были созвучны — мятущийся, ищущий себя поэт и мятущийся, ищущий себя век.

Русская Сафо

Чтоб числили по отчеству,

Чтоб не юлило навьице,

Не так живи, как хочется,

Не тех люби, кто нравится.

Марина Кудимова

Как бы ни хотелось обойти вниманием гомосексуальную ориентацию Софии Парнок, невозможно это сделать, исследуя её творчество, как невозможно проигнорировать какой-либо орган человеческого тела при медицинском обследовании — картина будет неполной. К сожалению, в обществе сохраняется неискоренимый болезненный интерес ко всему «уродливому» и «греховному» в жизни творческих личностей. Именно поэтому долгое время большой русский поэт София Парнок была известна широкой публике только в связи с её романом с Мариной Цветаевой, именно поэтому страшно трудно и ответственно писать об этой стороне её жизни. Но лесбийские наклонности Парнок определяют слишком много в её творчестве, чтобы можно было их не замечать.

Причина подобных отклонений от нормы до сих пор не изучена, гипотез существует множество — на любой вкус. Лично мне больше всего нравится теория мутаций — природа экспериментирует, разнообразие вариантов есть инструмент развития. В случае Софии Парнок лесбийские наклонности соединились с базедовой болезнью — что тут причина, что следствие и есть ли вообще связь между этими двумя аномалиями, я не берусь судить, но одним из проявлений базедовой болезни является неспособность к деторождению. Как вы думаете, легко ли перенести осознание своей непохожести на окружающих, непохожести настолько глобальной, что тебе недоступно (буквально — запрещено и физически и психически!) одно из основополагающих свойств любого живого организма: размножение, воспроизведение себе подобных? В переписке Софии Яковлевны можно найти горькие строки, результаты мучительных раздумий о странной, особенной сущности, таящейся внутри неё: «Когда я оглядываюсь на свою жизнь, я испытываю неловкость, как при чтении бульварного романа. Всё, что мне бесконечно отвратительно в художественном произведении, чего никогда не может быть в моих стихах, очевидно есть во мне и ищет воплощения. И вот я смотрю на мою жизнь с брезгливой гримасой, как человек с хорошим вкусом смотрит на чужую безвкусицу».

Но зачем-то Господь сотворил её именно такой, видимо, у Него имелись на неё особые планы. В 1924 году София Парнок пишет стихотворение, в котором принимает свою необычную натуру и объясняет её:

Жизнь моя! Ломоть мой пресный,

Бесчудесный подвиг мой!

Вот я — с телом бестелесным,

С Музою глухонемой...

Стоило ли столько зёрен

Огненных перемолоть,

Чтобы так убого-чёрен

Стал насущный мой ломоть?

Господи! Какое счастье

Душу загубить свою,

Променять вино причастья

На Кастальскую струю!

Именно в этот период стихи Парнок становятся зрелыми, совершенными, в них появляется свобода выражения и мастерское владение словом, свойственные классике, и одновременно отчётливо слышен оригинальный, ни на кого не похожий голос. Как пишет исследователь русской литературы, профессора Бостонского университета Диана Левис Бургин в книге «София Парнок. Жизнь и творчество русской Сафо», «довольно долго… Парнок не относилась всерьёз к себе как поэту — она смотрела на поэзию как на игру, а на создание стихотворений как на «докучную удаль лёгких рук по наигранным струнам»… Но стоило ей осознать всерьёз своё призвание, как она чувствует: «Отметил Господь и меня, и тайные звуки мне снятся». Ей уже не нужно искать «имена», т. е. слова, в книжном языке: она извлекает их из собственных «кровных святцев».

В 1926 году появляется ещё одно очень характерное стихотворение на эту тему:

Песня

Дремлет старая сосна

И шумит со сна.

Я к шершавому стволу,

Прислонясь, стою. —

Сосенка-ровесница,

Передай мне силу!

Я не девять месяцев, —

Сорок лет носила,

Сорок лет вынашивала,

Сорок лет выпрашивала,

Вымолила, выпросила,

Выносила

Душу.

Ещё раз дадим слово Д. Л. Бургин: «Рождение души и было той «кастальской струёй», которую она стремилась получить взамен на «вино причастья». Взамен «вина причастья» — всего того, что доступно обычным, «нормальным» людям, — поэт получает в награду возможность творческого выражения, ту самую «Кастальскую струю», которая Парнок дороже всего. Выношенная душа является результатом напряжённой духовной работы, неразрывно связанной с творчеством, которую София Яковлевна вела всю свою сознательную жизнь.

Как можно понять из приведённых примеров, понятие «любовь» непременно включало для поэта духовную составляющую. Конечно же, страсть играла в отношениях с возлюбленными далеко не последнюю роль, и множество стихотворений, написанных Парнок в периоды влюблённостей, являются несомненными тому подтверждениями, но эта сторона её творчества не просто подробно изучена, а — растиражирована, и найти исследования и описания эротических переживаний русской Сафо несложно. А вот о том, как понимала и что писала она о духовной близости в любви, о том, что это чувство испытывалось ею во всей полноте прежде всего эмоциональных и душевных переживаний, сказано и написано очень мало. По сути, мы имеем всего два серьёзных исследования жизни и творчества Софии Парнок. Это вступительная статья к сборнику «София Парнок. Собрание стихотворений» С. В. Поляковой и «София Парнок. Жизнь и творчество русской Сафо» Д. Л. Бургин. Но они выполнены чрезвычайно подробно и академично, и не у каждого читателя достанет сил пробиться через сложную научную терминологию и одолеть десятки страниц серьёзного филолого-психологического исследования. А всё остальное, что написано о Парнок, на 99 % — перепевы одной и той же темы — отношений Парнок и Цветаевой. Несомненно, это был важный период в жизни обеих поэтов, но всё же только период. Творчество каждой из них имеет отдельную, самостоятельную ценность.

Свой путь

Но впусте мне наскучило,

И цвет пустила примула.

Из шапки крайних случаев

Я запредельный вынула.

Марина Кудимова

Из предисловия к книге Д. Л. Бургин: «Как большой русский поэт София Парнок предъявила себя очень поздно, уже на закате дней, на подступах к небытию, и тем ярче и откровеннее звучали её любовные стихи, выйдя за границы герметизма и самодостаточности, отбросив все прежние культурные аллюзии, поправ тем самым негласные «нормы цивилизованного общежития». Лирика — беззащитная и жалкая, умоляющая, алчущая со-участия, — вот перечень последних завоеваний поэта».

Следует заметить, что такой результат стал возможен благодаря тому, что София Парнок никогда не изменяла себе как поэт и как личность, всегда и везде шла только своим путём. Заблуждаясь, ошибаясь, честно платя за все свои ошибки, она всегда «выбредала», возвращалась на свою, именно ей предназначенную дорогу — и в жизни, и в творчестве.

В этом её врождённая инакость, видимо, даже помогала, не давая слиться, отнимая возможность мимикрировать. Попробуй, стань как все, когда ты «косматый выкормыш стихий» и «ни один зоолог не знает, что это за зверь». А попытки стать как все — были. В 1907 году София Парнок выходит замуж за Владимира Волькенштейна — поэта, драматурга, театрального критика и сценариста (брак был заключён по иудейскому обряду). Но неудачный брак продержался недолго. В 1909 году он распался, инициатором развода выступила София Яковлевна. С тех пор она обращала своё чувство только на женщин. В этом же году (по другим сведениям — в 1913-м) София Парнок принимает православие, идя наперекор семейной и национальной традиции — родилась она в еврейской зажиточной семье, хоть и не очень религиозной, но исповедовавшей иудаизм. Вот так, постепенно, методом проб и ошибок, поэт училась понимать и принимать себя, отстаивать право на то, чтобы жить в соответствии со своей натурой.

В творчестве же — любом — стать настоящим художником имеет шанс только яркая индивидуальность. Здесь нет и не может быть никаких схем и правил, кроме одного: будь всегда честным, выражай именно ту реальность, которую видишь, слышишь, ощущаешь, не криви душой ни в одной строчке в угоду моде или конъюнктуре. Именно так жила и писала Парнок.

Моё увлечение её стихами началось с книги, подаренной подругой. Открыла из любопытства, и с первых строф меня затянуло в мир Софии Парнок, не похожий ни на какой другой. Прекрасно сказал об этом Ходасевич: «…любители поэзии умели найти в её стихах то «необщее выражение», которым стихи только и держатся. Не представляя собою поэтической индивидуальности слишком резкой, бросающейся в глаза, Парнок в то же время была далека от какой бы то ни было подражательности. Её стихи, всегда умственные, всегда точные, с некоторою склонностью к неожиданным рифмам, имели как бы особый свой «почерк» и отличались той мужественной чёткостью, которой так часто недостаёт именно поэтессам».

