Олпорт Гордон Виллард

Становление личности. Избранные труды

Гордон Олпорт

Становление личности. Избранные труды

ГОРДОН ОЛПОРТ – архитектор психологии личности

В любой науке среди выдающихся ученых можно встретить представителей двух основных типов – «открывателей» и «систематизаторов». Первые открывают новый объяснительный принцип и перестраивают в соответствии с ним свою область знания. Они видят реальность через призму своей идеи, им грозит опасность предвзятости, однобокости, но именно они обеспечивают прорывы в науке и создают научные школы, развивающие дальше основанное ими учение. Вторые, как правило, обладают энциклопедическими познаниями, которые позволяют им, не вводя новых объяснительных принципов, систематизировать и обобщать имеющиеся знания, строить общетеоретические системы и «сводить концы с концами». Они, конечно, тоже делают открытия, хотя и более частные. У них есть ученики, но нет школ, – ведь школа формируется вокруг яркой идеи, а не вокруг системы. Однако они пользуются огромным авторитетом, потому что способность интегрировать разные идеи в систему встречается еще реже, чем способность открыть что-то принципиально новое. Примеров масса: открыватель Платон и систематизатор Аристотель, открыватель Кант и систематизатор Гегель, открыватель А. Н. Леонтьев и систематизатор С. Л. Рубинштейн. Эти два типа ученых дополняют друг друга; если бы тех или других не было, наука вряд ли могла бы развиваться.

Ученые того и другого типа различаются по своим личностным особенностям. Чтобы стать «открывателем», нужен талант, страсть, убежденность, труд, смелость. «Систематизаторами» становятся люди, одаренные по-иному: для этого необходим, прежде всего, интеллект, широкий кругозор, эрудиция, более спокойный научный темперамент, помогающий скорее не отстаивать свое, а соединять разные точки зрения. Здесь требуются искренний интерес и уважение к чужой позиции, редкая даже для людей науки объективность, позволяющая предпочесть своей точке зрения чужую, более правильную, высокая степень научного смирения. Наконец, должен быть профессиональный вкус – чутье, позволяющее разглядеть сквозь завалы традиций и завесу моды ростки идей и подходов, которым принадлежит будущее науки. И благородство, проявляющееся в бескорыстной поддержке этих идей и подходов всей мощью своего научного авторитета.

Все эти достоинства соединились в Гордоне Уилларде Олпорте (1897–1967), влияние которого на мировую психологию при его жизни было трудно переоценить. Олпорт относился к редкому типу систематизаторов. Он был, может быть, самым умным человеком из тех, кто занимался психологией личности. В одной из статей он писал, как психологу необходимо воображение. Однако наиболее яркая отличительная черта самого Олпорта – логическое мышление. Никогда не принадлежа к господствующей парадигме, он постоянно ненавязчиво «подправлял» психологию личности на нужный путь. Характерный для него стиль – сглаживать крайности и преодолевать дихотомии; его по праву можно назвать одним из самых диалектически мыслящих психологов. Его часто называли эклектиком, и он соглашался с этим, уточняя, что Гёте различал два вида эклектизма: эклектизм по типу галки, которая тащит в свое гнездо все, что ей попадется, и систематический эклектизм, основанный на стремлении построить единое целое из того, что можно найти в разных местах. Эклектизм второго типа – не порок, а весьма продуктивный метод научной работы [1] .

Пожалуй, мало кого (если вообще кого-нибудь) можно сравнить с Олпортом по количеству идей, вошедших не в учебники по теориям личности, а в основной корпус знаний психологии личности – часто эти идеи кажутся сейчас уже настолько очевидными, что упоминаются анонимно, без специального указания авторства. Олпорт стоял у истоков теории черт, гуманистической психологии, написал первый обобщающий учебник по психологии личности [2]  и переписал его четверть века спустя [3] , узаконил введение в академическую науку качественных методов, таких исследовательских проблем как личностная зрелость, мировоззрение, самореализация, религиозность. Он не сделал открытий, не обеспечил прорывов, не создал школу, не заложил новую парадигму, однако во многом именно ему принадлежит заслуга создания психологии личности как особой предметной области – его без преувеличения можно назвать архитектором психологии личности. За свою жизнь он был удостоен всевозможных почестей – избирался президентом Американской психологической Ассоциации (1939), президентом Общества Изучения социальных проблем, получил награду «За выдающийся вклад в науку» (1964) и т. п., но в автобиографии признавался, что среди множества научных отличий самым дорогим для него призом был подаренный ему в 1963 году двухтомный сборник трудов 55 его бывших аспирантов с надписью «от Ваших учеников – с признательностью за Ваше уважение к нашей индивидуальности». Его ученикам присущи такие отличительные черты как наличие собственной позиции, целостный подход к человеку и научная неконформность – в остальном они очень разные. В их числе такие замечательные психологи как Лео Постман, Филипп Вернон, Роберт Уайт, Брюстер Смит, Гарднер Линдсей, Джером Брунер и другие.

Но Олпорт велик не только тем, что вырастил плеяду своих учеников, но и тем, что был в состоянии оценить многие передовые идеи других, в частности, зарубежных ученых и оказать им весомую поддержку в продвижении на американский «научный рынок», который вообще крайне предвзято относится ко всему неамериканскому. В списке его публикаций огромное место занимают рецензии и предисловия к чужим книгам. Эта просветительская деятельность была присуща Олпорту всю его жизнь – начиная с молодых лет, когда, вернувшись домой после двухлетнего пребывания в Европе, он стал активно обогащать американскую науку идеями персонологии В. Штерна, психологии духа Э. Шпрангера и гештальтпсихологии К. Коффки, В. Кёлера и М. Вертгеймера. В зрелые годы он активно поддерживал новаторские исследования иммигрировавшего в Америку Курта Левина. В пожилом возрасте он смог оценить значение для психологии идей экзистенциализма, представил американской публике еще никому не известного Виктора Франкла и поддержал создание Ассоциации гуманистической психологии, хотя сам ни в какие ее структуры не вошел. Опрос клинических психологов в США в 1950-е годы обнаружил, что по своему идейно-теоретическому влиянию Олпорт уступал лишь Фрейду.

И при этом он отнюдь не был чисто кабинетным мыслителем. Еще одна отличительная особенность научного стиля Олпорта – быть всегда на острие социальных проблем современности. Он стремился к изучению прежде всего того, что важнее, а не того, что проще. Им созданы статьи и книги, этапные для многих конкретных областей и направлений исследований – психологии выразительных движений, психологии радио, психологии слухов, психологии войны, психологии религии. Его 600-страничный труд, посвященный природе предубеждений [4] , уже почти полвека остается главным и непревзойденным источником по этой проблеме, и актуальность его возрастает, к сожалению, с каждым годом. Совокупный тираж этой книги уже к 1970 году достиг полумиллиона экземпляров.

* * *

Автобиография Гордона Олпорта включена в данный том. Поэтому нет необходимости подробно пересказывать его жизненный путь, который, впрочем, довольно прост и прямолинеен – это путь отличника в хорошем смысле слова, последовательно прикладывающего свой незаурядный интеллект и трудолюбие к достижению целей и закономерным образом достигающего их.

Гордон Олпорт родился в 1897-м году в семье американских провинциальных интеллигентов. Он на год моложе Пиаже и Выготского, на семь лет – Левина, на три года старше Фромма, на пять – А. Р. Лурия и П. Я. Гальперина, на шесть – А. Н. Леонтьева. Школу он окончил вторым по успеваемости из 100 выпускников и поступил в знаменитый Гарвардский университет – по стопам старшего брата Флойда, который впоследствии оставил весьма заметный след в социальной психологии и психологии восприятия.

В Гарварде интеллектуальные способности Гордона Олпорта развернулись в полную силу и обрели направленность. Параллельно с психологией он занимается социальной этикой – с юных лет его интерес распределялся между психологией и более широким социальным контекстом, и не случайно в 1930-е годы он создал в Гарварде междисциплинарный по своей сути департамент социальных отношений, синтезировавший подходы психологии, социологии и антропологии.

Отличительной особенностью научного мировоззрения Олпорта стало довольно большое влияние на него европейской психологии, особенно Вильяма Штерна, Эдуарда Шпрангера и гештальтпсихологии. Во многом этому способствовало пребывание молодого ученого в Европе в начале 1920-х годов; хотя в большинстве учебников обращают внимание только на встречу Олпорта с Фрейдом – разговора между ними не получилось. Олпорт был открыт самым разным влияниям, однако мощный интеллект позволял ему перерабатывать их и идти своим путем.

Под влиянием европейских идей Олпорт, занявшись в 1920-е годы изучением вопросов психологии личности, прежде всего личностных черт и выразительных движений, быстро пришел к необходимости рассматривать целостную личность, а не ее фрагменты. В университете его обучали в бихевиористских традициях, в духе схемы S – O – R , где O – это организм, опосредующий связь между стимулом S и реакцией R . На самом деле, говорит Олпорт, мы обнаруживаем маленькое S и маленькое R , но очень, очень большое O [5] .

Однако подойти к целостной личности с научных позиций, констатирует Олпорт, нелегко: «как заметил один человек, единственное, что можно сделать с целостной личностью – это подарить ей цветы» [6] . Тем не менее Олпорту удалось первому в мировой психологии выстроить целостное теоретическое здание научной психологии личности. С его книги «Личность: психологическая интерпретация», вышедшей в 1937 году, во многом началась академическая психология личности. Личность, по Олпорту, это «динамическая организация психофизических систем индивида, которая определяет уникальное приспособление индивида к его окружению» [7] . Интересно, что почти то же определение он воспроизводит 24 года спустя, лишь исключив из него (что, впрочем, весьма знаменательно) понятие приспособления: «Личность – это динамическая организация психофизических систем индивида, которая обусловливает характерное для него поведение и мышление» [8] . Личность и характер – это, по сути, одно и то же, только характер – это понятие, оценочно нагруженное, а личность – то же самое, лишенное оценки [9] .

Индивидуальность . Проблема индивидуальности и ее изучения в психологии – вопрос, который оставался для Олпорта главным в течение всей жизни. Множество страниц он посвящает обсуждению проблемы уникальности, проблемы индивидуального и общего применительно к психологии личности. Именно он сделал центром рассмотрения в психологии дилемму номотетического и идиографического. Номотетический подход – это попытка подвести любые психологические проявления под общие закономерности. Идиографический подход – стремление описать индивидуальное своеобразие данного случая не как частное проявление каких-то общих закономерностей, а как нечто уникальное. «Каждый человек сам по себе есть по сути особый закон природы» [10] . Вся психология, и прежде всего практическая, до сих пор продолжает в той или иной степени метаться между этими двумя полюсами. С одной стороны, уникальность каждого человека отрицать трудно, с другой стороны, общие закономерности являются предпосылкой к применению каких-то методов, техник, принципов. Особенно остро эта проблема стоит в консультировании и психотерапии, в частности, в виде дилеммы: опираться на методики и техники, либо работать без опоры на них, личностью психотерапевта как главным его «инструментом».

Олпорт был первым, кто подверг подробной методологической рефлексии проблему общего и индивидуального в личности. В духе позиции «систематического эклектизма» он находит дилемму «номотетическое – идиографическое» излишне заостренной; истина в их сочетании и синтезе. Олпорт подчеркивал: мы не должны забывать о том, что каждая личность уникальна, но это не означает, что нельзя в людях найти что-то общее. «Общий закон может быть законом, говорящим о том, как осуществляется уникальность» [11] . Закон уникальности и есть основной закон психологии личности.

Наиболее полноценным выражением индивидуальной уникальности отдельного человека выступает сфера его экспрессивных, или выразительных, проявлений, по отношению к которой Олпорт использует понятие стиля. «Только по стилю мы узнаем музыку Шопена, картины Дали и макароны тетушки Салли» (наст. изд., с. 440). Олпорт уделял большое внимание этой области исследований начиная с конца 1920-х годов. Приводимые им экспериментальные данные свидетельствуют о том, что испытуемым удается на удивление успешно идентифицировать разные формы экспрессивных проявлений – почерк, походку, лицо и др., принадлежащие одним и тем же людям, хотя механизмы этого стилевого единства индивидуальности остаются малопонятными. Человек более всего проявляет себя как индивидуальность не в том, что он делает, а в том, как.

Активность и функциональная автономия мотивов . Принципиальная особенность личности – и здесь Олпорт тоже был практически первым, кто поставил это во главу угла, – ее активность, проактивность, как он ее называет в противовес постулату реактивности, на котором строится весь бихевиоризм. Олпорт категорически не согласен с мнением большинства психологов, приписывающих человеку стремление к гомеостазу, редукции напряжения. Для него человек – существо, стремящееся к установлению и сохранению определенного уровня напряжения, а стремление к сокращению напряжения – признак нездоровья. Его теория личности как открытой системы (см. наст. изд., с. 62–74) – новый виток развития этих представлений.

Пожалуй, наиболее ярким выражением понимания Олпортом личности как активной служит введенный им принцип функциональной автономии мотивов.

В период, когда Олпорт выдвинул эту идею, монополия на объяснение мотивации фактически принадлежала психоанализу, который исходил из того, что все в прошлом – в том числе и будущее. Для понимания мотивации надо «копать» историю личности: чем глубже раскопать то, что было с человеком в прошлом, тем легче понять, что у него впереди.

В статье «Тенденция в мотивационной теории» (см. наст. изд., с. 93–104) Олпорт говорит о возникшем перекосе в сторону косвенных методов диагностики мотивации, исходящих из базового недоверия к тому, что человек сам знает о своей мотивации. Почему бы, прежде чем «копать» вглубь, не спросить человека прямо о его мотивах? Это выглядит на первый взгляд немножко наивно. Олпорт начинает анализировать ситуацию более подробно, опираясь на данные экспериментов, и формулирует на основе этого анализа требования к тому, какой должна быть теория психодинамики, то есть мотивации. Он констатирует, что, по данным ряда исследований, проективные методы, во-первых, не отражают некоторые мотивы, явно, достоверно присутствующие у человека. Во-вторых, у людей здоровых, без тяжелых проблем, обнаруживается хорошая согласованность между данными, полученными на основе прямых и косвенных методов анализа мотивации. Проективные методы мало что добавляют у них к прямому самоотчету. У людей же с личностными конфликтами налицо расхождение между прямой и проективной картинами. У них проективные методы действительно позволяют выявить те мотивы, которые напрямую не улавливаются. Но если мы не будем использовать методы прямого самоотчета, говорит Олпорт, мы не сможем определить, имеем ли мы дело с мотивами, принятыми, осознанными и интегрированными в структуру личности или же с вытесненными инфантильными фиксациями, которые оказывают свое влияние подспудным образом, порождая конфликты в личностной структуре. В этих двух случаях перед нами мотивы, совершенно разные по происхождению и особенностям влияния на личность, однако различить эти случаи невозможно без обращения к рефлексивному сознанию. Необходимо сочетать оба источника информации – только тогда мы будем иметь полную картину.

Олпорт не спорит с психоаналитическим взглядом на корни человеческой мотивации, но вводит принципиальное дополнение. В процессе развития происходит трансформация исходных либидозных энергий, формируются разные мотивы, пусть из одних и тех же корней. Одни мотивы возникают из других, отпочковываются, отделяются от них (это происходит путем их дифференциации и интеграции, которые суть два основных вектора развития личности) и становятся функционально автономными, то есть независимыми от исходных базовых побуждений.

Идея функциональной автономии мотивов сама по себе очень проста. Она объясняет, почему у взрослых людей достаточно широкий и разнообразный спектр мотивов, при том, что базовые изначальные биологические потребности одинаковы; она снимает это противоречие и позволяет избежать редукции всей мотивации взрослого человека, зрелой личности, к одним и тем же ограниченным наборам нужд. Мотивация всегда локализована в настоящем и направлена не в прошлое, а в будущее, потому что от прошлого она уже функционально независима. Поэтому мало пользы «копать» прошлое, говорит Олпорт с присущей ему язвительностью, а то получается, что психологи и люди, которых они изучают, смотрят в противоположных направлениях: люди вперед, а психологи назад. Не пора ли психологам развернуться? [12]

Структура личности. Понятие черт. Подчеркивание индивидуальной уникальности отдельной личности не мешает Олпорту серьезно ставить вопрос о ее структурной организации: «успех психологической науки, как и успех любой науки, в значительной мере зависит от ее способности выявить существенные единицы, из которых состоит этот конкретный сгусток космоса» (наст. изд., с. 354). Анализируя различные подходы к выделению таких единиц (см. наст. изд., с. 46–61, 354–369), Олпорт останавливается на понятии черт, или диспозиций. Не он придумал или ввел в психологию понятие черт, но он – первым – построил обобщающую теорию и методологию их изучения, дал объяснение, что это такое, и на его теорию до сих пор ссылаются в учебниках как на диспозициональную теорию личности. Хотя Олпорт был широко мыслящим автором, далеким от жестких механических и упрощенных конструкций, тем не менее понятие личностных черт связывается в сегодняшней психологии прежде всего с его именем. В 1920-е годы бытовало полушутливое определение: черты – это то, что измеряют опросники личностных черт. Действительно, понятие черт возникло из процедуры измерения, но именно Олпорт смог наполнить его реальным теоретическим содержанием и превратить худосочное определение черты как чего-то, извлекаемого из опросников, в полнокровное научно-психологическое понятие. При этом сам Олпорт недвусмысленно заявлял: «Измерение разных черт было связано с содержанием моей докторской диссертации, так что я весьма рано оказался вовлечен в это. Но лепить ярлык “психология черт” на мою последующую научную работу – значит не понимать ее» [13] .

Для Олпорта черта – не просто статистически фиксируемая закономерность, констатация наблюдаемого поведения, а определенная нейропсихологическая система, специфическая для данного индивида. Черта, в самом поверхностном представлении, – предрасположенность вести себя сходным образом в разных (но не в любых) ситуациях. Два аспекта этой стабильности поведения – стабильность во времени и стабильность по отношению к разным ситуациям. Конечно, бывают ситуации, когда мы ведем себя не так, как обычно, но и те ситуации, в которых поведение оказывается сходным, могут быть не совсем однотипными. Если человек проявляет одинаковые особенности (например, тревожность) каждый раз на экзамене, но вне ситуации экзамена эти особенности поведения отсутствуют, его тревожность нельзя, строго говоря, считать чертой личности. Последние проявляются в широком спектре ситуаций, а не только в одной области. Вот пример, который приводит Олпорт: если человек робок по своей сути, то он будет оставаться спокойным и сдержанным и на улице, и в магазине, и в такси, и в аудитории, и где угодно. Если он в основном дружелюбен, то он будет дружелюбен всегда и со всеми. То, что поступки, или даже привычки, не согласуются с теми или иными чертами, не значит, что этих черт нет. Так, весьма педантичный, пунктуальный и собранный человек может стать нервным и небрежным, когда он опаздывает на поезд. Далее, черты не независимы друг от друга. Есть корреляция между отчетливо разными чертами, не совпадающими между собой. В качестве примера Олпорт приводит устойчиво наблюдаемые корреляции между интеллектом и чувством юмора – понятно, что это не одно и то же, но корреляции теоретически вполне объяснимы.

Черты преобразуют множество разных стимулов в некоторое множество ответных реакций. Разные наборы черт трансформируют одни и те же стимулы в разные реакции и наоборот: черты все упрощают, позволяют одинаково реагировать на разные стимулы. Олпорт иллюстрирует этот эффект на примере такой черты личности как страх перед коммунизмом. В Америке 1950-х годов царил страх перед коммунистической агрессией, и отношение к коммунизму переносилось на очень многое. В одну категорию стимулов, на которые прежде всего реагируют люди, отличающиеся этой чертой, попадают коммунисты, книги Маркса, соседи – чернокожие и евреи, эмигранты, интеллектуалы и либералы, организации левого крыла… От собственно коммунистов происходит постепенная генерализация всего, что связано с ними или как-то их напоминает. На выходе этого механизма обнаруживаются такие формы поведения как поддержка ядерной войны против стран коммунистического лагеря, голосование за экстремистских политических кандидатов правого крыла, критика ООН, выступления против инакомыслящих, обращения с протестными письмами в газеты, доносы на левых в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности и так далее [14] . В результате трансформации происходит генерализация стимула: можно предсказать, что человек, обладающий указанной чертой, будет одинаковым образом реагировать на разные стимулы, относящиеся к этому множеству. И, соответственно, если он склонен к одним реакциям, то можно прогнозировать его склонность и к другим реакциям из этого списка.

В отличие от большинства представителей психологии черт, Олпорт вводит методологически принципиальное различение общих черт и черт личностных, или личностных диспозиций. Общие черты – это универсальные признаки, по которым можно сравнивать всех или многих людей. На основании нормального распределения этих черт в популяции строятся опросники, позволяющие сравнить большинство людей в данной культуре. Но есть еще индивидуальные , или идиосинкратические черты, как их называет Олпорт, – индивидуально своеобразные особенности поведения, устойчиво характеризующие данного человека, но не имеющие аналогов у подавляющего большинства других людей. Личность, – считает Олпорт, – можно адекватно описать лишь в том случае, если учитывать не только общие черты, определяемые с помощью стандартной психометрической батареи, но и индивидуальные. Правда, с методической стороны индивидуальные черты определять и измерять гораздо труднее.

В последние годы жизни Олпорт постепенно стал заменять понятие личностной или индивидуальной черты понятием диспозиции как более содержательно нагруженным. Понятие черты относится к обыденному языку и слишком связано с упрощенными значениями, смыслами, которые вкладываются в это слово в контексте обыденной речи. Кроме того, оно стало настолько расхожим в профессиональном употреблении у самих психологов, и тоже в столь разных значениях, что было трудно в него вложить желательное содержание. Поэтому Олпорт оставил понятие черт только за общими чертами личности, которые измеряются опросниками, а то, что он раньше называл «индивидуальные черты личности», стал называть « личностные диспозиции » [15] . Понятие диспозиции выступает по сути как объяснительное по отношению к описательному понятию черты. Черта констатирует некоторую последовательность в осуществлении определенного поведения, но ничего не говорит о механизме и устойчивости этой последовательности. В поздних работах Олпорт указывал на такую особенность личностных черт как возможность их эмпирического установления, доказательства их наличия и устойчивости. Понятие же диспозиции обозначает определенную психофизиологическую систему, которая позволяет говорить о причинах наблюдаемой устойчивости. Это – ненаблюдаемая сущность, постулируемая для объяснения наблюдаемых феноменов.

Очень многое зависит от того, как мы обозначаем черты. Олпорту принадлежит одно из первых лексикографических исследований черт личности через анализ слов английского языка, обозначающих те или иные особенности поведения [16] . Он подчеркивает, что одни и те же особенности поведения можно называть по-разному. Надо отличать сами черты от их наименования. Один человек назовет некоторое поведение мужественным, другой – агрессивным, третий – злобным. Самое главное, чтобы обозначения черт не несли в себе какие-то моральные или социальные оценки, хотя иногда этого не избежать.

По Олпорту, можно сказать, что человек имеет ту или иную черту, но нельзя сказать, что он имеет тот или иной тип, – он подходит под тип или относится к типу [17] . Позиция Олпорта по отношению к типологиям в целом довольно критическая. Типологий может быть сколько угодно, ведь любая типология основана на абстракции из целостной личности одного сегмента и проводит границы по одному отдельно взятому критерию. «Любая типология проводит границы там, где на самом деле их нет» [18] . В зависимости от того, какой критерий мы возьмем, мы получим разные типы и разное распределение людей по этим типам. Поэтому типологии важны и полезны для решения практических задач, где мы классифицируем людей в соответствии с тем критерием, который нам практически нужен. При решении же познавательных, исследовательских задач сама задача не определяет необходимость выбора какого-то одного критерия и игнорирования всех остальных. Мы не можем произвольно выбрать, что взять за основу, а что игнорировать, поэтому здесь любая типология оказывается очень искусственной процедурой.

«Я» и «проприум». Сами по себе черты не могут полностью характеризовать личность. В 1942 году появляется обобщающая статья Олпорта «Эго в современной психологии» (см. наст. изд., с. 75–92). Если в XIX веке было модно говорить об эго, о душе, то потом эти философски нагруженные понятия вышли из моды, а в пришедшем им на смену лексиконе бихевиоризма, ассоцианизма и психоанализа не осталось места для понятий, выражающих связность личности, активность и целеустремленность. Настало время вернуть эти понятия в психологию.

Описав целый ряд экспериментальных исследований, Олпорт обнаружил в них одну интересную закономерность: когда человек занимается чем-то, что вовлекает его Я и ему небезразлично, обнаруживаются последовательность, устойчивость, корреляции черт. А когда эго не вовлечено, человеку не очень интересно то, что он делает, – нарушается устойчивость, распадается единство и черты в одних заданиях проявляются, а в других – нет.

В 1950-е годы Олпорт вводит новое понятие на смену традиционному Я – понятие проприума [19] . Он сделал это исключительно потому, что понятия «эго», «стиль жизни», «самость» были перегружены другими значениями. Проприум, по Олпорту, близок к тому, что У. Джеймс в свое время обозначал как сферу Я , подразумевая под этим то, что можно обозначить словом «мое» – то, что я отношу к самому себе. Главное, что разработал Олпорт в связи с введенным им понятием проприума, а также проприативных структур личности, – это периодизация личностного развития, основанная на выделении семи аспектов проприума. Эта периодизация незаслуженно мало известна, хотя она оригинальна и по своим достоинствам вряд ли уступает намного более популярной периодизации Э. Эриксона. Особенно важно, что в этой периодизации речь идет о развитии собственно личностных структур в полном смысле этого слова, в отличие от большинства периодизаций возрастного развития, которые говорят не совсем о личности, или совсем не о личности.

Первый аспект развития проприума, – это ощущение своего тела, телесная самость. Она возникает в первый год жизни, когда младенцы начинают осознавать и интегрировать многие ощущения, которые исходят от мышц, сухожилий, связок, внутренних органов и так далее, и приходят к ощущению своего тела. В результате младенцы начинают отделять, отличать себя от других объектов, прежде всего телесных. Это чувство остается опорой для самосознания на протяжении большей части жизни. Взрослые ее не осознают до тех пор, пока все в порядке, пока они не почувствуют какую-то боль или болезнь. Второй аспект – это ощущение своего Я , чувство самоидентичности. Оно возникает, когда ребенок начинает говорить о себе «Я». Посредством языка он ощущает себя в качество точки отсчета, появляется осознание и отнесение к себе собственного имени. Через это ребенок начинает постигать, что он остается одним и тем же человеком, несмотря на все изменения его взаимодействий с внешним миром. Это, в основном, второй год жизни, хотя развитие не прекращается – все аспекты идентичности не устанавливаются одномоментно, они продолжают развиваться дальше, но на данном возрастном этапе они становятся ведущими. Олпорт локализует это чувство на втором году жизни, а к третьему году жизни он относит третий аспект проприума – чувство самоуважения, которое связано с ощущением гордости вследствие успешного выполнения ребенком каких-то заданий. Взрослые иногда считают это негативизмом, потому что ребенок противится почти всем предложениям взрослого, воспринимая их как посягательство на свою целостность и автономность. Четвертый этап приходится на возраст 4–6 лет. Проприум в этом возрасте развивается через расширение границ самости: дети начинают осознавать, что им принадлежит не только их физическое тело, но и какие-то элементы окружающего мира, включая людей; это расширение происходит через значение слова «мой». Для этого периода характерны рецидивы ревностного собственничества: мой мяч, мой кукольный домик, моя мама, моя сестра и так далее. Пятый аспект проприума начинает развиваться в возрасте 5–6 лет. Это образ себя, возникающий, когда ребенок начинает осознавать, как его видят другие, чего от него ожидают, как к нему относятся, каким хотят его видеть. И именно в этот период ребенок постигает различие между «Я-хороший» и «Я-плохой». Я, оказывается, могу быть разным. Шестая стадия охватывает период между 6 и 12 годами, когда ребенок начинает понимать, что он способен находить рациональные решения жизненных проблем и эффективно справляться с требованиями реальности. Появляется собственно мышление – рефлексивное, формально-логическое, ребенок начинает думать о самом процессе мышления. Но это не независимое мышление в том смысле, в каком оно может быть у взрослого, потому что на этом этапе еще нет независимой морали. Эта стадия развития проприума отражает сильный конформизм по отношению к групповым ценностям, нормам, моральным устоям. Ребенок на этом этапе догматично предполагает, что его семья, религия, группа всегда правы. Седьмой аспект проприума, становление которого в основном связано с подростковым возрастом, – то, что Олпорт называет проприативными стремлениями. Центральная для подростка проблема – выбор карьеры или других жизненных целей. Подросток уже знает, что будущее надо планировать, и в этом смысле он приобретает перспективное чувство самости. Возникает направленность в будущее, постановка перспективных целей, настойчивость в поиске путей разрешения намеченных задач, ощущение того, что жизнь имеет смысл, – в этом заключается суть проприативного стремления. Этот период не исчерпывается подростковым возрастом; все упомянутые аспекты продолжают развиваться на протяжении жизни. Кроме этих семи аспектов есть еще один, обладающий особым статусом. Олпорт его обозначает как самопознание, которое синтезирует все остальные семь аспектов.

Зрелая личность . Олпорт был первым, кто ввел в психологию представление о зрелой личности, заметив, что психоанализ никогда не рассматривает взрослого человека как действительно взрослого [20] . В своей книге 1937 года он посвятил зрелой личности отдельную главу, сформулировав в ней три критерия личностной зрелости. Первый критерий – разнообразие автономных интересов, расширение «Я». Зрелая личность не может быть узкой и эгоистичной, она рассматривает интересы других близких и значимых людей как свои собственные. Второй – самосознание, самообъективация. Сюда же он относит такую характеристику как чувство юмора, которая, по экспериментальным данным, лучше всего коррелирует со знанием себя. Третий критерий – философия жизни. Зрелая личность обладает своим мировоззрением в отличие от личности незрелой.

В более поздних работах он расширяет и дополняет перечень этих критериев, описывая уже 6 основных параметров зрелой личности (см. наст. изд., с. 35–45, 330–354), которые вбирают в себя первые три. Во-первых, психологически зрелый человек имеет широкие границы Я . Зрелые люди заняты не только сами собой, но и чем-то за пределами себя, активно участвуют во многом, имеют хобби, интересуются политическими или религиозными вопросами, тем, что они считают значимым. Во-вторых, им присуща способность к близким межличностным отношениям. В частности, в этой связи Олпорт упоминает дружескую интимность и сочувствие. Дружеский интимный аспект отношений – это способность человека выказывать к семье, близким друзьям глубокую любовь, не окрашенную собственническими чувствами или ревностью. Сочувствие отражается в способности быть терпимым к различиям в ценностях и установках между собой и другими людьми. Третий критерий – отсутствие больших эмоциональных барьеров и проблем, хорошее самопринятие. Зрелые люди способны спокойно относиться к собственным недостаткам и к внешним трудностям, не реагируя на них эмоциональными срывами; они умеют справляться с собственными состояниями и, выражая свои эмоции и чувства, они считаются с тем, как это повлияет на других. Четвертый критерий – зрелый человек демонстрирует реалистичное восприятие, а также реалистичные притязания. Он видит вещи такими, какие они есть, а не такими, какими он хотел бы их видеть. В-пятых, зрелый человек демонстрирует способность к самопознанию и философскому чувству юмора – юмора, направленного на самого себя. В-шестых, зрелый человек обладает цельной жизненной философией. Каково содержание этой философии, принципиальной роли не играет – наилучшей философии не существует.

Причиной этих изменений в наборе критериев зрелой личности, как отметил на симпозиуме памяти Олпорта его ученик Т. Петтигрю, во многом стала их совместная поездка в ЮАР для изучения расовых проблем. Там они видели людей, соответствовавших исходному определению зрелой личности по Олпорту, но при этом регулярно и рутинно делавших зло. Олпорт открыто признавался потом, что роль социокультурных факторов в формировании личности была им недооценена [21] .

* * *

В данном издании мы решили сконцентрировать внимание на главных общетеоретических воззрениях Олпорта, оставив в стороне его классические прикладные исследования социальных проблем: слухов, предрассудков, религии и других, которые, как и все, к чему он прикасался, несут на себе легко узнаваемый отпечаток его блестящего интеллекта и неравнодушия. Многие из них сохранили свое значение и по сегодняшний день, и работа над русскими изданиями монографий Олпорта по проблемам религиозности и психологии предрассудков уже началась. Но именно его общетеоретические позиции дают представление о масштабе его личности и именно они позволяют заполнить зияющие пробелы в нашем понимании путей развития психологии личности в XX веке.

Основу данного издания составили две книги: небольшая монография «Становление», написанная на основе курса лекций, прочитанных Олпортом по специальному приглашению Фонда Терри, и содержащая концентрированное выражение того нового, что внес Олпорт в психологическое понимание личности, и объемистый учебник «Структура и развитие личности», публикуемый здесь не полностью. Не включены были главы преимущественно обзорного характера, посвященные тем аспектам личности, в разработку которых авторский вклад самого Олпорта сравнительно невелик. Следует, правда, отметить, что уникальный стиль Олпорта как творческой индивидуальности пронизывает весь этот учебник: о чем бы он ни писал, его почерк невозможно спутать ни с чьим другим; более того, по тексту не всегда можно определить, пишет ли он учебник для студентов младших курсов, или статьи для искушенных профессионалов.

Кроме этих двух книг и «Автобиографии» мы включили в издание ряд ключевых теоретических статей Г. Олпорта, вошедших в золотой фонд психологии XX столетия. По содержанию эти статьи отчасти пересекаются с обеими книгами, как и книги между собой, но это нас не смутило. Чтобы избежать повторов, пришлось бы нарушить цельность текстов, а это было бы несовместимо прежде всего со всем духом теории Олпорта, ставящим целостность на первое место. Поэтому мы сознательно сохранили некоторые повторы; Олпорт – это такой автор, которого не может быть слишком много, тем более что мы долгое время практически его не знали.

Каждый психолог личности, хочет он того или нет, говорит о себе отнюдь не только в автобиографии. Гордон Олпорт был уникальной, активной, интегрированной, зрелой, направленной в будущее личностью. Он оставил нам психологию уникальной, активной, интегрированной, зрелой, направленной в будущее личности.

...

Д.А.Леонтьевдоктор психологических наук

АВТОБИОГРАФИЯ [22]

Бергсон считал, что философия каждой жизни опирается на некую «личную идею», даже если попытка выразить эту идею никогда полностью не удается. Это изречение, имеющее оттенок идеализма и романтизма, чуждо локковскому образу человека, доминирующему в англо-американской психологии. И все же, признаюсь, эта мысль меня привлекает. Возможно, в широком смысле она выражает гипотезу, которую можно проверить.

Можно сказать, что моя собственная личная идея состоит в том, чтобы раскрыть, являются ли подобные общие гипотезы, касающиеся природы человека, эмпирически жизнеспособными, по крайней мере в такой же степени, как ассоцианистическая или реактивная гипотезы, которые сегодня правят американским психологическим мировоззрением. Считая, что Бергсон преувеличивает потенциальное единство человеческой личности, я думаю, что он (как и другие лейбницианцы, неокантианцы и экзистенциалисты) бросает вызов эмпирической психологии, и что эти взгляды требуют проверки. Философия человека и психология человека должны быть соотнесены друг с другом.

Сформулирую некоторые релевантные этой проблеме эмпирические вопросы. Как следует писать психологическую историю жизни? Какие процессы и структуры должны быть включены в полное описание личности? Как можно обнаружить (если они существуют) нити, связующие различные аспекты жизни? Значительная часть моей профессиональной деятельности можно рассматривать как попытку ответить на эти вопросы путем последовательных исследований и статей. Вследствие моего убеждения в том, что прежде чем погрузиться в пучину исследований, ученый должен поставить перед собой значительные, нетривиальные вопросы, объем моих теоретических публикаций превышает объем «продукции» эмпирических исследований.

В 1940 году я посвятил свой семинар в Гарварде проблеме: «Как должна писаться психологическая история жизни?». В семинаре участвовали Джером Брунер, Дорвин Картрайт, Норман Полански, Джон Р. П. Френч, Альфред Болдуин, Джон Хардинг, Дуайт Фиске, Дональд Мак-Грэнахан, Генри Рикен, Роберт Уайт и Фрид Бейлз. Я упомянул имена этих ученых, так как мне кажется, что, хотя научная деятельность их весьма разнообразна, значительная часть творческой работы этих психологов в широком смысле отвечает теме моего семинара.

Нам не удалось решить поставленную перед собой задачу. Правда, мы создали ряд правил и описали случаи в соответствии с этими правилами, но в конечном счете нас расстроила незначительность результатов. Наши неудавшиеся правила никогда не были опубликованы, тем не менее из семинара выросли несколько важных, опубликованных впоследствии, исследований, часть которых суммирована в моей монографии «Исследование личных документов в психологической науке» (The Use of Personal Documents in Psychological Science, 1942).

Я до сих пор не знаю, как надо писать психологическую историю жизни. И сейчас по иронии судьбы я столкнулся с задачей написания своей собственной психологической биографии. Не располагая методом, я буду вынужден «барахтаться», надеясь, что психологи будущего найдут способ выполнения подобной задачи.

1897–1915

Любой пишущий автобиографию находит захватывающе интересной собственную генеалогию и знает, что его семейные взаимоотношения имеют величайшее объяснительное значение. Но читателю обычно те же самые материи кажутся чем-то скучным, чем-то, что надо вытерпеть потому, что это должно относиться к делу. Писателю очень трудно показать читателю, чтó именно уместно, где и почему . Он сам не знает, как отделить первостепенные формирующие влияния от фактов, имевших второстепенное значение или минимальное влияние. Мое собственное описание будет как можно более кратким.

Мой отец был сельским врачом, выучившимся своей профессии после карьеры в бизнесе и уже имевшим семью с тремя сыновьями. Я, четвертый и последний в семье, родился 11 ноября 1897 года в Монтесуме, штат Индиана, где отец начал свою врачебную практику. Думаю, что моя мама и я были его первыми пациентами. Вскоре он перенес свою практику в Стритсборо и в Хадсон, штат Огайо. Прежде, чем я пошел в школу, мы переехали еще раз, в Гленвилл (Кливленд), где я двенадцать лет нормально, без перерывов проучился в школе.

Мои братья были намного старше (Гарольд на 9 лет, Флойд на 7, Фэйетт на 5 лет), и мне пришлось создать свою собственную компанию по интересам. Это был довольно узкий круг, ибо я никогда не «вписывался» в общую мальчишескую компанию. Я был «остёр на язык» и слаб в играх. Когда мне было 10 лет, одноклассник сказал обо мне: «О, этот парень – ходячая энциклопедия». Но даже будучи «обособленным», я ухитрялся быть «звездой» для небольшой группы друзей.

Наша семья в течение нескольких поколений жила в сельской части штата Нью-Йорк. Дед по отцовской линии был фермером, дед по материнской линии – столяром-краснодеревщиком и ветераном Гражданской войны. Мой отец, Джон Эдвард Олпорт (род. в 1863 г.), был чисто английского происхождения, мать, Нелли Эдит Уайз (род. в 1862 г.) имела немецко-шотландское происхождение.

Наша домашняя жизнь была отмечена простой протестантской набожностью и тяжелой работой. Моя мать была школьной учительницей и передавала своим сыновьям страстное чувство философских исканий и важности поиска ответов на основные религиозные вопросы. Так как отец не обладал отдельным подходящим для больницы помещением, наш дом в течение нескольких лет служил таковым, вмещая в себя и пациентов и медсестер. Уборка врачебного кабинета, мытье пузырьков и взаимодействие с пациентами были важными аспектами моего воспитания в детстве. Помимо общей врачебной практики, мой отец занимался множеством предприятий: основанием кооперативной фармацевтической компании, строительством и сдачей в аренду квартир и, наконец, разработал новую специальность – строительство больниц и надзор за ними. Я упомянул его многосторонность, только чтобы подчеркнуть тот факт, что четыре его сына получили подготовку в практических вопросах жизни, так же как и в широких гуманитарных вопросах. Папа не признавал каникул. Он следовал, скорее, правилу жизни, которое формулировал для себя так: «Если бы каждый работал так старательно, как может, и брал только минимальное финансовое возмещение, ограниченное потребностями его семьи, то повсюду было бы достаточное изобилие». Таким образом, именно напряженная работа, смягченная доверием и любовью, была характерна для нашего дома.

За исключением этого в целом благоприятного фундамента, я не могу выделить никаких особо важных, определявших мое развитие влияний вплоть до окончания в 1915 году средней школы, которую я закончил вторым учеником (из 100 человек). Очевидно, я был хорошим, «правильным» учеником, но явно не вдохновенным и не любознательным к тому, что выходило за рамки обычных подростковых интересов.

Окончание школы поставило проблему дальнейшего обучения. Мой отец мудро настоял, чтобы лето я потратил на то, чтобы научиться машинописи – умение, которое я бесконечно ценю. В это время мой брат Флойд, окончивший Гарвардский университет в 1913 году, предложил мне подать туда заявление. Было уже поздно, но в конце концов меня приняли, после того как я пробился через вступительные тесты, проводимые в Кембридже в начале сентября. Наступило переживание интеллектуального рассвета.

1915–1924

Испытывал ли когда-нибудь парень со Среднего Запада большее воздействие от «поездки на Восток в колледж»? Сомневаюсь. Почти мгновенно весь мир для меня преобразился. Конечно, мои основные моральные ценности сформировались дома; новыми были интеллектуальные и культурные горизонты, которые теперь я был приглашен исследовать. Студенческие годы (1915–1919) принесли массу новых влияний.

Первым и самым важным впечатлением было постоянное ощущение высоких стандартов. Гарвард просто предполагал (или так мне казалось) что все должно быть наивысшего качества. На первых экзаменах я получил массу оценок «посредственно». Сильно расстроенный, я приналег на учебу и завершил год с отличными оценками. В качестве награды я получил detur [23] (что бы это могло быть?) в форме роскошного издания книги «Мариус, эпикуреец» (кто это был такой?). За 50 лет моей связи с Гарвардом я никогда не прекращал восхищаться молчаливым ожиданием наилучших результатов. Человек должен был выполнять все на пределе своих возможностей, и ему предоставлялись для этого все условия. Хотя все курсы для меня были интересны, внимание мое вскоре сосредоточилось на психологии и социальной этике. Вместе взятые, эти две дисциплины обозначили мою дальнейшую карьеру.

Первым моим учителем психологии был Мюнстерберг, похожий на Вотана [24] . Мой брат Флойд, аспирант, был его ассистентом. Из гортанных лекций Мюнстерберга и его учебника «Психология: общая и прикладная» (Psychology: General and Applied, 1914) я мало что узнал, помимо того, что «каузальная» психология – не то же самое, что «целенаправленная» психология. Чистая страница, разделяющая два соответствующих раздела книги, меня интриговала. Нельзя ли примирить и соединить их? – задавал я себе вопрос. Гарри Мюррей также начинал учиться у Мюнстерберга. В статье «Что делать психологу с психоанализом?» (What Should Psychologist Do About Psychoanalysis? 1940) он пишет, что холод подхода Мюнстерберга был ему так отвратителен, что он сбежал через ближайший выход, тем самым отсрочив на несколько лет выбор своей будущей профессии. Что стало «хлебом» для меня, было «ядом» для Мюррея. Возникает вопрос: что такое «хороший» учитель? Я извлекал пищу как из дуалистической дилеммы Мюнстерберга, так и из его пионерской работы в прикладной психологии.

Вскоре я стал посещать занятия у Эдвина Б. Холта, Леонардо Троланда, Уолтера Диаборна и Эрнеста Саусарда. Экспериментальной психологией я занимался у Герберта Лэнгфелда и своего брата. Между занятиями и в свободное время я извлек немалую пользу из размышлений моего более зрелого брата о проблемах и методах психологии. Флойд предложил мне участвовать в его собственных исследованиях социального влияния в качестве испытуемого. Мюнстерберг убедил его последовать традиции Мёде и найти различия в результатах выполнения задач в группе и в одиночку.

Первая мировая война лишь слегка нарушила мою программу. Как призывнику студенческого военного подготовительного корпуса мне разрешалось продолжать занятия (с добавлением таких предметов, как санитарная техника и картография). Даже в тренировочном лагере я готовил, при поддержке Лэнгфелда, доклады о психологических аспектах стрелковой практики. Хотя мой вклад был незрелым, задание оказалось полезным. Перемирие было подписано в мой двадцать пятый день рождения, 11 ноября 1918 года. В начале 1919 года я получил степень бакалавра, а Флойд – доктора.

Последний штрих влияния студенческого периода относится к моим занятиям на кафедре социальной этики под руководством Джеймса Форда, особенно к сопутствующей полевой подготовке и добровольческой социальной службе, которые были мне чрезвычайно интересны. На протяжении всей учебы в колледже я руководил мальчишеским клубом в западной части Бостона, время от времени добровольно работал в Семейном обществе (навещал их подопечных), сотрудничал в службе по надзору за условно и досрочно освобожденными. В течение одного месяца я выполнял оплачиваемую работу для Гуманитарной организации Кливленда, в течение другого – работал у профессора Форда в качестве полевого агента, подыскивая жилье для рабочих военных предприятий в перенаселенных индустриальных городах Востока. В Филлипс Брукс Хаузе я выполнял оплачиваемую работу в качестве сотрудника комиссии по помощи иностранным студентам и секретаря Космополитен-клуба. Эта социальная работа доставляла мне глубокое удовлетворение, отчасти потому, что давала ощущение компетентности (перевешивавшее общее чувство неполноценности), а отчасти потому, что я обнаружил, что мне нравится помогать людям в решении их проблем.

Этот период социальной службы отражал мой поиск самоидентичности, сливался с моими попытками достичь зрелой религиозной позиции. Подобно многим студентам, я был в процессе перехода от детских представлений о Боге к некой гуманитарной религии. Однако несколькими годами позже я выступил против этой, по существу унитаристской, позиции, потому что мне казалось, что выпячивание собственного интеллекта и утверждение своего доморощенного набора ценностей обесценивало суть религиозного поиска. Я чувствовал, что смирение и некоторый мистицизм были мне необходимы, в ином случае я рисковал бы стать жертвой собственного высокомерия. Высокомерие в психологическом теоретизировании всегда отталкивало меня, я убежден, что лучше быть неуверенным, эклектичным и скромным.

Две линии моей учебы постепенно вылились в важное убеждение. Для эффективной работы в социальной сфере человек нуждается в здоровой концепции человеческой личности. В основе практической деятельности должна лежать хорошая теория. Позднее это убеждение было ясно выражено в моей докторской диссертации, которая называлась «Экспериментальное изучение черт личности в контексте проблемы социального диагноза». Это, конечно, была одна из первых формулировок загадки того, как должна писаться психологическая история жизни.

После окончания учебы у меня не было ясного представления, что делать. Смутно я чувствовал, что руководство социальной службой для меня было бы предпочтительней преподавания. Но появилась возможность попробовать себя в преподавании. В течение года я преподавал английский и социологию в колледже Роберта в Константинополе в последние месяцы правления султана (1919–1920). Я получил большое удовольствие от этого года, от свободы, новизны и ощущения успеха. Когда по телеграфу мне предложили аспирантскую стипендию в Гарварде, я уже понимал, что преподавание – неплохая карьера для меня, и принял предложение. В колледже Роберта у меня завязалась продлившаяся всю жизнь дружба с семьей декана Брэдли Уотсона, позже ставшего профессором драматической литературы в Дартмуте и крестным отцом моего сына, и с Эдвином Пауэрсом, впоследствии – заместителем инспектора по исправительным учреждениям штата Массачусетс.

По дороге из Константинополя в Кембридж произошло событие особой важности: моя единственная встреча с Зигмундом Фрейдом. Я рассказывал эту историю много раз, но ее стоит повторить, ибо она имела характер травматичного для моего развития эпизода. Мой брат Фэйетт в это время находился в Вене в составе торгового представительства США. Это было в период деятельности Гувера, связанной со смягчением международных отношений. Брат предложил мне остановиться у него.

С нахальством двадцатидвухлетнего неоперившегося юнца я написал Фрейду, заявляя о своем пребывании в Вене и подразумевая, что, несомненно, он был бы рад познакомиться со мной. Я получил очень добрый ответ, написанный им собственноручно, приглашающий меня к нему в офис в определенное время. Вскоре я вошел в знаменитую комнату, обитую красным джутом, с рисунками сновидений на стене. Фрейд пригласил меня в свой кабинет. Он не заговорил со мной, а сел в молчаливом ожидании изложения цели визита. Я не был готов к этому, и мне пришлось быстро соображать, чтобы найти подходящий первый шаг в разговоре. Я рассказал ему случай в трамвае по дороге к нему в офис. Маленький мальчик лет четырех демонстрировал явную фобию грязи. Он повторял своей матери: «Я не хочу сидеть там… не позволяй этому грязному дяде сидеть за мной». Для него все было schmutzig [25] . Его мать – сильно накрахмаленная Hausfrau [26] – выглядела столь доминирующей и решительной, что я подумал об очевидности причины и результата.

Когда я закончил свою историю, Фрейд устремил на меня свой добрый терапевтический взгляд и сказал: «И этим маленьким ребенком были Вы?». Ошеломленный, с легким чувством вины, я сумел перевести разговор на другое. Хотя неверное понимание Фрейдом моих мотивов было забавным, оно заставило меня глубоко задуматься. Я осознал, что он привык к невротическим защитам, а моя очевидная мотивация (разновидность грубого любопытства и юношеских амбиций) ускользнула от него. Ради терапевтического прогресса ему следовало пробиваться через мою защиту, но вышло так, что в данном случае терапевтический прогресс не стоял на повестке дня.

Этот опыт научил меня тому, что глубинная психология, при всех ее достоинствах, может погружаться слишком глубоко, и что психологам стоило бы сначала полностью прояснить явные мотивы, прежде чем исследовать бессознательные. Никогда не считая себя анти-фрейдистом, я критически относился к психоаналитическим крайностям. Более поздняя статья, озаглавленная «Тенденция в мотивационной теории» (The Trend in Motivation Theory, 1953), была простым отражением этого эпизода и, думаю, перепечатывалась чаще других моих статей. Позвольте мне добавить, что моим взглядам больше соответствует лучше сбалансированный взгляд на мотивацию, выраженный в более поздней неофрейдистской эго-психологии.

Вернувшись в Гарвард, я обнаружил, что требования к получению докторской степени были несложными (не слишком сложными); и вот после всего лишь двухлетней дополнительной учебы, нескольких экзаменов и написания диссертации я получил эту степень в 1922 году в возрасте двадцати четырех лет. Мак-Дугалл к этому времени вошел в штат университета и был одним из рецензентов моей диссертации, как и Лэнгфелд и Джеймс Форд. В этот период Флойд редактировал «Журнал патологической и социальной психологии» Мортона Принса (Journal of Abnormal and Social Psychology). Я помогал ему в этой работе, впервые знакомясь с журналом, который позднее (1937–1948) мне самому пришлось редактировать.

В этот период меня терзали некоторые опасения профессионального плана. В отличие от большинства моих коллег по учебе, я не был одарен ни в естественных науках, математике, механике (лабораторных манипуляциях), ни в биологических и медицинских специальностях. Большинство психологов, которыми я восхищался, были компетентны в каких-то вспомогательных областях. Я признался в своих опасениях профессору Лэнгфелду. В своей лаконичной манере он заметил: «Но вы же знаете, есть много отраслей психологии». Я думаю, эта случайная реплика спасла меня. Тем самым он поощрил меня к нахождению моего собственного пути на просторах гуманистической психологии.

Но было ли у меня достаточно мужества и способностей, чтобы развивать свои отличающиеся от общепринятых интересы? Другие психологи, по крайней мере в Гарварде, по-видимому, не интересовались ни социальными ценностями в качестве академической проблемы, ни развитием приближенной к жизни психологии личности. В самом деле, имеющиеся в наличии работы включали всего лишь несколько ранних исследований Джун Дауни из Вайоминга, Уолтера Ферналда из Коннордского Реформатского колледжа и Р. С. Вудвортса из Колумбийского университета, который во время войны разработал свой «Бланк личностных данных» – один из первых личностных тестов. Думаю, что моя собственная диссертация была, быть может, первой диссертацией в Америке, посвященной вопросу состава черт личности. Она привела к моей первой (совместной с братом) публикации, озаглавленной «Черты личности: их классификация и измерение» (Personality Traits: Their Classification and Measurement, 1921). В этой связи выскажу предположение, что мой собственный курс «Личность: психологические и социальные аспекты», прочитанный в Гарварде в 1924 и 1925 годах, был, возможно, первым курсом по этой теме в американском колледже.

Находиться на переднем крае было довольно тревожно. Пик моих переживаний наступил в связи с одной моей встречей с Титченером. Меня пригласили на собрание руководимой им группы избранных экспериментаторов, которые собрались в Университете Кларка в мае 1922 года, как раз когда я завершил свою диссертацию. После двух дней обсуждения проблем психологии чувств Титченер отвел по три минуты каждому участвующему аспиранту для описания его собственных исследований. Я рассказал о чертах личности и был наказан всеобщим осуждающим молчанием и подчеркнуто неодобрительным взглядом Титченера. Позднее Титченер спросил Лэнгфелда: «Почему вы позволили ему заниматься этой проблемой?». По возвращении в Кэмбридж Лэнгфелд снова утешил меня лаконичной репликой: «Вам ведь неважно, что думает Титченер». И я заметил, что это правда.

Этот случай стал поворотным пунктом. С тех пор я никогда не переживал из-за упреков или профессионального пренебрежения, обращенных к моим нестандартным интересам. Позднее, конечно, область психологии личности стала не только приемлемой, но и весьма модной. Но хотя сама область и стала легитимной, мои теоретические позиции одобрялись не всегда.

Я считаю, что годы моей учебы в аспирантуре Гарварда были в интеллектуальном плане не особенно продуктивными. Но помимо ученой степени, они принесли двойную пользу. Во-первых, в близком по духу кругу аспирантов я встретил свою будущую жену Аду Люфкин Гоулд, бостонскую девушку, которая после получения степени магистра работала в области клинической психологии. Наши интересы были очень близки. Во-вторых, Гарвард наградил меня стипендией Шелдона для поездок, которая дала мне возможность провести два года в Европе. Для меня эти годы явились вторым интеллектуальным рассветом.

В Америке были еще сильны немецкие традиции в психологии, хотя сама Германия была раздавлена первой мировой войной и инфляцией. Поэтому вполне естественным для меня было направиться в Германию. Уильям Джеймс и Э. Б. Титченер обессмертили в своих учебниках тевтонские основы нашей науки, здесь учились и мои собственные учителя. Дополнительное уважение к немецкой мысли я получил от гарвардских философов Р. Б. Перри и Р. Ф. Хернле.

Однако я не был готов к мощному влиянию моих немецких учителей, в том числе почтенных Штумпфа и Дессуара, более молодых Макса Вертхаймера, Вольфганга Кёлера и Эдуарда Шпрангера в Берлине, а в Гамбурге – Вильяма Штерна и Хайнца Вернера. Моим коллегой по учебе был Генрих Клювер, помогавший мне с моим хромавшим немецким и с тех пор оставшийся дорогим моему сердцу другом, несмотря на то, что пути наших психологических интересов разошлись.

В это время гештальт был новым понятием. Я не слышал о нем в Кембридже. У меня ушло несколько недель на то, чтобы понять, почему мои учителя обычно начинали свои двухчасовые лекции с бичевания Дэвида Юма. Вскоре я понял, что он был естественным «мальчиком для битья» немецкой структурной школы. Ganzheit и Gestalt, Structur и Lebenformen , а также die unteilbare Person [27] звучали как новая музыка для моих ушей. Это была разновидность психологии, которую я страстно жаждал, но о существовании которой не знал.

Конечно, я сознавал, что романтизм в психологии мог отравить ее научный дух. (Я сам был воспитан в гуманитарных традициях.) В то же время мне казалось, что высокое качество экспериментальных исследований гештальт-школы, оригинальные эмпирические исследования в Институте Штерна и блеск подхода (с которым я познакомился из вторых рук) К. Левина дали надежную опору тем видам концепций, которые я находил близкими мне по духу.

Таким образом, Германия дала мне поддержку того структурного взгляда на личность, который я построил сам. Для «Американского журнала психологии» (American Journal of Pshychology) я написал краткий Bericht [28] «Лейпцигский конгресс по психологии» (1923), обрисовав вкратце различные немецкие течения, отражаемые Structurbegriff [29] : гештальт, персоналистику Штерна, комплексные качества Крюгера и школу Verstehen [30] . От Штерна, в частности, я узнал о существовании пропасти между обычным спектром дифференциальной психологии (которую в основном изобрел он сам вместе с понятием IQ ) и подлинной персоналистической психологией, которая фокусирует внимание наорганизации индивидуальных черт, а не просто на построении психологического профиля.

Я познакомился и с немецкими доктринами типов, в том числе со сложными рассуждениями и исследованиями эйдетических образов Э. Р. Йенша. Я отважился повторить некоторые его работы годом позже в Кембридже, в Англии. В результате появились три статьи: «Эйдетические образы» (Eidetic Imagery, 1924), «Эйдетический образ и послеобраз» (The Eidetic Image and the After-image, 1928) и «Изменение и распад в образе зрительной памяти» (Change and Decay in the Visual Memory Image, 1930). Позднее я пришел в ужас от проституирования Йеншем своей научной работы для подведения психологических оснований под нацистскую доктрину. Его параноидные усилия объяснили мне некоторые наиболее слабые части его ранней эйдетической теории.

Год в Англии я провел, в основном анализируя свой немецкий опыт. Профессор Фредерик Бартлетт любезно предоставил мне возможности для работы. Айвор Э. Ричардс пригласил меня написать статью «Точка зрения гештальтпсихологии» для журнала «Психика» (Psyche, 1924), но, признаюсь, в основном я размышлял о проведенном в Германии годе и наслаждался изучением Фауста с профессором Бройелем.

Так подошли к концу годы моего формального образования. В телеграмме от профессора Форда мне предлагалось с осени 1924 года начать преподавание социальной этики в Гарварде. Помимо принятия на себя его курса по социальным проблемам и социальной политике, мне была предложена новаторская затея – прочитать новый курс по психологии личности.

1924–1930

По складу характера я человек тревожный, поэтому готовил свои курсы тщательно и добросовестно. Когда руководитель кафедры – доктор Ричард Кэбот – намекнул, что моему стилю преподавания «недостает огня», я постарался добавить живости в содержание лекций. В 1925 году мы с Адой поженились, и в течение сорока лет ей приходилось терпеть напряжение, характерное для всех моих начинаний.

Наш сын Роберт Брэдли родился в 1927 году, после того как мы перебрались в Дартмутский колледж. Позднее он стал педиатром, и мне приятно чувствовать себя мостом между двумя поколениями врачей.

Результатом двух первых лет моего преподавания в Гарварде было возникновение очень важных профессионально-дружеских отношений. Во-первых, с доктором Ричардом Кэботом, занимавшим в Гарварде две профессорские должности – по кардиологии и социальной этике. Он показал себя человеком с замечательно громким голосом общественной совести. Добившись профессиональных высот в своей медицинской деятельности, он каким-то образом находил время учредить медико-социальную службу, написать множество ясных томов по медицине и этике и глубоко затрагивать студентов бескомпромиссным изложением своей собственной пуританской разновидности этики. Будучи состоятельным бостонским ученым мужем, Кэбот следовал теории и практике филантропии, привлекательной для моего собственного ощущения ценностей. Он так же сильно, как и я, верил в целостность каждой отдельной человеческой личности и часто оказывал финансовую поддержку и духовную помощь, когда чувствовал, что мог помочь росту другого человека в критический момент. В 1936 году он оказал мне поддержку, чтобы я мог взять свободный семестр для завершения своей книги «Личность: психологическая интерпретация» (Personality: Psychological Interpretation, 1937). Постепенно я стал участвовать в его проектах, унаследовав после его смерти общее руководство Обществом молодежных исследований Кембриджа – Соммервилля [31] . Он также попросил меня быть попечителем Фонда Эллы Лиман Кэбот, который год за годом продолжал осуществлять его филантропическую позицию «поддержки людей, имеющих идеи». Через этот фонд я был связан со знаменитым преемником доктора Кэбота доктором Полом Дадли Уайтом и другими друзьями в уникальной и очень близкой мне филантропической деятельности.

Во-вторых, у меня возникла дружба с Эдвином Дж. Борингом, который приехал в Гарвард во время моей учебы за границей. Боясь, что мое назначение на кафедру социальной этики может отдалить меня от собственно психологии, я спросил Боринга, не могу ли я ассистировать ему в его вводном курсе знаменитой Психологии-I. Он согласился, и, таким образом, я приобрел некоторый опыт преподавания разделов экспериментальной психологии (но не в проведении демонстраций экспериментов, где я бы определенно потерпел неудачу). При поддержке Боринга я продолжил писать об образности. Знакомство с человеком такой изумительной энергии и столь лично цельного, с такой глубокой исторической эрудицией и тщательностью в работе оказало и продолжает оказывать на меня сильнейшее влияние и принесло мне величайшее удовлетворение за мою профессиональную карьеру.

