Глеб Павловский

Гениальная власть!

Словарь абстракций Кремля

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

МОЯ гениальная власть

Вместо предисловия

Надо согласиться всем со следующим постулатом: гении всегда в меньшинстве, но их деятельность делает большинство богаче. И большинство должно понять, что привилегии, которые мы даем талантливым людям…

Владислав Сурков,

первый заместитель Руководителя

Администрации президента РФ.

«Гении всегда в меньшинстве!»

Любое выступление Владислава Суркова — акт волевой патетики, той страсти, что ведет уникальную власть сквозь мглу России в ее катастрофичное будущее. Власть видит себя уникальной, не наилучшей, конечно, зато несравненной — нам не с кем себя сравнить!

В чем великолепие российской власти? Ей все заведомо по плечу. Мы уверены, что всякая цель достижима силами данной команды, стареющей и давно всеми нелюбимой, но все той же с 2000 года. Зато мы не старимся в личном воображении.

Считая себя ультракомпетентной, власть пренебрегает простой управленческой компетентностью. Нас попрекают тем, что мы не умеем ничего толком организовать, а мы: «Ну и что? Незачем разбираться в модернизации… есть Кремль — волшебная меленка, что смелет любую задачу!» От некомпетентности мы спасаемся в проектировании. Любой провал и даже дефект власти обращается нами в проект ее усиления, в экспансию на новое поле. Проекты вечны!

Если вслед за модернизацией появится цель организовать диалог с оппозицией — Сурков договорится с Навальным и, если надо, лично пойдет митинговать на Триумфальную площадь. А вернее, кого-то наймет. Когда поставят задачу лететь на Марс, Сурков пойдет, чертыхаясь, составлять списки экипажа, по пути решая, кого он из них вычеркнет.

Наша некомпетентная сверхкомпетентность — командное свойство. Команда власти всегда готова проявить компетентность в вещах, о существовании которых еще вчера не знала. Отсюда ее кадровый застой: импровизатора заменить некому, его опыт уникален — и, зная это, импровизатор заходит все дальше. «А по-другому не пробовали? Давайте попробуем. Вдруг получится» © Сурков.

Моя власть — изрядный смутьян. Мы алчем небывалых проектов, которые отбираем негласно случайным образом. Сама их необыкновенность требует «смелого маневра ресурсами» ©, поощряя растраты. Публике нечего тут подсказать. Они комментируют прошлые действия власти, нами почти позабытые. У нас в воображении уже Silicon Valley под Кунцево, у сталинской ближней дачи, а они там все никак не забудут про трупы «Норд-Оста».

Гениальность власти нам так очевидна! Сурков посмеивается: вы называете нашу модернизацию авторитарной? Бог с вами — болтайте! Общество не возбуждает нас, не доставляет нужных гормонов. Поскольку нас не заводят, мы возбуждаемся от собственных проектов. Общественные реакции сохраняют только смысл индикаторов — по ним мы угадываем, на какие еще гадости против государства готовы те, кто ест у него из рук.

Власть чувствует себя о-о-очень мудрой, бесконечно ученее всех, кто ей что-то советует. Старый-престарый Ясин, бывший министром, еще когда о Суркове не знали в Кремле, — для нас чудак-несмышленыш. У такой власти в принципе нет партнера, нет достойного собеседника (странным исключением был Гайдар — теневой гуру любой команды в Кремле). Власть иногда навещает Общественную палату, как приют для даунов — бедняжки, какое горе! С вами здесь хорошо обращаются? Но не советоваться же нам с идиотом!

Нормальная жизнь — и вовсе не цель для власти. Мы привыкли к рутине чрезвычайных обстоятельств, к заурядности катастроф. Ставя задачи, мы их заостряем до провокаций: «либо цель будет достигнута — либо России не быть!» ©. Модернизация — еще одно имя надрыва. Объявив целью правовые институты, эту нормальную цель Медведев обосновывал как боевую. Но разве с появлением правил и институтов не меняется класс задач, где диктатуре гениев нет места? Отрыв управленческого от политического, политического — от промышленного, «провластного» — от государственного закрепил отрыв гения власти от сред, сквозь которые она движется. Результатом станет новая экспансия социума власти, о чем предупреждал еще Михаил Гефтер.

Курс на модернизацию связан с реальной оценкой ситуации лишь отчасти. «Угрожающая отсталость» России дала новый шанс приоритету чрезвычайного, освежая мандат на любые меры. Инновационный кластер в Сколково — вот запрос на божественную творческую неистощимость, вот аллея наших побед!

Моя власть — это «Наутилус» странного гения Nemo, а Россия — жуткая бездна, атакующая корпус махины, ведомой Бог весть куда… Двадцать лет непрерывно страну реформирует Кремль, скрытно подменяя курс и цели, но вечно оставаясь хранителем компаса. Центр изумительных новаций среди опасного и неблагодарного населения. Наш гений незаменим, его государственные шедевры закрепляют наше первенство.

«Власть гения, влияние великого ума… Это прекрасная власть» ©, — Юрий Олеша что-то спьяну бормочет под нос, пока бредет, пошатываясь, по Поварской от ресторана ЦДЛ к Кремлю. Доктрина гениальности власти уже возвратилась из Москвы 1937-го в Москву 2011-го, став догмой политики и почти уже государственным институтом.

А с 24 сентября 2011 года гениальность имеет прямое государственное оформление — из тандема вылупилась идея команды как династийного механизма обмена талантами в правящей группе. Передача должности из рук в руки по кругу гарантирует, что и гениальная власть вечно пребудет с нами!

Безальтернативность

В кремлевской политике стерлось понимание бесповоротности выбора важной стратегии — остался лишь страх последствий. Страх внезапного парализует политику, поощряя ее к отсрочкам. Только в этом источник затяжек с объявлением о кандидате-2012, под конец просто анекдотичных. Пример — поведение Путина в отношении Медведева, его же выбора 2007 года. Выбор он сам рекомендовал стране, отказываясь верить в его необратимость. Путин хочет сохранять отменяемость выбора после того, как выбор сделан — так мыслят все, кто лишен понятия риска. Принимаемые Путиным решения не являются решениями по сути — это лишь временные меры, они все обратимы.

Безальтернативность означает бесполезность выбора для успешной ориентации в происходящем.

Мы не очерчиваем политический мейнстрим и явно не скажем: вот курс, а вот — его границы. Проводники курса у нас не являются его последователями и не вправе нас поправлять. Даже Сурков — лишь дизайнер политики, визажист власти, хотя он-то готов для нее рисковать.

Со стороны конкурс дизайнеров выглядит борьбой фракций власти за будущий курс — но это не так. Участники фракций условны, а «кремлевские кланы», о которых много говорят, фракциями не являются — у них разные классы риска. Как показала судьба «лужковского клана», наши фракции состоят из перебежчиков и двойных агентов. Из питерских друзей Путина одни приватизируют легальные бизнесы международного класса, другие делят финансовые потоки. Вторгнуться в чужие финансы проще, чем приватизировать крепкий бизнес, зато риск сильней — без силовых инструментов здесь никак. Но каким образом все это легализовать?

События повышают неясность повестки завтрашней власти в России. Путин, чувствуя неочевидность повестки, ею играет. Путин — мастер неясности, которую сам же провоцирует. В анфиладе угроз тема безопасности нарастает; от личной безопасности Путина в системе, им созданной, — к безопасности кадров, двинутых им во власть, — к социальной безопасности миллионов, застрахованных только бюджетным местом в системе без альтернатив.

Эта система полна издержек из-за расходов на кормление элит. Она подвержена риску политического дефолта, вероятность которого — в скрытых издержках. Но все заинтересованы в том, чтобы скрыть ее слабости от себя — узнав лишнее, мы испугаемся и обесценим свой безальтернативный полис.

Табу на достоверную информацию — условие кредитоспособности в безальтернативном мире. Пока не знаешь, чем в точности манипулируешь, делаешь это легко. Если в одном из полей вырвется риск, есть чем его закрыть. Бросаешь в спасаемый Банк Москвы ресурсы — растут риски там, откуда их черпаешь. Кто за это ответит — Кудрин? Лужков? Наша власть глубоко эшелонирована, социально и финансово застрахована, но ее резервы насыщены колоссальными рисками. Как преступный крупье в казино, мы ставим и ставим на самих себя. Империя риска безальтернативна, зато дефолтна.

Все восемь лет президентства Путина власть копила ресурсы и опасливо выглядывала из окопа — а дела в общем шли хорошо. Годы преуспевания проложили триумфальную колею. Теперь мы в ее плену. Все ждут новых побед, а мы втайне обмираем от ужаса, наращивая ставки в игре. Знать бы, на чьи играем.

Мы давно отказались от оценки альтернатив в обмен на комфорт быстрого реагирования. Если конъюнктура обманет, мы не сумеем сманеврировать. А вокруг России рушится геополитический вал — американское Ближневосточье стало базой революций, французы потрошат Ливию, как плохие дети, рвущие крылья мухе, чтоб отдать пауку.

В мире случайного безальтернативности не с чем спорить, и она становится бесполезной. Нам надо еще раз угадать верный ответ, иными словами, повторно обыграть всемирное казино. Старое, давно закрытое казино 2000 года.

Большинство

Консенсус и всемогущая воля

Говорят, в России нет инноваций. Но одна есть — это сама суверенная Россия, которую однажды провозгласили, а Владимир Путин реализовал. Режим Владимира Путина — трудный вопрос политической теории. И когда функционер режима Владислав Сурков определил его доктрину как суверенную демократию, он не сорвал европейских аплодисментов. Нам не повезло. Россия вышла на мировую сцену в момент, когда мир потерял весомую причину к нам прислушиваться, а именно Советский Союз. Россия тоже проспала европейский праздник единства: эйфорию 1989 года здесь не заметили. В Москве Евросоюз вытеснила другая сенсация — Российская Федерация.

Гипотеза суверенной России материализовалась вне связи с происходящим в Европе. Мы принимаем демократию как синоним национального суверенитета, но не наоборот.

Лозунг демократии не породнил нас с Европой, а лозунг суверенитета ее насторожил. Обычная европейская ошибка — упрощать стратегию Кремля, сводя к попыткам спасти монополию. Но система ищет защиты и от (памятных ей) безумств большинства, и от аппаратного идиотизма власти. Недоверие команды Кремля к собственному аппарату — важный мотив интереса к демократическим практикам. Демократию здесь ценят как партизанскую тактику, используемую властью для просачивания в собственный аппарат. Но теперь демократия превратилась в новую трудность для власти — зависимость от провластного большинства.

Использование БОЛЬШИНСТВА В РОССИИ

Задолго до новой России, в позднем СССР, «прогрессивное народное большинство» официально считалось чем-то данным. Обоснованием советской системы было «всенародное» или, как говорили, «подавляющее большинство». (Выражение «подавляющее большинство» в СССР почему-то считали позитивным, а не репрессивным термином!)

Едва это большинство собралось вокруг Горбачева, его тут же объявили безальтернативным. «Перестройке нет альтернативы!», «Иное не дано!» — популярные лозунги демократов тех дней. Принцип: власть действует, а большинство ее поддерживает, реализуя волю лишь символически, через лидера. Призраком демократического движения конца 1980-х стал консенсус. В подоплеке этой утопии легко угадывается советское «подавляющее большинство». Всенародный консенсус рассматривался Горбачевым и как основа легитимности его решений, и как место для массы в политике.

СССР рухнул, утопия консенсуса досталась в наследство России. Борис Ельцин короновался именем того же всенародного большинства. Он верил в демократию, но мыслил горбачевским «консенсусом» — большинством, которое не нужно подсчитывать. Президент правит Россией волей консенсуса — вот ранний первоисток политики большинства.

И желанное большинство явилось в виде электорального чуда 2000 года — народной поддержки Путина. Оно материализовалось как лидерское вокруг Путина и как прогосударственное вокруг власти. Сродни советскому «подавляющему большинству», оно отклоняло любую альтернативу великолепному Путину.

Безальтернативность, поначалу бывшую лишь проекцией высокого рейтинга, поддержали сознательно, превратив в принцип власти. Замеры рейтингов путинского большинства между выборами приобрели стиль плебисцита.

Безальтернативное большинство измеряется рейтингом доверия президенту, а динамика его рейтинга 10 лет выглядела почти ровной линией. Картина слабо изменилась и теперь, когда у тандема два лица. Оба они теперь падают в популярности, но они падают вместе.

Тающий ледник большинства высится в центре ландшафта российской демократии. Власть не порвала связи с выборностью, превратив выборы в пролонгацию статус-кво без альтернатив. История Владимира Путина — это история обретенного большинства. Обретенного навсегда?

Безвольное БОЛЬШИНСТВО

Российский политический класс не забудет, как советское «подавляющее большинство» вдруг отвергло СССР. Является ли «путинско-медведевское» большинство опорой для государственной воли? Вопрос не имеет ясных ответов «да» или «нет». Оттого мы обсуждаем проблему единства России как вечный политтехнологический коан. Российское государство остается само для себя под вопросом. Консенсус в отношении новой России достигнут, но правящая команда — модератор в этом сомневается.

В прошлом любая экстремальная задача решалась силами команды, собранной ad hoc, и последняя из таких команд, наша, десять лет правит Россией. Ее пароль — волевой форсаж невозможного — различим в речах таких разных людей, как Владислав Сурков, Анатолий Чубайс и Владимир Путин («нам все говорили — невозможно, провалитесь! — а мы взяли и сделали!» ©). Естественно думать, что и в будущем любая задача разрешима так же — ведь гении остаются в Кремле, раз большинство безвольно.

Медведев хотел создания правовых институтов, где воины креатива © смогут осесть в государстве. Но яд уникальности отравляет командный мозг. Наступила интоксикация — избранник случая взглянул в зеркало и увидел там гения. Здесь и проблема глобального будущего демократии.

Проблема создания стратегического центра воли, способного проводить курс среди пассивного большинства при катастрофичных условиях (а иных условий демократия здесь и не знала).

Опыт русской «демократии катастроф» будет важен для неопределенного мира, даже если закончится катастрофой и его большинство рассеется.

Вертикаль власти

Страна создала необычную линию защиты от управления собственными делами — производную, именуемую вертикаль власти. Термин появился как временный лозунг в ответ на жалобы на хаос во власти.

Теперь вертикаль власти рассматривают как институт управления, принимают всерьез, адресуя ей жалобы или проклятья. Под именем вертикали действует оригинальная и надежная система скупки-кредитования управляющих групп для работы по федеральным заданиям.

Что не удалось ни Ельцину в 1990-х, ни Горбачеву в 1980-х — местные управленцы ушли из-под контроля центра в последние годы СССР, — в нулевых удалось нам. Мы их дисциплинировали — за счет чего?

Центр кредитует местных УПРАВЛЕНЦЕВ

Наша команда с 2000 года овладевала страной с легкостью, не меняя прежнего менеджмента. Суверенитет восстанавливали, отказываясь управлять. Вербовка регионалов федеральным центром шла на четких условиях: играете по своим правилам, но в московский футбол. Повестка устанавливается центром, но тот не вмешивается в местные технологии власти. Директивы сверху — «этого не избирать, а того избрать», «такой-то процент для такой-то партии» — проводите средствами, какие есть на местах.

Работая по заданиям центра и выполняя поставленные задачи, регионалы подтверждают компетентность, сохраняют должности, которые занимают, и с ними — право обогащаться (право строго привязанок месту власти), их местным недругам запрещается враждебная активность — конкурировать можно лишь непублично и с ведома центра.

Центр скупает менеджмент, позволяя тому позаботиться о цене покупки, — а боссы переустраивают местную власть в режимы управления собственностью. Повышая капитализацию последней, владелец вынужденно развивает свой регион. Вертикаль власти работает как сильно деформированный институтразвития.

Приоритеты заданы федеральным центром. Обогащаться местный босс должен так, чтобы недовольство им не превысило лимит, — местная экономика обязана быть социальной и неконфликтной. Выполняя обязательства по социальным нормативам и показателям, можно расхищать бюджет и трансферты, но умеренно нескандальным образом. (Этим условиям лучше всего отвечает схема «откатов», что объясняет взрыв ее популярности.)

Вертикаль власти ориентирует губернатора на устойчивое развитие, а не на депрессию и произвол! Экономический рост — в стабильной кадровой оболочке и гарантированный социальный минимум населению. Так создалась видимость суверенного контроля над гигантской страной, фактически не управляемой и не самоуправляемой. Есть ли этот суверенитет в действительности? Да — раз его покупают на мировом рынке.

МИРОВЫЕ финансы власти

На мировой рынок выходит капитализируемый суверенитет России — «коллективный Путин» как мировой бренд. Только такой знают Россию участники рынка — как торговца нефтью, газом и сырьевыми ресурсами. Присутствие частных российских игроков — факультативное, заметное лишь на кредитных рынках; кредиты даются «под Путина».

Национальный доход страны размещается на западных рынках. То, что из него украли, уходит туда же через офшоры. Суверенные финансы управляются мировыми финансовыми институтами, адекватности которых мы, естественно, доверяем больше, чем коррумпированным домашним лоббистам.

Часть денег возвращается инвестициями (чаще спекулятивными), укрепляя местные очаги роста и складывающиеся вокруг них коалиции. Регионы заинтересованы в привлечении инвестиций — так они повышают капитализацию своей собственности, а заодно и свой класс агентов центра. Местные деньги, изъятые у регионов через налоги, идут в центр, откуда обезличенными возвращаются обратно через бюджетные трансферты. Дотационность регионов при этом превращается в тренд и закрепляется, используясь ими как ценный природный ресурс — бизнес на отсталости. Вся эта система омывается циркуляцией финансового раствора — смесью полученного и украденного с трудовым.

При всех разговорах о суверенитете модель полностью зависит от мирового рынка. Суверенная демократия — это формула конъюнктурного государства, зависящего от оценки мировым рынком его способности монопольно оперировать суверенной территорией как консолидированным активом в приемлемых (и известных рынку) титулах собственности.

Экономика суверенитета конъюнктурна, но действенна. И она работает. Для чего России иметь свою экономику, когда мы наняли мировую — обслуживать нашу власть?

Модель СУВЕРЕНИТЕТА единого государства

Вертикаль власти диктует правящим элитам принципы единого государства. Приоритет суверенитета недискуссионен. Если бы мы навязывали его как идеологию, у нас ничего бы не вышло — идейного авторитета у центра нет. Зато он дает местным режимам долю в обогащении. На мировой рынок выходит единый участник — «консолидированный Путин», торгуя сырьем и привлекая инвестиции под свои гарантии. Местные режимы и их банки, выступающие в качестве заемщиков, застрахованы тем же «глобальным Путиным». Обогащение через суверенитет — модель патриотичная и совместимая с глобальной циркуляцией капиталов и людей. Но крайне рискованная.

На пике кризиса мы увидели крах кредитов, набранных на мировом финансовом рынке вертикалью власти, — еще одно неслучайное сходство нашей Государственности с финансовым «пузырем». Их давали региональным банкам и бизнесам под гарантии вертикальной стабильности.

Вертикаль власти — это модель управления любой страной, более сложной, чем готов допустить ее политический центр.

Модель сработала — то есть мы получили отсрочку на время, достаточное, чтобы разобраться в устройстве управляемого объекта Россия. Но хорошо известно: отсрочки — человеческий наркотик. С тех пор отсрочки и их пролонгация — основа нашего политического планирования. «Управляемую демократию» никуда не ведут, она лишь регламент допуска/недопуска граждан к их суверенитету.