Удивительно, что даже рядом с мощным талантом Марины Цветаевой Софии Парнок удалось сохранить свою поэтическую индивидуальность, свой стиль, не поддаться, избежать её влияния. Я думаю, это было так же трудно, как не сгореть, находясь рядом с огнедышащим вулканом. Но София Яковлевна смогла это сделать. Из сложных отношений с Цветаевой она, как птица-Феникс, вышла не без душевных ран, но с неизменно самостоятельной творческой физиономией.

Не придут, и не всё ли равно мне, —

вспомнят в радости или во зле?

Под землёй я не буду бездомней,

чем была я на этой земле.

Ветер, плакальщик мой ненаёмный,

надо мной вскрутит снежную муть...

О печальный, далёкий мой, тёмный,

мне одной предназначенный путь!

Эти строки, написанные в 1917 году, выражают кредо всей жизни поэта.

Когда Булгаков написал свою знаменитую фразу «Рукописи не горят», он, конечно же, имел в виду, что не горят рукописи определённого сорта — те, в которых если и не содержится истина, то хотя бы сделана попытка приблизиться к ней. Стихи Софии Парнок относятся именно к таким рукописям. Не оценённые по достоинству при её жизни, забытые почти на век после её ухода, они возвращаются к нам. «Незнакомка с челом Бетховена» оказалась ко двору в двадцать первом веке. В её хрупкой, болезненной физической оболочке жил несгибаемый дух — стебелёк и вправду оказался из стали.

Лера Мурашова

Иллюстрации:

фотографии Софии Парнок разных лет;

Н. Крандиевская: скульптурный портрет С. Парнок, 1915;

обложка книги стихотворений поэта «Вполголоса» (Москва, 2010) — в книгу вошли все стихотворения, выявленные на момент издания, в оформлении использована фотография 1914 года;

обложка CD-диска с песнями Елены Фроловой на стихи Софии Парнок, в оформлении использована фотография 1910-х годов;

могила Софии Парнок на Введенском кладбище Москвы

Разрыв-трава

Е. К. Герцык

* * *

Кто разлюбляет плоть, хладеет к воплощенью:

Почти не тянется за глиною рука.

Уже не вылепишь ни льва, ни голубка,

Не станет мрамором, что наплывает тенью.

На полуслове — песнь, на полувзмахе — кисть

Вдруг остановишь ты, затем что их — не надо...

Прощай, прощай и ты, прекрасная корысть,

Ты, духа предпоследняя услада!

1923

* * *

Ведь я пою о той весне,

Которой в яви — нет,

Но, как лунатик, ты во сне

Идёшь на тихий свет.

И музыка скупая слов

Уже не только стих,

А перекличка наших снов

И тайн — моих, твоих...

И вот сквозит перед тобой

Сквозь ледяной хрусталь

Пустыни лунно-голубой

Мерцающая даль.

18 февраля 1926

* * *

Вокруг — ночной пустыней — сцена.

Из люков духи поднялись,

И холодок шевелит стены

Животрепещущих кулис.

Окончен ли или не начат

Спектакль? Безлюден чёрный зал,

И лишь смычок во мраке плачет

О том, чего недосказал.

Я невпопад на сцену вышла

И чувствую, что невпопад

Какой-то стих уныло-пышный

Уста усталые твердят.

Как в тесном платье, душно в плоти, —

И вдруг, прохладою дыша,

Мне кто-то шепчет: «Сбрось лохмотья,

Освобождённая душа!»

1 марта 1926

* * *

Ради рифмы резвой не солгу,

Уж не обессудь, маститый мастер, —

Мы от колыбели разной масти:

Я умею только то, что я могу.

Строгой благодарна я судьбе,

Что дала мне Музу-недотрогу:

Узкой, но своей идём дорогой.

Обе не попутчицы тебе.

17 марта 1926

* * *

А под навесом лошадь фыркает

И сено вкусно так жуёт...

И, как слепец за поводыркою,

Вновь за душою плоть идёт.

Не на свиданье с гордой Музою

— По ней не стосковалась я, —

К последней, бессловесной музыке

Веди меня, душа моя!

Открыли дверь, и тихо вышли мы.

Куда ж девалися луга?

Вокруг, по-праздничному пышные,

Стоят высокие снега...

От грусти и от умиления

Пошевельнуться не могу.

А там, вдали, следы оленьи

На голубеющем снегу.

21 марта 1926

* * *

И распахнулся занавес,

И я смотрю, смотрю

На первый снег, на заново

Расцветшую зарю,

На розовое облако,

На голубую тень,

На этот, в новом облике

Похорошевший день...

Стеклянным колокольчиком

Звенит лесная тишь, —

И ты в лесу игольчатом

Притихшая стоишь.

12 мая 1926

* * *

Под зеркалом небесным

Скользит ночная тень,

И на скале отвесной

Задумался олень —

О полуночном рае,

О голубых снегах...

И в небо упирает

Высокие рога.

Дивится отраженью

Заворожённый взгляд:

Вверху — рога оленьи

Созвездием горят.

25 июня 1926

* * *

В полночь рыть выходят клады,

Я иду средь бела дня,

Я к душе твоей не крадусь, —

Слышишь издали меня.

Вор идет с отмычкой, с ломом,

Я же, друг, — не утаю —

Я не с ломом, я со словом

Вышла по душу твою.

Все замки и скрепы рушит

Дивная разрыв-трава:

Из души и прямо в душу

Обращённые слова.

26 января 1926

* * *

Всё отдалённее, всё тише,

Как погребённая в снегу,

Твой зов беспомощный я слышу,

И отозваться не могу.

Но ты не плачь, но ты не сетуй,

Не отпевай свою любовь.

Не знаю где, мой друг, но где-то

Мы встретимся с тобою вновь.

И в тихий час, когда на землю

Нахлынет сумрак голубой,

Быть может, гостьей иноземной

Приду я побродить с тобой...

И загрущу о жизни здешней,

И вспомнить не смогу без слёз

И этот домик, и скворешню

В умильной проседи берёз.

21 сентября 1926

Песня

Дремлет старая сосна

И шумит со сна.

Я, к шершавому стволу

Прислонясь, стою.

— Сосенка-ровесница,

Передай мне силу!

Я не девять месяцев, —

Сорок лет носила,

Сорок лет вынашивала,

Сорок лет выпрашивала,

Вымолила, выпросила,

Выносила

Душу.

28-29 января 1926

* * *

За стеною бормотанье,

Полуночной разговор...

Тихо звуковым сияньем

Наполняется простор.

Это в небо дверь открыли, —

Оттого так мир затих.

Над пустыней тень от крыльев

Невозможно-золотых.

И прозрачная, как воздух,

Едкой свежестью дыша,

Не во мне уже, а возле

Дышишь ты, моя душа.

Миг, — и оборвется привязь,

И взлетишь над мглой полей,

Не страшась и не противясь

Дивной лёгкости своей.

17 сентября 1926

* * *

Ты уютом меня не приваживай,

Не заманивай в душный плен,

Не замуровывай заживо

Меж четырех стен.

Нет палаты такой, на какую

Променял бы бездомность поэт, —

Оттого-то кукушка кукует,

Что гнезда у неё нет.

17 февраля 1927

* * *

Об одной лошадёнке чалой

С выпяченными рёбрами,

С подтянутым, точно у гончей,

Вогнутым животом.

О душе её одичалой,

О глазах её слишком добрых,

И о том, что жизнь её кончена,

И о том, как хлещут кнутом.

О том, как седеют за ночь

От смертельного одиночества,

И ещё — о великой жалости

К казнимому и палачу...

А ты, Иван Иваныч,

— Или как тебя по имени, по отчеству —

Ты уж стерпи, пожалуйста:

И о тебе хлопочу.

4-6 октября 1927 (?)

Е. Я. Тараховской

* * *

Мне снилось: я бреду впотьмах,

И к тьме глаза мои привыкли.

И вдруг — огонь. Духан в горах.

Гортанный говор. Пьяный выкрик.

Вхожу. Сажусь. И ни один

Не обернулся из соседей.

Из бурдюка старик лезгин

Вино неторопливо цедит.

Он на меня наводит взор

(Зрачок его кошачий сужен).

Я говорю ему в упор:

— Хозяин! Что у вас на ужин?

Мой голос переходит в крик,

Но, видно, он совсем не слышен:

И бровью не повёл старик, —

Зевнул в ответ и за дверь вышел.