Менее близкими, но столь же важными были мои контакты с Уильямом Мак-Дугаллом. Я ассистировал ему, как и Борингу, в его начальном курсе. Нет нужды говорить о том, что эти два курса заметно контрастировали. Восхищаясь силой и независимостью Мак-Дугалла, я разделял все преобладавшие антимакдугалловские предрассудки. Я сожалел о его доктринах инстинктов, интеракционизма и группового разума (которые я, подобно большинству других американцев, понимал только наполовину). Хотя Германия отвратила меня от моей студенческой полуверы в бихевиоризм, я чувствовал, что антагонизм Мак-Дугалла по отношению к преобладающим американским психологическим убеждениям заходил слишком далеко. Его решение проблемы каузальности – целенаправленности казалось столь же дуалистичным, как и решение Мюнстерберга, и не более удовлетворительным. В то же время я находился под влиянием его точки зрения и считал, что в более поздние годы она стала более убедительной. В Америке у Мак-Дугалла всегда была плохая пресса. Несмотря на его ораторские таланты, британский стиль полемики снижал эффективность его доводов. Приблизительно после семи лет в Гарварде он перебрался в университет Дюка, где продолжал свою монументальную ересь до своей смерти в 1938 году. В Дюк он пригласил другого моего учителя и друга, Вильяма Штерна, бежавшего от Гитлера и пережившего Мак-Дугалла на два года. Мак-Дугалл также предоставил убежище Райну с его парапсихологическими исследованиями, снова демонстрируя свою независимость от преобладающих психологических нравов.

Мой брат уехал из Гарварда в университет Северной Каролины еще до начала моей преподавательской деятельности. Помимо нашей совместной статьи, в 1928 году мы опубликовали «Тест доминирования – подчинения». Это была шкала для измерения тенденций к доминированию и подчинению (один из первых личностных тестов). Помимо двух этих статей, мы никогда не сотрудничали, хотя временами помогали друг другу критикой. Действительно наши психологические пути разошлись. Его «Социальная психология» (Social Psychology, 1924) была, на мой взгляд, слишком бихевиористской и слишком психоаналитической. Хотя наши более поздние работы о политических и социальных условиях и предубеждениях имели сходную ориентацию, его теоретические взгляды стали более позитивистскими, более монистичными и, в определенном смысле, более междисциплинарными, чем мои собственные. Флойд был более строго логичен и систематичен в использовании метода, чем я. Нужно также сказать, что он обладал художественной, музыкальной одаренностью и одаренностью к ручному труду, которой мне недоставало. Годами мы шли каждый собственным путем, но из-за общей необычной фамилии и различных точек зрения ухитрялись приводить в замешательство студентов и публику. Один Олпорт или их два?

Теперь мне ясно, что общим качеством Штерна, Мак-Дугалла, Кэбота и моего брата была ярко выраженная личностная и профессиональная цельность. Несомненно, я неосознанно черпал у них поддержку для следования собственной личной идее перед лицом противоположной моды.

К этому перечню своих старших интеллектуальных наставников и друзей я должен добавить имя Питирима Сорокина, с которым я встретился, приехав в Гарвард в 1930 году, чтобы возглавить кафедру социологии (заменившую социальную этику). Позже я посвятил свою книгу «Становление» (Becoming, 1955) этому человеку, обладавшему могучей эрудицией и пылкими убеждениями. В своей автобиографии «Долгое путешествие» (A Long Journey, 1964) он сам рассказывает, как сохранил свою моральную и интеллектуальную целостность. Сравнивая свою жизнь с его, я понимаю, насколько защищенной была моя собственная карьера.

Другой влиятельной фигурой был мой дружелюбный и всегда готовый помочь коллега Гарри Мюррей. Области наших интересов лежат столь близко друг к другу, что по молчаливому согласию мы допускаем «нарциссизм легких различий», чтобы сохранить состояние дружеской отделенности. Я получаю от Мюррея значительное стимулирование и одобрение.

Немного позже, в сороковые годы, я познакомился с Питером Э. Беточчи, ныне профессором философии Бостонского университета, преданным персоналистской школе мышления и хорошо знающим психологическую теорию. Много лет у нас были частые дружеские споры в печати и вне ее. Одобряя общее направление моих мыслей, он хотел бы, чтобы я согласился с действующей силой « Я » и во многом с волюнтаризмом. Против этого я возражаю, но глубоко ценю его философский контроль и его дружбу.

Предложение от Чарльза Стоуна из Дартмута разорвало мою связь с Гарвардом на четыре года. В Ганновере я оказался в приятной и более раскрепощенной атмосфере, обрел свободу следовать собственным склонностям. Я помогал с общим вводным курсом и преподавал социальную психологию и психологию личности. На время летних сессий я обычно возвращался преподавать в Гарвард. Библиотека Бейкера в длинные зимние дни в Ганновере снабжала меня немецкими журналами, так что я мог не отставать от идей в области типологии, гештальта и понимания. Еще со времени диссертации меня посещали мысли о написании общей книги по личности. Ганновер дал мне возможность читать и размышлять над этим проектом. В качестве одного из продуктов этих размышлений я могу упомянуть мой первый профессиональный доклад, предложенный на IX Международном Конгрессе в Йеле в 1929 году. Он назывался «Что такое черта личности?» (What Is a Trait of Personality? 1931). Проблема структуры личности уже занимала много места в моих мыслях. Я вернулся к теме через 36 лет в выступлении перед Американской психологической ассоциацией в 1965 году с благодарностью за присуждение мне награды за выдающийся научный вклад. Я назвал его «Еще раз о чертах» (Traits Revisited).

В числе моих студентов в Дартмуте были Хэдли Кентрил, Генри Одберт, Леонард Дуб, и все они последовали за мной в Гарвард для получения докторской степени. Когда Мак-Дугалл покинул Гарвард, там оказалась брешь в области социальной психологии. В 1928 году Боринг пригласил меня вернуться в качестве доцента, но только в сентябре 1930 года я окончательно получил это академическое назначение. Читателю очевидно, что с 1915 года я был глубоко привязан к Гарварду – увлечение, продолжающееся по сей день.

1930–1946

По возвращении в Кембридж началось безумие. В Ганновере я установил редакционные взаимоотношения с журналом «Psychological Bulletin», отвечая за обзорные статьи в области социальной психологии, и у меня сформировалась привычка читать «Psychological Abstracts» от корки до корки (привычку вскоре погасили конкурирующие стимулы). В итоге я чувствовал себя неплохо знакомым с современной мне областью социальной психологии, и потому наслаждался семинарами и дискуссиями за ланчем с моими коллегами: Борингом, Праттом, Биб-Сентером, Чэпменом, Мюрреем, Уайтом и другими. Аспиранты в области социальной психологии образовали группу, которую мы назвали «Групповым разумом». Несколько лет мы встречались для обсуждения исследовательских программ друг друга в области установок, экспрессивного поведения, пропаганды и радио. Из Англии на время приехал Филипп Вернон и привез уйму инициатив. С ним я смог начать два исследования, на длительное время сохранившие свое значение: «Исследования выразительных движений» (Studies in Expressive Movement, 1933) и «Изучение ценностей» (A Study of Values, 1931). Оба эти проекта покоились на моем собственном «немецком» фундаменте, но воодушевлялись энергией Вернона. «Изучение ценностей» явилось попыткой эмпирического установления шести первичных измерений личностных ценностей, определенных моим берлинским учителем Эдуардом Шпрангером: теоретического, экономического, эстетического, социального, политического и религиозного. Полученный в результате тест, хотя и во многих отношениях нетрадиционный, показал с годами удивительную жизнеспособность. Гарднер Линдсей помогал в его пересмотре в 1951, а затем в 1960-м годах. Я считаю, что измерительный инструмент в области личности гораздо лучше, если он базируется на хорошем априорном анализе, а не на факторных или других незапланированно полученных измерениях.

Мое упоминание Вернона и Линдсея подводит меня к теплому и благодарному признанию счастливого сотрудничества с моими студентами, сотрудничества, которым я наслаждался. В моих совместных публикациях (см. библиографию в «The Person in Psychology») в качестве соавторов, помимо Вернона и Линдсея, встречаются имена Хэдли Кэнтрила, Генри Одберта, Лео Постмена, Джерома Брунера, Бернарда Крэмера, Джеймса Гиллеспи, Томаса Петтигрю и дюжины других. Могу только надеяться, что они разделяли мое удовлетворение нашим совместным трудом.

В тридцатые годы психология быстро развивалась. Под влиянием мировых событий (депрессия, приход к власти Гитлера, угроза войны и другие трещины в социальном здании) усиливался социальный акцент исследований. Оказалось, что социальных психологов сравнительно мало. Таким образом, на меня ложилась большая ответственность. Совет исследований по социальным наукам (Social Science Research Council) и национальный Совет по исследованиям (National Research Council) хотели меня видеть в своих комиссиях; «Журнал патологической и социальной психологии» (Journal of Abnormal and Social Psychology) хотел видеть меня в качестве редактора. После того, как Боринг успешно провел заключительную разделительную черту между философией и психологией в Гарварде, он захотел, чтобы я принял руководство теперь уже окончательно независимым факультетом психологии. К нему присоединился Лешли, и я оказался третьим постоянным человеком в штате (1937). Удивительным для меня было избрание президентом Американской психологической ассоциации (American Psychological Association) на 1939 год.

Но самым важным событием этого десятилетия для меня была публикация моей книги «Личность: психологическая интерпретация» (Personality: A Psychological Interpretation, 1937). Как я уже сказал, эта книга «варилась» в моей голове с аспирантских дней. Я стремился дать психологическое определение области личности, как я ее вижу. Конечно, на мое ви́дение повлияли знакомство с социальной этикой, англо-американским эмпиризмом и немецкими структурной и персоналистической теориями. Я хотел сформулировать, насколько это было уместно, экспериментальную науку, но главное – хотел получить «образ человека», который позволил бы нам полностью тестировать любые демократические и человеческие возможности, которыми он может обладать. Я не думал о человеке как врожденно «хорошем», но я убежден, что, вообще говоря, американские психологи недооценивали человека, изображая его как пучок несвязных тенденций к реагированию. Я писал книгу не для какой-то конкретной аудитории. Я написал ее просто потому, что чувствовал, что должен определить новую область психологии личности, как я ее видел. Хотя существовали книги в родственных областях психогигиены и патологической психологии, свой подход я рассматривал как находящийся в традициях академической психологии, и чувствовал, что акцент должен быть на норме, а не на патологии. Хотелось также избежать жаргона и попытаться выразить свои мысли на правильном английском языке. В результате одни читатели восприняли книгу как сложную и претенциозную, другие назвали ее «классической», и в течение двадцати пяти лет она занимала положение более или менее стандартного чтения в этой области. Возможно, главное ее значение в том, что она определила (впервые) темы, которые хорошо сделанные тексты в области личности обязаны охватить.

Для утверждения главного положения (что возможна основательная психология человеческой личности) я должен был придумать и принять ряд довольно новых опорных положений. Главное среди них – понятие функциональной автономии . Далее, продолжил я, ни одна теория мотивации не может быть адекватной, если базируется на исключительном примате влечений и на реактивных аспектах человеческой природы. Я не решился использовать понятие цели Мак-Дугалла, потому что оно было связано с сомнительной теорией инстинктов. Я считал, что в течение жизни мотивы могут подвергаться и обычно подвергаются радикальным изменениям, и что движущая сила лежит в продолжающих действовать в настоящее время структурах личности, а не в каком-то анахроническом обусловливании прошлых мотивов. В книге также подчеркивалась игнорировавшаяся ранее тема выразительного поведения и выделялась проблема нормативного критерия зрелости. Книга затрагивала эпистемологическую проблему познания нами других личностей и вновь и вновь повторяла вызов, состоящий в том, что любая адекватная психология личности должна иметь дело с неотъемлемой уникальностью каждой личностной структуры. Естественно, последнее утверждение скандализировало читателей, считавших, что чтобы учесть индивидуальность человека, достаточно рассматривать ее как точку пересечения общих измерений. Я никогда не имел в виду, что дифференциальная психология неприменима к психологии личности, но настаивал, что наша наука виновна в игнорировании проблемы структурообразования. Когда в конце концов я предпринял полную переделку этого текста в целях модификации материала и упрощения изложения, то выбрал название «Структура и развитие личности» (Pattern and Growth in Personality, 1961).

Хотя моей главной интеллектуальной любовью всегда была теория личности, возможно, половина моих исследований и работ были связаны с более общими темами социальной психологии. Даже работая над «Личностью», я взял отпуск, чтобы как можно глубже разобраться в понятии «аттитюда», результатом чего стала глава под этим названием в книге К. К. Мэрчисона «Учебник социальной психологии» ( Murchison C. C. Handbook of Social Psychology, 1935). Об этом же интересе свидетельствует ряд моих статей по социальным аттитюдам и газетной психологии и книга «Психология радио» (The Psychology of Radio, 1935, совместно с Кэнтрилом).

Вторая мировая война предъявила к социальным психологам еще более серьезные требования. Хотя я служил в Комитете по чрезвычайным ситуациям в психологии в рамках Американской Психологической Ассоциации, но избегал предложений работы в правительственных агентствах. Я чувствовал, что мои способности не соответствуют постоянным и часто неясным требованиям, предъявляемым к новым агентствам, вдруг размножившимся в Вашингтоне. Я чувствовал, что если и должен внести какой-то вклад, это было бы лучше сделать, оставаясь в Гарварде. Телефоны раскалялись от вопроса: «Что мы знаем о гражданской морали?». Лично я не знал ничего. Но в сотрудничестве с Гарри Мюрреем я решил, что можно открыть некоторые полезные вещи, если провести семинар по теме «Исследование морали». Пока самого Мюррея не позвали в Вашингтон, чтобы он возглавил важный проект для Бюро стратегических служб, мы руководили рядом студенческих проектов в диапазоне от анализа характера Гитлера до изучения слухов и бунтов военного времени. Результатом была подготовленная (но не опубликованная) книга «Работы по морали» (Worksheets in Morale).

Семинар имел далеко идущие последствия. Он продолжался год за годом, постепенно сосредоточиваясь на том, что оказывалось наиболее настоятельной проблемой национального единства, а именно – на групповых конфликтах и предрассудках. Продукция этого семинара за 25 лет была грандиозной. Я скажу о ней позже.

Между тем были и другие требования военного времени. С момента прихода к власти Гитлера в 1933 году поток психологов-беженцев хлынул в Соединенные Штаты; среди них были многие лучшие ученые: Коффка, Штерн, Кёлер, Левин, Вернер, Эгон и Эльза Брунсвик и многие другие. Найти работу для таких звезд было несложно. Но «второй эшелон» не столь известных беженцев создавал серьезные проблемы. Вместе с Барбарой Бернс, Гарднером Мэрфи и другими я делал что мог для установления контактов с ними. Проблемы беженцев представляли большой интерес для социологов и психологов. Дж. С. Брунер и Е. М. Яндорф сотрудничали со мной в публикации анализа 90 личных документов, написанных бежавшими от Гитлера, под заголовком «Личность в социальной катастрофе» (Personality under Social Catastrophe, 1941).

Часть моего времени уходила на произнесение речей, полупопулярные статьи о морали и анализ слухов, проводимый для ежедневной колонки в газете «Boston Traveler», озаглавленной «Клиника слухов», в которой мы старались обезвреживать слухи военного времени. Мы классифицировали их на три типа: «пугала», «видения курильщика опиума» и «вбиватели клиньев». Третий тип, базирующийся на предрассудках и групповом антагонизме, был наиболее серьезным. Для значительной части этой работы я использовал исследования моего студента Роберта Х. Кнаппа. Вскоре мы с Лео Постменом объединили усилия, прочтя вместе курс по расовым отношениям для бостонских полицейских и опубликовав книгу «Психология слухов» (The Psychology of Rumor, 1947).

С приближением конца войны многие психологи стали интересоваться условиями, требующимися для заключения устойчивого и эффективного мирного договора. Я составил подписанное 2038 психологами заявление под названием «Человеческая природа и мир» и опубликовал его в «Psychological Bulletin» (1945). Ретроспективно наша формула мира может выглядеть в чем-то донкихотской, но она выступает как дань социальным идеалам нашей профессии.

Интенсивная общественная активность большинства американских социальных психологов – не только в военное время, но и на протяжении этих беспокойных десятилетий, – заслуживает комментариев. В 1936 году возникло Общество психологического изучения социальных вопросов (Society for the Psychological Study of Social Issues – SPSSI). Среди первых руководителей были Гарднер Мэрфи, Гудвин Уотсон, Джордж Хартмен, Курт Левин, Эдвард Толмен и Теодор Ньюком. Я был президентом Общества в 1944 году. Работа в группе оказалась мне близка, так как в глубине души я политический либерал и социальный реформатор.

С моих прежних времен в Дартмуте у меня сложились тесные интеллектуальные и личные отношения с моим студентом Хэдли Кэнтрилом. Мы оба хотели сформировать социальную психологию, которая была бы точной и приложимой к важным проблемам. Мы между собой называли ее «L-P» – Lebenspsychologie [32] . Одним из продуктов нашего сотрудничества явилась книга о психологии радио (1935). Хэдли Кэнтрил руководил «Проектом напряжений» в ЮНЕСКО в Париже и пригласил меня туда на незабываемую конференцию в 1948 году, по результатам которой он издал книгу «Напряжения, которые вызывают войны» (Tensions That Cause Wars, 1960). Для нее я написал главу «Роль ожидания».

Когда война подходила к концу, большинство моих коллег и студентов оказалось в Вашингтоне или в вооруженных силах. Для нас, оставшихся дома, стало необходимым спланировать огромный послевоенный наплыв ветеранов в наши университеты. В частности, в Гарварде мы столкнулись с довольно безотлагательной ситуацией. Хотя я оставался руководителем факультета психологии, оказалось, что необходимы некоторые далеко идущие перемены. По интересам наши собственные сотрудники четко делились на «биотропов» (Боринг, Стивенс, Лешли и Биб-Сентер), с одной стороны, и «социотропов» (терминология Боринга) – с другой (Мюррей, Уайт, Олпорт). Соответственное разделение интересов было и на факультете антропологии, где Клакхон, представляющий культурную антропологию, демонстрировал много общего с социологами и «социотропами». Много раз группа, состоящая из Парсонса, Мюррея, Клакхона, Моурера и меня, собиралась для разработки основ создания нового факультета. Изменить любую базовую организацию в университете (особенно внутри старого института) – такая же тяжелая задача, как и передвинуть кладбище. Однако планы были разработаны, и в январе 1946 года факультет искусств и наук проголосовал за создание нового факультета.

Прежде чем завершить этот период, я хочу сказать о своем личном везении. В течение трех последних лет руководства мною факультетом психологии моим секретарем была миссис Элеонора Д. Спраг. Она продолжала работать со мной и на новом факультете, где моей административной задачей было руководство комиссией по присвоению высших степеней. Она оставалась моей правой рукой до своего выхода на пенсию в 1964 году. Благодаря ее компетентной помощи я охватывал больше вопросов, чем было бы возможно в ином случае.

1946–1966

18.00 было священным часом перерыва для собраний преподавателей. На собрании в январе 1946 года Совет преподавателей утвердил создание нового факультета, но к 17.50 еще не окрестил его. Было предложено название «Факультет человеческих отношений», но его не приняли, потому что в Йеле уже был институт с таким названием. Слишком удушающими были бы названия типа факультета социологии, социальной психологии, клинической психологии или социальной антропологии, хотя именно таковым он и являлся. Около 17.59 кто-то предложил «социальные отношения», и вследствие позднего времени название было принято без обсуждений. Новая организация, включающая осколки факультетов антропологии и психологии, явилась радикальным шагом для Гарварда и изумила ту часть академического мира, которая наблюдала за изменениями образовательной политики Гарварда. Но война закончилась, и ветераны стекались обратно, полные интереса к базовым социальным наукам, которые, по их ощущениям, должны были способствовать решению проблем беспокойного мира.

Благодаря энтузиазму и сотрудничеству Пола Бана новый факультет быстро увеличил свой штат за счет возвращающихся в Гарвард людей (Джорджа Хоманса, Джерома Брунера, Брюстера Смита, Дональда Макгренахена и других) и ярких новых сотрудников, включая Сэмюэля Стоуфера, Фредерика Мостеллера и Ричарда Соломона. С июля 1946 года было предложено первое расписание занятий. Я сам (вместе с Джорджем Хомансом) преподавал в течение нескольких лет вводный курс. Примерно за год он сделался самым большим курсом по выбору в колледже, на который записалось около 900 учащихся Гарварда и Рэдклиффа. Фактически вскоре после его создания на факультете был самый большой прием: 400 студентов и почти 200 кандидатов на докторскую степень. Ученые степени (выше бакалавра) предлагались не по социальным отношениям, а по каждой из четырех составляющих дисциплин. Перед факультетом всегда стояла проблема необходимости уравновешивать потребности специализации с мерой желательной междисциплинарной подготовки. Наша политика следовала курсом, колеблющимся между специализацией и интеграционизмом, еще не найдя удовлетворительного их соотношения.

Думаю, этот дерзкий академический эксперимент не смог бы получиться, если бы не тот факт, что во время военной службы большинство наших сотрудников утратили свою строгую академическую идентичность. Можно быть хорошим ученым в социальной дисциплине независимо от того, получил ли человек базовую подготовку по психологии, социологии, антропологии, статистике или некоторым другим дисциплинам. Таким образом, война подготовила наше мышление к той интеграции, что была осуществлена. Интеллектуальное лидерство в формировании «общего языка» в нашей области исходило от Талкотта Парсонса, объединившегося на время с Эдвардом Шилзом и Эдвардом Толменом. Были ли их усилия преждевременны, или в традициях Гарварда присутствовали индивидуализм и разногласия, но учредить общий базовый язык для факультета не получилось. Однако коллеги ухитрялись работать по двое, трое или в небольших группах над проблемами, представлявшими общий интерес для них, и преобладала атмосфера конвергенции. Значительная заслуга в той унификации, что была достигнута, принадлежит Парсонсу. С самого начала и в течение десяти лет он был нашим полным энтузиазма председателем и лидером всего предприятия.

В качестве одного из отцов-основателей факультета я стремился к успеху эксперимента. Моей особой обязанностью было председательствование в комиссии по высшим ученым степеням (с умелой помощью миссис Спраг) и, при любых обстоятельствах, поддержка других членов администрации. (Талкотт Парсонс, Роберт Уайт и Дэвид Мак-Клелланд по очереди были руководителями факультета, а Сэмюэль Стоуффер и Фрид Бейлз – директорами лаборатории.)

Моя собственная преподавательская деятельность продолжалась в том же объеме, что всегда. Я, наконец, передал большой начальный курс в умелые руки Боба Уайта и отказался от преподавания формального курса по социальной психологии, отдав его своим более молодым коллегам Джерри Брунеру, Роджеру Брауну, Гарднеру Линдсею, а позднее Гербу Келману, Эллиоту Аронсону, Стэнли Милгрэму, Кеннету Джерджену и далее непрерывной процессии молодых талантов. Я вел курс среднего уровня по теориям личности и два семинара для аспирантов: один – для аспирантов второго года, соискателей степени в области клинической и социальной психологии, а другой – продолжение семинара по морали, который теперь полностью посвящался проблемам группового конфликта и предубеждений.

Именно в связи с этим последним курсом я руководил написанием нескольких соответствующих докторских диссертаций и начал серию собственных публикаций, кульминацией которых стала работа «Природа предрассудка» (The Nature of Prejudice, 1954). По-моему, важность этой книги, все еще циркулирующей в дешевых изданиях, отражена в ее оглавлении. Как и в случае психологии личности, я несколько лет думал об этой теме, решая, какие вопросы являются по-настоящему центральными для новой, еще плохо определенной психологической территории, и в каком порядке должны располагаться темы в любом многогранном тексте.

Хотя много способных студентов сотрудничало в этой работе, один из них вырос до уровня первооткрывателя. На меня большое впечатление произвели исследовательские способности и умение объяснять Томаса Ф. Петтигрю из Вирджинии. Я пригласил его сопровождать меня в Южную Африку в качестве специального стипендиата Института социальных исследований университета Наталя, где он провел шесть плодотворных месяцев в 1956 году. Конечно, было захватывающе интересно сравнивать этнические трения в Южной Африке и Соединенных Штатах и тем самым в определенной мере исследовать кросс-культурную валидность моей недавно опубликованной книги. Я сделал вывод, что все личностные силы, ведущие к предубеждениям, существовали в обеих странах, но мои собственные психологические пристрастия, возможно, привели к недооценке сил истории и традиционной социальной структуры, более ярко заметных в Южной Африке.

Мы с Петтигрю провели несколько кросс-культурных исследований восприятия в Южной Африке. Одно из них, «Культурные влияния на восприятие движения» (Cultural Influences on the Perception of Movement, 1957), как нам кажется, показало, что социальные факторы в восприятии видны тогда, когда стимульной ситуации присуща неоднозначность.

Проведя затем год в Северной Каролине, Петтигрю вернулся в Гарвард и постепенно взял на себя значительную часть моих преподавательских и административных обязанностей, добавив их к собственной напряженной программе работы в области расовых отношений. Под его руководством продолжается долговременный семинар, вносящий вклад в изучение морали.

Вернувшись к теории личности (всегда занимающей центральное место в моих интересах), я оказался обремененным заявками на отдельные лекции или их циклы по упомянутой теме в различных университетах. Кроме того, нужно было готовить главы для учебников и доклады для участия в симпозиумах. Фактически, оказалось, что многие мои сочинения за последние двадцать пять лет были продиктованы такими обязательствами. Каждое обязательство я старался использовать как повод сказать что-нибудь релевантное теории личности. Так, Восточной психологической ассоциации я предложил «Эго в современной психологии» (The Ego in Contemporary Psychology, 1943). Иногда на этот доклад ссылаются как на возвращение понятия « Я » в академическую психологию – думаю, это некоторое преувеличение. А Мерриковские лекции в Уэслейан, Огайо и Лоуэлловские лекции в Бостоне побудили меня подготовить книгу «Индивид и его религия» (The Individual and His Religion, 1950). Выступления на Лекциях Терри в Йеле привело к работе «Становление: основные положения для психологии личности» (Becoming: Basic Considerations for a Psychology of Personality, 1955). Многие другие выступления по разным поводам были собраны вместе в книге «Личность и социальные контакты» (Personality and Social Encounter, 1960). В этой последней книге оказалось уместным в приложении привести полный перечень моих работ, дополненный в следующем издании (1964).

По-моему, в этих сочинениях, включая работы по предубеждениям, существует отчетливое единство. Личность, как я ее вижу, состоит прежде всего из общих установок, ценностей и чувств – см., например, «Психическое здоровье: общая установка» (Mental Health: A Generic Attitude, 1964). Следовательно, комплекс предрассудков, религиозное чувство, феноменологическое эго и философия жизни человека – важные субтерритории для исследования в контексте индивидуальной жизни.

Уделяя много внимания этим общим формированиям, встречающимся во многих, если не во всех, жизнях, я помещаю выше по своей шкале научных ценностей поиск паттерна, связывающего чувства, ценности и черты внутри каждой уникальной жизни. Я выбрал эту тему для выступления на конференции профсоюза психологов Германии в Гамбурге в 1961 году. Лекция называлась «Общее и своеобразное в психологической практике»(Das Allgemeine und das Eigenartige in der Psychologischen Praxis, 1961). Это приглашение выступить я принял отчасти для оправдания сентиментального путешествия. Я был счастлив отплатить за то многое, что дала мне немецкая структурная концепция, и особенно – вернуться на сцену моих научных занятий со Штерном почти сорокалетней давности. Но я также чувствовал, что немецкие психологи должны в чем-то лучше, чем большинство моих американских коллег, понять мои призывы к использованию морфогенических (идеографических) методов, приспособленных к структуре индивидуальной жизни. Эта линия рассуждений, конечно, связана с моим постоянным вопросом: «Как писать историю жизни?».

Много лет я использовал в преподавании замечательную серию из 300 личных писем одной женщины. Первое из них она написала в 58-летнем возрасте, последнее – через 12 лет, незадолго до своей смерти. Письма связаны с запутанными взаимоотношениями матери и сына и написаны в яростно драматичном личностном стиле. Это, конечно, уникальная жизнь, взывающая к психологическому анализу и интерпретации. Имея значительный опыт использования этих писем в преподавании, я решил представить их в качестве вызова другим и набросать доступные способы психологического анализа в приложении к этому отдельному случаю; так я создал книгу «Письма от Дженни» (Letters from Jenny, 1965).

Среди случайных дел, отнимавших много времени и сил, я должен упомянуть работу над главой «Исторические предпосылки современной социальной психологии» (The Historical Background of Modern Social Psychology) для «Учебника социальной психологии» Линдсея ( Lindzey G. Handbook of Social Psychology, 1954). В течение нескольких лет я читал лекции по этой теме и потому обрадовался возможности дать сжатое изложение моего ви́дения корней современной социальной психологии. Хотя уже назрел пересмотр «Учебника», я мало что нашел нужным менять в этой главе, но, возможно, кто-нибудь напишет более полную и подробную историю вопроса.

Я знал, конечно, что необходим пересмотр «Личности» 1937 года издания. Ее нужно было осовременить; требовалось переструктурировать раздел о функциональной автономии и включить новые течения в области познавательных процессов, исследований ролей и экзистенциальной теории. Это обновленное и пересмотренное изложение представлено в работе «Структура и развитие личности» (Pattern and Growth in Personality, 1961). Став старше (и чувствуя себя лично более уверенно), я теперь мог обойтись без своей прежней напыщенной лексики.

Тем временем факультет социальных отношений разрастался. При штате около 100 преподавателей необходимы были изменения. Настало время передать управление более молодым коллегам. Факультет существовал восемнадцать лет в семи отдельных зданиях и в значительной степени был отрезан от «биотропного» факультета психологии. Когда Фонд Гарвардского колледжа объявил в качестве одной из своих целей строительство большого и вместительного Центра наук о поведении, оказалось, что может быть достигнуто по крайней мере географическое единство этих различных структур. Мы переехали в новый пятнадцатиэтажный Холл Уильяма Джеймса в январе 1965 года, как раз когда я перешел с полной ставки на половинную. По договоренности с президентом Пьюзи я согласился в течение нескольких лет преподавать во время осенних семестров, а весенние оставил свободными для написания работ и путешествий. Оказалось, что мне грустно расставаться с Эмерсон-Холлом, в котором я жил в качестве студента и преподавателя пятьдесят долгих лет (за вычетом семи лет моей работы за рубежом и периода в Дартмуте).

Нужно было написать заключительную главу в моих формальных отношениях с Гарвардом. В марте 1966 года Корпорация присвоила мне первое звание почетного профессора социальной этики им. Ричарда Кларка Кэбота. Объявляя о введении этого нового профессорского места, президент Пьюзи воспользовался случаем «…приветствовать возвращение социальной этики в сообщество, которое многим обязано преданности и примеру Ричарда Кларка Кэбота, а до него – Фрэнсису Гринвуду Пибоди». Пьюзи добавил, что «в период широко распространенной неразберихи в моральных вопросах в наши дни существует и интерес к человеческим и этическим ценностям, особенно к характеру и моральной сензитивности». Так как д-р Кэбот был моим первым «боссом» в Гарварде и оказал большое влияние на мою карьеру в общем и целом, назначение оказалось для меня должным завершением и интеллектуального цикла, и цикла чувств.

Полемист-эклектик

В большинстве моих работ критикуются предшествующие психологические идолы. Временами я скрещивал шпаги с теорией научения, димензионализмом в исследованиях личности и с чрезмерным, на мой взгляд, подчеркиванием роли бессознательных процессов, проективных тестов и упрощенных мотивационных теорий влечения. Я чувствовал, что эти модные объяснительные принципы способны иметь дело только с периферическими или «плавающими» слоями личности, и что они уделяют слишком много внимания невероятным формулировкам глубинной психологии. (Да, моя единственная встреча с Фрейдом была травматичной.)

Вместо этих популярных формул (или, точнее, в дополнение к ним) я выступал в защиту принципов, кажущихся мне необходимыми. Это принципы, имеющие дело с функциями «проприума» (привязанными к образу « Я »), включающие способности к научению, сложные интегративные общие установки и пути восприятия своего мира, экспрессивное (а не просто проективное) поведение, образования, характеризующие личностную зрелость и ценности и ориентации по отношению к будущему, – короче, имеющие дело с ходом развития и становления. Именно в этой паутине понятий можно отыскать мою личную идею.

Конечно, Бергсон был прав, говоря, что ни одному философскому уму никогда не удалось полностью реализовать свою идею. Мой опыт также показывает, что такой ум может все время наполовину с недоверием относиться к правильности идеи. Хотя большинство моих работ полемичны по тону, я всей душой признаю, что мои оппоненты отчасти правы.

Когда меня попросили сделать доклад на XVII Международном конгрессе по психологии в Вашингтоне, я назвал его «Плоды эклектизма: горькие или сладкие?» (The Fruits of Ecledticism: Bitter or Sweet? 1964). В нем сделана попытка проследить эклектические тенденции в психологии прошлого и привести аргументы в пользу того, что систематический эклектизм не является невозможным в будущем. Но здесь я настаивал, что никогда не будет адекватной никакая фанатичная приверженность, даже самая модная. Я имел в виду, что только взгляд с позиций «Открытой системы в теории личности» (Open System in Personality Theory, 1960) реально будет служить цели. Конечно, любой исследователь имеет право ограничивать свои переменные и на мгновение пренебрегать иррелевантными аспектами поведения, но он не имеет права забывать, чем он решил пренебречь .

Как я уже где-то говорил, некоторые из моих коллег относятся к личности как к квазизакрытой системе. Я уважаю их работу и знаю, что в конечном счете их вклад впишется в более широкий контекст. Я не чувствую личной неприязни в общении с теми, с кем я отваживаюсь не соглашаться. Но что мне в нашей профессии не нравится, так это сильный привкус высокомерия в ныне модных догмах. По-моему, социологам и психологам стоит развивать у себя добродетель смирения. Я не люблю модный ныне ярлык «поведенческих наук». С определенной точки зрения он достаточно безвреден, но для меня он так или иначе подразумевает, что если бы все приняли убеждения позитивизма и бихевиоризма, все наши проблемы были бы решены. Я не могу с этим согласиться. Наши методы были бы ограничены, наши теории односторонни, а наших студентов запугивал бы тираничный и сиюминутный сциентизм. Смирение требует более гипотетической позиции. Уильям Джемс был прав: наше знание – капля, наше невежество – море. Сам Джеймс, на мой взгляд, дает психологам достойный образец для подражания своей открытостью мышления, уважением ко множественным путям к правде и личным смирением.

Несоответствие значительной части сегодняшней психологии реальной человеческой жизни вытекает из акцентирования механических аспектов реактивности человека за счет пренебрежения более широким его опытом, его стремлениями и его непрерывным старанием господствовать над окружающей его средой и формировать ее. Конечно, не у всех психологов есть это слепое пятно. Карл Роджерс, Абрахам Маслоу, Гарднер Мэрфи, Гарри Мюррей и многие другие обладают более ярким видением.

Какова же моя личная идея? Полагаю, она должна иметь дело с поиском теоретической системы – системы, которая будет принимать правду, где бы ее не обнаружили, систему, которая будет включать тотальность человеческого опыта и полностью, по достоинству оценивать природу человека. У меня самого никогда не было точно определенной программы исследований, и я никогда не пытался учредить «школу» психологической мысли. Работавшие со мной студенты поощрялись в желании браться за любые значимые проблемы, связанные с личностями, частями личностей или группами личностей.

Преданный такой широкой и свободной программе, я удивлен обилием доставшихся мне почестей. Я расскажу об одной, которая была мне приятнее всего, ибо она лучше обобщает мою личную идею, чем мог бы я сам. В связи с XVII Международным конгрессом по психологии, состоявшимся в 1963 году в Вашингтоне, пятьдесят пять моих бывших аспирантов подарили мне два красиво переплетенных тома своих работ с посвящением: «От Ваших учеников – с признательностью за Ваше уважение к нашей индивидуальности». Это личная честь, которой я горжусь больше всего.

СТАТЬИ РАЗНЫХ ЛЕТ

Личность нормальная и аномальная [33]

Слово « норма » означает «руководящий стандарт», нормальный – значит отвечающий такому стандарту. Отсюда следует, что «нормальная личность» – это личность, поведение которой соответствует тому или иному руководящему стандарту, а «аномальная личность» – та, поведение которой не отвечает этому критерию.

Однако сделав подобное заявление, мы сразу же обнаруживаем существование стандартов двух совершенно разных видов: статистических и этических. И те и другие могут применяться для различения нормальных и аномальных людей, но первые характеризуют среднее или обычное, вторые – желательное или ценное.

Два этих стандарта не просто различны, но во многих отношениях прямо противоречат друг другу. Например, «обычными» являются некоторые вредные привычки людей, какая-либо патология тканей или органов, определенные признаки нервозности и саморазрушительные паттерны поведения; однако даже будучи обычными или средними, эти тенденции не относятся к здоровым. С другой стороны, руководящий стандарт здоровой сексуальной жизни в нашем обществе, если принять отчет Кинзи, достигнут лишь меньшинством американских мужчин. В этом случае обычное также не совпадает с желательным: то, что нормально в одном смысле, не является нормальным в другом. И, конечно же, никакая этическая система в цивилизованном мире не предлагает детям в качестве образца идеал превращения в «простого среднего человека». Источником стандарта здоровой личности служит скорее не реальность, а потенциальные возможности человека.

Пятьдесят лет назад это двойственное значение «нормы» и «нормального» не волновало психологию так, как сегодня. В ту пору психология была прежде всего занята выявлением усредненных норм для всех мыслимых видов психической деятельности. Медианы, моды и сигмы были на коне, и дифференциальная психология достигла своего расцвета. Ослепленные новообретенной красотой кривой нормального распределения, психологи удовлетворились тем, что объявили ее незначительные «хвосты» единственной разумной мерой «аномальности». Отклонения от среднего были аномальными, и поэтому слегка отталкивающими.

В это время возникло понятие «психической адаптации», заблиставшее в 1920-е годы. Хотя не все психологи отождествляли адаптацию со средним поведением, тем не менее это отождествление достаточно широко подразумевалось. Например, часто подчеркивался тот факт, что животное, не приспособившееся к норме своего вида, обычно погибает. Тогда еще не был сделан вывод о том, что человек, который приспосабливается подобным образом, – скучная посредственность.

Времена изменились. Сегодня мы все глубже озабочены усовершенствованием поведения среднего человека, поскольку к настоящему моменту возникли серьезные сомнения в том, что простая посредственность может выжить. По мере того как распространяется социальная аномия, а само общество становится все более больным, мы сомневаемся, что посредственный человек сможет избежать психических расстройств и правонарушений, сумеет не попасть под власть диктаторов или успешно предотвратить атомную войну. Кривая нормального распределения не оставляет нам надежды на спасение. Нужны граждане нормальные и здоровые в более позитивном смысле слова, – мир нуждается в них, как никогда ранее.

Думаю, что именно по этой причине психологи в настоящее время ищут новое определение нормального и аномального. Они ставят вопросы о ценном, правильном и хорошем , – вопросы, которыми никогда не задавались раньше.

В то же время психологи знают, что в поисках критерия нормальности в этом новом смысле они вторгаются в традиционную область этики. Им известно также, в общем и целом, что философам не удалось найти руководящие стандарты для всего того, что составляет здоровый образ жизни, который должны стремиться формировать воспитатели, родители и терапевты. Поэтому психологи в большинстве своем хотят проводить этот поиск нетрадиционным путем и, если им это удастся, избежать традиционных ловушек аксиологии. Позвольте мне вкратце описать некоторые из недавних эмпирических попыток определить нормальность, а затем, насколько это удастся, оценить состояние вопроса на сегодняшний день.

Натуралистические определения «нормальности»

За последние несколько месяцев были опубликованы два подхода к «нормальности», заслуживающие серьезного внимания. Авторами обоих являются представители социальных наук: психолог из Соединенных Штатов и социолог из Англии. Их цель состоит в том, чтобы вывести понятие нормальности (в ценностном смысле) из условий человеческого существования (в натуралистическом смысле). Оба ищут свои нравственные императивы в биологии и психологии, а не непосредственно в теории ценностей. По сути, они отважно ищут «должное» (цель, к которой должны стремиться учителя, консультанты и терапевты) в «сущем» (природе человека). Многие философы утверждали, что это невозможно. Но прежде чем выносить окончательное суждение, посмотрим, каких успехов они добились.

Э. Дж. Шобен спрашивает: «Каковы основные различия между человеком и более низкоорганизованными животными?» [34] . Не претендуя на то, что его ответ является исчерпывающим, он сосредоточивается на двух типично человеческих качествах, выдвигая также выходящее за пределы психологии положение, что человек должен максимально их развивать. Первым из этих качеств является способность человека пользоваться связным языком (символизация). Из этого преимущества перед животными Шобен выводит некоторые специфические приметы нормальности. С помощью языка символов, например, человек может отложить получение удовольствий, помня об отдаленной цели, далекой награде, задаче, которая может быть выполнена, возможно, в конце жизненного пути, а может быть – не выполнена никогда. С помощью символического языка человек может представить свое будущее гораздо более радужным, чем настоящее. Кроме того, он может разработать сложную систему социальных понятий, на которой строятся его всевозможные связи с другими людьми, далеко выходящие за пределы жестких симбиотических ритуалов, присущих, скажем, общественным насекомым.

Второе отличительное человеческое качество связано с продолжительным периодом детства у людей. Зависимость, базовое доверие, симпатия и альтруизм чрезвычайно важны для выживания человека, в отличие от низших животных.

Сводя воедино два эти качества, Шобен выводит из них свою концепцию нормальности. Он называет ее «моделью интегративного приспособления». По его мнению, нормального человека отличает чувство личной ответственности , ибо ответственность – это характерная способность, проистекающая из умозрительного символического образа будущего, отсрочки удовлетворения и способности вести себя в соответствии с собственными понятиями о наилучших принципах поведения. Аналогичным образом, в определение нормы входит и социальная ответственность , ибо все эти символические способности могут взаимодействовать с уникальным фактором доверия или альтруизма. Тесно связан с ними критерий демократического общественного интереса , выводимый и из символизации, и из доверия. Точно так же, путем того же натуралистического анализа выводятся обладание идеалами и необходимость самоконтроля . Шобен справедливо указывает, что чувство вины является неизбежным следствием неудачных попыток человека жить по специфическим человеческим образцам, и поэтому в нашу концепцию нормальности мы должны включить как вину, так и пути искупления.

Каждый психолог, стремящийся делать как можно меньше допущений и придерживаться эмпирических доказательств, а также склоняющийся к натурализму биологической науки, высоко оценит и будет приветствовать усилия Шобена. Тем не менее я предвижу, что наши друзья-философы постараются озадачить нас некоторыми неудобными вопросами. Разве не является специфической человеческой способностью, – спросят они, – собственническое стремление матери постоянно держать своего ребенка на привязи? Свойственно ли какому-либо животному столь разрушительное поведение? Аналогичным образом, не чисто ли человеческое свойство – фанатичная верность своей социальной группе, ведущая к предрассудкам, презрению и вражде? Не бывает ли, что бремя символизации, социальной ответственности и вины приводит человека к депрессии и самоубийству? Самоубийство, наряду с другими разрушительными паттернами поведения, является чисто человеческим свойством. Философ, задающий эти вопросы, придет к выводу о том, что нельзя вывести должное из человеческой природы как она есть . То, что специфично для человека, не всегда хорошо.

Посмотрим на вторую попытку сформулировать натуралистический критерий нормальности. Пол Халмос начинает свою недавно вышедшую книгу «О мере человека» [35]  с вопроса: «Каковы минимальные условия выживания?». Если они известны, то мы можем заявить, что любые ситуации, не достигающие этого уровня, ведут к аномалиям и подталкивают к смерти и разрушению. Халмос называет этот критерий «анормой» и считает, что мы в состоянии ее определить, даже если не можем дать определение нормальности, поскольку люди в целом легче сходятся в определении, что плохо для человека (поскольку все смертные подвластны главному императиву выживания), нежели в том, что для него хорошо.

Потребность выживания Халмос разделяет на потребность роста и потребность социальной сплоченности. Эти два принципа являются универсальными условиями жизни вообще, не только жизни человека. « Рост » означает автономию и процесс индивидуализации. « Сплоченность » является основным условием социальной взаимозависимости, включающей, по крайней мере у людей, исходное доверие, гетерономию, отношения полов и создание семьи.

Халмос полагает, что, взяв перечень условий, вредящих росту и сплоченности, мы можем определить «анорму». Для начала он упоминает первые и самые главные недостатки в воспитании ребенка: «постоянное или периодическое прерывание физической близости матери и ребенка» или «эмоциональное отвержение» ребенка его матерью представляют собой условия, наносящие ущерб выживанию отдельного лица и группы. По его собственной терминологии, этот первый критерий аномалии заключается в «препятствии превращению сплоченности в любовь». Большая часть аномалий выводится им из нарушений принципа сплоченности, в результате чего ребенок становится излишне требовательным и навязчивым. Здесь заметно сходство с такими современными мыслителями, как Боулби, Эриксон и Маслоу.

Автор продолжает свой перечень «аномального» указанием на синдромы, признаваемые психиатрами. Например, считается аномальным (неблагоприятным для выживания), если поведение повторяется без учета ситуации и остается неизменным, несмотря на его последствия; если достижения человека постоянно несоразмерны его возможностям; если психосексуальные фрустрации препятствуют и росту и сплоченности.

Стоит подчеркнуть, что две основные функции – роста и сплоченности, – выделенные Халмосом, время от времени встречаются в психологической литературе. Бергсон, Юнг и Энгъял принадлежат к числу авторов, согласных с тем, что нормальность предполагает баланс между индивидуализацией и социализацией, между автономией и гетерономией. Судя по всему, в этом вопросе согласие налицо. Позвольте процитировать одного из основателей Межамериканского психологического общества, недавняя кончина которого опечалила всех нас. Вернер Вульф пишет: «Когда индивид чрезмерно отождествляет себя с группой, он теряет свое достоинство. С другой стороны, полная неспособность идентифицироваться с ней ведет к тому, что окружение, среда теряет свою ценность для индивида. В обоих крайних случаях динамическая взаимосвязь между индивидом и его окружением нарушается. Человека, ведущего себя подобным образом, называют “невротиком”. В нормальной группе каждый участник сохраняет свою индивидуальность, но также принимает на себя и роль члена группы» [36] .

Хотя нет особых разногласий по поводу необходимости сохранения нормальной личностью продуктивного баланса между индивидуальным ростом и слиянием с обществом, у нас по-прежнему нет четкого критерия для определения того, когда эти факторы удачно сбалансированы, а когда – нет. Я опасаюсь также, что философы будут качать головами, знакомясь с взглядами Халмоса. Они спросят: «Откуда вам известно, что выживание – это хорошо?» Затем: «Почему все люди должны в равной степени пользоваться благами роста и сплоченности?». И наконец: «Как определить оптимальный баланс между сплоченностью и ростом у отдельно взятой личности?».

Сам Халмос особенно озабочен отношениями между аномальностью и творчеством. Еще Ницше заявлял: «Говорю вам: человек должен иметь хаос внутри себя, чтобы иметь возможность произвести на свет танцующую звезду». Разве многие достойные музыкальные, литературные и даже научные произведения не черпали свое вдохновение из некоего психологического хаоса, а вовсе не из равновесия? Я думаю, что здесь Халмос дает правильный ответ, подчеркивая нетождественность творчества и нормальности. В целом нормальная личность будет творческой, но если ценные творения создаются людьми, отклоняющимися от нормы выживания, то этот факт можно принять и оценить только по шкале творчества, а не по шкале нормальности.

Дисбаланс и рост

В нынешние времена экзистенциализма я ощущаю, что психологов все меньше и меньше удовлетворяет понятие адаптации, и, соответственно, понятия «редукции напряжения», «восстановления равновесия» и «гомеостаза». Встает вопрос, является ли человек, наслаждающийся этими процессами, на самом деле человеком. Нам известно: рост происходит не вследствие гомеостаза, а вследствие определенного рода «трансистаза»; сплоченность – это вопрос сохранения человеческих отношений в движении, а не просто в состоянии устойчивого равновесия. Стабильность не может быть критерием нормальности, поскольку стабильность заводит эволюцию в тупик, отрицая как рост, так и сплоченность. Фрейд писал однажды Флиссу, что, по его мнению, «умеренные невзгоды необходимы для интенсивной работы».

В этой связи интересно одно исследование, вдохновленное Карлом Роджерсом. У группы пациентов перед лечением наблюдалась нулевая корреляция между их образом Я и образом идеального Я . После лечения значение корреляции равнялось +0,34, – показатель невысокий, но приближающийся к коэффициенту +0,58, которым характеризовалась группа здоровых людей, не подвергавшихся лечению. Видимо, величина этой корреляции служит мерой удовлетворенности или неудовлетворенности нормальных людей собственной личностью [37] . Другими словами, нулевая корреляция между реальным и идеальным Я слишком низка для нормы; она ведет к таким страданиям, что страждущий нуждается в терапии. В то же время нормальные люди также отнюдь не идеально приспособлены к самим себе. Всегда существует разрыв между реальным и идеальным Я , между текущим существованием и устремлением к лучшему. С другой стороны, слишком большая удовлетворенность собственным реальным Я означает патологию. Наивысший из полученных коэффициентов (+0,90) был отмечен у человека явно патологического склада. Корреляции, приближающиеся к 1, можно ожидать только у самодовольных психопатов, в частности, параноидных шизофреников.

Поэтому, каким бы ни оказалось наше определение нормальности, оно должно учитывать продуктивные дисбалансы как внутри личности, так и между человеком и обществом.

Подходы к проблеме здоровья

Подход, милый сердцу психолога, иллюстрирует работа Ф. Бэррона. Он предложил другим людям дать определения нормальности, или, в его терминах, « здоровья » (soundness), а затем попытался вывести из них, что же представляет собой « здоровый » человек. Преподаватели старших курсов Калифорнийского университета назвали большое число людей, которых они считали здоровыми, и некоторых, которых они оценивали противоположным образом. При тестировании и экспериментировании с двумя этими группами людей (причем их принадлежность к одной или другой группе не была известна исследователям) выявились некоторые весьма существенные различия [38] . Во-первых, более здоровые люди имели более реалистическое восприятие; их не смущали искажения или тенденциозный контекст в сенсорном поле. Кроме того, по спискам личных качеств этим людям часто приписывали такие черты как целеустремленность, настойчивость, адаптируемость, хороший характер . По Миннесотскому многомерному личностному опроснику (MMPI) они получили высокие баллы по шкалам самообладания, уверенности в себе, объективности и мужественности . Их самопознание было превосходным, как и физическое здоровье. Наконец, все они были выходцами из семей, где было мало ссор или их не было вообще – факт, подтверждающий тезисы Халмоса.

В отношении здоровья большинство авторов далеки от профессионального консенсуса. Они просто дидактически перечисляют признаки нормальности, или здоровья, или зрелости, или продуктивности так, как они их представляют. В результате появляются бесчисленные списки. Возможно, простейший из них – список Фрейда, который пишет, что здоровый человек будет способен любить и работать . Одной из наиболее проработанных является схема Маслоу, в которой среди прочих присутствуют следующие качества: эффективное восприятие реальности, философский юмор, спонтанность, беспристрастность и принятие себя и других. Подобные списки не совсем произвольны, поскольку авторы основывают их на широком клиническом опыте (как Фрейд) или на биографическом анализе (как Маслоу) [39] .

В настоящее время имеется такое множество списков подобного рода, что возможен новый подход: сравнение самих этих весьма интересных списков. Время от времени я даю такое задание своим студентам, и хотя получаются все мыслимые группировки и перегруппировки, тем не менее встречаются повторяющиеся темы, которые появляются почти во всех списках. Если бы я должен был попытаться выполнить это задание сам, то, вероятно, начал бы со своего собственного списка из трех критериев, опубликованного 20 лет назад. Однако теперь я бы его расширил [40] .

Вот три критерия, названные мной изначально:

1) Расширение « Я » – способность интересоваться не только своим телом и своим материальным достоянием. Этот критерий, как я полагаю, охватывает те признаки, которые Фромм приписывает продуктивному человеку.
2) Самообъективация, включающая способность связывать чувственный тон сиюминутного переживания с прошлым опытом при том, что последний действительно определяет качество первого. Самообъективация также включает в себя чувство юмора, демонстрирующее нам, что наш общий жизненный горизонт слишком широк, чтобы уложиться в нашу сегодняшнюю ограниченность.

3) Единая жизненная философия – которая может быть, а может и не быть религиозной, но в любом случае она должна образовывать осмысленный и ответственный контекст для основных видов жизнедеятельности.

К этому списку я бы добавил сейчас:

4) Способность к теплому, глубинному отношению личности к окружающим – если хотите, некую «экстраверсию либидо» или некое «чувство общности».

5) Наличие реалистических навыков, способностей и восприятий, позволяющих справиться с практическими жизненными проблемами.

6) Сострадание ко всем живым существам, включающее в себя уважение к отдельным людям и предрасположенность к такой совместной деятельности, которая улучшит людскую участь.

Я знаю, что психоаналитики неравнодушны к критерию «силы эго»: нормальная личность обладает сильным эго, а аномальная – слабым. Но я считаю эту формулировку неверной и склонен полагать, что шесть моих более детальных критериев успешнее определяют то, что обозначается расплывчатым термином «сила эго».

Слабость всех списков, включая мой собственный, заключается в том, что настойчивые вопросы философа по-прежнему остаются без ответа. Откуда психолог знает, что эти качества образуют нормальность, что это хорошие качества, и что все люди должны обладать ими? Прежде чем я попытаюсь дать ответ, хотя бы частичный, нашему раздраженному коллеге-философу, позвольте мне обратить внимание на еще один психологический подход.

Континуальность симптома и дискретность процесса

Обратимся к нетрадиционному анализу проблемы непрерывности – прерывности. Является ли аномалия всего лишь преувеличенным нормальным состоянием? Существует ли непрерывный континуум между здоровьем и болезнью? Безусловно, да – так считал Фрейд. Он разработал свою систему в первую очередь как теорию невроза. Но Фрейд и его последователи стали рассматривать свои формулировки в качестве универсальной, всеобъясняющей психологической теории. Нормален человек или нет – зависит от того, насколько успешно он может организовать свои взаимоотношения. Кроме того, прежний энтузиазм психологов в отношении кривой нормального распределения помогал отстоять теорию неразрывности. Самым веским доказательством в защиту этой точки зрения является наличие пограничных случаев. В описательном смысле обязательно существует непрерывность. Мы встречаемся с мягким неврозом, пограничной шизофренией, гипоманией и личностями параноидального, циклоидного, эпилептоидного склада. При использовании шкал и опросников разрывов не бывает; тестовые баллы распределены на континууме.

Тем не менее – и я буду настаивать на этой точке зрения – этот континуум относится только к симптомам, внешним проявлениям. Процессы (или «механизмы») , лежащие в основе этих проявлений, не являются континуальными. Существует, например, оппозиция противостояния миру с его проблемами (что, в сущности, благотворно) и ухода, бегства от реальности (что, в сущности, неблаготворно). Крайняя степень ухода и бегства образует психоз. Но вы можете спросить, не склонны ли мы все в определенной степени к бегству? Да, мы делаем это, и более того, эскапизм может обеспечить не только восстановление сил, но и иметь определенную конструктивную пользу, как например в умеренных грезах. Но тем не менее процесс бегства может быть безвредным только в том случае, если доминирующим процессом является противостояние. Сам по себе эскапизм означает бедствие. У психопата этот процесс является преобладающим; у нормального человека, напротив, преобладает противостояние.

Следуя этой линии рассуждений, мы можем перечислить другие процессы – те, которые неизбежно порождают аномалии, и те, которые производят нормальность. В первом списке перечислены катаболические функции. Я назову:

• Бегство или уход (включая фантазии).

• Вытеснение или диссоциацию.

• Другие «механизмы защиты», включая рационализацию, реактивные образования, проекцию, смещение.

• Импульсивность (неконтролируемую).

• Ограничение мышления конкретным уровнем.

• Застревание личности на недоразвитом уровне.

• Все формы ригидности.

Этот перечень неполон, но упомянутые процессы, по моему мнению, являются по сути катаболическими – в той же степени, что и механизмы заболеваний, приводящие к диабету, туберкулезу, увеличению щитовидной железы или раку. Человек, испытывающий воздействие этих механизмов лишь в незначительной степени, может оказаться нормальным, но это возможно только в том случае, если преобладают « анаболические» механизмы. Среди последних я бы назвал:

• Контакт с реальностью (или, если угодно, «проверка реальности»).

• Доступность знаний осознанию.

• Самопознание, с присущим ему чувством юмора.

• Интегрирующая деятельность нервной системы.

• Способность мыслить абстрактно.

• Непрерывная индивидуация (без прерванного или заторможенного развития).

• Функциональная автономия мотивов.

• Толерантность к фрустрациям.

Я понимаю, что все то, что я назвал процессами или механизмами, не всегда логически стыкуется. Но эти перечни служат обоснованию моей точки зрения, заключающейся в том, что нормальность обусловлена преобладанием одного набора принципов, а аномальность – преобладанием другого. Причем тот факт, что все нормальные люди время от времени страдают катаболическими процессами, не меняет сути. Нормальная жизнь отличается преобладанием анаболических функций; аномальная жизнь – преобладанием катаболических функций.

Заключение

Есть ли у нас возможность свести воедино все эти расходящиеся нити и занять определенную позицию, уместную для психологии в наши дни? Попытаемся это сделать.

Во-первых, я считаю, что мы должны выразить глубокое почтение этике и с благодарностью признать, что сама по себе психология не в состоянии решить проблему нормальности. Ни один психолог не преуспел в ответе на вопрос, почему человеку следует стремиться к доброму здравию, а не к болезни; почему нормальность должна быть целью для всех людей, а не для некоторых. Точно так же психологи не могут объяснить, почему выдающееся творение может иметь ценность даже в том случае, если сам его создатель по всем тестам является ненормальным человеком. Решения этой и множества других головоломок лежат вне сферы компетенции психологии. То, что представители этики расходятся во мнениях, также верно; но мы с радостью предоставим им свободу и будем поощрять продолжение их усилий.

В то же время направления исследований и анализа, рассмотренные в настоящей работе, жизненно важны для философских поисков. В конце концов, именно психологи непосредственно имеют дело с людьми в клинике, в учебных заведениях, на производстве и в научных учреждениях. Именно они собирают факты, относящиеся к норме и аномалиям, и пытаются сплести из них свои собственные нормативные положения. Факт и нравственный императив связаны теснее, чем могут думать те, кто традиционно пишет о проблемах этики. Среди фактов, которые может предложить психология, выделим следующие:

Исследования рассказали нам многое о природе человеческих потребностей и мотивов, как сознательных, так и бессознательных. Полезно объединить эти потребности в широкие категории роста и сплоченности. Многое известно о патологиях, которые являются результатом фрустрации и нарушения баланса потребностей. Было бы абсурдным, если бы философы, занимающиеся вопросами морали, сочиняли императивы, полностью обходя эти данные.

Нам многое известно об условиях детства, формирующих склонности к правонарушениям, предрассудкам и психическим расстройствам. Философу-моралисту предстоит большая работа по изложению своих императивов на языке педагогики. Например, я могу предложить рассмотреть и сформулировать под углом зрения воспитания детей абстрактный императив «уважение к людям».

Благодаря сравнительным исследованиям человека и животных нам известно многое о мотивах, свойственных и тем и другим, но помимо этого, как показал Шобен, нам известно и о качествах, являющихся чисто человеческими. Философам следует уделить внимание этим данным.

Хотя я еще не упоминал об этом, психология совместно с культурной антропологией располагает достаточно ясной картиной роли культуры в создании и определении отклонений от нормы. Нам известно о возникновении психозов и неврозов в различных популяциях; мы знаем, какие условия считаются аномальными для одних культур и в то же время нормальными для других. Кроме того, нам известны, с определенной степенью точности, те условия, которые считаются аномальными во всех культурах. Эти факторы имеют прямое отношение к размышлениям специалистов в области этики.

Вслед за Халмосом мы можем сказать, что биологам, психологам и социологам известно многое об условиях индивидуального и группового выживания. Хотя сами по себе эти факты ничего не говорят нам о том, почему мы должны выжить, они, тем не менее, снабжают конкретными данными философа, считающего возможным разгадать эту загадку.

Еще более важной, на мой взгляд, является эмпирическая работа по достижению согласия, которое в настоящее время возможно. Мы уже упоминали метод Бэррона для определения свойств людей, считающихся «здоровыми» в отличие от тех людей, которые считаются «нездоровыми». Хотя вряд ли философ воспримет как адекватное определение здоровья, высказанное университетским профессором, однако ему было бы полезно учесть мнения, отличные от его собственного.