Внутренняя политика и глобальная ЭКОНОМИКА

В чем трудность модели? В том, что внутренняя власть всегда зависима от глобальной конъюнктуры. Это модельное условие — суверенную Россию нельзя деглобализировать, не уничтожив.

Наш тип стабильности власти фактически — филиал глобализации и барометр положения дел с ликвидностью в мире. Но граждан России и их собственность при этом, увы, приходится исключить из списка игроков мировой экономики.

При конфликте с федеральным центром региональные режимы власти теряют выход на рынок кредитов, а их боссы рискуют потерей собственности, свободы, иногда жизни. Спасаясь, они берут на себя оплату проектов неугомонного центра, выступают благотворителями в пользу миллионеров, проводят мировые конгрессы и спартакиады, что привязывает их к федеральной agend’е. За спиной у локальных бюрократий неизлечимо болен местный бизнес, обремененный издержками, объема которых он заранее не знает.

Российская власть прячет политические риски в плюрализме местных режимов для бизнеса.

Неуверенность и ТОРГОВЛЯ страхом

Страх поломки всегда сопровождает нашу систему. Эти страхи клубятся в Кремле и в кремлевских провинциях — они складываются, множат друг друга. С одной стороны, у нас вполне модерная, даже постмодернистская Государственность; с другой стороны, она слишком явно временна. Она воспринимается как безальтернативный ландшафт, но ничуть не вселяет уверенности. Власть страхует короткие сделки по выживанию, но ее условия неточны и связаны с путаницей договоренностей.

В этой системе чувство временности и страх прорываются в виде нелепых, чаще симулируемых угроз — революции, путча, гражданской войны. Симулянтов терпят и иногда оплачивают.

БИЗНЕС на суверенитете

Не стоит упрощать нашу власть. Слабость, корысть и азарт соединяются в нас с энергичностью миссии. Путин с первых дней начал поиск центрального движка — схемы финансового самообеспечения новой власти. Это не объяснить одним властолюбием или корыстью, хотя, естественно, новая власть управлялась как бизнес — другого образа правления команда просто не знала.

Бизнес Кремля связан с превращением суверенитета России в основной актив. Это дело рискованное. Зато, выйдя на мировой рынок, суверен-коммерсант монополен — никто не сделает бизнес в обход центра. Суверенитет предоставляет для крупного бизнеса леверидж — «плечо», позволяющее развить бизнес в сверхкрупный.

Сто миллиардеров РФ — блестящая придворная свита для власти. Вопреки общепринятому мнению, эти люди не воровали — они рисковали и, сделав ставку на Путина, выиграли.

Каждый может выйти из игры: границы открыты, вали! ©. В конце концов, покинув Россию, можно делать в нее инвестиции, более защищенные от личных рисков. Но даже из Лондона бизнес ведут по суверенным правилам власти — обойти ее рынок не даст и тем, кто ее ненавидит. Эмигрант-миллиардер останется частью мира, обслуживающего финансовую архитектуру России. Мир и торговля с ним — наш сервисный агрегат, вроде искусственной почки.

Глобальная ЛЕГИТИМНОСТЬ

Путин выстроил систему, а та его самого обратила в аксессуар. Финансовое обеспечение власти требует ее признания за рубежом — и легитимность Путина обязана быть глобальной! Искаженное эхо этой мысли — часто повторяемый (ложный) тезис, будто Путин ушел из Кремля, чтобы «успокоить Запад».

Конституционность для нас не имидж, а технический параметр базовой схемы. Для жизнеспособности любой будущей власти в Кремле нужно полноправное присутствие России на мировых сырьевых и финансовых рынках. А те политизированы, уязвимы для выборных стрессов; зависят от ненадежной конъюнктуры. Чтобы не обрушить российский бюджетный цикл, надо двигаться в рамках «глобально приемлемого». Здесь связь между амбициозной мюнхенской речью Путина в начале 2007 года и его же московской речью в конце 2007 года, где он объявил, что третьего срока подряд не будет, а новым президентом России — его решением! — станет прогрессивный молодой человек.

Конечно, Путин рискует. Но, рискуя, он отстаивает место на рынке, даже в кризисном финале десятилетия. Первые 100 дней Медведева оказались невероятно успешными для молодого и прогрессивного президента. Та полоса медведевского везения не случайна. Мы увидели во всем блеске синергетику гениальной власти. Путин первых лет медведевского президентства явно наслаждался происходящим. С его точки зрения, власть его с 2008 года не умалилась, а выросла — и он был прав.

Легенда МЕНЯЕТСЯ

Вертикаль власти на месте, но рынок ее не на месте. Рынок-мир уже не модерируется Америкой предсказуемо, как недавно. С другой стороны, произвол вмешательства в него превысил всякое понимание (ливийская колониальная война Саркози — Камерона). При всем активизме мы боимся открытых действий. Если ливийский стиль — войны-импровизации, «хочувойны»— повсюду войдет в стандарт, суверенной торговле властью на мировом рынке придется трудно. Но пока у России есть место службытыла для мировых игроков, и на этом мы продержимся еще одно-два президентства. А за это время стрясется еще несколько революций (лишь бы не у нас!), войн, цунами и ураганов…

Не будем пренебрегать творящей силой случайностей в процветании российской экономики катастроф.

Волюнтаризм

Волюнтаризм — сокровенный принцип путинской системы; она предельно волюнтаристична, не желая слышать о «реальном устройстве общества». Система изгнала идейные споры и вопросы о том, каковы группы интересов в обществе. Тема реальности ушла из поля дискуссий. У нас неприлично обсуждать реальные интересы реальных групп — мы обсуждаем только их государственное значение.

Реальны в политике действия, люди и риски. Россия не знает собственных рисков. Разговор о них просто невозможен в нашей системе власти. Почему? Потому что устройство России якобы подчинено нашей воле.

Страна такова, какой мы ее утвердим, так велит наша воля! В путинском варианте волю власти несколько ограничивает народ. Есть умная воля — но есть опасный народ. Население вправе оценить силу нашей воли, не более, его оценка — наш рейтинг. Конституция действует изредка, во время выборов — между выборами она сходит на нет.

Радикальный волюнтаризм некогда породил эту команду власти. У него много лиц — веселое, чуть хулиганское воплощение Александра Волошина — мальчишки, забравшегося в мастерскую Творца, что нажимает на кнопки, радостно хохоча. А у Медведева иной тип волюнтаризма, с монархическим уклоном: у всех свои интересы, но моя воля вровень должности, а должность священна сама по себе. Президент я или не президент? Если президент, то и воля моя — президентская, она «отлита в граните» ©.

Воля Медведева движется навстречу группам интересов, чего не было у Путина. Забавная черта его волюнтаризма — айпад. Воля властителя следует сквозь его экран, и наводчиком ее становится Интернет. Плюс масса гаджетов (одним из гаджетов был недавно и я). У Медведева есть другая проблема — источника силы. Воля есть, а силенок маловато, ресурсы — у другого парня. Хотелось бы своей волей добавить к себе и эти ресурсы, но не понятно, что может случиться. Волюнтаризм — тайна этой системы, сохраняющаяся уже двадцать лет с их «эффективной политикой» ©.

Тайна сегодня та, что Путина в ней уже нет, собственно. Путин плотно впаян во власть, и он уже не тот живой грустный Путин, что борется с возрастом, встречая надвигающееся 60-летие. Ищет прежнее место воли — а места нет.

Сегодня Медведев «на месте» Путина, не в смысле президентского кресла, а в месте, где сходятся линии авторства, линии авторской воли, сюжеты и травмы страны. Они являются реальной конституцией России и образуют ее статус-кво. Но Медведев не очень знает, что делать с этим статус-кво.

Система сделана под одноразовые победы. Победы неповторимы, каждый год приходится искать для России новую идею, как ей дожить до следующего. Не исключено, что и так живут, почему бы нет?

Опасность волевой попытки преодолеть рубеж 2012 года не видна ни Путину ни Медведеву. Ни тот ни другой не готовы признать существующую систему. Именно как волюнтаристы, один старый, другой еще молодой, они не готовы признать статус-кво, и оба вдруг стали опасны при попытке навязать себя России. В первом такте Медведев был бы менее опасен, чем Путин — Медведев это отсрочка. Путин-2012 это наоборот перестройка, но чего именно? Оба знают много, но не знают страны.

Вопрос в том, создали ли мы за 12 лет во власти полезные ограничения, систему foolproof от себя — или нет? Имеет путинская система тормоза на случай безумия ее руководства или нет?

Ответ не очевиден; возможно, те все же есть. Пока больших срывов нет, а ошибкам давали задний ход, как было с монетизацией, не исключено, что срабатывали тормоза. Но где они, в чем эти ограничители — помимо нашей воли?

Мы не видим работы регуляторов, так как в живом социуме России не признали реальной силы. Нам видны игроки, которые громко кричат — я игрок! Но они-то ставок не делают; а миллионы социальных единиц свои ставки сделали — поставив на силу воли.

Государственность

Демоном новой России считают деньги. Тема денег и анонимность насилия слились у нас в сознании. Вообще в этом ничего необычного — деньгам нужна защита, к ним бросаются, спасаясь от неизвестного.

Маркс называл деньги «социальной связью, которую можно унести в кармане» ©. Их ликвидность бесценна при катастрофах. А катастрофа и есть отправной пункт нашей истории.

БЕЛОВЕЖСКИЙ доллар

Конец Советского Союза был сном фантазий. Осенью 1991 года показалось, что вот-вот сбудутся все фантазии сразу. Но что-то пошло не так. В момент оргазма, когда желания столь сильны, что их не формулируют, все вдруг исчезло. Вещи ушли с мест, и все то, что было гражданским порядком, перестало существовать. Приготовились было вступить в борьбу за то, что еще не потеряно. Но подобно Сталину, государство ударило в спину, отказываясь гарантировать что бы то ни было. Эту операцию отслоения живого существа от всех форм защиты жизни и следует считать истоком новой власти.

Рухнуло доверие, материализованное в институтах; рухнуло доверие к тем, с кем вместе боролся за будущую справедливую власть. Рухнули сбережения во вкладах сберкасс. Испарились и деньги в матрасе. Рухнула возможность, потеряв работу, найти другую.

Проигравший человек, лишенный всех форм защиты, кидается к незнакомой ее форме — к российскому доллару. Доллар 1990-х годов выступает не просто как деньги — деньги рухнули, — а как нечто абсолютное, нерушимое, экстерриториальное в мире зла. Все репутации пали, а доллар стоит. Он посланец извне, он пришелец и резидент. У него иммунитет к гадкой реальности. То, что центр эмиссии доллара так далеко от Москвы, и казалось его главным достоинством. Обманутое желание обращается в истеричную жажду ликвидности.

Казалось бы, где тут общественное благо? Но его ищут все. Хотят защиты и порядка, но порядка нет, и остается рвать доллары друг у друга из рук.

Приобретая доллары либо отнимая их у кого-то, обретаешь залог Государственности. Долларизация России девяностых — это поиск иного гражданского порядка. Она идет повсюду, ведь люди не могут жить вне какого-либо порядка. Смирившиеся с хаосом умирают беспричинной смертью сотнями тысяч. Повальная смерть нестарых мужчин — памятный тренд начала 1990-х.

Цель обращения к долларам — выживание плюс накопление социального капитала в ликвидной форме. Доллар ведь еще и паспорт другого мира, выездная виза. (Долларизации сопутствует тогдашняя мания приобретать паспорта дальних стран — Вануату, Антигуа, Гондураса… Мечта об удаленном доступе к гражданскому порядку.) Ищешь защиту? Доллар даст защиту, вернет в экономику, откуда ты вышвырнут. Это поиск нового социального капитала вместо обнулившегося советского.

Ничто в самой России не стало законно-ликвидным для частных лиц — ни земля, ни дома, ни рабочая сила — ничто, кроме долларов. Валюта отсылала в интерьер будущих благ, доверия и безопасности.

Поразительно слабый спрос собственников на законы в защиту собственности. За доллары покупают блага защищенности — кирпичные виллы с окнами-бойницами. Приобретают охранников, которые сами опасны и выдают охраняемого настоящим бандитам. Бедняки врезают кошмарные сварные двери в плохонькие квартиры, которые некому штурмовать. Никто не интересуется правовой защитой собственности или личности.

Доллары ликвидны — и неликвидны. Ликвидны в том смысле, что на них можно приобрести любой осколок общественных благ. Приобрести, но не защитить. С долларом человек выживет, удовлетворив инстинкты и даже фантазии. Но — однократно, асоциально, тайно и частно.

Накапливаясь у людей, доллары не становятся капиталом. Доллар в России — не долларв Америке. Купив собственность, еще раз платишь, чтобы ее признали. А заплатив за защиту, находишь себя во власти сил, которым нельзя доверять. Тут уже нужен Защитник. Для обеспечения номинала доллар в России нуждается в крыше, его надо дополнить силовой компонентой. Постепенно в этом угадывались очертания будущей власти. Долларизация России предвосхитила новый режим Государственности.

Своеобразный социум. В нем есть номинальные институты, но воспользоваться ими могут лишь те, у кого много долларов, и на них они покупают отдельное правовое благоприятствование. Такой глубины разобщения, асоциальности, аномии трудно было бы добиться любой из прошлых тираний. Сталин далеко зашел в разобщении граждан, применив ужасные репрессии, и всех прогнав сквозь войну. В новой же России его задача решилась «снизу» — отчаянными усилиями людей, задешево сбывавших все виды человеческих связей.

Растет объем теневых ресурсов, никак не капитализируемых. Превращают какую-нибудь условную Магнитку в собственность, но рабочие не становятся собственниками своего труда. Им дано добровольно подвергаться произвольной эксплуатации. Без государства их собственность на труд неликвидна; зарплату не платят.

Спрос на ЗАЩИТУ

В конце 1990-х годов возникают анклавы собственности, не признанной никем из приписанных к этим анклавам. Захваченные советские комбинаты с трудом могут быть проданы — их проще отнять, что и делают. Собственность помещают в неправовой периметр, но даже мощным конгломератам трудно держать оборону — периметр дорого стоит. Сколько зарыто братвы, с автоматами и без, на спорных рубежах этой «собственности»?

Дефолт 1998 года — второе учредительное для нашей власти событие, удар по доверию к долларизированным инструментам в их функции Государственности. После дефолта возник было спрос на государство. Недостижимые институты капиталистической экономики — собственность, ликвидность, капитал — делегируют государству, которого нет. Зато есть запрос на некую власть — защитника частных анклавов. Ликвидностью в нем станут уже не доллары, а «доллары плюс», деньги-власть.

Обыватель бежит с бесполезного рынка, а власть платит ему задержанные зарплаты или пенсии. Маленькие, ведь это лишь отступные. За труд здесь не платят. Платят за отказ собственника от всех титулов собственности. Это общество бюджетных крепостных, у которых, правда, есть воля уйти восвояси, в никуда, в Канаду.

Попытки подвести регулярную экономическую базу под суверенное управление территориями РФ долго были неудачными. Ельцин выходил на рынок займов в роли «главного демократа». Команда реформаторов Чубайса — Немцова строила эталон переходной экономики — рай для быстрых спекулятивных инвестиций. Путин то навязывал Россию Европе в роли эксклюзивной сырьевой базы, то предлагал Бушу военный союз с объединением энергосистем.

На рынок вышла Государственность. После ряда попыток и поисков — у Путина они займут первый срок его президентства — модель симбиоза власти с рынком нашлась. Финансовый «треугольник Кудрина — Сечина» завершил поиски.

Возникла экономически респектабельная власть — суверенитет-монополист, кредитоспособный агент глобального рынка. Внутри страны гражданин России не является носителем государства, зато власть выступает им вовне.

Наш суверенитет гарантирует любому из лояльных определенную долю. А некоторым дает и полную гарантию их собственности. Но только с согласия государства, и власть может согласие отозвать. Памятна реплика Дерипаски, будто он готов немедля отдать государству заводы со всем остальным и уйти в никуда, как бродячий монах. То был не просто всхлип лоялизма. Это говорил хозяин, знающий, что управляемый капитал принадлежит ему не вполне. Он капитализирован лишь через капитализацию власти в целом.

Это превращает вождей России в мегасобственников. Им незачем монетизировать собственность — они обладают целым, землей и страной, в большей степени, чем вожди СССР. Политбюро ограничивала монополия внешней торговли, глобализация не проникала внутрь страны. Это политически сковывало позднесоветскую власть, та не смела усилиться за счет анонимного рынка.

Защита в ОБМЕН на институты

Российские институты власти — не правовые и не противоправные, они внеправовые. Они обусловливают защиту собственности включением собственника в некие договоренности. Граждане не могут выйти на рынок, хотя их пускают — иди, дорогой, только с чем? Тебе нечего капитализировать! Единственный обладатель безупречно оформленных прав собственности — государство. В этом качестве Государственность — конкурент гражданина, и мало кто выдержит ее конкуренцию. Но для мира это безразлично, ведь права торговца активами России оформлены должным образом. Титул суверенитета позволяет нам оформлять, переоформлять и отнимать любые права.

Никакая «приватизация», формально присваивая статус частной собственности некому имуществу в РФ, не может изменить ситуацию. Эти раздачи остаются простым «землеотводом» единого собственника национальной территории.

Зато найдено главное, что искали под именем свободы, собственности и порядка, — защита! Гражданин получил блага, предоставляемые правом и капиталом, — без права и без капитала, а по договоренности о пропорции благ, причитающихся из бюджета. Каковы условия сделки? Они неизвестны, но привязаны к месту сделки и к классу твоей лояльности.

Потребность в безопасности удовлетворена. Борьба с неопределенностью завершилась Государственностью, которая ее исключает…

Доверия к властям не возникло, страх сохранился. К нему добавился избыток гарантий в невыгодной форме. Государственность предлагает гражданину страховку закрытым списком, снимая с себя ответственность за цену при переменах мировой конъюнктуры. Тарифы растут, гарантии дешевеют, но власть не несет за это ответственности… пока держатель гарантий не возмутится. Тут губернатор вызывает ретейлера, бьет кулаком по столу — «фиксируй тарифы, сукин сын, — у меня выборы!»

Гарантии есть, но ты прикреплен к гарантиям и не можешь их обменять или продать. Они неликвидны.

Страховщик в КАЗИНО

Государственность, страховщик всех интересов, включая собственные, опьянена и теряет контроль над ситуацией. Угрозы застрахованы — и власть ослепла, полагая реальным лишь то, от чего страховала. Фактически же она не готова ни к какой новой угрозе. Отсюда иллюзия, что все и дальше будет, как было до сих пор.

Обратная мысль слишком страшна, чтоб ее допустить. Переброска денег со статьи на статью бюджета, уводя от края, питает веру, будто «мы следуем в мировом мейнстриме» ©. Риски игнорируют — даже многомиллиардную аферу Банка Москвы, ударившую по всей РФ.

Преобразуема ли Государственность — в государство? Медведев подозревает страну в «азиатчине», но мы слишком инновативны. Здесь нет института, о котором можно сказать — так было всегда! И не случайно спорное утверждение президента, что государству Россия — двадцать лет. Государственность это процесс, а не институт — мы вправе обратить любой свой элемент власти в любой другой. Ничто не несет легитимности вечного, ничто традицией не освящено. При всех клятвах верности Конституции туда непрерывно вписывают поправки. Их вносит некто «тандем» — которого в Конституции нет.