И страшно мне. И не пойму:

А те, что тут, со мною, возле,

Те — молодые — почему

Не слышали мой громкий возглас?

И почему на ту скамью,

Где я сижу, как на пустую,

Никто не смотрит?.. Я встаю,

Машу руками, протестую —

И тотчас думаю: Ну что ж!

Итак, я невидимкой стала?

Куда теперь такой пойдёшь?

И подхожу к окну устало...

В горах, перед началом дня,

Такая тишина святая!

И пьяный смотрит сквозь меня

В окно — и говорит: Светает...

12 мая 1927

* * *

Старая под старым вязом,

Старая под старым небом,

Старая над болью старой

Призадумалася я.

А луна сверлит алмазом,

Заметает лунным снегом,

Застилает лунным паром

Полуночные поля.

Ледяным сияньем облит,

Выступает шаткий призрак,

В тишине непостижимой

Сам непостижимо тих, —

И лучится светлый облик,

И плывёт в жемчужных ризах,

Мимо,

мимо,

мимо,

мимо

Рук протянутых моих.

21-24 сентября 1927

* * *

Из последнего одиночества

Прощальной мольбой, — не пророчеством

Окликаю вас, отроки-други:

Одна лишь для поэта заповедь

На востоке и на западе,

На севере и на юге —

Не бить

челом

веку своему,

Но быть

челом века

своего, —

Быть человеком.

8 февраля 1927

Посвящение

Благодарю тебя, мой друг,

За тихое дыханье,

За нежность этих сонных рук

И сонных губ шептанье,

За эти впалые виски

И выгнутые брови,

За то, что нет в тебе тоски

Моей дремучей крови,

За то, что ладанкой ладонь

На грудь мне положила,

И медленней пошёл огонь

По напряжённым жилам,

За то, что на твои черты

Гляжу прозревшим взглядом, —

За то, что ты, мой ангел, — Ты,

И что со мной ты рядом!

14 апреля 1927

* * *

Я гляжу на ворох жёлтых листьев...

Вот и вся тут золота казна!

На богатство глаз мой не завистлив, —

Богатей, кто не боится зла.

Я последнюю игру играю,

Я не знаю, что во сне, что наяву,

И в шестнадцатиаршинном рае

На большом приволье я живу.

Где ещё закат так безнадежен?

Где ещё так упоителен закат?..

Я счастливей, брат мой зарубежный,

Я тебя счастливей, блудный брат!

Я не верю, что за той межою

Вольный воздух, райское житьё:

За морем веселье, да чужое,

А у нас и горе, да своё.

27 октября 1927

* * *

Я думаю: Господи, сколько я лет проспала

И как стосковалась по этому грешному раю!

Цветут тополя. За бульваром горят купола.

Сажусь на скамью. И дышу. И глаза протираю.

Стекольщик проходит. И зайчик бежит по песку,

По мне, по траве, по младенцу в плетёной коляске,

По старой соседке моей — и сгоняет тоску

С морщинистой этой, окаменевающей маски.

Повыползла старость в своем допотопном пальто,

Идёт комсомол со своей молодою спесью,

Но знаю: в Москве — и в России — и в мире — никто

Весну не встречает такой благодарною песней.

Какая прозрачность в широком дыхании дня...

И каждый листочек — для глаза сладчайшее яство.

Какая большая волна подымает меня!

Живи, непостижная жизнь,

расцветай,

своевольничай,

властвуй!

16 мая 1927

* * *

Прекрасная пора была!

Мне шёл двадцатый год.

Алмазною параболой

Взвивался водомёт.

Пушок валился с тополя,

И с самого утра

Вокруг фонтана топала

В аллее детвора,

И мир был необъятнее,

И небо голубей,

И в небо голубятники

Пускали голубей...

И жизнь не больше весила,

Чем тополёвый пух, —

И страшно так и весело

Захватывало дух!

4 октября 1927

* * *

Кончается мой день земной.

Встречаю вечер без смятенья,

И прошлое передо мной

Уж не отбрасывает тени —

Той длинной тени, что в своём

Беспомощном косноязычье,

От всех других теней в отличье,

Мы будущим своим зовём.

9 января 1927

* * *

Ворвался в моё безлюдье,

Двери высадил ногой.

Победителя не судят,

Своевольник молодой!

Что ж, садись и разглагольствуй,

Будь как дома — пей и ешь,

Юное самодовольство

Нынче досыта потешь.

Опыт мой хотя и долог, —

Этот вид мне не знаком,

И любуюсь, как зоолог

Новоявленным зверьком.

* * *

Коленями — на жёсткий подоконник,

И в форточку — раскрытый, рыбий рот!

Вздохнуть... вздохнуть...

Так тянет кислород,

Из серого мешка, ещё живой покойник,

И сердце в нем стучит: пора, пора!

И небо давит землю грузным сводом,

И ночь белесоватая сера,

Как серая подушка с кислородом...

Но я не умираю. Я ещё

Упорствую. Я думаю. И снова

Над жизнию моею горячо

Колдует требовательное слово.

И, высунувши в форточку лицо,

Я вверх гляжу — на звёздное убранство,

На рыжее вокруг луны кольцо —

И говорю — так, никому, в пространство:

— Как в бане испаренья грязных тел,

Над миром испаренья тёмных мыслей,

Гниющих тайн, непоправимых дел

Такой проклятой духотой нависли,

Что, даже настежь распахнув окно,

Дышать душе отчаявшейся — нечем!..

Не странно ли? Мы все болезни лечим:

Саркому, и склероз, и старость... Но

На свете нет ещё таких лечебниц,

Где лечатся от стрептококков зла...

Вот так бы, на коленях, поползла

По выбоинам мостовой, по щебню

Глухих дорог. — Куда? Бог весть, куда! —

В какой-нибудь дремучий скит забытый,

Чтобы молить прощенья и защиты —

И выплакать, и вымолить... Когда б

Я знала, где они, — заступники, Зосимы,

И не угас ли свет неугасимый?..

Светает. В сумраке оголены

И так задумчивы дома. И скупо

Над крышами поблескивает купол

И крест Неопалимой Купины...

А где-нибудь на западе, в Париже,

В Турине, Гамбурге — не всё ль равно? —

Вот так же высунувшись в душное окно,

Дыша такой же ядовитой жижей

И силясь из последних сил вздохнуть, —

Стоит, и думает, и плачет кто-нибудь —

Не белый, и не красный, и не чёрный,

Не гражданин, а просто человек,

Как я, быть может, слишком непроворно

И грустно доживающий свой век.

Февраль 1928

* * *

Трудно, трудно, брат, трёхмерной тенью

В тесноте влачить свою судьбу!

На Канатчиковой — переуплотненье,

И на кладбище уж не в гробу,

Не в просторных погребах-хоромах, —

В жестяной кастрюльке прах хоронят.

Мир совсем не так уже обширен.

Поубавился и вширь, и ввысь...

Хочешь умереть? — Ступай за ширму

И тихонько там развоплотись.

Скромно, никого не беспокоя,

Без истерик, — время не такое!

А умрёшь — вокруг неукротимо

Вновь «младая будет жизнь играть»:

День и ночь шуметь охрипший примус,

Пьяный мать, рыгая, поминать...

Так-то! Был сосед за ширмой, был да выбыл.

Не убили — и за то спасибо!

Февраль 1929

Марине Баранович

* * *

Ты, молодая, длинноногая! С таким

На диво слаженным, крылатым телом!

Как трудно ты влачишь и неумело

Свой дух, оторопелый от тоски!

О, мне знакома эта поступь духа

Сквозь вихри ночи и провалы льдин,

И этот голос, восходящий глухо

Бог знает из каких живых глубин.

Я помню мрак таких же светлых глаз.

Как при тебе, все голоса стихали,

Когда она, безумствуя стихами,

Своим беспамятством воспламеняла нас.

Как странно мне её напоминаешь ты!

Такая ж розоватость, золотистость

И перламутровость лица, и шелковистость,

Такое же биенье теплоты...

И тот же холод хитрости змеиной

И скользкости... Но я простила ей!

И я люблю тебя, и сквозь тебя, Марина,

Виденье соименницы твоей!

Осень 1929

* * *

В крови и в рифмах недостача.

Уж мы не фыркаем, не скачем,

Не ржём и глазом не косим, —

Мы примирились с миром сим.

С годами стали мы послушней.

Мы грезим о тепле конюшни,

И, позабыв безумства все,

Мы только помним об овсе...

Плетись, плетись, мой мирный мерин!