Другой тип консенсуса достигается в результате изучения списков, подготовленных вдумчивыми исследователями. Эти авторы пытаются на основе обширного опыта сделать все, что в их силах, чтобы суммировать требования, предъявляемые к нормальности, здоровью или зрелости так, как они их видят. Изучая подобные списки, мы поражаемся как их различиям в словесных формулировках, так и глубинному сходству их смысла, которое никому до сих пор не удалось еще сформулировать надлежащим образом. В этом случае философ вновь может столкнуться с проблемой консенсуса, и снова ему будет полезно соотнести его собственные частные рассуждения с выводами других людей, не менее компетентных, и, возможно, имеющих больше клинического опыта, чем он сам.

Я думаю, что философу было бы полезно изучить задачи психотерапии в том виде, в котором они сформулированы или подразумеваются в ведущих терапевтических системах. Если бы перед ним возникла необходимость проработать сочинения, например, поведенческих психотерапевтов, то он мог бы обоснованно сделать вывод о том, что эффективность (способность справляться с проблемами) является главной целью; в дзен-терапии, напротив, делается акцент на восстановлении слияния с группой. Недирективная терапия явно преследует цель роста ; желанной для Гольдштейна, Маслоу и Юнга является самоактуализация ; для Фромма – продуктивность ; для Франкла и логотерапевтов – смысл и ответственность . Таким образом, каждый терапевт, по-видимому, держит в голове какой-то преобладающий акцент, задающий для него, согласно теории ценностей, определение достойного образа жизни и личностного здоровья. Хотя этот акцент у всех разный, а названия меняются, тем не менее, похоже, что имеет место слияние этих критериев. Взятые вместе, они напоминают нам об обширной речной системе, образованной сетью притоков, сливающихся в единое русло, несмотря на все различия в источниках и форме. Это слияние представляет собой фактор, который не может себе позволить проигнорировать ни один философ, занимающийся исследованием нравственных проблем.
Наконец, различие между анаболическими и катаболическими процессами в формировании личности представляет собой факт, имеющий важное значение. Вместо того чтобы судить, исходя исключительно из конечного результата деятельности, возможно, было бы полезно сосредоточить свое внимание на процессах, с помощью которых достигаются различные результаты. Предположительно, нравственный закон мог бы быть сформулирован в терминах укрепления анаболических функций в себе и других и борьбы с катаболическими функциями.
Верно, что предпочтительным методом этики является работа «сверху вниз». Априорность и разум – законные инструменты философии. До сегодняшнего дня этот метод привел к появлению множества нравственных императивов, включая следующие: поступай так, чтобы максима конкретного поступка могла стать универсальным законом; уважай людей; пытайся ограничить свои желания; приводи свои интересы в гармонию с интересами окружающих; ты – ничто, народ – все; возлюби Всевышнего всем сердцем, всей душой, всем разумом… и ближнего как самого себя.

У нас нет никакого желания воспрепятствовать этому подходу сверху, ибо мы не умеем ставить преграды интуитивным и рациональным истокам нравственной теории. Но я должен заявить – и это мое главное убеждение – что каждый из этих нравственных императивов, а также все остальные, которые были и будут провозглашены, могут и должны быть проверены и конкретизированы с помощью разных форм психологического анализа, упомянутых выше. Подвергая каждый императив психологическому исследованию, мы можем сказать, есть ли вероятность того, что люди поймут предложенный принцип; способны ли они следовать этому принципу и в каком смысле; каковы вероятные отдаленные последствия; а также обнаружим ли мы согласие среди людей в целом и среди терапевтов и других практиков на ниве усовершенствования человека в вопросе о том, действительно ли хорош данный императив.

Несколько слов в заключение. Мое обсуждение проблемы нормальности и аномальности привело в определенном смысле к достаточно простому выводу. Я сказал, что искомый критерий еще не найден; маловероятно, что он будет найден психологами и философами, которые работают каждый сам по себе. Необходимо сотрудничество тех и других. К счастью, в наши дни психологи начинают интересоваться философскими вопросами, а философы – вопросами психологии. Работая вместе, они смогут, в конечном счете, правильно сформулировать задачу и, вероятно, решить ее.
От себя лично я хочу добавить, что работа, обзор которой сделан в этой статье, представляет очень высокий уровень рассуждений, гораздо более сложный, чем тот, что преобладал совсем недавно. Психологи, которые в своих наставлениях и рекомендациях будут следовать намеченным здесь направлениям, вряд ли сильно ошибутся, указывая людям путь к нормальности.

Какие единицы нам использовать? [41]

Природа человека, как и вся природа в целом, состоит, по-видимому, из относительно стабильных структур. Следовательно, успех психологической науки, как и любой науки, в значительной степени зависит от ее способности идентифицировать основные структуры, подструктуры и микроструктуры (элементы), из которых состоит данная часть космоса.

Неадекватные единицы, выделявшиеся ранее

С IV века до нашей эры до XVII века нашей эры науки о жизни пользовались непродуктивными единицами анализа, предложенными еще Эмпедоклом: земля, воздух, огонь и вода, что привело к «эпохе застоя» буквально во всех науках о жизни. Гиппократ и Гален, мудрецы средних веков и Возрождения, включая христианских схоластов и мусульманских ученых, единодушно признавали сутью вещей эти и только эти единицы [42] . Теория личности как таковая полностью писалась в терминах четырех темпераментов, возникающих, как считалось, вследствие гуморальной [43] дистилляции из четырех космических элементов: черной желчи (меланхолик), желтой желчи (сангвиник), крови (холерик) и флегмы (флегматик). Quatuor humores in nostro corpore regnant [44] , – гласила медицинская поэма XIII века. Порожденная этим негибкость анализа сохранилась по меньшей мере до времен Гарвея, чье открытие в 1628 году циркуляции крови поставило под сомнение всю доктрину жидкостей организма [45] .

Освободившись наконец от этих демонов, психология упрямо вступила во «второй ледниковый период», приняв концепцию «способностей» – единиц вряд ли более продуктивных, чем жидкости. Понятие способностей, развивавшееся томистами, Христианом Вольфом, шотландской школой и френологами, обладает определенной привлекательностью на уровне здравого смысла, но не удовлетворяет современных теоретиков.

Под влиянием Дарвина теоретики личности заменили «способности» «инстинктами». Последовавшая эра, длившаяся примерно шестьдесят лет, не может быть названа «ледниковым периодом», ибо она принесла с собой элегантную и последовательную защиту инстинктов и производных от них чувств Мак-Дугаллом, который привлек наше внимание к возможности существования однородных мотивационных единиц. Фрейд поддержал это направление поиска, хотя, в отличие от Мак-Дугалла, не предложил ясной таксономической схемы. На протяжении этого периода было открыто, постулировано и изобретено бесчисленное множество инстинктов. В 1924 году Бернард писал, что выделено более 14 000 различных инстинктов, но до конечной цифры еще далеко [46] . Предчувствуя неудачу поисков в этом направлении, психологи начали «ловить рыбку в более чистой воде». Доктрина влечений (ограниченной формы инстинкта) продолжала укреплять твердые бихевиористские позиции, да и сейчас в какой-то степени поддерживает их, но сегодня большинство психологов согласны с Хеббом [47]  в том, что отождествление мотивационной структуры с простыми влечениями и биологическими потребностями совершенно неадекватно.

Трудности и запутанность современного научного поиска

Я надеюсь, что упоминание этих фрагментов истории научного поиска придаст перспективу нашим современным исследованиям. Ясно, что мы еще не решили проблему единиц анализа человеческой природы, хотя сама проблема была поставлена двадцать три столетия назад. Столь же ясно, что психология намного отстает от химии с ее периодической таблицей элементов, от физики с ее поддающимися верификации, хотя и неуловимыми квантами и даже от биологии с ее клеткой. Психология еще не знает, какой может быть ее «клетка». Отчасти именно по этой причине скептики ставят под сомнение право психологии называться наукой. Психологи еще не достигли согласия в том, какие единицы анализа использовать.

Некоторые проблемы связаны с тем фактом, что психология вряд ли могла бы использовать «клетку», даже если бы ее открыла. (Она отвергла «рефлекторную дугу», которая некоторое время, казалось, служила этой цели.) Специфическая для психологии проблема заключается в существовании многих разных уровней организации, количество и природа которых еще не установлены. В зависимости от наших интересов единицы структуры могут быть мельче или крупнее. Если нас волнует элементарная поведенческая проблема, например чередование выпрямления и сгибания ноги, мы можем в качестве единицы использовать спинальную иннервацию. Если мы хотим классифицировать формы моторной активности, наиболее приемлемой единицей оказывается ходьба . Если нас интересует межличностное поведение, мы можем осознанно констатировать количественно измеримую привычку удаления от людей (таким образом сближаясь с концепцией Карен Хорни). Если нас волнуют генерализованные диспозиции личности, мы можем рассматривать такие единицы как черты избегания . И «мелкозернистые» и «крупнозернистые» единицы занимают в анализе свое место. В конечном счете, конечно, мы надеемся научиться сводить «молярные» характеристики к «молекулярным» и наоборот, объединять «молекулярные» единицы в «молярные».

Но пока мы далеки от этой цели. Даже на более общих уровнях анализа у нас отсутствует согласие относительно видов разыскиваемых нами единиц. Должны ли это быть привычки или системы привычек, потребности или чувства, векторы, факторы, направления или черты? Должны ли это быть влечения или измерения, воззрения или установки, области, синдромы, личностные конструкты или эрги? Все это предлагалось и эмпирически защищалось. Обнадеживает нас в этой запутанной ситуации лишь то, что за последние тридцать лет наблюдалось безграничное усердие в измерениях и теории. Но в настоящее время измеряемых аспектов личности столько, что 14 000 инстинктивных единиц, описанных Бернардом, не покажется много. Будем надеяться, что когда психологи столкнутся с этой оргией единиц, они не впадут в состояние коллапса, которым завершился предшествующий поиск инстинктов. Возможно, непосредственной опасности нет, ибо в журнале «American Psychologist» мы читаем: «Выделенный Фондом Форда грант в 238 тысяч долларов позволит исследовательской группе Университета Миннесоты в течение 5 лет проводить исследования, направленные на развитие более адекватной системы описательных, диагностических и динамических категорий… Группа будет работать над развитием терминов или системы терминов, максимально описывающих личность» [48] .

Я рискнул поднять эту приводящую в замешательство тему не потому, что у меня есть тайное решение проблемы с двухтысячелетней историей, и не потому, что я ясновидящий и могу предвидеть конечный результат проекта, осуществляемого в Миннесоте. Я поступил так, потому что убежден, что нашим нынешним исследованиям недостает ви́дения перспективы наших усилий, и я бы хотел достичь такого сбалансированного ви́дения усилий современных исследователей. К концу данной статьи я отважусь на несколько радикальное предложение – изменить направление наших исследований.

Центральные положения нового подхода

Во-первых, приведу несколько центральных положений, с которыми, я надеюсь, мы все согласны. Кажется очевидным, что единицы, которые мы ищем в личности и в мотивации, – относительно сложные, а не молекулярные структуры. Они находятся на более высоких уровнях того, что Халл назвал иерархией навыков, чем уровень спинальных навыков. Мы не ищем клетки или даже скопления клеток, мы не ищем рефлексы, следы или кванты эндокринных выделений или проводящих процессов нервной системы. В конечном счете, конечно, нам хотелось бы перевести сложные структуры в микроэлементы и раскрыть их нейрогуморальные составляющие. Но в настоящее время и в ближайшем будущем мы должны удовлетвориться отысканием генерализованных единиц, определяющих относительно широкие формы организации.

Есть и второе утверждение, в отношении которого, я надеюсь, мы можем достичь столь же быстрого согласия. Методологи говорят нам, что мы никогда не можем наблюдать непосредственно мотивы, черты или любые подобные единицы. Мы согласны. Они говорят нам, что любая единица, которую мы открываем, – это только «гипотетический конструкт» или «промежуточная переменная». И в этом они тоже правы, хотя со своей стороны я голосую за «гипотетический конструкт» – понятие, подразумевающее (как считают Мак-Коркодейл и Мел [49] ), что единицы, которые мы ищем, реально существуют, хотя и невидимы. Методологи к тому же говорят нам, что мы должны обладать корректными и воспроизводимыми операциями для установления единиц, которые мы выбрали; мы не можем пробудить их к жизни простым называнием их по имени, как это делали сторонники инстинктов поколение или два назад. И с этим мы согласны. На самом деле, мы разумно принимаем все предостережения и предупреждения современной методологии, за исключением того, что от избытка рвения все единицы объявляются выдуманными, применимыми лишь в конкретной деятельности исследователей.

Третье утверждение задержит нас дольше, ибо оно оказывается самым большим камнем преткновения в нашем поиске объективно существующих структур. Я имею в виду несомненную изменчивость поведения человека от ситуации к ситуации. Открытые в лабораторных условиях мотивационные единицы часто испаряются, когда субъект переходит из лаборатории в свой офис, гольф-клуб, дом. На самом деле, его поведение в этих знакомых условиях может часто оказываться противоречивым. Факт ситуационной изменчивости поведения привел многих социологов к убеждению, что любой поиск устойчивой личности с конкретными мотивами и чертами обречен на неудачу.

Недавно я был на конференции психологов, работающих над проблемой «межличностного восприятия» [50] . На этой конференции много говорилось о восприятии, но мало о людях – объекте восприятия. Причина, я думаю, в том, что участники остро осознавали хамелеоноподобные изменения, отличающие человека при переходе из одной ситуации в другую. Они гораздо больше предпочитали изучать восприятие человека в ситуации, и таким образом обходили вопрос о том, на что реально похож человек. Не только индивид варьирует свое поведение, но и на наше восприятие его сильно влияют наши субъективные установки, наша симпатия к нему, отсутствие духовной близости к нему или его степень сходства с нами. Следовательно, сам воспринимающий является главным источником изменений; ситуация, в которой действует человек-объект, может быть еще одним источником изменений, а фиксированные черты и мотивы человека-объекта являются фактором лишь второстепенным.

Надежда на точную оценку мотивов и черт, таким образом, оказывается поколебленной изменчивостью человека и предубеждениями воспринимающего. Точность оценки также сильно осложняется неопределенностью критериев. Как мы можем узнать, что наша оценка точна и соответствует действительности? Не путем же сравнения своих оценок с мнениями других, на которых могут сказываться и общие, и их индивидуальные ошибки. Не путем самоописания субъекта, – ведь он способен на самообман. Не путем предсказания будущего поведения, которое в значительной степени будет зависеть от ситуации, вызывающей это поведение. Не путем других тестов и средств измерения, ибо они также подвержены ошибкам.

Ситуационные переменные

Теория ролей. Все эти возражения убедительны, и сегодня их совместная сила, как мне кажется, уводит многих исследователей от оценки мотивов и личностей. Один заманчивый путь бегства обнаруживается в понятии «роль». Например, Эммануил Браун больше не рассматривается как единый человек, он является сплетением ролей. Как учитель он отвечает одним ожиданиям, как отец – другим, как гражданин или как член Ротари-клуба – еще каким-то. В одном из своих порывов энтузиазма Уильям Джеймс предпринял тот же способ ухода. «Человек, – утверждал он, – обладает столькими “ Я ”, сколько есть разных групп людей, чье мнение его волнует» [51] .

Крайний вариант этой ситуационной доктрины можно найти в книге Куту «Проявляющаяся природа человека» [52] , где автор утверждает, что поиск черт личности и их оценка – химера, а самое большее, что мы можем сказать о любой личности, – это то, что в данной ситуации человек имеет специфическую тенденцию отвечать определенным ограниченным способом. Следовательно, согласно Куту, единственно приемлемой единицей является «тевсит», то есть «тенденция-в-ситуации». Если мы не можем опровергнуть крайние формы теории ролей, теории «тевситов» и утверждения Джеймса о социальном « Я », наша работа должна прекратиться здесь и теперь. Какой прок в оценке мотивации или личности, если поведение так зависит от ситуации, как утверждают эти теории? Давайте посмотрим на это с другой стороны.

Гарантии против ситуационной изменчивости. Во-первых, в некоторые наши методы оценки встроены гарантии против ситуационной изменчивости. Они явно меняют ситуацию. Так, ведущие диспозиции личности, или ее эстетические ценности, или ее невротические тенденции тестируются с помощью широкого диапазона вопросов, описывающих большое разнообразие обычно переживаемых ситуаций. Хотя некоторые исследования показывают, что измеряемая таким образом черта действительно меняется при переходе, скажем, от учебной ситуации к деловой, от спортивной к чисто социальной, чаще обнаруживается, что человек в целом несет с собой свой обычный уровень тревоги, обычное количество эстетических интересов, или обычный уровень вдохновения, или совершенно постоянный уровень предрассудков.

Во-вторых, очевидно неверно, что у человека столько социальных « Я », сколько имеется групп, чьим мнением он дорожит. Человек почтительный, честолюбивый или компульсивный в офисе вряд ли отбросит эти черты дома или на площадке для гольфа. Может варьировать их интенсивность, может меняться их способ выражения, но настоящие Джекил и Хайд чрезвычайно редки. Что же касается ролей, разве не факт, что характерный стиль пронизывает поведение человека, даже когда он играет разные роли? Разве не всегда верно, что человек ищет роли, наиболее близкие его личности, избегая другие, ограничивающие его стиль или вызывающие чрезмерное напряжение во внутренней мотивационной структуре? Мы должны признать, что некоторые люди вынуждены принимать роли, которые им не нравятся, так же, как мы должны признать, что диапазон вариаций характеризует поведение любого человека в соответствии с обстоятельствами, в которых он оказывается.

Но хотя эти факторы весьма усложняют наш поиск структур, они не должны нас обескураживать. В поведении человека так много последовательности, так много единообразия, так много надежности, что наша задача неминуемо будет решена.

Решения, предлагаемые для упрощения ситуационной проблемы. Для разрешения этой проблемы могут быть предприняты два шага. Мы можем продолжать поиск методов оценки, преодолевающих ситуационные границы. Методы, требующие только карандаша и бумаги, легче, чем экспериментальные методы, позволяют узнать о поведении субъекта во многих повседневных контекстах. Но если метод ограничен экспериментальной ситуацией (как, например, использование теста Роршаха), мы, по крайней мере, можем требовать, чтобы наш диагноз подтверждался дополнительными доказательствами, полученными вспомогательными методами.

В другом месте я выразил сожаление, что мы доверяем слишком ограниченной батарее методик [53] . Проективные тесты, например, нуждаются в дополнении прямыми методами, ибо в ином случае мы можем получить картину определенных латентных тенденций, не зная даже, отделены ли они от осознанных интересов и знания себя, или интегрированы с ними. Между тревожностью, гомосексуальностью или агрессией, являющимися вытесненными тенденциями, и ими же, полностью принимаемыми и осознаваемыми, – огромная разница. Но проективные техники, используемые в одиночку, никогда не смогут это различить.

Помимо использования множественных или более широких методов для получения более полной информации о ситуации, нам часто нужно откровенно признать ограниченность диапазона ситуаций, охватываемого нашими диагностическими средствами. Например, мы можем сказать, что данный студент при проведении тестов в колледже показал такие-то и такие-то характеристики. Но мы не можем с уверенностью предсказать его поведение дома или в деловой обстановке. Или мы можем сказать, что этот пациент с заметными нарушениями демонстрирует такие-то наклонности, но в связи с его обстоятельствами более широкие обобщения невозможны.

Я говорю о том, что ситуационизм – серьезное препятствие, которое нужно преодолеть. Диагносты должны лучше осознавать проблему и стремиться к более широкому спектру действия своих инструментов. В то же время они должны защищать свои утверждения о мотивации, уточняя ситуации, охватываемые их исследовательскими методами.

Отношение интраиндивидной структуры к ситуационным паттернам. Но не станем присоединяться к лагерю скептиков, говорящих, что личность человека есть «…просто конструкт, связанный с именем», что в ней нет ничего внешнего и объективно структурированного, что можно было бы оценивать. Я думаю, эти сомнения можно уподобить соблазнительной песне сирен, внимая которой, ни один ученый не смог бы долго «выжить», так как она привела бы корабль к крушению. Астроном обнаруживает звезду. Как подлинный реалист он предполагает, что ей присущи некие свойства, она состоит из определенных элементов и обладает структурой, и его научный долг – отыскать и исследовать их все. Когда ботаник рассекает растение, он не предполагает, что он рассекает конструкт, объединенный только наименованием. Перед ним – растение, и ученого интересуют его структура и функции. Аналогично, психолог, занимающийся проблемой личности, хочет подойти как можно ближе к подлинной структуре исследуемого им человека. И, несмотря на значительную и причиняющую лишние хлопоты ситуационную изменчивость, несмотря на собственные допущенные при наблюдении и измерении ошибки (которые он постоянно старается уменьшить), он так и поступает.

Теоретическая задача на будущее – установление связи интраиндивидуальной структуры с повторяющимися ситуационными паттернами, которые сами по себе могут рассматриваться как сложные социальные или культурные структуры. Говоря языком Ф. Х. Олпорта, мы должны иметь дело и со структурами тенденций личности, и с совместно действующими (тангенциальными) коллективными структурами . Между ними существует некоторая степень интерструктурности . Аналитические исследования, такие как проведенное Танненбаумом и Ф. Олпортом [54] , должны помочь нам определить перепады энергии в паттерне поведения индивида, которые могут быть приписаны, с одной стороны, структурам внутренних тенденций, и, с другой стороны, совместно действующим коллективным структурам.

Единицы мотивации и единицы личности

Теперь мы приблизились к сердцевине нашей темы. Каковы отношения между единицами мотивации и единицами личности? Я предположил бы, что все единицы мотивации в то же время являются единицами личности, но не все единицы личности одновременно являются единицами мотивации. Только несколько авторов проводили это различие систематически. Мюррей [55]  поступал так, когда отличал мотивационные потребности (или векторы) от стилей или способов осуществления потребностей, представленных актонами или вербонами. Подобным образом, Мак-Клеланд [56]  отличает мотивы от черт и схем. Чертами он называет только повторяющиеся паттерны выразительного или стилистического поведения, схемами – установочные ориентации, когнитивные и символические привычки. Для него только мотивы являются динамичными или причинными силами, и их он считает возможным обозначать термином «потребности».

Мы все согласимся, что одни из характеристик личности обладают выраженной динамической природой, а другие – инструментальной, или стилистической природой. Существуют, например, отчетливые различия между комплексом ненависти или влекущим честолюбием, с одной стороны, и вежливостью или нерешительной манерой – с другой. Говоря терминами Левина, некоторые области способны на большее напряжение, чем другие. И некоторые области (а именно стилистические) приводятся в действие только для того, чтобы направлять индивида в ходе осуществления его центральных мотивов. Так, молодой человек, жаждущий дружеского общения, выходит вечером в поисках его, но ведет себя при этом в соответствии со своим собственным стилем – робко или уверенно, сдержанно или болтливо. И его потребность в контактах, и его стиль поиска этих контактов – характеристики личности, но одна из них более динамична (более мотивационна), чем другая.

В то же время, между нами нет согласия в отношении того, что составляет мотивационную единицу. Если бы мы следовали Мюррею, Мак-Клеланду или Фрейду, мы поместили бы с одной стороны только гипотетические силы, называемые потребностями, инстинктивной энергией или импульсами ид . С другой стороны мы поместили бы схемы, черты и характеристики структуры эго. Здесь смысл в том, что существуют «сырые», первичные, инстинктоподобные силы, сами по себе составляющие единицы мотивации. Их стараются уловить главным образом проективные тесты. Однако я не могу поверить, что мотивационные единицы так абстрактны, как подразумевает эта процедура. Позвольте проиллюстрировать свое недоверие ссылкой на интересы конкретного человека. Скажем, он глубоко интересуется политикой. Это простое утверждение много говорит нам о его мотивационной структуре. Будет ли полезным в целях оценки раскладывать эту интегральную структуру путем примерно такого анализа: у него есть агрессивное влечение, потребность в экстернализации и небольшая фиксация на отце – все это сосредоточилось на политике; у него есть определенные культурные схемы, которые он усвоил, он регулярно читает политические новости в утренней газете, а также имеет успешный опыт гражданского участия. Или, проще говоря, должны ли мы сказать, что его потребность в агрессии (которую некоторые были бы склонны принять за основную мотивационную единицу в этом случае) как-то произвольно направилась на политику? Или мы должны сказать – я думаю, это точнее, – что его агрессия и его интерес теперь одно и то же? Его страсть к политике – единственный истинный структурный факт, и не имеет значения, какой могла быть его прошлая поведенческая история. Вы видите, что здесь я опираюсь на принцип функциональной автономии.

Нет нужды углубляться здесь в обсуждение этого вопроса. Хочу просто обратить ваше внимание на то, что основными мотивационными единицами могут быть не только бессознательные побуждения, эрги, потребности или инстинктивная энергия – «любимцы» определенных направлений психодинамической теории. И проективные техники – не единственный способ их постижения, хоть они и являются безусловно узаконенными орудиями для использования в общей батарее оценочных методов.

Классы единиц в современных оценочных исследованиях

Давайте теперь выясним, какие классы единиц мы обнаруживаем в современных диагностических исследованиях. Ни один отдельный исследователь не имеет дела со всеми ними, ибо каждый специализируется на своих любимых измерениях. Вопрос в том, какая картина возникнет, если мы окинем взглядом сразу всех исследователей за работой.

Тесты и шкалы . Предпочтение, отдаваемое многими исследователями многовариантным шкалам, с самого начала осложняет нашу попытку четкой классификации. Поколение назад мы довольствовались одним тестом для доминирования – подчинения, абсолютно другим тестом для экстраверсии – интроверсии и так далее. Хотя мы еще пользуемся такими простыми шкалами, возрос спрос на многомерные методы. Возьмем исследования невротизма. Сначала (в 1917 г.) у нас был «Лист личностных данных» Вудвортса, измерявший одну и только одну признанную единицу – невротическую диспозицию. «Корнелльский индекс», созданный Вайдером в 1945 году, давая общую оценку для отбора или отбраковки персонала вооруженных сил, в то же время уже дифференцировал разные типы невротической дезадаптации. Более широко сегодня используется MMPI, включающий 550 утверждений, подразделенных на 26 единичных тенденций. Большинство из них имеет отношение к патологическим тенденциям, но нельзя сказать, что найденные единицы концептуально однородны. Таким образом, наши многофазные инструменты, наши многогранные опросники, наши многофакторные средства и наши разнообразные профили делают сложным упорядочение типов используемых единиц. Ныне модно оценивать все сразу, но в этом процессе страдает возможность теоретического анализа. Интересно, не вызвано ли это желание отчасти тем, что тест Роршаха сначала претендовал на измерение «тотальной личности». Такая пьянящая возможность привела нас к отказу от предшествующих шкал-рогаток и принятию на вооружение опросников-пулеметов.

Несмотря на пулеметный разброс, давайте попробуем классифицировать единицы, фиксируемые в диагностике личности. Не претендуя на законченность своего перечня, я обращу внимание на десять классов единиц, которые кажутся мне наиболее широко изучаемыми сегодня.

Десять классов единиц, изучаемых сегодня .

1.  Интеллектуальные способности . Эта область столь велика сама по себе, что мы обычно отделяем ее и от мотивационной, и от личностной диагностики. Я упомянул ее здесь только потому, что полная диагностика не могла бы обойтись без нее. Когда-нибудь, я надеюсь, мы сможем более тесно, чем сейчас, связать интеллектуальное функционирование с мотивационным и личностным.

2.  Синдромы темперамента . В последнее время в этой группе наблюдается прогресс. Имеются в виду работы Шелдона, Терстоуна, Кеттелла, Гилфорда и других. Благодаря их стараниям мы теперь можем оценить такие единицы как общая активность, ощущение благополучия, сдержанность, эмоциональная стабильность, лабильность, соматотония. Желательно найти более точное определение понятия темперамента, чем то, которое используют некоторые из этих исследователей; тем не менее, они конструктивно работают с единицами, представляющими преобладающую «эмоциональную атмосферу», в которой развиваются личности.

3.  Бессознательные мотивы . Несомненно, величайший интерес для клинических психологов представляют единицы этого общего класса. Иногда их называют потребностями (хотя никто не настаивает на том, что все потребности являются бессознательными), часто они включают измерения с фрейдистским оттенком, такие как тревожность, агрессия, оральные или анальные тенденции, эдипов комплекс. Теория считает, что такие глубоко погребенные в бессознательном мотивы являются более реальными и базовыми, чем единицы, извлекаемые другими методами. Это утверждение, как я уже указывал, никогда не сможет быть доказано, если только не использовать вместе прямые и проективные методы для одних и тех же переменных с одними и теми же личностями.

4.  Социальные установки . Это единицы совершенно другого порядка. Хотя они развивались главным образом в социальной психологии, они являются элементом любой полной программы клинической диагностики. Мы хотим знать, как наш субъект воспринимает церковь, или как он относится к России. Мы хотим знать его либеральные или консервативные тенденции, а также его баллы по шкалам авторитарности, этноцентризма, догматизма, традиционной семейной идеологии. Эти последние упомянутые единицы иллюстрируют неизбежную произвольность нашей классификации, ибо, хотя они имеют дело с социальными установками, они также претендуют на раскрытие более глубоких аспектов структуры характера и, таким образом, пересекаются с другими нашими категориями.

5.  Познавательные схемы . «Вырастая» из изучения социальных установок, мы сегодня обнаруживаем значительный интерес к обобщенным интеллектуальным структурам. Можно отметить старания Кляйна раскрыть общие стили, или воззрения, которые пронизывают и мотивационные, и когнитивные функции. Можно сослаться на предложение Келли изучать конструкты, которые человек использует в видении мира вокруг себя. Уиткин [57]  и другие выявили синдромы «полезависимости» и «поленезависимости». Хотя диагностический метод Уиткина связан с перцептивным измерением, он обнаружил, что «полезависимый» человек характеризуется также тревожностью, боязнью своих импульсов, плохим контролем над импульсами и общим дефицитом осознания собственной внутренней жизни.

6.  Интересы и ценности . В противоположность бессознательным мотивационным единицам мы обнаруживаем много измерений, имеющих дело со структурированными мотивами, а не с их предполагаемой глубинной динамикой. Здесь мы бы сослались на измерения интереса к искусству, сельскому хозяйству или торговле. Мы бы привели шесть единиц Шпрангера, измеряемых тестом «Исследования ценностей» (Study of Values) Олпорта – Вернона – Линдси. Сюда же, возможно, мы бы поместили суммарную величину маскулинности – феминности, основанную на совокупности осознанных выборов.

7.  Экспрессивные черты . Ряд единиц оказывается посередине между мотивационным и стилистическим измерениями. За неимением лучшего термина назовем их экспрессивными. Сюда мы можем включить тенденции доминирования, экстраверсию, упорство и эмпатию, а также общительность, самоконтроль, критичность, доступность, тщательность и тенденцию «так точно».

8.  Стилистические черты . Этой группе уделяется меньше внимания, быть может потому, что психологи рассматривают стилистические черты как поверхностный слой личности. Сюда можно включить вежливость, болтливость, постоянство, нерешительность и другие поддающиеся измерению манеры поведения. В конце концов, мы можем ожидать, что эти стилистические характеристики будут связаны с более глубокими структурными единицами, но они также могут измеряться сами по себе.

9.  Патологические тенденции . Многие исследователи предпочитают анализировать мотивацию и личность в знакомых клинических понятиях. В их оценке нормальных и аномальных личностей мы находим единицы такого типа, как: истерические, маниакальные, невротические, шизоидные диспозиции. Мы говорили об эволюции этих единиц от «Листа личных данных» Вудвортса к MMPI. Можно упомянуть в качестве столь же типичных для этой группы тест Хамма – Уодсворта и другие производные от классификаций Крепелина и Кречмера.

10.  Факторные кластеры . До сих пор я не обращался к факторам. Факторные единицы отчасти принадлежат к тем классам, которые мы уже рассматривали. Ясно, что «первичные психические способности» Терстоуна вполне разумно включить в раздел интеллектуальных способностей. Большинство факторов, предложенных Гилфордом и Циммерманом, могут быть отнесены к синдромам темперамента или к экспрессивным чертам. Аналогично могут быть рассортированы большинство факторов Кеттелла. В то же время, много факторов, полученных в результате математического суммирования данных многих тестов, примененных ко многим людям, часто не поддаются концептуальному анализу в любом из предшествующих классов. Так, Гилфорд и Циммерман [58]  описывают «неопознанный» фактор, названный С2, представляющий собой некоторую приводящую в недоумение смесь импульсивности, рассеянности, эмоциональной неустойчивости, нервозности, одиночества, легкости эмоциональной экспрессии и чувства вины. Когда появляются единицы такого типа – а мне представляется, что это происходит нередко, – становится интересно, что о них можно сказать. Они напоминают колбасный фарш, который не смог пройти санитарный контроль и контроль на чистоту продуктов.

Я не утверждаю, что факторному анализу нет места в поиске единиц. Мне кажется, что когда факторный анализ имеет дело для начала с концептуально определенной областью, например, экстраверсией и интроверсией, с его помощью часто удается повысить ясность и доступность для нас измерений. Другими словами, лучше, когда факторы следуют теории, чем когда они создают ее.

Факторы – это просто суммарный принцип классификации многих измерений, примененных (обычно) ко многим людям. Этот принцип не придает измерениям новой силы. Факторы не являются, как считают некоторые энтузиасты, «причиной всего человеческого поведения», не являются они и «исходными» чертами в противоположность «поверхностным». Не являются они также и «влияниями», определяющими все поведение. Они не более и не менее мотивационны, чем другие единицы. Как правило, они являются не более чем эмпирически выделенными описаниями среднего человека.

В этом отношении факторы заметно не отличаются от других типов единиц, которые мы описали. Все они позволяют предложить измеряемый параметр, то есть они являются общими единицами, по отношению к которым могут сравниваться все личности. Ни одна из них не соответствует разделению, существующему «внутри» любой отдельной личности, если только отдельная личностная структура не оказывается похожей на структуру эмпирически вычисленного «среднего человека». Тем не менее, шкалируемые измерения – измерения полезные, и мы надеемся, что работа будет продолжаться, пока не будет достигнуто лучшее согласие относительно их количества и природы.

Я не могу утверждать, что все тысячи измерений, предложенные, чтобы направлять наш анализ мотивации и личности, могут быть гармонично включены в эту состоящую из десяти частей схему, но она может быть полезна для размышлений.

До сих пор исследователи не достигли или почти не достигли согласия; они пока не могут сказать: «Вот наиболее полезные для исследования единицы». В качестве руководства для начинающих студентов Вудвортс и Маркиз [59] , основывая свою классификацию на исследовании Кеттелла [60] , предложили «Перечень наиболее ясно установленных первичных черт»: уживчивый, умный, эмоционально стабильный, доминирующий, спокойный, сензитивный, образованный и культурный, добросовестный, предприимчивый, сильный, гиперсензитивный, дружелюбный. Однако профессиональные психологи еще не готовы остановиться на этом или любом другом «первичном» перечне.

Следует сказать о взаимной корреляции черт. Факторный анализ в первые годы своего существования давал надежду на то, что удастся устранить это сложное явление, отыскивая ортогональные друг другу факторы. Но сейчас даже адепты факторного анализа признают, что эта цель невыполнима. Между человеческими качествами следует ожидать определенной тенденции к сосуществованию. Конечно, если корреляции очень высоки (как это было бы наверняка между шкалами «доминирования» и «власти», или «депрессии» и «меланхолии»), было бы глупо иметь отдельные шкалы для синонимичных или почти синонимичных черт.

Одна из наиболее устойчивых интеркорреляций указывает на общее здоровье, силу или надежность структуры характера или же противоположный синдром. Вернон [61]  показывает, как этот паттерн – он называет его «зависимость» – проявляется в факторных исследованиях. В Гарварде было проведено исследование Гранта, в рамках которого была проделана интенсивная работа с нормальными молодыми людьми, для чего пришлось принять общую меру «здоровья» [62] . В общем, непохоже, что эти открытия можно объяснить гало-эффектом, вытекающим из предубеждения исследователей.

Когда возникает такая устойчивая взаимная корреляция между любыми группами черт, как мы должны называть их: типы, синдромы, перспективные тенденции? Я лично предпочел бы слово «синдром», так как этот термин ясно указывает на сосуществование концептуально различных переменных. Боюсь, что термин «тип» привел бы нас к трудностям, так как это понятие обладает множеством дополнительных значений.

Индивидуальный структурный паттерн

Теперь давайте обратимся, наконец, к несколько беспокоящему меня положению вещей. Что нам делать, если членение любой индивидуальной жизни не соответствует эмпирическому членению, извлеченному из исследований усредненного человека? Может ли быть, что наш бесконечный поиск общих единиц, умножающихся год от года, – это форма номотетических фантазий с нашей стороны? Может ли быть, что структурная организация личности Джозефа Доукса уникальна для него одного?

Если такая возможность оказывается слишком травматичной для осознания, давайте поставим вопрос мягче. Предположим, мы оставим наши общие единицы в покое и применим их, что представляется полезным, в нашей диагностической работе. Что мы будем делать, если конкретный случай полностью расходится с общими измерениями? Например, Э. Л. Болдуин при обсуждении четырех детей, посещавших детский сад, пишет, что групповой анализ давал относительно точную интерпретацию поведения трех детей из четырех, но четвертый не описывался адекватно в терминах групповых факторов. И он добавляет: «Даже в тех случаях, когда групповые факторы были приблизительно точны, некоторые аспекты личности человека не раскрывались» [63] .

Быть может, нам нужно меньше единиц, чем мы сейчас используем, но единиц, более релевантных индивидуальным структурным паттернам.

Чтобы получить некоторое предварительное понимание этой проблемы, я провел простое пробное упражнение с девяносто тремя студентами. Я попросил их «…подумать о каком-нибудь одном индивиде одного с вами пола, которого вы хорошо знаете», затем «…описать его или ее, вписав в каждую предложенную клетку слово, выражение или фразу, верно выражающие то, что вам кажется самой основной характеристикой этого человека». На странице предлагалось восемь пустых клеточек, а студентам говорили «…использовать столько клеточек, сколько вам надо». Понятие «основных характеристик» определялось как «…любые черты, качества, тенденции, интересы и т. д., которые вы считаете самыми важными для описания выбранного вами человека».

После завершения первой страницы студент получал вторую страницу, добавляющую еще две свободных клеточки для дальнейших характеристик. Затем задавался вопрос: «Чувствуете ли вы необходимость в более, чем десяти, основных характеристиках? Если да, примерно сколько еще, по-вашему, вам понадобится?». Следующий вопрос звучал так: «Чувствуете ли вы, что некоторые упомянутые вами характеристики дублируются (то есть являются более или менее синонимичными), и на самом деле было бы достаточно меньшего их числа? Если так, то примерно скольких характеристик в целом было бы достаточно?».

Хотя этот метод и имеет свои недостатки, результаты небезынтересны. Только 10 % студентов ощущали, что им нужно более десяти «основных характеристик», причем большинство из них очень смутно представляли, какое общее количество им бы потребовалось: двое сказали, что им нужно еще десять, одному требовалось еще пятьдесят, остальные не знали.

Однако 90 % студентов нашли упражнение осмысленным, а предложенное общее количество из десяти клеточек – полностью адекватным. В среднем оказалось, что им нужно 7,2 «основных характеристик» (с разбросом от 3 до 10).

Можно возразить, что в использованном методе сказалось влияние изначально предложенного довольно малого числа «основных характеристик». Быть может, это так, хотя я сразу могу привести независимые доказательства в поддержку предположения о том, что относительно небольшое количество структурных единиц покрывает главные аспекты личности.

С моей точки зрения, слабость эксперимента состоит главным образом в несколько схематичном определении «основных характеристик». Многие студенты, хотя и не все, довольствовались обозначениями общих черт, таких как дружелюбный, лояльный, умный или надежный . Я не стал бы ожидать, что такие понятия обычно раскрывают конкретную связную структуру дружелюбия, лояльности, ума или надежности, отличающую жизнь интересующего нас субъекта. Здесь мы сталкиваемся с универсальной проблемой всех идеографических исследований: такие существительные делают срез, проходящий через выборку людей, а не внутри индивидуальности. Требуется более искусное владение языком, чем у большинства из нас, чтобы свести вместе фразы и утверждения и точно определить индивидуальную структуру. Именно здесь талант романиста или биографа превосходит талант психолога.

Обратившись на секунду к области биографий, мы обнаруживаем подтверждение нашего мнения в фундаментальных томах Ральфа Бартона Перри «Мысли и характер Уильяма Джеймса» [64] . Суммируя свое исчерпывающее исследование этой сложной и чарующей фигуры, Перри делает вывод, что для понимания этого человека нужно уловить восемь ведущих «черт», или «ингредиентов». Сначала он перечисляет четыре «болезненных» или «патологических» черты – тенденции, которые сами по себе означали бы тяжелую инвалидность. Это 1 ) ипохондрия, 2 ) озабоченность «необычными психическими состояниями», 3 ) заметные колебания настроения и 4 ) отвращение к процессам точного мышления. С этими болезненными тенденциями смешиваются и гасят их четыре «доброкачественных» черты: 5 ) чувствительность, 6 ) живость, 7 ) гуманность, 8 ) социабельность. Используя, подобно студентам в нашем упражнении, обозначения общих черт, он переходит к непосредственному определению их таким образом, чтобы пролить свет на своеобразный «джеймсовский» оттенок каждого из этих ингредиентов. Клинические психологи нуждаются в некоторых навыках биографов в искусстве конкретизации терминов. Без этого такие термины – просто пустые универсалии.

Мне кажется, что Джордж Келли в своей «Психологии личностных конструктов» [65]  подходит к той же цели с другой стороны. Он считает важным в изучении любого человека основной способ, которым тот истолковывает свой жизненный опыт, включая социальные контакты. Следовательно, чтобы понять человека, мы должны принять то, что Келли называет «легковерным подходом». С помощью интервью или изучения самохарактеристик, возможно, с помощью Теста репертуарных ролевых конструктов (ТРРК) мы получаем диагноз. Метод дает нам конструкты, уникальные для человека, а также конструкты, общие у него с другими. Далее, он ведет к раскрытию уникального паттерна отношений между несколькими конструктами данного человека. Говоря о широко используемых процедурах шкалирования и факторизации, Келли верно замечает, что хотя такие методы облегчают быстрое и уверенное использование общих конструктов (приложимых ко всем людям), они мешают нам раскрывать новые и уникальные конструкты и приводят к дополнительной ошибке, состоящей в допущении, что максимальная обобщенность соответствует наибольшей истине.

В личной беседе со мной профессор Келли заметил, что он еще не знает, сколько главных конструктов использует средний индивид, но иногда, подчеркнул он, ответы индивида на ТРРК «…могут конденсироваться в одно или два главных измерения с двумя или тремя дополнительными рядами специфических конструктов». Правда, часто люди с интеллектуальными склонностями продуцируют большое разнообразие словесных конструктов, но богатый словарный запас не может полностью замаскировать относительную простоту их паттернов. Келли также говорил о полезном терапевтическом «Правиле большого пальца». «Пациент может изменить предмет обсуждения в середине интервью, но он редко меняет его тему». Тема беседы обладает устойчивостью и повторяемостью. Хотя каждый человек может иметь определенные специфические и конкретные конструкты, применяемые к ограниченным и специальным областям опыта, профессор Келли делает вывод, что клиницист обычно идентифицирует не более, чем «четыре или пять главных измерений конструктов». Мы надеемся, что работа с ТРРК и другими количественными клиническими инструментами будет продолжаться, пока мы не решим стоящую перед нами проблему.

Подобный же многообещающий пример лежит в технике «личного кластер-анализа», развиваемой Альфредом Болдуином [66] . Анализируя обширную письменную корреспонденцию пожилой женщины, он обнаружил только четыре или пять главных ценностно нагруженных тем ее рассуждений.

Еще одну сходную гипотезу несколько лет назад выдвинул Ф. Х. Олпорт [67] , предложивший измерять последовательность поступков индивида по отношению к его собственным главным жизненным целям или «телеономическим тенденциям». Исследователь, на основании предшествующего знакомства, выдвигает гипотезу об основных темах или тенденциях (или «конструктах», или «кластерах»), которые он ожидает обнаружить в жизни данного человека. Далее путем наблюдения он – с соответствующей проверкой надежности – распределяет предполагаемые повседневные поступки индивида по этим гипотетическим измерениям. Если мы стали бы применять этот метод систематически, мы вполне смогли бы обнаружить, подобно Перри, Келли и Болдуину, что горстка основных структур удивительно хорошо охватывает жизнь, хотя могут проявляться и специфические, несоответствующие им второстепенные тенденции.

Вошедший в поговорку гость с Марса, я думаю, счел бы странным, что в столь многообещающей области психологии индивидуальности проделана столь скудная работа. Он бы сказал земному психологу: «Человеческая природа на вашей планете бесконечно разнообразна. Нет двух одинаковых людей. Признавая на словах это утверждение, вы немедленно отбрасываете его. Более того, внутренняя структурная организация людей – одних и других – может быть гораздо проще и доступнее, чем вы думаете. Почему бы не взять предлагаемые природой различия и не следовать им? Даже при условии, что природу на низших уровнях ее организации отличает единообразие – образующие тело химические элементы идентичны, – на более высоких уровнях, где работают психологи, искомые вами единицы далеко не единообразны. Ребенок, только начавший свой жизненный путь, на основе своей уникальной наследственности и специфического окружения будет формировать узловые точки своего роста, фокусы научения, направления развития, которые с годами будут становиться все более уникальными. И не посмеетесь ли вы над собой, когда обнаружите этот элементарный факт? И потом, быть может, вы станете искать свои единицы там, где вы и должны их искать, – в каждой развивающейся жизни».

Я смею надеяться, что мы обратим внимание на замечание гостя с Марса. Мы не сделали этого до сих пор, конечно, из-за распространенного предубеждения, что наука вообще не может заниматься индивидуальными случаями, за исключением того, когда они служат примерами общих законов или демонстрируют единую структуру. Философы средних веков чувствовали так же, их догмой было: scientia non est individuorum . Но не является ли определение науки в лучшем случае делом произвольным, а в худшем – одним из идолов пещеры? [68]

Резюме

В интересах дальнейших исследований позвольте мне резюмировать мои основные положения. Поиск единиц, составляющих мотивацию и образующих личность, является очень древним. Ощутимый прогресс стал появляться только одно-два поколения назад. Однако в течение последних лет мы увидели приводящую нас в замешательство совокупность подходов, многие из которых были свежими и творческими, что привело к гораздо большему количеству измеренных аспектов, чем кто-либо способен подсчитать. В первом приближении эти многие тысячи номотетических единиц распадаются на десять классов: интеллектуальные способности, синдромы темперамента, бессознательные мотивы, социальные установки, познавательные схемы, интересы и ценности, экспрессивные черты, стилистические черты, патологические тенденции и факторные кластеры, которые нелегко отнести к другим девяти основным категориям. Естественно, некоторые исследователи предлагают единицы, комбинирующие два или больше из этих классов. Хотя я могу предположить, что встречаются весьма рьяные сторонники определенных категорий (назовем здесь не в меру усердное использование проективных тестов для выявления бессознательных мотивов и чрезмерное пристрастие к факторным единицам), тем не менее я не хотел бы разубеждать исследователей в ценности любого из этих десяти направлений.

Мы должны принять тот факт, что до сих пор не было достигнуто полного согласия. Похоже, что каждый специалист имеет свои любимые единицы и использует любимую батарею диагностических средств. Но еще рано отчаиваться. Я надеюсь, что нынешнее отсутствие согласия приведет не к разочарованию, а к непрерывному и благотворному экспериментированию. Основой для продолжения прогресса является твердая убежденность в «объективной реальности» личностной и мотивационной систем. Нас не должен сдерживать тот факт, что искомые нами единицы невидимы. Не должны мы и поддаваться разрушительному скептицизму некоторых экстремистски настроенных методологов, считающих весь этот поиск химеричным. Наконец, признавая разнообразие искомых структур, вызванное изменяющимися внешними ситуациями и непрерывным внутренним развитием, мы должны включить этот факт в свои конструкции и теорию, не отказываясь от убеждения в существовании достаточно стабильных личностных и мотивационных структур.

Таково, вкратце, нынешнее положение дел с номотетически ориентированной диагностикой, как я его вижу. Но, помимо этого, я считаю, что нам следует обратиться к более свежим возможностям, коренящимся в усовершенствованном идеографическом анализе. Нас не должны сдерживать предвзятые идеи о том, что́ пристало и что́ не пристало делать науке. Покорители Эвереста не позволили священным коровам, которых они встретили на улицах Дарджилинга, задержать себя. Мы тоже не должны этого позволять. Но, быть может, цель перед нами не столь грозна, как Эверест. Она может оказаться лишь такой же высокой, широкой и человечной, как сама личность Гражданина Джона, который, в конце концов, наш старый и хорошо знакомый друг.

Открытая система в теории личности [69]

Наша наука развивается неравномерно, в основном подгоняемая модой. Среднюю продолжительность господства модного течения я оцениваю примерно в десять лет. Теория инстинктов Мак-Дугалла господствовала с 1908 примерно до 1920 года. Бихевиоризм Уотсона доминировал на сцене следующее десятилетие. Затем власть приняла иерархия привычек, потом – теория поля, а сейчас – феноменология. Думается, мы никогда не находим решения наших проблем и не исчерпываем наши понятия; мы просто устаем от них.

В настоящее время модно исследовать такие явления как установка на реакцию, кодирование, сенсорная депривация и восприятие людей, говорить на языке теории систем – тема, к которой мы скоро вернемся. Десять лет назад мода требовала групповой динамики, шкал Гуттмана и исследований неприятных качеств авторитарной личности. Двадцать лет назад это были фрустрация – агрессия, шкала Терстона и национальная этика. В наше время мы с некоторым испугом наблюдаем частичное затмение психоанализа экзистенциализмом. И так далее. К счастью, большинство модных течений оставляют богатое полезное наследство.

Мода имеет как забавную сторону, так и серьезную. Мы можем улыбаться над способом, которым трансформируются «бородатые» проблемы: устав от «внушаемости», мы делаем новую «прическу» под названием «убеждаемость». Нас возбуждает современная этология, и нас же беспокоит воспоминание о том, что сто лет назад Джон Стюарт Милль предложил этот термин для обозначения новой науки о человеческом характере. Нам нравится неврологическое понятие «шлюзов», при этом нам удобно забыть о том, что американский функционализм всегда твердо придерживался господства общих психических установок над специфическими. Нас привлекает подкрепление, но не вечные дебаты по поводу гедонизма. Мы отбрасываем проблему свободы ради «моментов выбора»: мы избегаем проблему души и тела, но следуем моде, говоря о «моделях мозга»; мы находим, что старое вино вкуснее из новых бутылок.

Проблема поворачивается серьезной стороной, когда мы и наши студенты забываем, что вино действительно старое. Просматривая свежий номер «Журнала аномальной и социальной психологии» (Journal of Abnormal and Social Psychology), я обнаружил, что в 21 статье, написанной американскими психологами, 90 % ссылок сделано на публикации последних десяти лет, хотя у большинства исследуемых ими проблем седые бороды. В том же номере журнала три европейских автора дают 50 % ссылок на работы до 1949 года. Я не знаю, что это доказывает, за исключением того, что европейские авторы родились не вчера. Удивительно ли, что наши выпускники, читая журналы, делают вывод, что литература старше десяти лет бесполезна, и ею можно спокойно пренебречь? На недавнем экзамене кандидата на докторскую степень спросили, как его диссертация о физиологических и психологических условиях стресса связана с проблемой души и тела. Он признался, что никогда не слышал об этой проблеме. Другой студент сказал, что все, что он знает о Томасе Гоббсе, – это то, что он утонул на «Левиафане», когда тот налетел на айсберг в 1912 году.

Психолингвистические мелочи

Окна, выходящие в прошлое, почти совсем закрыты у нас ставнями, но мы гордимся (и по праву) нашим развитием после второй мировой войны. Среди многих удач – возрождение психолингвистики. (Однако даже здесь я не могу удержаться от замечания, что ныне много обсуждаемая гипотеза Уорфа была старой еще во времена Вундта, Есперсена и Сепира.) Как бы то ни было, я предпошлю моему обсуждению открытых систем в теории личности грубый уорфианский анализ нашего собственного словаря. Мое исследование (в котором мне помогал Стэнли Плог) слишком поверхностно, чтобы лечь в основание детального отчета.

Вкратце: мы исследовали частоту префиксов re- и pro- в психологическом языке. Наша гипотеза состояла а том, что слова с re- , обозначающие повторность, пассивность, податливость и управляемость, будут гораздо более распространенными, чем сложные слова с pro- , обозначающие будущее, намерение, движение вперед. Наш материал состоял из подборки указателей «Psychological abstracts», собранных по пятилетним интервалам за последние 30 лет, а также всех терминов с этими префиксами из «Психиатрического словаря» Хинзи и Шацки ( Hinsie, Shatzky . Psychiatric dictionary) и «Психологического словаря» Инглиш и Инглиш ( English, English . Psychological dictionary). Кроме того, мы сделали случайную выборку страниц из пяти современных психологических журналов. При объединении этих источников оказалось, что слов с re- почти в пять раз больше, чем слов с pro- .

Но, конечно, не все сложные слова релевантны нашим целям. Искомого нами оттенка не имеют понятия reference, relationship, reticular, report [ссылка, взаимоотношения, ретикулярный, отчет], а также probability, process, propaganda [вероятность, процесс, пропаганда]. Наша мысль становится яснее, если учесть, что слова реакция и реактивный встречаются сотни раз, а понятия проакция и проактивный только однажды – в «Psychological dictionary», несмотря на то, что Гарри Мюррей пытался ввести эти слова в психологическое употребление.

Но даже если мы попытаемся более строго кодировать этот лексический материал, учитывая только те понятия, которые явно подразумевают реакцию, с одной стороны, и проакцию или прогрессивное программирование поведения – с другой, мы также обнаруживаем соотношение примерно 5: 1. Другими словами, наш словарный запас в пять раз богаче понятиями типа reaction, response, reinforcement, reflex, respondent, retroaction, recognition, regression, reminiscence [реакция, ответ, поощрение, рефлекс, респондент, обратное действие, узнавание, регрессия, подавление, реминисценция], чем понятиями типа production, proceeding, proficiency, problem-solving, propriate, programming [продукция, процедура, опытность, решение проблем, подходящий, программирование]. Это что касается количества разных слов с этими префиксами. Диспропорция еще более поразительна, если мы обратим внимание на то, что четыре понятия – reflex, reaction, response, retention [рефлекс, реакция, ответ, сохранение] – вместе используются в сто раз чаще, чем любое отдельное слово с pro- , за исключением problem-solving и projective [решение проблем и проективный], причем, я думаю, последнее понятие обычно используется в реактивном смысле.

Слабости этого исследования очевидны. Не все понятия, имеющие оттенок спонтанного, ориентированного на будущее поведения, начинаются с pro . Можно вспомнить expectancy, intention, purpose [ожидание, намерение, цель]. Но и не все понятия, имеющие оттенок пассивного реагирования или ссылку на прошедшее время, начинаются с re . Можно вспомнить coding, traces, input – output [кодирование, следы, вход – выход] и т. п. Но, хотя наш анализ оставляет желать много лучшего, он готовит почву для нашей критики теории личности на языке систем. Связующим эти вещи звеном выступает вопрос, есть ли у нас вербальные, а значит, концептуальные инструменты для создания науки об изменениях, росте, будущем и возможностях, или доступный нам технический лексикон привязывает нас к науке о реакциях и регрессии. Доступный нам словарь способен охарактеризовать в большей степени развитие личности от ее прошлого до сегодняшнего дня, чем перспективы ее развития, начиная с нынешнего момента.

Понятие системы

Еще одно-два поколения назад наука, включая психологию, была занята тем, что можно было бы назвать «дезорганизованной сложностью». Естественные науки изучали тот или иной фрагмент природы; психологи исследовали тот или иной фрагмент опыта или поведения. Проблема их взаимосвязи, хотя и признавалась, не становилась темой прямых изысканий.

То, что называют теорией систем сегодня, по крайней мере в психологии, является продуктом относительно новой организмической концепции, отраженной в работах фон Берталанфи и Гольдштейна, а также в определенных аспектах гештальтпсихологии. Теория систем противостоит простым теориям реакций, где считается, что виртуальный автомат должен дискретно отвечать на стимулы, как если бы они были монетками, брошенными в щель автомата. В психологии растет интерес к теории систем, хотя, быть может, не так быстро, как в других науках.

Сейчас система – любая система – определяется просто как комплекс элементов в их взаимодействии . Бриджмен, как можно было ожидать от операциониста, включает в свое определение намек на метод. Он пишет, что система – «…изолированное огороженное место, в котором все измерения того, что происходит в системе, какие могут быть сделаны, каким-то образом коррелируют между собой» [70] .

Системы могут быть разделены на закрытые и открытые . Закрытая система определяется как система, не принимающая материи извне и, следовательно, подверженная энтропии согласно второму закону термодинамики. Хотя некоторая внешняя энергия, например изменения температуры и ветра, может воздействовать на закрытую систему, она не обладает восстановительными свойствами и не взаимодействует с окружением; подобно гниющему мосту, она погружается в состояние термодинамического равновесия.

Некоторые авторы, такие как фон Берталанфи [71] , Брунсвик [72]  и Пумпиан-Миндлин [73] , говорили (или подразумевали), что определенные теории психологии и личности оперируют концепцией закрытых систем. Но, по-моему, они слишком далеко заходят в своей критике. Лучше оставим закрытые системы физике, которой они и принадлежат (хотя даже здесь стоит вопрос, не показывает ли в конце концов эйнштейнова формула превращения материи в энергию бесполезность постулирования закрытой системы даже в физике). В любом случае, лучше считать, что все живые организмы носят характер открытых систем. Я сомневаюсь, что во всем диапазоне теорий личности мы найдем хоть одного защитника подлинно закрытой системы. В то же время нынешние теории действительно широко различаются по степени открытости, которую они приписывают системе личности.

Перебрав разные определения открытых систем, мы можем свести вместе четыре критерия: 1 ) У них есть вход и выход материи и энергии. 2 ) Им присущи достижение и поддержание устойчивых (гомеостатических) состояний, так что вторжение внешней энергии серьезно не разрушает внутреннюю форму и порядок. 3 ) В них обычно со временем происходит увеличение порядка по причине возрастания сложности и дифференциации частей. 4 ) Наконец, по крайней мере на человеческом уровне, у них есть не просто вход и выход материи и энергии, а экстенсивное трансакционное взаимодействие с окружением [74] .

Хотя все наши теории рассматривают личность как систему в некотором смысле открытую, их довольно хорошо можно классифицировать в соответствии с варьирующим акцентом, который они ставят на каждый из этих критериев, и в соответствии с тем, сколько критериев они принимают.

Критерий 1 Рассмотрим первый критерий: обмен материей и энергией. Теория стимула – реакции в ее самой чистой форме абсолютизирует этот критерий, фактически пренебрегая всеми остальными. По существу, она говорит, что стимул входит, а реакция испускается. Конечно, система имеет механизм суммирования, хранения и отсрочки, но выход прямо соответствует входу. Нам следует исследовать только два полюса – стимула и реакции – при минимальной заботе о промежуточных процессах. Методологический позитивизм идет на один шаг дальше, говоря по существу, что нам вообще не нужно понятие личности. Мы фокусируем внимание на своих собственных измеримых манипуляциях на входе и на измеримых манипуляциях на выходе. Таким образом, личность испаряется в тумане метода.

Критерий 2

Требование устойчивых состояний открытых систем столь широко принято в теории личности, что почти не требует обсуждения. Удовлетворение потребностей, снижение напряжения и поддержание равновесия – в большинстве теорий это составляет базовую формулу динамики личности. Некоторые авторы, такие как Стэгнер [75]  и Маурер, рассматривают эту формулу как логически соответствующую описанию Кэнноном [76]  гомеостаза [77] . Сложное приспособительное поведение человека – это просто расширение принципа, участвующего в температурной регуляции, балансе объема крови, содержания сахара и т. п. при изменениях окружающей среды. Верно, что Точ и Хасторф [78]  предостерегали от чрезмерного расширения понятия гомеостаза в теории личности. Лично я сомневаюсь, что Кэннон одобрил бы такое расширение, для него ценность гомеостаза заключена в способности освободить человека для того, что он назвал «…бесценными вещами не первой необходимости» в жизни [79] . Когда достигнуто биологическое равновесие, бесценные вещи не первой необходимости берут верх и образуют остов человеческой активности. Как бы то ни было, большинство нынешних теорий ясно рассматривают личность как modus operandi [80] для восстановления устойчивого состояния.