Российская Государственность на мировом рынке — инноватор и инновационный продукт. Но инноватор не знает, как дальше вести дело. Он вцепился в изобретение, ценность которого растет в фантазиях вместе с чувством его гениальности… Сделав некогда нечто, боишься не сделать ничего умнее, догадываясь, что успех был случайным. Страх упустить везение известен игрокам. Он привязывает к некогда сделанной ставке. Такова азартная стратегия нашей команды власти. Гений стал рабом рулетки.

Демократия

Эксперимент с демократией в России

Я рассматриваю демократический опыт России как эксперимент. Демократия у нас может получиться, а может — нет. Удача или неудача импровизации определяется кроме прочего проработкой опыта строительства демократических институтов. При отсутствии политического анализа есть риск провалить эксперимент. Этот риск усиливается и у нас.

Известен «парадокс Бёкенфёрде» — либеральная демократия опирается на основания (культурные и социальные), которые сама не создает и создать не может. Это призыв к анализу оснований. Рассмотрим Российскую Федерацию как многоактную импровизацию, возникшую по случайным причинам для решения срочных проблем (сохранения централизованного контроля на территории остаточной России/РСФСР;ответственности по внешним долгам СССР; контроля за союзным ядерным потенциалом и т. д.). В дальнейшем импровизация обросла распределительными коалициями и группами интересов. Обросла организациями, притворявшимся «институтами». В России разница между организациями и институтами мала.

Тандем — пример того, как импровизированная организация превратилась в опасный институт. Тяжкий случай импровизированного «института» — превращение областной системы СССР в перечень «субъектов Российской Федерации». Мнимых субъектов — поскольку ни одна область не могла стать реальной политической единицей.

Общеизвестно выражение асимметричная Федерация. Она асимметрична из-за неравенства областей и республик в составе Российской Федерации и того, что в состав одних субъектов входят другие субъекты, что, вообще говоря, абсурдно. Это советские обрубки, фрагменты административных тел, нашпигованные бюрократией, присвоившей символическую компетенцию.

Зато есть масса непредставленных субъектов, и главные среди них — русские. Мы твердим, что кавказские земли — «та же Россия». Верно. Но никто не говорит официально, что и русские земли — та же Россия. Русские, кавказские, татарские земли — все составные части России в политике представлены по-разному; а русские не представлены никак. Не представлены и различия между русскими землями, ведь мы не унитарны.

Итак, экспериментальная импровизация 1990–1991 годов создала проблемы, с которыми приходится иметь дело при строительстве новой России, в ее nation building. Страна несет травматичный опыт прошлых либерализаций. Это политические шрамы от старых травм.

Социальная реальность, будучи долгое время объектом неудачных экспериментов, развила иммунитет к реформам вообще. Механизмы иммунитета к насилию над реальностью стали частью самой социальной реальности — ее реальными институтами.

Попытки «зачистить реальность» (независимо от цели, которая их вдохновляет) ведут к сопротивлению и страстным реакциям в социуме. Живой пример — радикальная реформа армии, которую проводит министр обороны Сердюков. Эта единственная радикальнопрогрессивная реформа Медведева вызвала тотальное отторжение всех политических групп — от фашистов до либералов и даже правозащитников, которые сами требовали этой радикальной реформы!

Ульрих Бек сам модерн называет рефлексивным модерном, который ведет к ревизии принципов классической демократии. Ревизия — это пересмотр оснований, который откладывали слишком долго. В таких импровизирующих демократиях, как российская, на это накладывается мечта о ревизии самого демократического эксперимента.

Я редко встречал в Кремле людей с явно антидемократическими взглядами. Демократия в России — консенсус, которого придерживались все ее президенты. Либеральная ось («За мою свободу!») остается общей для всех групп электората. Граница между либерализмом и авторитаризмом в условиях «рефлексивного модерна» по Беку размыта. Она дополнительно размывается необходимостью для власти участвовать в гонке на опережение. Обогнать конкурентов для нас значит интенсифицировать преимущества. Интенсификация власти породила доминирование кремлевских авангардистов. Мы рассматриваем свою команду как неповторимую власть, жертвующую мелочами демократии ради поэтапного внедрения ее институтов.

Для опережения других он нуждается в информации; Кремль долго был главным потребителем знаний о социальной реальности в России. Администрация президента исходила из меритократического приоритета команды, которая «все сама лучше знает».

Пора обдумать элитарный и часто рискованный авангардизм президентской команды власти. Зародившись на рубеже 1980– 1990-х годов, он развился в мощную гегемонию и пользуется своей безальтернативностью. Важным ресурсом власти долго была эта смесь догматической меритократии со способностью к внутренней самокритике. Мы долго контролировали уровень собственной адекватности. Но, кажется, теперь это стало излишним.

Демократия в России — это нервный и острый опыт. Поздно спрашивать, для чего было создавать Россию в никогда не существовавших границах на невозможной советской платформе. Так или иначе, Россия возникла — и от ее имени действует наша нервная, опасная — гениальная власть, используя саму демократию как средство форсажа. Даже если наш эксперимент потерпит полную неудачу, он останется важной темой политической мысли, ценной для будущих русских демократий.

Кавказ

КАВКАЗ — бюджетный, расстреливающий, мировой

Кавказ — провал модели, которая доказала успешность построения вертикали власти всюду, от Москвы до Тувы, но только не здесь! Так бывает с любой концепцией власти — охватив почти все, она не справляется с одной-единственной деталью. И в этой маргиналии вдруг проступают знаки конца.

Вертикаль власти Путина строилась путем скупки дееспособных территориальных господств. Назовите их властями, местными элитами, кланами или как угодно — они плотно сидели на своих местах и за годы фактической автономии вросли в местную экономику. В большинстве своем они были бедны и нелюбимы Кремлем, но хотели единого государства. Центральная власть не стала, как ждали многие, бороться с местными командами, она их стала покупать. (А скупая, тут же и продавать доверенным миллиардерам — хеджируя риски).

Первые деньги пошли с налоговой реформы и реформы межбюджетных отношений. С единого казначейского расчета через федеральный центр и кудринской стратегии резервирования, открывшей путь на рынки кредитов. Федеральный центр предоставлял местный бюджет в обеспечение лояльности истеблишмента и не интересовался, какая часть будет похищена. (Особенно, когда хищения имели столь респектабельную форму, как, например, Банк «Москва»).

Чем, вкратце, была вертикаль власти? Мы требовали признания регионами главенства центра и первенства его законов, их участия в культе единства и неделимости России. Исполнения социальных статей бюджета, ведь от лояльности путинского большинства мы зависим. Еще центр хотел развития территории, а то, что при этом центры развития достаются местным правящим семьям, считали естественным.

Мы покупали не преданность, а знаки преданности, не управляемость, а ее наружные признаки. И схема сработала! К середине нулевых все включились в игру под названием «вертикаль власти».

Но то была не «бюрократическая машина», как думали, а сложная кредитно-финансовая операция. На деле вертикаль обрывалась на пороге региона, а там ее имитировали местными силами, убедительно и без явных конфликтов с центром. (Запрет на огласку конфликта — главное из правил игры).

Аналогичную схему центр использовал на Кавказе, но здесь она не сработала. Местные субъекты власти оказались многочисленны. Центров господства было неучтенное множество и у каждого есть возможность безнаказанно плодить конфликты под псевдонимом «терактов» (ссылаясь на «подполье»). Все требовали финансовых преференций, а при неудовлетворенности кого-то убивали или взрывали. Использование террористов кавказскими «президентами» перешло в их коммерческое партнерство, и кавказские бюджеты стали экспоненциально расти. Возник большой мировой бизнес под названием «бюджет российского Кавказа».

Бюджет у нас является бизнесом. Кавказ — это очень крупный бизнес. Он финансово однотипен дотационному региону, но, при этом, представляет собой пузырь. То есть сопровождается ажиотажным спросом и готов поглотить сколько угодно денег. Особенно, если получит возможность выхода на мировые финансовые рынки. И вот, мы уже совсем близко к этому.

Опасный Кавказ превратился в спекуляцию столь привлекательную, что в ней спешат поучаствовать и западные инвесторы.

Легко проследить связь между планами Министерства развития регионов, выделить 5,5 триллиона рублей, на так называемое развитие Кавказа и скромным явлением французского финансового банка Caisse des Depots et Consignations, выделяющего, якобы, 10 миллиардов евро кредита на несбыточные проекты европейских курортов на минных полях. Что за отчаянные парни? Нет, это консервативный инвестор. Институциональная разруха его не отпугивает, поскольку мешки с евро, которые он сбросит на стреляющие горы, перестрахованы не столько на западных рынках, сколько российским правительством. Их обеспечением являются не минные поля Кавказа, а требование президента к Минфину принимать мины в обеспечение, если они кавказские. Такое требование — самая надежная государственная бумага.

Это значит, что финансиализация власти сильней вертикали власти, образуя вместе с той общую схему глобализации по-российски. Кавказ обходится без властной вертикали, но не обошелся без власти финансовой. И выстроил ее под гарантии Резервного и Пенсионного фондов РФ. Оттого люди в Сагре, Москве и Ростове ждут в гости все новых бенефициаров из кавказских республик с деньгами слишком большими, чтобы истратить их у себя дома.

Как и с Россией в целом, такой бизнес не производит добавленную стоимость, а «укрепляет суверенитет и единство» национальной территории. Правда, исключая из суверенитета такую деталь, как люди.

Убивая УБИЙЦУ, или Кавказ ПРЕДВЫБОРНЫЙ

Как-то летом зашла речь об убийствах, и я сказал, что в 2011 году следует ждать смертей необычных, демонстрационных. Едва меня высмеяли за пессимизм, как на другой день отрезали голову поэту Шамилю Джигкаеву за стишок. Убийство было демонстрацией стихотворению «Едут волчата на хадж» года три, дело старо, как выход Буданова из тюрьмы. Затем убили дагестанского теолога-миротворца Садикова. В промежутке был приговор по делу Тихонова — Хасис, а убитый ими Маркелов — адвокат семьи жертвы Буданова. Наконец, смерть пришла за полковником.

Убийства в России обычно соразмерны неопределенности, накопленной в российской политике. Они фокусируют риск, предлагая ту или иную политическую подсказку.

Например: «терпеть больше нельзя», либо «все они там зверье». Убийства умеют провоцировать на преждевременную вспышку, могут ссорить опасные группы. Во всяком случае, они политически упрощают ситуацию. Убийство, своего рода управленческий месседж с шоковым резюме. Оно говорит, что выход из несносной ситуации вправе быть чрезвычайным.

Паролем убийств является Кавказ и невыносимость его существования в теле России. Кавказ стал идеологией и с этнографией Кавказа все меньше связан. Это предвыборный Кавказ. Лишенный кавказских средств развязки, где месть заканчивает конфликт, он лишен этнической идентичности. В нашу жизнь он вводит убийства, как точки государственной экспозиции, важную подробность, готовящую к финальной сцене. В таком ландшафте нет невиновных и нет деятелей, но есть жертвы. Здесь нельзя уйти от убийства иначе, как став незаметным, никем. И в этом ландшафте уже нет защитника, нет в принципе. Дизайн убийств 2011 года избыточный, неэкономный. Он подсказывает мысль, что там, где стреляют — там и Кавказ.

Кавказ воцарился в границах тандема, неспособного выявить для себя и ответить на простые вопросы. Радикальная беспомощность власти взывает к радикальной воле темного будущего.

Все чаще кадровые перемены, все больше начатых и заброшенных реформ. Как точечный орнамент на картинке-загадке, они рассеивают внимание, скрывая фигуру, проступающую из глубины. Вот неромантичная, непохожая на горного абрека, швейковски-добродушная физиономия генерал-майора Александра Белевитина. Тот всего лишь хотел убить посредника при получении взятки. В закрытых комнатах нашей власти все они время от времени тихо сходят с ума. Бывают убийства вследствие того, что некто сошел с ума; бывают — как метод управления безумцами. Вот место сборки точек в фигуру — имплозии внезапной, как Гаврила Принцип с бутербродом в руках и с пистолетом в кармане, выходящий из кафе Штиллера навстречу машине эрцгерцога.

Конфликты

«ОЗЕРО Тилли»

Первая трудность для власти — в том, что население нелояльно к государственной системе, которую само же поддерживает. Колдуя над сохранностью путинского большинства, мы исходим из хорошо проверенного опыта: гражданин нелоялен государству. Тем самым и мы не смеем ограничиваться рамками государства — Гений выше Конституции.

Мы строили демократическую систему не от любви к демократии, а оттого, что ничего кроме демократии на мировом рынке нет — это глобальный мейнстрим. А что не испробовано, слишком уж экзотично. Демократия для власти — ее деловой костюм. Значит ли это, что в России речь идет лишь об «имитационной демократии»? Не обязательно.

Вспомним, что говорил о демократии Чарльз Тилли. Демократия возникала повсюду в силу особых обстоятельств, и они объяснимы — но лишь там, где сама демократия налицо. Тилли сравнивал демократию с озером — если озеро есть, легко объяснить, как оно возникло, но объяснение не подойдет для мест, где условия есть, а озера нет.

Одна из формул демократического процесса у Тилли — «широкий, равноправный, взаимообязывающий и защищенный консультацией по поводу политических назначений процесс выработки политического курса». Сюда входят формирование парламента, внепарламентские дебаты в медиа и социальных сетях — вся зона активности политического класса вообще. Она поддерживает жизнь демократического государства, но сама она ее не создает. Государство не вырастает из этих «взаимообязывающих консультаций» там, где его нет — например, в России.

Здесь есть практически все, описанное у Тилли. Но никто никому не обеспечивает защищенность и взаимную лояльность. Условия для формирования озера Тилли есть, а озера нет.

Власть есть — государство не образуется. Зато дефицит государства форсирует нашу власть, толкая ту к социальной экспансии.

Форсированная власть создает Государственность — заглушку на месте несозданного государства: «Здесь могло бы быть ваше государство!». Но его нет.

Конфликты

В фокусе интересов Тилли — общественные сети. Горизонтальные общественные сети сближаются с государством как защитником в конфликте с другими сетями. Общественные сети лояльны государству в той мере, в какой государство защищает их от уничтожения при конфликте.

Одна из вещей, не дающихся ни Медведеву, ни Путину, ни России, — честная организация поля конфликтов. Властьохранитель боится конфликта, ссылаясь на опыт русского прошлого. Конфликты мы гасим или забалтываем, а силу власти бросаем против самого конфликта, а не в защиту его сторон.

Власть навязывает неравенство сторон конфликта, ища виновника, а не решение. Формируется спрос на «виновника», и у одного из участников появляется соблазн использовать государство против другого. Едва только один из них первым напялит маску Государственности, конфликт коррумпируется, и симметрично ответить нельзя. Конфликт превращается в борьбу «государства» с мнимо «антигосударственной» стороной, что сверхприбыльно для тех, кто удачнее замаскировался под «государство».

Власть провоцируют, чтобы та не уклонялась от обслуживания сложившихся частных преимуществ. Разумеется, властьохранитель коррумпируется, и монополия на насилие от нее ускользает. Но сама она, как ни странно, при этом усиливается! Насыщая угрозами жизнь частного лица, власть остается единственным застрахованным субъектом. Иметь с ней дело рискованно; еще рискованнее — не иметь.

Войны НОВОГО типа

Слабая сторона конфликта, лишенная правовой защиты, должна заплатить за выход либо капитулировать — но в России и так опасно. Бизнес-игры здесь — игры на уничтожение; капитулирующий не ждет милосердия. Он просто откупается от агентов государственной власти, противопоставленных конкурентом. Разумеется, так он добавочно коррумпирует власть.

Власть превращаютвброкера самой себя. Монополия на

насилие монетизируется. Ее многократно сдают в аренду участ

никам спора, всякий раз собирая с них арендную плату.

Почему никто из них не обратится в суд? Его проигнорируют, либо арестуют, либо убьют. В лучшем случае он лишь расширит круг сторон сделки, и всем придется за это платить — включая его самого.

Как это видоизменяет модель демократии Тилли? Прежде всего — варваризацией стиля и атмосферы конфликта. «Озеро Тилли», то есть демократию, превращают в сток для конфликтов, которые власть не умеет решать. Приговаривая одних к капитуляции, других к цене за «честный суд», государство растворяется в массе сделок. «Озеро Тилли» заболачивается. Демократию ценят как вид боевых искусств и болевых приемов меньшинствам. Еще как плюрализм интересов, позволяющий тасовать боевые союзы ad hoc, переадресовывая им функцию управления.

Проигравшему, если он жив, остается свобода.

Кризис РУКОВОДСТВА

Власть рассеяна в поле конфликтов, с которыми «работает», не руководя. Втягиваясь в них, власть образует теневые складки «карманы», где она накапливается в приватных руках, и действует в частных интересах. Результат насилия обретает нотариально законную форму. Текущее управление складывается из отсрочек, зигзагов и маневрирования. Трудные казусы, слабаков и неудачников сбрасывают в криминальные «карманы», где с ними разберутся методами царя Хаммурапи. Список этих мест несуществования праваигосударства известен в любом регионе.

Российская власть перегружена неуправляемыми конфликтами, как советская экономика — плановыми расчетами. Она не решает и не справляется с ними, всегда занятая недопущением их в политику. Ни один участник конфликта не найдет в ней арбитра без сложного и дорогого поиска. Не управлять оказывается выигрышной стратегией руководства.

Здесь власть раздваивается — на поставщика опасностей и продавца защит. С одной стороны, ее извержение внутренних регламентов и «нормативов» порождает конвейер, от отделения милиции до прокуратуры и суда, сметающий личность. Схема переработки индивида в больное орущее тело многократно описана в наших медиа задолго до дела Магницкого. Самое страшное то, что наиболее пыточные сегменты в ней сравнительно мало коррумпированы.

Это лицо власти сеет тревогу, от которой гражданина «спасают» именем той же власти. Спасение начинают с того, что запрещают ему конфликт — и здесь наш круг замыкается.

Производство ИСКУССТВЕННЫХ вызовов

Среди держателей общественных сетей растет влияние тех, кто создает вызовы и формирует спрос на их создание. Все отработали технологию стимула к вмешательству власти. Власть ненавидит конфликты, но ей чертовски выгодно их подавлять или «предупреждать». Возник бизнес манипуляции угрозами, создания ложных повесток дня. Что за регион ни возьми, все рапортуют в центр об «угрозах», создавая интерес центра к вмешательству. А значит, и к финансированию поля конфликтов.

Это государство нельзя назвать слабым, как государство 1990-х годов.

Это государство нельзя назвать сильным. Оно манипулируемо на всех уровнях — вплоть до высшего. Для этого не надо быть Гусинским и Березовским — довольно имитировать «угрозу», а для имитатора важно, чтобы его самого не приняли за причину.

Все заинтересованы в нынешней системе — и все ей нелояльны! Все работают провокаторами конфликтов, по которым рассчитываются бонусами из кармана других участников. Но пока провокаторы носят маски «государственных лиц», все вместе можно назвать стабильностью.

При возникновении реальной угрозы для страны такая система немобилизуема. Ведь теневые «карманы», влиятельные в обычное время, всего лишь места, гденетгосударства. При попытке собраться в боевую машину такая Россия сложится, а ее институты испарятся. Останется территория с ее «населением» ©. Мобилизация, все равно боевая или политическая, приведет к состоянию моментального коллапса власти. Общественные сети отвернутся от государства, ведь победившие давно за себя заплатили, а проигравшие ненавидят власть, если еще не мертвы.