Твой шаг тяжёл, твой шаг размерен,

И огнь в глазах твоих погас,

Отяжелелый мой Пегас!

6 октября 1931

* * *

И вправду, угадать хитро,

Кто твой читатель в мире целом:

Ведь пущенное в даль ядро

Не знает своего прицела.

Ну что же, — в темень, в пустоту.

— А проще: в стол, в заветный ящик —

Лети, мой стих животворящий,

Кем я дышу и в ком расту!

На полпути нам путь пресек

Жестокий век. Но мы не ропщем, —

Пусть так! А все-таки, а в общем

Прекрасен этот страшный век!

И пусть ему не до стихов,

И пусть не до имён и отчеств,

Не до отдельных одиночеств, —

Он месит месиво веков!

29 октября 1931

* * *

Гони стихи ночные прочь,

Не надо недоносков духа:

Ведь их воспринимает ночь,

А ночь — плохая повитуха.

Безумец! Если ты и впрямь

Высокого возжаждал пенья,

Превозмоги, переупрямь

Своё минутное кипенье.

Пойми: ночная трескотня

Не станет музыкой, покуда

По строкам не пройдет остуда

Всеобнажающего дня.

3 ноября 1931

* * *

Измучен, до смерти замотан,

Но весь — огонь, но весь — стихи, —

И вот у ног твоих он, вот он,

Косматый выкормыш стихий!

Его как голубка голубишь,

Подёргиваешь за вихор,

И чудится тебе: ты любишь,

Как не любила до сих пор.

Как взгляд твой пристален и долог!

Но ты глазам своим не верь,

И помни: ни один зоолог

Не знает, что это за зверь.

Май 1932

* * *

Паук заткал мой тёмный складень,

И всех молитв мертвы слова,

И обезумевшая за день

В подушку никнет голова.

Вот так она придёт за мной, —

Не музыкой, не ароматом,

Не демоном тёмнокрылатым,

Не вдохновенной тишиной, —

А просто пёс завоет, или

Взовьется взвизг автомобиля,

И крыса прошмыгнёт в нору.

Вот так! Не добрая, не злая,

Под эту музыку жила я,

Под эту музыку умру.

Стихотворения разных лет

Агарь

Сидит Агарь опальная,

И плачутся струи

Источника печального

Беэрлахай-рои.

Там — земли Авраамовы,

А сей простор — ничей:

Вокруг, до Сура самого,

Пустыня перед ней.

Тоска, тоска звериная!

Впервые жжет слеза

Египетские, длинные,

Пустынные глаза.

Блестит струя холодная,

Как лезвие ножа, —

О, страшная, бесплодная,

О, злая госпожа!..

«Агарь!» — И кровь отхлынула

От смуглого лица.

Глядит, — и брови сдвинула

На Божьего гонца…

Алкеевы строфы

И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты:

Два синих солнца под бахромой ресниц,

И кудри темноструйным вихрем,

Лавра славней, нежный лик венчают.

Адонис сам предшественник юный мой!

Ты начал кубок, ныне врученный мне, —

К устам любимой приникая,

Мыслью себя веселю печальной:

Не ты, о юный, расколдовал ее.

Дивясь на пламень этих любовных уст,

О, первый, не твое ревниво, —

Имя мое помянет любовник.

3 октября 1915

* * *

Без оговорок, без условий

Принять свой жребий до конца,

Не обрывать на полуслове

Самодовольного лжеца.

И самому играть во что-то —

В борьбу, в любовь — во что горазд,

Покуда к играм есть охота,

Покуда ты еще зубаст.

Покуда правит миром шалый,

Какой-то озорной азарт,

И смерть навеки не смешала

Твоих безвыигрышных карт.

Нет! К черту! Я сыта по горло

Игрой — Демьяновой ухой.

Мозоли в сердце я натерла

И засорила дух трухой, —

Вот что оставила на память

Мне жизнь, — упрямая игра,

Но я смогу переупрямить

Ее, проклятую!.. Пора!

2 ноября 1932

Белой ночью

Не небо — купол безвоздушный

Над голой белизной домов,

Как будто кто-то равнодушный

С вещей и лиц совлек покров.

И тьма — как будто тень от света,

И свет — как будто отблеск тьмы.

Да был ли день? И ночь ли это?

Не сон ли чей-то смутный мы?

Гляжу на все прозревшим взором,

И как покой мой странно тих,

Гляжу на рот твой, на котором

Печать лобзаний не моих.

Пусть лживо-нежен, лживо-ровен

Твой взгляд из-под усталых век, —

Ах, разве может быть виновен

Под этим небом человек!

<1912–1915>

* * *

«Будем счастливы во что бы то ни стало…»

Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь!

Вот уже смертельная усталость

И глаза, и душу мне смежит.

Вот уж, не бунтуя, не противясь,

Слышу я, как сердце бьет отбой,

Я слабею, и слабеет привязь,

Крепко нас вязавшая с тобой.

Вот уж ветер вольно веет выше, выше,

Все в цвету, и тихо все вокруг, —

До свиданья, друг мой! Ты не слышишь?

Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

31 июля 1933, Каринское

* * *

В душе, как в потухшем кратере,

Проснулась струя огневая, —

Снова молюсь Божьей Матери,

К благости женской взывая:

Накрой, сбереги дитя мое,

Взлелей под спасительной сенью

Самое сладкое, самое

Злое мое мученье!

* * *

В земле бесплодной не взойти зерну,

Но кто не верил чуду в час жестокий?—

Что возвестят мне пушкинские строки?

Страницы милые я разверну.

Опять, опять «Ненастный день потух»,

Оборванный пронзительным «но если»!

Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли

В словах теперь трепещет этих двух?

Чем жарче кровь, тем сердце холодней,

Не сердцем любишь ты, — горячей кровью.

Я в вечности, обещанной любовью,

Не досчитаю слишком многих дней.

В глазах моих веселья не лови:

Та, третья, уж стоит меж нами тенью.

В душе твоей не вспыхнуть умиленью,

Залогу неизменному любви, —

В земле бесплодной не взойти зерну,

Но кто не верил чуду в час жестокий?—

Что возвестят мне пушкинские строки?

Страницы милые я разверну.

* * *

В этот вечер нам было лет по сто.

Темно и не видно, что плачу.

Нас везли по Кузнецкому мосту,

И чмокал извозчик на клячу.

Было все так убийственно просто:

Истерика автомобилей;

Вдоль домов непомерного роста

На вывесках глупость фамилий;

В вашем сердце пустынность погоста;

Рука на моей, но чужая,

И извозчик, кричащий на остов,

Уныло кнутом угрожая.

1915

* * *

Вал морской отхлынет и прихлынет,

А река уплывает навеки.

Вот за что, только молодость минет,

Мы так любим печальные реки.

Страшный сон навязчиво мне снится:

Я иду. Путь уводит к безлюдью.

Пролетела полночная птица

И забилась под левою грудью.

Пусть меня положат здесь на отмель

Умирать, вспоминая часами

Обо всем, что Господь у нас отнял,

И о том, что мы отняли сами.

* * *

Видно, здесь не все мы люди — грешники,

Что такая тишина стоит над нами.

Голуби, незваные приспешники

Виноградаря, кружатся над лозами.

Всех накрыла голубая скиния!

Чтоб никто на свете бесприютным не был,

Опустилось ласковое, синее,

Над садами вечереющее небо.

Детские шаги шуршат по гравию,

Ветерок морской вуаль колышет вдовью.

К нашему великому бесславию,

Видно, Господи, снисходишь ты с любовью.

* * *

Выставляет месяц рожки острые.

Вечереет на сердце твоем.

На каком-то позабытом острове

Очарованные мы вдвоем.

И плывут, плывут полями синими

Отцветающие облака…

Опахало с перьями павлиньими

Чуть колышет смуглая рука.

К голове моей ты клонишь голову,

Чтоб нам думать думою одной,

И нежней вокруг воркуют голуби,

Колыбеля томный твой покой.

Газэлы

Утишительница боли — твоя рука,

Белотелый цвет магнолий — твоя рука.

Зимним полднем постучалась ко мне любовь,

И держала мех соболий твоя рука.

Ах, как бабочка, на стебле руки моей

Погостила миг — не боле — твоя рука!

Но зажгла, что притушили враги и я,

И чего не побороли, твоя рука:

Всю неистовую нежность зажгла во мне,

О, царица своеволий, твоя рука!

Прямо на сердце легла мне (я не ропщу:

Сердце это не твое ли!) — твоя рука.

1915

* * *

Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера.

Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера.

Дни — как сны. Дни — как сны.