Психоаналитические теории относятся к теориям именно такого рода. Согласно Фрейду, эго старается установить баланс между тремя «тиранами»: ид, суперэго и внешним окружением. Аналогично, так называемый механизм эго-защиты прежде всего поддерживает устойчивое состояние. Даже невроз имеет такую же базовую приспособительную функцию [81] .

Подведем итоги. Большинство нынешних теорий личности полностью принимают во внимание два требования открытых систем. Они допускают взаимообмен материей и энергией и признают тенденцию организма поддерживать четкую организацию элементов в устойчивом состоянии. Таким образом, они подчеркивают стабильность, а не развитие, постоянство, а не изменение, «уменьшение неопределенности» (теория информации) и «кодирование» (когнитивная теория), а не творчество. Короче, они делают акцент на бытии , а не на становлении . Таким образом, большинство теорий личности являются биологизаторскими в том смысле, что они предписывают личности только те две черты открытой системы, которые явно присутствуют у всех живых организмов.

Однако есть два дополнительных критерия, иногда упоминаемых, но редко подчеркиваемых самими биологизаторами, и также пренебрегаемых большинством нынешних теорий личности.
Трансатлантическая перспектива
Прежде чем исследовать третий критерий, который привлекает внимание к тенденции открытых систем увеличивать степень своей упорядоченности, давайте взглянем на нашу нынешнюю теоретическую ситуацию в кросс-культурной перспективе. В США нашу специфическую область исследований давно называют «поведенческой наукой» (ярлык, ныне прочно приклеенный к нам миллионами Форда). Смысловой оттенок этого термина предполагает, что мы занимаемся полузакрытыми системами. Уже по самому своему названию специалист поведенческой науки оказывается обязан изучать человека скорее в терминах поведения, чем в терминах переживаний, скорее в понятиях математического пространства и физического времени, чем в понятиях экзистенциального пространства и времени; более с точки зрения реакций, чем с точки зрения программирования; более в терминах снижения напряжения, чем увеличения его; больше в понятиях реактивности, чем проактивности.

Теперь давайте на минутку перешагнем через наш культурный частокол и послушаем древнюю индийскую мудрость. Индусы говорят, что у большинства людей есть четыре центральных желания. До некоторой степени, хотя очень приблизительно, они соответствуют жизненным стадиям развития. Первое желание – удовольствие – условие, полностью широко признаваемое в наших западных теориях снижения напряжения, подкрепления, либидо, потребностей. Второе желание – желание успеха – также полностью признается и изучается в наших исследованиях власти, статуса, лидерства, маскулинности и потребности в достижении. Третье желание – стремление выполнить свой долг и нести свою ответственность (Бисмарк, а не индусы, сказал: «В этом мире мы находимся не для удовольствия, а для исполнения нашего проклятого долга»). Здесь наши западные исследования начинают увядать: за исключением нескольких бледных исследований связи родительских наказаний с развитием детской совести мы мало что можем предложить по «мотиву долга». Совесть мы склонны рассматривать как реактивный ответ на интернализованное наказание, смешивая, таким образом, прошлые выученные «долженствования» с «обязательствами», участвующими в программировании нашего будущего [82] . Наконец, индусы говорят нам, что многим людям надоедают все эти три мотива, и они интенсивно стремятся к такому уровню понимания философского или религиозного смысла, который освободит их от удовольствия, успеха и долга [83] . (Нужно ли указывать на то, что большинство западных теорий личности рассматривает религиозное стремление в реактивных терминах – как средство ухода, не отличающееся по своему типу от суицида, алкоголизма и невроза?)

Теперь возвратимся из Индии в современную Вену и встретимся с экзистенциалистской школой логотерапии. Ее основатель – Виктор Франкл – подчеркивает прежде всего центральное место долга и смысла , тех же двух мотивов, которые выше всего ставят в своей иерархии желаний индусы. Франкл пришел к своей позиции после долгого мучительного заключения в нацистском концлагере, где жизнь узников была сведена к элементарному существованию [84] . Что нужно человеку в таких невыносимых условиях, чего он хочет? Об удовольствии и успехе не идет и речи. Человек хочет знать смысл своих страданий и то, как в качестве ответственного существа он должен себя вести. Совершить ли самоубийство? Если да – почему, если нет – почему нет? Поиски смысла становятся главенствующими.

Франкл осознает, что его выстраданная теория мотивации сильно отличается от большинства американских теорий, и указывает на значение этого факта для психотерапии. Он особо критикует принцип гомеостаза, подразумевающий, что личность является квазизакрытой системой [85] . Подстраиваться к внутренней адаптации невротика или считать, что он вернет себе здоровье, перетасовывая свои воспоминания, защиты или условные рефлексы, обычно саморазрушительно. Во многих случаев неврозов только полный прорыв к новым горизонтам может все изменить.
И индийская психология, и логотерапия далеки от пренебрежения ролью удовольствия и успеха для личности. Франкл и не отказывается от добытых с большим трудом успехов, отраженных в психоаналитической теории и теории потребностей. Он просто говорит, что при исследовании или лечении человека мы часто обнаруживаем неадекватность этих по существу гомеостатических формулировок. Человек обычно хочет знать, почему и для чего. Другим биологическим системам это не свойственно; лишь человек выделяется гораздо большей степенью открытости, чем любая другая живая система.
Критерий 3

Возвращаясь теперь к нашему основному тезису, мы встречаем немало теорий, подчеркивающих тенденцию человеческой личности выходить за пределы устойчивых состояний и стремиться к увеличению и развитию внутренней упорядоченности пусть даже ценой значительного нарушения равновесия.

Я не могу исследовать их все или перечислить всех соответствующих авторов. Можно было бы начать с проактивного чувства заботы о самом себе, которое Мак-Дугалл рассматривал как организующее все виды поведения посредством своего рода «проспективной памяти», если использовать подходящий термин Гудди [86] . Не слишком отличается от этого тот акцент, который Комбз и Снигг ставят на расширении феноменологического поля. Мы можем добавить понятие самоактуализации, которая, по Гольдштейну, стремится увеличивать порядок в личности, а также теорию мотивов роста Маслоу, дополняющих мотивы нужды . Можно вспомнить принцип индивидуации Юнга, ведущий к обретению самости – никогда не достижимой цели. Некоторые теории, в том числе теории Бартлетта и Кэнтрила, основной упор делают на «стремление к смыслу». Сюда относятся некоторые направления пост-фрейдовской «эго-психологии» [87] . Так же поступает и экзистенциализм, признавая потребность в смысле и ценность обязательства. (Нейрохирург Харви Кашинг имел в виду открытые системы, говоря: «Единственный способ выжить – это выполнять задачу».) Несомненно, следует добавить недавнюю защиту Вудвортсом теории «примата поведения» в противоположность теории «потребностей», а также «компетентность», которую подчеркивает Роберт Уайт, и «поиск идентичности» Эриксона.

Эти теории отнюдь не одинаковы. Их различия заслуживают продолжительного обсуждения. Здесь я смешал их в одну кучу просто потому, что, как мне кажется, они все признают третий критерий открытых систем, а именно, тенденцию таких систем увеличивать степень своей упорядоченности и становиться чем-то большим, чем они есть в данный момент.
Все мы знаем возражение теориям этого типа. Методологи, имеющие пристрастие к миниатюрным и фрагментированным системам, жалуются, что они не ведут к «поддающимся проверке утверждениям» [88] . Это возражение ценно постольку, поскольку оно требует повышения изобретательности в исследованиях. Но претензия неразумна, если требует, чтобы мы вернулись к квазизакрытым системам лишь потому, что они более «исследуемы» и элегантны. Наша задача – исследовать то, что есть , а не просто то, что удобно.
Критерий 4

Теперь перейдем к нашему четвертому, последнему критерию. Фактически, все упомянутые мной до сих пор теории представляют личность как нечто покрытое оболочкой, замкнутое в границах человеческого тела. Существуют теории (Курт Левин, Мартин Бубер, Гарднер Мэрфи и другие), бросившие вызов этим взглядам как слишком ограниченным. Мэрфи утверждает, что мы напрасно отделяем человека от контекста его жизни. Хэбб интерпретировал опыты по сенсорной депривации как демонстрацию постоянной зависимости внутренней стабильности от потока внешней стимуляции [89] . Почему западная мысль проводит такое резкое разделение между человеком и всем остальным – интересная проблема. Возможно, начальным фактором было подчеркивание личного в иудейско-христианской религии, а как отмечал Мэрфи [90] , индустриальная и коммерческая революции еще больше подчеркнули роль индивидуальности. В противоположность этому буддистская философия рассматривает индивида, общество и природу как триединую опору человеческого существования. Индивид не замкнут в своем одиночестве. Он взаимодействует с природой, он взаимодействует с обществом. Можно с пользой изучать только связи между ними.

Западные теоретики, в том числе и я, в большинстве своем придерживаются ви́дения личностной системы как заключенной в оболочку. Другие, выступая против противопоставления « Я » миру, создали теории личности, написанные в понятиях социального взаимодействия, ролевых отношений, ситуационизма и некоторых разновидностей теории поля. Третьи, такие как Толкотт Парсонс [91]  и Ф. Г. Олпорт [92]  признали валидность и заключенной в оболочку личностной системы, и систем социального взаимодействия и потратили много усилий для гармонизации систем обоих типов.

Несомненно, эта проблема является ключевым вопросом современной социальной науки. Этот вопрос до сих пор мешал нам достичь согласия в попытках примирения психологической и социокультурной наук.

В этом отношении моя собственная позиция консервативна. Я считаю, что обязанность психологии – изучать системы человека, имея под этим в виду установки, способности, черты, мотивы и патологию индивида – его когнитивные стили, чувства, его индивидуальную нравственную природу и их взаимоотношения. Тому есть двойное подтверждение: 1 ) существует устойчивая, хотя и изменяющаяся во времени личностная система, четко ограниченная рождением и смертью. 2 ) Мы непосредственно осознаем функционирование этой системы. Наше знание о ней прямое, хотя и несовершенное, в то время как наше знание обо всех других внешних системах, включая социальные системы, изменяется и часто искажается их неизбежной включенностью в наше сознательное восприятие.

В то же самое время данная работа останется неполной, пока мы не признаем, что каждый человек обладает диапазоном способностей, установок, мотивов, вызываемых разными ситуациями и окружением, с которыми он сталкивается. Таким образом, чтобы понять схемы, которые человек, возможно, интериоризировал в ходе своего обучения, надо понять культурные, классовые и семейные констелляции и традиции. Но спешу предупредить, что изучение культурной, классовой, семейной или любой другой социальной системы не раскроет автоматически систему личности, ибо нам надо знать, принял ли индивид, отверг или оставил без внимания данную социальную систему. Тот факт, что человек играет, скажем, роль учителя, продавца или отца, менее важен для изучения его личности, чем знание того, нравится ли ему его роль и как он ее определяет. Но пока мы исследуем социокультурные системы, мы не можем знать, что именно человек принимает, отвергает или переопределяет.

Я бы предложил следующее вре́менное решение: теоретик личности должен иметь настолько хорошую подготовку в социальной науке, чтобы быть в состоянии рассматривать поведение индивида в любой системе взаимодействия. То есть он должен быть в состоянии вписать это поведение в культуру, в которой оно происходит, в ее ситуационный контекст и в понятия ролевой теории и теории поля. В то же самое время необходимо не упускать из виду (как некоторые теоретики) тот факт, что существует внутреннее и субъективное структурирование всех этих контекстуальных действий. Путешественник, переходящий из культуры в культуру, из ситуации в ситуацию, тем не менее один и тот же человек; в нем обнаруживается сеть, структура разнообразных переживаний и отношений принадлежности, которые и составляют его личность.

Таким образом, я не зайду настолько далеко, чтобы защищать ту точку зрения, что личность следует определять в понятиях взаимодействия, культуры или ролей. По-моему, попытки так поступать размазывают понятие личности и представляют собой отказ от социальной миссии психолога как ученого. Знакомясь со всеми системами взаимодействия, он всегда должен возвращается к точке, где такие системы сходятся, пересекаются и структурируются, – к отдельному человеку.
Таким образом, мы принимаем четвертый (трансактный) критерий открытой системы, но с твердой оговоркой, что он не должен применяться с таким увлечением, которое приведет к потере самой системы личности.
Общая теория систем

Некоторые связывают надежду на унификацию науки с тем, что Джеймс Миллер назвал общей поведенческой теорией систем [93] . Этот подход ищет формальное тождество между физическими системами, клеткой, органом, личностью, малыми группами, видами и обществом. Его критики (например, Бак [94] ) жалуются, что все это слабое сравнение, что формального тождества, возможно, не существует, и что попытки выразить аналогии языком математических моделей ведут только к самым смутным обобщениям. Как мне представляется, опасность попыток унифицирования науки таким путем заключена в неизбежности подхода снизу, то есть со стороны физических и биологических наук. Нашей моделью становятся закрытые системы или системы, открытые только частично, и если мы будем неосторожны, человеческая личность во всей ее полноте окажется в плену некоего аутичного методологического рая.

У общей теории систем есть недостаток и помимо игнорирования критерия увеличивающейся организации и взаимодействия. В конечном счете, человек является наблюдателем и толкователем систем. По поводу этого усложняющего проблему факта выражал недавно беспокойство основатель операционального подхода П. У. Бриджмен [95] . Можем ли мы как ученые субъективно жить внутри своей системы и одновременно иметь объективную точку зрения на нее?

Несколько лет назад Элкин опубликовал случай Гарри Холзера и попросил 39 специалистов предложить свое осмысление его [96] . Как и можно было ожидать, в результате оказалось много разных концепций. Никто из теоретиков не смог полностью отделить случай от собственных предубеждений. Каждый прочитал объективную систему на языке субъективной. Все наши теории личности в такой же мере отражают темперамент автора, как и личность другого .

Я думаю, что этот печальный призрак «зараженного» наблюдателя не должен отвращать нас от поиска объективно валидной теории. Как сказал философ Чарльз Пирс, истина – это мнение, обреченное в конечном счете на согласие всех исследователей. Я считаю, что мнение, обреченное в конечном счете на согласие всех исследователей, вряд ли будет достигнуто с помощью преждевременного применения общей теории систем или с помощью приверженности любой частично закрытой теории. Теории открытых систем более многообещающи, хотя в настоящее время нет согласия между ними самими. Но я надеюсь и верю, что когда-нибудь где-нибудь мы создадим теорию природы личности, которую в конечном счете примут все мудрые исследователи, включая психологов.
Несколько примеров Тем временем я предлагаю рассматривать все острые углы в теории личности как вырастающие, вероятно, из двух противоположных точек зрения: квазизакрытой и полностью открытой.

Возьмем в качестве одного примера принцип подкрепления, который обычно рассматривается как цемент, скрепляющий реакцию, как клей, фиксирующий личность на уровне прошлых поступков. Интерпретация этого с позиций открытой системы совершенно иная. Фейгл, например, указывал, что подкрепление работает прежде всего на будущее [97] . Именно благодаря признанию последствий (а не из-за самих последствий) индивид связывает прошлое с будущим и решает избежать наказания или искать вознаграждения в подобных обстоятельствах, при условии, конечно, что это соответствует его интересам и ценностям. Теперь мы уже не считаем, что подкрепление способствует запечатлению; оно рассматривается как один из многих факторов, учитываемых при программировании будущих действий [98] . Какая огромная разница – рассматривать личность как квазизакрытую или как открытую систему!

У этой проблемы есть свои параллели в нейрофизиологии. Насколько открыта нервная система? Мы знаем, что ее сложность столь велика, что мы можем только предполагать, насколько она может быть сложна. Но одно определенно: входы высокого уровня часто контролируют и управляют процессами более низкого уровня. Хотя мы не можем точно сказать, что мы имеем в виду под «более высокими уровнями». Они определенно включают схемы воображения, намерения и общие черты личности. Они являются инструментами программирования, а не просто реагирования. В будущем мы можем с уверенностью ожидать, что нейрофизиология программирования и психология действия будут развиваться вместе. А до тех пор разумно слегка сдерживать наши закрывающие систему личности метафоры системы сигнализации, коммутатора, гигантского компьютера и гидравлического насоса.

Наконец, пример из мотивационной теории. Несколько лет назад я утверждал, что мотивы могут становиться функционально автономными от своих корней (человек сожалеет о собственной опрометчивости).

Каковы бы ни были его недостатки, понятие функциональной автономии позволяет видеть личность как открытую и изменяющуюся систему. Как можно было ожидать, критикуют ее главным образом те, кто предпочитает рассматривать систему личности как квазизакрытую. Некоторые критики говорят, что я рассматриваю только случаи, где нет угасания системы привычек. Эта критика в свою очередь вызывает вопросы, ибо точная формулировка спорной проблемы звучит так: почему некоторые системы привычек не угасают, если они больше не подкрепляются? И почему некоторые системы привычек, которые были инструментальными, превращаются в интересы и ценности, обладающие мотивационным потенциалом?

Обычный контраргумент заключается в том, что «вторичное подкрепление» каким-то чудом поддерживает все центральные желания зрелого человека. Научное рвение Пастера, религиозно-политический пыл Ганди и, в сущности, увлеченность тети Салли своим рукоделием объясняются гипотетическим перекрестным обусловливанием, которое каким-то образом замещает привычное подкрепление первичных влечений. Для наших целей важно то, что критики предпочитают концепцию вторичного подкрепления не потому, что она яснее, а потому, что она удерживает наше мышление в рамках квазизакрытой (реактивной) системы.

Сейчас не время заново приводить аргументы, но я могу, по крайней мере, сослаться на мою нынешнюю точку зрения. Прежде всего скажу, что понятие функциональной автономии релевантно даже на уровне квазизакрытых систем. Сейчас существует так много признаков, касающихся механизмов обратной связи, кортикальной самостимуляции, самоорганизующихся систем и т. п. [99] , что я уверен – мы не можем отрицать существования самоподдерживающихся циклических механизмов, которые можно определить общим заголовком « стойкая функциональная автономия» .

Однако основное значение этого понятия в другом. Оно предполагает, что личность – широко открытая, стремящаяся ко все новым уровням порядка и взаимодействия система. В то время как мотивы-побуждения остаются совершенно постоянными на протяжении жизни, иначе обстоит дело с экзистенциальными мотивами. Сама природа открытой системы состоит в достижении прогрессирующих уровней порядка через изменение когнитивной и мотивационной структуры. Так как в этом случае причинность системна, мы не можем надеяться объяснить функциональную автономию в терминах конкретного подкрепления. Эту ситуацию я бы назвал собственной функциональной автономией .

И стойкая, и собственная автономия, на мой взгляд, не являются необходимыми понятиями. Одно применяется к относительно закрытым частям-системам внутри личности, другое – к постоянно развивающейся структуре целого.

Последний пример. Для точки зрения квазизакрытой системы в значительной мере характерна номотетичность: она ищет сходство между всеми личностными системами или, как в теории общих поведенческих систем, между всеми системами вообще. Однако, если мы выберем точку зрения открытой системы, то окажемся отчасти приближающимися к идеографическим взглядам. Ибо теперь основным вопросом становится вопрос: что связывает систему в любом отдельном человеке? [100] . Позвольте мне повторить этот вопрос, ибо он более чем любой другой годами преследовал меня: что делает систему в любом отдельном человеке связной ? То, что эта проблема является главной, насущной и сравнительно игнорируемой, будет признано теоретиками открытой системы, даже если ее принижают и обходят стороной приверженцы полузакрытых систем.

Заключительное слово

Если данный очерк кажется полемичным, я могу сказать в оправдание только то, что теория личности живет противоречиями. В США нет единой партийной линии, сковывающей наши рассуждения. Мы свободны придерживаться всех и всяческих допущений относительно природы человека. За это мы расплачиваемся тем, что в настоящее время не можем ожидать, что теория личности будет кумулятивной, хотя, к счастью, исследование личности таким в определенной степени быть может.

Мы знаем, что теории в идеале получаются из аксиом, или, если аксиомы отсутствуют (как в нашей области), из допущений. Но наши допущения относительно природы человека разбросаны в диапазоне от адлеровских до зильборговских, от локковых до лейбницианских, от фрейдистских до халловских, от кибернетических до экзистенциальных. Некоторые из нас моделируют человека по образцу голубя, другие считают, что он обладает разнонаправленными потенциями. И согласия в подходах не видно.

Принцип дополнительности Нильса Бора содержит урок для нас. Бор показал, что мы не можем одновременно определить положение частицы и количество ее движения. В приложении к нашей работе этот принцип означает, что если мы фокусируем внимание на реакции, то не исследуем одновременно проакцию, если мы измеряем одну черту, мы не фиксируем внимание на паттерне; если мы имеем дело с подсистемой, мы теряем целое; если мы занимаемся целым, мы упускаем из виду функционирование частей. Для одиночного исследователя нет выхода из этого ограничения. Единственная наша надежда заключена в преодолении этого с помощью взаимодополняемости исследователей и теорий.

Будучи сторонником открытой системы, я не буду закрывать двери. (Некоторые из моих лучших друзей – сторонники квазизакрытых систем.) Если я выдвигаю аргументы в пользу открытой системы, еще тверже я защищаю открытое сознание. Мы осуждаем рабское подчинение моде, гласящей, что лишь условности ведут к научной респектабельности. Нам еще многое надо усвоить из нашего творческого контакта с открытой системой. Я уверен, что среди наших студентов будет много любителей приключений.

Эго в современной психологии [101]

Введение

Одним из наиболее странных событий в истории современной психологии явился тот способ, каким эго – или Я – было отодвинуто в сторону и пропало из вида. Я называю его странным, поскольку существование собственного Я – это факт, в котором совершенно убежден каждый смертный, в том числе любой психолог. Сторонний наблюдатель может сказать: «Психологи – смешные ребята. Перед ними, в самом сердце их науки, лежит несомненный факт, который доказывает существование всех остальных вещей, а они до сих пор не обращают на него внимания. Почему они не начнут со своих собственных эго, или с наших эго, – с чего-нибудь, о чем мы все знаем? Если бы они так сделали, мы бы, возможно, лучше их понимали. Более того, они смогут лучше понять нас».

Тогда, в 1880-е годы, конечно, для Джеймса, Ройса, Дьюи и их современников было хорошим тоном свободно говорить об эго, Я и даже о душе. Душа, конечно, отступала под натиском Вундта, и каждый находил развлечение в том, чтобы пошатнуть господствовавшее теологическое голословие, вступить в эру Новой психологии раскованным и позитивистски настроенным. Они забывали, что их предшественники одобряли идею души не по причине их склонности к теологии, а из-за того, что ассоциационизм не признавал или не давал удовлетворявшего их объяснения связности, единства и целеустремленности , которые, как они считали, преобладают в психической жизни. При том, что понятие «душа» также оказалось не в состоянии объяснить эти свойства, оно, по крайней мере, привлекло внимание к их существованию.

После изгнания души эти объединяющие свойства ментальной жизни время от времени упоминались под названием Я . В течение некоторого времени, благодаря Джеймсу, Калкинсу, Принсу и французским психопатологам, Я было более или менее популярным понятием. Но постепенно оно тоже вышло из употребления.

Полный упадок понятия души и частичный упадок Я произошел, в частности, как я уже сказал, благодаря росту позитивизма в психологии. Позитивизм, как всем нам известно, является программой морального перевооружения, императивы которой включают абсолютный монизм, абсолютную объективность и абсолютный редукционизм, – короче говоря, абсолютную непорочность. С этой аскетической точки зрения субъективные убеждения подозрительны, Я выглядит несколько неприлично, а любой намек на метафизику (то есть непозитивистскую метафизику) отдает слабостью. Как пояснил Гарднер Мэрфи, из психологии Я престижа не извлечешь [102] .

Но при всем ограничении приносимых им выгод позитивизм обладал одним бесспорным достоинством: он породил здоровую нелюбовь к разъяснению никому не нужных вопросов. Он показал, что старая психология большей частью страдала от тенденции тщательно работать над словами, как будто слова являлись сущностью вещей. Благодаря позитивизму, факультетская психология, базировавшаяся в действительности на вербальном реализме, была дискредитирована, и диалектика стала пользоваться дурной славой. Сейчас мы должны признать, что большая часть психологии Я пребывала на уровне непросвещенной диалектики. Ее утверждения часто бывали избыточными или шли по кругу; в манере Гертруды Стайн она иногда утверждала, что Я это Я это Я . Не особенно лиричным по своей природе психологам не удавалось увидеть в этой возвышенной формуле никакого более глубокого значения. Вполне понятно, что они отказывались допустить такое заикающееся Я в мрачную цитадель своих лабораторий.

Но когда понятие становится табу, это табу имеет вероятность распространиться на целый ряд проблем, связанных с этим понятием. Похоже, что произошло нечто в этом роде. Не только душа и Я пострадали от остракизма. Вместе с ними ушла обширная совокупность проблем, имеющих отношение к связности и единству ментальной жизни, к гордости, амбициям и статусу; идеалам и видам на будущее. Этот упадок, конечно, не был тотальным, но он был значительным.

Словно для того, чтобы компенсировать пренебрежение этими интересами в поле собственно психологии, над горизонтом взошел психоанализ, излучая яркий, хоть и спорадический свет. Не удивительно, что весь мир обратился к психоанализу за ориентирами в динамической психологии. Других возможных ориентиров было весьма мало. Я склонен верить, что история обнаружит, что психоанализ обозначил паузу в психологии – между временем, когда она потеряла свою душу вскоре после франко-прусской войны, и временем, когда она вновь обрела ее вскоре после второй мировой войны.

Пока психоанализ не влился окончательно в более широкую и в более адекватную психологию, он может гордиться тем, что сохранил и продвинул изучение определенных функций Я , которые позитивистская психология предала забвению. Ему можно также отдать должное за сохранение термина, более или менее родственного Я , от мрачного табу, о котором я говорил. Понятию эго с самого начала придавалось особое значение в психоаналитической литературе. Я присваиваю сейчас этот термин, чтобы обозначить то смещение центра, которое ныне происходит в психологической теории.

Но не только к психоанализу мы протягиваем связующие нити. Позиция эго в современной психологии определяется также некоторыми другими историческими тенденциями.

Основные концепции эго

Среди различных концепций эго, обнаруживаемых в психологической литературе, наиболее значимыми являются, безусловно, следующие.

Эго как субъект познания. Номинативная форма слова эго предполагает, что некий субъект занят, как бы сказал Брентано, «интендированием» своих отношений со вселенной. Проблема познающего, или «чистого эго» была мало интересна для психологов с того времени, как Джеймс нанес ей многословный удар в своих «Основах психологии». В сущности, Джеймс заявил о том, что достаточно допустить, что происходит познание. Отдельное допущение о познающем эго не является необходимым. Конечно, для феноменологов [103]  и персоналистов [104]  проблема субъект-объектного отношения остается главной. Но большинство психологов после Брентано и Джеймса миновали эту проблему [105] . Для нашей цели достаточно зафиксировать это первое использование понятия и отметить его относительную редкость.

Эго как объект познания. Некоторые исследователи задались проблемой природы переживания нами своего Я [106] . Этот подход, ограниченный по сути интроспективными отчетами, был не слишком продуктивен. Он принес мало что дающие сведения о местоположении эго, которое ощущалось расположенным «между глаз», или состоящим из «движений в голове», или находящимся «между правым и левым», «между верхом и низом», «между позади и впереди». Следуя этому направлению исследований, Горовиц обнаружил такое разнообразие результатов (описывающих расположение эго в голове, сердце, груди, на лице, в мозге, гениталиях), что пришел к заключению: «Локализация Я , как отмечается в цитированной литературе, в ответах на наши вопросы, в неформальной дискуссии и в исследовании детей, не является тем базовым феноменом, который может облегчить анализ структуры Я и личности» [107] .

Похоже, есть только два факта, по поводу которых существует общее согласие: 1. Младенцы, как соглашаются все авторы, не осознают себя как индивидуальность; их поведение протекает в рамках того, что Пиаже назвал «недифференцированным абсолютом», состоящим из Я и окружающей среды. Лишь постепенно и нелегко развивается отдельное эго. 2. Эго, которое мы осознаем, варьирует по своим параметрам. Иногда оно включает в себя меньше, чем тело, а иногда больше. В полудреме мы теряем все ощущения наших эго, хотя можем достаточно осознавать безличные вещи. Бывает, что внезапно наши ноги воспринимаются как странные объекты, нам не принадлежащие. В патологических состояниях бывают замечательные случаи деперсонализации [108] . И наоборот, иногда мы думаем об инструментах, которые мы используем, как о части нашей расширенной эго-системы, а временами рассматриваем наших детей, наше жилье или наших предков как интимную часть нашего расширенного Я. Установлено, что эго-системы, которые мы осознаем, сокращаются и расширяются самым непредсказуемым образом [109] .

Эго как примитивный эгоизм. Сто лет назад Макс Штирнер написал «Единственный и его собственность» (Der Einzige und sein Eigentum) [110]  – книгу, в которой он отстаивал тот тезис, что человек по своей природе неизменно эгоистичен. В 1918 году французский биолог Феликс Ле Дантек управился с той же темой c большим блеском в своем труде «Эгоизм: единственная основа общества» (L’egoisme: seule base de toute societи) [111] . Неутолимый эгоизм является основой здания общества, говорит Ле Дантек, а лицемерие – его основной принцип. Психологи, относясь пристрастно к такому расчетливому реализму, при этом сами далеко продвинулись к разоблачению лицемерия в человеческой натуре. Проекция, рационализация, механизмы защиты были представлены тем, чем они являются, – попыткой обелить эгоцентрическую мотивацию. В течение столетия психологи объединились с историками, биографами и романистами в модном спорте развенчания человеческих мотивов.

Эго как влечение к доминированию. С этой позицией примитивного эгоизма перекликается множество исследований, обращающихся к чувствам доминирования, к доминантности, к сложившемуся порядку подчинения, к эйфории. С этой точки зрения, эго есть та часть личности, которая требует статуса и признания. Негативные состояния тревоги, неуверенности, стремления защищаться, сопротивления действительно лишь являются индикаторами того, что, когда эго унижено, возрастают импульсы к его защите и восстановлению статуса.

Эго как пассивная организация ментальных процессов. Психоанализ, как нам известно, внес большой вклад в интерпретацию человеческой природы в терминах эгоизма. Вся его теория мотивации базируется на допущении о гедонистическом собственном интересе. Но в психоанализе эгоизм, как это ни странно, приписывается не эго, а желаниям, поднимающимся из ид. Для Фрейда собственно эго есть пассивный перципиент, лишенный динамической силы, «связная организация ментальных процессов», которая осознает противоречивые силы подсознания (ид), суперэго и внешней среды [112] . Эго, не обладающее динамической силой, пытается насколько может умиротворять и управлять противоречивыми силами; но когда оно терпит неудачу, что часто происходит, оно вспыхивает тревогой. Эго рождается из сдерживания инстинктивных импульсов и постоянно нуждается в укреплении. Но даже тогда, когда, благодаря процессу анализа, эго усиливается, оно все еще по сути остается лишь пассивной жертвой-наблюдателем драматического конфликта.

Неудовлетворенные отрицанием Фрейдом динамической силы эго, более поздние авторы-психоаналитики, в частности Френч и Хендрик [113] , приписывали эго бо́льшую движущую силу. Оно является субъектом, который планирует, который стремится совладать с конфликтами, так же как и утихомирить их. Один из аналитиков, Хайнц Хартманн, существенно разошедшийся с Фрейдом, считает, что «адаптация к реальности, которая включает господство над ней, исходит в значительной степени от эго и, в частности, от той части эго, которая свободна от конфликта, и направляется она организованной структурой функций эго (таких как интеллект, восприятие и т. д.), которые существуют по своим собственным правилам и обладают независимым воздействием на разрешение конфликтов» [114] . Для таких авторов эго-идеал уже не является, как для Фрейда, пассивным отражением суперэго, которое, в свою очередь, мыслится как простое наследство родителей. Эго через свои идеалы проникает в будущее, становится исполнителем, планировщиком, борцом.

Эго как «борец за цели». В этом случае мы переносимся с помощью некоторых более современных психоаналитиков в позицию, неотличимую от позиций Мак-Дугалла или Джеймса в его наиболее телеологических аспектах. Для Мак-Дугалла самоуважение выступает хозяином и контролирующим чувством, в чьих интересах функционируют все остальные чувства [115] . Фразу «борец за цели» я заимствовал у Джеймса [116] , который в своей концепции Я отстаивал порой отчетливо динамические и персоналистские взгляды.

Целевой взгляд на эго может быть связан с постулатом Коффки о том, что всегда есть активная «сила, которая направляет эго свыше» [117] . Та же позиция представлена в тех вариантах динамической психологии, которые признают рабское подчинение биологических потребностей одной центральной потребности эго-удовлетворения. Одно из наиболее сильных выражений этой точки зрения обнаруживается в «Человеческой природе в свете психопатологии» Гольдштейна [118] .

Эго как поведенческая система. Несмотря на постулат о «силе, которая направляет эго свыше», позиция Коффки менее динамична, чем только что описанная. Он говорит, что эго – это только одна отдельная система внутри гомогенного поля. Большая часть поведения осуществляется без отношения к эго. Не все восприятие, не все действия, не все эмоции и не все сознание связаны с эго-системой. Границы эго в зависимости от времени изменяются в широких пределах и, в определенных обстоятельствах, эго действует как система, которая детерминирует течение событий, как это делает, согласно гештальттеории, любая другая динамическая система. Но большую часть времени поведение свободно от воздействия эго-системы.

Более влиятельной – благодаря своей экспериментальной плодотворности – оказалась трактовка этого вопроса Левином [119] . Хотя он редко использует термин эго, он также принимает во внимание центральную субсистему внутри личности. Не все поведение связано с эго, но многие из экспериментально полученных результатов могут быть объяснены только ссылкой на специальный тип напряжения, которое существует, когда «вовлечено» эго. Совершенно очевидно, что меняющийся уровень притязаний является феноменом эго-напряжения. Насыщение, замещение, инкапсуляция, сопротивление, ирреальность и силовое поле – все это левиновские понятия, характеристики которых представляют различные свойства эго-напряжений [120] .

Ясно, что Левин в не меньшей степени, чем Коффка, хочет избежать представления об эго как единой целостности и предпочитает рассматривать его как варьирующий набор сил, которые пробуждаются всякий раз, когда личность вступает в некоторые новые и возможно опасные отношения с окружающей средой.

Эго как субъективная организация культуры. В последние годы, как всем известно, происходило сближение психологии, психоанализа и социальной антропологии. В результате этого симбиоза создана новая концепция эго. Образ себялюбивого и несоциализированного эго, завещанный нам Штирнером и Ле Дантеком, был расширен. Шериф, например, обращает внимание на то, что хотя эго не является «генетической психологической формацией», оно приобретается ребенком под непрестанным воздействием со стороны родителей, учителей и товарищей, и в результате эго «состоит главным образом из социальных ценностей» [121] . Так как процесс сегрегации эго в детстве преимущественно достигается приобретением ребенком имени, статуса, кодекса поведения, социального чувства вины и социальных стандартов для вынесения суждений, Шериф заключает, что эго является не чем иным как социальной частью человека [122] . Эта авторская позиция экстремальна. Ведь если эго является не чем иным, как «социальным в человеке», непонятно, как называть все антисоциальные импульсы и стремления, которые обычно именуют эгоистическими ?

Взгляд Кантрила сходен, но менее экстремален, чем взгляд Шерифа. Кантрил допускает, что «человеческое эго и, следовательно, тот способ, каким он себя рассматривает, вовсе не всегда полностью определяются окружающей культурой» [123] . Но то, что индивид относит к самому себе, несомненно, большей частью социально детерминировано. Когда срывают национальный флаг , он оскорбляется; когда делают презрительные замечания о его родителях, он вмешивается; когда его кандидат на выборах проигрывает, он терпит поражение.

Подчеркивая культурное содержание эго, эти авторы фактически ликвидируют искусственное фрейдистское различие между эго и суперэго. Они также спасают эго от антисоциального солипсизма Штирнера и Ле Дантека и делают из него социализированного субъекта, готового войти в качестве интегрированной части в сложные отношения социальной жизни.

В этом беглом историческом обзоре я пропустил многих авторов, внесших свой вклад в литературу по эго. Тем не менее я уверен, что указал главные способы, которыми до сих пор представляли эго, – а именно, как субъект познания, как объект познания, как первичный эгоизм, как доминирующую силу, как пассивного организатора и рационализатора, как борца за цели, как одну из многих сегрегированных поведенческих систем и как субъективную структуру социальных ценностей.

Немедленно возникает вопрос, имеют ли эти восемь употреблений термина эго что-нибудь общее, или, как это часто случается, использование одного термина запутывает совершенно различные проблемы. Эго как субъект познания и как стремление к статусу – это одно и то же? Является ли Я как объект познания в то же время борцом за цели? Имеет ли эго-система, предложенная Коффкой, какое-нибудь родство с эго Фрейда, которое пытается улучшить ид через осознание?

На эти вопросы пока нельзя ответить. Мы не можем сказать, отражают ли эти восемь концепций несовместимые теории, или незаметно переходят одна в другую, или все они в конце концов подчинятся одной теории эго, включающей в себя другие.

В пользу последней возможности говорят новые экспериментальные исследования, которые, если я не ошибаюсь, дают поддержку нескольким из этих концепций одновременно. Эксперименты сходятся на одном общем открытии, а именно на том, что эго-вовлеченность или ее отсутствие создают важное различие в человеческом поведении. Когда человек реагирует в нейтральной, безличной, рутинной атмосфере, у него одно поведение. Когда он ведет себя личностно, порой возбужденно, серьезно относясь к заданию, его поведение совсем иное. В первом случае его эго не вовлечено, во втором случае вовлечено. И я убежден, что в большинстве экспериментов, о которых я расскажу, обнаруживается, что эго действует в нескольких, если не во всех из восьми качеств, которые я перечислил. Другими словами, эго-вовлеченность является, как подразумевает это словосочетание, условием тотального участия Я – как субъекта познания, как организатора, как наблюдателя, как искателя статуса и как социализированного существа. Итак, экспериментальные свидетельства.

Экспериментальные свидетельства

Общее и специфическое. Несколько лет назад я обнаружил, что втянулся в дискуссию вокруг проблемы личности. Некоторые экспериментаторы заявляли, что их находки демонстрируют ситуационную специфичность человеческого поведения. Например, ребенок, честный в одной ситуации, окажется нечестным в другой [124] , человек, уверенный в одном суждении, усомнится в другом [125] . Целые книги были написаны в защиту специфичности [126] . Другие исследователи, пользовавшиеся другими методами, обнаружили, что человек, честный в одной ситуации, будет честным в другой [127] ; человек, уверенный в одном суждении, будет уверенным в другом [128] ; и целые книги были написаны в защиту общего [129] . Это было приятное сражение, пока оно длилось. Появился арбитр, миротворец по своему темпераменту, – его имя было Гарднер Мэрфи, – и предложил компромисс. «Честность, – внушал он, – это или общая характеристика, или набор специфических привычек, в зависимости от ваших интересов и того, что вы подчеркиваете» [130] . Мэрфи был прав, но до недавнего времени решающий интерес и критический акцент не были ясны, по крайней мере, для меня. Моим собственным запоздалым инсайтом я обязан эксперименту Клейна и Шенфелда [131] .

Эти исследователи предложили группе испытуемых серию ментальных тестов при двух условиях эксперимента. В первом случае атмосфера была нейтральной, скучной, эго-невовлеченной . Исполнители были просто лабораторными испытуемыми, повторяющими рутинные движения. После каждого из шести тестов от них требовали оценить уровень ощущаемой ими уверенности в точности своего исполнения. У каждого индивида степень последовательности в этих оценках уверенности была невелика.

После перерыва был задан второй, эквивалентный набор тестов. В этот раз атмосфера была заметно изменена. Испытуемые были помещены в более напряженную ситуацию; им было сказано постараться, поскольку результаты этих тестов «на интеллект» пойдут в зачет их учебных результатов в колледже. В этой серии тестов оценки уверенности были заметно более согласованными. Студент, который ощущал уверенность в одном тесте, ощущал уверенность и в остальных пяти, студенту, которому недоставало уверенности в одном из действий, обычно недоставало уверенности и в других действиях. Авторы заключают, что уверенность является личностной чертой, когда эго вовлечено , но она специфична для каждой ситуации, когда на кону не стоит серьезный интерес.

Этот эксперимент породил необходимую гипотезу для разрешения длительного спора: когда есть эго-вовлеченность – есть общие черты, когда нет эго-вовлеченности – нет общих черт.

Из совершенно различных источников поступают свидетельства в пользу того же самого эффекта. В связи с проведенными ею исследованиями Служба исследования общественного мнения обнаружила, что интенсивность чувства сопутствует согласованности во мнениях [132] . Например, в эру до Перл-Харбора было обнаружено, что наиболее интенсивно склонялись к помощи Британии те, кто вообще в целом одобрял все виды и варианты интервенционистских предложений. С другой стороны, те, кто был равнодушен в вопросе помощи Британии, были гораздо более непоследовательными и специфичными в своих ответах. Иногда они давали интервенционистские, а иногда изоляционистские ответы. Между шкалой интенсивности и обобщенности установки был получен коэффициент корреляции +0,63.

Суждение. Эли Маркс работал с суждениями о цвете кожи среди негров. Он обнаружил, что они являются отчасти функцией объективной шкалы, а отчасти функцией эгоцентрической шкалы. Негров с кожей среднего цвета негры со светлым цветом кожи обычно оценивали как темных, а негры с более темным цветом кожи – как светлых [133] . Десятилетиями психофизики занимались суждениями об оттенках как о функции длины волны, но Маркс прояснил, что суждения об оттенках могут быть также функцией ощущаемого социального статуса. Длина волны воспринимается чувствительной сетчаткой, но не меньше она воспринимается чувствительным эго.

В сфере простых прогностических суждений в опросах общественного мнения 1940 года было обнаружено, что среди людей, которые твердо поддерживали Уилки, 71 % предсказывал, что он выиграет выборы; из тех, кто слабо поддерживал Уилки, только 47 % считали так [134] . Предполагая, что интенсивность отношения указывает на эго-вовлеченность, мы обнаруживаем здесь явную количественную демонстрацию того, что 24 %-е различие в числе предсказаний возникает, когда задействованы эго-области личности. Скорее всего, желания эго являются лишь одним из факторов в прогностических суждениях, но при определенных условиях они могут стать решающим фактором.

Исследование опросов обнаружило также другой факт, касающийся суждений. Если вы просите респондентов сказать вам лично, что они думают о британцах, или о каком-нибудь национальном меньшинстве в нашей стране, или даже об их собственном образовательном уровне, вы получаете одну группу результатов; но если вы просите их написать ответы на те же самые вопросы в частном порядке и опустить ответы в запертый ящик, средние результаты, которые вы получите, будут значительно отличаться [135] . Это различие между открытым и тайным выражением мнения кажется существенным, только когда ответы могут поставить под угрозу чувство статуса респондента или повлиять на его престиж в глазах интервьюера. Этой разницы вполне достаточно, чтобы оправдать использование тайного голосования всякий раз, когда задаются вопросы того типа, которые могут подвергнуть человека унижению.

Суждения, касающиеся Я человека, весьма интересны для изучения. Например, мы знаем, как неточны люди в оценке своего собственного экономического статуса. Почти все предпочитают не замечать объективных свидетельств иидентифицировать себя с верхушкой среднего класса [136] . Нам известно кое-что об искажениях, которые возникают, когда люди сообщают о своих личных чертах. Френкель-Брунсвик обнаружила, что самозащитные искажения столь мощны, что ее испытуемые пропускали, оправдывали или полностью выворачивали наизнанку факты в описаниях собственных недостатков [137] . Хотя банально указывать на то, что все психологи знают очень хорошо, – что недостаток объективности является правилом, когда вовлечено наше эго, однако не банально будет отметить, что сделано очень мало работ, посвященных степени и природе искажений, или тому любопытному и важному вопросу, почему некоторые личности достигают объективности даже в условиях крайней эго-вовлеченности. Казалось бы, достичь понимания становится все сложнее и сложнее по мере приближения к внутренним областям личности. И тем не менее некоторые индивиды совершают замечательные подвиги самообъективности. Почему они преуспевают, а другие терпят неудачу?

Память. Благодаря Бартлетту мы знаем, как культурные схемы изменяют следы нашей памяти [138] . Это, конечно, пример подспудного воздействия этноцентрического контекста. Но внутри любой данной культуры можно вывести поразительные усилия памяти из эгоцентрического контекста.

Эдвардс продемонстрировал, что если содержание памяти не вписывается с комфортом в контекст эго-вовлеченности, оно подвергается искажениям до тех пор, пока этого не удастся достичь. Отобрав три группы студентов с разным отношением к «Новому курсу» Рузвельта (одобрительным, нейтральным или отрицательным), он, во-первых, прочитал им десятиминутный фрагмент, содержащий отношение «Нового курса» к коммунизму. Испытуемые знали, что они тестировались на точность запоминания.

«Немедленно после прочтения испытуемым был предложен тест на узнавание со множественным выбором, содержащий 46 вопросов, заданных испытуемым. На половину, или 23 вопроса теста, в прочитанном фрагменте содержались ответы благоприятного плана для “Нового курса”, на 23 содержались ответы неблагоприятные. Вопросы теста предлагали возможности для рационализации ответов, если верный ответ противоречил отношению отвечающего. Испытуемые повторно были опрошены через интервал в 21 день.

Дисперсионный анализ данных показал, что рационализация была прямо связана со степенью конфликта между верным ответом и контекстом личного отношения наших испытуемых. В общем результаты продемонстрировали, – как и многие другие исследования, – что почти невозможно ожидать объективности и точности в восприятии, обучении, запоминании, мышлении и т. д., когда задействованы эго-вовлеченные контексты» [139] .

Здесь можно также сослаться на эксперименты Циллига по припоминанию, которые продемонстрировали, что испытуемые мужского пола вспоминают меньше афоризмов, благоприятных для женщин, чем для мужчин [140] . Или на исследование Уотсона и Хартманна, касающееся искажений теологических аргументов при припоминании, в зависимости от приверженности субъекта атеизму или теизму [141] . Или на изобретательную демонстрацию Уолленом того, что через некоторый промежуток времени люди вспоминают оценки своей собственной личности так, что они согласуются с их собственными предвзятыми мнениями о себе [142] .

Левайн и Мэрфи продемонстрировали, что симпатизирующие коммунистам легче вспоминают прокоммунистические, чем антикоммунистические тексты [143] . Более того, они забывают враждебные тексты быстрее и более полно, чем благожелательные. У антикоммунистов эффект прямо противоположный. Авторам блестяще удалось продемонстрировать в одном эксперименте, что как научение, так и забывание являются функциями политической эго-идентичности.

Система координат. Некоторые из исследований, о которых я упоминал, были проведены в связи с тем, что их авторы называют «системой координат» (frame of reference). Система координат, по-видимому, означает некоторую пространственно-временную или культурную ориентацию, которая связывает между собой многие индивидуальные установки, привычки и суждения и влияет на формирование новых суждений, установок и привычек. Общее благожелательное отношение к «Новому курсу» будет, согласно Эдвардсу, детерминировать конкретное припоминание вопросов из речей, относящихся к «Новому курсу» [144] . Общая ориентация в отношении разных иных вопросов, как показал Селлз, будет воздействовать на наши логические рассуждения во всем, что с ними связано [145] .

Важно отметить, что не все системы координат являются эго-вовлеченными. Если я легко нахожу Девятую авеню или Восточную Двенадцатую улицу, – это потому, что у меня в памяти географическая система координат Нью-Йорк Сити. В моем случае эта пространственная ориентация вовсе не является эго-вовлеченной. Я этим хочу сказать, что исследование систем координат – не обязательно исследование проблемы эго-вовлеченности. Многие культурные системы, имеющие дело с языком, этикетом или одеждой, детерминируют наше восприятие, нашу память, наше поведение, но их влияние не ощущается как относящееся к личности. Маргарет Мид выразила удивление (с антропологической точки зрения) странным обычаем американцев появляться на ее лекциях одетыми; но для большинства из нас этот причудливый обычай не связан с эго, по крайней мере до тех пор, пока он действует.

Кроме того, интересное открытие было сделано во время второй мировой войны. Определенные культурные системы, которые прежде были индифферентными, внезапно стали остро личностными. Вероятно, ни одного жителя Эльзаса не волновала билингвистическая система координат, пока нацисты не издали указ, что следует говорить только по-немецки, и что только германизированные имена и надписи должны появляться на могильных плитах. Двуязычие всегда считалось само собой разумеющимся, но когда эта знакомая, привычная система была подавлена и атакована, она приобрела центральное значение, и люди среагировали на этот указ как на личное оскорбление. Многие из нас обнаруживали, что ранее индифферентные системы координат, например наши конституционные гарантии, прежде считавшиеся само собой разумеющимися, внезапно стали эго-вовлеченными, и, обнаружив их под угрозой, мы защищаем их так, словно они стали частью наших физических тел. Представьте, что нам запретили бы говорить на английском языке. Как бы мы взбесились! То, что всегда было простой этноцентрической системой координат, немедленно стало бы эго-вовлеченным.

И этноцентрическая, и эгоцентрическая системы воздействуют на наше поведение, а при определенных условиях этноцентрическая система переживается также как эгоцентрическая. Но, я думаю, было бы ошибкой смешивать понятие эго с понятием социуса (или культурной части нашей личности), как это делает Шериф. В нормальных социальных условиях только относительно небольшая часть нашей культуры затрагивает эго.

Обучение. Наиболее объемным и наиболее сложным разделом психологии – никто не будет этого отрицать – является раздел, посвященный обучению. Ежегодник Национального общества по изучению образования 1942 года полностью посвящен этому предмету. Но тщетно искать на его 463 страницах какого-либо упоминания эго и почти тщетно – какого-либо признания значимости интереса . Правда, обнаруживаются случайные замечания о том, что «учитель, который пренебрегает простым, но могучим словом похвалы, рискует» [146] , но потенциальная значимость таких замечаний для теории обучения оказывается упущенной из виду.

Клинические, педагогические и индустриальные психологи знают, что первое правило всей прикладной психологии состоит в том, что каждому ребенку и каждому взрослому требуется некоторый опыт успеха и социального одобрения. Джон И. Андерсон советует учителю выходить далеко за рамки своего направления, если требуется обнаружить область, в которой эти чувства могут порождаться. Он добавляет: «Успех в одной области может не только компенсировать неудачи во многих областях; некоторые достижения образуют интеграционный центр, вокруг которого может быть интегрирована личность» [147] .

Отметим особо утверждение Андерсона, что «успех в одной области может не только компенсировать неудачи во многих областях». Только в терминах эго-психологии мы можем объяснить такую текучую компенсацию. Психическое здоровье и счастье, по-видимому, не зависят от удовлетворения какой-либо специфической потребности; они зависят скорее от обнаружения человеком где-нибудь некоторой области успеха. Именно эго должно быть удовлетворено – не влечение к пище, не сексуальное влечение, не материнское влечение, как бы насущны порой ни становились эти отдельные напряжения.

Большинство теорий обучения опираются на предположение о множественных влечениях. Существует отдельное напряжение; организм действует; напряжение снимается; реакция зафиксирована. Согласно этой последовательности часто предполагается, что все влечения одинаково сильно стимулируют обучение. Считается, что удовлетворение любого влечения через принцип поощрения или подтверждения реакции ведет к равной степени научения. Если это так, как мы объясним тот факт, что похвала почти стереотипно оказывается ведущим побуждением в школе, на фабрике и в обыденной жизни? Если мы вообще хотим придерживаться теории множественных потребностей, мы должны по крайней мере допустить, что эго-потребность (или гордость, или желание одобрения – назовите как хотите) главенствует над всеми другими потребностями.

Не только обучение у человека происходит лучше всего, когда используется мотив похвалы и признания, но и индивидуальная способность к обучению, похоже, развивается в этих условиях. Каждый психометрист знает, что если он хочет получить реальный IQ, испытуемого надо подбодрить. Инструкции Термана на этот счет хорошо известны: «Ничто не способствует удовлетворительному контакту больше, чем похвала усилий ребенка…… В целом, чем слабее ответ, тем более удовлетворенным им следует казаться…… Следует щедро использовать восклицания типа “прекрасно!”, “восхитительно!” и т. п.» [148] .

Другими словами, для того, чтобы максимизировать интеллект ребенка, мы должны максимизировать его эго. Для психологической теории эго – действительно важный факт. Интеллект есть инструмент эго для решения его проблем. Явно несправедливо оценивать интеллект по выполнению заданий, которые не интересны для самого индивида. По этой причине с помощью одобрения надо поощрять испытуемых делать вопросы теста эго-вовлеченными проблемами, которые он может атаковать с максимальной мотивацией. Интеллект есть способность индивида решать значимые для него проблемы.

Чтобы не слишком упростить вопрос, необходимо признать одно неблагоприятное для обучения условие. Слишком интенсивная эго-вовлеченность может быть разрушительной. Обычная интегративная ценность эго-вовлеченности может нарушаться, когда желание или рефлексия достигают такого уровня интенсивности, который приводит к замешательству или излишней тревожности. Никто не обучается и не действует хорошо, когда его автономная нервная система находится в расстройстве. Нам требуется правило, которое поможет нам определить оптимальный уровень эго-вовлеченности, требующийся для повышения эффективности обучения и выполнения задач [149] .

Два слова о законе эффекта. Его принципиальный недостаток, я полагаю, вытекает из предположения, что подкрепляемые реакции имеют тенденцию повторяться. Многие эксперименты фактически демонстрируют, что подкрепляемые реакции не воспроизводятся слепо всякий раз, когда повторяется соответствующий стимул. Хоппе обратил внимание на то, что в норме люди не стремятся вновь к успешно достигнутой цели [150] . На самом деле они повышают свои притязания до той точки, где реально рискуют потерпеть неудачу. Студент, который получает высшую оценку за курс в колледже, не стремится вновь повторить этот курс. Он предпочитает предпринять новые рискованные шаги в той же общей области. И эксперимент Розенцвейга показывает, что выбор повторения успешных действий определенно инфантилен [151] . Например, задача, однажды решенная, даже если ей сопутствовала вспышка восторга, более не привлекает зрелого индивида. Он хочет завоевывать новые миры. Вознаграждение может принести только пресыщение и скуку.

Ошибка, повторяю, заключена в положении о подкреплении реакции . Закон эффекта был бы ближе к истине, если бы он гласил, что человек , получив подкрепление, использует свои прошлые успехи таким образом, который может, по его мнению, принести ему удовлетворение в будущем . Израэли показал, что, за исключением явных психопатов, люди гораздо больше заинтересованы в своем будущем, чем в своем прошлом [152] . Поскольку это так, прошлые действия индивида значат для него мало или совсем ничего. Он займется повторением успешного действия, только если это послужит эго. Чаще он выбирает варьирование и усовершенствование своего поведения, чтобы почувствовать, что он растет в направлении к новым успехам в будущем.

Я подозреваю, что связь между успехом и повторением гораздо теснее в случае эго-невовлеченного поведения, чем в случае поведения эго-вовлеченного. Снова и снова я использую те же самые моторные комбинации в печатании на машинке, в вождении машины, в переговорах с торговцами. Это вполне успешные действия, почему я должен изменять их? Но я не воспроизвожу заново успешную исследовательскую работу; я не повторяю доставившую удовольствие беседу с другом; я не ставлю вновь ту же самую цель в эксперименте на уровень притязаний. Эго-вовлеченные задания часто требуют изменяющихся целей и новых реакций. Наверное, подкрепляемое поведение становится стереотипным только у низших животных, или в человеческой деятельности такого рутинного свойства, что она не затрагивает эго.

Подведем итог обсуждению: видимо, чтобы применить закон эффекта к человеческому обучению, мы должны рассматривать его как вторичный по отношению к принципу эго-вовлеченности. Закон эффекта, как и редукция раздражителя, обусловливание, формирование связи и большинство других популярных принципов обучения, были большей частью открыты на животных или на людях, лишенных на срок эксперимента своих эго. Эти принципы могут быть хороши, но когда задействовано эго, они действуют непредвиденным образом. Будем надеяться, что теория обучения будущего не будет в такой степени дистанцироваться от эго.

Мотивация. Возможно, вы думаете: «Но мы всегда знали, что человек должен быть мотивирован для того, чтобы обеспечить реакцию. Имеете ли вы в виду что-то большее, чем важность мотивации?» Да. Я утверждаю, что есть две формы мотивации: одна – эго-вовлеченная, другая – нет, и я пытаюсь, ссылаясь на эксперименты, продемонстрировать существующие между ними различия.

Возьмем, к примеру, работы Хантли и Вулфа о суждениях, базирующихся на записях экспрессивного поведения [153] . Эти исследователи, работая независимо, инструктировали своих испытуемых делать заключения о личности многих людей по их почерку, по записям их голосов, по фотографиям их рук и по их стилю рассказывания историй. Испытуемых мотивировали обычным образом, как всяких лабораторных испытуемых. Внезапно, в середине серий, им были предъявлены образцы их собственного экспрессивного поведения, которое было записано без их ведома. В значительном большинстве случаев испытуемые не распознавали на уровне сознания свои собственные данные и простодушно продолжали свои характеристики. Но что-то происходило. Характеристики начали принимать другую форму. Хотя испытуемый был абсолютно неосведомлен о том, что определенное экспрессивное проявление принадлежит ему самому, он в общем давал ему гораздо более благоприятную оценку, чем сходным записям других испытуемых. Иногда он давал ему пристрастно неблагоприятную оценку. Практически никогда он не давал ему индифферентную оценку. Его могли не затрагивать записи других людей, но не собственные. Когда испытуемый наполовину осознавал, что это, возможно, его данные, его суждения становились еще более пристрастными. Когда же он полностью распознавал свою собственную запись, его социальное чувство скромности брало верх, и суждения возвращались на уровень невовлеченности.

В этих экспериментах мы обнаружили особенно четкое проявление того факта, что эго-вовлеченные системы могут действовать полностью подспудным образом, очень сильно влияя на суждения без осознания испытуемым причин этого. Эксперименты также доказали, что порог эго-вовлеченности ниже, чем порог самоопознания, – интересная находка, которая еще раз предупреждает нас, что сознательный самоотчет и интроспекция никогда не будут достаточными для исследования действий эго-системы. Но для наших нынешних целей важно отметить, что рутинная мотивация к исполнению задания – это одно, а эго-заряженная мотивация – совсем другое. Рутинные мотивы приносят один набор результатов, эго-мотивы – другой.

Когда мотивация является эго-вовлеченной, а когда нет? Ответ отчасти связан с уровнем возникающей фрустрации. Как мы уже отметили, многие привычные системы координат не ощущаются как затрагивающие личность и не ведут себя как эгоцентрические системы до тех пор, пока их сохранение не оказывается под угрозой. Многие потребности также идут своим путем без участия эго, если им не препятствовать. Но серьезная фрустрация может вызывать озлобление, ревность, собственничество, часто характеризующие эго-вовлеченность. Однако фрустрация отнюдь не всегда производит такой эффект, особенно если человек компенсировал фрустрацию одной потребности успехом в других областях. И дополнительно усложняет ситуацию то, что мы не можем утверждать, что эго-вовлеченность отсутствует, когда нет фрустрации. Многие гладко текущие случаи целенаправленного поведения очевидно являются эго-вовлеченными. Мать ощущает тесную связь со своим ребенком и тогда, когда он в добром здравии, и тогда, когда ее материнская забота сталкивается с фрустрацией. Бизнесмен настолько же поглощен своим предприятием во времена процветания, как и во времена неудач. Давайте скажем тогда, что фрустрация целенаправленного поведения или угроза индивиду в любой форме весьма вероятно должны вовлечь эго-систему, но обычно эта эго-система образована повседневными ценностями, которые выражают значимость жизни для индивида.

Уровень притязаний. История десятилетних исследований этой левиновской проблемы слишком запутана, чтобы проследить ее здесь, но, если я не ошибаюсь, все исследования прямо или косвенно подтверждали первоначальное утверждение Хоппе, что субъект ведет себя таким образом, чтобы поддерживать свое самоуважение на максимально возможном высоком уровне [154] . Конечно, многие исследователи вовсе не пользовались понятием эго. Однако, какие бы результаты не были получены, все, кажется, указывает на неизбежность исходной гипотезы Хоппе. Фрэнк, например, обнаружил, что лица, которым были присущи «соревнование с самим собой и осознание социального давления», получали оценку степени расхождения между результатом и целью, которую индивид желает или ожидает достичь, в 3–7 раз больше, чем лица, которые не отличались таким чувством личной вовлеченности в ситуацию. Фрэнк также обнаружил, что эго-вовлеченные испытуемые не изменяют своих оценок при небольших изменениях своих результатов. Они снова и снова повторяют попытки перед тем как изменить свои притязания, подстраивая их под свои способности. Напротив, эго-невовлеченные испытуемые быстро отступают перед реальностью и снижают свой уровень притязаний [155] . Мы также знаем, что соперничество – безусловный симптом эго-вовлеченности – обычно порождает подъем и большую последовательность в уровне притязаний [156] . Но мы не можем сказать, что соперничество всегда приносит такой эффект, поскольку тот, кто боится конкуренции, будет последовательно снижать свой уровень притязаний, чтобы избежать риска унижения [157] .