Кудрин

Две политтехнологии

Официальным политтехнологом считают Владислава Суркова, первым из чиновников раскрывшего публике свои опасения и мотивы. Другой ведущий политтехнолог России, проектант ее экономики Алексей Кудрин, подолгу оставался в тени. Почему Кудрин политтехнолог? Потому что экономика России не результат хозяйственного развития — это политический артефакт, отражающий необычную концепцию власти и собственности.

Философия Кудрина коренится в недоверии к человеку, это общее у него с Сурковым. Но есть различия. Если Суркову ненавистна народная стадность с ее порывами к безвластию — Кудрин побаивается поэтов во власти, с их азартом и «креативностью».

Пока Сурков боролся с бесами деструктивности, Кудрин искоренял мотовство инициативы. Их философию бесполезно критиковать — то их личная вера. Финансовая инквизиция Кудрина и радикальный волюнтаризм Суркова легли в основу государственной мысли РФ. Эта мысль была плодотворной. Один из ее плодов — российская экономика, вещь тонкой ручной работы министра финансов.

«Свои силы и ресурсы всегда будут ограниченными». «Ограниченность» — термин, естественный для финансиста. Но у Кудрина он диктует распределительный императив. Главный вывод Минфина Кудрина: «правильно распределять ограниченные ресурсы» ©. Под этой сентенцией либерала подпишется и Ким Чен Ир.

Изымая средства у бизнеса, трудящихся и регионов, Кудрин выстроил экономику резервов с «мощным налоговым потенциалом». В искусственной экономике любопытна ее фискальная гидропоника — сеть капилляров, по которым деньги откачиваются в бюджет для последующего резервирования и распределения по социальным статусам. Счетчик Кудрина прост: его индикатор привязан к ценам на нефть. Объемы откачки газа и нефти предопределяют, сколько чего поступит обратно. Дирижирование задано устройством движка — распределение доминирует над производством. Финансы текут отовсюду, от самых grass roots производства в бюджет. Все стекается в центр, в «кудринскую кубышку». Ограничения порождают власть контролировать и распределять.

Фетишем стал низкий уровень расходов населения, обеспеченный низким уровнем его доходов, при отсутствии сбережений и пассивности (за политическую пассивность граждан отвечает Сурков). Тратить деньги, по Кудрину, лучше не в России, ведь денежную массу придется стерилизовать. Вкладывайте в западные бумаги — «Доходность пониже, да сохранность получше» ©. Так изволит шутить министр, и для него «это нормально». Кудрин — русский, и это многое объясняет. Он выдает русскую тайну: подальше от Москвы, так сохранней.

Производство КАК ПОТРЕБЛЕНИЕ с последующей стерилизацией

Производство Кудрин рассматривает как осложненную форму потребления. Ресурсы тратятся (и по пути раскрадываются) ради паразитизма рабочих и гедонизма промышленников. Всем переплачивают, рабочим особенно. Производство развертывают для списания бюджетных кредитов, да чтоб девок свозить в Куршевель. Средний класс-паразит шлет в «Твиттер» Медведеву денежные просьбы. Пенсионеры — вообще пережиток советской экономики.

Все это для Кудрина мотовство. Распределенные деньги — деньги потерянные, деньги-изменники, перешедшие на сторону его главного противника — инфляции. Таким не место в экономике. Их надо стерилизовать, отняв текучую производственную неуловимость. С инфляцией Кудрин борется остервенело, как его alter ego Сурков с экстремизмом.

Бессистемные инвестиции и ШЕРВУДСКИЙ ЛЕС

Если в политтехнологиях Суркова важно не допустить «несистемных» популистов и нигилистов в политику, то для Кудрина несистемный элемент — это деньги, вливаемые в производство, — большой риск! «Вливание этих денег в российскую экономику снова создаст сильную зависимость» ©

Что Кудрин считает хорошими деньгами? Иностранные инвестиции, которые когда-то придут. А пока не пришли, надо «создавать условия», понижая инфляцию. Еще бы снизить объемы воровства из бюджета, но как? Ведь система распределения денег через федеральную бюрократию — ультракоррупционна.

Дефицит денег в экономике вызывает в ней дарвиновскую борьбу. В борьбе за жизнь и бюджетный проект можно победить лишь заодно с человеком в мундире. Чтобы отнять средства у другого, кому они так же нужны, капиталист оплачивает систему защиты от таких же баронов-разбойников, как он сам.

ВЛАСТЬ неопределенности — финансовая СВЕРХВЛАСТЬ

Кудринский soft власти — налоговая неопределенность в вечно реформируемой системе. «Ведем работу… пока не удается переломить настроение… думаю, мы найдем золотую середину» — и все это о налогах, налогах. Налоговая непредсказуемость подавляет склонность к инвестициям. Зато она создает тягу в гидропонике Кудрина — и тот царствует в ней, как китайский дракон в тумане.

Но в чем был политический смысл всего этого? Финансовая сверхвласть наверху. В точке, через которую проходят все деньги страны, всегда оказывается Кремль.

Правда, эта глобальная власть, наружно мощная, анемична внутри страны, на которую не тратит денег. Зато тратит вдвойне по требованиям массовых групп, — и снова мы видим, как производство в России мимикрирует под потребление.

В отличие от управленческой вертикали бюджетнофинансовая вертикаль Кудрина построена и работает. Влияние Путина в мировой элите опиралось на низкий уровень внешнего долга и высокий уровень накоплений российской власти в надежных бумагах власти американской. С долларами Кудрин вел себя, как мент с гастарбайтером — выдворял их на родину.

Битва железных КАНЦЛЕРОВ

В конце эпохи тандема путинский проект власти, как и все в ней, раздвоился на две политтехнологии и две стратегии. Сурков в силу интуитивного чувства угрозы, а больше из эстетических переживаний, стал сторонником инновационной экономики. Его видение власти бесперспективно в кудринском русле.

Система Суркова — Кудрина — конвертация системных финансовых рисков в скрытые политические. Это диктатура тыла над фронтом, служб обеспечения над политическими целями.

Сурков чувствует, как, вымывая ликвидность, кризис подмывает основы власти. Но к этому риску политика Минфина бесчувственна. «За счет резервов накопленного до кризиса Россия прошла его лучше многих» — да, но куда она прошла — и где находится?

В кудринской модели непризнание заслуг и успехов — норма политики. Тонко улыбнуться в ответ на россказни преуспевших губернаторов: знаем-знаем, мол, что там у вас за «успехи»! Ах, у вас рост? Это значит, что министр финансов дал вам немного украсть. Зато есть старые деньги, давно и надежно выведенные из России. Кудрин свой хозяевам этих стерилизованных масс, либералов по памяти, изодравших промышленность на атласные портянки. Они не либеральны в отношении собственных рабочих, а средний бизнес держат за кредитную сволоту. Инновационный сектор в России им финансово неинтересен — в мире масса более защищенных мест для капитала.

Вы хотите другой РОССИИ?

В приоритетах модернизации и «бурного роста промышленности» Кудрину законно не нравится слово «бурный». Бурями трудно управлять, их бюджет непредвидим. Проще управлять резервами ввиду будущих бурь, вечно откладываемых. Кудрин велит запасать ресурсы в предвидении отложенного роста. Чем управлять, активностью или отсрочкой? Кудрин управляет отсрочками. Но тандем присвоил и эту власть; а присвоив, ею злоупотребил.

Спор политтехнологов решится выборами 2012 года. Но спор философий не предрешен. Главные силы Кудрина еще даже не вышли на сцену. Это не тот, о ком вы подумали… это не Путин! Это потребительская Россия, под именем «большинства» превращенная в идеал нулевых. Путинское большинство вышло из пауперизированной избирательской массы 1999 года. Пенсионеры без пенсий, рабочие без зарплат, разоренные дефолтом предприниматели и некормленые офицеры, горожане с заблокированными счетами в Мост-Банке и «Менатепе». Кипящий потенциал революции Миллениума, предотвращенной явлением Путина. Недореволюционеров накормили, перевербовали, поставили на социальный учет, встроив в систему распределения. Бюрократию приставили распределять, офицеров — контролировать.

Теперь потребительское большинство — массовая часть коалиции Кудрина. Оно за рост экономики, если рост ограждает от перемен. Недовольные ростом тарифов, они ищут не Сколково, они ищут страховку. Консервативно ли все еще большинство, и лояльно ли? Охранитель не найдет в нем верной опоры — либерал не найдет там друзей.

Те, кто не хочет меняться, ради этого не раз выходили на площадь — в Тегеране-1978, в Каире-2011. Революции бывают мятежами против развития и модернизации. И если путь для перемен открывается, то не по воле движущих масс, а оттого, что утописты чего-то недоглядели.

Народ

Создав «Общероссийский народный фронт», Путин объявил символическую запись в народ. Кто входит в ОНФ — входит и в народ Путина.

Решения принимать в ОНФ отдельных людей не было в первоначальном плане — заявляли, что во фронте будет только коллективное членство. Обычно Путин не любит экспериментировать с тем, чего не знает, а в Национальном фронте ГДР индивидуального членства не было. Но Путин пошел на принятие индивидуальных членов. Этот отказ от прежней концепции большинства еще сильнее удаляет ОНФ от прежней путинской идеи — страны-государства. В декларации о Народном фронте слова «государство» нет вовсе, что небывало для путинских документов такого рода — народ есть, а государства нет.

Путин выбирает СЕБЕ народ

Зачем вдруг Путину понадобился народ, которого нет в его государственном космосе? Он ведь не случайно избегал этого слова, используя его очень редко, в ритуально-торжественных случаях. Путин народ недолюбливает. Как он сказал однажды Немцову приватно про гимн России: «Какой народ, такие и песенки».

В прежнем космосе Путина народ удален от политики. Всякое вторжение народа во власть — вещь опасная: то революция, то съезд народных депутатов, то народная война. Но теперь Путину политически понадобился народ, отдельно от государственной оболочки. Почему и для какого использования, ему еще непонятно. Зато началось конструирование и пополнение народа. «Народ» заселяют населением.

Народ для Путина в реальности — лишь население. Это он закрепил в русском политическом дискурсе «население» как собирательное имя для граждан Российской Федерации. Принимая индивидуальных граждан в ОНФ, население принимают в народ.

Народный фронт это организация, посредством которой население в индивидуальном порядке, группами и предприятиями, то есть коллективами бюджетно зависимых лиц, принимают в народ.

Принимают «на общих основаниях». Эта формула означает снижение статуса принятых в ОНФ организаций и тех, что примут в дальнейшем. Путин говорит им: иерархий не придумывайте — ваше место в ней определю один я!

Все люди, вступающие в ОНФ, принимают программу действий в пользу России. Это усиливает путинский позитивный тон — дескать, у нас все в порядке! Путин все чаще настаивает: хватит бурчать, все у нас хорошо! В кризис мы все сделали великолепно, все почти угадали; кто там бурчит? Медведев бурчит и бурчит о дефектах системы. Отличный контраст: одинокий ворчун Медведев и позитивный Путин — всегда с народом. Власть позитива пресекает спор. Признав авторитет Путина, член ОНФ отказывается от дебатов. Вступающему в ОНФ не о чем спорить с Путиным. Да и незачем. Вот и Медведев не спорит, и авторитет он признал.

Эта новая логика еще не достроена. Самое важное в ней — перевернутый выбор, выбор властью себе нового народа. Пока идет предварительное номинирование в члены народа. Вступившие в ОНФ прошли праймериз и включены в списки. Итоговый народ, по обычаю власти, определится через исключенных — тех, кого вычеркнули из списков. Народ определяется через исключение не-и антинародных лиц. Власть исключать — и есть высшая власть. Ею мы контролируем рубеж, границу…

Линию фронта.

Нефтяная зависимость?

Почему Россия — НЕ PETROL STATE

Почему ошибочно называть Россию нефтяным государством? По определению нефтяное государство — то, чья государственная система архаична и для сохранения которой правительство тратит доходы с продаж нефти и газа. Есть сверхдоходы — и глава государства продлевает свое существование во власти, делая дорогостоящие подарки населению. Когда сверхдоходы кончаются, команда теряет власть.

По отношению к России эта гипотеза очень соблазнительна. Имея дело с властью, которую считали ничтожной, а она вдруг оказалась сильной, да еще эта власть пахнет нефтью, соблазнительно утверждать, что речь идет о нефтегосударстве.

Понятие petrol state подразумевает государство, которое получает большую долю средств за счет добычи и экспорта нефти и газа, но при этом отличается слабостью государственных институтов и авторитарным режимом. Пока никем не доказано, что в России вообще есть государственность, отделимая от схемы доступа к ренте, нефтяной или сырьевой.

Известен «1-й закон петрополитики» Фридмана, согласно которому уровень демократии стран обратно пропорционален ценам на нефть. (Доказательств этому нет, не считая идеологизированных рейтингов Freedom House.)

ШАНТАЖ расщеплением

Как устроены были доходы Российского государства во второй половине 1990-х годов, когда его расходы финансировались помощью МВФ? Несомненно, Россия, не получала бы стабилизационных кредитов от МВФ, если бы критерии фонда строго выдерживались. Россия, тем не менее, получала значительные суммы. (Кстати, заложившие основу для формирования в будущем двух раздельных схем финансирования — общества и его правящей элиты. Последняя перешла на теневую ликвидность при освоении кредитов МВФ.)

Под что правительство Ельцина получало довольно большие кредиты? Почему под эти долги росли российские ценные бумаги, а на их рост ориентировались игры азартных инвесторов? Нефть не была этим залогом. Промышленность и банки сдулись. Земля не стала этим залогом. В России до сих пор нет земли, в точном смысле находящейся в частной собственности бесспорно. Тогда что же?

Деньгами МВФ заливали российские ядерные активы и ракетно-пусковые шахты. Команда Ельцина прекрасно сыграла на ядерных страхах США. Ядерный страх и был реальным обеспечением кредитов МБ и МВФ.

Боялись не пуска ракеты в направлении США — боялись выхода расщепляющихся материалов, кадров и ноу-хау российских ядерных сил на рынки третьего мира. Как это сделали Пакистан и Северная Корея для Ирака, Ливии и т. д.

Тогда не было обвинений России в petrol state. Но едва ли это была респектабельная форма получения денег. Ядерное запугивание — очень плохой залог. Чтобы продолжать извлекать из него выгоду, стране пришлось бы нагнетать страхи (с риском разделить судьбу Саддама Хусейна). Шантажируя США своей невменяемостью, Москва теряла способность контролировать территорию и место на мировых рынках. Ликвидность России целиком зависела от западных займов, но МВФ не бездонен, и не бездонно терпение стран-руководителей.

Итак, Российская Федерация давно ищет путь простого извлечения ликвидности из внешнего мира. Этот поиск определил мышление и построение российской власти. Оставаясь нерешенной, задача перешла к Путину. Он искал надежную схему построения государства и его финансирования. Искал вместе с коллегами по команде, мастерами построения коммерческих и посреднических схем. Вместе с низкими ценами на нефть Путин 2000 года получил на руки советский нефтегазовый комплекс, но тот был крайне неоднороден.

Представим, что Путин решился бы реализовать вариант Чавеса или нефтяных диктатур Центральной Азии. Ему пришлось бы строить неустойчивую диктатуру в очень неудобном месте. Petrol state — это не только популизм, основанный на легких доходах, но и содержание государственного аппарата, силовых структур с подконтрольностью их комплекса тем, кто торгует нефтью. Путину пришлось бы выбирать между деньгами на репрессивный аппарат и деньгами на народ. Денег и на то и на другое не хватило бы — государства не было вовсе, а страна велика, мы не Казахстан. Ему пришлось бы срочно профинансировать контроль над территорией — для чего отсутствовали кадры и средства. Остатки советской машины были слишком слабым пунктиром реальной власти.

А без контроля над территорией нельзя строить petrol state — сразу возник бы спор, чья это нефть и чьи доходы. Доходы надо было пустить внутрь системы, не теряя их целиком. Погрузить предательски ненадежную региональную бюрократию в море денежных выгод и предоставить ей строить власть — отняв, однако, у нее всякую финансовую самостоятельность.

Решить эту задачу в тогдашней России можно было лишь танками. Путин решает ее иначе — бюджетными трансфертами, так устроенными, чтобы коалиция выгод в целом совпадала с местным истеблишментом. Для этого средства должны были быть значительными и регулярными. Губернаторы не поверили бы разовой премии. Они должны были увидеть, что перед ними открывается перспектива. Ведь проблемой регионального истеблишмента была и лояльность населения, им надо было что-то дать; а это «что-то» откуда-то взять.

Схема Путина давала им такую возможность. Местные политические вожди получали в свои руки — намного раньше, чем это могла обеспечить местная экономика, — инструмент умиротворения масс, а с другой стороны — личной выгоды. Два эти фактора так славно сцеплялись между собой, что со временем склеились намертво. Появился тип политического тяжеловеса, уверенного, что при поддержке федерального центра он всегда сможет кормить население и, что немаловажно, в общем потоке ресурсов получит и свою львиную долю.

Принципиальное отличие России от нефтегосударств там же, где и формальное сходство, — в слабости государственных институтов: институты России действительно слабы, слабее некуда. Это так часто повторяли, что уже не спрашивают — действительно ли эти институты находятся там, где висят их вывески? Не действуют ли реальные институты в совершенно других местах? Можно ли назвать авторитарным политический строй, где центральная власть не производит авторитаризма, а является его потребителем? Наш авторитаризм симулируется местными бюрократиями. Они изображают покорность, и возникает чувство, будто власть чрезвычайно сильна. Ведь если не споришь с силой, значит, ее боишься, а раз боишься, значит, она сильнее.

Сила Путина производна от дисциплины, но не он сам и не центр дисциплинировал эти режимы. Путин приобретает у них знаки покорности, имеющие точную цену в деньгах, в межбюджетных трансфертах с широкими взглядами на их целевое использование. Губернатор, который завел собственный бизнес — молодец, он делает то, что надо; это не коррупция. Власть, конечно, приказывает местным боссам, но не раньше, чем выяснит, что они на самом деле исполнят. И только уяснив последнее, отдает приказ.

Так нефть и газ создали место для централизованного контроля — теневого, но действенного. Банки и финансовые центры у нас не места, где финансы аккумулируются, а места, где в финансы конвертируют связи с полезными людьми. Центр не может ничего навязать, у него нет таких сил, он вынужден торговать, что-то продавая. И центральная власть продает — первым нефть и газ, вторым участие в доходах и выгодах, а третьим, что, возможно, всего важнее, продаются связи — связи, влияющие на власть и ею самой являющиеся.

Власть, выступая в роли суверенного (и безальтернативного) участника рынка, продает нефть и газ как эманацию ее тождества территории.

Но это не petrol state.

Общественный договор

Наша власть не диктатура, она не хочет ничего запрещать. Напротив, мы со всеми хотим договариваться. Мы не чужды идее норм и границ власти. Но мы будем сами устанавливать эти нормы, оставив за собой право диктовать их другим. Едва начинаем бороться за соблюдение норм, как появляется закон о борьбе с экстремизмом. Закон резиновый, и действует по договоренности с экспертами, которым заплатили.

Образцом «договорной недоговороспособности» стал тандем. Тандем — непрозрачное пространство никому неведомых договоренностей, на которые все, однако, ссылаются. Он не может ни изложить позицию, ни выступить партнером по переговорам. «Тандемы» — это политические «черные дыры» России, они недоговороспособны в принципе.