Безотчетному мысли покорней.

Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной

Господней вдвоем.

К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась

в сердце моем, —

И не в сердце ль моем всех цветов зацветающих

корни?

И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец,

И не сон — состязание воль? — Всех венчает единый

венец:

Надо всем, что живет, океан расстилается горний.

<1912–1915>

* * *

Господи! Я не довольно ль жила?

Берег обрывист. Вода тяжела.

Стынут свинцовые отсветы.

Господи!..

Полночь над городом пробило.

Ночь ненастлива.

Светлы глаза его добела,

Как у ястреба…

Тело хмельно, но душа не хмельна,

Хоть и немало хмельного вина

Было со многими роспито…

Господи!..

Ярость дразню в нем насмешкою,

Гибель кличу я, —

Что ж не когтит он, что мешкает

Над добычею?

* * *

Да, я одна. В час расставанья

Сиротство ты душе предрек.

Одна, как в первый день созданья

Во всей вселенной человек!

Но, что сулил ты в гневе суетном,

То суждено не мне одной, —

Не о сиротстве ль повествует нам

Признанья тех, кто чист душой.

И в том нет высшего, нет лучшего,

Кто раз, хотя бы раз, скорбя,

Не вздрогнул бы от строчки Тютчева:

«Другому как понять тебя?»

* * *

Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!..

Наперекор небесным промфинпланам,

Для нас среди зимы вернулся май

И зацвела зеленая поляна,

Где яблоня над нами вся в цвету

Душистые клонила опахала,

И где земля, как ты, благоухала,

И бабочки любились налету…

Мы на год старше, но не все ль равно, —

Старее на год старое вино,

Еще вкусней познаний зрелых яства…

Любовь моя! Седая Ева! Здравствуй!

Ноябрь 1932

Девочкой маленькой

ты мне предстала неловкою.

Сафо

* * *

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою» —

Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня!

Ночью задумалась я над курчавой головкою,

Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя, —

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою,

Вспомнились эти глаза с невероятным зрачком…

В дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою:

Поясом, пригоршней бус или цветным башмачком, —

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Но под ударом любви ты — что золото ковкое!

Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени,

Где словно смерть провела снеговою пуховкою…

Благодарю и за то, сладостная, что в те дни

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Февраль 1915 (?)

* * *

Забились мы в кресло в сумерки —

я и тоска, сам-друг.

Все мы давно б умерли,

да умереть недосуг.

И жаловаться некому

и не на кого пенять,

что жить —

некогда,

и бунтовать —

некогда,

и некогда — умирать,

что человек отчаялся

воду в ступе толочь,

и маятник умаялся

качаться день и ночь.

25 апреля 1927, второй день Пасхи

С. И. Чацкиной

* * *

И всем-то нам врозь идти:

этим — на люди, тем — в безлюдье.

Но будет нам по пути,

когда умирать будем.

Взойдет над пустыней звезда,

и небо подымется выше, —

и сколько песен тогда

мы словно впервые услышим!

27 октября 1926

Памяти А. К. Герцык

Играй, Адель,

Не знай печали.

Пушкин

* * *

И голос окликнул тебя среди ночи,

и кто-то, как в детстве, качнул колыбель.

Закрылись глаза. Распахнулись очи.

Играй, Адель! Играй, Адель!

Играй, Адель! Не знай печали,

играй, Адель, — ты видишь сны,

какими грезила в начале

своей младенческой весны.

Ты видишь, как луна по волнам

мерцающий волочит шарф,

ты слышишь, как вздыхает полночь,

касаясь струн воздушных арф.

И небо — словно полный невод,

где блещет рыбья чешуя,

и на жемчужных талях с неба

к тебе спускается ладья…

И ты на корму, как лунатик, проходишь,

и тихо ладьи накреняется край,

и медленно взором пустынным обводишь

во всю ширину развернувшийся рай…

Играй, Адель! Играй, играй…

21 ноября 1927?

* * *

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот,

которым бредишь ты во сне и наяву,

и бредовые выкрики заглохнут, —

и ты почувствуешь, что я тебя зову.

И будет тишина и сумрак синий…

И встрепенешься ты, тоскуя и скорбя,

и вдруг поймешь, поймешь, что ты

блуждал в пустыне

за сотни верст от самого себя!

13 апреля 1927

* * *

Каждый вечер я молю

Бога, чтобы ты мне снилась:

До того я полюбилась,

Что уж больше не люблю.

Каждый день себя вожу

Мимо опустелых комнат, —

Память сонную бужу,

Но она тебя не помнит…

И упрямо, вновь и вновь,

Я твое губами злыми

Тихо повторяю имя,

Чтобы пробудить любовь…

1919

Каин

«Приобрела я человека от Господа»,

И первой улыбкой матери

На первого в мире первенца

Улыбнулась Ева.

«Отчего же поникло лицо твое?»

— Как жертва пылает братнина!—

И жарче той жертвы-соперницы

Запылала ревность.

Вот он, первый любовник, и проклят он,

Но разве не Каину сказано:

«Тому, кто убьет тебя, всемеро

Отмстится за это»?

Усладительней лирного рокота

Эта речь. Ее сердце празднует.

Каин, праотец нашего племени

Безумцев — поэтов!

* * *

Как воздух прян,

Как месяц бледен!

О, госпожа моя,

Моя Судьба!

Из кельи прямо

На шабаш ведьм

Влечешь, упрямая,

Меня, Судьба.

Хвостатый скачет

Под гул разгула

И мерзким именем

Зовет меня.

Чей голос плачет?

Чья тень мелькнула?

Останови меня,

Спаси меня!

* * *

Как неуемный дятел

Долбит упорный ствол,

Одно воспоминанье

Просверливает дух.

Вот все, что я утратил:

Цветами убран стол,

Знакомое дыханье

Напрасно ловит слух.

Усталою походкой

В иное бытие

От доброго и злого

Ты перешел навек.

Твой голос помню кроткий

И каждое мое

Неласковое слово,

Печальный человек.

Я видел вечер твой. Он был прекрасен.

Тютчев

* * *

Как пламень в голубом стекле лампады,

В обворожительном плену прохлады,

Преображенной жизнию дыша,

Задумчиво горит твоя душа.

Но знаю, — оттого твой взгляд так светел,

Что был твой путь страстной — огонь и пепел:

Тем строже ночь, чем ярче был закат.

И не о том ли сердцу говорят

Замедленность твоей усталой речи,

И эти оплывающие плечи,

И эта — Боже, как она легка!—

Почти что невесомая рука.

* * *

Лишь о чуде взмолиться успела я,

Совершилось, — а мне не верится!..

Голова твоя, как миндальное деревце,

Все в цвету, завитое, белое.

Слишком страшно на сердце и сладостно,

— Разве впрямь воскресают мертвые?

Потемнелое озарилось лицо твое

Нестерпимым сиянием радости.

О, как вечер глубок и таинственен!

Слышу, Господи, слышу, чувствую, —

Отвечаешь мне тишиною стоустою:

«Верь, неверная! Верь, — воистину».

* * *

Жила я долго, вольность возлюбя,

О Боге думая не больше птицы,

Лишь для полета правя свой полет…

И вспомнил обо мне Господь, — и вот

Душа во мне взметнулась, как зарница,

Все озарилось. — Я нашла тебя,

Чтоб умереть в тебе и вновь родиться

Для дней иных и для иных высот.

* * *

Молчалив и бледен лежит жених,

А невеста к нему ластится…

Запевает вьюга в полях моих,

Запевает тоска на сердце.

«Посмотри, — я еще недомучена,

Недолюблена, недоцелована.

Ах, разлукою сердце научено, —

Сколько слов для тебя уготовано!

Есть слова, что не скажешь и на ухо,

Разве только что прямо уж — в губы…

Милый, дверь затворила я наглухо…

Как с тобою мне страшно и любо!»

И зовет его тихо по имени:

«Обними меня! Ах, обними меня…

Слышишь сердце мое? Ты не слышишь?..

Подыши мне в лицо… Ты не дышишь?!..»

Молчалив и бледен лежит жених,

А невеста к нему ластится…

Запевает вьюга в полях моих,

Запевает тоска на сердце.

* * *

На Арину осеннюю — в журавлиный лёт —

собиралась я в странствие,

только не в теплые страны,

а подалее, друг мой, подалее.

И дождь хлестал всю ночь напролет,

и ветер всю ночь упрямствовал,

дергал оконные рамы,

и листья в саду опадали.