Одним словом, оказывается, что всегда существуют требования эго отдельного субъекта, которые детерминируют динамику уровня притязаний. Некоторые испытуемые авантюрны, некоторые осторожны; их эго требует различных типов удовлетворения, и этот факт неоднократно отражался в результатах экспериментов. Стоит отметить, что исторически уровень притязаний можно рассматривать как дверь, через которую эго вернулось в монастырь академической психологии.

Промышленная психология. Я полагаю, что на большинство из нас произвели впечатление аргументы Ретлисбергера и Диксона [158] , Уотсона [159]  и других в поддержку того, что работники на производстве – не столько «экономические индивиды», сколько «эго». Кроме всего прочего, работники хотят доверия на работе, интересных заданий, признательности, одобрения и близких отношений со своими работодателями и коллегами. Удовлетворенности этим они хотят даже больше, чем высокой оплаты или безопасности труда. Оценки работодателями запросов рабочих коррелируют почти что на нулевом уровне с сообщениями самих рабочих о своих запросах [160] . Работодатель полагает, что оплата и безопасность являются доминирующими желаниями, тогда как в реальности на первом месте стоит эго-удовлетворенность. Насколько иной была бы перспектива нашей экономической жизни, если бы мы обратились к вопросу статуса и самоуважения в промышленности и перепланировали наше индустриальное общество таким способом, который спас бы эго работника от забвения.

Природа эго

В экспериментах, на которые я ссылался, и во многих других экспериментах аналогичной природы обнаружилось, что одна группа испытуемых (те, кто лично взволнован и увлечен заданием) ведет себя в известном смысле совершенно непохоже на другую группу испытуемых (которые не увлечены). В некоторых случаях измеримые количественные различия достигают 50 или 60 %, иногда много больше. В других случаях существуют качественные отличия, которые ускользают от измерений. Таким образом, здесь перед нами некоторый параметр, который ведет к громадным различиям в наших экспериментальных результатах.

Мы видели, что в условиях эго-вовлеченности вся личность проявляет большую последовательность в поведении, она обнаруживает не ситуационную специфичность поведения, а его генерализованность и согласованность. В области суждений мы видели, как эго-вовлеченность приводит к значимым искажениям обычных психофизических суждений. В области памяти мы обнаружили, что эго-вовлеченное запоминание определенно лучше (хотя иногда может вмешиваться вытеснение или в память проникает рационализация). В области интеллекта мы отмечаем, что эго-вовлеченность необходима, если мы хотим достичь оптимальных результатов. В теории обучения явно необходимы реформы, направленные на то, чтобы признать очевидное влияние эго на приобретение умений и знаний. В области мотивации жажда признания, статуса и оценки оказывается главной, что глубоко влияет на наши концепции, процедуры и политику в производственных отношениях, в образовании и в психотерапии. И это лишь некоторые из операциональных критериев, с помощью которых мы можем продемонстрировать наличие эго.

Несколько психологов, помимо меня, отстаивали то, что эго должно занять более высокое положение в современной психологии. Это делали Коффка, Левин и психоаналитики, а также Мюррей, который различает «перифералистскую» психологию и «централистскую» психологию [161] . Тезис, сформулированный в книге Роджерса «Консультирование и психотерапия» [162] , кажется мне особенно ясным свидетельством того, что эго приобретает признание. Роджерс фактически приглашает консультантов откинуться в кресле и, не пользуясь почти ничем, кроме своевременного «ага», поощрять пациента самого реорганизовать и перепланировать свою жизнь. Эго пациента берет управление на себя. Наверное, уже пора.

Хотя мы адекватно операционально продемонстрировали существование эго, мы еще не занимались сложной проблемой его определения. Выше мы видели, что преобладают восемь концепций. Но всякий раз, когда мы сталкиваемся с эго-вовлеченностью, эго оказывается задействованным в нескольких из этих исторических смыслов. К тому же эти исторические концепции, похоже, имеют много общего.

Прежде всего, кажется очевидным, что все эти концепции у́же, чем понятие «личность». Все авторы, похоже, согласны в том, что эго – только одна часть, одна область, или, как говорят фрейдисты, один «институт» личности. Многие умения, привычки и воспоминания являются компонентами личности, но редко, если вообще когда-нибудь, становятся эго-вовлеченными. Авторы, пожалуй, согласны также в том, что эго не существует в раннем детском возрасте, постепенно развиваясь по мере того, как ребенок становится способен отделять себя от окружающей его среды и от других людей. Они согласны рассматривать эго как часть личности, которая находится в тесной связи с внешним миром: она ощущает угрозы, возможности и жизненную значимость внешних и внутренних событий. Это та часть личности, которая, так сказать, противостоит миру лоб в лоб. Это контактная область личности. По этой причине она также является конфликтной областью. Кроме того, она не совпадает ни с сознанием, ни с бессознательным, ведь многое из того, что мы сознаем, неважно для нашего эго, а многие неосознаваемые стимулы тихо, но эффективно вовлекают его.

Есть также согласие в вопросе о том, что субъективное чувство эго время от времени сильно меняется, то сжимаясь уже границ тела, то расширяясь далеко за его пределы. Меняется его содержание; в один момент эго оказывается поглощенным одной деятельностью, а вскоре после этого – полностью другой деятельностью. Эта изменчивость, тем не менее, не означает, что стабильная и повторяющаяся структура отсутствует. Наоборот, если вы знаете человека достаточно хорошо, вы обнаружите, что можете вполне успешно предсказать, какие вопросы будут, а какие не будут затрагивать его эго. Многие авторы представляют эго как многослойную структуру. Конечно, существуют разные степени эго-вовлеченности: человек может быть пристрастным умеренно или интенсивно.

Пожалуй, есть еще одно свойство эго, которое реже обсуждается, – это его устремленность в будущее. Вспомним: Израэли сообщает, что среди его испытуемых более 90 % выражали бо́льшую заинтересованность своим будущим, чем своим прошлым [163] . Эту находку стоит подчеркнуть, поскольку, как правило, психологи больше интересуются прошлым человека, чем его будущим. Другими словами, психолог и его испытуемые обычно смотрят в разных направлениях, что прискорбно.

Признание высокого положения эго в психологии не означает реимпорта deus ex machina [164] довундтовской психологии. Тем не менее, это означает признание того факта, что наши предшественники, которые рассматривали психологию как науку о душе, не ошибались, ставя до нас проблему единства и личностной релевантности. То, что они называли душой, мы можем сейчас с чистой совестью назвать эго. Это не будет следованием устаревшим идеям. Диалектика уже уступила дорогу эксперименту, клинике и еще более новым методам изучения обыкновенного человека в его нормальном социальном окружении.

Но, безотносительно к проблемам метода, которые лежат за пределами этого очерка, мы можем спокойно предсказать, что эго-психология в двадцатом веке будет неуклонно расцветать. Ведь только с ее помощью психологи могут примирить человеческую природу, которую они изучают, с человеческой природой, которой они служат.

Тенденция в мотивационной теории [165]

Мотивационная теория сегодня, похоже, следуя по пути научного прогресса, делает поворот. Пытаясь охарактеризовать это изменение направления, я хочу уделить особое внимание проблеме психодиагностических методов, поскольку успехи и неудачи этих методов могут нам многое рассказать о психодинамической теории.

Начнем с вопроса, почему проективные методы столь популярны как в диагностической практике, так и в исследованиях. Ответ, я думаю, обнаружится в истории развития мотивационной теории за последнее столетие. Все главные факторы направляли ее развитие в одну сторону. Шопенгауэр, с его доктриной главенства слепой воли, не питал уважения к интеллектуальным рационализациям, придумываемым для объяснения своего поведения. Он был уверен, что мотивы нельзя принимать за чистую монету. За ним следовал Дарвин со столь же антиинтеллектуальным акцентом на изначальной борьбе. Мак-Дугалл усовершенствовал дарвиновское подчеркивание инстинкта, совместив в своей идее гормэ дух шопенгауэровской воли, дарвиновской борьбы за существование, бергсоновского порыва и фрейдовского либидо. Все эти авторы были иррационалистами, уверенными, что нужно искать генотипы, лежащие в основе мотивации, а не поверхностные фенотипы. Все они противостояли наивному интеллектуализму своих предшественников, а также рационализациям оправдывающих себя смертных, вынужденных объяснять свое поведение. Среди этих иррационалистов, доминировавших в западной психологии последние сто лет, Фрейд, конечно, был главной фигурой. Он, подобно другим, чувствовал, что истоки поведения могут быть скрыты от луча сознания.

В дополнение к иррационализму современная динамическая психология выработала другой опознавательный знак: генетизм. Решающая роль приписывается первичным инстинктам, заложенным в нашей природе, а если не им, то переживаниям раннего детства. Здесь лидирующая нединамическая школа мысли – психология стимула – реакции – объединяет свои силы с генетизмом. Теоретики стимула – реакции согласны с инстинктивистами и психоаналитиками в рассмотрении мотивов взрослых как обусловленных, подкрепленных, сублимированных или иным образом отредактированных вариантов инстинктов или желаний, или ид , структура которого, как утверждал Фрейд, «никогда не меняется».

Ни одна из этих господствующих теорий мотивации не принимает во внимание существенную трансформацию мотивов в ходе жизни. Мак-Дугалл прямо отрицал эту возможность, утверждая, что наша мотивационная структура заложена раз и навсегда в нашем арсенале инстинктов. Новые объекты могут быть привязаны к инстинктам через обучение, но мотивирующая сила всегда та же самая. Позиция Фрейда была, в сущности, идентичной: концепция сублимации и сдвига катексиса на другие объекты объясняет в основном все видимые изменения. Психология стимула – реакции сходным образом привязана к предположению о дистанционном управлении, действующем из прошлого. Мы реагируем только на объекты, которые ассоциируются с первичными желаниями в прошлом, и лишь пропорционально степени, в которой наши реакции в прошлом были вознаграждены или удовлетворены. С точки зрения стимула – реакции вряд ли можно сказать, что индивид пытается что-нибудь сделать, – он просто реагирует сложной совокупностью привычек, которые каким-то образом были вознаграждены в позапрошлом году. Преобладающее суждение, что мотивация всегда связана со «снижением напряжения» или «поиском равновесия», соответствует этой точке зрения, но, полагаю, недостаточно соответствует всем известным фактам.

Вся эта теоретическая атмосфера породила своеобразное презрение к «психической поверхности» жизни. Сознательные самоотчеты индивида отвергаются как не заслуживающие доверия, а сила его актуальных мотивов игнорируется в угоду прослеживанию давних истоков формирования его поведения. Индивиду больше не доверяют. И в то время как он проводит свою жизнь в настоящем, устремляя ее вперед, в будущее, большинство психологов заняты прослеживанием его жизни назад, в прошлое.

Сейчас легко понять, почему специальные методы, открытые Юнгом (50 лет назад), Роршахом (40 лет назад) и Мюрреем (30 лет назад), были с энтузиазмом приняты и использованы психодиагностами. Ни в коей мере эти методы не были направлены на выяснение у субъекта, каковы его интересы, чего он хочет или что он старается сделать. Не выясняли эти методы впрямую и отношение субъекта к его родителям или к авторитетам. Использование этих методов позволяло делать заключения исключительно путем предполагаемых идентификаций. Такой непрямой, скрытый подход к мотивации настолько популярен, что многие клиницисты и многие университетские центры уделяют гораздо больше времени диагностическим методам этого типа, чем любым другим.

Тем не менее иногда клиент может вызвать тревогу у психолога, проводящего проективный тест, давая свои нежелательные сознательные самоотчеты. Рассказывают о пациенте, который заявил, что таблица Роршаха вызвала у него мысли о сексуальных отношениях. Клиницист, подозревая потаенный комплекс, спросил его, почему. «Да потому, – ответил пациент, – что я думаю о сексе все время». Клиницисту едва ли требовалась таблица Роршаха для выявления этого мотивационного факта.

Однако, наверное, правда, что большинство психологов предпочитают определять потребности и конфликты личности путем долгого хождения вокруг. Конечно, каждый, даже невротик, довольно хорошо приспосабливается к запросам, предъявленным ему реальностью. Только в неопределенной проективной ситуации он обнаруживает свои тревоги и незамаскированные потребности. «Проективные тесты, – пишет Стэгнер, – полезнее для диагностических целей, чем реальные ситуации» [166] . По-моему, это бескомпромиссное заявление обозначает кульминацию столетней эры иррационализма и, следовательно, недоверия. Неужели субъект не заслуживает доверия?

К счастью, обширное использование проективных методов в настоящее время приносит результаты, которые позволяют нам поместить эту технику в адекватный контекст и скорректировать односторонность теории мотивации, на которой базируется ее популярность.

Для начала рассмотрим исследование военного времени, проведенное с тридцатью шестью людьми, отказавшимися нести воинскую повинность по идейным соображениям, которые в течение шести месяцев жили на полуголодной диете [167] . Их диета была настолько строго ограничена, что за эти шесть месяцев в среднем они потеряли четверть веса. Потребность в пище была мучительно велика, их терзал непрестанный голод. Когда они не были заняты лабораторными или другими заданиями, то думали о еде почти постоянно. Типичные мечты описывались одним из них так: «Сегодня у нас будет меню номер один. Ого, похоже, это самое скудное меню. Как мне быть с картошкой? Если я буду есть ее ложкой, я смогу добавить больше воды… Если я буду есть немного быстрее, еда останется теплой дольше – а я люблю теплую еду. Но тогда она кончается слишком быстро». Так вот, любопытно, что пока эти люди явно мучались от своего влечения к еде и вся их энергия, казалось, направлялась на его осуществление, в проективных тестах эта потребность проявлялась слабее. Исследователи сообщали, что среди примененных тестов (свободных словесных ассоциаций, тест первых букв, анализ сновидений, тест Роршаха и фрустрационный рисуночный тест Розенцвейга) только один дал ограниченное свидетельство озабоченности едой – тест свободных ассоциаций.

Отсюда следует очень важный вывод: наиболее насущный и всепоглощающий мотив в данный момент жизни абсолютно не поддается обнаружению с помощью непрямых методов. Однако он был абсолютно доступен для сознательных отчетов. Частично это может быть объяснено тем, что субъекты с готовностью обращались к лабораторным заданиям, чтобы ненадолго забыть свой навязчивый мотив. Они реагировали на проективные тесты какими угодно ассоциациями. Невозможность обнаружить исполнение желаний в их сновидениях озадачивает еще больше. Это вряд ли можно приписать защитным ментальным установкам. Но оба результата наводят на мысль о возможном законе: если мотив не вытеснен, маловероятно, что он отчетливо влияет на восприятие проективного теста и ответы на него. Слишком рано судить, является ли это валидным обобщением, но это – гипотеза, заслуживающая проверки.

Другие исследования голода дают, похоже, подтверждение этой точки зрения [168] . Прослеживающаяся в них тенденция подтверждает, что в проективных тестах количество ассоциаций, явно связанных с едой, как это ни странно, падает с увеличением периода голодания, по-видимому потому, что сам мотив постепенно становится полностью сознательным и не вытесняется. Правда, инструментальные ассоциации (упоминание о путях добывания еды) продолжают появляться в словесных ответах испытуемых по мере нарастания голода. Этот факт, тем не менее, вполне совместим с гипотезой, так как, хотя голод полностью осознан, испытуемый в экспериментальной ситуации огражден от поиска удовлетворения и, таким образом, все еще подавляет свои инструментальные тенденции к действию.
Другой обнаруженный ряд свидетельств взят из работ Дж. У. Гетцельса [169] . Этот исследователь использовал две формы теста неоконченных предложений: одни формулировались в первом лице, другие – в третьем. Предложенные им пары были такого типа:

...

Когда они предложили Фрэнку заведование, он…

Когда они предложили мне заведование, я…

Когда Джо встречает человека впервые, он… Когда я встречаю человека впервые, я…

Конечно, в эксперименте вопросы выбирались в случайном порядке. В целом было по 20 диагностических вопросов каждого типа. Испытуемыми были 65 ветеранов: 25 оценивались как хорошо адаптированные, 40 были психоневротиками, освобожденными от службы по инвалидности, связанной с расстройствами личности.

В результате оказалось, что хорошо адаптированные испытуемые давали идентичные ответы, заканчивая предложения в первом и третьем лице. Если мы предположим, что предложения в третьем лице являются «проективным методом», то результаты, полученные с помощью этого метода для хорошо адаптированных испытуемых, почти точно соответствуют результатам прямого опроса от первого лица. С другой стороны, психоневротики в значительной степени варьировали свои ответы. Они говорили одно, когда их спрашивали впрямую (например, «Когда они предложили мне заведование, я согласился»), и другое – при проективных вопросах («Когда они предложили Джону заведование, он испугался»). Формулировка от первого лица является настолько прямой, что у психоневротиков она актуализирует защитную маску и вызывает только конвенционально правильный ответ.

Таким образом, прямые ответы психоневротиков не могут быть приняты за чистую монету. Уровень их защит высок; истинные мотивы скрыты и выдаются только с помощью проективных техник. С другой стороны, нормальные испытуемые отвечают при использовании прямого метода в точности то же самое, что ответили при использовании проективного метода. Ответы все одного качества. Поэтому можно принимать их мотивационные утверждения на веру без дополнительного исследования, так как даже если его провести, существенных отличий не обнаружится.

Эти данные подтверждают предположение, которое мы сформулировали в случае с голодающими испытуемыми. В проективном тестировании раскрывается не хорошо интегрированный испытуемый, осознающий свои мотивации, а, скорее, невротическая личность, чей фасад находится в противоречии с подавленными страхами и внутренней враждебностью.

Тем не менее, между двумя исследованиями существует одно различие. Голодающие испытуемые фактически избегали любого обнаружения их доминирующих мотивов в проективных тестах. С другой стороны, хорошо адаптированные ветераны давали в основном ответы одного и того же типа как при прямом, так и при проективном тестировании. Возможно, что различная природа тестов, использованных в двух ситуациях, объясняет это различие в результатах. Однако это отличие в деталях не должно отвлекать нас. Важным представляется то следствие из этих исследований, что психодиагност никогда не должен использовать в исследовании мотивации проективные методы без одновременного использования прямых методов. Если он не использует прямые методы, то никогда не сможет отличить хорошо интегрированную личность от неинтегрированной. Он также не сможет сказать, существуют ли сильные осознанные потоки мотивации, которые (как в случае с голодающими испытуемыми) совершенно обходят проективную ситуацию.

Результаты исследований выявляют ту тенденцию, что нормальный, хорошо адаптированный и целенаправленный индивид может при проведении проективных тестов делать одно из двух – или предоставлять данные, соответствующие данным сознательного отчета (случай, при котором проективные методы не требуются), или не предоставлять каких бы то ни было свидетельств своих доминирующих мотивов. Только при обнаружении в проективных ответах эмоционально окрашенного материала, противоречащего сознательному отчету или другим результатам прямой оценки, мы убеждаемся в настоятельной необходимости проективного тестирования. И нам не удастся узнать, преобладает или нет невротическая ситуация, если мы не используем оба диагностических подхода с последующим сравнением их плодов.

Обратимся к диагностике тревожности. Используя различные реакции на таблицы Роршаха и ТАТ, клиницист может сделать заключение о высоком уровне тревожности клиента. Так вот, этот вывод, взятый сам по себе, мало о чем говорит нам. Клиент может быть человеком, добивающимся значительных успехов в жизни, поскольку он использует свою тревожность для действий. Признавая, что он одержим тревогой, беспокойством, стремлением к совершенству, он обнаруживает знание себя и превращает тревожность в ценное качество своей жизни. В этом случае плоды, приносимые проективными методами, соответствуют тому, что дают прямые методы исследования. Проективная техника реально не требовалась, но вреда от ее использования нет. В другом случае (как в случае с голоданием) мы можем обнаружить, что проективные протоколы не обнаруживают тревожности, хотя в действительности имеем дело с человеком, который тревожен, беспокоен и мучается так же, как и наш первый клиент. Объяснение этого может заключаться в том, что он эффективно контролирует свое волнение, причем высокий уровень контроля дает ему возможность блокировать проективные тесты с помощью некоторой ментальной установки, не относящейся к его тревожной природе. Но мы можем также обнаружить – и здесь проективные методы находят применение, – что внешне мягкий и спокойный индивид, отрицающий какую-либо тревогу, обнаруживает глубокое беспокойство и страх при выполнении проективных тестов. Это – тот тип диссоциированного характера, который проективные тесты помогают диагностировать, хотя этого нельзя сделать, не используя параллельно и прямые методы.

Говоря так часто о прямых методах, я ссылался главным образом на сознательные самоотчеты. Однако спросить человека о его мотивах – это не единственный доступный нам тип прямых методов исследований. Тем не менее, этот метод хорош, особенно для начала.

Начиная изучать мотивы человека, мы стремимся выяснить, что этот человек хочет сделать в своей жизни – включая, конечно, то, чего он старается избежать, и то, чем он пытается быть. Я не вижу причин, по которым мы бы не могли начинать наши исследования, попросив его дать нам ответы на эти вопросы такими, как он видит их. Если вопросы в подобной форме кажутся слишком абстрактными, их можно переформулировать. Особенно показательны ответы людей на вопрос: «Что вы хотели бы делать через пять лет?». Подобные прямые вопросы способны обнаружить тревоги, привязанности или враждебные чувства. Я предполагаю, что большинство людей способны сказать, что они собираются сделать в своей жизни, с высокой степенью валидности, во всяком случае не меньшей, чем средняя валидность существующих проективных методов. Тем не менее, некоторые клиницисты считают ниже своего достоинства задавать прямые вопросы.

Под прямыми методами я имею в виду также стандартные методы «карандаша-и-бумаги», такие как «Список интересов» Стронга и «Изучение ценностей» Олпорта – Вернона – Линдси. Часто случается, что данные, полученные такими способами, не совпадают с тем, что обнаруживается в сознательном отчете испытуемого. Испытуемый, например, может не знать того, что в сравнении с большинством людей его паттерн ценностей, скажем, явно теоретичен и эстетичен или значительно ниже среднего в области экономических и религиозных интересов. Однако окончательный результат, полученный по методике «Изучение ценностей», сам по себе – просто результат суммирования серий отдельных сознательных выборов, которые он сделал в сорока пяти гипотетических ситуациях. Хотя вербальный отчет испытуемого об этой структуре в целом может иметь недостатки, эта структура не только обнаруживает связь со всеми его отдельными выборами, но известно, что в среднем она обладает хорошей внешней валидностью. Люди с определенными паттернами интересов, выясненными с помощью этого теста, действительно делают характерные профессиональные выборы и в своем повседневном поведении действуют таким образом, который очевидно соответствует результатам теста.
Подведем краткий итог: прямые методы включают самоотчеты типа тех, которые извлекаются при помощи тщательного интервьюирования – либо его простой психиатрической разновидности, либо того типа, который используется в профессиональном или личном консультировании или в недирективном интервьюировании. Автобиографические методы, когда они понимаются буквально, также относятся к прямым. Сюда же относятся и результаты такого тестирования, при котором окончательный итог представляет собой сумму или структуру, обобщающую серию сознательных выборов, сделанных испытуемым [170] .
Модный ныне термин психодинамика часто определенно отождествляется с психоаналитической теорией. Проективные техники рассматривают как психодинамические, поскольку думают, что они открывают глубочайшие слои структуры и функционирования. Мы приводили основания для сомнений в достаточности этого предположения. Многие из наиболее динамичных мотивов более точно раскрываются с помощью прямых методов. По меньшей мере, обнаруженное с помощью проективных техник нельзя должным образом интерпретировать без сравнения с тем, что обнаружено прямыми методами.

Приверженцы психодинамики часто говорят, что никакие открытия не имеют ценности, если не исследовано бессознательное. Это изречение мы обнаруживаем в ценной книге Кардинера и Овеси «Знак угнетения» [171] , касающейся серьезно расстроенных и конфликтных мотивационных систем негров в городах Севера США. Однако, если я не ошибаюсь, с помощью психоаналитического исследования авторы не обнаружили почти ничего, что не было бы очевидным. Барьеры для негров в нашем обществе осознаваемы: нищета, ухудшение отношений в семье, горечь и отчаяние составляют болезненную психодинамическую ситуацию в человеческой жизни, которая при использовании глубинного анализа в большинстве случаев не получает дополнительного освещения.

Значительная часть психодинамических свидетельств, приведенных Кардинером и Овеси, фактически привлечена из прямых автобиографических отчетов. Использование ими этого метода приемлемо, а результаты – очень поучительны. Однако их теория, как мне кажется, не соответствует ни фактически использованному методу, ни полученным результатам. Психодинамика не обязательно является скрытой динамикой.

Это положение хорошо разработано психиатром Дж. Л. Уайтхорном [172] , который считает, что психодинамика – это общая наука о мотивации. Ее широким принципам соответствует специфический вклад и находки психоанализа, но сам психоанализ отнюдь не является сутью психодинамики. Уайтхорн настаивает, что правильный подход к психотическим пациентам, особенно к тем, кто страдает шизофреническими и депрессивными расстройствами, осуществляется через такие каналы системы их нормальных интересов, которые остаются открытыми. Основного внимания требует не область их расстройств, а психодинамические системы, все еще служащие прочной и здоровой адаптации к реальности. По словам Уайтхорна, терапевт должен искать, как «активизировать и использовать ресурсы пациента и таким образом помочь ему выработать более удовлетворительный образ жизни с меньшей фиксацией внимания на этих специальных проблемах» [173] .

Иногда мы слышим, что психоаналитическая теория не отдает должного психоаналитической практике. Имеется в виду, что в ходе терапевтического вмешательства психоаналитик посвящает много времени обсуждению с пациентом его очевидных интересов и ценностей. Аналитик с уважением слушает, соглашается, консультирует и советует, заботясь об этих важных и не скрытых психодинамических системах. Во многих случаях, как в примерах, приведенных Кардинером и Оверси, мотивы и конфликты принимаются буквально. Таким образом, метод психоанализа в его практическом применении не полностью опирается на формулируемую теорию.

Ничто из того, что я сказал, не отрицает существования инфантильных систем, тревожащего вытеснения или невротических структур. Не отрицает оно и возможностей самообмана, рационализации и эго-защиты. Моя точка зрения заключается просто в том, что методы и теории, имеющие дело с этими отклоняющимися от нормы состояниями, должны быть помещены в широкий контекст психодинамики. Необходимо допустить, что пациент способен к самопознанию, пока не доказано иное. Если вы спросите у сотни людей, которые направляются к холодильнику за закуской, почему они так поступают, вероятно все ответят: «Потому что я голоден». В девяноста девяти таких случаях мы можем – как бы глубоко ни исследовали – убедиться, что этот простой сознательный ответ является полной правдой. Однако в одном случае наше исследование покажет, что мы имеем дело с компульсивным обжорой, с тучным искателем инфантильной безопасности, который, в отличие от большинства случаев, не знает, что́ он пытается сделать. Он ищет мира и комфорта, – возможно, грудь своей матери, – а не остаток ростбифа. В этом случае – и в небольшом количестве других случаев – мы не можем принимать за чистую монету ни свидетельства его явного поведения, ни его сообщения об этом.

Фрейд был специалистом именно по тем мотивам, которые не могут быть приняты за чистую монету. Для него мотивация принадлежала сфере ид . Сознательную, доступную часть личности, которая занимается прямым взаимодействием с миром, то есть эго , он рассматривал как лишенную динамической силы.

К сожалению, Фрейд умер, не успев исправить эту односторонность своей теории. Даже наиболее верные его последователи говорят теперь о том, что он оставил свою психологию эго незаконченной. В последние годы многие из них трудились над тем, чтобы поправить это. Без сомнения, сегодня основное течение в психоаналитической теории движется к более динамичному эго. Эта теоретическая тенденция очевидна в работах Анны Фрейд, Хартмана, Френча, Хорни, Фромма, Криса и многих других. В сообщении Американской психоаналитической ассоциации Крис разъяснил, что попытки ограничить интерпретации мотивации одним лишь ид «…отражают существовавшую в прошлом процедуру». Современное отношение к эго не ограничивается только анализом механизмов защиты, а уделяет больше внимания тому, что он называет «психической поверхностью». Современные психоаналитические техники, по его словам, связывают «поверхность» и «глубину» [174] . В похожем стиле Рапопорт доказывает, что эго теперь нужно приписать определенную степень подлинной автономии [175] .

Чтобы проиллюстрировать эту точку зрения, возьмем любой зрелый психогенный интерес – скажем, религиозное чувство. Трактовка этого предмета Фрейдом хорошо известна. Для него религия по существу является неврозом, формулой персонального бегства. В корне проблемы лежит образ отца. Поэтому нельзя принимать религиозное чувство, существующее у человека, за чистую монету. Более сбалансированный взгляд на проблему мог бы быть таким: иногда нельзя принимать это чувство за чистую монету, а иногда – можно. Определить может только тщательное исследование индивидуального случая. Если у человека религиозный фактор служит явной эгоцентрической цели – как талисман, объект фанатизма, средство самооправдания, – мы можем заключить, что у него невротический или по крайней мере незрелый склад личности. Этот инфантильный или эскапистский характер не распознается субъектом. С другой стороны, если человек постепенно выработал основополагающую философию жизни, в которой религиозное чувство оказывает общее нормативное воздействие на поведение и делает возможным осмысление жизни как целого, мы заключаем, что эта особая структура эго и является доминирующим мотивом, и это должно быть принято за чистую монету. Это главный мотив и эго-идеал, форма и содержание которых по существу есть то, что проявляется в сознании [176] .

Рассмотрим заключительный пример. Хорошо известно, что большинство мальчиков в возрасте приблизительно от четырех до семи лет идентифицируют себя со своими отцами. Они имитируют отцов многими способами. Среди прочего они могут воспроизводить профессиональные устремления к отцовской работе. Многие мальчики, вырастая, реально идут по стопам своих отцов.

Возьмем политиков. Отец и сын были политиками во многих семьях, упомянем хотя бы Тафтов, Лоджей, Кеннеди, Ла Фоллетов и Рузвельтов. Когда сын достигает зрелого возраста, скажем, в пятьдесят или в шестьдесят лет, какова его мотивация? Проработал ли он свою раннюю идентификацию с отцом или нет? Принятый за чистую монету интерес сына к политике теперь кажется поглощающим и законченным, важным фактором в его эго-структуре. Короче, он выглядит зрелым и нормальным мотивом. Но сторонник прямолинейного генетизма мог бы сказать: «Нет, он сейчас стал политиком из-за фиксации на отце». Если он при этом имеет в виду то, что ранняя идентификация с отцом возбудила интерес сына к политике, то с ним полностью можно согласиться. Все мотивы где-то имеют свое начало. Или он имеет в виду, что эта ранняя фиксация и сейчас лежит в основе его политического поведения? Тогда скорее всего с ним согласиться нельзя. Интерес к политической деятельности сегодня является заметной частью эго-структуры, а эго является источником энергии здорового человека. Конечно, бывают случаи, когда человек зрелого возраста стремится заслужить благоволение отца, занять его место, вытеснить его в отношениях с матерью. Клиническое исследование политика второго поколения, возможно, показало бы, что его поведение основано на навязчивой идентификации с отцом. Если это так, его повседневное поведение является, по всей вероятности, настолько компульсивным, настолько оторванным от реальных ситуативных потребностей, настолько чрезмерным, что любой умелый наблюдатель-клиницист может предположить диагноз. Но такие примеры относительно редки.
Обобщим: в нашей мотивационной теории нам требуется установить четкое различие между инфантилизмом и мотивацией, соответствующей настоящему моменту и возрасту индивида.
Я полностью осознаю еретичность моего предположения о том, что в некотором ограниченном смысле существует разрыв между нормальной и аномальной мотивацией, и что нам требуется теория, которая бы признавала этот факт. Разрывы определенно непопулярны в психологической науке. Одна из теорий аномальности утверждает, что нам просто нравится рассматривать крайние точки нашего линейного континуума как аномальные. Некоторые теоретики культуры настаивают на том, что аномальность является относительным понятием, меняющимся от культуры к культуре и от одного исторического периода к другому. Есть также пограничные случаи, которые даже наиболее опытные клиницисты не могут с уверенностью классифицировать как нормальные или аномальные. Наконец – и это самое важное – можно, достаточно глубоко порывшись, обнаружить некоторый инфантилизм в мотивации многих нормальных людей.

Учитывая все эти хорошо знакомые аргументы, все же можно выделить область различий, если не между нормальными и отклоняющимися от нормы людьми, то между здоровыми и нездоровыми механизмами, включенными в развитие мотивации. То, что мы называем интегративным действием нервной системы, является, по существу, целостным механизмом, который поддерживает мотивацию в состоянии, соответствующем требованиям времени. Он направлен на то, чтобы осуществлять внутреннее согласование и оценку соответствия реальности элементов, входящих в мотивационные паттерны. Эффективное подавление является другим здоровым механизмом, безвредным для индивида и делающим возможным расположение мотивов в упорядоченной иерархии [177] . С помощью эффективного подавления индивид прекращает играть инфантильные драмы. В числе механизмов балансировки можно назвать самопознание, ясный образ себя и малопонятный фактор гомеостазиса.

Как показал эксперимент Гетцеля, прямые и проективные проявления здоровых людей едины. Будущий тест на нормальность – к несчастью, психологи еще не разработали его, – может основываться на гармонии экспрессивного поведения (выражение лица, жесты, почерк) с фундаментальной мотивационной структурой индивида. Есть свидетельства того, что дискоординация между сознательными мотивами и экспрессивными движениями – зловещий признак [178] . Это указывает направление необходимых исследований.
При нездоровой мотивации верх одерживают механизмы разбалансировки. Всегда существует некий вид разбалансированности. Вытеснение неэффективно, вытесненные мотивы прорываются в аутичных жестах, в приступах раздражения, в ночных кошмарах, в навязчивых идеях, возможно, в параноидальном мышлении. Сверх всего, в широких сферах жизни нарушено самопознание. Но в норме механизмы баланса берут верх. Иногда у людей с сильными расстройствами механизмы разбалансировки захватывают контроль. Порой мы обнаруживаем эти механизмы действующими у людей, в других отношениях являющихся здоровыми. Когда в работе этих механизмов отмечается дисгармония, для диагностики полезно использование проективных техник. Но когда в системе личности в целом налицо гармония, проективные методы могут очень мало (или не могут ничего) сообщить нам о мотивации.
Из всего сказанного ясно, что удовлетворительная концепция психодинамики должна обладать следующими характеристиками. 1. Она никогда не будет использовать проективные методы или глубинный анализ, не уделяя также внимания для полного диагноза мотивов прямым методам.

2. Она будет исходить из того, что у здоровой личности основная часть мотивации может быть «принята за чистую монету».

3. Она будет опираться на предположение, что нормальная мотивация этого рода соотносится с настоящим и будущим для индивида, и не может быть адекватно представлена путем изучения его прошлой жизни. Другими словами, она должна признать, что психодинамика жизни в настоящем может быть большей частью функционально автономной, хоть и вытекающей из ранней истории формирования мотивации [179] .

4. В то же время в этой концепции сохранятся эпохальные догадки Фрейда и других о том, что инфантильные фиксации иногда имеют место, и что стоит проверять сознательный самоотчет и дополнять прямые методы непрямыми.

Пока такая адекватная концептуализация не достигнута, необходимо пересмотреть одну современную догму мотивационной теории. Я имею в виду часто встречающееся положение о том, что все мотивы нацелены на «снижение напряжения». Эта доктрина, обнаруживаемая в инстинктивизме, психоанализе и психологии стимула – реакции, удерживает нас на примитивном уровне теоретизирования.

Мы, конечно, не можем отрицать, что базовые влечения стремятся к «снижению напряжения». Отчетливые примеры – потребность в кислороде, голод, жажда и выделение. Но эти влечения не являются надежной моделью всей нормальной мотивации взрослых. Гольдштейн отмечает, что пациенты, которые ищут только снижения напряжения, явно страдают патологией. Они озабочены локальными раздражениями, которые пытаются облегчить. В их интересах нет ничего творческого. Они не могут принимать страдание, отсрочку или фрустрацию как простой эпизод в своем поиске ценностей. Нормальными людьми, напротив, управляют «предпочтительные паттерны» самоактуализации. Их психогенные интересы являются способом поддержания и направления напряжений, а не избегания их [180] .

Я думаю, мы должны согласиться, что снижение напряжения не является адекватной формулой функционирования зрелых психогенных мотивов. Во время своей инаугурации в качестве президента Гарвардского университета Джеймс Брайант Конант заметил, что он принимает свои обязанности «…с тяжелым сердцем, но с радостью». Он знал, что не снизит напряжения, связывая себя обязательствами по новой работе. Напряжения будут возрастать и возрастать, временами становясь почти невыносимыми. Хотя в ходе своей ежедневной работы он должен будет расправляться со многими делами и ощущать облегчение, его общие обязательства – его общие вложения энергии – никогда не будут иметь своим результатом некое равновесие. Психогенные интересы устроены именно так: они ведут нас к осложнениям и беспредельно напрягают нашу жизнь. «Стремление к равновесию», «снижение напряжения» и «желание смерти» выглядят тривиальным и ошибочным отображением мотивации нормальных взрослых.

Как я говорил, послевоенные годы принесли благотворный поворот в теоретизировании. Например, немногие специалисты по военным неврозам рассуждали в терминах снижения напряжения, они скорее говорили о «твердой эго-структуре» или о «слабой эго-структуре». Гринкер и Шпигель пишут: «С усилением эго терапевт требует от пациента растущей независимости и активности» [181] . После осуществления успешной терапии эти и другие авторы иногда замечают: «Теперь эго приобрело, похоже, полный контроль». В выражениях, подобных этому, – а они встречаются все чаще, – мы вновь сталкиваемся с пост-фрейдовской психологией эго. Конечно, аромат этих теоретических положений изменчив. Иногда они по-прежнему близки концепции эго как рационализатора, всадника и рулевого. Но часто, как в цитированных выше работах, они значительно выходят за эти рамки, подразумевая, что эго в норме не только способно избегать злокачественного вытеснения, хронизации и ригидности, но также представляет собой дифференцированную динамическую силу – сплав здоровых психогенных мотивов, которые можно «принимать за чистую монету».

Нет нужды пугаться концепции «активного эго». Как мне видится, термин эго не отсылает к модели гомункулуса, но лишь является кратким выражением того, что Гольдштейн называет «предпочитаемыми паттернами». Этот термин означает, что здоровые личности в норме обладают различными системами психогенных мотивов. Их число не безгранично; в самом деле, у хорошо интегрированного взрослого их можно пересчитать по пальцам обеих рук, а возможно, – и одной. То, что человек пытается делать настойчиво и постоянно, исходя из своей внутренней природы, часто на удивление хорошо сфокусировано и структурировано. Называть ли эти ведущие мотивы желаниями, интересами, ценностями, чертами или чувствами, – не так уж важно. Важно то, что мотивационная теория, которой будут руководствоваться диагностика, терапия и исследования, должна в полной мере принять эти структуры во внимание.

Воображение в психологии: некоторые необходимые шаги [182]

Некоторые содрогнутся при одной мысли о том, что психология может проявлять больше воображения, чем сейчас. Они скажут: «Посмотрите, что вы, психологи, уже сделали. Вы заморочили нас обучающими машинами, компьютерами и имитирующими устройствами и измерили все наши коэффициенты ( IQ, EQ, AQ и даже PQ – коэффициент личности). Вы подвергли нас воздействию сыворотки правды и детекторов лжи, замучили опросами и опросниками, лабиринтами и другими сумасшедшими изобретениями и, что хуже всего, вы приняли нас за это странное и неуравновешенное венское эдипово семейство. Нам больше не нужно вашего воображения. Что нам нужно, так это стратегия, с помощью которой мы могли бы сопротивляться вашему нахальству. Мы восхищаемся бедным парнем, обратившимся в поисках работы в британскую Интеллидженс Сервис. У него была репутация любителя приложиться к бутылке, поэтому психолога попросили выяснить, в самом ли деле у него есть такое пристрастие. Психолог дал ему тест словесных ассоциаций. “Говорите мне первое, что приходит вам в голову, когда я говорю Хейг [183] !” – “О, – ответил кандидат, – Хейг, вы знаете, знаменитый генерал, первая мировая война, Северная Африка и так далее” – “ Гордон !” – “О да, другой генерал: Китайский Гордон, боксерское восстание” – “ Бут !” – “О да, еще один генерал. На этот раз Армия спасения” – “ Ват 69 !” – “Так… Может быть, телефон папы Римского?”».

Такого типа сопротивление мне тоже симпатично. Но нынешнюю «наглость» психологии лучше лечить, не лишая ее воображения, а прибавляя его.

Переходный период

Сейчас психология напоминает молодого человека, возможно, неловкого и высокомерного, но откровенно цветущего и многообещающего. Состояние это можно лучше понять в контексте интеллектуальной истории нынешнего столетия.

Первые монументальные фигуры в психологии – думаю, что могу назвать Вильгельма Вундта, Уильяма Джеймса, Уильяма Мак-Дугалла и Джона Дьюи – уводят нас от чисто спекулятивной философии к широким эмпирическим взглядам на человеческую природу. Отдавая предпочтение лабораторным или клиническим эмпирическим данным (хотя в их распоряжении было не слишком много таковых), они не хотели утрачивать и свое обзорное видение предмета психологии, а именно, общего устройства человеческой природы.

Однако их бунт против философии зашел не настолько далеко, чтобы доставить удовольствие некоторым энтузиастам, по существу говорившим: «Мы можем дать вам простую формулу человеческой природы». Фрейд, например, предложил удобную концептуальную треногу: ид, эго и суперэго; Уотсон и бихевиористская школа утверждали, что суть всего в реакции на стимулы; был разработан ряд хорошо усваиваемых редукционистских понятий, в том числе бессознательное, обусловливание, подкрепление, иерархия привычек. Редукционизм – это доктрина, утверждающая, что все сложности человеческой природы в принципе могут быть объяснены с помощью одного механизма или их группы, предпочитаемых конкретным теоретиком.

Но Zeitgeist [184] этого столетия завел психологию еще дальше; она попалась в ту же паутину, что и другие науки, включая философию, искусство и литературную критику. Началась эра крайнего позитивистского редукционизма. Все теории стали подозрительны из-за их словесной соблазнительности и слабой эмпирической поддержки. Вундт и Джеймс, Мак-Дугалл и даже Фрейд предлагали, по существу, точку зрения одного человека, личную интерпретацию. Это не наука, – говорили нам их оппоненты, – ибо она базируется на личностных смыслах, а все смыслы субъективны.

Они призывали стать объективными, уйти от интроспекции, сторониться личностных смыслов. Вычистите все лишнее, определите термины операционально. Затем подгоните все данные к математическим или компьютерным моделям, используйте статистику, определите вероятности. Сведите к минимуму промежуточные переменные, а еще лучше, размышляйте в терминах «пустого организма», так, чтобы все измерения и понятия можно было бы публично верифицировать.

Важно подчеркнуть, что тенденция к крайнему позитивизму не ограничивалась психологией. У нее была точная параллель в философии, которая отказывалась от метафизики и теории ценностей в пользу лингвистического анализа и методологии. У нее была параллель в литературном позитивизме, который лишал стихотворение содержания, отделял от личности автора и анализировал его как ряд изолированных слов, причем использовались лишь текстуальные данные. В искусстве реализм и изобразительность, обусловленные значением и традицией, попали в опалу. Модными были абстракции, отражающие только сиюминутные переживания художника.

Все области человеческого творчества по существу говорили: давайте забудем наш традиционный багаж слов, слов, слов… Ничто не заслуживает доверия, если оно несводимо к физическим, измеримым операциям. Ничто не является истинным, если лингвистический анализ не может определить понятие истины. В литературном и художественном творчестве также давайте придерживаться поддающихся определению фрагментов опыта и текстовых данных.

Этот период недавнего прошлого, который мы могли бы назвать «эпохой чистки», отнюдь не завершился. В психологии мы везде замечаем последствия редукционизма. Современное теоретизирование, в противоположность прежнему обзорному теоретизированию, сильно упрощено. Иногда это возвращение к биологизму – тенденция, которую мы встречаем уже у Фрейда; иногда – к физиологизму (как в психологии стимула – реакции); иногда к операционализму, к кибернетическим аналогиям, к компьютерным аналогиям, к математическим формулам, включая конечно факторный анализ и другие формы твердолобого эмпиризма. Продукты такого редукционизма рассматривались, а зачастую и сейчас рассматриваются как последнее слово психологии.

Эта эра, повторяю, еще не закончилась, и мы надеемся, что она не исчезнет полностью, так как ее уроки слишком ценны, чтобы потерять их. Никто, за исключением, быть может, нескольких глубокомысленных философов, не захотел бы вернуться к прежним системам психологической теории, не имевшим никакого или почти никакого эмпирического контроля.

В то же время уже налицо заметная реакция. В течение последних двух десятилетий происходит возрождение понятия « Я ». Обращает на себя внимание экзистенциальное течение, особенно тонко рефлектирующее фрагментацию жизни и распыление ценностей, и в то же время стремящееся с помощью своих понятий «трансцендентность», «включенность» и «стремление к смыслу» противодействовать атомизации мышления и дезинтеграции цели. Можно заметить повышение интереса к целям терапии, а также к целям нации. Видно оживление феноменологии как психологического метода. С этим общим широким движением связан поворот психоанализа к так называемой «эго-психологии». Можно отметить быстрый рост числа новых журналов, посвященных индивидуальной психологии, экзистенциальной психологии, гуманистической психологии. Это направление в современной психологии столь заметно, что получило название «третьей силы».

И вот мы подошли к эре, лежащей впереди. Сможет ли она сохранить главные достижения последних десятилетий и избежать при этом тривиальности взглядов, присущих крайнему редукционизму? Возможно ли вновь достичь уровня общей теории с ее уважением к целостности души человека, не жертвуя выгодами критического метода, так недавно обретенного? Мой ответ – осторожное «да». Чтобы это сделать, прежде всего требуется выделить те черты человеческой природы, что были потеряны из виду в массовом движении редукционистов. Естественно, второе требование – помнить недавно полученные методологические уроки.

Морфогенез и личность

Мы можем проиллюстрировать единство этих двух требований на примере рассмотрения конкретной проблемы из области человеческой личности.

Все знают, что нейропсихическая система каждого человека уникальна. При уникальном наследуемом генотипе и никогда не повторяющихся особенностях окружающей личность среды иначе и быть не может. Каждый знает, что хотя в системе данной личности нет окончательного единства, каждая система, тем не менее, высоко организована и последовательно структурирована. Адекватно ли психологическая наука относилась до сих пор к этой ситуации? Я думаю, нет. Картина, предлагаемая психологией, – это главным образом картина параметров, а не человека.

Хотя легко допускается существование индивидуальных различий (или параметров), личность – это нечто большее, чем пересечение параметров. Другими словами, ваша личность – это не просто совокупность ваших баллов по параметрам достижения, доминирования, интроверсии, интеллекта, невротизма или по факторам А, В и С . В действительности эти общие, или номотетические, измерения, входящие в нынешний «торговый ассортимент» психолога, могут даже не соответствовать вашей личной структуре. Даже если некоторые из них соответствуют (приблизительно), вопрос не в том, ќак ваши баллы по этим переменным отличаются от баллов других людей, а скорее в том, как эти качества влияют друг на друга в вашей собственной функционирующей системе.

Необходимо воображение, чтобы дать нам методы, соответствующие структуре и развитию отдельного человека. Надо пройти длинный путь, прежде чем улучшится наша оценка и понимание индивида, а также предсказание его поведения и контроль за ним. Для меня неприемлемо утверждение, что проблема уникальности лежит вне сферы науки, так как наука, как говорят, имеет дело только с общими знаниями и никогда – с уникальными случаями. Независимо от того, что может быть догмой в естественных науках, я настаиваю, что психологии предначертано заниматься проблемой человеческой личности, и для того, чтобы с этим адекватно справляться, она должна сосредоточивать свое внимание на морфогенезе отдельных паттернов. В официальном этическом кодексе Американской психологической ассоциации (APA) 1959 года психолог определяется как специалист, «обязанный увеличивать понимание человека человеком». А человек, заявляю я, существует только в конкретных, специфических, уникальных формах. Если вы ответите, что каждый объект природы уникален – каждый камень, каждое дерево, каждая птица, – я останусь непреклонным. Дело в том, что индивидуальная человеческая система настолько сложна, настолько поразительно изменчива в своих взаимодействиях с миром, и настолько изощренна ее саморегуляция, что нельзя сбросить со счетов вопрос уникальности, прибегнув к аналогиям с неживой природой или низшими формами жизни.

Стоящий перед нами вопрос не нов. Он обсуждался много раз, например, Мелом [185] , Сарбином, Тэфтом и Бентли [186] , а позже Холтом [187] . Если не ошибаюсь, большинство дискуссий кончалось тщательной защитой параметрического анализа. Разными словами нам говорят, что наука не может иметь дела с уникальными структурами, или уверяют, что в конечном счете нет разницы между молекулярным (то есть параметрическим) и морфогенетическим исследованием. Каждый биолог знает разницу между молекулярной и морфогенетической биологией, но психологи не спешат увидеть аналогичное различие в своей собственной науке.

Как указал Мел, в этом споре есть два отдельных вопроса. Один касается процесса понимания. Как психолог собирает в единый образ все те фрагменты информации, которые он получает, наблюдая за человеком? Этот вопрос поднимает трудную проблему сравнения роли логического (или ассоциативного) и интуитивного (или конфигурального) знания. Здесь возникают нерешенные эпистемологические проблемы. Для психологии вопрос сформулирован в терминах относительной предсказуемости, вытекающей из следования методу статистического (или актуарного) прогноза, который базируется на поведении среднего представителя данного класса, по сравнению с успешностью предсказания на основе клинического (индивидуального) понимания. Так как мы далеки от приемлемого решения этого спора, я призываю к воображению для разработки более подходящих методов эмпирического решения этой проблемы.

Второй вопрос в дискуссии параметры – морфогенез касается типа данных , необходимых для оценки индивидуального поведения. Являются ли баллы, полученные по измерительным шкалам, по проективным тестам или по опросникам, единственными нужными нам данными? В общем-то, сейчас мы работаем именно с этим типом данных.

Очевидны теоретические ограничения этого распространенного подхода. Когда мы оцениваем индивида в измерениях опросников, или баллов по тесту Роршаха или чего-то подобного, то мы предполагаем, что строение данной личности в его основе качественно подобно строению всех других людей. Одни и те же измерения прилагаются ко всем людям. Им позволяется иметь количественные различия, но только в рамках измерений, применяемых экспериментатором. Однако что, если границы, проходящие в нашей собственной жизни, наши «личные диспозиции» не соответствуют границам, проводимым на основе «общих черт»? [188]  Не понадобится ли нам тогда новая точка отсчета, новое средство для раскрытия природы этих уникальных личных диспозиций?

Рассмотрим пример. Предположим, мы хотим выделить основные интересы и ценности человека. В настоящее время у нас есть несколько заранее кодифицированных шкал, которые мы можем применить (Kuder, Strong, Allport – Vernon – Lindzey). Естественно, мы обнаруживаем именно то, что ожидаем: количественные различия по категориям, заданным экспериментатором, но совсем не обязательно заданным изучаемой нами жизнью.

Более непосредственно морфогеничным является старомодное средство – прямо расспросить испытуемого о том, чего он хочет в жизни. Можно привести много аргументов в пользу этой простой процедуры. Возражения против нее возникают потому, что Фрейд заставил нас осознать самообман, который может вмешиваться. Также верно и то, что некоторые люди оказываются не в состоянии сформулировать собственные ценности, а некоторые могут даже не знать, каковы они.

Недавно Кэнтрил и Фри [189]  подошли к этой проблеме с тем воображением, которое я считаю необходимым. Испытуемых в нескольких странах (в том числе – помимо Соединенных Штатов – в Индии, Нигерии, Бразилии и Польше) просили дать определение наилучшего (насколько они могут представить) образа жизни для себя. Затем испытуемому показывают рисунок лестницы и говорят, что верхняя ступенька представляет этот образ жизни. Далее его спрашивают, на какой из этих десяти ступеней он бы поместил себя сегодня, в процессе движения к желаемому. Где он находился пять лет назад? Где он рассчитывает быть через пять лет? Таким образом получают интересное изображение морали и мировоззрения на самостоятельно установленной шкале. Испытуемого также просят описать наихудший возможный образ жизни, который он может для себя вообразить. Эта пугающая возможность размещается внизу лестницы. Довольно интересно, что самый ужасный образ жизни редко является логической противоположностью наилучшего возможного образа жизни, даже если лестница в сознании субъекта образует некоторую разновидность психологического континуума. Это ясный пример того, что логические измерения экспериментатора могут терпеть неудачу в отображении феноменологических измерений изучаемого человека.

Итак, мы можем спросить – при условии, что этот метод устанавливает уникальную линию отсчета для индивида, посредством которой мы можем обнаружить и измерить его прогресс, – что нам делать с такой массой солипсистских данных? Не доказывает ли это просто того, что каждый человек безнадежно индивидуален?

Однако анализируя тысячи случаев, Кэнтрил обнаружил, что можно сконструировать подробный список, состоящий примерно из 145 пунктов, в разных пропорциях включающий большинство аспектов желаемого образа жизни, упомянутых во всех исследованных странах. Вы можете заметить, что таким образом мы возвращаемся к схеме измерений. Да, это делается в целях сравнения, но с двумя существенными отличиями от нашей обычной схемы измерений. Во-первых, никого из индивидов не подгоняют к общим категориям, если его стремления действительно своеобразны; и, во-вторых, используемые измерения индуктивно извлечены из реально переживаемых стремлений, а не придуманы экспериментатором в лаборатории.

Я упомянул этот пример воображаемого шага, предпринятого, чтобы приблизить научную психологию к изучению морфогенетического структурирования. Этот пример связан с областью личных ценностей. Однако можно указать и другие области для исследования образования паттернов. Подобным образом Шапиро [190]  продемонстрировал свое воображение при работе с психиатрическими пациентами. На основе 5-часового интенсивного интервью с поступающим пациентом он конструирует опросник, который служит с течением времени стандартом для этого конкретного пациента, хотя он не будет прямо релевантным для любого другого пациента. Используемый с интервалами в месяцы и годы, этот метод позволяет отслеживать ход улучшения или ухудшения здоровья, а также изменения установок и взглядов.

В другом месте [191]  я собрал ряд других разработанных в последнее время методов, которые, по-моему, служат примером морфогенетического подхода к изучению личности, которым сейчас пренебрегают. Я не буду здесь повторять этот перечень, скажу только, что хотя такие методы отнюдь не являются общими, они показывают, что в принципе воображение возможно. Некоторые техники оказываются смесью измерительных и морфогенетических процедур, например, Q -сортировка и репертуарный тест, и они дают частичные преимущества. Но нам еще предстоит долго идти в описываемом мной направлении. Выскажусь ясно: наши привычные измерительные методы обладают определенными достоинствами. Я просто считаю, что они односторонни и нуждаются в дополнении воображением.

Другие необходимые шаги

Помимо диагностики личности требуется активизировать воображение и в других областях психологии. Я, конечно, не могу составить научную повестку дня на будущее, но отважусь вкратце привлечь внимание к некоторым особо нуждающимся в этом областям.

Редукционизм оставил нам изрядные прорехи в сведениях о человеческом обучении. Я утверждаю это несмотря на то, что научение, возможно, самая исхоженная область нашей науки. Понятия «обусловливание» и «подкрепление» лишь немного продвигают нас к пониманию тайн приобретения знаний, навыков и мотивов. Но до сих пор обусловливание и подкрепление остаются понятиями чрезвычайно популярными. С рвением истинных редукционистов их часто предлагают в качестве универсальной формулы. Я думаю, что сегодня все больше и больше психологов сознают, что прогнозировать обучение взрослых в зависимости от их прошлых подкреплений является неоправданной экстраполяцией изолированных и неадекватных экспериментов. Фактически само понятие «научения» оказывается неадекватным. Человек (по крайней мере, после завершения младенчества), поглощает, впитывает, овладевает тем, что соответствует его концепции себя. И я утверждаю, что он делает это не для снижения напряжения, как считала бы господствующая теория научения, а для поддержания напряжения, соответствующего его чувству самоидентичности. Ясно, что это очень сложный вопрос, и в будущем потребуется воображение для его переформулирования.

Возьмем более специфическую тему совести. Важное озарение Фрейда состоит в том, что в детстве интериоризируется родительский наказ в форме суперэго. Возникает вопрос, обладает ли эта «совесть-долженствование» детства вообще какой-либо функциональной связью с чувством морального обязательства зрелого взрослого человека. Не может ли быть так, что «совесть-обязательство» взрослых в нормальной жизни функционально автономна от «совести-долженствования» детства? [192] .

Мы с благодарностью признаем, что Фрейд подарил нам способность самоанализа, включая искусство взгляда назад, на детство. Но теперь, когда мы в состоянии «встать Фрейду на плечи», мы можем видеть дальше, чем он, – вперед так же, как и назад. Мы обнаруживаем, что совесть имеет более широкие горизонты, чем были известны Фрейду. То же и религия. Согласно Фрейду, религиозное чувство – это развитие наших детских представлений о земном отце. Может быть, в ограниченных пределах, так и есть. Но более подробное изучение роли религиозного чувства у нормальных взрослых несомненно покажет, насколько скудной оказывается редукционистская формула Фрейда. Можно сказать и о заслуге Фрейда в достижении свободы отношения к сексу. Но является ли секс всей целостностью сложного чувства любви? Заслуга Фромма и других в том, что этот вопрос сейчас поднимается в новом психологическом контексте.

Странно, что психологи предпочитают проведение множества исследований агрессии любым исследованиям нежности и любви. Они изучают стресс, а не релаксацию; боль, а не радость; депривацию, а не реализацию; предубеждение, а не дружбу. Я не знаю, почему до сегодняшнего дня психологов главным образом привлекали именно наиболее темные стороны жизни. Быть может, это происходит по той же самой причине, по которой молодым людям нравятся «ужастики».

Краткое перечисление дополнительных областей, которые могли бы извлечь пользу из воображения, было бы отрывочным и лишенным целостности. Вместо такого перечня-стаккато позвольте, наконец, вернуться к проблеме построения теории.

Построение теории

Мы говорили о редукционистских теориях. Теории противоположного типа можно было бы назвать плюралистичными. Плюралист в психологии – это мыслитель, который не станет исключать никаких качеств человеческой природы, которые сами по себе представляются важными. Подобно плюралисту в философии, он благоволит многообразию и различиям интерпретаций. Естественно, результатом этого является любопытная смесь теорий.

Здесь уместна аналогия с понятием «культурного плюрализма»: всякий раз, защищая культурный плюрализм, мы в сущности выступаем в пользу такой нации, в которой каждое этническое племя сохраняет свою идентичность. Конечно, в то же самое время мы надеемся на некоторую форму всеобщего национального единства, но возможное единство оказывается довольно расплывчатым и неполным, а в некотором отношении и противоречивым. Те, кто считает, что нации лучше стремиться к полной ассимиляции, подобны редукционистам. Лучше, говорят они, работа ради органического единства, чем чреватый слабостью и несвязностью плюрализм.

В построении психологической теории существует та же самая дилемма. Все постижимое в отношении человеческой природы постигается конкретными человеческими умами, а конкретные человеческие умы – ограничены. Ни один тип интеллекта не в состоянии понять истину целиком. На этом простом факте Уильям Джеймс сконструировал свою разновидность плюрализма. Ни одна отдельная формула, полагал он, не может охватить всю мыслимую истину. Достоверное знание столь многообразно, что ни один теоретик не может объять все.

В то же время наша рациональность побуждает к созданию концептуальных систем, и чем более закрытой и жесткой является система, тем более она кажется рациональной и тем более удовлетворительной. Следовательно, мы оказываемся перед дилеммой: стремясь к связным системам, мы не в состоянии включить в нашу ограниченную логическую связность все разнообразие психического функционирования, с которым встречаемся. Редукционист – это человек, который разрешает дилемму, предпочтя связность адекватности. Он готов закрыть глаза (совсем или временно) на сложность своего объекта ради получения плодов рационализма. Плюралист, напротив, готов пожертвовать рациональной связностью, чтобы сохранить многообразие и тонкие оттенки.

Наиболее очевидный способ быть плюралистом – это быть эклектиком. Эклектик выбирает доктрины и принципы из разных систем мышления и как-то их склеивает в соответствии с собственным темпераментом. Если его темперамент может выносить противоречия, в одни моменты он будет придерживаться одной теории, в другие – противоположной. При обвинении в нелогичности он может ответить вместе с Эмерсоном, что «последовательность – это страшилище маленьких умов». Ничто, кажущееся истиной в каком-либо контексте, нельзя отрицать, даже если эти частные истины не согласуются между собой.