Общественный договор часто возникает при неблагоприятных условиях. Когда никто не может решить вопрос односторонне, у сторон есть повод договориться — как было с делом ЮКОСа в 2003 году. Договорились. Михаил Ходорковский сел, а миллионеры стали миллиардерами. Из Ходорковского набили чучело для народа, а бизнес запугали народной нелюбовью, превратив ее в ресурс власти.

Маньяк ВЛАСТИ

С арестом Ходорковского общественный договор 2003 года стал договором о распределении страха в умеренной дозировке. Он остановил дальнейшее сползание власти к репрессиям. Но то, что казалось несущим в себе потенциал договоренности государственных сил, превратилось в орудие одной из сторон.

Всякая договоренность или реформа превращается у нас в ресурс власти. Сама ее интенсивность превращается в новую атмосферу, и лояльный участник общественного договора сосуществует с гиперактивным субъектом, представляющимся «государством». Но мы не государство, мы — центр угрожающей активности.

Вообще-то где страх, там что-то спрятано. Но что прячет наш страх? Страх перед теми, кто практикует назначение норм и дозирует их интерпретацию. Страх гиперактивной власти, властистахановца, непрерывно (и заново) придумывающей для всех «Государственность». Та ничему не дает утрястись даже на короткий срок. Разговор о стабильности? Стабильности нет — из-за массы людей, втянутых в гиперактивность; и эти люди опасны.

В западных фильмах часто изображают вторжение маньяка в дом. Там это плохо кончается почти всегда. Маньяк еще ничего не сделал, а соседство меняет атмосферу. В любой момент он может неадекватно среагировать, и неизвестно, к чему еще нужно быть готовым. Задача жильца — отодвинуться, и он подсчитывает число дверей и лестниц между ним и пришельцем. Запор или стальная дверь вдруг превращаются в ценность.

Бизнес вечно ведет поиск защит и страховок от маниакальной власти. В конце концов он просто сливается с ней — и это единственно верная стратегия. Ведь за условным круглым столом окажется все тот же гиперактивный субъект, применяющий договоренности для усиления права вмешаться.

ПАРАДОКС дозировщика: попытки ограничить власть ее наращивают

От Кремля до Белого дома все согласны насчет пользы ухода государства с рынка. Путин время от времени говорит о том же. Но всякий раз, «подвигаясь», власть остается рядом. Тот факт, что наше государство — рыночный игрок, делает ее опасной в нерыночном смысле слова. Сталкиваясь с проблемой, государство не может понять, где оно в данный момент — на рынке или среди врагов? Должно ли оно как рыночный субъект минимизировать издержки, или в роли обороняющегося защищаться?

Власть дозировщика растет, пока он договаривается, как себя ограничить. Ограничения власти определяются властью. Власть сама решает, насколько уйдет с рынка. Такие решения — акт власти, и ее не становится меньше.

Реформы, предназначенные отделить государство от бизнеса и производства, производят лишь власть. Стихийный процесс не создаст рынок гарантий. Строительство институтов плодит суррогаты, обслуживающие интересы тех, кто черпает из него власть.

Что стало с патентованным институтом антимонопольного регулирования, о котором все 1990-е годы мечтал бизнес? Когда это ведомство наконец создали и главой его стал либерал Артемьев, явилась система, тут же накинувшаяся на бизнес: дав центральной власти новый рычаг давления, она взбодрила атмосферу монополизма.

ТАНДЕМ — нас пугают намеренно?

Тандем и тут образцовый случай. Вот факт — у тандема нет политической программы. Он не выработал таковую за все три года, пока политики, казалось, работали в тесном союзе. Почему тандем не объявлял общую политическую программу союзников Путина и Медведева? Потому что он вам намекает: его политическая программа и не будет ясна. Будущий образ власти зависит от ее решения, а решение будет связано с нашим хорошим поведением. Но если поведение будет нехорошо, то и программа, боюсь, нам не понравится. Путин так и сказал задумчиво: «Поглядим, как это будет работать»©. А что — это? Медведевско-коноваловское облегчение жизни заключенным, весьма умеренное.

Это запугивание двуликостью сулит угрозу — стране намекают, что она не заслуживает определенности. Это нагнетание искусственной тревоги мы оплачиваем десятками миллиардов оттока капитала. Вот точная рыночная самооценка стратегии оборотня — во столько именно мы оцениваем свое умение внушать страх.

Презумпция прав ВЛАСТИ

Вот история про ворюгу Евстратова в Росатоме, который долго курировал ядерную и радиационную безопасность России. В дни японской катастрофы, пока Сергей Кириенко объяснял Путину и стране, что Фукусима нам нипочем, куратор Евстратов воровал, за пять лет украв 110 миллионов. А по радиационной безопасности отчитывался копипейстом из Интернета.

Есть вариант покрупнее — с Банком Москвы, укравшим 15 миллиардов, которые повисли на ВТБ. А ВТБ — государственный институт развития. Объясняя, как такое случилось, заместитель руководителя Банка России Улюкаев, сказал, что банк был матрешкой. Внешне все в порядке, а внутри сидело нечто прожорливое, сожравшее 15 миллиардов долларов. Сколько еще во власти таких хищных матрешек? Участниками любого общественного договора в России окажутся те же субъекты-матрешки. Что они прячут? Они прячут самих себя — устроенных совершенно иначе, чем возможно с точки зрения права и нормы. Отсюда уклончивость нашей системы. Откупаясь от требований раскрыться, она идет ради этого на многомиллиардные потери.

СРЕДИННОЕ положение власти

Власть не отдает места арбитра между бюджетозависимыми социальными группами («путинским большинством») и людьми, производящими добавленную стоимость (бизнес, рабочие, инженеры). Она сохранит центральное положение и останется «круглым столом» всякого внутреннего договора. Идеология власти: без нас вы не договоритесь! Проверить это нельзя, так как мы всегда тут как тут. И никому еще не удавалось рассортировать реальность угроз, от которых защищает гениальная власть. Иные угрозы производны от нее же самой.

Пока власть балансирует между полюсами сегрегированной страны, невозможен никакой договор; ведь балансировать можно лишь до тех пор, пока договора нет.

«БУЛГАРИЯ»

Все, что еще работает у нас, в экономике и в политике, несет обременения. Остатки советской инфраструктуры обременены расходами по ремонту, которые не производят. Ужасный пример — история с затонувшей «Булгарией». То же самое — с энергетической инфраструктурой и со всем остальным. Не производятся необходимые траты. Если траты не произведены, они переложены на кого-то в виде его скрытых рисков. В конечном счете издержки несут граждане в виде техногенных катастроф и опасностей для жизни, здоровья. А власть из этих катастроф черпает доказательства и, выступая Спасателем, освежает свою легитимность.

Черная метафора американского краха с дешевым кредитом — затонувшая «Булгария». Ведь такие радости для народа, от паленой водки до смертоубийственных туров — приветствуются, они дешевы и позитивны. Партия «Единая Россия» ими отчитывается — глядите, не все у нас для буржуев, есть и для народа.

Антонов вышел с «Булгарией» на рынок дешевых бюджетных круизов. Это небольшой рынок, и он оказался монополистом. То, что пожарный и техинспекция не придут к нему, связано с позицией местной власти, а не с частной коррупцией. К другому могут прийти, а к нему — нет, ведь Антонов выступает «государственно». Но кем и в роли кого? Тонкий вопрос: в качестве одного из кредиторов всенародной страховки и развития человеческого капитала! Приедет Путин, спросит губернатора — что у тебя сделано для народа? А ему скажут: вот у нас для народа дешевые круизы, а вот — их хозяин, уважаемый член партии.

В результате — немыслимые вещи, теплоход тонет в реке с океанским количеством жертв! Но риски накапливаются и поглубже, их прячут, а они растут. Эта система не продаст себя, пока не спрячет риски в позитивный формат. Почему? Потому что иначе ее начнет рвать гарантиями — их больше не купят.

В чреве матрешки «стабильности» — мир нелокальных рисков. Нельзя сказать, что их не видят — всякий хочет от них защититься. Тандем стал проблемой, когда перестал защищать от рисков и отвечать по своим обязательствам. Это непрозрачный пакет ценных бумаг разной надежности. Внутри пакета, между прочим, и кавказский бюджет России. Деньги, ушедшие в Чеченскую Республику, не произвольные траты — траты необходимые. Но — необходимые в рамках системы, не смеющей допустить публичного спора о Кавказе, пока не нашла решения. Бюджет Кавказа это бюджет отсрочки; заглушка на месте договоренности.

Нам важен (повсюду, не только на Кавказе) местный субподрядчик для показа того, что «проблема решается». Да, это страшно дорогая заглушка. Но субподрядчик знает свое дело — Грозный с самолета это почти Кувейт. Увы, «Кувейт с самолета» вынужден экспортировать своих лихих ребят с оружием и деньгами. Взгляд на Кавказ с самолета — производимый нами вид безопасности, красив, как бланк дорогой страховки. А в поле риска — вся остальная страна. То есть риск не удалось спрятать достаточно глубоко, и он к нам вернулся.

Отсрочка

Мерой стабильности еще недавно была свобода власти создавать события, выбирая для этого время. Привычка к власти над временем перешла в тайну тандема, ведь есть он, тандем, или нет — вопрос веры в руководство.

Наша политическая система конституционна, но полностью управляется из тандема — неформальной группы, лишенной регламента и плана действий.

Турбулентность вскипала вокруг неизвестности дня, когда тайным образом (и по неясным для самих же мотивам) президент и премьер примут решение о власти.

Тандем вынудил всех жить в зоне Отсрочки. Здесь не принимали решений — их откладывали на завтра. До этого попытки обсуждать варианты пресекались. Люди, чьи решения влияют на все процессы в стране, заранее объявили день, место и основание важнейшего выбора тайной. Все графики сломаны. В ранее запущенных действиях закладывалась возможность резкого разворота вспять. Решение, которое нельзя не принять, принимали таким, чтобы оно ни к чему не обязывало.

Паралич обоих незаменимых людей России — яркий штрих к портрету гениальной власти. Безальтернативность, заложенная в идею тандема власти, повела обоих к стратегическому запаздыванию.

Возникла футурология низкой лояльности «кого ни назовут» — по отношению к любому решению о кандидате. Отсрочка стала наркотиком для тандема, а ломку оставили для остальных. Рабы отсрочки и дуумвиры. Ни один не смел упразднить тандем, вслух сказав правду: «Я желаю быть кандидатом!» Ведь это объявление войны, чуть ли не coupd’etat! Физиологичная грязь положения с мечтами о дне, когда «все закончится», у Путина вырвалась памятным: «Пойду умываться!»

Когда наступит день Икс, выяснят, что оба зря потеряли время. Предсказуемое решение, запоздав, сорвало редкие хлопки у былых жарких сторонников. Отсроченная игра уже кем-то сыграна. Все, кто мог (и хотел бы!) стать действующим лицом одного из сценариев — кто «путинского», кто «медведевского», — рассеялись, не дождавшись призыва. Оказывается, что в системе завелись какие-то новые, неизвестные власти места. Приказ об отсрочках туда не прошел.

Postscriptum 24.09.11

Когда наступил день Икс, тандем увидел, что зритель ждал совершенно другого шоу. Решение о кандидате казалось неподготовленным даже тому, для кого оно было «давно ясно как день».

Кандидатура Путина расколола лояльный путинский электорат. И хотя тот, несомненно, проголосует за власть, часть голосующих сочтут себя преданными.

Выборы 2000 года породили путинское большинство. Выборы Путина 2012 года создадут оскорбленное меньшинство. Активизируясь и присоединяя к себе других, оно породит нечто важное в будущем — большинство нового меньшинства.

В опустевшем центре отсрочек два человека, президент и премьер, запертые в скорлупе всемогущества, ищут власть, которой не стало — и не станет больше ни у одного из них.

Путинское большинство

От неудачи Карла Роува к решению «теоремы Юнкера»

Жан-Клод Юнкер как-то сказал: «Мы хорошо знаем, как провести реформы, но мы не знаем, как быть переизбранными после их проведения». Юнкер сформулировал парадокс, буквально совпадающий с задачей, поставленной себе командой Путина в 2000 году. И нам казалось, решение найдено. Еще не договариваясь, что за реформы хотим провести, мы уже знали точно, как быть переизбранными. Решением парадокса оказалось путинское большинство — большинство, желавшее быть управляемым.

Медведев в интервью телеканалам снова вспомнил про это большинство, назвав его «народным», а Путин тут же добавил про «подавляющее большинство» © — идейный концепт советской власти. Но большинство, о котором они говорят, действительно есть.

Устойчивое большинство избирателей время от времени возникало и в правовых демократиях. В истории США были гегемония республиканцев до Первой мировой войны, начиная с президента МакКинли, 20-летняя демократическая гегемония эпохи Рузвельта — Трумэна. Стоит вспомнить недавнюю попытку Бушамладшего уже в нулевое десятилетие создать устойчивое республиканское большинство. Попытка важна тем, что она синхронна с трудами нашей команды и отчасти повлияла на ее действия.

У Буша этим занимался Карл Роув, его советник, архитектор будущего республиканского большинства. Он добивался переизбрания Буша ради будущей эпохи гегемонии, основанной на республиканском большинстве. Апогеем стало переизбрание Буша в 2004 году. Республиканцы-консерваторы получили контроль не только над Белым домом, но и над сенатом, палатой представителей и большинством губернаторских постов.

Большинство Буша — Роува, как и путинское, было парадоксальным. Оно объединяло разные, часто недружественные круги: консервативных христиан и экономических консерваторов, профсоюзы и бизнес. Война с террором и пафос крестового похода помогли Роуву склеить группы с прямо противоположными интересами. Где не хватало интересов, клеем становились религиозные ценности, а противоречия ценностей склеивались интересами. Так же действовали и в Москве, но мы оказались успешнее Роува. Уже в год инаугурации Буша после наводнения из-за урагана «Катрина» империя большинства зашаталась, а война в Ираке и ипотечный кризис добили республиканцев.

В России вышло иначе, хотя путинское большинство также склеилось через страх террора, пафос единства и войну на Кавказе. Что сделало возможным для нас создание долговременного большинства?

Победное большинство 2000 года строилось нами как реванш проигравших — бюджетников, пенсионеров, рабочих, дружно проклинаемой бюрократии и презираемых силовых структур. И главное, забытых демократами женщин — важнейшей, может быть, наиболее верной силы коалиции Путина.

Став в лихие годы главами семейств, женщины на себе испытали удар дефолта.

Проигравшие 1990-х годов да станут победителями нулевых, социально ничтожные да вознесутся в столпы Государственности! Так в путинском большинстве слились группы, еще вчера отверженные и травмированные. Память о ничтожестве заставила их зубами вцепиться в новое status quo. Сцепка получила имя стабильности.

Большинство 2000 года хоть и возникло при военных обстоятельствах, желало не мобилизации, а покоя. Выбрав Путина, оно потребовало убрать неожиданности из государственной жизни. Оно доверяло, временно удовлетворяясь символикой побед (советского гимна, взятия Грозного), — но ждало вещественных премий.

Зато путинское большинство сразу стало дубинкой против наших противников с избирательными мандатами. Всякий, кто зависел от выборов, выступая против Путина, ставил под удар собственное переизбрание — его избиратель уже стал путинистом. Политики притихли еще до того, как испугались. Но то, что они стихли, выглядело как испуг перед Путиным. Обнулив чужую силу, Путин казался всесильным сам. На этом фоне расцвели бумажные цветы вертикали власти — например, система федеральных округов, которая была набором шести местных отделов Администрации президента, а не реальной системой управления Россией.

Большинство возвращает себе чувство социального достоинства, но этого мало. Противоречивую ораву Путин должен кормить. Однако экономическая основа кормления возникла не сразу. Проще было с теми группами путинской коалиции, которым сразу бросали куш — открывая доступ к чужим ресурсам, рассчитывали на их лояльность. Этим группам открывали коридоры кормления, а все прочее те делали сами.

ФСБ и прокуратуре дали отмашку в направлении криминальных кланов и конгломератов в промышленности, чему поначалу в бизнесе были рады. Военные из-за второй кавказской войны ненадолго оказались в почете. Их даже делали губернаторами, пока не отказались.

За счет наведения казначейского порядка, сбора налогов и обуздания директората пенсионерам выплатили пенсии, рабочим — зарплаты. Это происходило на фоне восстановления экономики после дефолта.

Расшифруем слово «стабильность» — в России это иносказание неформального общественного договора о государственной страховке. Страховка оберегает твой социальный статус, но целиком привязана к этому статусу по месту твоего проживания.

Вопрос кто гарантирует — центральный нерв скрытой повестки дня России. Кто гарантирует одним пенсии, другим — низкие тарифы, третьим — минимум сдержанности силовиков? Кто гарантирует неприкосновенность проворовавшейся политической элите, а Кавказу — бюджетные ванны на триллионы рублей?

Условная стабильность равна условному «социальному государству» и с ним вместе образует условного Страховщика.

Страховщик обусловливает страховку лояльностью, не идеологической — ее контролировать некому, а лояльностью отказа от действий. Ушел с улицы, ушел из политики, ушел с рынка домой — вот и молодец!

Протестные настроения в нашей системе, о чем мы хорошо знаем, — пренебрежимо малозначимый фактор, это протесты застрахованного большинства. Застрахованные недовольны, но они не пойдут громить единственное страховое агентство! У них страховки путинской государственности, других нет — власть не любят, но ее не хотят убить. Другой не возьмет на себя долги — и их гарантии обнулятся, как советские в 1991-м.

Нам удалось сделать то, чего не сумел Карл Роув, но цена успеха весьма высока. Постоянное большинство превратилось в среду, вечно требующую от власти гарантий и дотаций. Зато оно, это большинство, поддерживает догму незаменимости команды, не протестуя против наших решений.

Но в этой системе глобальное связано с местным?

Россия — это всемирный сборщик сырьевого налога в системе, которую я бы назвал треугольником Кудрина — Сечина. Треугольник вершиной имеет Россию, а углами основания — развитые и развивающиеся страны. Развивающиеся производят для развитых товары и услуги (по чертежам и запросам развитых) — Россия собирает налог и с тех и с других через тарифы на энергию и сырье.

Эта схема полезна для всех. Одним она предоставляет сырье, а развитым — еще и часть нашей выручки, размещенной (обычно через офшоры) в западных финансовых институтах. Те, в свою очередь, реинвестируют в Российскую Федерацию. За рубежом накоплен запас прямых инвестиций объемом в четверть всего ВВП России (56 процентов прямых инвестиций — в пяти офшорах.)

С 2006 года Россия разрешает свободный вывоз/ввоз капиталов, и перед нами — вполне достроенная система. Ее зенит — годы, когда фискальный «треугольник Кудрина — Сечина» был вписан в сверхпузырь имени Алана Гринспена. Гринспен ведь тоже по-своему подводил под американский капитализм основание большинства — где бедняк приобретал себе дом в кредит, который ему почти ничего не стоил. Работал бум оборота финансовых производных, а финансиализация товарных рынков из цены на нефть сделала мировую резервную валюту. Вздувая нефтяные цены, Россия участвовала в нетоварной геополитической доле цены. Доллары Гринспена орошали путинское большинство, превращенное из электоральной случайности в территориально-сословную Государственность.

При создании путинского большинства большую (часто преувеличиваемую) роль играло построение суррогатной картинки реальности. Она не сводится к задаче укрыть от избирателя факты — в этом смысле речь не шла о цензуре. Дело в своеобразной нарезке реальности на клипы разного достоинства и их визуальной переупаковке. Картинка новостей ТВ — наш аналог тому, что финансисты именуют секьюритизацией — переупаковкой долгов в деривативы типа прославленных в крахе 2008 года обязательств CDO.