А в комнате тускло горел ночник,

колыхалась ночная темень,

белели саваном простыни,

потрескивало в старой мебели…

И все, и все собирались они, —

возлюбленные мои тени

пировать со мной на росстани…

Только тебя не было!

17-30 сентября 1927

На закате

Даль стала дымно-сиреневой.

Облако в небе — как шлем.

Веслами воду не вспенивай:

Воли не надо, — зачем!

Там, у покинутых пристаней,

Клочья не наших ли воль?

Бедная, выплачь и выстони

Первых отчаяний боль.

Шлем — посмотри — вздумал вырасти,

Но, расплываясь, потух.

Мята ль цветет, иль от сырости

Этот щекочущий дух?

Вот притянуло нас к отмели, —

Слышишь, шуршат камыши?..

Много ль у нас люди отняли,

Если не взяли души?

<1912–1915>

* * *

На каштанах пышных ты венчальные

Свечи ставишь вновь, весна.

Душу строю, как в былые дни,

Песни петь бы, да звучат одни

Колыбельные и погребальные, —

Усладительницы сна.

<1912–1915>

* * *

На самое лютое солнце

Несет винодел,

Чтобы скорей постарело,

Молодое вино.

На самое лютое солнце

— Господь так велел!—

Под огнекрылые стрелы

Выношу я себя.

Терзай, иссуши мою сладость,

Очисти огнем,

О, роковой, беспощадный,

Упоительный друг!

Терзай, иссуши мою сладость!

В томленьи моем

Грозным устам твоим жадно

Подставляю уста.

* * *

Не хочу тебя сегодня.

Пусть язык твой будет нем.

Память, суетная сводня,

Не своди меня ни с кем.

Не мани по темным тропкам,

По оставленным местам

К этим дерзким, этим робким

Зацелованным устам.

С вдохновеньем святотатцев

Сердце взрыла я до дна.

Из моих любовных святцев

Вырываю имена.

* * *

Нет мне пути обратно!

Накрик кричу от тоски!

Бегаю по квадратам

Шахматной доски.

Через один ступаю:

Прочие — не мои.

О, моя радость скупая,

Ты и меня раздвои, —

Чтоб мне вполмеры мерить,

Чтобы вполверы верить,

Чтобы вполголоса выть,

Чтобы собой не быть!

27 сентября 1932

* * *

Окиньте беглым, мимолетным взглядом

Мою ладонь:

Здесь две судьбы, одна с другою рядом,

Двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,

Здесь «да» и «нет», —

Вот мой ответ, прелестный Калиостро,

Вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,

Пойду ль ко дну, —

Одну судьбу мою вы разгадали,

Но лишь одну.

1915

* * *

Он ходит с женщиной в светлом,

— Мне рассказали. —

Дом мой открыт всем ветрам,

Всем ветрам.

Они — любители музык —

В девять в курзале.

Стан ее плавный узок,

Так узок…

Я вижу: туманный берег,

В час повечерья,

Берег, холмы и вереск,

И вереск.

И рядом с широким фетром

Белые перья…

Сердце открыто ветрам,

Всем ветрам!

17 июня 1915

* * *

Она беззаботна еще, она молода,

Еще не прорезались зубы у Страсти, —

Не водка, не спирт, но уже не вода,

А пенистое, озорное, певучее Асти.

Еще не умеешь бледнеть, когда подхожу,

Еще во весь глаз твой зрачок не расширен,

Но знаю, я в мыслях твоих ворожу

Сильнее, чем в ласковом Кашине или Кашире.

О, где же затерянный этот в садах городок

(Быть может, совсем не указан на карте?),

Куда убегает мечта со всех ног

В каком-то шестнадцатилетнем азарте?

Где домик с жасмином, и гостеприимная ночь,

И хмеля над нами кудрявые арки,

И жажда, которой уж нечем помочь,

И небо, и небо страстнее, чем небо Петрарки!

В канун последней иль предпоследней весны

— О, как запоздала она, наша встреча!—

Я вижу с тобой сумасшедшие сны,

В свирепом, в прекрасном пожаре сжигаю свой вечер!

26 декабря 1932

* * *

От смерти спешить некуда,

а все-таки — спешат.

«Некогда, некогда, некогда»

стучит ошалелый шаг.

Горланят песню рекруты,

шагая по мостовой,

и некогда, некогда, некогда,

мой друг, и нам с тобой.

Бежим к трамваю на площади

и ловим воздух ртом,

как загнанные лошади,

которых бьют кнутом.

Бежим мы, одержимые,

не спрашивая, не скорбя,

мимо людей — и мимо,

мимо самих себя.

А голод словоохотлив,

и канючит куча лохмотьев

нам, молчаливым, вслед.

Что тело к старости немощно,

что хлеба купить не на что

и про́паду на горе нет.

21 сентября 1927

* * *

Прямо в губы я тебе шепчу — газэлы,

Я дыханьем перелить в тебя хочу — газэлы.

Ах, созвучны одержимости моей — газэлы!

Ты смотри же, разлюблять не смей — газэлы.

Расцветает средь зимы весна — газэлой,

Пробудят и мертвого от сна — газэлы,

Бродит, колобродит старый хмель — газэлы, —

И пою тебя, моя газель, — газэлой!

Октябрь 1932

* * *

С пустынь доносятся

Колокола.

По полю, по сердцу

Тень проплыла.

Час перед вечером

В тихом краю.

С деревцем встреченным

Я говорю.

Птичьему посвисту

Внемлет душа.

Так бы я по свету

Тихо прошла.

16 марта 1915

* * *

Сегодня с неба день поспешней

Свой охладелый луч унес.

Гостеприимные скворешни

Пустеют в проседи берез.

В кустах акаций хруст, — сказать бы:

Сухие щелкают стручки.

Но слишком странны тишь усадьбы

И сердца громкие толчки…

Да, эта осень — осень дважды!

И то же, что листве, шурша,

Листок нашептывает каждый,

Твердит усталая душа.

<1912–1915>

Седая роза

Ночь. И снег валится.

Спит Москва… А я…

Ох, как мне не спится,

Любовь моя!

Ох, как ночью душно

Запевает кровь…

Слушай, слушай, слушай!

Моя любовь:

Серебро мороза

В лепестках твоих.

О, седая роза,

Тебе — мой стих!

Дышишь из-под снега,

Роза декабря,

Неутешной негой

Меня даря.

Я пою и плачу,

Плачу и пою,

Плачу, что утрачу

Розу мою!

16-17 июня 1932

* * *

Скажу ли вам: я вас люблю?

Нет, ваше сердце слишком зорко.

Ужель его я утолю

Любовною скороговоркой?

Не слово, — то, что перед ним:

Молчание минуты каждой,

Томи томленьем нас одним,

Единой нас измучай жаждой.

Увы, как сладостные «да»,

Как все «люблю вас» будут слабы,

Мой несравненный друг, когда

Скажу я, что сказать могла бы.

1915

* * *

Словно дни мои первоначальные

Воскресила ты, весна.

Грезы грезятся мне беспечальные,

Даль младенчески ясна.

Кто-то выдумал, что были бедствия,

Что я шла, и путь тернист.

Разве вижу не таким, как в детстве, я

Тополей двуцветный лист?

Разве больше жгли и больше нежили

Солнца раннего лучи?

Голоса во мне поют не те же ли:

«Обрети и расточи»?

Богу вы, стихи мои, расскажете,

Что, Единым Им дыша,

Никуда от этой тихой пажити

Не ушла моя душа.

<1912–1915>

* * *

Смотрят снова глазами незрячими

Матерь Божья и Спаситель-Младенец.

Пахнет ладаном, маслом и воском.

Церковь тихими полнится плачами.

Тают свечи у юных смиренниц

В кулачке окоченелом и жестком.

Ах, от смерти моей уведи меня,

Ты, чьи руки загорелы и свежи,

Ты, что мимо прошла, раззадоря!

Не в твоем ли отчаянном имени

Ветер всех буревых побережий,

О, Марина, соименница моря!

5 августа 1915, Святые Горы

* * *

Снова знак к отплытию нам дан!

Дикой полночью из пристани мы выбыли.

Снова сердце — сумасшедший капитан —

Правит парус к неотвратной гибели.

Вихри шар луны пустили в пляс

И тяжелые валы окрест взлохматили…

— Помолись о нераскаянных, о нас,

О поэт, о спутник всех искателей!

7 февраля 1915

Сонет

На запад, на восток всмотрись, внемли, —

Об этих днях напишет новый Пимен,

Что ненависти пламень был взаимен

У сих народов моря и земли.

Мы все пройдем, но устоят Кремли,

И по церквам не отзвучит прокимен,

И так же будет пламенен и дымен

Закат золотоперистый вдали.