В психологии Уильяма Джеймса мы встречаем много парадоксов такого типа [193] . Его открытый ум был способен в разных контекстах принимать детерминацию и свободу, ментализм и физикализм, параллелизм и интеракционизм. Он и утверждал и отрицал бессознательное; он выражал и надежду и разочарование в отношении будущего психологии как науки.

Конечно, Джеймс претендовал на оправдание своих парадоксов в рамках широкой доктрины прагматизма. Прагматизм утверждает, что цель мышления – создавать понятия, которые будут руководить нами в практических действиях. Если последствия такого действия плодотворны, то мы считаем, что успешно установили какой-то аспект истины.

Джеймс знал, что его позиция «несистематична и расплывчата». Но он предпочитал ее тому, что он называл «ужасным привкусом обмана», отличающим работу любого психолога, претендующего на совершенную последовательность и адекватность своей теории. Таким образом, он бы не одобрил современного редукционизма с его претензиями на достаточность психоаналитических, стимульно-реактивных, операциональных или любых других логически удовлетворительных, но частичных позиций. Плюрализм обладает тем достоинством, что он приветствует воображение. Ничто не должно исключаться из рассмотрения лишь потому, что основано на еретической гипотезе (например, телепатия) или на немодном методе (например, изучение отдельных случаев). Допускаются новые перспективы и поощряются новые исследования.

Позвольте мне повторить: плюрализм не станет отрицать полученное редукционизмом понимание. Он примет свидетельства в пользу подкрепления наряду со свидетельствами в пользу когнитивной и эго-релевантной теорий научения. Он сохранит заслуги параметрического анализа, в то же время выискивая морфогенетические процедуры анализа формирования индивидуальных паттернов. Он примет истину, содержащуюся в теориях защиты эго, одновременно предоставляя простор бесконфликтной проприативной структуре « Я ». Он допустит наличие младенческих следов в суперэго, и вместе с этим взрослое чувство морального обязательства. Он признает роль стимула, но также и роль вызова, который значительно больше, чем стимул.

Мы еще не ответили на вопрос, обречен ли плюрализм на нелогичность импульсивного эклектизма, и является ли прагматизм единственно доступным концептуальным цементом. Мой собственный ответ состоит в том, что, с учетом воображения, психология будущего может сформировать более сильную теоретическую позицию, которую можно было бы назвать систематическим плюрализмом.

Систематический плюрализм

Цель систематического плюрализма – сформировать концепцию человеческой личности, которая не будет исключать ничего действительно важного и в то же время сохранит идеал логической последовательности. Он будет допускать нервное и ментальное, сознательное и бессознательное, стабильное и изменчивое, нормальное и аномальное, общее и уникальное. Все эти и многие другие парадоксы действительно присутствуют в человеческой природе. Все они представляют собой поддающиеся проверке способности, и ни один не может быть исключен из рассмотрения при построении теории.

Сейчас, конечно, невозможно сформулировать всеохватывающую теорию человеческой личности в понятиях систематического плюрализма. Такое формулирование требует воображения и, следовательно, относится к нашей программе на будущее. В другом месте [194]  я предложил возможный подход.

Думаю, исходной точкой должно быть допущение, что человек сам является первичной системой (да, уникальной, но все же системой); и это система удивительно разнообразных возможностей. Мы уже знакомы со многими видами естественных систем в диапазоне от атома до Солнечной системы, от амебы до человека, от идиота до Аристотеля. Но системы, как мы знаем, различаются по степени открытости. Неживая система (камень или мост) подчиняется главным образом второму закону термодинамики. Живая система (дерево или птица) поддерживает себя в соответствии с принципом гомеостаза. Человеческая система еще более открыта. Поддерживая себя, подобно низшим формам жизни, на основе гомеостаза, она в то же время обладает способностью к значительно большей дифференциации и неуклонно старается стать чем-то большим, чем она есть, через свое предвидение, воображение и идеалы. Человеческая система вступает в бесконечно более сложные контакты с окружающей средой и с другими человеческими системами.

Ингредиенты персональной системы включают автоматизмы, рефлексы и привычки, операции бессознательного, биологические импульсы, а также вклады культуры и социального происхождения. Исключительное внимание к этим частным аспектам человеческой природы привело к редукционистскому образу человека как простого реагирующего механизма. Хотя его система в самом деле включает все эти реактивные черты, она также содержит проактивные, продуктивные, проприативные характеристики, которые не вписываются в большинство современных редукционистских точек зрения.

Таким образом, в определение каждого человека как системы мы должны включить все (а не просто несколько) черты, присущие этой системе. Поступая так, мы не будем ни довольствоваться редукционистской теорией, ни отрицать лежащую в ней истину. Мы не обязуемся довольствоваться произвольным эклектизмом или прагматическим плюрализмом, ибо нам придется так определить свой предмет, чтобы включить все и любые достоверные данные и процессы в нашу центральную концепцию человека как открытой системы . И хотя ни один отдельный психолог не сможет разглядеть все, он будет вписывать свою специализацию в бо́льшее и более гостеприимное теоретическое строение. Таким образом, я надеюсь, мы реконструируем психологию так, что она станет более свободомыслящей и одновременно более связной наукой, чем сейчас.

Следствия для общества

Я предложил эти различные воображаемые шаги не просто в интересах формирования более адекватной науки психологии, но и для повышения ее полезности.

Обычно говорят, что Свободный Мир прежде всего нуждается в прояснении своих целей. Мы сталкиваемся с диктаторами, которые знают, чего хотят, и так как они хотят поработить свободный дух человека, мы справедливо сопротивляемся их желаниям. Но знают ли граждане нашего открытого общества, чего хотят они ? Знают ли это наши коллеги и университеты? Оказывается, что их больше интересует научное «знаю-как» (ноу-хау), чем философское «знаю-зачем» нашего существования. Они больше обсуждают « что », чем « для чего ».

Как я представляю, концепция человека как открытой системы могла бы привести в психологии к более ясному определению коренных, основополагающих мотивов человечества. Она могла бы это осуществить через усовершенствованные кросс-культурные и кросс-национальные исследования. До сих пор такие исследования не фокусировали внимания на центральной проблеме универсальных желаний и целей человечества; они охотнее сравнивали отдельные культуры в аспекте практик воспитания детей, восприятия других людей, реакций на современные технологии. Все эти исследования хороши. Но они берут свое начало в ограниченном ви́дении человеческой природы, а иногда в отсутствии такового вообще.

Я могу вообразить исследование, которое поставит своей целью раскрытие коренных мотивов и универсальных способов мышления, позволяющих тем, кто делает международную политику, улучшить свое нынешнее искусство управления и, возможно, открыть новые формулы мирной жизни. Существенным для такого исследования было бы изображение различия между запросами людей (которые есть не больше чем предвзятые решения проблем) и основными желаниями , которые лежат за этими запросами. Вероятно, нужды человечества универсальны: решения, предлагавшиеся до сих пор, ограничены. Пока еще у нас недостаточно знаний о человечестве, чтобы компенсировать приверженность локальным политическим запросам. Такие знания необходимы в качестве базы для новых решений нынешнего конфликта. Общепризнано, что будет сложно изменить привычки политиков, но если бы психология предложила воображаемые ориентиры, это могло бы быть сделано.

Вы можете возразить, что нам уже известно, что человечество хочет мира, но несмотря на это мы мало продвинулись к осуществлению этого желания. Я полагаю, что причина задержки лежит в неспособности политиков до сих пор рассматривать весь паттерн действующих одновременно желаний, включая потребность в самоуважении, свободе от страха, повышении уровня жизни даже при разоружении и в посвящении себя чему-то, помимо величия нации. Нужно учитывать именно всю систему личности, а не отдельный ее сегмент. И знания личностной системы, естественно, должны дополняться знаниями социальной системы.

Систематический плюрализм, помимо его важности для социальной политики, даст студентам будущего более широкую базу для исследования и проверки своих собственных индивидуальных ценностей. Будучи преподавателем, я заметил, что студенты склонны рассматривать собственную жизнь в понятиях любой модной редукционистской системы, которую они только что прошли. О Фрейде было сказано, что по сравнению с большинством психологов он погрузился в бессознательное глубже, оставался там дольше и поднялся оттуда грязнее. Я надеюсь, что психология будущего будет погружаться еще глубже, оставаться еще дольше, исследовать шире, и всплывать с более правдивым образом человеческой природы в целом.

Эта природа имеет значительные ограничения, но и богатые возможности. Если она таит зло, она также таит и добро. Мое ви́дение – это психология, которая будет знать лучшее наряду с худшим, что позволит нам лучше делать хорошее, а при необходимости делать лучшее из худшего.

Понятно, что до сих пор наша юная наука находила удовольствие в борьбе с традициями, доказывала свою рациональность, изобретая всевозможные привлекательные редукционистские модели, и восхищалась своими стерильными методами. Но она за это заплатила. Она ушла далеко от своего предмета и часто обнаруживает навязчивое следование собственным ритуалам. Однако молодежь перерастает свой подростковый возраст и наконец наступает интеллектуальная зрелость.

Базовая психология любви и ненависти [195]

Хотя неизбежно, что любовь к себе в каждом человеке должна быть позитивной и активной, отнюдь не неизбежно и совершенно не нужно, чтобы она правила им.

Теофилус Парсонс

Стабильный недостаток современной психологии состоит в том, что ей не удается провести серьезное исследование аффилиативных желаний и способностей человека. Если не ошибаюсь, было только две последовательных теории их природы. На мой взгляд, обе неудовлетворительны. Одна из них – это подход авторов, постулирующих стадный инстинкт . Это тусклое понятие не дало нам почти ничего, кроме самого термина, и в руках Мак-Дугалла и Троттера не привело никуда, кроме своеобразной разновидности британского шовинизма. Второй подход – подход Фрейда, который со странно ограниченной точки зрения ухитряется свести аффилиативные мотивы к сексуальности – оплошность, избежать которой смогли даже древние греки, разведя эрос и агапэ .

«Бегство от нежности»

Почему психологи в целом обходят проблемы человеческих привязанностей – это интересный вопрос. Ян Сутти называет это «бегством от нежности». Он считает, что, отказываясь от теологии, современная наука о психике излишне болезненно отнеслась к нежности в жизни, столь сильно подчеркивавшейся христианством, и умышленно закрыла на нее глаза [196] . Так или иначе, психология чувствует себя более уверенно, изучая разногласия. Ученый боится, что изучая аффилиативные чувства, он может показаться сентиментальным, говоря о любви – излишне эмоциональным, а если он изучает личные привязанности, то может показаться личностно пристрастным. Лучше все это оставить поэтам, святым или теологам.

Помимо чрезмерной реакции на теологию у психолога есть, конечно, вполне обоснованные опасения встретиться с проявлениями лицемерия или рационализации. Он знает, что торжественные заявления о дружелюбии не всегда означают дружелюбие, очень часто они маскируют глубинные состояния горечи и ненависти. Опасения психолога показаться набожным – не всегда дань модным ныне научным табу. Психологу известна ошибка, лежащая за рационализированными описаниями человеческой мотивации.

Но есть еще одна, более фундаментальная причина подобного «бегства от нежности». Аффилиативные желания – как я попытаюсь показать – являются непременным фундаментом человеческой жизни. В этом качестве их вполне естественно не замечают, ибо обычно мы вообще не замечаем фундамент, обращая внимание только на водруженные на нем фигуры. Мне не интересна белая бумага книги, которую я читаю, она – просто необходимый фон для черного шрифта, который я воспринимаю. И разве спокойная поверхность моря больше привлекает наше внимание, чем водяной смерч? Альфред Норт Уайтхед отметил, что у нас даже нет слов для описания того, что всегда с нами; мы склонны считать само собой разумеющейся нашу повседневность и никогда не испытываем потребность обсуждать ее. Я думаю, что именно по этой причине мы так мало уделяем внимания состоянию согласия, которое одно придает смысл несогласию. Даже выражения человеческого лица подтверждают предложенный мной тезис – эмоция любви полностью расслабляет мускулатуру лица, придает чертам «нейтральное» выражение. Напротив, гнев, ревность и ненависть – хорошо очерченные выражения. В человеческом лице, как и в самой жизни, намного легче идентифицировать и определить для исследования проявления нетерпимости и ненависти, чем проявления любви и терпимости, которые принимаются как само собой разумеющиеся.

В своих теориях мотивации психологи были введены в заблуждение отношениями фигура – фон. Поэтому они воспринимают антагонизм как нечто более характерное и возбуждающее, чем добрая воля – и, конечно, это так. Враждебные эмоции – воинственные эмоции, возбуждающие их обладателя и легко заметные наблюдателю; психолога интересуют фрустрация и агрессия, а не дружба и доверие. Однако неоспоримая истина заключена в том, что враждебность пробуждается к жизни из первичного фундамента аффилиативного желания, с которым она так резко контрастирует. Пока человек впервые не полюбит, он не может ненавидеть. Ибо ненависть – эмоция протеста, всегда направленная на реальные или воображаемые препятствия, которые мешают человеку достичь позитивно окрашенных целей, то есть любви.

Тенденция в результатах исследований

Хотя психологи отстают в концептуализации аффилиативных потребностей человечества, тем не менее в последнее время собран значительный эмпирический материал, проливающий свет на природу этих потребностей. Современные методики изучения человеческих отношений с успехом применяются при исследовании различных групп: в школе, в общине, на производстве. Приятно наблюдать, что результаты исследований сходятся в одной точке – представляется, что через все открытия проходит некая общая нить. Можно надеяться, что вскоре эта нить приведет к созданию единой теории.

Исследования в области психологии труда были особенно плодотворны. Они ясно выявили катастрофические ошибки, допускавшиеся в управлении персоналом. Прежде всего, менеджеры раньше предполагали, что лучше всего людей мотивируют страх и наказание. Если работники опаздывали на работу, то платили штраф, при порче материала или нарушении правил – тоже. Боясь потерять работу, они «ходили по струнке» под руководством мастеров, которые, с большой вероятностью, находились во власти авторитарных взглядов на свой собственный статус. Эта система работала настолько плохо, что в промышленности пришлось прибегать к вознаграждениям, идти на уступки. Но подобное стимулирование носило оттенок покровительства и повышало ожидания рабочих, но не улучшало их нравы. С точки зрения психологии ошибка состояла в том, что поощрение не вытекало непосредственно из собственной активности рабочих, носило произвольный характер, поскольку даровалось работодателем, а не порождалось трудовым процессом. Периоды отдыха, премии и знаки отличия являлись чем-то внешним по отношению к рабочей ситуации. Руководители производства пытались улучшить положение дел с помощью изучения временных затрат и хронометража движений рабочих, но такое «управление производительностью» обходило человеческие проблемы. Наконец, в отчаянии, руководство часто увеличивало штат отделов кадров и производительности труда, пока завод не превращался в этакого бюрократического Голиафа, – все напрасно. Производственные отношения не улучшались.

Затем настал современный период исследований. Немного времени потребовалось, чтобы обнаружить источник неприятностей. Оказалось, что людям нравятся условия работы, в которых они свободны от высокомерия и чрезмерного надзора вышестоящих; условия, которые дают простор их талантам; условия, позволяющие им участвовать в принятии касающихся их решений; условия, позволяющие объединяться в небольшие команды близких сотрудников и предоставляющие возможности для личного роста и продвижения.

Проводились ли исследования на фабриках, в офисах, школах, молодежных лагерях или армейских подразделениях, – всегда обнаруживался один и тот же паттерн полученных данных. Люди хотели оставаться интегрированными личностями и в рабочей ситуации, и дома. Именно целостный индивид идет в школу, на работу или на войну. Он стремится к близким неформальным взаимоотношениям со своими товарищами и хочет участвовать в построении своей собственной судьбы. И он не хочет долго терпеть покровительство.

Появляющаяся общая нить, оказывается, состоит из двух переплетающихся волокон. Люди в любых формах человеческих связей хотят сохранить свою самооценку – любовь к себе, если угодно, – и одновременно поддерживать теплые, аффилиативные отношения со своими товарищами. Никто, наверное, изначально не хочет ненавидеть. Но тем не менее ненависть появляется во многих жизнях – как следствие блокированной самооценки и блокированной аффилиации.

Обратимся снова к исследованиям. Обширное изучение Стоуффером мотивации солдат в бою (во время второй мировой войны) обнаружило, что аффилиативный мотив даже в условиях экстремального стресса удерживает в выполнении задачи вдвое больше людей, чем мотив ненависти. Единственным, что превосходило по силе желание поддержать других, была религиозная мотивация. Три четверти солдат сообщали, что молитва «cильно помогала», а молитва явно отражает некоторое глубокое аффилиативное (во всяком случае, не деструктивное) желание [197] .

Сейчас нашим целям могут служить эти несколько примеров, взятых из современных исследований [198] . Они свидетельствуют, что люди в основном стремятся к дружеским и аффилиативным отношениям с другими, при условии, что эти отношения поддерживают их собственное чувство целостности и самоуважения. Таким образом, в нашем теоретизировании мы должны учитывать двоякие данные: люди хотят близких, теплых, дружеских взаимоотношений со своими товарищами, но в то же время они крайне чувствительны к проявлениям неуважения к их самолюбию . Оскорбленное самоуважение легко может породить ненависть.

Здесь заключена некая дилемма: ни наша экономическая, ни наша политическая жизнь не приспособлены к тому, чтобы соответствовать этому двойственному паттерну потребностей. За исключением ограниченных способов, главным образом в рамках семьи, нигде не предоставляются возможности для выражения любви – стремления ее давать и получать. Сохранение самоуважения тоже не является серьезной заботой наших экономических и политических институтов. Так как аффилиативные потребности удовлетворяются плохо, мы не должны удивляться, обнаружив в качестве наиболее общих побочных продуктов наших социальных взаимоотношений реактивность, враждебность и тревогу. Хотя люди больше всего хотят любви, управляют их жизнью предубеждение и ненависть. В одном из наших исследований установлено, что групповые предубеждения значительно влияют на душевную жизнь примерно четырех пятых американского населения [199] . Однако так или иначе в основе всего лежат аффилиативные потребности.

Будучи в таком затруднительном положении, мы должны исследовать гораздо тщательнее, чем раньше, место любви и ненависти в личности человека, обратив особое внимание на быстроту и легкость, с которой враждебность захватывает командные высоты нашей жизни.

Природа любви и ненависти

До сих пор именно философы формулировали основные теории любви и ненависти. Прежде всего мы, конечно, имеем в виду Эмпедокла, который еще до Сократа говорил нам, что любовь и ненависть – космические силы, причем единственно существующие космические силы. Из материальных элементов земли они формируют гармоничные и негармоничные создания. Со времен Эмпедокла и далее мы обнаруживаем, что история философии наполнена диалектикой любви и ненависти. Ненависть всегда рассматривалась как менее желательная эмоция, чем любовь, как разрушительная и опасная эмоция, если ею не овладеть. Христианская религия, возникнув, высказала полное одобрение любви и абсолютное отвержение ненависти. Как предположил Сатти, именно безусловность этого одобрения привела науку к избеганию темы любви.

Хотя многие философы, как и Эмпедокл, равно подчеркивали силы любви и ненависти в процессе жизни, заметна тенденция многих из них рассматривать ненависть и сопровождающую ее агрессию как нечто более фундаментальное. Такова была точка зрения влиятельного Гоббса. По его мнению, смертных сама их природа побуждает стремиться к чести, первенству и славе. Больше всего нас влечет «…вечное беспокойное желание все большей и большей власти, которое прекращается только со смертью». Это «состояние природы» ведет всех людей к агрессии друг против друга, осуждению окружающих людей и восприятию их как ущемляющих наши интересы. Вызвать ненависть, отвращение и подозрение гораздо легче, чем любовь и верность, ибо разве не являются двумя фундаментальными страстями человека тщеславие и страх? Конечно, законы, обычаи и религия могут устанавливать ненадежный и нелегкий контроль над нами с помощью страха; но человеческое тщеславие преодолевает эти ограничения. Так как, согласно Гоббсу, каждый хочет, чтобы другие ценили его так же высоко, как он сам себя ценит, вступает в действие жестокая конкуренция. Люди воистину равны в одном отношении: все они высоко ценят себя.

Более современный автор, французский биолог Феликс Ле-Дантек идет еще дальше: он провозглашает эгоизм единственным краеугольным камнем нашего социального здания. Тот, кто заявляет о любви к ближнему, – лицемер. Маккиавелли, Ларошфуко, Шопенгауэр и Ницше, – все усматривают неизменный эгоизм в человеческой природе. По их мнению, в конечном счете существует только одна форма любви – любовь к себе. Если это базовое допущение правильно, перспективы улучшения человеческих взаимоотношений туманны. Рационализируя нашу любовь к себе, как нам хочется, мы остаемся обманщиками. Человеческие взаимоотношения нельзя улучшить, их можно только приукрасить.

Итак, нет ничего важнее, чем узнать, верен или ошибочен этот взгляд на человеческую природу. Конечно, некоторые моралисты провозглашали его ошибочность. Юм, например, облил презрением принцип, гласящий: «…Вся доброжелательность – просто лицемерие, дружба – обман, забота об общественных интересах – фарс, верность – ловушка». Согласно Юму, в человеке есть базовая социальность, порождающая способность к подлинной симпатии и доброжелательности. Шефтсбери, Адам Смит и Кропоткин согласны с этим. Но мы мало что получим, цитируя высказывания почтенных авторитетов «за» и «против». Важнее, что сегодня мы стали со здоровой критичностью относиться к своим собственным мотивам. Мы не хотим впустую болтать о любви, если любовь к себе лежит в самой основе нашего поведения, или если симпатия – всего лишь маска для агрессии. За этот дар самокритичности мы, главным образом, должны благодарить Фрейда.

Но картина человеческой мотивации Фрейда, хотя не столь простая, как у Гоббса, в основе похожа на нее: у всех нас есть первичный инстинкт, направляющий к смерти и разрушению. Агрессивные побуждения, следовательно, так же естественны, как выброс горячей лавы из вулкана. Параллельно этому разрушительному побуждению существуют жизненные инстинкты, представителем которых является сексуальное влечение. Взятое само по себе, это влечение может рассматриваться как конструктивное и вплетенное в социальные взаимоотношения. Фактически лучшее, на что можно надеяться, это то, что по мере развития сексуальной жизни ребенка либидозные влечения будут так или иначе нейтрализовать разрушительные силы в его жизни.

Но увы, два инстинкта (разрушение и секс) часто сливаются. Агрессия тесно связана с каждой стадией развития сексуальности и, согласно теории Фрейда, оказывается необходимой для того, чтобы сексуальные импульсы достигали своей цели. Это слияние так сильно, что все наши добрые человеческие отношения, включая доброе руководство, добрую волю, религию и наши добродетели вообще, лучше всего рассматривать как простые «сублимации» – просто случайные побочные продукты секса и агрессии. У Фрейда не больше, чем у Гоббса, указаний на то, что аффилиативное желание может быть базовым в человеческой природе.

Однако не очевидно ли, что с момента зачатия жизнь взывает к поддержке, к взаимности? Образ жизни во чреве матери симбиотичен: господствуют отношения связи, и нет признаков каких-либо разрушительных инстинктов. После рождения аффилиативная привязанность ребенка к своему окружению все еще остается доминирующей: в кормлении, игре, отдыхе. Социальная улыбка рано символизирует его довольство людьми. Ребенок позитивно настроен ко всему своему окружению, двигаясь навстречу почти каждому типу стимулов, каждому типу людей. И он инстинктивно не удаляется ни от кого. Его жизнь отмечена готовностью. Конечно, в процессе установления позитивной связи со своим окружением, ребенок может невольно приносить ущерб и невольно нарушать права других. Двухлетний ребенок в каком-то смысле слова может быть «разрушителем». Но его вторжения психологически не соответствуют тому, что он пытается делать. С его точки зрения, он жадно впитывает окружающую его действительность, устанавливая с ней аффилиативные отношения, – и ничего более.

Возникновение негативных эмоций страха и гнева порождено прерыванием этого порыва к сближению. Когда аффилиативные тенденции подвергаются угрозе или фрустрации, они уступают место тревоге или защите. Сатти живописно изложил суть дела: «На Земле нет ненависти, кроме обращенной в ненависть любви, а в преисподней нет ярости, кроме ярости отвергнутого ребенка» [200] .

Приоритет аффилиативной основы столь очевиден, что лишь переворот реальности «с ног на голову» может дать равную точку опоры тезису об агрессивных инстинктах. Некоторые психоаналитики достигают этого, утверждая, что еда (возможно, наиболее заметная из форм активности младенца) – деструктивный акт, именуемый «оральной агрессией». Как пишет один фрейдист, наши далекие предки «были каннибалами». «Мы все вступаем в жизнь с инстинктивным импульсом пожирать не только пищу, но и все фрустрирующие объекты. Прежде, чем младенец приобретает способность любить, им управляют примитивные отношения ненависти к его окружению» [201] . Это утверждение с точностью до наоборот изменяет порядок любви и ненависти в онтогенетическом развитии. Более того, оно переворачивает смысл акта питания. Когда я поедаю ростбиф, то делаю это не из ненависти, а из любви. С моей точки зрения, акты принятия в себя являются аффилиативными.

Можно с уверенностью утверждать, что нормальный человек никогда не ощущает, что в достаточной степени любит или любим; любви он всегда хочет больше. Одна из причин, почему религия является почти универсальной привязанностью человечества, состоит в том, что религия поддерживает базовое отношение любви индивида с неким всеобъемлющим началом. Основные религии представляют не только свободную, нерушимую привязанность к Создателю, но и незапятнанный идеал братства людей. Воображая совершенное состояние бытия, мы неизменно представляем себе безусловный триумф любви.

Но желание любви, встречаясь с отвержением или угрозой, превращается в беспокойный страх. Никто не может оставаться безразличным, если его попытки добиться аффилиации встречают противодействие. Проведенные не так давно исследования малолетних правонарушителей показали, что практически в каждом случае неисправимой делинквентности в семье присутствовали сильные эмоциональные нарушения. Родители отвергали этих детей или были неспособны обеспечить эмоциональную безопасность. Блокировались попытки детей добиться аффилиации; и они, лишь частично осознавая свои страдания, обращались к антисоциальным поступкам в качестве средства защиты [202] . Во время войны тринадцатилетний мальчик, отвергаемый дома, «плюнул на американский флаг и заявил, что другие мальчики – дураки, что верят нашему правительству; что он выступает за Гитлера и нацизм и собирается стать предателем. “Я ненавижу всех американцев”, – добавил он» [203] . Дети, лишенные эмоциональной привязанности, часто выступают против «грязных ниггеров», «еврейских ублюдков» и других меньшинств.

Мизантропия – думаю, теперь мы можем обобщить, – это всегда дело фрустрированного аффилиативного желания и сопровождающего его ущемления самоуважения. С психологической точки зрения любопытно смещение, происходящее в результате возникновения ненависти. Немногие из детей в процитированном мной исследовании осознавали источник своего дистресса. Их ненависть и агрессия выбрали несоответствующие объекты. Тонкость процесса смещения хорошо иллюстрирует проведенное в Калифорнии научное исследование антисемитизма. Было обнаружено, что студентки колледжа, имеющие высокую степень предубежденности, обычно во всеуслышание заявляют о своей любви и уважении к родителям – чаще, чем это делают толерантные девушки. Однако более глубокое изучение их жизни показывает, что у них присутствует глубоко запрятанная враждебность к своим родителям. Несмотря на внешнюю видимость, в семье у них отсутствуют свободные аффилиативные отношения, и, что может показаться удивительным, их антисемитизм отражает эту ситуацию [204] .

Похожие результаты дало исследование, проведенное среди ветеранов войны: была обнаружена значимая связь между воспоминаниями о любви и нежности, полученными в детстве, и нынешней толерантностью к группам меньшинств. Ветераны, отмечавшие недостаток нежности к себе со стороны родителей, гораздо чаще оказывались среди нетерпимых [205] . Даже то, что ретроспективные отчеты о нежности в детстве не являются полностью надежными, не влияет на верность нашего утверждения. Сам факт, что люди в исследовании отмечали нарушения базовой любви, показывает, что, так или иначе, у них есть незажившая рана, и эта рана определенно связана с их позднейшей нетерпимостью.

Здесь необходимо добавить, что не всегда ненависть смещается на другой объект. Вполне возможно, что представители группы меньшинств действительно являются фрустрирующими факторами, они вполне могут непосредственно вызывать ненависть и презрение создаваемыми ими препятствиями. Не все жертвы предрассудков невинны, как белая лилия; но если мы повнимательней приглядимся к процессу, то обнаружим, что почти в каждом случае на них обрушивается дополнительная смещенная злоба, для которой они не давали оснований.

Ненависть – это достаточно нормальная реакция, возникающая при угрозе разрушения общепринятых позитивных ценностей. Такими подвергающимися угрозе ценностями могут быть любовь к себе, или желание быть любимым, или альтруистическая любовь. Сатти объясняет это так: «Нет ненависти, кроме обращенной в ненависть любви» [206] . Следовательно, ошибочно рассматривать множественные враждебные чувства людей просто как выплеск агрессивных инстинктов. Если ненависть – зависящее от обстоятельств явление, то, по крайней мере теоретически, ее можно избежать. Действительно, в процессе того как удовлетворяются аффилиативные потребности человека, агрессия и враждебность исчезают. Признание этого факта – первый шаг к улучшению человеческих взаимоотношений.

Являются ли любовь и ненависть инстинктами?

Так как ненависть – явление, зависящее от обстоятельств, неверно утверждение фрейдистов о том, что она вырастает из инстинкта агрессии и разрушения. Конечно, враждебность – это нормальная, возникающая почти рефлекторно способность людей, проявляющаяся, когда серьезная фрустрация блокирует аффилиативную тенденцию их поведения. Но способность, даже естественная, не является сама по себе влечением в том смысле, что она ищет выход своей энергии.

Однако как обстоит дело с тем, что я называю аффилиативными желаниями? Может возникнуть впечатление, что я считаю их основополагающим жизненным инстинктом. Если ненависть возникает только при угрозе аффилиации, разве мы не должны предположить, что именно аффилиативная потребность является первичным инстинктом? В психологической литературе есть много указаний на такую возможность: инстинкт стадности, родительский инстинкт, «желание» ответа, «потребность» в аффилиации.

Хотя я бы согласился поддержать этот постулат, если это окажется логически необходимым, однако вынужден указать на принципиальную пустоту всех формул инстинктов. «Инстинкт любви» не может означать ничего, кроме того, что природа человеческой жизни, видимо, требует сильных личных привязанностей. В каждом индивидуальном случае постулирование этого инстинкта не значит ничего. Не объясняет он и множество трансформаций, которые претерпевают привязанности человека, в том числе тонкое взаимодействие любви к себе и социализированной любви. По-настоящему важные вопросы относительно любви и ненависти встают после проблемы инстинктов. Нашим поведением всегда управляют наши нынешние отношения, наша теперешняя преданность и отвращение, а не неизменные инстинктивные силы, как утверждают Фрейд и другие [207] . Я не верю, что мы можем рассматривать множество форм привязанности и отвращения в вечно развивающейся личности просто как множество каналов выхода постоянных инстинктов секса и агрессии, или стадности и любви, или чего-то еще.

Мне кажется очевидным, что мотивация – это всегда процесс, протекающий в настоящем и направленный в будущее, состоящий из отношений, убеждений и форм приспособления, которые, разворачиваясь в душе человека, успешно связывают его с миром. Мотивация носит конкретный характер, который не могут учесть доктрины инстинктов. Нами, я думаю, с ранних лет жизни движут не инстинкты, а интересы .

В самые первые месяцы жизни у ребенка развиваются системы позитивных привязанностей. Он любит свою мать, а не чью-то еще. Его исходная недифференцированная готовность быстро поляризуется по объектам. У него возникает привязанность к группам, членом которых он является: к своей семье, своей церкви, своей этнической группе, а позднее – к своему домику, своему офису и своему собственному потомству. Любовь и верность конкретны. Они принимают форму чувств, и эти чувства усваиваются. Говорить, что позитивные привязанности человека – это не что иное, как случайная канализация инстинкта, просто бессмысленно. Именно чувства являются устойчивыми постинстинктивными мотивами развивающейся личности.

Ненависть тоже конкретна. Негритянский ребенок делает дружеские шаги навстречу белому ребенку и страдает от полученного отпора – унижение обращается в ненависть. Скажем ли мы, что канализировался инстинкт агрессии, или мы скажем, что вырастает очень конкретное отношение возмущения, которое приобретает собственную динамику, потому что ребенок должен далее приспосабливаться к этой новой фазе своего опыта? Ненависть не существует, пока ей не научились. Растущий ребенок всегда обучается специфическому набору идей относительно специфических категорий людей и соответственно этому выстраивает свои чувства. Его поведением далее руководят именно эти чувства (а не инстинкты). И эти постинстинктивные единицы в личности являются главным для понимания человеческих взаимоотношений, ибо только они определяют курс дальнейшего развития личности.

Повторю, что при желании мы можем говорить об аффилиативной потребности или инстинкте, обобщая таким образом явления, которые мы обсуждаем. Однако мне кажется, что это бесплодно: делая так, мы, скорее всего, упустим из виду уникальность жизненной истории каждого человека, как и то, что его мотивы не полностью соответствуют мотивам других людей. Имея дело с конкретными людьми, мы должны всегда иметь в виду направленные формы аффилиации.

Как развились эти постинстинктивные единицы – это, конечно, загадка научения, предмет, который мы здесь исследовать не можем. Мы знаем, что установки принимают форму отчасти под давлением конформности и подражания; знаем, что главное влияние оказывают родители, но свое воздействие – и хорошее, и дурное – оказывают и преподаватели. Мы знаем, что в этот процесс вносят вклад смещение и обобщение. Мы знаем также, что все враждебные установки отмечены любопытной проекцией: человек, который нам не нравится, почти всегда рассматривается как полностью виновный. Нам редко приходит в голову, что основа нашей ненависти может полностью заключаться в нас самих, что мы можем просто делать не нравящегося нам человека «козлом отпущения». Никто никогда не просит, чтобы его излечили от его предубеждения. Ненависть действует как желтуха: страдающий от нее не замечает состояния собственной печени, это внешний мир кажется злобно-желтым.

Как я уже ранее отмечал, некоторую враждебность можно логически оправдать, когда вызывающий ненависть человек или группа преднамеренно возводят препятствия на нашем пути. Но одной из самых трудных задач в мире оказывается попытка убедить индивида внимательно проанализировать его враждебное отношение и тщательно отделить причины, лежащие вне , от причин, лежащих внутри .

В предлагаемом мною здесь представлении о мотивации важны жизненные планы человека. Именно эти планы, а не его гипотетические инстинкты, являются движущей силой его жизни. Каждый раз, сталкиваясь лицом к лицу с проблемой приспособления, он будет осуществлять его с помощью своего нынешнего арсенала: его теперешних предубеждений, отношений и чувств. К чести большинства неофрейдистов, они замечают этот момент, признавая, что эго – не слуга ид, как декларировал Фрейд. Скорее, ключ к поведению человека может давать его нынешняя философия жизни. Один человек рассматривает мир как джунгли, где люди по сути злы и опасны; другой рассматривает его как дружелюбное место, населенное потенциальными приятелями. Каждый действует в соответствии со своими нынешними убеждениями.

Этот постинстинктивный взгляд на мотивацию обладает двумя большими преимуществами. Во-первых, он уверяет нас в том, что улучшение человеческих отношений возможно. Наша природа не обрекает нас на то, чтобы делать что-то – за или против – с нашей «инстинктивной» агрессией; мы не должны беспокоиться об этом. Наше поведение вырастает из усвоенных нами чувств и предубеждений. Но можно улучшить образование, чтобы усвоить лучшее, и можно использовать подходящую терапию для переучивания.

Второе преимущество состоит в том, что мы можем теперь плодотворно решать самую трудную проблему из всех: как примирить аффилиативные потребности индивида с его любовью к себе и самооценкой.

Себялюбие и альтруизм

Вопрос можно сформулировать следующим образом: как далеко распространяются аффилиативные желания индивида? Включает ли его картина собственной безопасности и личной целостности всего несколько или много аффилиативных отношений? Говорит ли он, как Англичанин в Индии у Э. М. Форстера: «Мы должны исключить кого-то из нашего сборища, или мы останемся ни с чем»? Скольких мы пригласим на свое «сборище» – это просто вопрос нашего прошлого научения. Мы можем сформировать крошечный островок безопасности, охватывающий маленький аффилиативный кружок, или большой остров, где наше самоуважение тождественно интересам более широкого круга. Некоторые люди настолько хорошо социализированы, что чувствуют себя действительно сильнее, когда они заходят дальше в своих привязанностях, когда приглашают все больше и больше людей на свое «сборище».

Если бы я читал курс онтогенетического развития, последовательность стадий была бы примерно следующей. Прежде всего, симбиотическая фаза, которую я описал. После этого периода зависимости и безопасности, проведенного с матерью, ребенок энергично вступает в аффилиативные отношения со своим окружением. Его любопытство и дружелюбный интерес не знают границ. Фрустрации, от которых он страдает, – всего лишь рябь на приливной волне. В возрасте двух-трех лет, когда возрастают ограничения, фрустрация усиливается и помогает интегрировать растущее чувство индивидуальности, которое более резко отделяет ребенка от его социального и физического окружения. Хотя в норме многие годы у него продолжаются теплая и позитивная идентификация с родителями, он также учится отстаивать свои права и возмущаться пренебрежением своим самолюбием. Эгоизм становится выдающимся фактором в его жизни, быть может, самым выдающимся. Но благополучие других также остается его искренней заботой.

Однако именно здесь жизненные истории заметно расходятся. Некоторые дети, кажется, никогда не утрачивают эгоцентризма первых лет жизни; жизнь полностью вращается вокруг их собственных интересов, как они их себе представляют. Других детей захватывает интероцептивный процесс расширения. Но как именно случается, что одни молодые люди остаются по существу инфантильными в своем эгоизме, а другие соединяют развивающееся осознание своего эго с интересами, далеко выходящими за их гедонистические требования, – это нам еще не известно. Для наших целей может быть достаточно заметить, что индивиды обладают разным диапазоном ценностей. Все эти ценности возникли в начале жизни из первоначальной аффилиативной ориентации, затем направление их развития изменил ранний эгоизм, и в конце концов они кристаллизовались в форме узких или широких чувств, более или менее социализированных.

Конечно, Гоббс не совсем ошибался. У большинства смертных есть тщеславие, гордость и ненасытный эгоизм, даже при наличии социализированной структуры ценностей. Этот факт проявляется во всех цитированных мной исследованиях. Люди хотят близких связей, но таких, которые поддерживают их собственную самооценку. Лишь немногие достигают такой святости или смирения, чтобы поддерживать дружеское внимание к тем, кто ущемляет их самолюбие. В то же самое время формируются мириады паттернов и мириады комбинаций эгоизма и альтруизма. По-настоящему зрелый человек обладает широким диапазоном социализированных интересов; и его альтруистические чувства, какими бы они ни были, являются не менее подлинными компонентами его природы, чем его более узкие области гордыни и эгоизма.

Хотя любящее внимание редко способно сохраниться, когда задето самоуважение, все же иногда оно это выдерживает, и наша теория должна учитывать этот факт. Прощение, хотя оно, несомненно, менее распространено, чем возмущение, может следовать за оскорблением эго, и предшествующая любовь не ослабевает. Спокойная и высокоразвитая личность может прощать, даже когда о прощении не просят. Некоторые личности могут также проводить различие между поступком и тем, кто поступил , ненавидеть зло, с истинным уважением относясь к его виновнику. Обычно эти добродетели милосердия вырастают только из религиозной по сути философии жизни, развиваются до высокой степени и становятся функционально автономными внутри личности. В этих случаях крайней аффилиативности мы имеем дело с очень заметным расширением эго. Сформировавшаяся таким образом автономия чувств представляет собой подлинную трансформацию гордого, настойчивого эго, столь характерного для личности в раннем подростковом возрасте. Но святые среди нас редки.

Экономика ненависти

Почему в нашем обществе сегодня относительно мало людей в состоянии расширить свой диапазон аффилиации настолько, чтобы включить в него большое «сборище»? Преобладают, похоже, предубеждения и склонность к ограничению этого круга.

Ответ на этот вопрос имеет некоторое отношение к принципу наименьшего усилия. Негативный взгляд на других людей обеспечивает некоторую экономию сил. Если я отвергаю иностранцев как категорию, они не должны меня волновать, за исключением заботы о том, чтобы удерживать их подальше от моей страны. Далее, если я могу на всех негров навесить ярлык представителей низшей и неприятной расы, я с комфортом избавлюсь от десятой части моих сограждан. Если я могу поместить католиков в другую категорию и отвергнуть их всем скопом, моя жизнь еще более упростится. Урезая дальше, я отсекаю евреев, демократов и членов профсоюзов. Что касается специалистов, профессоров и реформаторов, их легко изгнать вместе с другими «коммунистами». Вскоре мало кто будет волновать меня, за исключением моей собственной группы в Пригородных Холмах, – и я смогу на досуге приняться за уничтожение ее членов посредством сплетен. Возможно, я буду так поступать в зависимости от степени эмоциональной депривации в моей собственной жизни.

То, что этот легко доступный стиль «исключения» чрезвычайно популярен, показывают не только недавние исследования распространения предубеждений, но и поразительно высокая корреляция между разными формами предубеждений: человек, настроенный против негров, настроен обычно и против евреев, и против профсоюзов, и против иностранцев. И наоборот, если самоуважение человека и отношение его к другим связаны, он, вероятно, будет настроен дружески к членам других групп.

Быть может, более всего препятствует улучшению человеческих отношений та изумительная легкость, с которой человеческий разум создает категории. Категоризация групп людей – простой, социально санкционированный способ сортировки собственных эмоций и интеграции собственного поведения. Процесс этот бывает особенно ясно очерчен в военное время. Беспристрастные высказывания в адрес врага в период конфликта рассматриваются как измена или, по меньшей мере, как слабость, а на критику своей собственной стороны наложено табу. От нас ожидается резкое разделение чувств между институциализированными друзьями и институциализированными врагами. Внешней группе мы приписываем все пороки, все злобные намерения, все зверства; внутренней группе принадлежат все добродетели. Благодаря этому простому средству внутренняя группа процветает, и наши жизни экономно организуются.

В мирное время этот процесс тоньше, но и здесь мы склонны смотреть на тех, кто не входит в нашу орбиту, как на зловещих чужаков. Интересный урок дает нам слово соперник ( rival) . По-латыни rivales означает две соседних общины на двух берегах одного потока. Даже в языке Шекспира слово « rival » означает компаньона [208] . Но для нас оно означает противника, того, против кого мы боремся. Пока человек не за меня, я буду рассматривать его как конкурента. Люди, живущие на двух берегах потока (или океана), могут быть друзьями, но гораздо чаще они соперники.

Эффект категоризации заметен в ответах американских военных во время второй мировой войны на вопрос об их отношении к иностранному населению. Довольно интересно, что почти на все вопросы об индивидах из других групп , следовали достаточно дружелюбные ответы. Так, солдатам в целом нравились немцы, англичане и штатские «дома». Но когда категориальные вопросы задавались о Германии или Британии как о странах, или о «домашних» неграх, евреях или профсоюзных группах, появлялись негативные предубеждения. Например, при обычно дружелюбном отношении к английским гражданам, категориальный раздел между национальными группами проявился в ответах на вопрос «Думаете ли вы, что Англия вносит свой вклад в достижение победы в войне?». Тот же вопрос задавали относительно Соединенных Штатов. Среди американских военных 78 % сказали, что Соединенные Штаты делают больше, чем они должны, и только 5 % сказали, что так делает Англия [209] .

Эта черно-белая картина групп в нашем мышлении столь проста и социально одобряема, что напрашивается вопрос: «Зачем бросать ей вызов?». Ответ состоит в том, что в уменьшившемся мире такая категоризация становится рискованной. Все чаще возникают контакты между нами и ними , и где бы ни случались эти конфликты – при забастовках, в бунтах или на войне, – они слишком ужасны, чтобы мириться с ними. Кроме того, наша демократическая этика говорит нам, что «исключающая» философия жизни субличностна, она не соответствует потенциалу человечности.

Мы еще не научились контролировать или менять «исключающую» философию жизни, но определенно достигнут прогресс в понимании ее сущностной природы. Я уже ссылался на исследования в Калифорнийском университете, показавшие определенную связь между нарушениями аффилиативных взаимоотношений ребенка с его родителями и его фанатизмом во взглядах на группы меньшинств.

Юная (как и более старшая) авторитарная личность – та, что ощущает неуверенность и угрозу себе, вследствие чего она создает маленькие островки самоуважения. Формируется умственная иерархия, в которой большинство групп расположено ниже нашей собственной. Человеческие взаимоотношения рассматриваются главным образом на языке власти, а не любви. Высоко ценятся установленные гарантии. Важен патриотизм, а также церковь, женские организации и любая другая установленная внутренняя группа. Многое происходящее вне этого круга кажется чуждым и угрожающим. Любая двусмысленность или неопределенность вызывает беспокойство, а демократия полна неопределенных ситуаций. Исключающая личность хочет, чтобы ее категории были стабильными и ясными, верит, что «есть только один правильный способ действий», ее ум ригиден. Такой человек не станет расширять свой круг аффилиации. Вследствие этого он подозрителен, провинциален, враждебен [210] .

Конечно, нельзя сказать, что личности четко делятся на две группы: фанатичные и терпимые, или демократические и авторитарные. Никто, и особенно средний американец, не обладает полностью последовательным паттерном аффилиации и враждебности. Один студент-иностранец недавно заметил: «Когда дело касается меньшинств, вы, американцы, говорите райские слова и испытываете адские чувства. Вот что мне интересно: когда придет время, вы будете поступать больше как говорите или как чувствуете?». И каким клубком конфликтов является белый житель западного мира! Часто он беспристрастен в суждениях и горячо следует политическим, этическим и религиозным кодексам, непревзойденным в своих универсалистских идеалах уважения к человеку. С другой стороны, он часто самодоволен, лицемерен и невыносимо покровительственен в отношении большинства жителей Земли, которым довелось иметь кожу другого цвета и более древнюю, хоть и менее техническую цивилизацию.

Перспективы

Каковы шансы расширения диапазона аффилиативных чувств в рамках предпочитаемой нами политической структуры – демократии? Я обнаружил две противоположных точки зрения. Э. М. Форстер в 1938 году писал: «Два приветственных слова в пользу демократии: во-первых, потому что она признает разнообразие, и, во-вторых, потому что разрешает критику. Двух приветственных слов вполне достаточно, нет повода для третьего. Только Любовь, Возлюбленная Республика, заслуживает его». Прямо противоположную точку зрения можно обнаружить в заключительной фразе исследовательского отчета 1950 года «Авторитарная личность»: «Если страх и деструктивность являются главными эмоциональными источниками фашизма, то эрос главным образом принадлежит демократии».

Если не обращать внимания на слишком узкое использование понятия эрос , кажется очевидным, что при демократии шансы людей на расширение своих аффилиативных отношений выше, чем где-либо еще. Однако прав и Форстер, говоря, что хотя демократия и разрешает разнообразие и критику, у нее нет методов высвобождения потенциала любви в человеческих взаимоотношениях. История не свидетельствует, что это когда-либо происходит без посторонней помощи. Даже организованной религии сегодня, похоже, требуется техническая помощь.

Для меня наиболее обнадеживающий признак заключен в развитии современной социальной науки. Исследования в области личности и человеческих отношений многому учат нас относительно природы аффилиации и враждебности. Хотя теория отстает, есть надежда, что вскоре появятся полезные индуктивные обобщения, должным образом проверенные философией и вековой мудростью. На самом деле, уже сейчас я отважусь перечислить принципы, которые кажутся мне вполне установленными:

• В природе человеческой жизни заложено стремление к аффилиации и любви, при условии, что такие привязанности не угрожают чувству личной безопасности и самоуважения. Существует и любовь, порождающая прощение, но реже.

• Когда предложение аффилиации отвергается или наносится урон самоуважению, обычно развивается вторичная враждебность. Эта враждебность часто смещается на иррелевантных «врагов».

• Действие и аффилиативных, и враждебных мотивов адекватно рассматривать не как проявление инстинктов, а как выражение усвоенной структуры чувств индивида.

• У каждого человека благодаря обстоятельствам и с помощью тренировки развивается исключающий, включающий или смешанный стиль жизни, который определяет его отношения с людьми.

• В исключающем стиле жизни – в структуре чувств, выстроенной вокруг узкого ограниченного понятия собственного интереса и маленького «безопасного островка» аффилиации – заложена некоторая экономия. Однако человеку, который собственную целостность видит только в противостоянии другим людям, который чувствует себя в безопасности, только подрывая безопасность других, вряд ли можно приписать значительную цель или целостность личности.

• Ни в природе человека, ни в природе научения нет внутренних ограничений, вследствие которых самоуважение можно было бы сохранить только ведя исключающий стиль жизни. Личная целостность полностью совместима с широким кругом аффилиации.

• Наконец, для осуществления этих принципов в действии мы должны максимизировать ситуации, в которых индивид (ребенок или взрослый) может участвовать полностью и на равных в проектах, представляющих общий интерес для него и его партнеров. Так мы реализуем аффилиацию, сохраним самоуважение и уменьшим враждебность. Когда бы ни применялась эта формула, она ведет к улучшению человеческих отношений дома, в школе, на производстве и в стране – в том числе между группами «соперников», живущих на двух берегах одного потока жизни.

Религия и предрассудки [211]

Любовь к ближнему и фанатизм переплетаются во всех религиях. Многие набожные люди насквозь пропитаны расовыми, этническими и классовыми предрассудками. Но, в то же время, многие из наиболее пылких защитников расовой справедливости также религиозно мотивированы. Они, подобно Ганди, трудятся ради одинакового отношения ко всем членам человеческой семьи. Именно этот парадокс мне хочется исследовать.

Этот парадокс не дает покоя как психологам, так и духовенству. В последнее десятилетие социологи и психологи значительно продвинулись в понимании динамики предрассудков, хотя они и склонны пренебрегать связью с набожностью. Обычно они просто довольствуются указанием на тот простой вывод, что – в среднем – те, кто ходит в церковь, более нетерпимы, чем те, кто в церковь не ходит. Что касается духовенства, может ли какой-нибудь священник не замечать как терпимость, так и фанатизм у своей паствы? Может ли он не сочувствовать трудному положению христианских духовников в Литтл-Роке, которое столь хорошо было описано Кэмпбеллом и Петтигрю в их новой книге «Христиане в расовом кризисе»? [212]

Прежде всего, позвольте мне описать суть проблемы в историческом контексте, поскольку крайне необходимо подчеркнуть ее распространенность и, по-видимому, неизменный характер. В заключительных разделах я попытаюсь распутать этот парадокс с точки зрения психолога и указать путь к решению.

I

В христианской религии – и в определенной степени в других религиях – есть три существенных источника фанатизма.

Первый – доктрина откровения : неприкосновенность однажды обнаруженной истины. Эта доктрина обладает любопытным значением для ряда поколений верующих: она ведет к непреклонному убеждению в том, что оригинальные тексты Священного Писания не нуждаются в подтверждении. Возьмем, к примеру, предписание святого Павла: «Посему не судите никак прежде времени, пока не приидет Господь» [213] . Здесь святой Павел говорит о словах Христа: «Оставьте расти вместе то и другое до жатвы» [214] . Позже верующие испытывали трудности с этими выражениями терпимости. Как мы можем быть терпимыми к тем, кто отклоняется от заданной откровениями формулы спасения? Менно Симонс, анабаптист, был озабочен этой проблемой, и его ограниченное решение типично для всех времен. Он интерпретировал значение слов святого Павла следующим образом: «Никто не может судить, если слово судии не на его стороне» [215] . Фактически Симонс, подобно многим набожным людям, прибегает к своему праву судить об откровении согласно собственному мнению. Поскольку все секты и веры заявляют, что слово судии на их стороне – широко распахиваются двери для фанатизма. Тех, кто на сегодняшний день не верует, резко осуждают.

Второй внутренний источник фанатизма – доктрина избранности . Какие бы теологические суждения религия ни провозглашала, тот взгляд, что одна группа является избранной (а другая – нет), немедленно ведет от братства к фанатизму. Так происходит потому, что религиозная доктрина избранности питает гордость и жажду статуса – два важных психологических корня предрассудков. Некоторые группы претендуют на то, что они – последнее колено Израилево; претензии повышают статус членов групп и отводят всем «нееврейским» группам более низкое положение. Главный пример избранности основан на неясных местах в Книге Бытия. Предполагается, что Ной проклял Хама и объявил, что его дети навеки будут «слугами слуг». Легенда гласит, что дети Хама образовали черную расу. Ловко используя это, многие белые в Южной Африке и в наших южных штатах заявляют, что они Богом избраны на постоянное господство.

Таким образом, доктрины откровения и избранности расчищают путь предрассудкам, – но неизбежно ли они приводят к такому конечному результату? Если это так, мы должны разочароваться во многих религиях. Римско-католическая церковь твердо стоит на том, что она единственная истинная церковь, Богом установленная и защищенная от ошибок. Иудейская религия вовсе не может существовать без убеждения, что евреи – народ, избранный Богом. Следует ли из этого, что католики, иудеи и подобные им сообщества обречены на фанатизм?

Именно об этом епископ англиканской церкви Лесли Ньюбиджин писал: «Мы должны заявить, что Христу и завершенной Его работе присущи абсолютность и окончательность, но то же самое запрещает нам претендовать на абсолютность и окончательность нашего понимания этого» [216] . Откровение и избранность, будучи предписаны свыше, нечувствительны к человеческой интерпретации. Только Богу известны его планы в отношении человеческой расы. Не нам судить тех, кто не разделяет нашего понимания этих планов.

Эта смягченная интерпретация религиозного откровения и избранности требует тонкого ума, который может принять абсолютное и в то же время ни о чем не судить «до пришествия Бога». Может потребоваться долгое время, чтобы массы религиозных людей усвоили этот тонкий баланс. При нынешнем положении дел мы можем с уверенностью сказать, что большинство людей продолжает рассматривать тех, кто не принадлежит к их религии, со снисходительностью и даже с презрением. Это справедливо для иудеев, католиков, мусульман-фундаменталистов и даже для либеральных христиан, чье следование особому варианту откровения и избранности часто сродни интеллектуальному снобизму.

Третий внутренний источник фанатизма в христианской истории – теократия – потерял значительную часть своей силы. Согласно этому взгляду, распространенному в течение многих веков, правителям начертано свыше проводить в жизнь с помощью гражданской и военной власти актуальные интерпретации откровения и избранности. Эта доктрина божественного права и божественного принуждения ввергла западный мир в века преследования и кровавого фанатизма под знаменем святого рвения. Западу потребовалось долгое время для того, чтобы избавиться от физического принуждения как способа провести в жизнь слово Судии. Не только сами правители, но и народ – даже многие святые – полагали, что в обязанности светской власти входит насильственное принуждение к согласию с преобладающими в это время интерпретациями откровения и избранности.

Вспомним призыв святого Августина к императору уничтожить пелагиан, которые оспаривали его взгляды на проклятие некрещеных детей. Преследование евреев святым Амвросием, святым Григорием Нисским и святым Иоанном Златоустом [217] . Фанатизм папы Урбана II, который разжигал политическую и экономическую экспансию крестоносцев против «отвратительных турок», освященную неистовым боевым кличем: « Deus vult » [218] . Папу Сикста IV, который в период строительства Сикстинской Капеллы уполномочил испанских суверенов на создание безжалостной инквизиции. Тысячи евреев, сожженных у столбов в 1485 году, когда Томас Торквемада принял управление Инквизицией. Варфоломеевскую ночь 1572 года, когда были вырезаны от двадцати до тридцати тысяч гугенотов [219] . Папу Иннокентия VIII, который в XV веке предал анафеме всех, кто отказывался верить в колдовство [220] . Безрезультатную жестокость религиозных войн, которые пошли на убыль только к концу XVII века.

Вышедший на сцену протестантизм повел себя не лучше, поскольку был основан на тех же трех столпах фанатизма: откровениях, избранности и теократии. Парадокс протестантизма в том, что – за исключением важнейших моментов истории – он не следовал своему главному догмату о том, что путь откровения носит личный характер. Хотя о человеке говорится, как об ищущем откровения, от него ожидается достижение «верного» ответа через его связь со Священным писанием и Святым Духом. Смерть у столба стала наказанием для Сервета, который, по мнению Кальвина, неверно понимал голос Святого Духа. Долгое время протестантизм относился к ереси как к преступлению, караемому смертной казнью, хотя его трактовки причудливо менялись с эволюцией сект и теократического господства различных суверенов.

Королева Елизавета I требовала от каждого католика посещения англиканской церкви. В течение большей части XVIII века высказывания в поддержку католической мессы в Англии наказывались пожизненным тюремным заключением, а до 1825 года иностранцы, которые хотели стать английскими гражданами, должны были принять причастие от священника англиканской церкви [221] . Генеральный суд Массачусетса в 1647 году принял декрет о том, что «ни иезуиты, ни духовные или церковные лица (как они называются), посвященные в сан Папой Римским, не могут отныне вступать на землю Массачусетса. Каждый человек, не освободивший себя от подозрений, должен быть заключен в тюрьму, а затем выслан. В случае повторения он должен быть предан смерти».

II

Пересказывать историю фанатизма утомительно и болезненно. Но забыв о ней, мы не сможем понять природу современной проблемы. Не все ужасы ушли в прошлое. Однако у нас появилось понимание психодинамических факторов, которые добавляют жару в теологический диспут.

Антикатолицизм в Соединенных Штатах, подобно антинегритянским предрассудкам, часто поощряет склонность к сексуальным разоблачениям. Подстрекаемая историями о безнравственности в женских монастырях, толпа в Чарлстоне (Массачусетс) 11 августа 1834 года сожгла монастырь урсулинок. Одна влиятельная политическая партия «ничего-не-знающих» достигла в середине XIX века значительной власти, во многом основываясь на подобных легендах. Позже в том же веке Американская протекционистская ассоциация процветала, поддерживаемая антикатолическими периодическими изданиями. Таким типичным изданием был «Watson’s Magazine», не только антикатолический, но также антинегритянский и антисемитский журнал. Его логика хорошо видна в следующей типичной для него цитате: «Боже всевышний! Вообразите себе негритянского священника, дающего обет целомудрия, а затем дающего себе волю среди женщин, которых учили, что священник не может грешить. От этого можно содрогнуться». Подобным же образом говорилось о «распутных евреях», у которых «волчий аппетит к запретным плодам – похотливый пыл, который усиливается новизной девушек из национальностей, не практикующих обрезание» [222] . В современной психологии большое внимание уделено этой комбинации сексуального и религиозного [223] .

В нынешнем веке политические эгоистические интересы воодушевляют религиозные преследования не меньше, чем в прошлом. Вспомним о еврейских погромах в царской России и о резне мусульман индусами и индусов мусульманами всего десятилетие назад. Своего рода религиозный восторг опьянял нацистов: «Гитлер является новым, более великим и могущественным Иисусом Христом. Наш Бог, наш Папа – Адольф Гитлер». Так восторгался нацистский лидер Бинве. А непревзойденный в своем экстатическом преклонении министр пропаганды Геббельс в своей речи в Берлине поучал поставленную в строй германскую нацию: «Наш вождь посредничает между своими людьми и троном Господа..…. Все, что излагает наш вождь, – это религия в ее высшем смысле, в ее глубочайшем смысле и в ее наиболее глубоком и скрытом значении» [224] . Даже эти немногие примеры объясняют нам, почему многие думающие люди не доверяют религии. Один студент колледжа выразил главную идею широко распространенного суждения: «Веками религия пыталась установить братство людей. Пора ее расцвета прошла…… Проблемы, которые религия пыталась решить, требуют решения, но религия потерпела неудачу». Другой студент говорил об организованной религии как о «…проклятии – еще одной форме раскола в разобщенном мире» [225] .

III

История, которую мы вспоминали до сих пор, – односторонняя. Мы не должны забывать, что даже во времена преследований были пророки с большой душой, которые, часто подвергаясь опасности, выступали против фанатизма и проповедовали доктрину равноправия мнений. Таким был Сократ. Так поступал и Христос – за много веков до возникновения Его церкви.

В эру раннего христианства эти голоса были робкими и неясными. Например, Тертуллиан утверждал, что бог не желает, чтобы ему поклонялись против своей воли; спасение не может быть принудительным, а должно быть свободно принятым. Именно Тертуллиан столь блестяще понял динамику поиска козлов отпущения: «Они видят в христианах причину любых бедствий в государстве, каждого человеческого несчастья. Если Тибр достигнет стены, если Нил не достигнет полей, если погода не меняется, если голод или мор – вопль сразу один: “Христиан ко львам!”» [226] . Тем не менее, жесткие трактовки Тертуллианом избранности и откровения заставили его столь яростно выступать против церковных нонконформистов, что он был назван первым христианским фанатиком.