Логика здесь та же, что и с финансовыми производными. Начав рассортировывать в них выгодные и невыгодные бумаги, ты не можешь заставить себя купить весь пакет. Но и сформировать собственный большинство не умеет. Оно не вглядывается внутрь пакета, доверяя рейтингу на упаковке, выставляемому на рынке агентствами, а в России — «картинкой власти». Не надо думать, что люди верят телебелиберде — они плюются, но считают, что так правильно.

Гарантии власти работают лучше и выглядят надежнее, когда не анализируешь происходящее. Возникает самоподдерживающийся механизм распубличивания власти: публика не хочет публичности — власть к непубличности привыкает. Она начинает требовать ее как условия стабильности, прочности социальных гарантий. Обществу-клиенту лучше не возражать.

В результате все, власть и общество, перестают получать достоверные данные. Трансакции в закрытой системе легки и невидимы, они создают чувство порядка.

Проектируя саму себя, власть спроектировала и страну. Догадываясь, что не столько управляет ею, сколько припала к долготерпению масс, она обрела чувство, которое для краткости назову гениальностью.

Гениальность власти — это самооценка ее успешности, которую далее нечем поколебать. Факты неудач, некомпетентности и коррупции — все это слабости «гения», простительные в глазах голосующего за него большинства.

Опасное свойство гениев — их бесчувственность к рискам. Команда Путина в целом не различает угрозыи риски, стратегическое и краткосрочное. Власть пренебрегает риском. В разговорах о рисках она видит интеллигентские нюни или вражескую пропаганду. Правда, Кудрина нельзя упрекнуть в этом недостатке. Власть вечно готовится к катастрофе — и процесс подготовки Кудрин превратил в бюджетную религию. Здесь еще одно сходство: различие фигур Суркова и Кудрина. Сурков — борец с угрозами, а Кудрин — с рисками. Кудрин накапливает прочность системы тем, что ее резервирует, срастив с мировым финансовым рынком. Сурков же озабочен мерами безопасности от бесчисленных внутренних угроз.

В русском термине меры безопасности отражено презрение к любой долгосрочной стратегии. Что такое для нас «меры безопасности»? Это дискретные защитные реакции, ситуативные и чаще всего — постфактум.

Здесь фатальная ошибка нашей системы. Мы готовы менеджировать любую будущую угрозу — не учитывая базовый риск самого нашего менеджмента. Внезапный выброс рисков одновременно поразит и систему управления, и управляющего, и тех, кто отвечает за безопасность. Такой риск нормален в финансовом мире, но в русской политике им пренебрегают. Оттого Кремль так поглощен санацией «угроз», имеющих чисто теоретический потенциал разрастания.

Бюджет путинского большинства стал конденсатором рисков системы, отчасти даже глобальных рисков. Оттого путинское большинство стало глобальным фактором. Оно превратилось в вечного партнера власти. Но власть меняется. Как именно она переменится, неизвестно. Построен совершенный политический «черный ящик», где все, от президента до Кудрина, с ужасом вглядываются в темное будущее, каждый в свое. Тандем на своем драматическом вираже 2011 года рассыпал начинку «черного ящика», раскрыв нестерпимый уровень рисков.

Резервы

Страсть резервирования как воля к власти

Произнеся слово «резервы», еще раз вспомним о Кудрине — человеке, превратившем нашу паранойю в стратегию наших побед. Действуя через усилитель — голову Путина, живой приставкой к которой он стал, — Кудрин навязал приоритет резервирования политической системе РФ. Со временем его стратегия превратилась в тип капитализации России и особую модель общества — где резервы, создаваемые ради защиты граждан, их ослабляют. Резервы якобы нас спасают от прошлых катастроф — при вечном ожидании катастрофы в будущем. Что это, крупномасштабное расхищение национальных средств? Нет, империя резервов.

Возможность накопления резервов была создана нефтяной конъюнктурой, но рост ею не исчерпывался. Рост экономики, ожившей после дефолта, дал возможность поставить вопрос о резервировании, создав в 2004 году Стабилизационный фонд (в 2008 он был разделен на Резервный фонд и Фонд национального благосостояния).

Пока дефолт еще дышал в спину и вероятным был новый обвал, невозможно было вкладываться в перспективу, делать какие-то масштабные инвестиции. Выборвпользу безопасности был неудивителен ввиду профессии Путина и рефлексивности населения, все еще сильно испуганного.

Конечно, в этот выбор мы сами себя загоняли. Вся первая половина нулевых прошла под знаком апокалиптических ожиданий, иррационального страха — вроде мании жертвы погрома, уверенной, что если погром был вчера, то и завтра он будет. Раз дефолт был недавно, значит — ждем следующего дефолта. Так мы загоняли себя в безальтернативный приоритет безопасности.

Интересно, что безопасность искали в ликвидности, хотя такой выбор был неочевиден. Можно было истратить деньги на программы социальной поддержки — в эту сторону сильно подталкивали коммунисты, губернаторы и все вообще, кому предстояли выборы. Недоверие Путина к выборам сыграло положительную роль. Он не принял стратегию «социальных инвестиций» и оказался прав — деньги просто бы украли, а внешний долг так и остался невыплаченным.

Выплата внешнего долга облегчила России выход на международный финансовый рынок — поначалу это также была одна из возможных стратегий, и не очевидно, что наилучшая. Ее выбор совпал с трендом финансиализации международной политики и экономики. Финансы и капитализация превратились в главный вид производства. Докризисный мир — мир, предельно финансиализированный, и, выплачивая долги, Россия неожиданно открыла себе доступ в его VIP-зону. Здесь нас уже ждали.

Рынок заимствований демократичен, ибо всеяден. Ему безразлично, что за страна берет кредиты, главное, чтобы та имела хороший кредитный рейтинг. А кредитный рейтинг зависим от суммы внешнего долга. Выплатив свои долги, Россия получила возможность брать частные кредиты, общая сумма которых к моменту кризиса достигла полутриллиона долларов (500 млрд. долл.).

Иррациональный страх перед будущим толкал Россию на создание Резервного фонда. Но эта же политика открывала ей мировой рынок — и Россия открылась рынку заимствований. С Запада пошел встречный офшорный возврат средств и иных спекулятивных инвестиций в России.

Сказалась элегантность концепции власти. Сформировалась основа российского экономического суверенитета, превратившая резервирование в самоценность. Кризис, ударивший по этой системе, укрепил нашу власть в правоте.

Резервы спасли нашу абсолютно не приспособленную к встряскам экономику. Но спасли не промышленность, а ее финансовую основу, привязанную к газонефтяной конъюнктуре, укрепив вдобавок нашу вечную паранойю страны «под паром» — накануне страшного будущего. В центре всего восседают финансовые лорды сверхвласти — Путин, Кремль, тандем, — команда, обслуживающая механизм.

Страна превратилась в недвижимость — при том что ее гражданам не дано превратить в капитал жилье, которым они владеют. Из кризиса Россия вышла со спасенным рейтингом, еще более обездвижив человеческий капитал. С деньгами, но «без людей». Наша форма капитализации России, как и предсказывал Петр Чаадаев, географически пустынна — это ее территориальный резерв.

Мы архаично торгуем ресурсами — но это только часть правды. Торгуя ресурсами, мы запитываем ликвидностью капитализацию власти в целом, а власть капитализирована только через контроль территории в целом. Капитализируется суверенитет — господство над всей землей, создающее юридически неоспоримые по мировым понятиям права на торговлю.

Центр капитализации находится не вовне, а внутри страны, подобно развитым странам — зато население обособлено от этого центра. Здесь обитает единая гениальная власть, воплощенная мистикой «единого центра». Оттого собственная капитализация совокупных ресурсов России скандально ниже, чем даже у многих стран третьего мира. Но капитализация нашей сверхвласти весьма высока. Высока и заинтересованность в ней рынков, готовых обслуживать эту высококапитализированную власть, а с ней и Россию.

Человек затянут в социальные сети власти и намертво ими связан. Он бюджетник не в том только смысле, что на него расходуется часть консолидированного бюджета. Он привязан к бюджету через территориальное место, где находится, и социальную категорию, к которой принадлежит. Эта бюджетная прикрепленность — условие капитализации власти: монополия устраняет конкурентов. Она гарантирует им некоторый стандарт жизни, одновременно вытесняя со всех площадок мирового рынка.

Свобода владения есть — частной собственности нет. Трудовые и интеллектуальные способности велики. Но их рыночный дебют исключен политикой резервирования с прикреплением граждан к их долям в резервах.

Зоны капитализации у нас — всегда резервы власти или тесно связаны с ней. Граждане-миноритарии не выходят на рынок, получив свою долю в виде премии. Ее выдает власть, высокоэффективный капиталист. Наши институты развития — лишь резервации роста, оберегаемые властью от вожделений толпы избирателей.

Cакральность

Путин нас, конечно, разбаловал. Верней, мы воспользовались Путиным, чтобы себя разбаловать. Пространство его президентства так быстро заполнилось абсолютным газом харизмы, что ответом на любой вопрос стало — любите Путина! Мы испытывали боль от всех нелюбовных прикосновений к волшебству путинской несравненности. Из тактических соображений считалось даже целесообразным (чуть понижая голос) признавать это святостью. Телевизионные новости пропахли ладаном, елей изливался на действия власти и ее главы.

Так было. Пропажа чуда воспринимается как blackout, как веерное отключение прожекторов славы. Сияние было, и вот его нет. Новый ладан похож на дезодорант. Сильная тоска по вчерашней ясности. Но если ясности нет, тоска фантомна — у нее мнимый предмет.

Болезненный спазм перехватывал горло на слове «Путин». К нему кидается сегодня тоска и не находит опоры. А ведь сегодня Путин работает больше и умней, чем Путин эпохи святости. Строго говоря, при тогдашней харизме он мог и не работать, только сиять.

Сегодня Путин делает много всего, а любви нет. Предложение разумно отнестись к слабостям Путина ничего не даст тому, кто искал сакральности. Медведев продвигает свою, нехаризматичную идею сакральности — она для него осеняет саму должность президента. Но тандем и тут все размыл.

Сакральность института президентства снижена Путиным. Утрируя собственную влиятельность в государстве, Путин невольно принизил престиж президентства. Личное влияние премьера взломало номинал его должности. Но тогда вся путинская мифология была ошибочной, включая и миф-план возвращения. Продлеваемая безальтернативность уже непрактична, что предвещал его же собственный постпрезидентский триумф 2008–2009 годов. Отсюда был ход к альтернативной схеме власти, более рациональной. Но схема не вычертилась, и его сиятельство стало всего лишь влиятельным лицом. Путин — мужик ничего, но больше не свет в окошке.

Полномочий в избытке у каждого из дуумвиров. Ни один не осуществляет их все, но часто жалуется на их малость. Тема полномочий опасно скользит к теме слабости — то президенту душно от амбициозности Путина, то якобы Путину трудно решить, кто будет президентом в 2012 году. Порожденный избытком власти тандем обнаруживает ее вялость.

Вместо сакральности власти массовая аудитория разглядывает ее малый рост и морщины. В прощальных лучах триумфа все видней глубина дефицитов. Все, что Медведев ни делал, рассматривалось как сделанное не всерьез, как недоделанное. В оптике прошлой харизмы все выглядело недостаточно пафосным. И эта аберрация губит не только кандидатские шансы Медведева; она в принципе меняет образ власти — кажется, навсегда. Один вечно на выходе из Кремля — другой вечно вот-вот вернется. Реально же придет нечто совсем другое, и сделает каждого из них кем-то иным.

Сила. Слабость

Табуретка Корнилова

Гениальная власть всюду сеет мелочный оппортунизм. Играя в ее игру, все отстают от нее и, догоняя, разгадывают ее планы. И хотя планов нет, оппортунизм стал всеобщей атмосферой. Власть обязана опережать всех — у нас нет сил для борьбы с открытым протестом. Такая борьба, если и будет выиграна, сделает власть другой. Мы просто обязаны реагировать быстрей остальных. Но где реагирование, там слабость — тошнотворное чувство ничтожества.

Еще в нулевых часто ходили слухи, что наш чудный Путин политически слаб. Обороняя миф, мы высмеивали все подозрения, одновременно давя их в себе. Но с приходом Медведева слабость вышла наружу, да и самого Медведева рассматривают как слабость Путина. Систему считали слабой, но была ли она такой на самом деле?

Нас ведь не тревожит тандем. Нас тревожит другое — где власть? Дееспособна ли еще власть? Она у нас часто теряет чувство уместности, едва завидев новую высокую цель.

Модернизация — цель, которую власть объявила, а та вдруг ее ослабила.

Система еще прочна, но, ставя цель, которой не может достичь, впадает в фатальную слабость. Цель обнаруживает ее недееспособность, и ей предъявляют встречный запрос на силу. Слабость власти проявляется как негатив ее амбициозной заявки на силу.

Тогда она вдруг комично проваливается — как бедный комиссар Линде, сперва неудачно воззвавший к солдатам, а затем побежавший от них в лес. Солдаты его убили, смеясь, он вывалился из образа власти. Генерал Корнилов, чтобы воззвать к казакам при наступлении на красный Петроград, встал на табуретку — а та опрокинулась под общий хохот. Казаки Корнилова не убили, но, двинувшись на Петроград, дали себя распропагандировать большевикам.

Проблема не только в личностях — Линде или Медведев. Комизм отрыва риторики от факта — западня, куда валится русская власть. Великая цель оглашает мелкость ее постановщиков — и риски взлетают до небес. А самонадеянность власти, напротив, только усиливается.

Нас обессилили прошлые выигрыши: в 1996-м проскочили с Ельциным, в 2000-м с Путиным удалось, в 2008-м тандемом решили вопрос… И еще не раз решим! — так говорит Сурков. Все его тексты об этом. Вдруг перейдя из маниакальности в пофигизм, волюнтаризм команды приобрел вид абсурда; речь к стране с высоты корниловской табуретки — вот подтекст нашего нового имиджа слабаков.

Есть ли выходы из таких ситуаций? Да, немало. Кто не помнит «сильное решение!» © — ядовитую подначку 1990-х. Автор ее — Чубайс. Сидел как-то Ельцин и говорит: «Назначаю Немцова вице-премьером!» А Чубайс ему: «Сильное решение, господин президент!» Страна так и покатилась у телевизоров — ведь Ельцин, казалось, так слаб.

Но год спустя — решение Ельцина о Примакове-премьере. Оно уже не слабая, а усиливающая власть конструкция. Следующим сильным шагом Ельцина станет, наоборот, уже снятие Примакова! Как ни странно, и оно привело к усилению президента. Вскоре Ельцин назначит премьером Путина, никому не известного будущего героя. Путин-премьер двинулся на Чечню именем сильного Кремля и с согласия Ельцина превратил сильный Кремль в моду. «Слабый» якобы Ельцин — тайный пусковой двигатель Путина. Взрывной рост путинского рейтинга подхватил даже ельцинский, и на запах реванша собралось путинское большинство. К концу 1999 года сложилась столь мощная власть тандема Ельцин — Путин, что Б. Н. теперь мог бесстрашно уйти из Кремля. Никто не кинется ни на Путина, ни на него! Вскоре после ухода Ельцина былые фавориты Примаков и Лужков отказались участвовать в выборах.

Вот пример усиления слабых. Силу создавали «из ничего» — из запросанасилу. Но если не удовлетворить запрос, он превратится в проклятие и сломит героя: Он слаб! Итак, дело не в сильном человеке, а в сильной концепции действий.

Говоря об авторитете Путина, Медведев счел уместным сослаться на его более высокий рейтинг. Но если бы Ельцин и Путин ждали силы от рейтинга, им не видать Кремля. Сам Дмитрий Медведев, отказавшись от президентства, обвалил и свой рейтинг, и заодно путинский авторитет.

Сегодня все обличают слабость и глупость системы. А власть не слаба и не глупа. В ней ожил полтергейст табуретки Корнилова — решения то приняты, то нет, и неясно, кто их проводит. Но все больше и больше сильных слов и великих проектов.

Страх

В нашем государстве насилие играет колоссальную, не всегда уловимую роль. Отстаивая на него монополию, власть странно уживается со многими видами негосударственного — рассеянного насилия в своем кругу. В теле государственности вечно есть причины для страха, и именно они почему-то дороги власти. Но зачем ей, монополисту, младший партнер в таком важном деле, как страх, боль и смерть? Это реликт или это политика? Шрамы прошлого или современный артефакт с видом на будущее? Это политический рынок, на котором Государственность продает сама себя.

ЛАНДШАФТ насилия — паралич воли

Человек в России погружен в среду рассеянного, якобы частного, насилия, где все ждут атаки. Власть дружески намекает ему: я-то тебя защищаю, но погляди — вокруг одни отморозки! Кто знает… Что в этом важно? Что неопознанность страхов превратила насилие из эксцесса в ландшафт.

Властям и гражданам хорошо известно, что в отделениях полиции пытают. Описаны и орудия пытки, часто более изощренные, чем в сталинском НКВД. При том, что пытки чаще всего бесцельны (рядовой мент зверствует лишь ради отчетности), власть никогда не предпринимала резких усилий к их отмене. Страх подвергнуться истязанию составляет, видимо, важный, хотя и фоновый фактор ее капитала. Не пользуясь авторитетом, власть использует как его заменитель диффузный страх, испаряемый основой системы.

Власть скрытно сожительствует с частным насилием — оно ценно тем, что мультиплицирует страхи. Добывая из памяти и активизируя опыт прошлых насилий, страх подкармливает неуверенность — от которой страхует власть.

Гражданин всегда в обороне — зато власть в авангарде. Хотя истинно важные вещи не спрятаны и не сокрыты, фокус внимания перенацелен в прошлое, где все уже позади, а ты все равно должен бояться. Во всякий момент нашей новой истории мы найдем страх, готовый к употреблению. Гражданам положено бояться то «красно-коричневых», то «олигархов», то, еще комичнее, — миллиардера Прохорова. Факты объявляют угрозами, когда их уже нельзя изменить. Например, угроза «голода и гражданской войны» — эффективный жупел реформаторов 1991 года — артефакт еще сталинской пропаганды, широко ею использованный в 1930-х годах.

В крайнем случае станицы Кущевской это легко разглядеть. Полезные для работы рынка сделки здесь форсируются бандитскими методами — но без противостояния с государством. Региональные кланы-насильники не оспаривают монополии центра на власть. Напротив, оснащая ее добавочным насилием, кланы кущевского типа форсируют рынок, выступая институтами развития на местах. Но где государство на этой картинке?

АБСОЛЮТНАЯ сила — власть через рынок

Рынок опасен для его участников. От неопределенности здесь не уйти, но можно застраховаться — на рынке же, известными инструментами. Но использование рынка российской властью — это ботокс неучтенного страха, впрыснутый внутрь нормального риска.

Власть рынка открыла слабому государству шанс обновить власть над человеком — подорванную перестройкой и прямо запрещенную Конституцией РФ. Рынок — среда абсолютная. Правда, он абсолютизирует лишь власть законных сделок свободных агентов рынка.

Но что если выпустить на рынок две группы агентов, практикующих насилие, — «незаконных» частных и «законных» правоохранителей? Вторые станут «бороться» с первыми, получая «право» вторжения в любые сделки.