И человек иную жизнь наладит,

На лад иной цевницы зазвучат,

И в тихий час старик сберет внучат:

«Вот этим чаял победить мой прадед», —

Он вымолвит, печально поражен, —

И праздный меч не вынет из ножон.

* * *

Тень от ветряка

Над виноградником кружит.

Тайная тоска

Над сердцем ворожит.

Снова темный круг

Сомкнулся надо мной,

О, мой нежный друг,

Неумолимый мой!

В душной тишине

Ожесточенный треск цикад.

Ни тебе, ни мне,

Нам нет пути назад, —

Томный, знойный дух

Витает над землей…

О, мой страстный друг,

Неутолимый мой!

1918

Ю. Л. Римской-Корсаковой

* * *

Тихо плачу и пою,

отпеваю жизнь мою.

В комнате полутемно,

тускло светится окно,

и выходит из угла

старым оборотнем мгла.

Скучно шаркает туфлями

и опять, Бог весть о чем,

все упрямей и упрямей

шамкает беззубым ртом.

Тенью длинной и сутулой

распласталась на стене,

и становится за стулом,

и нашептывает мне,

и шушукает мне в ухо,

и хихикает старуха:

«Помереть — не померла,

только время провела!»

11 апреля 1927

* * *

Тоскую, как тоскуют звери,

Тоскует каждый позвонок,

И сердце — как звонок у двери,

И кто-то дернул за звонок.

Дрожи, пустая дребезжалка,

Звони тревогу, дребезжи…

Пора на свалку! И не жалко

При жизни бросить эту жизнь…

Прощай и ты, Седая Муза,

Огонь моих прощальных дней,

Была ты музыкою музык

Душе измученной моей!

Уж не склоняюсь к изголовью,

Твоих я вздохов не ловлю, —

И страшно молвить: ни любовью,

Ни ненавистью не люблю!

26 января 1933

* * *

Ты помнишь коридорчик узенький

В кустах смородинных?..

С тех пор мечте ты стала музыкой,

Чудесной родиной.

Ты жизнию и смертью стала мне —

Такая хрупкая —

И ты истаяла, усталая,

Моя голубка!..

Прости, что я, как гость непрошеный,

Тебя не радую,

Что я сама под страстной ношею

Под этой падаю.

О, эта грусть неутолимая!

Ей нету имени…

Прости, что я люблю, любимая,

Прости, прости меня!

5 февраля 1933

* * *

Узорами заволокло

Мое окно. — О, день разлуки! —

Я на шершавое стекло

Кладу тоскующие руки.

Гляжу на первый стужи дар

Опустошенными глазами,

Как тает ледяной муар

И расползается слезами.

Ограду, перерос сугроб,

Махровей иней и пушистей,

И садик — как парчевый гроб,

Под серебром бахром и кистей…

Никто не едет, не идет,

И телефон молчит жестоко.

Гадаю — нечет или чет? —

По буквам вывески Жорж Блока.

1915

* * *

Унылый друг,

вспомни и ты меня

раз в году,

в канун Иванова дня,

когда разрыв-трава,

разрыв-трава,

разрыв-трава

цветет!

26 января 1926

* * *

Что ж, опять бунтовать? Едва ли, —

барабанщик бьет отбой.

Отчудили, откочевали,

отстранствовали мы с тобой.

Нога не стремится в стремя.

Даль пустынна. Ночь темна.

Отлетело для нас время,

наступают для нас времена.

Если страшно, так только немножко,

только легкий озноб, не дрожь.

К заплаканному окошку

подойдешь, стекло протрешь —

И не переулок соседний

увидишь, о смерти скорбя,

не старуху, что к ранней обедне

спозаранку волочит себя.

Не замызганную стену

увидишь в окне своем,

не чахлый рассвет, не антенну

с задремавшим на ней воробьем,

а такое увидишь, такое,

чего и сказать не могу, —

ликование световое,

пронизывающее мглу!..

И женский голос, ликуя,

— один в светлом клире —

поет и поет: Аллилуйя,

аллилуйя миру в мире!..

12 ноября 1926

* * *

Этот вечер был тускло-палевый, —

Для меня был огненный он.

Этим вечером, как пожелали Вы,

Мы вошли в театр «Унион».

Помню руки, от счастья слабые,

Жилки — веточки синевы.

Чтоб коснуться руки не могла бы я,

Натянули перчатки Вы.

Ах, опять подошли так близко Вы,

И опять свернули с пути!

Стало ясно мне: как ни подыскивай,

Слова верного не найти.

Я сказала: «Во мраке карие

И чужие Ваши глаза…»

Вальс тянулся и виды Швейцарии,

На горах турист и коза.

Улыбнулась, — Вы не ответили…

Человек не во всем ли прав!

И тихонько, чтоб Вы не заметили,

Я погладила Ваш рукав.

1935 (?)

* * *

Я не люблю церквей, где зодчий

Слышнее Бога говорит,

Где гений в споре с волей Отчей

В ней не затерян, с ней не слит.

Где человечий дух тщеславный

Как бы возносится над ней, —

Мне византийский купол плавный

Колючей готики родней.

Собор Миланский! Мне чужая

Краса! — Дивлюсь ему и я.—

Он, точно небу угрожая,

Свои вздымает острия.

Но оттого ли, что так мирно

Сияет небо, он — как крик?

Под небом, мудростью надмирной,

Он суетливо так велик.

Вы, башни! В высоте орлиной

Мятежным духом взнесены,

Как мысли вы, когда единой

Они не объединены!

И вот другой собор… Был смуглый

Закат и желтоват и ал,

Когда впервые очерк круглый

Мне куполов твоих предстал.

Как упоительно неярко

На плавном небе, плавный, ты

Блеснул мне, благостный Сан-Марко,

Подъемля тонкие кресты!

Ложился, как налет загара,

На мрамор твой — закатный свет…

Мне думалось: какою чарой

Одушевлен ты и согрет?

Что есть в тебе, что инокиней

Готова я пред Богом пасть?

— Господней воли плавность линий

Святую знаменует власть.

Пять куполов твоих — как волны…

Их плавной силой поднята,

Душа моя, как кубок полный,

До края Богом налита.

1914, Forte del Marmi

* * *

Безветрием удвоен жар,

И душен цвет и запах всякий.

Под синим пузырем шальвар

Бредут лимонные чувяки.

На солнце хны рыжеет кровь,

Как ржавчина, в косичке мелкой,

И до виска тугая бровь

Доведена багровой стрелкой.

Здесь парус, завсегдатай бурь,

Как будто никогда и не был, —

В окаменелую лазурь

Уперлось каменное небо,

И неким символом тоски —

Иссушен солнцем и состарен —

На прибережные пески

В молитве стелется татарин.

1916

Валерию Брюсову

* * *

Какой неистовый покойник!

Как часто ваш пустеет гроб.

В тоскливом ужасе поклонник

Глядит на островерхий лоб.

Я слышу запах подземелий,

Лопат могильных жуткий стук, —

Вот вы вошли. Как на дуэли,

Застегнут наглухо сюртук.

Я слышу — смерть стоит у двери,

Я слышу — призвук в звоне чаш…

Кого вы ищете, Сальери?

Кто среди юных Моцарт ваш?..

Как бы предавшись суесловью,

Люблю на вас навесть рассказ…

Ах, кто не любит вас любовью,

Тот любит ненавистью вас.

1913

Акростих

Котлы кипящих бездн — крестильное нам лоно,

Отчаянье любви нас вихрем волокло

На зной сжигающий, на хрупкое стекло

Студеных зимних вод, на край крутого склона.

Так было… И взгремел нам голос Аполлона, —

Лечу, но кровию уж сердце истекло,

И власяницею мне раны облекло

Призванье вещее, и стих мой тише стона.

Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе!

Как бережно себя из прошлого ты вывел,

Едва вдали Парнас завиделся тебе.

Ревнивый евнух муз — Валерий осчастливил

Окрепший голос твой, стихов твоих елей,

Высокомудрою приязнию своей.

1916

Владиславу Фелициановичу Ходасевичу

* * *

Пахнет по саду розой чайной,

Говорю - никому, так, в закат:

«У меня есть на свете тайный,

Родства не сознавший брат.

Берегов, у которых не был,

Для него все призывней краса,

Любит он под плавучим небом

Крылатые паруса,

И в волну и по зыбям мертвым

Вдаль идущие издалека...»

Владислав Ходасевич! Вот вам

На счастье моя рука.