Подобным образом папа Геласий I в конце V века выступил против принуждения и поставил под сомнение право каждого императора толковать Жертву на Кресте или устанавливать, как ее плоды должны распределяться между людьми. Святой Амвросий также выступал против права императора толковать христианскую веру, но не колеблясь обличал евреев. В XIII веке Раймунд Луллий отважился выступить как против крестовых походов, так и против начавшей возвышаться инквизиции. А веком позже кардинал Николай Кузанский внушал, что человеческое изложение божественного всегда заражено слепотой эгоистических интересов смертных. Он предложил создать Парламент религий, в который должны быть приглашены даже мусульмане. Но такие голоса были слабыми и спорадическими.

Реформация добавила свои доводы, хотя она и стала восприемницей трех столпов фанатизма. В 1554 году Себастьян Кастелло выпустил манифест, защищавший религиозную терпимость. Он настаивал на том, что христианская вера милосердна, преследование есть ее антитезис, а если преследование является частью религии, то религия – проклятие для человечества. В разгар сжигания ведьм Монтень выразил свои опасения в прекрасных словах: «В конце концов, наивысшая оценка догадок человека – сжечь его за них». Тогда же, в XVI веке, Швенкфелд учил, что чувство божественной непосредственности должно удерживать нас от ненависти: у Духа Святого семь даров, и мы должны признать их разнообразие у разных людей. Айреницизм, поиск мирного единения церквей, вырос на этой основе, так же как современное квакерство. Но полный расцвет этого спиритуализма XVI века достигался медленно. Как отметил Бейнтон: «Лучшее в области религиозной свободы было сказано в шестнадцатом веке, но не практиковалось до девятнадцатого» [227] .

Однако защитники равноправия взглядов редко были искренними. Мильтон выдвинул принцип религиозной свободы, но отказывал в ней католикам и атеистам; подобной позиции придерживался и Джон Локк. Кромвель выступал за свободу совести, но по политическим мотивам отказывал в ней католикам, сторонникам англиканской церкви и баптистам.

Постепенно выросли сильные поборники разделения церкви и государства. Первые шаги в этой схватке были сделаны диссентерами в Голландии и Роджером Уильямсом в Новом Свете. Решительный поворот, разумеется произошел, когда Джеймс Мэдисон написал, а Конгресс принял Первую поправку к Конституции Соединенных Штатов: «Конгресс не принимает законов, относящихся к религиозным установлениям или запрещающих свободное их осуществление…». Впервые в истории западного мира люди отменили притязания государства на религиозные санкции, а следовательно – возможность официального преследования за отклонения в религиозных вопросах. Один из выдающихся американских юристов Дэвид Дадли Филд назвал этот решительный шаг «…величайшим достижением в ходе человеческого прогресса».

Первая поправка уничтожала возможности для теократии в Америке, а ее последствия были столь широки, что сегодня ересь или любая другая форма вариантов религиозных верований почти никогда не наказывается как преступление против законов в любой из стран мира. Теократический столп фанатизма рухнул, а два других столпа ослабли. Этот факт помогает сегодня надеяться, что произошедший коренной перелом принесет глубокие перемены.

Сегодня только отдельные ортодоксальные секты явно используют доктрины откровения и избранности для оправдания антинегритянских, антиеврейских, антиязыческих или каких-либо других предрассудков. Однако если явные теологические оправдания встречаются реже, чем раньше, то аналогичные психологические процессы все еще действуют.

IV

Рассмотрим довольно обычную форму синдрома религиозных предрассудков. Скажем, некоего ребенка обучили обычному для взрослых комплексу идей. Христос пришел в мир, чтобы спасти всех людей, черных, коричневых и белых, – но произойдут страшные вещи, если кто-нибудь небелый будет жить по соседству. Его обучили, что церковь, к которой принадлежит его семья, самая лучшая, а все остальные – хуже. Он узнал, что Отец небесный оказывает милости, когда его попросят, но особенно детям, принадлежащим к избранным.

Предположим теперь, что эти знания впитал ребенок, у которого сильны психологические потребности, вызванные чувством тревоги, неполноценности, подозрительности и недоверия. Он может никогда открыто не думать о доктринах откровения и избранности; тем не менее, его воспитание готовит его к тому же типу рассуждений, которым отмечен фанатизм во всем ходе истории: «Бог неравнодушен ко мне. С помощью молитвы я могу вызвать Его особое расположение. Его роль заключается в том, чтобы пожаловать мне безопасность и другие блага. Моя жизненная система – это система исключения, отсечения тех соседей, которые не относятся к моей группе и угрожают моему комфорту. Моя религия и мои пристрастия вместе служат моему стилю исключения. Они – острова безопасности в угрожающем мире. Они – специально сшитые для использования в опасных водах спасательные жилеты». В таком случае ни религия не является причиной этнических предрассудков, ни предрассудки не являются причиной религиозных взглядов. Обе стратегии защитные, обе предоставляют безопасность, ощущение статуса и инкапсуляции.

Этот синдром носит чрезвычайно общий характер; многие исследования показали, что в среднем у тех, кто посещает церковь и у явно религиозных людей значительно больше предрассудков, чем у тех, кто церковь не посещает, и у неверующих. Сегодня, как и в прежние времена, несчетное число людей полагает, что всемогущий Бог замыслил иерархию в человеческой семье, вершину которой занимают они. А некоторые все еще цитируют Священное Писание для подтверждения своей точки зрения.

В описанном нами случае ясно, что религия не является главным мотивом в жизни. Она играет лишь инструментальную роль, служит многочисленным формам эгоистического интереса и рационализирует их. Здесь религиозное убеждение и обучение не усвоены полностью. Человек не служит своей религии – она подчинена задаче служить ему. Главным мотивом всегда является эгоистический интерес. При такой организации жизни религия обладает лишь внешней ценностью. И таким образом религия, носящая внешний характер , наиболее тесно связана с предрассудками.

V

А теперь мы обратимся к противоположному, или внутреннему типу религиозного чувства. Он также берет начало в ранние годы жизни. Как и в предыдущем случае, разум ребенка рано настроился на милости, которые может оказать Бог: подаренные на Рождество коньки или отмена посещения зубного врача. Вначале любому ребенку трудно избегать центрированного на себе или на семье взгляда на религию. Но существует изначальное отличие: ребенок, которого мы сейчас описываем, обладает благом базового доверия и безопасности у себя дома. Ему не нужно смотреть на людей как на угрозу его благополучию. Ему не нужно использовать религию в качестве талисмана. Он не зафиксировался на незрелом уровне развития. В подростковом возрасте он смог осуществить скачок, который Пиаже назвал реципрокностью , возможностью воспринять, что другие тоже обладают убеждениями и предпочтениями (в отношении их собственной религии, культуры и расы), которые аналогичны его собственным и, с их точки зрения, столь же различны.

Юноша, которого мы описываем, не покалечен своими страхами и тревогами. Конечно, у него они есть, но он принимает их как нормальные болезни человеческой расы. Разумный принцип психологии гласит, что принятие своих тревог ведет к сочувственному пониманию и принятию других.

Продвигаясь таким образом к зрелости, человек не обязательно теряет свою религиозную веру или даже веру в откровение и избранность. Но догма смягчается смирением: согласно библейским предписаниям, он удерживается от суждений «до дня жатвы». Религиозное чувство такого сорта наполняет всю жизнь мотивацией и смыслом. Она уже не ограничена отдельными сегментами эгоистического интереса. И только в таком расширенном религиозном чувстве обучение братству обретает крепкие корни.

Я не имею в виду, что религиозные взгляды людей могут быть полностью внешними или внутренними. Существует континуум их градаций. У людей с внешней религиозностью бывают моменты, когда до них доходит универсализм христианского учения, возможно сея в них сомнения в собственной позиции по таким вопросам как сегрегация негров. У людей с внутренней религиозностью тоже могут быть ошибки, как в случаях, когда они соскальзывают в насмешливый и модный в обществе антисемитизм.

Тем не менее, в принципе, различие носит решающий характер. Если мы не примем его, нам не удастся объяснить старый парадокс: как происходит, что религиозные люди больше склонны к предрассудкам, чем нерелигиозные, хотя в то же время большинство борцов за равенство и братство в течение веков были религиозно мотивированы? Вспомним папу Геласия, Кастелло, Святого Франциска, Швенкфелда и Роджера Уильямса; ближе к современности – Ганди, отца Хадлстона, Мартина Лютера Кинга и Альберта Швейцера, а также бесчисленных активных членов Американского комитета друзей Церкви, Католического межрасового совета, Унитарного церковного комитета и других религиозных групп, слишком многочисленных, чтобы их все упомянуть.

VI

Связь между религией и предрассудками зависит от того типа религии, в которой находит убежище индивидуальная жизнь. Когда она имеет внешний характер, связь с предрассудками тесна, когда характер внутренний – предрассудки ограничены. Когда религиозные группы становятся самокритичными и бдительными к проблеме, они могут удачно использовать этот центральный факт, чтобы направлять свою политику и планы на будущее. Если попытаться сформулировать проблему, то она заключена в том, как трансформировать связанный с предрассудками внешний религиозный стиль, которого придерживаются большинство членов религиозных групп – какими бы они ни были, – во внутренний религиозный стиль, когда общее убеждение в равноправии взглядов соединяется с формированием самой личности.

Анализ слухов [228]

Слухи сделались проблемой национальной важности в трудные 1942–1943 годы. Тогда один высокопоставленный чиновник из Отдела военной информации назвал причину слухов и рецепт контроля за ними, частично (но только частично!) верные. Он сказал: «Слухи вырастают из отсутствия известий. Следовательно, мы должны сообщать людям самые точные новости, по возможности быстро и полностью».

Верно, что слухи процветают при недостатке информации. Уверенность людей в том, что правительство дает полную и точную информацию о разрушениях – следовательно, все худшее им известно, – препятствовала возникновению в Британии слухов даже в дни самых страшных бомбежек. Если люди уверены, что знают худшее, маловероятно, что они станут усугублять картину, добавляя ненужные ужасы для объяснения самим себе своей тревоги.

В то же время нетрудно доказать, что слухи разрастаются и при обилии новостей. Было всего несколько слухов о наших ужасных потерях на Перл-Харборе до тех пор, пока сами газеты не опубликовали официальный отчет о катастрофе. Были отдельные слухи о смерти Гитлера до того, как газеты сообщили о покушении на него летом 1944 года, но сразу после этого слухов стало значительно больше. Лавина слухов о мире в конце апреля – начале мая 1945 года совпала с открытым обсуждением в прессе приближающегося крушения Германии. Аналогично, поток слухов захлестнул страну в последние часы перед днем победы над Японией: преждевременные истории о конце войны распространялись быстрее, чем их успевали официально опровергать. Стоит упомянуть весьма странный эпизод в истории слухов: в течение нескольких часов после публикации известия о внезапной смерти президента Рузвельта 16 апреля 1945 года распространились истории о смерти многих других известных людей, включая генерала Маршалла, Бинга Кросби и мэра Ла Гуардиа.

Если общественные события незначительны, то маловероятно, что они породят слухи. Но при определенных обстоятельствах, чем больше пресса уделяет внимания известию – особенно важному известию, – тем более многочисленным и серьезным искажениям это известие подвергнется в слухах.

Упомянутый сотрудник Отдела военной информации ошибся, полагая, что слухи – чисто интеллектуальный товар: что-то, чем заменяют надежную информацию faute de miex [229] . Он упустил, что, когда происходят события величайшей важности, человек никогда не ограничивается простым принятием события. Глубоко задета его жизнь, и эмоциональные обертоны известия порождают всевозможные фантазии. Он ищет объяснений и воображает отдаленные последствия.

Однако чиновник сформулировал, пусть неточно и упрощенно, часть формулы распространения слухов и контроля над ними. Слухи распространяются тогда, когда события имеют важное значение в жизни людей, а полученные относительно них известия либо недостаточны , либо субъективно двусмысленны. Двусмысленность может возрастать, если известия сообщены неясно, или если до человека дошли противоречивые версии известий, или если он не в состоянии понять полученное им сообщение.

Базовый закон слухов

Эти два необходимых условия – важность и двусмысленность – оказываются связанными с передачей слухов грубым количественным соотношением. Можно записать формулу интенсивности слухов следующим образом:

...

R ~ i × a.

Проще говоря, эта формула означает, что количество циркулирующих слухов ( R ) будет меняться с изменением важности вопроса для заинтересованных лиц ( i ), умноженной на неоднозначность сведений, касающихся обсуждаемой темы ( a ). Важность и двусмысленность не складываются, а перемножаются– если либо важность, либо двусмысленность равна нулю, слухов нет . Например, невероятно, чтобы американский житель распространял слухи относительно рыночной цены на верблюдов в Афганистане, так как предмет для него не важен, хотя, несомненно, неоднозначность присутствует. Он не расположен распространять слухи о делах людей в Свазиленде, потому что это его не волнует. Одна лишь неоднозначность не запускает и не поддерживает слухов.

Не обеспечивает этого и одна важность. Хотя автомобильная авария, в которой я потерял ногу, является для меня бедой, слухи о степени повреждений, полученных мною, меня не трогают, потому что я знаю факты. Если я получаю наследство и знаю его размеры, я невосприимчив к слухам, преувеличивающим его величину. Офицеры высших эшелонов армии были менее уязвимы для слухов, чем рядовой Джо, не потому, что события для них были менее важны, а потому, что, как правило, они были лучше осведомлены относительно планов и стратегий. Где нет неопределенности, там не может быть слухов.

Мотивы распространения слухов

Тот факт, что слухи не распространяются, если тема услышанного не важна для человека, который мог бы пустить слух дальше, – связан с мотивационным фактором в слухах. Интерес к сексу порождает множество сплетен и большинство скандалов; тревога – это чувство, стоящее за ужасными и угрожающими рассказами, которые мы слышим так часто; надежда и желание лежат в основе слухов-грез; ненависть питает обвинения и клевету.

Важно отметить, что слух – непростой механизм, он служит сложной цели. Например, агрессивный слух позволяет нам нанести удар тому, что мы ненавидим, высвобождает первичное эмоциональное побуждение. В то же время он оправдывает чувства, которые мы испытываем к ситуации, объясняет нам и другим, почему мы это чувствуем. Таким образом, слух рационализирует, даже одновременно с высвобождением.

Но оправдание наших эмоциональных желаний и придание им обоснованности – не единственный вид рационализации. Совершенно независимо от давления конкретных эмоций, мы непрестанно стараемся извлечь смысл из окружающей действительности. Можно сказать, что наряду с эмоциональным существует интеллектуальное давление. Отыскать правдоподобное обоснование смущающей ситуации – это уже мотив; и стремление «связать концы с концами», пусть даже без личного интереса, помогает объяснить жизненность многих слухов. Мы хотим знать «почему», «как» и «откуда» обо всем в окружающем нас мире. Наш рассудок протестует против хаоса, с детства мы спрашиваем: почему, почему ? Суть наших поисков смысла шире, чем наша импульсивная тенденция рационализировать и оправдывать свое непосредственное эмоциональное состояние.

Результатом этой потребности в смысле являются слухи, порожденные любопытством. Чужак, о котором мало что известно в маленьком городке, где он поселился, породит множество легенд, объясняющих любопытствующим умам, почему он прибыл в город. Странно выглядящие раскопки в городе вызовут причудливые толкования их цели. Атомная бомба, лишь немного понимаемая публикой, порождает значительные усилия в поиске смысла.

Когда эмоциональное состояние человека отражается (без его собственного ведома) в интерпретации им окружающего, мы говорим о проекции . Ему не удается использовать исключительно беспристрастные и объективные доказательства в своих объяснениях реальности вокруг себя.

В снах каждый проецируется. Только после пробуждения мы осознаем, что наши частные желания, страхи или мстительные стремления несли ответственность за происходившее в наших сновидениях. Ребенок находит во сне горы сладостей; слабому юноше снится триумф на спортивном поле; испытывающая тревогу мать видит во сне смерть своего ребенка.

Грезы наяву также проективны. Когда мы расслабляемся на диване, наш ум рисует события, реализующие наши надежды, желания, страхи. В своих фантазиях мы удачливы, получаем удовлетворение или иногда терпим поражение и гибнем, – все в соответствии с темпераментом или типом эмоций, которые в это время управляют ассоциативным потоком наших мыслей.

Слухи сродни грезам наяву из вторых рук. Если услышанная нами история дает причудливую интерпретацию реальности, соответствующую нашей тайной жизни, мы склонны верить ей и передавать ее.

Короче говоря, в гомогенной социальной среде слухи зарождаются и отправляются в путешествие благодаря их обращению к сильным личным интересам вовлеченных в их передачу людей. Мощное влияние этих интересов использует слухи главным образом в качестве рационализирующего средства, требуя от них не только выражения, но и объяснения, оправдания и обеспечения смысла с точки зрения задействованных эмоциональных интересов. Временами взаимоотношения между интересами и слухами столь тесны, что нам приходится принять тот факт, что слух – это просто проекция совершенно субъективного эмоционального состояния.

Основной ход искажений

Чрезвычайно интересно, что один и тот же паттерн искажений обнаруживается и в изменениях, которым с течением времени подвергаются восприятие и воспоминания индивида, и в трансформациях, которым подвергается рассказ при переходе от человека к человеку. Этот паттерн изменений в социальной и индивидуальной памяти имеет три аспекта: сглаживание, заострение, ассимиляцию .

По мере движения слуха он имеет тенденцию становиться более коротким, сжатым, легче схватываться и передаваться. В последующих версиях первоначальные детали все больше и больше сглаживаются ; используется все меньше слов и упоминается все меньше тем. В нашем лабораторном эксперименте, посвященном слухам, мы обнаружили, что количество деталей, удерживаемых при передаче, наиболее резко снижается в начале серии воспроизведений. Количество их продолжает уменьшаться, но более медленно, в каждой последующей версии. Та же тенденция обычно обнаруживается при индивидуальном удержании информации, но «социальная память» в течение нескольких минут совершает такое же сглаживание, какое совершает индивидуальная память за недели.

Когда происходит сглаживание ряда деталей, оставшиеся детали обязательно заостряются . Заострение обозначает избирательное восприятие, удержание и сообщение нескольких деталей из первоначально большого контекста. Хотя заострение, как и сглаживание, происходит в каждой серии воспроизведений, не всегда подчеркиваются те же самые темы. Многое зависит от состава группы, в которой передается рассказ, ибо будут заостряться именно те темы, которые представляют для рассказчиков особый интерес. Однако существуют некоторые детерминанты заострения, являющиеся фактически универсальными: например, необычный размер и поражающие внимание, захватывающие фразы.

Что же именно ведет к стиранию одних деталей и подчеркиванию других? И что объясняет перестановки, вставки и другую фальсификацию, свойственную распространению слухов? Ответ обнаруживается в процессе ассимиляции , который порожден всей мощью привычек, интересов и чувств, уже существующих в сознании слушателя. В рассказывании и пересказывании истории, например, заметна ассимиляция главной темы. Отдельные моменты заостряются или сглаживаются, чтобы соответствовать ведущей теме истории, и начинают соответствовать этой теме так, чтобы в результате история стала более связной, правдоподобной и завершенной. Приспособление часто подчиняется ожиданиям: вещи воспринимаются и запоминаются такими, какими они обычно являются. Важнее всего то, что ассимиляция выражается в изменениях и фальсификациях, отражающих глубоко укорененные эмоции, установки и предрассудки субъекта.

Сглаживание, заострение и ассимиляция, хотя и разделяются нами в целях анализа, не являются независимыми друг от друга механизмами. Они функционируют симультанно и отражают уникальный процесс субъективации, приводящий к аутизму и фальсификации, столь характерным для слухов.

Слияние тем в слухе

Перечислить эмоции, запускающие и поддерживающие слухи, – задача трудная, потому что мотивационный паттерн всегда сложен и скрыт очень глубоко. Однако во время войны была попытка создать схему классификации, базировавшуюся на преобладающем типе мотивационного напряжения, отражаемого в слухах [230] . Анализ 1000 военных историй, рассказывавшихся в 1942 году, показал, что все они выражали враждебность, страх или желание. Классифицировать слухи в зависимости от их главного побудительного мотива, вероятно, во время войны было гораздо легче; но даже для военного времени трихотомия ненависть – страх – желание чересчур упрощена. Слухи-страхи (например, относительно зверств врага) могут поддерживаться элементами сексуального интереса, приключения или чувства морального превосходства. Комплекс мотивов, к которым приспосабливается слух, – это личное дело, и понимание того, почему данный человек восприимчив к определенному рассказу, потребовало бы клинического изучения этого человека. Вследствие разнообразия мотивационных сочетаний, питающих слухи, любая психологическая классификация неизбежно будет упрощенной и грубой.

Таким образом, нельзя ожидать, что один слух коррелирует только с единственной эмоцией или только с одной когнитивной тенденцией. Ассимиляция работает не на единой основе. Даже внешне простая история может служить в качестве объяснения, оправдания и высвобождения целой смеси чувств.

Антинегритянские слухи

Слияние ненависти, страха, вины с экономической неразберихой обнаруживается в любопытных слухах о «Клубах Элеоноры», которые энергично распространялись в 1943 году в южных штатах. Темой этих историй было объединение большого количества негритянских женщин, особенно домашней прислуги, под духовным водительством Элеоноры Рузвельт с целью восстания против существующего социального порядка. Здесь наиболее отчетливо видно слияние противостояния либерализму Нового курса с традиционными антинегритянскими чувствами. Но комплекс мотивов даже еще глубже.

Существовало много версий слухов, в которых «Клубы Элеоноры» иногда называли «Дочерьми Элеоноры», «Клубами гнева Элеоноры», «Сестрами Элеоноры» и «Королевским домом Элеоноры» [231] . Эти причудливые названия представляют, конечно, приспособление слухов к стереотипам, касающимся религиозности негров и их предполагаемой склонности к пышным названиям. Часто говорилось, что девиз этих групп: «Белая женщина в каждой кухне через год». Типичная «элеонорская» история звучит так: «Белая женщина отсутствовала какое-то время, а когда вернулась, обнаружила свою цветную служанку сидящей за ее туалетным столиком и причесывающейся ее расческой». Другие истории изображали служанку-негритянку моющейся в хозяйской ванне или принимающей своих друзей в гостиной. В одном из слухов говорилось, что когда белая леди позвала свою кухарку прийти приготовить обед для своих гостей, кухарка в свою очередь потребовала, чтобы хозяйка была у нее дома в восемь утра в субботу утром, чтобы приготовить завтрак для ее гостей. Рассказывали, что одна негритянская служанка предложила заплатить белой женщине, чтобы та стирала ее одежду. Время от времени истории намекали на грядущее насилие, обвиняя клубы в том, что в них хранят ножи для колки льда и для рубки мяса.

Все эти версии, помимо отражения антирузвельтовских и антинегритянских чувств, показывают отчетливый страх инверсии статуса . Цветные люди представляются не просто как лелеющие недовольство в глубине души, но как находящиеся на грани бунта. Они грозят взять верх, перевернуть социальную шкалу. Почему? Потому что эти истории в какой-то степени объясняют и облегчают чувство экономической и социальной небезопасности, испытываемое белыми распространителями слухов. Ощущая смутную тревогу, они оправдывают свое волнение, указывая на негритянскую агрессию, и извлекают грустное утешение из предупреждений друг друга об угрозе.

Но мы должны рассмотреть и более глубокие мотивы этого слуха. Слухи об инверсии статуса косвенным образом признают возможность представить себе иные взаимоотношения, чем status quo между расами. И, согласно американским убеждениям, status quo , будучи по существу несправедливым, не должен быть постоянным. Как указывает Мирдал, каждый американец верит и стремится к чему-то более высокому, чем нынешний уровень расовых отношений [232] . В глубине сердца он согласен с Патриком Генри, рабовладельцем, который еще в 1772 году писал: «Я не могу и не буду это оправдывать». В то же самое время большинство белых позволяет себе бросать только беглый взгляд на эту моральную дилемму. Через полторы сотни лет после Патрика Генри конфликт все еще существует. Если бы белые прямо взглянули на проблему, они оказались бы разодраны на части конфликтом между приверженностью американским убеждениям и удобством своей веры в превосходство белых.

Вместо того, чтобы повернуться лицом к этому острому и непримиримому конфликту, многие белые люди прибегают к всяческим ухищрениям и рационализациям. Слухи, помогающие уклониться от вины, жадно подхватываются как способ такого избегания. Если, как гласят истории о «Клубе Элеоноры», негры чересчур агрессивны, участвуют в незаконном заговоре, угрожают, то они не имеют права на равный статус. Они не могут рассчитывать на большее уважение, чем то, которое мы оказываем нарушителям границ, мародерам и шантажистам. Они должны «знать свое место». Если и встречаются примеры несправедливости, то не возмещают ли их полностью наше терпение и потворствов других случаях? В конце концов, они – всего лишь непокорные дети, и к ним надо относиться как к таковым: с добротой, но твердо. С помощью таких обходных умственных маневров расист способен избежать чувства вины.

Стремление уклониться от вины также заметно во множестве слухов, детально описывающих инциденты с криминальными и нелояльными тенденциями негров. В одной из историй времен войны говорилось, что негров призывали в армию менее активно, чем белых, потому что власти боялись дать им в руки оружие. Даже юмористические байки о глупости, легковерии и лени негров имеют то же функциональное значение; так же обстоит дело и с миллиардами историй о сексуальной агрессивности негров. Все они склонны успокаивать чувство вины белого человека, ибо что мы можем поделать с черным человеком, уголовником и шутом, который нелоялен, глуп, агрессивен и аморален, кроме как «ставить его на место», именно так, как мы сейчас и делаем? Идеалы равенства могут быть хороши в теории, – делает вывод расист, – но их никогда не собирались применять к уголовникам, имбецилам или черным.

Последним союзником антинегритянских предрассудков являются сексуальные слухи. Вновь и вновь они изображают негров как замышляющих пересечь расовую границу и совершить грех смешения рас. Истории неизменно касаются взаимоотношений между негритянскими мужчинами и белыми женщинами, а не гораздо чаще встречающейся любовной связи белого мужчины и негритянской женщины. Есть и истории об изнасиловании и попытках изнасилования, и не такие жуткие рассказы о том, как негры подходят к белым женщинам, преследуют их на улице, пытаются удержать за руку и т. д. В одной истории военного времени утверждалось, что негры, которые не были призваны в армию (тема нелояльности), сказали уходящим на войну белым мужчинам, что «позаботятся» об остающихся дома белых женщинах. Сексуальные слухи о неграх особенно распространены на Юге, но часто встречаются и на Севере. В одном городе в Новой Англии, известном своими относительно мирными расовыми отношениями, циркулировала местная история, «объясняющая», почему в некоем ресторане был заколочен туалет. Приводимая причина – причем совершенно вымышленная – заключалась в том, что двое негров якобы завели белую женщину в этот туалет и там изнасиловали.

Мотивационный поток здесь идет глубже. В американских пуританских традициях все относящееся к сексу обладает сильным эмоциональным зарядом и поэтому легко переливается в другие области сильных страстей. Секс, как сюжет для актуального интереса, – никогда не оскудевающий источник слухов. Как и измерение статуса, он также является источником сильного чувства вины. Винить себя за свои сексуальные грехи, как и за свои грехи против американских убеждений, всегда неприятно, гораздо лучше порицать кого-то еще за его реальные или воображаемые проступки. Сходство между сексуальными слухами и слухами о меньшинствах очень близкое – общей для обоих является проекция заинтересованности в уклонении от вины, – и это сходство облегчает их слияние. Почему бы не перенести свои собственные сексуальные грехи на тех же самых людей, которые угрожают нашему социальному положению?

Глубоко внутри многие люди ощущают непрочность своего статуса, экономического будущего или собственной сексуальной нравственности. Все эти вещи весьма интимны и занимают центральное место в их жизни, и такие ключевые интересы не могут существовать раздельно: угроза одному из них ведет к угрозе другим. Отсюда чернокожий «козел отпущения» воспринимается не только как социально высокомерный, но и как подавляющий нас в профессиональном плане, как сексуально более сильный и менее заторможенный, чем мы. Мы находим в его поведении стремление карабкаться вверх, присваивать, распутничать – все то, что мы могли бы делать, если бы позволили себе это. Он грешник. Даже если мы сами небезупречны, его проступки – как они передаются в слухах – откровеннее и хуже, чем наши. Тогда почему мы должны испытывать вину за наши грешки?

Пока все эти рационализации продолжаются, мы можем достаточно извращенно считать «животные» качества негра мрачно-очаровательными. А если так, необходимо жестоко подавлять эту сатанинскую привлекательность и через реактивное образование – то есть ополчась на очарование, которое мы не одобряем, – бороться с дьяволом [233] . Мы это делаем, принимая наиболее священное табу: запрет на расовое слияние. Сама мысль об этом наполняет нас ужасом (не так ли?). Если это табу будет нарушено, откроется путь к крушению всех наших моральных норм и экономических стандартов. Мы потерпим поражение от руки черного и злого чужака, которого мы бессознательно рассматриваем отчасти как наше собственное непочтенное второе « Я ».

Столь сложный анализ, как приведенный анализ антинегритянских слухов, не преувеличивает запутанность эмоциональных и когнитивных переплетений, обусловливающих привлекательность этих слухов. Кажется правилом, что люди персонифицируют силы зла и приписывают их какой-нибудь заметно отличающейся, но близко расположенной группе меньшинства . Самые распространенные, но, несомненно, не единственные сегодняшние «демоны» – это коммунисты, евреи и негры. Так как вина приписывается им, конечно, незаслуженно, мы обозначаем их рабочим понятием козлы отпущения .

Примеры анализа слухов

Рассмотрим теперь более детально два примера распространяемых слухов. Их эфемерность подчеркивается тем, что оба примера уже устарели. «Утверждения, рассчитанные на веру», чаще всего живут недолго – просто потому, что панорама человеческих интересов меняется быстро. Однако из исследования пусть даже устаревших типичных примеров, взятых из разных социальных контекстов, можно многому научиться.

Анализ никакого конкретного слуха не может быть совершенным, так как психологические и социальные условия, в которых он распространялся, известны только частично и иногда лишь по умозаключению. Кроме того, нельзя ожидать, что одна выбранная история сможет проиллюстрировать все принципы возникновения и распространения слухов, однако базовая формула может быть обнаружена в каждом случае.

Случай № 1

Сразу после землетрясения в Сан-Франциско 18 апреля 1906 года по городу поползли совершенно дикие слухи. Четыре из них пересказал Джо Чамберлен в балтиморской газете «Sunday Sun» (31 марта 1946 г.): ( а ) приливная волна поглотила Нью-Йорк в то же самое время, когда трясло Сан-Франциско; ( б ) Чикаго сполз в озеро Мичиган; ( в ) землетрясение выпустило зверей в зоопарке, и они ели беженцев в парке Голден-Гейт; и ( г ) нашли мужчин с женскими пальцами в карманах, так как у них не было времени снять кольца. В этих последних историях кладбищенские воры всегда были повешены на ближайшем фонарном столбе.

Комментарии : Придирчивый читатель может поинтересоваться, не претерпели ли эти пересказанные сорок лет спустя после своего хождения слухи дополнительного заострения и значительных искажений. Примером, возможно, является слово «всегда» в слухе ( г ): несомненно, трудно доказать, что эти истории о ворах неизменно сопровождались развязкой в виде скорого суда. Однако циркулировавшие после катастрофы слухи были записаны в то время, и, преследуя цели нашего анализа, мы можем предположить, что они не сильно отличались от вышеперечисленных.

1. Первым очевидным принципом, проиллюстрированным этими историями, является плодовитость слухов . Огромная важность и громадная неоднозначность совместно порождали одну дикую историю за другой, многие из которых были просто вариациями одной темы. Ассоциативная цепочка проста: если один большой город был разрушен, почему бы и не другие? Плодовитость ведет к заострению через умножение катастроф.

2. В качестве одной из фаз усилий по поиску смысла взволнованное население пытается оценить важность события. Метафорически люди говорят: «Положение дел хуже некуда». Потеряв жилье и, возможно, близких, люди подчеркивают свое чувство тревоги и опустошенности, добавляя разрушительные действия диких животных и воров, а также уничтожение еще одного-двух больших городов. Через эти преувеличения метафорически передается ощущение тотальности бедствия.

3. В своих усилиях по поиску смысла люди аналогичным образом делают много заключений , иногда правдоподобных, иногда нет. Среди более обоснованных заключений – возможность того, что землетрясение могло освободить зверей в зоопарке. Мы не знаем, было ли в этом утверждении ядро правды; возможно, разбитые клетки позволили убежать некоторым животным. Но вероятно с распространением слухов сгладились многие уточняющие фразы, так что заострилась степень панического бегства. И кажется вероятной та конденсация , которая присутствует в подробностях о жуткой судьбе беженцев. Воображение – в слухах так же, как в снах – часто объединяет дискретные события, извлекая простоту из сложности и показной порядок из путаницы. В данном случае животные содержались в парке Голден-Гейт, и беженцы расположились в том же парке; последние «конденсировались» в утробу первых.

4. Казнь мародеров-воров представляет морализаторское завершение и воображаемую месть. Порожденная катастрофой громадная фрустрация не имела личных причин. Мародер был единственным доступным «козлом отпущения» в катаклизме, вызванном Божьим произволом.

5. Панические слухи, подобные этим, соответствуют финальной стадии слухов о бунте . Ничто не кажется слишком неправдоподобным, таким, чему нельзя поверить, если оно как-то объясняет или облегчает наличное возбуждение. Однако в отличие от слухов о бунте, истории, питаемые паникой, не имеют предшествующих стадий накопления (за исключением тех случаев, когда сама паника развивается постепенно – ситуация довольно необычная).

6. Здесь мы не находим свидетельств наличия цепочек слухов . Катастрофа вызвала столь полное единство интересов, что легко представить себе, как переживший ее рассказывает эти истории постороннему. Однако невозможно вообразить жителей Нью-Йорка или Чикаго, верящих в истории о разрушении их городов. У жителей каждого из этих городов есть свои критерии надежности доказательств, делающие такие истории немыслимыми. Столь же сомнительно, чтобы пресса печатала любые слухи, которые можно было бы легко проверить. Однако было опубликовано много недоступных проверке историй, основанных только на передаче слышанного, и им широко верили по стране до тех пор, пока землетрясение не перестало быть предметом актуальных интересов.
Легко можно представить себе престиж , выпадающий на долю рассказчика таких ужасных историй. Вся нация находилась в состоянии ажитации и глотала любые новости. Как только стали известны очертания катастрофы, люди стали жадно хвататься за любые детали, дополнявшие картину, а владеющего последними «новостями» соседа охотно и жадно выслушивали. Это могло побудить рассказчика добавлять ужасные детали.
Случай № 2

Нижеследующая история циркулировала в 1943 году, во время визита мадам Чан Кай Ши в Америку. Обычно говорилось, что местом происшествия был Балтимор. Однажды, – гласит история, – джентльмен вошел в ювелирный магазин и попросил часы стоимостью 500 долларов. У ювелира не было столь дорогого товара, но в конце концов ему удалось найти несколько хронометров высшего класса на выбор клиенту. Покупатель отобрал часы и ювелирные изделия на сумму 7000 долларов. Когда владелец спросил, как это будет оплачено, клиент ответил, что он – секретарь мадам Чан, и потребовал, чтобы его покупки были включены в помощь по ленд-лизу.

Комментарии : Это были типичные вбивающие клин слухи, направленные на отделение Соединенных Штатов от их союзников. Такие истории вызывали серьезную озабоченность у правительственных чиновников. Того же типа были истории о том, что русские использовали получаемое по ленд-лизу масло для смазки своих ружей, а британцы использовали свои фонды помощи для покупки нейлоновых чулок и других дефицитных предметов роскоши, лишая таким образом наших граждан желанных вещей.

1. Есть свидетельства, что мы можем ожидать циркулирования таких историй только среди ограниченной аудитории . Скандал с мадам Чан был бы привлекателен для людей с ранее существовавшим предвзятым отношением к Китаю или, что более вероятно, для противников демократической администрации в Вашингтоне.

2. Как и вообще враждебные слухи, этот слух – продукт фрустрации, возникшая в результате нее агрессия была во многом смещена. Трудности военного времени порождали недовольство, так же как и высокие налоги. Если дефицитные товары уходят заграницу, а полученные налоги нерационально растрачиваются правительством, почему мы не можем испытывать раздражение? Мы готовы приносить жертвы в войне, но мы жалуемся не на войну, а на скандально неэффективую деятельность радикальной группы длинноволосых профессоров и «этого человека» в Вашингтоне. Слухи представляют собой тонкое слияние антипатий и фрустрации и служат для объяснения и оправдания наших политических антипатий.

3. Мотивацией может также быть избавление от чувства вины . Во время бума военного времени многие люди предавались роскоши, которую не могли себе позволить в мирное время и которая была плохо совместима с необходимостью самопожертвования и покупкой военных облигаций. Но можно легко забыть и простить нашу маленькую расточительность перед лицом явного сибаритства мадам Чан, одной из наиболее заметных фигур военного времени, бессмысленно тратящей наши национальные запасы на покупку сказочной роскоши.
4. Здесь может быть элемент ассимиляции широко распространенных убеждений о растратах и коррупции высоких чиновников в Китае. Но этот фактор если и присутствует, он второстепенен, так как жертвами враждебности, очевидно, являются скорее американские, чем китайские чиновники.

5. Правдоподобие истории придает конкретность ; упоминаются точные суммы – 500 долларов и 7000 долларов. Часть процесса рационализации заключается в насыщении обсуждаемого сюжета псевдоправдивыми деталями.

6. Хотя местом действия этой истории не всегда называется Балтимор, мы знаем, что ярлык , сначала приклеенный к событию, имеет тенденцию оставаться неизменным, особенно если он служит введением. Первые стимулы в ряду имеют тенденцию лучше сохраняться в памяти.

7. Если бы история рассказывалась без указания имени мадам Чан, основная ее функция не изменилась бы. Но введение хорошо известного человека – это общее средство персонализации слухов, приспособления их к обычным общепринятым темам, представляющим интерес в данное время.

Руководство к проведению анализа слухов

Предлагаем читателю провести свой собственный анализ других случаев, взяв их из заключительного раздела «Дополнительные случаи для анализа» или из собственного повседневного набора слухов. Предпринимая собственный анализ, читатель может использовать следующие полезные вопросы. Каждый основан на установленных принципах слухов, но нет нужды говорить, что не все вопросы применимы ко всем видам слухов.

1. Предлагается ли рассказ для принятия на веру в актуальном новостном контексте?

2. Достает ли рассказчику и слушателю доказательств правдивости?

3. Присутствуют ли и неоднозначность, и важность? Какой фактор проявляется сильнее?

4. Каким образом история отражает усилия по поиску смысла?

5. Предлагает ли слух экономное и упрощенное объяснение запутанных обстоятельств и эмоциональной ситуации?

6. Объясняет ли он какое-то внутреннее напряжение?

7. Является ли напряжение главным образом эмоциональным или неэмоциональным?

8. Чем порождено напряжение – тревогой, враждебностью, желанием, виной, любопытством или каким-то другим состоянием психики?

9. Оправдывает ли история существование у рассказчика эмоции, в ином случае неприемлемой?

10. Что делает историю важной для рассказчика?

11. В каком смысле пересказ слуха приносит облегчение?

12. Какие присутствуют элементы рационализации?

13. Содержит ли слух возможность проекции?

14. Похож ли он на грезы наяву?

15. Может ли слух выполнять функцию уклонения от чувства вины?

16. Отражает ли он смещенную агрессию?

17. Есть ли вероятность того, что, рассказывая историю, рассказчик приобретает престиж?

18. Может ли слух рассказываться для того, чтобы доставить удовольствие другу или оказать любезность?

19. Может ли он служить для фатической коммуникации? (Иными словами, служит ли он для избегания неловкого молчания, давая кому-то возможность что-то сказать?)

20. Можно ли обнаружить ядро правды, из которого, возможно, слух вырос?

21. Является ли он слухом «для домашнего употребления»?

22. Была ли возможность ошибки при первоначальном восприятии?

23. Каков мог быть ход творческих вкраплений?

24. Есть ли вероятность, что слух содержит уточнения? Какого типа?

25. Быть может, он претерпел искажение имен, дат, количества или времени?

26. Есть ли конкретные названия чего-либо, например, местности?

27. Возможно ли, что произошла полная перемена темы?

28. Есть ли свидетельства конвенционализации? Морализации?

29. Какие культурные ассимиляции он отражает?

30. Используется ли в нем легендарное действующее лицо?

31. Может ли он быть противоположным истине?

32. Остроумен ли он?

33. Способствуют ли циркуляции слуха условия, в которых он распространяется?

34. Что в процессе передачи слуха могло сгладиться?

35. Есть ли в его изложении странности или настойчиво повторяющиеся формулировки?

36. Было ли заострение с помощью умножения?

37. Играли ли роль в заострении движение, размер или знакомые символы?

38. Была ли конкретизация или персонализация?

39. Какие завершающие тенденции можно отметить?

40. Имеет ли слух связь с текущими событиями?

41. Оживляет ли он прошлые события?

42. Отражает ли он относительно более интеллектуальные или более эмоциональные, ассимилятивные тенденции?

43. Все ли детали поддерживают главную тему?

44. Могла ли произойти конденсация тем?

45. Есть ли признаки дальнейшего успешного развития слуха?

46. Каким образом происходит приспособление к ожиданиям?

47. Адаптирована ли история к лингвистическим навыкам слушателей?

48. Было ли приспособление к профессиональным, классовым, расовым или другим формам личных интересов?

49. Есть ли ассимиляция к предрассудкам?

50. Возможно ли, что какая-то часть слуха базировалась на неверном понимании слов?

51. Каково экспрессивное (метафорическое) значение слуха?

52. Представляет ли он сплав страстей или антипатий?

53. Включен ли он в цепочку слухов? Какова его аудитория? Почему?

54. Люди легко верят в эту конкретную историю, потому что их сознание «не фиксировано» или «чересчур фиксировано»?

55. Этот слух следует классифицировать как страшный, враждебный или желательный?

56. Может ли он быть частью организованной кампании слухов?

57. Существует ли его связь с новостями, и какова она? С прессой?

58. История передается как слух или как факт? Приписывается ли она авторитетному источнику? С каким эффектом?

59. Может ли слух являться стадией в распространении слухов о кризисе (бунте)?
60. Каким мог бы быть лучший способ опровергнуть его?
Дополнительные случаи для анализа Читатель может сам попытаться проанализировать следующие слухи:

Случай № 3 За 24 часа до того, как значительный контингент моряков должен был получить увольнение со службы с хорошей аттестацией, среди них прошел слух, что по приказу командира они должны будут ждать отставки еще две недели, пока не будет переведен на консервацию корабль, на котором они служили.

Случай № 4 Говорят, что русские «национализировали своих женщин».

Случай № 5 Каждые несколько лет вновь появляются истории о том, что в Шотландии в озере Лох-Несс видели морского змея.

Случай № 6 В начале второй мировой войны ходили слухи, что Филиппинские острова (по некоторым версиям, и Панамский канал) были атакованы японцами за неделю до нападения на Перл-Харбор, но сведения об этой атаке скрыли от населения.

Случай № 7 Перед вылетом на боевое задание многие эскадрильи страдали от возникающих слухов о том, что их снаряжение имеет какие-то дефекты, что цель почти недоступна из-за противовоздушной защиты и что враг недавно усовершенствовал новое ужасное защитное оружие, которое почти наверняка будет пущено в ход против эскадрильи.

Случай № 8 Рабочие в заводском поселке Новой Англии в самые темные дни депрессии 1930-х годов верили, что богачи беззаботно сбивают детей бедняков своими элегантными машинами, а также что сама депрессия является некоей разновидностью заговора высших классов с целью урезания зарплаты рабочих.

Ожидания и война [234]

Люди мира – самые обычные люди – никогда не создают войны. Их ведут на войну, они воюют и страдают от последствий войн, – но на самом деле они не создают войну. Следовательно, употребляя выражение (как гласит Преамбула к Хартии ЮНЕСКО): «Войны начинаются в умах людей», – мы имеем в виду только то, что при определенных обстоятельствах лидеры могут провоцировать и организовывать народ страны на войну. Сам по себе народ не мог бы организовать войну.

Сказав это, мы должны поспешить признать, что в преобладающих сегодня обстоятельствах трагически легко сфабриковать военный дух в умах людей, внушить им подчинение настроенному на войну руководству. Суть в том, что хотя большинство людей сожалеют о войне, они, тем не менее, ожидают ее продолжения. А то, чего люди ожидают, детерминирует их поведение.

Ожидания сами по себе являются материей сложной, лишь отчасти осознаваемой и лишь отчасти рациональной. Для изменения военных ожиданий на мирные прежде всего требуется тщательный анализ смеси личных и социальных факторов, детерминирующих ожидания людей в сегодняшнем мире.

Крайние взгляды агрессивного национализма

Среди многих теорий, пытающихся объяснить национальную агрессивность, мы обнаруживаем две фатально односторонних. Первая ошибается, приписывая агрессивность полностью идиосинкразиям индивида, вторая – объясняя ее полностью историческими причинами и существующим в мире экономическим дисбалансом. Мы покажем, что понятие ожидания войны является кристаллизацией обеих групп факторов.

Те, кто считает, что основная причина агрессивного национализма кроется в человеческой природе, иногда утверждают, что в каждом человеке заложен инстинкт драчливости. Если это так, тогда что может быть естественнее для него, чем бросаться в сражение всякий раз, когда пробуждается этот биологический инстинкт? Говорят, что даже если не брать в расчет инстинкты, то зачастую жизненные фрустрации так велики, что гнев, враждебность и возмущение кипят в каждой груди, изливаясь в конце концов только через войну. Нам говорят, что личная агрессия смещается на внешнего врага. Враг становится «козлом отпущения» и навлекает на себя гнев, вызванный фрустрациями, с которыми мы сталкиваемся на работе или в своей неудовлетворенной семейной жизни.

Ошибка этого чисто личностного объяснения состоит в том, что каким бы фрустрированным или драчливым ни был индивид, ему недостает способности вести организованную войну. Он способен на вспышки раздражения, хроническое нытье, горький сарказм и личную жестокость, но один индивид не может вторгнуться в чужую страну или сбросить бомбы на отдаленного врага, чтобы дать выход своим эмоциям. Более того, если даже агрессивность нации тотальна – все граждане участвуют в нападении или обороне, – относительно немногие испытывают личную враждебность к врагу. Исследования солдат, участвующих в боевых действиях, показывают, что они испытывают ненависть и агрессивность реже, чем страх, тоску по дому и скуку. Только немногие граждане «агрессивной нации» действительно чувствуют агрессивность. Таким образом, военные действия не могут быть объяснены единственно личной мотивацией.

Итак, интерпретация исключительно в понятиях личной жизни не срабатывает. Как обстоят дела с исторически-экономическим подходом (предпочитаемым, например, марксистами)? Здесь фатальная односторонность также очевидна. Еще ни одной социальной системе не удалось отменить войны. Агрессивный национализм процветал как при коммунизме, так и при капитализме; и в христианских, и в не-христианских странах; среди неграмотных и среди грамотных людей; при авторитарных и при демократических политических структурах. Правда, некоторые страны, такие как Швейцария, добились относительного успеха в избежании войны. И некоторые социальные системы могут увеличить вероятность агрессии – например, фашизм по самой своей природе порождает воинственно настроенное руководство. Но считать, что только один тип социальной системы автоматически исключает войну, а все остальные автоматически порождают ее, – значит противоречить доказательствам истории, в том числе современным.

Марксистская теория возникновения причин войны не замечает необходимой роли ожиданий. Она утверждает, что невозможно достижение необходимых базовых реформ производства и форм собственности без насилия, так как предполагается, что собственники средств производства (стереотипно называемые «монополистическим капитализмом») не откажутся от своей власти без борьбы (стереотипно называемой «войной классов»). Аргумент гласит: «Монополистический капитализм сам себя не разрушит, но должен быть разрушен». Эта простая и, боюсь, порождающая войну формула сама по себе является отражением догматических ожиданий.

Здесь нет никакой исторической неизбежности. Скорее, здесь две группы ожиданий: одна – у «бедных», другая – у «богатых». Обе группы ожиданий должны быть построены с помощью психологической стимуляции. История показывает, что бедные люди не прибегают автоматически к войне для получения более справедливой доли мировой добычи. Сначала их надо подвести к такому же восприятию своих интересов, как у их лидеров, а затем уговорить и подтолкнуть к организованному бунту.

Подобным же образом история показывает, что собственники средств производства часто мирно поддаются расширяющейся национализации. Во многих прогрессивных странах шахты, сахарорафинадные заводы, банки, фабрики и транспортные средства уходят из частных рук без насилия. И совсем не редкость, когда миролюбиво настроенные собственники в определенных капиталистических странах добровольно идут на эффективное партнерство с работниками. С другой стороны, опасения собственников могут перерождаться в ужас перед «комми» и, с помощью частной и публичной пропаганды, – в ригидные ожидания того, что только война сохранит прерогативы собственников.

Таким образом, классовая борьба в основном сводится к ожиданиям конфронтирующих сторон. То же происходит и с открыто осуждаемыми коммунистами и всеми порядочными людьми «империалистическими войнами». Войны, мотивированные экспансией, эксплуатацией или просто распрями, не ограничиваются капиталистической формой социальной организации. Воинственные вылазки случались где угодно и когда угодно, где и когда жадным лидерам удавалось побудить достаточно людей (обычно наемников) осуществить их бесчеловечные планы. Коллективистские общества бывали столь же виновны в таких рейдах, как и общества более индивидуалистические.

Короче говоря, неизбежное условие войны состоит в том, что люди ожидают войну и готовятся к войне прежде, чем они начнут войну «благодаря» воинственно настроенному руководству. Именно в этом смысле «войны начинаются в умах людей». Личная агрессивность сама по себе не делает войну неизбежной, она просто вносит свой вклад в ожидание людьми выплеска своих эмоций в войне. Сходным образом, называемые экономические причины войны срабатывают только тогда, когда люди думают, что война есть решение проблем бедности и экономического соперничества. Ожидания людей детерминируют их поведение.

Личные факторы в ожидании войны

Как я сказал, ожидание – это сложное состояние ума. Считать, что люди просто осознанно предвосхищают войну так же, как ожидают прибытия пассажирского поезда по расписанию или перемены погоды, будет чрезмерным упрощением. Чем глубже вовлеченные эмоции, тем более бессознательными и трудноуловимыми являются детерминанты наших ожиданий. Поэтому давайте более внимательно рассмотрим личные моменты, включенные в структуру враждебных ожиданий.

У некоторых людей есть видимая неограниченная способность к едкой ненависти, длительному возмущению и зависти. Но парадокс состоит в том, что у людей имеется также неограниченная способность к любви, дружбе и аффилиативному поведению. Ни один человек никогда не сможет любить или быть любимым настолько, чтобы его это удовлетворило. Наиболее точное, по-моему, предположение психологии заключается в том, что ненависть и ревность порождаются нарушением аффилиативных взаимоотношений. Ненависть вырастает из нарушенной любви. Поэтому агрессивный национализм, поскольку он несет в себе элементы ненависти, представляет косвенным образом интерференцию с базовой способностью человека к аффилиативной жизни и привязанности.

Такая интерференция развивается достаточно сложным путем. Мы знаем, что ребенок сначала находится в дружественных симбиотических взаимоотношениях с матерью. Гнев, вероятно, поднимается в нем всякий раз, когда эта счастливая ситуация прерывается, – быть может, в связи с отнятием от груди или рождением братьев или сестер. Чувствующий себя отвергаемым ребенок, вероятно, склонен и любить и ненавидеть отвергающего родителя. Так как конфликт ненависти и любви болезнен, ненависть не признается или вытесняется. Внешне ребенок живет в мире со своими родителями, но его сдерживаемое возмущение может необычными способами прорываться против многих «родительских фигур» – учителей, полицейских, правителей, духовенства.

Согласно этой линии рассуждений, агрессия может существовать в личной жизни и при этом почти не распознаваться. Индивид готов к канализации своей ненависти на замещающие объекты. Фрейд утверждает, что обычные чувства обиды и ненависти по отношению к евреям возникают из возмущения людей против самого Бога за то, что Он так много требует от нас. Эта ненависть, подавляемая страхом перед Богом, перемещается на евреев, которые открыли нам Бога и которых обычно обвиняют в убийстве Христа, Сына Божьего. В более глубоком смысле, продолжает теория Фрейда, мы сами хотели бы убить Христа за то, что Он так много требует от нас. Так как мы сожалеем об этом импульсе в себе, то обвиняем сделавших это, как гласит легенда, евреев.

Нет нужды принимать довольно сложную фрейдистскую теорию антисемитизма, чтобы признать, что импульсы враждебности у человека довольно слабы и могут канализироваться очень странными путями. Для наших целей достаточно отметить, что канализация враждебности в направлении войны или расовых и религиозных предубеждений является аутентичной возможностью. Вокруг существующих в нашем фольклоре мифов происходят странные кристаллизации. Первоначально, конечно, любые мифы создавались и поддерживались сходно мыслящими людьми, испытывавшими потребность проецировать свои личные конфликты вовне. Таким образом евреи стали мифологической причиной внутреннего беспокойства людей, коммунисты или капиталисты – угрозой самому их существованию. Легенда, принимаемая индивидом, легко доступна для него в его культуре и часто навязывается ему родителями, учителями или лидерами.

Мы слышим, что темнокожие расы готовы загрязнить нашу «кровь». Существуют легионы символов и смещений такого рода. Конфликты, бушующие в нашей груди, персонифицируются вовне. В мифе мы обнаруживаем зеркальное отражение нашей собственной беспорядочной жизни. Когда человек больше не в состоянии выносить собственные проблемы, он часто хватается за институциональные интерпретации и легенды. Спустя некоторое время организованная враждебность начинает казаться неизбежной. В войне человек может символически отреагировать захороненные и неосознанные конфликты собственной частной жизни.

Анализ, подобный этому, подходящий для некоторых людей, показывает, насколько глубоко могут простираться корни ожидания войны. Но люди чрезвычайно различаются по причинам существования агрессии в их жизни, а также по качеству и типу агрессии, испытываемой ими, по способу ее выражения. Многие люди фактически неагрессивны; на них очень мало влияют фрустрации, депривации и уязвление гордости. Они обладают спокойным и благожелательным рассудком, даже имея дело с людьми, распространяющими ненависть. Несомненно, в агрессивности участвуют генетические факторы темперамента, о которых нам известно мало. Но будь то по причинам наследственности или воспитания, некоторые люди явно экстрапунитивны , а некоторые – интропунитивны . Первые в возникновении неприятностей готовы обвинять других, вторые склонны винить себя, отказываясь проецировать на других собственную вину.

Однако при всем этом разнообразии нетрудно направить значительное возмущение против «общего врага». Любое общество содержит большое ядро экстрапунитивных агрессоров. Все, что нужно, – убедить этих людей в том, что конкретный враг несет ответственность за смутный дискомфорт в их личной жизни.

Эта линия рассуждений не должна приводить нас к ошибочному допущению о том, что внутри каждой нации существует фиксированный резервуар враждебности – враждебности, которой необходимо как-то высвобождаться, через локальные конфликты, классовые предубеждения или внешние войны. Достаточно странно, но человек не высвобождает агрессию, выпуская ее через один канал вместо другого. У стран со многими внутренними конфликтами отнюдь не меньше конфликтов внешних. Исследования показывают противоположное: нации и племена, отличающиеся внутригрупповой агрессивностью, проявляют ее и вовне, в то время как миролюбивые группы миролюбивы и во внутренних, и во внешних отношениях. Арапеши, хотя и сильно недоедают, – спокойный и мирный народ дома и за рубежом. Добу – подозрительны, злобны и враждебны и среди своих, и среди чужих. Следовательно, говоря о канализации агрессии, мы должны избегать ошибочного образа «парового котла со многими клапанами».

Неоспоримо, что агрессия порождает агрессию. Человек начинает ждать агрессию как реакцию на проблемы. Наоборот, миролюбивые отношения порождают ожидание миролюбивых отношений. Таким образом, агрессия – это во многом привычка; чем больше вы ее выражаете, тем больше ее у вас. Поэтому недостаточно найти «моральный эквивалент войны» (то есть «безвредный выход агрессии»); столь же важно изменить ложные ожиданий людей, что любой выход агрессии автоматически принесет им решение. Если бы войны были просто облегчением от напряжения, можно было бы думать об их оправдании. Но опыт показывает, что одна война не только порождает другую, но также и несет сильное послевоенное внутреннее напряжение и конфликт внутри самой нации.

Правда, когда война и впрямь идет, нация часто ощущает себя объединенной и дружественной в своих границах. Этот факт, наряду с другими, приводит некоторых теоретиков к утверждению, что дружеские социальные отношения требуют «общего врага». Мы никогда не чувствуем себя так прочно сцементированными с нашими друзьями, говорят они, как тогда, когда объединены с ними высмеиванием, критикой или борьбой с общим противником. И если для гарантии аффилиативных отношений с нашими союзниками требуется общий враг, не является ли химерой мечта о едином мире? Если бы все нации стали дружественными, кто стал бы врагом, цементирующим нашу внутреннюю связь?

В голову приходят три ответа: ( 1 ) Еще неизвестно, является ли общий враг необходимым на более продвинутой стадии человеческого развития. ( 2 ) Если такой враг необходим, то не могут ли им стать разрушительные природные явления, болезни, невежество, которые все при необходимости могут быть персонифицированы для удовлетворения нашей потребности в осязаемом злодее? ( 3 ) В предвидимом будущем определенно будут существовать преступники – и внутренние, и международные, а также группы находящихся вне закона диссидентов, против которых могут объединяться в своем гневе глобально мыслящие граждане. Ожидания мирных взаимоотношений со всеми людьми в лучшем случае будут достигнуты лишь постепенно.

Личная агрессивность существует в больших количествах и в косвенных формах, она проделывает много несчастных фокусов с нашим глубинным страстным желанием дружбы, любви и мира. Разрушительные эффекты ненависти, тревоги и зависти в личной жизни – чрезвычайно важная проблема психической гигиены. Сложными путями такие индивидуальные состояния психики вмешиваются в международные отношения. Иногда человек с неразрешенной агрессивностью рассматривает войну как хорошее средство уклонения от семейных сложностей и охотно следует призыву под знамена. Иногда он видит во враге (оправданно или нет) причину своих страданий. Иногда он просто хочет подчиниться лидеру, как многие немцы подчинились Гитлеру, для того чтобы уйти от ответственности за принятие трудных решений зрелости. «Пусть лидер будет моей совестью, – говорит такой человек. – Если сам лидер неупорядочен в своей внутренней жизни, является жертвой мифических понятий и неразрешенной ненависти, – это неважно. Я последую за ним, куда бы он ни позвал, ибо я слишком утомлен своими конфликтами, чтобы сопротивляться ему. Решение – слишком большой груз для меня. Пусть лидер объясняет политические и экономические события. Я пойду за ним».

Социальные факторы в ожиданиях войны

Взятый отдельно дистресс в каждой личной жизни может принимать так много форм и требовать столь многих решений, что согласованные в национальном масштабе военные действия были бы невозможны. Но, в конце концов, члены группы объединены общими ценностями и чувствами. Они «знают» от своих предков, что против их группы много грешили, что границы их земель несправедливо узки. Они также «знают», что их группа лучше, и потому она заслуживает больше благ, чем другие.

Одна из важных причин, почему каждая национальная и культурная группа ощущает свое превосходство, состоит, фактически, в том, что для этой группы существовал золотой век – время, когда она превосходила все окружающие группы по культуре, процветанию, науке или власти. Этот золотой век мог быть сто, тысячу или две тысячи лет назад, но в тот или иной период группа – как каждая культурная группа – обладала высокими художественными, материальными или интеллектуальными достоинствами. Побуждаемые нашей личной гордостью, мы обнаруживаем, что легко идентифицироваться с золотым веком нашего народа. То, чего мы заслуживаем сегодня, мы склонны оценивать через призму этого века максимального возвышения.

Такой этноцентризм почти универсален среди всех народов. Его корни глубоки, так глубоки, как наша собственная безграничная самооценка. Ожидания войны отчасти вырастают из нашего латентного возмущения против других групп, которые, быть может столетия тому назад, нарушили права наших предков, с которыми мы сейчас себя идентифицируем. Стойкость этих самопрославляющих чувств может быть оценена, исходя из этноцентрического тона значительной части социальных наук. Явно или имплицитно, многие представители социальных наук так формулируют свои теории и наблюдения, что их собственная культура оказывается самой яркой, а нация – безгрешной. Пока социальная наука не станет поистине транснациональной, мы должны учитывать критику, идущую из социологии знания. Мы не можем слишком многого ожидать от рядовых граждан, которые часто следуют за мифами, созданными их интеллектуалами, и строят на них собственные ожидания.