Силы рынка превратятся в ловушки для частного лица. А слабая власть, столкнув следователей, нотариусов и бандитов, станет всеохватна, подобно рынку. Эта всеохватность власти, лишая всех, кто ею охвачен, надежды на беспристрастность, не является ни правовой средой, ни идеократией советского типа. Это — пространство вольной охоты.

Государство превращается в ловчий ландшафт, ландшафт зла с глазками. Закон не предопределяет пределов отводимого тебе насилия, и рэкетир вдруг превращается в бизнес-ангела. Тогда государство разводит руками — сам виноват! «Убийство связывают с коммерческой деятельностью покойного»…

Государство продается на РЫНКЕ СТРАХОВ

Все, чем занято трудовое население — бизнес, работа, рыночная активность, изображают как полууголовное дело в СМИ, вещающих на это же население. Возникает вопрос: кому выгодна неестественная атмосфера вины?

Выгодно продавать страх. Но не тем, у кого есть деньги купить защиту, а миллионам, которые не могут ее купить. В едином пакете со страхом продается Государственность, которую иначе не купили бы из-за бесполезности ее услуг. На суверенном рынке «Государственность» сбывают как акцизный товар массового потребления. Рынок обслуживает власть, а та вмешивается в него, создавая угрозы.

Рядом с рынком в России находится власть-диджей, ритмично поигрывающий его опасностями. Рыночные угрозы он микширует с нерыночными и использует этот скрэтч то ради модернизации, то против тебя лично.

Страховка

Роль федеральных выборов в безальтернативной системе показывает, что Конституция остается важной для высших этажей истеблишмента. Она — регламент для высших классов, это их священный язык. Не получив минимальной выборной легитимности, они обрушат активы России — и свои собственные.

Путин выстроил власть на императиве удовлетворения массовых запросов глубоко безразличными к ним «элитами». Эта концепция получила имя политики путинского большинства, то есть обеспечения массовых интересов теми, кто их презирает. Обеспечив их, господа смогут заняться собственным бизнесом, попутно благоустраивая жизнь населения в меру своей личной выгоды.

Но при объявлении Медведевым конца «нежизнеспособной системы» © встал вопрос — что будет с массовыми интересами, обеспеченными бюджетом, Путиным и всей практикой государства? Кто обустроит регион, если не мэр-застройщик и не его жена-банкир?

Человек массы не любит идти ва-банк. Его интерес — страховать то, что у него уже есть. Женщины России не рискуют тем, что имеют, ради лучшего или высокого. (Оттого и в контексте выборов верней говорить не о массовом человеке-бюджетнике, а о «массовой женщине», или бюдженщине.)

Путин распалял массовые аппетиты. Накачивал путинское большинство зарплатой и трепетом, эмоциональным переживанием суверенитета России как семейного родства. Его индексации пенсий, мюнхенская речь, его футбольно-спортивная магия орущих арен — куда отпускать мужа все ж не так страшно, как на митинг или на забастовку… Все это создавало ощущение застрахованности.

В Америке задолго до краха иные догадались, что крах не в том, что все якобы перестанут платить. Сигналом к краху станет пустяк, заминка — замедление роста. И едва прекратился взрывной рост рынка ипотек, действительно разразился кризис. А те, кто к нему готовился, играя против рынка, стали миллиардерами.

Нашу «заминку» обозначил тандем. Вид президента и премьера, топчущихся на пустом месте президентской кандидатуры, напугал инвестора, и начался бешеный вывоз капиталов. Стали видны люди, берущие дефолтные свопы на крах власти — но это не Путин. В случае опрокидывания системы Путин сам окажется внизу, среди рядовых держателей его субстандартных государственных обязательств. У Путина и у путинского большинства деньги — в одном и том же банке под названием «Путинская Россия». Глобальная экономика охотно этот банк кредитует. Но не страхует.

Пистолет нашелся

Создав тандем, кремлевская команда считала, что застрахована до 2012 года. Но в конце тандема горизонт власти сжат страхом-2012. Все плавные, поэтапные, консервативные сценарии сожжены убежденными консерваторами Путиным и Медведевым. Ни тому ни другому нет больше хода вперед. Описывать Москву 2011 года с позиций вечности нельзя — она описывается всплесками страхов у борющихся сил. Иные описания бесполезны.

Недолгий кандидат в президенты-2012 актер Иван Охлобыстин заметил: «Давайте выбирать, кандидат без пистолета и кандидат с пистолетом. Какая разница? Если психованный кандидат без пистолета, подозрительно, с пистолетом — опасно, а не психованный с пистолетом или без пистолета, одинаково». Его юродство раскрыло подтекст опасений тандема.

Победитель не должен получить «все» — но гарантирует ли он безопасность другому? Вопрос Путина — кто я на твоей картинке? Раз меня там нет, картинка — план меня уничтожить!

Никто не пропустит другого к единственному пистолету, пока у тебя самого пистолета нет. Человек может быть другом и очень милым, но пистолет один на двоих! Мил-человек станет единственным вооруженным лицом, даже если ты снайпер. Положим, стрелять ты умеешь, но если не из чего? А друг, положим, и не намерен, зато пистолет у него. Вот где боль, отвлекающая от мыслей о Конституции. Как любой из нас, Путин в этой ситуации думал о главном.

Не о «системе Путина», а о страховке. Он нашел бы способ приятнее провести следующие шесть лет, если бы верил, что может без риска покинуть контроль за исполнительной властью. Ведь Путин не остров, он — материк с несколькими кадровыми архипелагами. Вопрос страховки сегодня стоит для многих, не только для него одного. Тем самым вопрос о гарантиях Путину политически расширился в тему страховки для всего путинского общества.

Новая политическая страховка была последним шансом Медведева стать президентом повторно. Гарантии Путину, объединенные с общероссийской программой правовых гарантий элитам при социальной страховке стране снизили бы риск-2012.

Сейчас этого шанса нет. Как русский здравомыслящий человек Путин не смог игнорировать эту опасность. Но как человек системы Путин отбросил здравомыслие и сыграл ва-банк. Здесь сказались и страхи путинского общества — не видя гарантий, не услышав в свой адрес доброго слова, оно побоялось остаться с Медведевым наедине. Но медведевской России так же скучно и тесно в России путинской; сам же Медведев слишком поздно заговорил.

Так мы все ждали и ждали доброго слова — пока не выяснилось, у кого теперь пистолет. Пистолет есть, но где страховка? Кто нам всем застрахует наши вклады в Государственность? Какая реальная сила их подтвердит? Путин уже не гарантия — ему самому, как выяснилось, нужна дополнительная страховка.

Суверенная демократия

Пора бы уточнить предмет суверенной демократии. Он имеет прямое отношение к нашей политической системе — к ее безымянности, ее государственному небытию. Где почти ничего нельзя поделать, где можно орудовать так, будто закона нет и не будет.

Суверенная демократия пришла оспорить этот вопрос. Мы хотели покончить с идейной анонимностью государственной схемы Путина, чаще трактуемой негативно. Ведь Россия, как в 1990-х говорили сетевые гики, это клудж — хреновина, которая почему-то действует, хотя теоретически действовать не способна. Государственность, собранная из осколков всех разбитых властей, какие бывали в стране. Европа выносит поспешный вердикт: Россия — декоративное симулятивное государство, прячущее собственную природу. Она задает уточнения целей власти. Мы говорим: демократия сохранится и конституционный строй свят, но мы развиваем его на своей национальной основе. Мы мучаемся ради того, чтобы на этой богоданной земле, с нашим чертовым русским народом создать власть — власть народа и посредством народа. Суверенная демократия обязалась развиваться в этом именно направлении. Но — не вышло. Нарастает неопределенность. Эта неопределенность выражается в чувстве опасности, в чувстве тревоги.

Система ощутимо опасна, и все опаснее для тех, кто в ней живет, поскольку не исключает никакой сценарий своего развития.

А человеку важно знать, что в его стране наихудшие вещи исключены в принципе. Что возможные всегда неприятности принадлежат к числу сносных. Здесь — первое слабое место теории суверенной демократии, ведь та не оговаривает, что именно исключено. Но если Россия — страна, где возможно все, границы личности размываются. Ты вечно должен быть начеку и держать оборону. Никто не может настаивать ни на чем.

Крайне неприятная система послесталинского СССР исключала, однако, наихудшие возможности обращения с гражданином. Человека больше не смели по неизвестной причине арестовать, отправить в лагерь на 20 лет и/или убить. Он не мог вдруг исчезнуть лишь оттого, что соседу нужна его квартира и тот написал донос. Советская система не была безопасной, но правила обращения с опасностями в ней были известны.

Можно ли сказать то же самое о Российской Федерации? Нет, и по нескольким причинам. Во-первых, она уже сгенерировала ряд режимов, изобретательно жестких и опасных для человека. Взять, к примеру, помимо Ичкерии режим, установленный гденибудь в Калмыкии или Ингушетии нулевых. Сложился институт заказных дел, арестов, пыток и осуждений, институт тайных убийств по заказу, неожиданно прижившийся и укоренившийся в русском быту. Возьмем давление силовых структур на бизнес, практику истязаний и угроз близким.

Все это делает нашу систему — демократия она или нет — колдовской и непредсказуемой для живущих. Мы не собирались ограничивать объем гражданских прав и свобод, напротив, мы хотели их расширять. Но при этом мы вечно уходим от вопроса, к кому эти процедуры будут применены, а к кому нет. Внутри системы, которая не смеет описать саму себя, личность беззащитна, если не отступила в тень «путинского большинства».

Надежность — непременный мотив интереса к политической теории. Когда теория проверяема, она нечто гарантирует. А что гарантирует суверенная демократия? Термин, опасно близкий к плеоназму, мантра, состоящая из самоповторов. Суверенная демократия лишена ясной концепции суверенитета, чужда работе с собственными затруднениями. На что она отвечает? На какой запрос человека вообще отвечает построение русского демократического государства?

Гигантский порок понятия — в том, что, сказав: «суверенная демократия — это…», можно говорить что угодно, и почти все будет отчасти верно. Но такими теории не бывают. И надежности такие теории не обещают.

Суверенная демократия молчит на вопрос о норме. В чем норма суверенной демократии? Ряд неформальных скороговорок, складывающихся в явственную неполноту прав — увертка системы, отступающей перед долгом договориться с гражданами о законной норме.

Сетования Медведева — тема недающейся правовой нормы, с вытекающей из этого небезопасностьювласти для России и для себя самой. Российская демократия не справилась с задачей суверенизации. Государственность есть, а нормального порядка — нет. Суверенитет есть, но гражданин — не его носитель. Добившись лояльности, власть от него отворачивается, и он ей не партнер — она недоговороспособна.

Система не желает ничего гарантировать в отношении своих же точно сформулированных обязательств. Объявив обязательства, власть не гарантирует своего дальнейшего отношения к ним.

В этом смысле мы не суверенны, и наш суверенитет — всего лишь наш деловой дресс-код.

Фронт

Медведев монархически верит: когда система отдана одному, вдруг меняется все. Таково его восприятие президентства. Его «бог» — система долженствования, освобождающая от взятия власти. Человек, получивший место, это человек посвященный; он стал сакральным лидером. В статье «Россия, вперед!» он диктует нам список конфликтов, но сам на конфликт не идет. Воевать с Грузией Медведев решился и выиграл; но политически конфликтовать не смеет.

Статья Медведева показалась отчаянным вызовом, вроде мюнхенской речи Путина, только обращенной внутрь. Модернизация — имя конфликта с неизвестным противодействием. Но, объявив конфликт, Медведев никого не призвал в нем участвовать и остался один — странный неуживчивый со страной президент. Группы поддержки не были названы, и он к ним прямо не обратился. Сохраняя язык «всенародности» путинского большинства, Медведев не предложил взятия власти. Группы поддержки не подтянулись. Конфликт оказался недостаточно емким для политики.

Анекдотично, но в конце концов Медведев обратился к недавним сторонникам. Предлагая им «брать власть» после того, как сам только что от нее отказался, сознавал президент, что, закрыв сцену политики, он открывает сцену для провокаций?

И эта сцена недолго будет пустой.

Три года Медведев мечтал о кодификации власти, не ведая, в чем власть. Главная его мысль была о законе. Но это закон войны. Наша идеология нулевых — дух войны за Россию. С основаниями столь бесспорными, что нечего обосновывать — сам должен понимать! Идеологию не формулировали, а проводили линию фронта, отделяющего «нас» — от «них». Пафос фронта, за линией которого враги и предатели. Но реальным субъектом раскола были не враги по ту сторону фронта (их там просто не было), а функционеры порядка — по эту… Следовало не спорить с «антипутинцами», а точно определить список вычеркиваемых.

Ландшафт путинского большинства играл роль свода законов. Законы (о чиновниках, о милиции, о других видах службы) стали описями положенного и не положенного каждой из социальных групп большинства. К ним добавлялись новые — «умиротворенный Кавказ», «матери двух детей», «сколковская профессура»…

Вне ландшафта консенсуса лежала зона прифронтового права.

Известен слоган Франсиско Франко: «своим все, врагам — по закону»! ©. О нем недавно напомнил Путину гендиректор ЗАО «Русская кожа» Александр Рольгейзер. «Хотелось бы, чтоб и в нашей стране действовал такой тезис, такой неформальный лозунг», — неполиткорректно попросил он премьера, и вдруг Путинт оживился: «С этим тезисом полностью согласен. Многие знают, чтояпытаюсь реализовать егона практике».

Те, кого вывели за невидимую черту, считались добычей закона. Закон на них либо не распространялся, либо, наоборот, набрасывался особо хищно или сочинялся целевым образом. Так 282-я «антиэкстремистская» статьяУК писалась поначалу эксклюзивно для нескольких лиц, удаляемых из политики, — Лимонова, русских националистов, скинхедов. 282-я — кучка намеренно неясных формул для расширительных толкований. Этот закон любит экспертократия — они, во-первых, его считают «антифашистским», во-вторых, под него легко подвести недруга; и в-третьих — закон породил рынок экспертиз на наличие экстремизма, хорошо оплачиваемых профессуре.

В системе Путина стороны конфликта, чтоб не подпасть под фронтовое «право», держатся в тени консенсуса. Провозгласив открытость политики, то есть разрешив конфликт, Медведев столкнулся с космосом, где конфликты сочинены (это наш креатив), а реальные преследуются ©.

При Путине власть требовала только лояльности. А для Медведева сертификатом лояльности стала «законность». В мир модернизации ринулись кадры, обученные болевым приемам использования закона. В борьбе за право Медведев ускорил репатриацию антисистемных кадров в политику.

Нарратив закона по-старому верен войне. Если нет фронта, мы не умеем ничего назвать. На языке столпились враги, предатели и угрозы — весь путинский бестиарий. Эта ядовитая речь никого в действительности не различает и, думаю, весьма удивится, повстречав реальных врагов.

Путин подавил гражданскую войну 1990-х, переведя ее в суету прифронтовых распродаж и потешных драк «несогласных» с «лояльными». Еще один парадокс: в лояльной Путину России не найти было явных путинистов! Нелояльных еще завелось чуть-чуть, зато лоялистов нам пришлось искусственно обучать и выращивать.

Тем важней для них теперь фронтовая школа.

Демобилизация по-медведевски зовет бойца внутрь системы. Реальны не изобретенные нами монстры, а эти «фронтовики Государственности» — платные защитники от привидений. Ветеранам, возвращающимся с фронтов оранжевой, антиолигархической и иных войн на дурака, язык боли — директива для внутреннего применения. Так ОМОН возвращался из Чечни, обогащенный мастерством блокпоста, пытки и стрельбы по прохожим. Осваивая поле политики, они его травмируют. Описание своих как врагов тонизирует зато всю привластную нежить и нечисть. Калечение журналиста Олега Кашина — симптом процесса: кто приказал, неважно; он мог быть просто уведомлен. Важно, что лояльного Кашина описать иначе как врага нельзя — таков наш фронтовой язык, иного у власти нет.

Реальная картина России оскорбительно сложна для российской власти. Едва начав описывать общество, мы начинаем оскорблять непонятных, а затем переходим к вымарыванию — как с Кашиным, Прохоровым или Навальным.

Медведеву следовало повторно, вослед Путину, закончить гражданскую войну. Так некогда завершил ее Октавиан после того, как однажды это уже сделал Цезарь. Медведев мог обезвредить ничтожное пыточное меньшинство — тех, кто зверствует «на фронте закона». Тролли с бейсбольными битами, платная государственная вонь в Интернете — все легко извлекаемо. Достаточно показать стране жалкий жужжащий моторчик ее страха и ненависти, чтобы его обнулить. Сам Лаврентий Берия в 1953 году не побоялся оповестить страну, что незаконные методы прекращены и орудия пыток уничтожены. Но Медведев не решился извлечь фронтовую вошь из системы, планируя медленную замену мучителей хипстерами и иностранными профессорами.

Монархический путинизм Медведева оказался невнятным, усложненным предложением стране. Ревизия путинизма, идущая от самого Путина, обещая пришествие Путина 2.0, иллюзорно проще и понятней для фронта. И фронт развернулся внутрь.

Элиты

«Вы знаете, конечно, в так называемых элитах всегда есть люди, которые готовы заниматься, простите за моветон, какими-то разводками, что-то замутить и в этой мутной воде что-то для себя получить, дополнительную какую-то рыбку выловить в этой мутной воде». Владимир Путин.

В путинский период элиты были мячом для пинков. Яркое их выражение — неодобрительные кавычки Путина при упоминании «так называемых элит» ©. Кавычки дистанцировали от слоя, к которому Путин совершенно явно принадлежал, играя бонапартистскую роль Защитника-медиатора, гаранта безопасности элитам от масс, массам — от элит.

Путин обжил эту нишу, наигранно презирая людей в кашемировых пальто. Он нуждался в элитах лишь в виде иероглифа — виновников бед страны. Но сам-то жил среди них и любил то же, что они.

Все догадывались, что «антиэлитность» Путина является защитной раскраской. Путин сообщал народу: я простой парень, как вы! А элиты восхищались — экий у нас ловкач!

Один Путин, собственно говоря, и был тогда элитой, а мы старательно тушевали любого политика рядом с ним — с их же согласия. В политике нулевых Путин один замещал место лучших, став местоблюстителем людей заслуги — «первым гражданином». И на вопрос Достоевского: кто наши лучшие люди? — роковой вопрос всех российских режимов — Путин скромно позволял указывать на себя. Такая игра всех долго устраивала. Но у Медведева этой игры нет.

Путин символически заместил собой весь истеблишмент. То был путинский миф — но медведевского мифа не будет. То, что элиты ему дороги как таковые, Медведев не пытается скрыть. Он слишком их ценит, чтоб цезаристски играть их интересами, как Путин, он признает в них свой класс. Медведев нащупывает место лидера — вождя элит. Элиты ему политически необходимы. И у этой необходимости есть подтекст — вопрос о выборах 2012 года — кто победит? Сохранится ли вообще в 2012 году образ команды победителей?

Путина политически не было до момента его победы. Путинпобедоносец возник в декабре 1999 года. 12 декабря 1999-го — победа блока «Единство» на выборах лишь в силу того единственного факта, что Путин («как частный гражданин») публично поддержал лидера блока Шойгу. Не прошло и двух недель после этого, как блокаутсайдер «Единство», набрав 23 процента, опередил антиельцинское «Отечество — Всю Россию». Чудо победы убедило Ельцина. И тогда состоялось второе главное чудо: 31 декабря Ельцин объявил стране об уходе досрочно. Что было считано как еще одна победа Путина — теперь «над самим» Ельциным. Возникает путинское большинство победителей, шутя выигравшее президентские выборы 2000 года. Рождается Путин-победоносец. Победа вошла в состав его репутации, дав право замещать собой элиты и само государство. Где Путин — там триумф, там власть и — рейтинг! Фетиш, какого не было у Бонапарта. Слепящая цифра: 60–70 процентов доверяющих — из месяца в месяц, из года в год, будто бы отчеканенная.