1916

Евдоксии Федоровне Никитиной

31 Января

Кармином начертала б эти числа

Теперь я на листке календаря,

Исполнен день последний января,

Со встречи с Вами, радостного смысла.

Да, слишком накренилось коромысло

Судьбы российской. Музы, не даря,

Поэтов мучили. Но вновь — заря,

И над искусством радуга повисла.

Delphine de Gerardin, Rachel Varnhaga,

Смирнова, — нет их! Но оживлены

В Вас, Евдоксия Федоровна, сны

Те славные каким-то щедрым магом, —

И гении, презрев и хлад и темь,

Спешат в Газетный, 3, квартира 7.

1922

* * *

Ни нежно так, ни так чудесно

Вовеки розы не цвели:

Здесь дышишь ты, и ты прелестна

Всей грустной прелестью земли.

Как нежно над тобою небо

Простерло ласковый покров…

И первый в мире вечер не был

Блаженней этих вечеров!

А там, над нами, Самый Строгий

Старается нахмурить бровь,

Но сам он и меньшие боги —

Все в нашу влюблены любовь.

* * *

В те дни младенческим напевом

Звучали первые слова,

Как гром весенний, юным гневом

Гремел над миром Егова,

И тень бросать учились кедры,

И Ева — лишь успела пасть,

И семенем кипели недра,

И мир был — Бог, и Бог — был страсть.

Своею ревностью измаял,

Огнем вливался прямо в кровь…

Ужель ты выпил всю, Израиль,

Господню первую любовь?

3 июня 1921

* * *

О, этих вод обезмолвленных

За вековыми запрудами

Тяжесть непреодолимая!

Господи! Так же мне! Трудно мне

С сердцем моим переполненным,

С Музой несловоохотливой.

* * *

Как музыку, люблю твою печаль,

Улыбку, так похожую на слезы, —

Вот так звенит надтреснутый хрусталь,

Вот так декабрьские благоухают розы.

Сентябрь 1923

Огород

Все выел ненасытный солончак.

Я корчевала скрюченные корни

Когда-то здесь курчавившихся лоз, —

Земля корявая, сухая, в струпьях,

Как губы у горячечной больной…

Под рваною подошвою ступня

Мозолилась, в лопату упираясь,

Огнем тяжелым набухали руки, —

Как в черепа железо ударялось.

Она противоборствовала мне

С какой-то мстительностью древней, я же

Киркой, киркой ее — вот так, вот так,

Твое упрямство я переупрямлю!

Здесь резвый закурчавится горох,

Взойдут стволы крутые кукурузы,

Распустит, как Горгона, змеи — косы

Брюхатая, чудовищная тыква.

Ах, ни подснежники, ни крокусы не пахнут

Весной так убедительно весною,

Как пахнет первый с грядки огурец!..

Сверкал на солнце острый клык кирки,

Вокруг, дробясь, подпрыгивали комья,

Подуло морем, по спине бежал

И стынул пот студеной, тонкой змейкой, —

И никогда блаженство обладанья

Такой неомраченной полнотой

И острой гордостью меня не прожигало…

А там, в долине, отцветал миндаль

И персики на смену зацветали.

1924 (?)

* * *

Вот дом ее. Смущается влюбленный,

Завидя этот величавый гроб. —

Здесь к ледяному мрамору колонны

Она безумный прижимает лоб,

И прочь идет, заламывая руки.

Струится плащ со скорбного плеча.

Идет она, тоскливо волоча,

За шагом шаг, ярмо любовной муки…

Остановись. Прислушайся. Молчи!

Трагической уподобляясь музе,

— Ты слышишь? — испускает вопль в ночи

Безумная Элеонора Дузе.

* * *

Слезы лила — да не выплакать,

Криком кричала — не выкричать.

Бродит в пустыне комнат,

Каждой кровинкой помнит.

«Господи, Господи, Господи,

Господи, сколько нас роспято!..»

— Так они плачут в сумерки,

Те, у которых умерли

Сыновья.

* * *

Все отмычки обломали воры,

А замок поскрипывал едва.

Но такого, видно, нет запора,

Что не разомкнет разрыв-трава.

* * *

Не на храненье до поры, —

На жертвенник, а не в копилку, —

В огонь, в огонь Израиль пылкий

Издревле нес свои дары!

И дымный жертвенный пожар

Ноздрям Господним был приятен,

Затем, что посвященный дар

Поистине был безвозвратен…

Вы, пастыри Христовых стад,

Купцы с апостольской осанкой!

Что ваша жертва? Только вклад:

Внесли и вынули из банка!

И оттого твой древний свет

Над миром всходит вновь, Израиль,

Что крест над церковью истаял

И в этой церкви Бога нет!

* * *

И так же кичились они,

И башню надменную вздыбили, —

На Господа поднятый меч.

И вновь вавилонские дни,

И вот она, вестница гибели, —

Растленная русская речь!

О, этот кощунственный звук,

Лелеемый ныне и множимый,

О, это дыхание тьмы!

Канун неминуемых мук!

Иль надо нам гибели, Боже мой,

Что даже не молимся мы?

Алфавитный перечень стихов

31 января

А под навесом лошадь фыркает…

Агарь

Акростих

Алкеевы строфы

Без оговорок, без условий…

Безветрием удвоен жар…

Белой ночью

Будем счастливы во что бы то ни стало…

В душе, как в потухшем кратере…

В земле бесплодной не взойти зерну…

В крови и в рифмах недостача…

В полночь рыть выходят клады…

В те дни младенческим напевом…

В этот вечер нам было лет по сто…

Вал морской отхлынет и прихлынет…

Ведь я пою о той весне…

Видно, здесь не все мы люди — грешники…

Вокруг — ночной пустыней — сцена…

Ворвался в моё безлюдье…

Вот дом ее. Смущается влюбленный…

Всё отдалённее, всё тише…

Все отмычки обломали воры…

Выставляет месяц рожки острые…

Газэлы

Голубыми туманами с гор…

Гони стихи ночные прочь…

Господи! Я не довольно ль жила?..

Да, я одна. В час расставанья…

Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!..

Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою…

За стеною бормотанье…

Забились мы в кресло в сумерки…

И вправду, угадать хитро…

И всем-то нам врозь идти…

И голос окликнул тебя среди ночи…

И отшумит тот шум…

И распахнулся занавес…

И так же кичились они…

Из последнего одиночества…

Измучен, до смерти замотан…

Каждый вечер я молю…

Каин

Как воздух прян…

Как музыку, люблю твою печаль…

Как неуемный дятел…

Как пламень в голубом стекле лампады…

Какой неистовый покойник!..

Коленями — на жёсткий подоконник…

Кончается мой день земной…

Кто разлюбляет плоть, хладеет к воплощенью…

Лишь о чуде взмолиться успела я…

Мне снилось: я бреду впотьмах…

Молчалив и бледен лежит жених…

На Арину осеннюю — в журавлиный лёт…

На закате

На каштанах пышных ты венчальные…

На самое лютое солнце…

Не на храненье до поры…

Не хочу тебя сегодня…

Нет мне пути обратно!..

Ни нежно так, ни так чудесно…

О, этих вод обезмолвленных…

Об одной лошадёнке чалой…

Огород

Окиньте беглым, мимолетным взглядом…

Он ходит с женщиной в светлом…

Она беззаботна еще, она молода…

От смерти спешить некуда…

Паук заткал мой тёмный складень…

Пахнёт по саду розой чайной…

Песня

Под зеркалом небесным…

Посвящение

Прекрасная пора была!..

Прямо в губы я тебе шепчу — газэлы…

Ради рифмы резвой не солгу…

С пустынь доносятся…

Сегодня с неба день поспешней…

Седая роза

Скажу ли вам: я вас люблю?..

Слезы лила — да не выплакать…

Словно дни мои первоначальные…

Смотрят снова глазами незрячими…

Снова знак к отплытию нам дан!..

Сонет (На запад, на восток…)

Старая под старым вязом…

Тень от ветряка…

Тихо плачу и пою…

Тоскую, как тоскуют звери…

Трудно, трудно, брат, трёхмерной тенью…

Ты помнишь коридорчик узенький…

Ты уютом меня не приваживай…

Ты, молодая, длинноногая! С таким…

Узорами заволокло мое окно…

Унылый друг…

Что ж, опять бунтовать?..

Этот вечер был тускло-палевый…

Я гляжу на ворох жёлтых листьев…

Я думаю: Господи, сколько я лет проспала…

Я не люблю церквей, где зодчий…

Content

София Парнок
Разрыв-трава

Стебелёк из стали

Разрыв-трава

Стихотворения разных лет

Алфавитный перечень стихов