Постепенно рейтинг сам стал атрибутом верховной власти, ее скипетром и державой. Президент России обязался иметь вечно высокий рейтинг. Рейтинг означает: ты один-единственный — других лидеров у элиты нет. Рейтинг замещает большинство.

Для Медведева важны высокие цифры поддержки. Но чтобы стать кандидатом от тандема, принципиален не его личный рейтинг (производная от цифр поддержки тандема, тот все годы мало отставал от путинской цифры) — принципиальна поддержка правящего класса, истеблишмента… элит.

У Путина в 1999 году ее не было. Путин шел в президенты как глава одной из фракций безнадежно расколотого Ельциным правящего класса — тот предстояло завоевать и собрать. Медведев опирается лишь на робкую догадку в истеблишменте, что, если только Путин не против, следующим президентом будет он, Медведев. Решение основных группировок элит о том, что следующий президент «скорей всего Медведев», окончательно ратифицированное путинским «Да!» — включит машину борьбы за большинство. Не за «медведевское большинство», его нет, а прежнее, неэлитное — путинское. Здесь капкан на Медведева.

Над его избирательной машиной возвышается Путин. И до того как машину запустят, Путин должен сам повторно уступить большинство Медведеву. Уступить, сознавая, что элиты склонны к его преемнику, а не к нему. Для Путина это скорее минус Медведева, чем плюс. Вот где для Медведева важность темы элит. Но едва он попытался к ним обратиться, в путинском наследстве обнаружился пробел.

Путин не оставил никакой идеи об истеблишменте в России. Истеблишмент дорог Медведеву как хор за спиной, который подтвердит: вот наш новый лидер! Но выборы и Медведев видит «по-путински» — борьба за бюджетников и бюдженщин, с раздачами и подарками целевым группам. Большинство в его глазах выглядит как все то же большинство 2000 года, подтверждаемое выборами из раза в раз.

Презумпция путинского большинства такова, что те, кто имеет заслуги — неизбираемы! До и после выборов президент — лидер элит, но на выборах он — антиэлитный популист.

Выборы — это когда нобилям укажут: за меня должны проголосовать женщины в возрасте, бюджетники, наемные и старики. Власть говорит нобилям — пойдите и соберите мне мой обычный электорат, мои вечные 60 процентов! Нам это кажется естественным. Мы 15 лет вбивали этот электоральный здравый смысл и, вбивая, — выигрывали. Вначале Медведев должен консолидировать элиты и выложить их общую позицию на стол перед Путиным. Потом — вместе с Путиным — навалитьсянаизбирателя, забывкчертупронобилей. Мы вспомнимо нихпослевыборов, да икудаониденутся? Этатрехтактная фаза движка пользуется огромной властью над нами всеми — Медведевым, Грызловым, Сурковым, Павловским…

Поэтому для разговора с элитами ни у Путина, ни у Медведева нет честного языка. Тайное признание заслуг перед властью не создает блеска элиты. Что это за нобили, с которыми рассчитываются в конвертах? Элита строится вокруг доблестного ядра — не самозваного, а общепризнанного!

В концепции российских выборов элит нет — там действует машина большинства с упряжкой из губернаторов. Как с элитой президент общается отдельно — на кремлевских приемах, на Госсовете. А во время выборов он говорит нобилям: эй ты, ступай делать процент! Разве так говорят с элитой? Этих нобилей порют на конюшнях АП, как пороли еще при царице Анне. Отсюда и у Путина отношение к истеблишменту как к перевербованной им ненадежной агентуре — «так называемая элита».

Медведев уважает христианско-консервативную идею сообщества заслуг. Но он ее отстраняет, вступая в якобы «прагматичное» поле выборов: элиты в нем нет. Здесь никто не элита, ни Прохоров, ни губернаторы, ни даже патриарх. Патриарху ведь тоже можно позвонить и попросить, чтобы он сказал то-то и то-то — ну патриарх и скажет. С элитой так не обращаются — вот отчего у Путина кавычки!

Медведев уверен, что в России элита есть. Выступая в Кремле, он несколько раз говорил: в этом зале собраны почти все люди, принимающие решения в стране! Они здесь, эти люди — вы! Медведев обращается к состоявшимся людям: идите управляйте страной! Я был в Кремле, когда этим людям говорили, что они решают все вопросы в стране — и те принимали слова Медведева совершенно уверенно — с их точки зрения, так оно и есть. Но так ли это на деле? Есть ли у них чувство бесспорной заслуги, не опровержимой методами Следственного комитета? Есть повадка заслуги, которой у них не отнять, то есть достоинство?

С одной стороны, элиты еще надо создать, с другой стороны, они есть, и их пора признать и за собой позвать. Сценарием 2012 года, сорванным дуумвирами, был выход Медведева во главе правящих консервативных элит на выборы главы государства. Собрав элитную коалицию, надо было предъявить ее не Путину исподтишка, а избирателю всея России. Пойти на выборы во главе достойных людей, которые и его признали достойным. Власть главы государства в таком сценарии реально превращалась в первую и высшую власть, стоящую над исполнительной властью.

Двинувшись в старый путинский коридор, Медведев стал должником окружения и соискателем «добавочного времени». Сам Путин в 2007 году не захотел идти во власть должником… а Медведев? Сойдя с позиции ценностей к штамповкам административного популизма, наш несостоявшийся Аденауэр остается президентом для самого тесного круга. Естественно, что и в этом тесном кругу главным снова оказывается Путин. Большинство же осталось и без лидера, и без элит.

Ярославль

Авиакатастрофа нормы

Медведев искал в государстве норму. Для этого он в городе Ярославле, на гербе которого изображен геральдический медведь — «животное умное, но осторожное» ©, учредил мировой политический форум и сам его открывал. Дискуссии в Ярославле всегда вертелись вокруг темы «стандартов демократии» и ее норм.

Медведеву виделись безличный здравый смысл, правовой стандарт и границы — куда идти, куда не идти? Куда должно, куда опасно? Какого условного «Ходорковского» впредь еще можно арестовать, а какого нельзя? Требовалось восстановить ясность границ возможной власти. Требовалась реабилитация нормы, с оценкой искаженного и упущенного. Коррупция? Это оплошность, которую можно исправить. Тут-то и двинемся к модернизации, тут-то и встанет Государственность во всей красе, в его комплексном величии и цельности.

Работа Медведева над ошибками Путина означала, что он — корректор и пришел готовить путинскую систему к тотальной кодификации. У Путина слово «нормальное» — вне политики, норма как цель им не ставилась. «Нормально» у Путина значит «как всегда». Избежать той или этой угрозы, уйти от того или другого страха — где уж тут норма! Перейдя в последние годы президентства к попыткам нормализации, Путин немедленно наворотил нелепостей. Нелепости 2006–2007 годов сводились к вопросу: вот куча денег, и надо придумать, как их правильно тратить. Прежде мы все экономили, но пора и о приятном подумать. Тут-то госкорпорации стали создаваться одна за другой. Путиным все это мыслилось как желанный мир, переход от полевой жизни на комфортный бивуак. Басаева убили, страна едина, пенсионеров кормим — куда переходим теперь? Идеологией Путина был транзит, переходностью искупалось все. Россия — переходное состояние; о демократии подумают наши внуки.

Демократия Путина — это норма, резервируемая на будущее. Когда в России, как в Америке, будут две партии и в обеих все станут решать солидные богатые люди. Все это потом, не скоро, когда мы отойдем от края пропасти. Но разве нас всех, и власть в особенности, не кормит жизнь на краю? От парадоксов Путин обычно отмахивается.

Медведев систематизирует путинскую систему вопреки ее желанию и остаткам свободолюбия. Систематизировать — значит ампутировать лишнее в его, Медведева, ленинградскоюридическом представлении. У него еще так много хороших идей — Медведев ценностный доктринер, — что для их воплощения нужен кто-то сильнее его самого. Неужели Путин?

Путин — внутриполитический вождь, ставший всемирно влияющим лицом. С первого же месяца власти он учит английский, чтобы лично заниматься внешней политикой, но главная сцена его действий — внутри России. Авнешниймир — этоаудитория егоиРоссии. Если на Путина соберется аудитория, она нам всем оплатит спектакль. Нетерпеливый Медведев сам спускается в зрительный зал. Зал заседаний Ярославского форума находился в здании спорткомплекса «Локомотив» — ледовой арены. На лед организаторы накидали ковров, но снизу всегда несло гробовым холодом. Западные интеллектуалы и даже сам Збигнев Бжезинский, сами не зная почему, притоптывали, чтобы согреться. Из ниоткуда является евро-атлантическое пространство, которого в нашем дискурсе не было. (Евроатлантика начиналась за Неманом, а мы жили в Евразии.) Медведев определяет евро-атлантическое пространство как включающее Россию; его стандарты демократии должны стать компромиссом о норме с Западом.

Но куда обращена медведевская «утопия нормы» — внутрь иль вовне России? Норма это что — свободный быт русских людей или королевский титул в книге таких же титулов? Медведевская идея нормы не сумела стать внутренней. Тогда он стал искать место своему христианскому принципату по закрытому списку ролей. Пора интегрировать роль главы государства Россия в глобальную титулатуру — король не может быть фигурой, которой нет на доске!

С этим Медведев летит в Ярославль, одно из немногих мест, где ему хорошо. На форум, который он сам придумал. За несколько часов до прилета на окраину Ярославля рухнул самолет с командой «Локомотив», любимой командой города. Форум скомкано заканчивают на ледовой арене «Локомотива», уже выморочной.

Медведев читает гробовую либеральную речь, начинающуюся и заканчивающуюся словами «трагические испытания». Нормой его России оказывается катастрофа. Что бы там ни оговорили между собой в августе президент с премьером, человек Медведев рухнул здесь, в Ярославле.

КРАХ, клудж И СКРЭТЧ

Вместо заключения

Россия — это страна, где некоторые потребляют много, оставляя миллионам потреблять мало, зато равномерно и гарантированно. Российская система социальной поддержки состоит в прямом расходовании средств бюджета. Это не капитал и не эндаумент — это бюджетный грант. Такое социальное государство стоит еще дороже, чем сверхдорогая элита.

Кудрин критикует сложившуюся модель и тех, кто ее перенапрягает — Путина и Медведева. Кудрин требует разгрузить каркас власти, социально — бюджетное государство. Он хотел облегчить бюджеты лояльности. Но модель социальной поддержки это политическая, а не финансовая система.

Кудрин возвращается и возвращается к вопросу о рисках — государство рискует, тратя слишком много, правительство рискует, поощряя граждан много потреблять. Требуя снизить расходы бюджета и укрепить институты, Кудрин неожиданно попинал «ручное управление» — его не разъяснив. Что значит ручное управление?

Российское «ручное управление» управляет не процессами, а людьми, получая выгоду от того, что неуправляемый хаос их ослабляет. Власть рулит заслонками допуска в вип-зоны порядка, обостряя страх их потерять. Мы намеренно завышаем ставки для тех, кто откажется от игры.

Ручное управление — это управление как бизнес. Управление, целью которого является лояльность, а не порядок, нормирует лишь извлечение монопольной ренты лояльными управляющими. Сверхдорогая элита России сегрегирует недопотребляющее население, закрепив его за схемой социальных раздач — территориальной картой власти.

Нам очень важно вынудить к согласию заранее, чтоб затем руководить уже согласными с нами людьми — их жадностью, их страхом перед нами и друг перед другом.

Слово «экономика» используется нами как эвфемизм. Это официальный жаргон, вроде «коммунизма» в СССР; нынешний требует, чтобы политическая позиция описывалась как хозяйственная. Российский либерально-бюрократический официоз идет не от ценности, а от конъюнктуры, причем абсолютизируемой. Такое понятие об экономике хорошо выражает слово проект. Говоря о развитии страны и о двадцатилетии новой России (тоже проект), Медведев упоминает о рисках возникновения пузырей на рынке. Риск связан с финансовыми дисбалансами, но Кудрин уже расшифровал дисбалансы как политические — присущие нашей власти, с ее проектно-бюджетным ажиотажем. Стимулируя спрос на программы социальной помощи в обмен на лояльность и пассивность бюджетников, мы внедряем пузыри в основание государства. Наши пузыри, они же наши «проекты» — это национальные государственныепузыри. Не превращается ли сама Российская Федерация в сверхпузырь — разгоняющий риски развития по бюджетозависимой массе через вертикаль власти? Именем суверенитета мы создали пузырь бюджетозависимого большинства, и его ненадежностью шантажируем страну. Зато на мировом рынке власть выступает в роли консервативного принципала, максимизирующего прибыль, продавая сырье.

Сила власти не в том, что можно приобрести любое количество банкиров, бандитов и адвокатов. Сила в том, что государственный бизнес — единственный в стране, чья собственность, прибыль и инвестиции защищены.

Власть — единственный российский субъект, который отлично капитализированным выходит на мировой рынок. Но операции с его выручкой нелегальны. Они скрыты от налогоплательщика внутри межбюджетных (и воровских) процедур. Зато мы раскидываем рубли социальной помощи в триллионных объемах из бюджетных мешков. «Длинных денег» втакой экономике нет, им неоткуда появиться.

Мы балансируем между населением и мировым рынком, используя дефицит правовой защиты как выгодную управленческую конъюнктуру. Риск упакован в риск и перемешан с мелкими выгодами — такие деривативы Государственности отлично расходятся.

Скрэтч

Кремль микширует местную власть с мировыми финансами, провинциальные страсти — с демократической миссией. Но главное для нас в этом scratch — единоличный диджеинг институтов рынка с массовыми страхами и выборными процедурами. Притормаживая или, наоборот, ускоряя пластинку пальцем, мы отмеряем дозу опасности, дозу величия и дозу свободы. Архаика, имплантированная в постмодерн — адский коктейль гениальной власти.

Сознаем ли мы, что рискуем? Сорос любит повторять, что человеческие системы стоят на ошибке. Кремль смотрит на дела сходным образом, присматриваясь в поисках ошибки к стране; кРоссии как ошибке.(Дееспособную ошибку фидошники 90-х именовали клуджем.) Сходство неудивительно, ведь оба, Джордж Сорос и Кремль, — успешные глобальные игроки. Только мы практикуем скрэтч, а Сорос побаивается клуджей.

Кудрин нервничает, а что делать? Это и его бизнес. Модернизацией России занят (от имени государства РФ) не известный праву международный субъект-спекулянт, kludge — бюджетный пузырь, выступающий то западнее Банка Москвы, то дефицитом Пенсионного фонда. Кто он?

ПИТАТЕЛЬНОСТЬ катастроф

Беловежские соглашения 1991 года определили границы России в их нынешнем виде. Но сами они — акт необычной власти, более чем самодержавной — власти упразднять свое государство. Назовем такую власть Сверхсуверенитет. Воспользовался им только Ленин, и то единожды — в 1917 году, Сталин эту власть получил в готовом виде и систематизировал.

Сила и слабость власти — в ее двойной легитимности. Сверхсуверенитет своевольно помыкает страной, поскольку одержим (часто искренне) своей глобальной задачей. Всегда — «именем мировой цивилизации», но всегда и «в одной, отдельно взятой стране».

Сверхсуверенитет возник из нами же инициированной катастрофы — ликвидации государства (СССР) с одобрения мирового сообщества. Заходя в катастрофическое поле дальше, власть обрастала прерогативами последнего защитника. Мы полюбили это русское минное поле, где чувствуем себя защищеннее, — после ряда катастроф мы обрели к ним привычку. (Президент Медведев както раз предложил инвесторам на Кавказе брать в залог чеченские минные поля.)

Обучаемость власти весьма высока — мы знаем, что за губительной катастрофой приходит и спасающая. Катастрофа СССР учредила Россию — преемника; дефолт 1998 года создал спрос на Государственность; американское 11 сентября накачало мировой сверхпузырь, подпитав им финансы России…

Магия мировых потрясений однажды породила невозможную Российскую Федерацию, и по сей день мировые финансы питают ее государственную экзотику, позволяя перекредитоваться еще и еще.

Рамки ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Что станет с нами, когда глобализация притормозит, если Россия не найдет ее спонсорам альтернативы? Чем была новая Россия по отношению к глобализации? Самостоятельной силой или всего лишь временным возмущением — финансовым сверхпузырем в теле глобализации? В каком качестве Россия будет существовать за пределами этого цикла?

Медведев получил на руки больше, чем Путин от Ельцина, — он получил Россию, с которой снято клеймо спорности и дефолта. Россия 2008 года — это бесспорная Россия, более значимая, чем активы, которыми она оперировала. Эту стоимость создал Путин, а Медведев взял и усилил ее ценой войны с Грузией и дружбы с Бараком Обамой. Договор с Украиной по Черноморскому флоту, казалось, завершил стабилизацию внешнего периметра России по всем азимутам — от США до Норвегии и Китая.

Роль каркаса стабильности играл потребительский вихрь Миллениума с его невероятной, избыточной тратой ресурсов. Мировой запрос на ресурсы защищал Россию, поскольку интерес к обладанию пространством временно спал. Постмодерн почти не интересовался контролем над территорией. Но интерес к нам вскоре вернется в ином, неприятном для нас варианте.

Ставка на катастрофы

Финал двадцатилетней эпохи российской игры с ненадежным миром отмечает его переход в новое состояние. Мы имеем дело с новыми типами и уровнями природных, техногенных и социальных катастроф. Власть, охлос и рынок в мире станут другими. Тройная беда Японии (землетрясение — цунами — и авария на реакторе Фукусима) отчасти сработала на наполнение Пенсионного фонда и бюджета РФ. В сочетании с ливийскими ужасами, задрав цены на нефть и газ и посеяв в Европе недоверие к ядерной энергетике, катастрофа создала новую сцену для внешней политики. Достроенный при Медведеве путинский пояс урегулирования вокруг РФ быстро размывается. Возникает по-новому рискованный мир, где риски важнее угроз. Катастроф можно ждать в любом месте, но те подсказывают и новые возможности для бизнеса. Не исключено, что Россия еще раз получит фору; путаная политика в путаном мире, бывает, вела к выигрышу (клудж!).

Kludge Российская Федерация, возникший из катастрофы 1990-х, выжил и нашел себе нишу развития. Он противится учреждению национального государства, зато его юркость подпитывает амбиции нашей гениальной власти. Кажется, мы сродни новому миру в большей мере, чем хочет признать этот мир, да и мы сами хотим едва ли. Наша модель суверенитета так не похожа на наши мечты о мирном государственном будущем!

Поживем до следующей катастрофы, которая, возможно, отвлечет мир, наседающий на Россию. Я надеюсь, Кудрин скопил на это резервы.

Content

Глеб Павловский
Гениальная власть!
Словарь абстракций Кремля

МОЯ гениальная власть Вместо предисловия

Безальтернативность

Большинство

Вертикаль власти

Волюнтаризм

Государственность

Демократия

Кавказ

Конфликты

Кудрин

Народ

Нефтяная зависимость?

Общественный договор

Отсрочка

Путинское большинство

Резервы

Cакральность

Сила. Слабость

Страх

Страховка

Суверенная демократия

Фронт

Элиты

Ярославль

КРАХ, клудж И СКРЭТЧ Вместо заключения