Для некоторых молодых людей война, по-видимому, является привлекательной. Она возбуждает ожидания приключений, новизны и возвышенного товарищества. Она устраняет тяжелый груз зрелости, так как на военной службе человеку приходится принимать мало важных решений. До поры до времени они избавляются от экономической неустойчивости, семейных неприятностей и властных или подавляющих родителей.

Можно ли сделать мир столь привлекательным? Может ли он дать столь же удовлетворяющие ожидания, как перспектива войны? Именно этот вопрос привел к эксперименту (ныне быстро распространяющемуся) по организации того, что обычно называют «лагеря рабочей службы». В 1920 году маленькая группа интернационально мыслящих добровольцев с разрешения местных властей начала очищать и перестраивать территорию и здания вокруг крепости Верден. Однако в 1921 году префект района заявил, что «нынешнее развитие франко-германской политики» вынудило остановить работу. Таким образом, первый эксперимент прекратился под давлением агрессивного национализма.

Но попытки продолжались, особенно во времена локальных катастроф. Организовывались группы добровольцев для помощи в восстановлении районов, затронутых наводнением, огнем или лавиной. Летом 1948 года в Европе действовало не менее 130 лагерей добровольческой службы, главным образом под покровительством Международной Гражданской Службы. Много лагерей действовало в Соединенных Штатах и Мексике под покровительством Американского Комитета Службы Друзей. Почти все лагеря по составу были интернациональны, все созданы для совместной работы без финансовой выгоды для участников. Задачи имели позитивную социальную ценность, и труд не рассматривался обычными оплачиваемыми рабочими как представляющий опасную конкуренцию.

Несмотря на незначительность влияния таких «лагерей рабочей службы» при рассмотрении в мировом масштабе, их привлекательность и успех показывают, что молодежь может найти возбуждающие и приносящие удовлетворение конструктивные мирные проекты. В то время как воинская повинность и военная подготовка формируют ожидания молодежи в направлении агрессивного национализма, лагеря рабочей службы влияют в направлении интернационализма, конструктивной активности и дружеских человеческих взаимоотношений. Одна из важных целей Международной Гражданской Службы – убедить правительства принять добровольческую службу такого рода в качестве альтернативы обязательной военной подготовке. Очевидно, что эта цель еще не достигнута, но был сформулирован вопрос: позволят ли государства своей молодежи иметь альтернативные ожидания относительно ее публичных обязанностей – ожидания, ведущие к международному сотрудничеству и конструктивной службе, а не к подготовке войны ?Перспектива кажется утопичной, но вопрос иллюстрирует тот тип решения, который народы будут вынуждены принять, если когда-нибудь станут достаточно просвещенными, чтобы понять психологическую важность ожиданий для формирования установок молодежи.

Таким же важным фактором в ожиданиях, как традиции и жажда приключений, являются символы. Немцы чувствуют свою принадлежность земле Бетховена и Гете, норвежцы хранят реликвии викингов и в воображении делят с ними их сказочные подвиги, греки не забывают Праксителя и Демосфена. Флаги, военная музыка и благородные руины глубоко значимы для гражданина, чьи уверенность и самоуважение неотделимы от традиций его народа.

Большинство символов имеют исключительно местный характер. Они отличают мою страну, мою религию или мою касту от твоей. Общемировых символов явно недостает: нет мировых парков, садов и университетов, нет мировой валюты, нет настоящей мировой столицы. Было сказано несколько прекрасных слов: Атлантическая Хартия, Хартия ООН, Преамбула к Хартии ЮНЕСКО, – но эти документы малоизвестны, и пока не удалось обеспечить ощутимое чувство приверженности им. Но, как нельзя сплавить в одно «мы» разнообразные эго внутри нации без помощи традиции и символа, так и чувства интернациональной лояльности не могут быть достигнуты без общей сосредоточенности мыслей и общего подъема, рождающихся из символов транснационального единства.

Существующие национальные символы не обязательно вредны. Значительная часть национальной лояльности совместима с лояльностью миру. Но временами эти символы намеренно используются лидерами правительства или общественного мнения в целях разжигания войны. Вновь и вновь повторяемые в воинственном контексте патриотические фразы приучают людей к ожиданиям войны. Националистические бюро «пропаганды и просвещения» намеренно формируют ожидания людей.

Когда разум людей привыкает принимать запланированного врага в качестве угрозы, следующий шаг – задать конечное ожидание, которое приведет к войне. Лидеры обычно делают это с помощью формулирования национальных требований. Врагу посылается ультиматум. Когда его отвергают, люди чувствуют, что у них не остается иного пути, чем война.

Ультиматум – это порождение текущего момента. Рассмотрим пример: двое людей встречаются, чтобы обсудить свои цели и потребности, у них есть возможность найти дружеское общее решение; но если один ставит другому ультиматум, – следует борьба. Если одна сторона на короткое время уступает принуждению, то только для того, чтобы накопить силы для последующего реванша. Так же обстоят дела и с разногласиями между странами: требования и готовые решения обычно увеличивают напряжение, особенно потому, что отрицают право других на участие в делах, влияющих на их собственную судьбу. Цена, включающая утрату гордости, слишком велика. Предпочтительнее борьба.

Гордость – непосредственная причина каждой войны. Выдвинутые каждым национальным оратором требования были столь решительны и окончательны, что уступить – означало бы испытать унижение и стыд. Ожидания крепнут. В этот момент война на самом деле неизбежна.

Еще до того, как достигнута эта стадия, должно культивироваться искусство разрешения сложностей путем взаимного обсуждения желаний и потребностей (вместо требований и ультиматумов). Желания и потребности людей редко бывают несовместимы, чаще они параллельны и взаимны, потому что обычно одна страна обладает в избытке тем, что требуют другие. Поскольку все люди нуждаются и желают освободиться от разрушительной бедности, иррационального страха и унизительного невежества, то именно через совместные действия проще всего найти путь к общей цели. Предпосылка мира заключается в развитии привычки обсуждать потребности и интересы , а не (как теперь) формулировать согласованные решения.

Невежество и ожидания

Одним из самых важных барьеров в деле взаимопонимания народов является неведение относительно намерений другого и непонимание его образа жизни.

Невежество может быть двух типов: простое неведение фактов или искажение фактов в соответствии с собственными мотивами человека или с мотивами демагогических лидеров, которые многое могут от такого искажения получить.

Простое невежество более легко поддается исправлению. Результаты кампании против неграмотности, идущей сейчас от Мексики до Индии, от Нигерии до Сибири, волнуют и радуют. Психологические исследования показали, что между высоким уровнем общего образования и свободой от предрассудков действительно существует заметная связь. Однако эта связь далека от совершенства. Даже ученые могут быть фанатиками. Спасение заключено не только в образовании.

Труднее исправить невежество, возникающее вследствие искажения фактов. Некоторые искажения просты и понятны, хотя часто вредоносны, например, когда некие белые дети отшатываются от цветных людей, потому что те выглядят «грязными». Личная история человека часто создает эмоциональную почву для искажения, как, например, в случае молодого человека, ненавидевшего все «ирландское», потому что его жестокий отец имел ирландское происхождение. Наиболее зловредная способность человеческого разума – его импульсивная склонность категоризировать и наделять всех представителей конкретной группы голословно утверждаемыми качествами. Мой жестокий отец – ирландец, следовательно, все ирландцы жестоки.

Враждебный образ, однажды сформировавшись, является особенно стойким к натиску противоположных доказательств. Рассказывают, что студент Оксфорда заметил: «Я презираю всех американцев, но никогда не встречал хотя бы одного, который бы мне не понравился». Таким образом упорно существуют поверхностные штампы-обобщения, даже когда им противоречит каждая унция опыта, полученного из первых рук. Мы не знаем иного средства исправления этих ментально-эмоциональных штампов, чем внедрение привычки к дифференцирующему восприятию и критическому мышлению. Систематическое обучение этому возможно даже в начальной школе.

Эмоциональная экономичность групповых стереотипов хорошо заметна в образе Советского Союза, которого придерживаются многие американцы. Когда русские были нашими союзниками во второй мировой войне, их охотно воспринимали как храбрых, веселых, прогрессивных и свободолюбивых людей. В послевоенный период, когда обстоятельства переменились, образ русского стал образом жестокого, угнетенного, атеистичного и двуличного человека. Воспринимаемая так, Россия стала подходящим «козлом отпущения» – отдаленной угрозой, способной объяснить многие из наших фрустраций. Коммунисты стали символической причиной зла дома. Моя работа под угрозой? Вините коммунистов! Меня беспокоит инфляция? Вините коммунистических профсоюзных лидеров! Колледжи выступают за опасный интернационализм? Выгоняйте профессоров-коммунистов. Исследование показало, что в неурядицах в Америке после первой мировой войны обвиняли разных «козлов отпущения»: большевиков, американцев иностранного происхождения, монополистов, войну. После второй мировой войны образ заострился, вездесущий злодей – просто «коммунист».

Далее, чтобы злодей стал общим достоянием, необходимы коммуникация и пропаганда. До тех пор, пока газеты, политики и адвокаты всех сортов не объединят усилия в изображении картины «зла», люди не сфокусируют многообразие своих негативных эмоций на одной ясно идентифицированной угрозе. Ожидания новой войны в течение двадцати пяти лет возросли в Америке с 40 % в августе 1945 года до 65 % в июле 1946 года. За тот же интервал времени враг стал четко идентифицироваться как Россия. Агентства служб новостей и создатели общественного мнения сыграли в этой перемене существенную роль.

Но верно ли, что ожидания никогда не оправдываются фактами? Нет ли естественных и неизбежных войн, вызванных различиями в идеологии или непримиримостью одной стороны в споре? Являются ли ожидания только продуктом создающих их пропагандистов или безответственных лидеров и публицистов, энергично поливающих ростки агрессии в жизни индивидов?

Я уверен, что ответ таков: хотя некоторые серьезные и базовые конфликты интересов могут быть неизбежны, воинственные решения всегда вытекают из воинственных ожиданий и подготовки. Убежденный марксист, предвидящий неизбежную войну классов – всемирную революцию, которой предшествуют империалистические войны, – просто видит их как неизбежные. Если достаточное количество людей по обе стороны ссоры ожидают в результате ее войну, то курс на войну становится неизбежным. (Мне еще будет что вкратце сказать об оборонительных войнах.)

К несчастью, наши образы других людей чаще снисходительны или враждебны, чем дружелюбны. Учебники, легенды, традиции, лидеры и средства массовой информации устраивают заговор для поддержания их такими. Я полагаю, причина в том, что враждебные образы лучше всего соответствуют желаниям людей твердо держаться провинциальных островков безопасности. То, что сам мир есть наш естественный остров безопасности, – концепция слишком широкая, чтобы ее могли воспринять наши фрагментарные эго. Но, к счастью, даже враждебные образы подвержены изменениям. Они меняются, когда меняются фильмы, передачи по радио, газеты и учебники. Они меняются, когда люди путешествуют, наблюдая жизнь других и сочувствуя ей. Они меняются, когда люди участвуют в совместных проектах труда и отдыха. Они меняются, когда люди осознают, как мифотворческие процессы их собственного разума управляются публицистами.

Позвольте мне повторить, что школьные знания недостаточны. Как указывает П. Сорокин, двадцатое столетие отмечено самым высоким образовательным уровнем за всю человеческую историю. В то же время, это самое кровавое столетие в смысле гражданских и международных войн, преследования меньшинств и всевозможного криминального насилия. Одна из причин состоит в том, что школы, по расставляемым ими акцентам, редко являются интернациональными. Чаще весь день напролет они назойливо твердят детским умам о национальной славе.

Но даже новые, пропитанные интернациональным духом курсы обучения не могут стать магическим лекарством. Ибо интеллектуальное знание не является эмоциональным знанием. Только здоровый рассудок, свободный от стесняющих его комплексов, может превратить книжное обучение в интернациональное понимание. Ученый может быть знаком со всеми этическими системами, может быть сам автором альтруистической этической доктрины, но в своей личной жизни он может быть явно эгоистичным, шовинистичным и воинственным. Человек может понимать человеческие слабости и техники пропаганды, как Геббельс, и использовать их для разрушения своих ближних.

Личная философия жизни

Именно здесь перед нравственными и религиозными лидерами стоит серьезная задача. Только когда знание глубоко укоренилось в приемлемых ценностях, оно становится социально эффективным. Моральные наклонности все еще являются существенной частью истории войны и мира.

Недавние эмпирические исследования показали важную связь между философией жизни человека и его тенденцией к враждебности. Люди, боящиеся жизни, говорящие, что мир – рискованное место, а человек в основе своей зол и опасен, – это люди со значительными расовыми и религиозными предрассудками. Обычно они ненавидят католиков, негров и евреев; они сверхпатриотичны и находят свою безопасность только в националистической силе и суверенитете. Они обычно институционально настроены, внешне покорны родителям и традициям. Им нравятся братства и женские общества, и они находят объединяющую их безопасность только в привязанностях внутри малой группы. Они особенно ригидны в своем подходе к практическим проблемам, даже к решению простых арифметических задач. Этот паттерн ригидности характеризует личность агрессора. Он составляет воинственную философию жизни. Межнациональное или межкультурное понимание требует той степени релаксации и мира с самим собой, которая у таких личностей отсутствует.

Мой ученик, иезуитский священник, исследовал количество предубеждений против негров в католическом приходе. Прихожанина, не говоря ему цели исследования, просили назвать имена жителей прихода, которых он считал глубокими христианами по их вере и жизни, и имена тех, кого он воспринимал как просто «институциональных» католиков, подчиняющихся правилам, но не являющихся истинными христианами по своим взглядам. Затем эти две группы были изучены с помощью хорошо структурированного опросника, предназначенного для измерения антинегритянских чувств. Оказалось, что «институциональные» католики были значительно более нетерпимыми. Для них, видимо, церковь была островком безопасности во враждебном мире. Посторонние были объектами недоверия. Суть христианского учения не проникла в их личности. Они проживали свою жизнь ригидно, крепко держась за внутригрупповую безопасность и ненавидя посторонних. Хотя это конкретное исследование не имело дела непосредственно с националистическими чувствами, оно дало основания полагать, что воинственная настроенность тесно связана с философией жизни, которая видится как напряженная, замкнутая на группу и зависящая от островков организованной безопасности, не пытающаяся охватить своим взглядом мир в целом.

Таким образом, у нас есть основания считать, что два склада личности особенно склонны плыть по течению рациональной агрессивности. Один тип – самый очевидный – это неинтегрированный, колеблющийся человек, легко контролируемый лидерами и публицистами посредством внушений и сиюминутных призывов. Он увидит демонов там, куда поместит их утренняя газета. Будучи неуверен в собственных ценностях, он легко поддается демагогам и винит тех, кого полагается.

Другой тип – индивид, сам развивший авторитарную структуру характера. Для него мир – это джунгли. Он нуждается в безопасном островке внутри своей группы, своей собственной нации; за пределами группы он испытывает беспомощность. Постороннего он подозревает, отвергает и ненавидит. Такой человек легко видит угрозу в безвредных группах меньшинств в собственной стране или в любой иностранной силе, на которую ему указали как на угрозу.

Нам нужны соответствующие исследования альтруистичного «гражданина мира», легко расширяющего свой круг привязанностей. Вэнделл Уилки был хорошим жителем Индианы и американцем, что не помешало ему принять доктрину «Единого Мира». Опираясь на имеющиеся доказательства, психологи склонны верить, что люди с меньшей вероятностью подвержены иррациональным страхам и национальным антагонизмам, если они провели достаточно безопасные детские годы в атмосфере, где превалировала привязанность, а высоким идеалам альтруизма не только учили – по ним жили. Но детская безопасность, несомненно, – только один из факторов, создающих прочные установки доверия и релаксации при общении с людьми. Нам нужно знать и другие факторы.

Роль родителей и лидера в создании ожиданий

Философия жизни ребенка вырастает, главным образом, из семян, посаженных родителями. Исследования показывают, что в основном те, кто отражает взгляды родителей на религию, политику и этику, скорее будут нетерпимы, если взгляды их родителей не были исключительно альтруистичными. Маловероятно обнаружить зрелое и благожелательное мировоззрение у тех, кто слепо цепляется за родительский паттерн безопасности.

Однако, к лучшему или к худшему, родительские установки в определенной степени усваиваются. Немногие родители осознают, что они передают установки, не пригодные для жизни в мире, очень изменившемся со времен их детства. В некоторой степени школы и колледжи модифицируют родительское влияние, но содержание того, чему учат в школах и колледжах, чаще локальное, чем интернациональное.

Политические лидеры и общественно значимые фигуры также играют важную роль. Если в обществе превалируют чувства небезопасности, то интерпретация лидерами этого внутреннего возбуждения может стать решающим фактором в нашем ви́дении мира в целом. Если человек, которого я наделяю престижем, говорит мне, что еврей угрожает моей работе, или что негр создает опасность моим сексуальным прерогативам, или что некая иностранная держава угрожает предпочитаемому мной образу жизни, я с готовностью приму эту интерпретацию и, возможно, подготовлюсь к насильственным действиям – или, по крайней мере, к будущим подозрениям в адрес указанных лиц.

Марксистские, да и некоторые другие мыслители утверждают, что лидеры – простая случайность в потоке истории. Они говорят, что лидеры немногим больше, чем марионетки, отражающие преобладающие напряжения и передающие индивиду доминирующую идеологию. Это верно только в ограниченном смысле. Конечно, лидеры подвержены собственным страхам, как и их последователи. Они подвержены влиянию существующих лидеров, своих предшественников и преобладающих националистических традиций. Но агрессивный национализм не может вспыхнуть до тех пор, пока воинственно настроенные индивиды не возобладают. Лидер является решающим в вопросах войны и мира именно потому, что его последователи амбивалентны, или колеблются, или враждебны. Он может играть на латентной враждебности или на аффилиативных импульсах своей группы. Именно он задает тон.

Важное различие существует между лидерами, которых мы можем назвать ориентированными на человека, и лидерами, ориентированными на цель. Первые помнят о человеческом факторе, о своей ответственности перед избирателями и об интересах избирателей. «Настроенные на цель» лидеры любят власть и упорно преследуют цель, пренебрегая всем остальным. Для них люди – просто объекты манипулирования ради достижения цели. Настроенные на цель лидеры часто замечают агрессивный национализм и в ходе своей деятельности повышают ожидания людей в соответствии со своими собственными желаниями. Людей вынуждают не видеть иного пути, кроме войны.

Наряду с настроенными на цель лидерами, думаю, стоит упомянуть большое количество лидеров, некомпетентных в интернациональном поле. Это люди, которые вынужденно прибегают к такому аргументу как война, потому что их положение предъявляет им требования, превышающие их компетентность в области человеческих взаимоотношений. При решении международных проблем они быстро достигают точки, после которой могут следовать только взаимные обвинения. Такие «неумехи» тащат за собой весь народ. Собственную некомпетентность они интерпретируют как злодейство врага.

Ориентированные на человека лидеры ненавидят войну, потому что они привыкли просчитывать возможные последствия определенных действий для людей. Они не расположены использовать пропаганду и манипулятивные техники для создания фальшивых образов и сверхупрощенных категорий для сплочения вокруг них своих последователей. Быть последовательно умелым в продвижении интересов людей труднее, чем эксплуатировать агрессивные мотивы. Современные эксперименты в области социальной психологии указывают на то, что существует возможность готовить ориентированных на человека лидеров. До сих пор мы позволяли лидерству развиваться случайным образом. Станет ли лидер ориентированным на человека или на цель – было более или менее делом случая.

Направлены ли ожидания населения на войну или на мир, на арбитраж или на открытый разрыв, ориентированы на человека или на достижение цели, зависит, главным образом, от совершенных поступков и пробужденных национальными лидерами символов. Самая большая угроза миру сегодня – лидеры, рассматривающие войну как неизбежную и тем самым приучающие своих людей к вооруженному конфликту. Ибо если люди рассматривают войну как неизбежность – она неизбежна.

Социальная структура и ожидание войны

Я уже говорил, что война процветала при всех социальных системах. Поэтому фактор различия между войной и миром является не внешним фактором социальной организации, а более глубоким человеческим фактором ожиданий и направленности установок. Личность – настолько нестабильная по своей природе единица, что она может колебаться от национальной агрессии до интернационального дружелюбия. Войны можно будет избежать, как только мы научимся предупреждать сдвиг ожиданий по направлению к войне. Или я преувеличиваю?

Что сказать, например, об оборонительной войне? Мирные люди, на которых посягнули воинственные соседи, обычно берутся за оружие в целях самозащиты. Может быть, ожидания здесь не при чем? Нет, в таком случае односторонние ожидания служат причиной войны. Одна из сторон конфликта рассматривала атаку как неизбежную. Если бы войны можно было избежать, ни одна страна не могла бы позволить себе воинственных ожиданий, поскольку одна воинственно настроенная страна подвергает опасности все остальные и, благодаря страху, не дает угаснуть воинственному настрою.

Что сказать об «экономических причинах» войны, которые столько обсуждают сегодня? Я ни на минуту не сомневаюсь, что такие причины важны. Продолжительный голод порождает, особенно на фоне изобилия, понятную жестокость, если другие решения не срабатывают. Набеги и ответные набеги на окружающие племена так же стары, как человеческая история. Часто мотивом был голод, но временами также желание мести и возбуждения, бегство от скуки и личная фрустрация (канализированная лидером). Но экономические войны не являются единственным видом войн. Есть войны идеологические, религиозные, войны от зависти и войны от скуки.

И, как я сказал, определенные политические системы делают ожидания войны почти неизбежными, хотя другие придают этому образу жизни относительную непопулярность и малую вероятность. Культурные традиции могут возвышать военные добродетели, а могут осуждать издержки и проявления военной доблести. Политические системы движутся в направлении войны или мира согласно ожиданиям, которые они создают.

Фактор ожиданий является решающим. Желания людей, даже острый голод, не ведут к насилию, если люди не считают насилие путем к удовлетворению этих желаний. Когда те, кто «имеет», отказываются уступить тем, кто «не имеет», они увеличивают ожидания войны, делая ее разумным способом поведения для неимущих. Отказ от переговоров – путь к ожиданию насилия. Гордые и непреклонные короли Франции вызвали революцию, разрушая любую иную альтернативу в умах своих подданных.

Провоенная организация является своеобразной формой социальной организации на низком уровне, хотя в современности она и принимает сложные и оригинальные формы. Молодых призывников собирают в лагеря, дают им рутинные задания для исполнения, обучают военным специальностям и отбивают охоту мыслить так, как мыслят интегрированные личности. По существу, только способность молодых людей к послушанию поддерживается и стимулируется патриотическими символами, и этот процесс кратковременно помогает снять личностную фрустрацию. Таким образом, военная машина является примитивной организацией человеческих ресурсов. В качестве формы социальной структуры она разделяет индивида на сегменты, его личность в целом не востребуется. По этой причине последствиями войны обычно бывают деморализованность, криминализация и разрушение личностей.

Путь вверх от этой примитивной формы социальной организации долог и труден. У нас всегда были войны, поскольку они рассматривались как простейший способ разрешения конфликтов между группами людей. Если бы войны сегодня не стали такими губительными, мы бы соблазнились сохранением этого легкого «решения» социальных конфликтов. Однако сейчас у нас нет альтернативы изменению привычки человечества к ожиданию вооруженного конфликта для разрешения разногласий.

Резюме в понятиях «всемирных организаций»

Моральные идеалы человека, как это и отражено в великих системах вероисповеданий человечества, находятся на довольно высоком уровне. Но возможности человека заявлять одно, а делать противоположное, также почти безграничны. В настоящее время человек проявляет полную неспособность привести свое поведение в соответствие с выраженными им идеалами.

Мы рассмотрели три принципиальных причины этого рокового разрыва:

1.  Личность человека редко бывает действительно цельной. Существуют тревоги и подавление, неудовлетворенные желания и любовь без взаимности, стыд, вина и страх перед неизвестностью. Заключенная между двумя безднами жизнь представляется человеку таинственной и опасной, но тем не менее смутно прекрасной и очень интересной. Человек редко может объединить свои базовые желания любви и понимания окружающего мира с основополагающим чувством доверия к своим собратьям. Относительно немногие личности интегрированы до такого адекватного уровня или настолько свободны от страхов.

2.  Базовая амбивалентность жизни и ее запутанность делает человека легкой добычей клеветнических представлений его собратьев. Безопасность обнаруживается только внутри групп – внутри семьи, церкви, племени, нации. Все остальное представляется рискованным и неизвестным. Мифы превозносят внутригрупповое, а легенды изображают угрозы или низость всех, не принадлежащих к группе. Такой взгляд на не принадлежащих к группе часто определяет ожидания вооруженного конфликта. Образ «врага» редко соответствует реальности, поскольку люди невежественны в отношении фактов и склонны сверх меры упрощать мотивы и характеристики не принадлежащих к группе для того, чтобы осудить их враждебные чувства.

3.  Такими смутными враждебными ожиданиями с легкостью манипулируют настроенные на войну лидеры или люди некомпетентные, волей-неволей соскальзывающие к паттернам национализма.

По этим причинам возникает цинизм и люди отчаиваются когда-нибудь осуществить свое желание мира. Они ожидают войны – и это ожидание само приносит войну. Только с изменением ожиданий у лидеров и их последователей, у родителей и детей мы можем уничтожить войну.

Наши перспективы в этом гигантском деле изменения установок все еще ограничены, а виды на будущее обескураживают. Однако нас обнадеживает тот факт, что за последние несколько лет были сформированы три значительных квазиглобальных организации. Функцией каждой в своей области является изменение направления ожиданий: от войны – к миру. Область деятельности этих трех организаций хорошо соответствует трем препятствиям, которые я только что перечислил.

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ). Целью ВОЗ является, как определено в ее уставе, «достижение всеми людьми наивысшего возможного уровня здоровья». Здоровье определяется как «…состояние полного физического, психического и социального благополучия, а не просто отсутствие заболеваний и слабости». Поскольку включено «психическое и социальное благополучие», ясно, что эта организация посвятила себя развитию интегрированных, миролюбивых личностей, способных управлять личностными и межличностными напряжениями, не прибегая к жестокости. Психическая гигиена – здоровье на уровне личности – является первостепенной заботой этой организации. С улучшением психического здоровья наверняка будет расти число спокойных, действительно здоровых, интернационально мыслящих граждан.

Конечно, целью многих других организаций является конструктивная деятельность на том же самом уровне. Мудрые врачи, родители, учителя, психиатры и священники индивидуально и в своих профессиональных организациях непрестанно работают с теми же самыми целями.

ЮНЕСКО. Эта организация посвятила себя формированию идеи «защиты мира» в умах людей. В терминах нашего анализа специальной функцией ЮНЕСКО является корректирование искаженных образов, ведущих к войне и, таким образом, уменьшение ожиданий и обоснований войны. В своей программе международного образования и кооперации ЮНЕСКО старается снизить уровень неизвестности и натянутости между людьми мира. Она помогает сотрудничеству школ, международных добровольных рабочих лагерей, артистов, публицистов и ученых в процессе переделки воинственности в дружелюбие. ЮНЕСКО представляет только одну линию конструктивных усилий в этом направлении, но интернациональный характер деятельности делает ее особенно значимой.

Организация Объединенных Наций. ООН посвятила себя делу изменения ожиданий на уровне политических и экономических отношений между нациями. Она предоставляет средства поиска мирных решений конфликтов и сводит между собой лидеров наций. Но общественная вера в эффективность этой деятельности все еще слаба. Успех ООН будет гарантирован, как только люди и их лидеры действительно будут ожидать ее успехов. К настоящему времени громадное большинство людей в мире слышали об Организации Объединенных Наций и ее усилиях. Доверие к ООН само по себе является ключом к предотвращению войны.

Эти три организации, так же как и другие группы людей с аналогичными функциями, напряженно работают. Они пытаются во всех случаях создавать ожидания мира и обеспечивать механизм их осуществления. То, что люди с надеждой ждут успешных плодов деятельности этих организаций, является первым шагом в усвоении новых ожиданий. Стремление может постепенно превратиться в доверие. А когда люди полностью поверят, что международные организации могут искоренить войну, они в конце концов в этом преуспеют.

СТАНОВЛЕНИЕ: основные положения психологии личности [235]

Посвящается Питириму А. Сорокину

Предисловие

Профессор, приглашенный прочесть курс лекций Фондом Терри, должен, согласно правилам, обобщить и прокомментировать состояние своей научной дисциплины в контексте общечеловеческого блага и широко понимаемой религии. В случае психологии это особенно трудно, потому что единой психологии не существует. В отличие от математики, физики или биологии, это не целостная наука, а скорее набор фактов и мнений, отношение которых к общечеловеческому благу и к религии зависит от того, какие именно факты и мнения мы выберем для рассмотрения. Все же, несмотря на всю свою размытость, психологический способ мышления все же обладает своей спецификой и в настоящее время на удивление популярен.

Каждое новое упрощение в психологии стремятся провозгласить очередным триумфом анализа. Последнее время всю нашу душевную жизнь, либо большие ее части «объясняют» действием рефлекторной дуги, обусловливания, подкрепления; или ассоциативным слиянием ощущений, образов и аффектов; или динамическим взаимодействием ид, эго и суперэго; или в терминах другой привлекательной, но схематичной формулы. Конечно, в задачи науки входит внесение порядка в накопленные факты без ненужного умножения понятий, однако сверхупрощение лишает науку доверия, а в психологии оно может породить только шарж на человеческую природу.

Личность слишком сложная штука, ее нельзя затянуть в жесткий корсет однозначной теории. Отталкиваясь от этого убеждения, данный очерк взывает к концептуальной незашоренности и к разумному эклектизму. Он также представляет собой попытку заложить некоторый фундамент, требующийся для того, чтобы адекватная психология личности могла начать развиваться.

Я признателен Лекционному фонду Терри за возможность выступить с этим материалом в Йельском университете в марте 1954 года. Я бы хотел поблагодарить за особую любезность, проявленную в связи с этим курсом, профессора Леонарда Дуба, декана Эдмунда Синнота, Юджина Дэвидсона и Ребена Холдена. Ценные замечания я получил от моей жены, Ады Олпорт, и от моего друга Питера Берточчи, профессора философии Бостонского университета. Эти лекции во многих местах затрагивают щекотливые философские вопросы. Хотя профессор Берточчи не мог с чистосердечным одобрением относиться к моему вторжению во все эти вопросы, он оказал мне чрезвычайно конструктивную помощь. За разнообразную помощь при подготовке этих лекций я весьма обязан миссис Элеоноре Спраг.

На протяжении многих лет мой друг и коллега Питирим Сорокин доблестно боролся за расширение перспективы современных социальных наук. Я посвящаю ему эти страницы в надежде выразить часть того преклонения, которое я испытываю перед его уроками и его моральной отвагой.

...

Гордон Олпорт

* * *

Всякий, кто попытается охарактеризовать дух нашего времени, должен будет отметить, что в современной культуре психологическая наука постепенно приобретает определяющее влияние на формы мышления западного человека.

Эта тенденция (нравится она нам или нет) наблюдается повсеместно. Обычные люди употребляют в разговоре терминологию Фрейда и читают популярную психологическую литературу (поток соответствующих книг и периодических изданий постоянно возрастает). В зависимости от финансовых возможностей человек либо прибегает к услугам частного психиатра, либо посещает психологическую клинику или общедоступный центр психиатрического профиля. Под маской «человеческих отношений» или «групповой динамики» психология проникает на производство, в общественные организации и даже в область международных отношений. Многие учителя и школьные администраторы, применяющие положения Дьюи, Торндайка, Роджерса и психоаналитической школы, доказывают эффективность психологии в практике образования. Журналисты и литераторы (биографы, прозаики, драматурги, критики) заимствуют у психологов темы и приемы работы. Специалисты из смежных наук (особенно антропологи, социологи и политологи) часто ищут основания выявленных ими закономерностей в «базовой» науке о природе человека. Даже философия («мать всех наук») и теология («королева наук») до известной степени пересматривают свои положения в соответствии с современными психологическими моделями.

В наших школах и колледжах запросы на психологические тренинги достигли беспрецедентных размеров. Из 2328 докторских диссертаций, защищенных в Америке в 1951–1952 годах по рубрике «науки об обществе и человеке», 450 (23 %) посвящены психологии, 317 (17 %) – истории, далее следуют английский язык (12 %), экономика (10 %) и философия – только 4 % от общего количества [236] . Таким образом, среди дисциплин, изучающих природу человека, психология (на счастье или на беду) является самой модной.

1. Положения «за» и «против» психологии

На эту ситуацию многие смотрят косо. Некоторые критики уподобляют психологию неграмотному выскочке: она говорит то же самое, что литература и философия, но выражается при этом менее художественно и менее глубоко. Лорд Дансени однажды заметил, что психологи отличаются от поэтов, как дорожные рабочие от шахтеров: первые углубляются только на два дюйма, тогда как вторые – на милю. Гуманисты (даже признающие влиятельность современной «науки о поведении») часто упрекают ее в надменности, поверхностности и «имперских амбициях». В особенности они порицают механистические предположения и ненадежные экспериментальные методы, лежащие в основе многих направлений современной психологии. Проведя обзор современной науки о человеке, Дж. Кратч заключает: «… методы, используемые сегодня для изучения человека, по большей части изначально создавались для работы с механизмами или крысами и, следовательно, годятся для исследования только тех характеристик, которые являются общими для этих трех объектов» [237] . Кратч выступает за открытия Гамлета и против открытий Павлова.

Представители смежных социальных наук также тревожатся. В особенности историки, которые чувствуют себя задетыми, когда «выскочки» требуют от них более точных интерпретаций биографического и событийного материала. В то же время многие историки используют психологические подходы и методы. Социологи и антропологи часто восстают против психологической редукции их наук (хотя иногда бывает, что и они отступают). Несколько лет назад Американская ассоциация политологов образовала специальную комиссию по определению ценности психологии для политологии. Заключение этой комиссии было хоть и не полностью дружественным, но «оправдательным»: политология должна принимать вклад новой психологии con amore ma non troppo [238] .

На разнообразные критические замечания сторонники психологии отвечают так: именно дух научного поиска последовательно довел человечество от земледелия каменного века до нынешней эпохи электроники и атомной энергетики. Почему тот же дух, обращенный на человеческую природу, не может вывести нас из каменного века человеческих отношений, в котором мы все еще пребываем? Большие энтузиасты могут добавить: мы уже достаточно знаем о человеческой природе, мы можем заметно улучшить ее за одно поколение и снизить напряженность между индивидуумами, группами и нациями, если наши знания будут использованы теми, кто располагает для этого возможностями.

Действительно, и большинство приверженцев психологии охотно признает это, она – не нормативная дисциплина, в отличие от литературы, искусства, философии и религии, которые всегда стремились дать модель, наметить контуры того, каким должно быть зрелое общество. Однако этим моделям, по всей видимости, недоставало каких-то деталей, иначе человечество не завязло бы в трясине тревожности и фрустрации и ему не было бы так плохо. Возможно, эти модели и вероучения необходимо пересмотреть или, по крайней мере, придать им динамику, чтобы они приобрели эффективность в современную эпоху атомной энергии и угрозы тоталитаризма. С психологией связана наша главная надежда – прояснить человеческие цели и открыть средства их достижения.

Можно дискутировать дальше, приводя множество аргументов «за» и «против» психологии, но (нравится нам это или нет) психологическая революция налицо. Ничего хорошего из этой дискуссии не получится, поскольку ее предмет берется слишком грубо. Одинаковое заблуждение – низвергать или превозносить всю психологию, так как она, в отличие от математики, физики или биологии, представляет собой не целостную научную систему, а набор фактов, предположений и теорий, адекватность которых зависит от того, какие именно теории, гипотезы и факты мы выберем для анализа. Критик (если он не намерен просто придираться) должен точно указать, какую именно психологию он осуждает; сторонник же должен сообщить, какую именно психологию он защищает.

Иногда кажется, что кроме преданности своей профессии психологов мало что роднит. Возможно, все они склонны к использованию научного метода (хотя вопрос о том, как узаконить границы этого метода, еще не решен), но относительно предмета исследования их мнения расходятся. В разных психологических подходах в качестве такового фигурируют: переживание, поведение, психофизические связи, сознательные мыслительные процессы, бессознательное, человеческая природа и даже « тотальность психического существования человека ».

Так как в этом эссе мы сосредоточились на проблеме роста и развития личности, мы обсудим главным образом психологические доктрины, продвигающие наше понимание человека, и подвергнем критике положения, затрудняющие это понимание. Ни одно из направлений современной психологии не располагает полностью адекватным подходом к проблеме развития человеческой индивидуальности. Более того, психологи (и только психологи) не озадачиваются объяснением того, как организован и развивается отдельный индивид (со всей его глубиной, широтой, высотой и внутренним богатством). Если современная психологическая наука не полностью отвечает этой задаче, то мы должны ее усовершенствовать.

У других наук свои интересы. Социолог воспринимает индивида как часть семьи, группы, нации; антрополог рассматривает его как часть культуры. Теолог сосредоточивает внимание на его духовных аспектах и соотносит их с той или иной религиозной системой. Аналогично политологи, экономисты и другие представители так называемых «наук о поведении» выделяют из интегрального зерна личности те или иные аспекты и соотносят их с некоторыми внешними рамками, метками разных сторон действительности. Они рисуют портрет «политического человека» на фоне политической системы или «экономического человека» на фоне экономической системы, но не целостного человека в его собственной, индивидуальной системе. Биологи, физиологи и биохимики отходят еще дальше от феноменов общей организации и сознания и таким образом сводят человека к чему-то меньшему, чем сложный системный объект исследования. Одному психологу достается проблема целостной психофизической организации. Психолог в принципе не может удовлетвориться соотнесением отдельных частей личности с некими внешними координатами, а должен принимать во внимание систему как целое и исследовать взаимоотношения ее отдельных подсистем.

Но способы рассмотрения целостной системы кардинально различаются в зависимости от того, какими исходными воззрениеми руководствуется психолог. Управляется ли эта система извне или изнутри? Является ли она исключительно реактивной или активной, механически детерминированной или в некоторой степени спонтанной? (Именно в ответе на этот вопрос психологи в первую очередь и расходятся.) Некоторые современные теоретики личности следуют за Аристотелем (в смысле принятия «энтелехии»), другие (их в настоящее время становится все больше), подобно Декарту, ищут ответ в феноменологии сознания. Многие (в том числе фрейдисты) идут за Шопенгауэром в признании примата слепо действующей воли. Неотомисты видят человека как стремящегося и одновременно рационально приближающегося к идеалу совершенства (или отдаляющегося от него), в соответствии с его личным переживанием свободы [239] . Психологи, порой безотчетно, тяготеют к тем или иным философским концепциям природы человека.

Мы не можем описать здесь все современные психологические школы вместе с их философскими основаниями. Однако для наших целей будет полезно иметь в виду два ярко контрастных подхода к проблеме человеческого становления. Фактически все современные психологические теории можно разделить по их ориентированности на две противоположные концепции, которые я, рискуя впасть в некоторое историческое упрощение, называю «локковской традицией» и «лейбницевской традицией». Речь идет не о философских системах Локка и Лейбница в целом, а лишь об их взглядах на один аспект человеческого разума – его сущностно пассивную (Локк) или активную (Лейбниц) природу. Та же поляризация, как я полагаю, лежит в основе распространенных теорий развития и изменения личности.

2. Локковская традиция

Джон Локк, как все мы помним, полагал, что сознание индивида в момент рождения – это tabula rasa [240] . Интеллект сам по себе есть пассивная субстанция, приобретающая содержание и структуру только через воздействие ощущений и наложение ассоциаций (почти так же сладкое тесто преобразуется в пряник с четким рисунком благодаря печатной доске кондитера). Локк утверждал, что в интеллекте не может быть ничего, чего сначала не было бы в ощущении ( nihil est in intellectu, quod non fuerit prius in sensu ).

Эту формулировку Лейбниц язвительно дополнил: ничего – за исключением самого интеллекта ( excipe: nisi ipse intellectus ). По Лейбницу, интеллект постоянно занят своей работой, соответствующей его собственной природе, а именно рациональным решением задач и манипулированием сенсорными данными. Согласно Локку, организм реагирует, когда его стимулируют; согласно Лейбницу, он обладает самостоятельной активностью. Локк был англичанином, и, возможно, поэтому его образ мышления, развитый Юмом и другими последователями, непоколебимо утвердился в английской и американской психологии. Точка зрения Лейбница, развитая Кантом, превалировала в немецкой психологии и в целом в континентальной Европе.

Конечно, не надо думать, что вся история психологии изящно упорядочится на основе этой простой базовой дихотомии. В любой системе мышления легко обнаруживаются следы обеих исторических моделей, и до определенной степени обе они верны и полезны. Будет поучительно перечислить в кратком обзоре течения современной психологии, делающие акцент на воззрениях Локка и на воззрениях Лейбница.

На точке зрения Локка, доминирующей в англо-американской психологии, базируется ассоцианизм всех типов (энвиронментализм, бихевиоризм, теория стимула и реакции, фамильярно сокращаемая как S – R ) и все другие «стимульно» ориентированные направления психологии: зоопсихология, генетическая психология, позитивизм, операционализм и математическое моделирование – короче, большая часть того, что сегодня пестуется в наших лабораториях как истинно «научная» психология. Эти движения, которые на первый взгляд могут показаться различными, имеют общий фундамент – локковский эмпиризм.

Прежде всего, они утверждают, что внешнее и видимое более фундаментально, чем внутреннее и невидимое. Поскольку разум от природы есть tabula rasa , важно то, что случается с организмом, внешние воздействия, а не организм сам по себе. Даже мотивацию, которая кажется самым центральным и спонтанным феноменом личности, рассматривают как некое влечение, возникающее в ответ на периферические изменения, приводящие к избытку или недостатку стимуляции в полостях тела. Чтобы объяснить мотивы более сложным образом, мы говорим, что поведение, побуждаемое влечениями, в результате выработки условных связей сменяется поведением, побуждаемым раздражителями. Причина же тем не менее остается внешней по отношению к организму.

Принципы обусловливания были открыты Павловым в России, но рвение, с которым их подхватили и развили американские психологи, является показателем того, что они созвучны преобладающей у нас локковской традиции. Обучение рассматривается как замещение одного действующего стимула другим, или одной реакции – другой. Зона между стимулом и реакцией (в эту зону Лейбниц «помещал» интеллект) считается маловажной или незначимой. Даже с трудом допускаемые в последнее время так называемые «промежуточные» переменные нужны только для того, чтобы придать рассмотрению поведенческих реакций более адекватный вид и при этом минимально отклониться от S – R -модели. Заметим, что теория обусловливания предлагает физиологическое описание взамен «организации идей». Популярность такой «экстернализации» понятна.

Эмпиризму Локка присущ еще один постулат: малое и молекулярное («простые идеи») более фундаментально, чем большое и молярное («сложные идеи»). Сегодня личность рассматривается как взаимосвязь рефлексов или свойств. Для Халла и Уотсона личность – это иерархия свойств. Верхним уровням иерархии уделяется мало внимания. Внимание большинства психологов, работающих в области обучения и развития, поглощено именно уровнем элементарных навыков.

Преобладание внимания к молекулярным единицам приводит к уверенности в эквивалентности видов. Считается, что любое базовое человеческое свойство может быть без существенных потерь изучено на низших видах. Ведь человек – животное. Так почему бы не взять более простое животное (например, крысу) в качестве прототипа (модели) более сложного животного? Признание эквивалентности видов широко распространено в современной психологии, хотя иногда делаются некоторые оговорки. Так, профессор Халл, один из ведущих американских эмпириков, писал:

«У человека есть дополнительные способности речи и символического поведения и сопутствующие преимущества высших психических процессов. Влияет ли это на первичные законы поведения – еще предстоит установить» [241] . Профессор Халл хочет проявить гибкость и открытость мышления, но его заявление ясно обнаруживает заведомую веру в видовую эквивалентность.

Еще одно положение, присущее эмпиризму Локка: более фундаментально то, что появилось раньше в ходе развития. Важны ранние отпечатки на воске разума. Можно быть уверенным, что первые впечатления позднее перемешиваются и накладываются друг на друга, но изначальные простые идеи продолжают быть элементами позднейшей психической жизни. Этот тип генетизма прочно удерживает власть в американской психологии [242] . Придерживаясь доктрины tabula rasa , американский генетизм подчеркивает важность научения и обусловливания в раннем детстве. Позже мы увидим, что эта точка зрения создает значительные трудности для теории развития и изменения личности.

Все эти постулаты локковского эмпиризма близки по духу современному позитивизму. Отдавая предпочтение видимому, внешнему, позитивизм (операционализм) утверждает, что методики эксперимента и измерения должны быть специфицированы в определении каждого понятия. Идеалом этого строгого требования является построение психологии в одну шеренгу с физикой и математикой и достижение, таким образом, единства науки. Позитивизм стремится свести абстрактные понятия к данным наблюдения или к процессу наблюдения как таковому. Несмотря на то, что словесный отчет с неохотой признается операцией, допустимой в определенных условиях, скудость результатов, вытекающая из применения операциональных критериев, тормозит исследование сознания как такового и личности как сложной структуры, так как в этих областях можно выполнить, повторить и зафиксировать извне относительно немногие конкретные операции.

Именно из-за этого многие психологи не проявляют интереса к экзистенциальному богатству человеческой жизни. Они говорят, что у них нет методов. Точнее, имеющиеся методы ущербны с точки зрения строгих требований, лежащих в основе современного позитивизма. Стремясь соревноваться с «настоящими» науками, психологи поддаются искушению работать только над теми проблемами и лишь с теми объектами, которые отвечают принятым критериям. По этой причине зоопсихология и математическая психология оказались высокоразвитыми. Позитивистский идеал настолько доминирует, что другие области психологии воспринимаются как не вполне серьезные. Особую антипатию вызывают проблемы, относящиеся к сложным мотивам, высокоуровневой интеграции, сознанию, вопросам свободы и индивидуальности. Эта антипатия в значительной мере объясняется сравнительной слабостью объективных методов исследования. Но она объясняется также и тем, что позитивизм предпочитает внешнее внутреннему, элементы – структурам, идею «генетизма» и пассивного (реактивного) организма – идее организма спонтанного и активного.

3. Лейбницевская традиция

Лейбницевская традиция, наоборот, утверждает, что человек – это не набор действий и не просто локус (место) действий, человек – это источник действий.

И сама активность понимается не как возбуждение, возникающее в ответ на внутреннюю или внешнюю стимуляцию. Она целенаправленна. Чтобы понять, чем является человек, всегда необходимо обратиться к тому, чем он может стать в будущем, ибо на каждом его актуальном состоянии лежит печать будущих возможностей. Учение Лейбница о духе было предвосхищено учениями Аристотеля о желании и энтелехии и Фомы Аквинского об интенции. Спиноза считал, что тайна становления скрыта в конатусе – стремлении к самосохранению и самоутверждению. Позднее Франц Брентано утверждал, что в каждый момент времени человеческий разум активен и целенаправлен – он непрерывно занят суждениями, сравнениями, пониманием, любовью, желанием, избеганием. Для Брентано моделью разума служило действительное причастие ( active participle ). Для Джона Дьюи ею был глагол, в той же мере символизирующий активный интеллект.

Нам будет легче понять нынешнюю форму этой традиции, если мы сначала посмотрим на современную когнитивную психологию, а затем – на теории мотивации. Представления Канта о врожденных категориях, о формах мысли противоположны локковской идее tabula rasa . Гербарт, Брентано и Вундт (автор теории креативного апперцептивного синтеза) продолжали двигаться за пределы механики ассоцианизма для объяснения психической организации. Представление об активном интеллекте сохранилось в вюрцбургской доктрине аттитюда, установки и тенденции. Настойчивое утверждение фон Эренфельса, что когнитивная структура удерживает форму, даже когда не сохраняется ни один элемент (как при транспонировании мелодий), породило гештальт-движение, которое занимается почти исключительно динамическими принципами познания. Понятия «завершение», «самодистрибуция», «прегнантность», «инсайт» привлекают внимание к присущей интеллекту деятельности по формированию, аранжировке, интерпретации сенсорных данных. Эта деятельность не объясняется элементаристскими теориями, идущими от Локка и Юма.

Гештальтпсихология достигла Америки. Давайте посмотрим, что произошло с этой наиболее влиятельной версией теории активного интеллекта в процессе ее приспособления к англо-американскому эмпиризму. Американские психологи, недавно принявшие так называемую «когнитивную теорию», редко идут настолько далеко, чтобы принять всю совокупность понятий гештальт-теории. Понятия динамической самодистрибуции, прегнантности или инсайта почти не используются, так как за интеллектом (или мозгом) признается минимальное право на подобную автохтонную активность. Американские когнитивные теоретики предпочитают «намерению» более пассивное «ожидание», «планированию», «предвидению» и «цели» – более статичные «когнитивные карты» и «установки». Но даже эти разбавленные версии активного интеллекта с напряжением встречены американскими позитивистами, придерживающимися традиций реактивности (стимула – реакции) и ассоцианизма. Мы можем рассматривать позитивизм (в том числе не только бихевиоризм и операционализм, но и ассоцианизм) как правое крыло современной американской психологии, а так называемую когнитивную теорию – как ее левое крыло. Но и эта теория (в ее нынешнем виде) не слишком далеко ушла влево. Она все еще верна локковской традиции и не принимает представлений Лейбница и его последователей о действительно активном интеллекте, свойственном персональному Я .

Короче говоря, нынешняя ситуация в когнитивной психологии может быть описана четырьмя утверждениями. 1. Полноценная феноменология, предполагающая существование активного мыслителя и первичного процесса, связывающего этого мыслителя с его собственным состоянием сознания, в разной степени представленная в работах Брентано, Гуссерля, Шелера и других, породила цветущую школу эпистемологии, но, в силу присущего ей субъективизма, слабо повлияла на американскую психологию. 2. Гештальт-школа, косвенно испытавшая влияние этой философской феноменологии, но основывающаяся на экспериментальных традициях, породила, в особенности в европейской психологии, широкий круг понятий, предполагающих существование активного интеллекта (например, динамическая самодистрибуция, связность, инсайт, завершение). В отличие от самой феноменологии, гештальт-теория ставила основной акцент не на отношениях «субъект – объект», а на различных динамических процессах, каждый из которых рассматривается сам по себе. 3. В американской когнитивной теории понятия гештальтпсихологии были существенно редуцированы в том, что касается их акцента на самостоятельной активности (автохтонном процессе), и заменены такими менее динамичными понятиями, как «гипотеза», «ожидание», «когнитивные карты». 4. Многие американские позитивисты и ассоцианисты отвергают все подобные концепции (даже разбавленную американскую когнитивную теорию), считая адекватными концептуальные рамки теории «стимул – реакция» и предпочитая гипотезу «пустого организма» предположению об организме, снабженном активным интеллектом.

Но ни одна когнитивная теория, какой бы динамической она ни была, не даст нам нужных оснований для полновесной психологии личности. Нам также нужна доктрина мотивации для объяснения фасилитации, торможения, отбора и оживления наших когнитивных и поведенческих систем. Ни один современный психолог не усомнится в этом, однако разброс взглядов на мотивацию столь же широк, как и разброс взглядов на познание. Мы уже указывали на аскетическую скупость теорий влечений и обусловливания, делающую их столь популярными в американских лабораториях.

Напротив, продолжатели лебницевской традиции активных монад представляют себе мотивацию совершенно иначе. Некоторые убеждены, что центром всякого поведения, всякого мышления, всякого приспособления, всей жизни являются инстинкты, понимаемые шире, чем влечения. Некоторые защитники инстинктов (например, Фрейд) систематизируют их очень расплывчато, другие (например, Мак-Дугалл) замечательно конкретны в этом вопросе. Однако любая доктрина множественных инстинктов имеет тенденцию занимать промежуточную позицию между полюсами активности и реактивности. Это верно, что побуждающее качество инстинкта заключено внутри организма (оно не находится в стимуле, как хотелось бы позитивистам), но, в конце концов, инстинкты – это множественные «силы», для которых индивид – объект, толкаемый, притягиваемый и терзаемый их энергиями. Сам он лишен энергии или цели, за исключением той, что дают ему инстинкты.

Наряду с теорией множественных инстинктов существуют также теории, чьи центральные понятия перекликаются с понятием конатуса Спинозы. В этой связи вспоминаются работы Гольдштейна [243] , который делает акцент на самоактуализации, а также работы Энгьяла [244] , Кэнтрила [245] , Леки [246] , Реверса [247] , Синнотта [248]  и других, постулирующих один базовый мотив – поддержание, актуализацию и увеличение способностей развивающегося организма.

На этой линии рассуждений мы достигаем позиции, полярно противоположной локковскому изображению разума как пассивного вместилища внешних поступлений и юмовскому пониманию Я как узла ощущений.

4. Цель психологии

Цель психологии – уменьшить разногласия между философиями человека и установить шкалу их вероятной истинности, чтобы можно было с большей уверенностью говорить, что одна интерпретация правдивее другой. Цель эта до сих пор не достигнута, и из нашего обсуждения понятно, что до ее достижения еще далеко.

Эта новая для психологии работа, несомненно, будет вестись в обстановке живой полемики. К счастью, в нашем свободном обществе творческая полемика возможна. Хорошо, что существуют последователи Локка и Лейбница, позитивисты и персоналисты, фрейдисты и неофрейдисты, объективисты и феноменологи. Ни те, кто предпочитает модели (математические, животные, механические, психиатрические), ни те, кто их отвергает, не могут быть правы во всех деталях, но важно, что каждый может свободно выбрать собственный способ работы.

Осуждения заслуживает только тот, кто хотел бы запереть все двери, кроме одной. Вернейший способ утратить истину – верить в то, что есть некто, уже полностью владеющий ею. Ибо догматическая поддержка узких систем ведет к банализации ментальности исследователя и его учеников. К сожалению, в сегодняшней психологии таких примеров много. Одной деградирующей формой является ограничительная ментальность, которую хотели бы установить некоторые позитивисты. Они говорят, что теория бессмысленна, по крайней мере, теория, имеющая дело с внутренним функционированием человеческой природы. Они советуют выводить понятия только из методов исследования и никогда – из допущений о функционировании человеческой жизни, хотя понятия, выводимые из метода, могут сказать нам только о методе и ничего не скажут о существовании и становлении человека. Но операционизм – не единственный случай нетерпимости. Некоторые сторонники фрейдизма, феноменализма, томизма и других научных школ также закрывают все двери, кроме своей собственной. Догматизм ведет к научной анемии.

Нам надо открывать двери, особенно ведущие к образованию и развитию человеческой личности . Ибо именно здесь наше невежество и наша неуверенность максимальны. Наши методы, как бы хорошо они ни подходили для изучения сенсорных процессов, животных или случаев патологии, здесь не вполне адекватны, а интерпретации, вырастающие из использования исключительно этих методов, бессмысленны. Некоторые теории становления базируются главным образом на поведении больных и тревожных людей или на отчаянных выходках пленных крыс, а не на изучении здоровых людей, стремящихся не столько к тому, чтобы сохранить свою жизнь, сколько к тому, чтобы сделать ее стоящей. Сегодня больше исследуются преступники, чем законопослушные люди; изучается больше страх, чем смелость, враждебность, чем дружелюбие; много внимания уделяется слепоте человека и мало – его проницательности, много – его прошлому и мало – его прорыву в будущее.

Основная задача психологии сегодня – обрести новые горизонты, не жертвуя прежними достижениями. Никто не захочет разбираться в адекватности вашей теории, если созданная вами в результате система остается сетью непроверяемых допущений; но нельзя получить удовлетворение и от точности проработки, если результаты ее далеки от главных проблем.

Мы будем стремиться к тому, чтобы выявить основные вопросы психологии становления и предложить временные решения, базирующиеся на предварительных данных. Мы можем только надеяться, что будущие непредвзятые исследования подтвердят или исправят наши временные решения с помощью новых достаточно точных доказательств.

5. Дилемма уникальности

Личность – это скорее переходный процесс, чем законченный продукт. В ней есть некоторые стабильные черты, но в то же время она постоянно изменяется. Именно этот процесс изменения, становления, индивидуации представляет для нас особый интерес.

Первое, что поражает, – это уникальность и процесса, и продукта. Каждый человек – сам себе идиома, очевидное нарушение видового синтаксиса. Идиома развивается в своем собственном своеобразном контексте. Чтобы понять идиому, надо постичь ее контекст. Вместе с тем, нельзя сказать, что идиомы полностью произвольны и не подчиняются никаким законам. На самом деле значение идиомы можно понять только при ее сравнении с синтаксисом вида.

Научная подготовка приучает психолога искать общие для вида (универсальные) процессы и пренебрегать идиоматической моделью становления. Он может сказать , что предмет его исследований – человеческая личность, но его привычки влекут его к изучению психики вообще, а не психики в частности.

Это не значит, что психолога не интересует человек Джон. Просто привычный для него способ мышления велит ему вычленить для исследования некоторый отдельный сегмент из природы Джона. Операция осуществляется путем применения к Джону определенных универсальных режущих инструментов. Одно сечение должно делаться, скажем, «потребностью в достижении», другое – «коэффициентом интеллекта». Эти сечения рассматриваются не как пересекающиеся друг с другом у Джона, а как пересечения соответствующих качеств у других людей. В результате мы обычно рассматриваем личность Джона как диаграмму, изображенную в сети внешних координат, лишенную взаимосвязей, протяженности во времени, движения, жизни, изменчивости, уникальности. Наш метод анализа не говорит, что из всего этого является «собственно Джоновым».

Правда, ветвь психологии, называемая «клинической», надеется как-то согласовать Джона с извлеченными из него качествами. Она старается собрать его из россыпи статистических средних. Но по двум причинам она попадает впросак. Во-первых, как мы говорили, используемые при диагностике Джона универсальные измерения могут быть иррелевантны его личности. Быть может, у него нет «потребности в достижении», а есть лишь своеобразная и уникальная потребность в эксгибиционистском господстве. Используемым измерениям всерьез недостает точной окраски его мотивации. Во-вторых, у нас пока мало орудий для определения взаимоотношений измерений. Таким образом, мы обнаруживаем только, что Джон находится на десятом процентиле по «потребности достижения», на пятидесятом по способности к «пространственным манипуляциям» и на восемьдесят первом по «общим ответам» на тест Роршаха. Такие кусочки информации заполняют большинство клинических отчетов и редко действительно пересекаются друг с другом. В отношении того, как все это увязано в жизни Джона, мы ничего не можем сказать. Значительная доля наших неприятностей вызвана тем, что используемые в нашем анализе элементы не являются истинными частями первоначального целого.

Я думаю, не будет пользы, если мы просто заявим, что по самой своей природе наука бессильна перед лицом идиоматического процесса становления. Возможная наука о личности должна иметь дело с наиболее выдающейся особенностью личности – очевидной уникальностью ее организации.

Так же бесполезно обращаться за аналогиями к другим наукам. Нам говорят: уникален каждый камень в поле, каждый старый башмак в чулане, каждый кусок железа, но эта вездесущая уникальность не влияет на действия и прогресс науки. Геолог, физик, сапожник продолжают применять универсальные законы и находят, что случай уникальности нерелевантен их работе. Аналогия неубедительна. Камни, старые башмаки, куски железа – это чисто реактивные объекты; они не будут двигаться, если ими не манипулируют. Они не способны к развитию. А как быть с уникальностью растений, которые, вдобавок к реактивности, демонстрируют способности к самовосстановлению, саморегуляции, адаптации? Биологи говорят: один листик на дереве большой, другой маленький, один с дефектами, другой здоровый, но все они обязательно подчиняются законам метаболизма и клеточной структуры. Точные формы, размеры, очертания или другая индивидуальность зеленого листика, всего растения или животного интересуют нас только эстетически.

Но здесь аналогия тоже слаба. В отличие от растений и низших животных, человек – не простое воплощение клеточной структуры, тропизма и инстинкта, а его жизнь – не простая реализация (с примитивными вариациями) своей видовой модели. Большой вклад природы в индивидуальность осуществляется, главным образом, у homo sapiens . Несмотря на то, что у собак или крыс существуют индивидуальные различия или меняющиеся черты темперамента, их жизнь во всех существенных особенностях регулируется их видовой принадлежностью. Только человек обладает способностью широко менять свои биологические потребности и добавлять к ним бесчисленные психогенные потребности, отражающие отчасти его культуру (ни у одного другого существа нет культуры), а отчасти его собственный стиль жизни (ни одно другое существо не заботится о своем стиле жизни).

Следовательно, индивидуальность человека бесконечно простирается за пределы хлипкой индивидуальности растений и животных, которые являются прежде всего или исключительно воплощениями тропизмов или инстинктов. Когда к скудному нервному снаряжению низших видов добавляются миллиарды клеток мозговой коры, горизонты индивидуальности расширяются. Человек разговаривает, смеется, скучает, творит культуру, молится, чувствует приближение смерти, изучает теологию и стремится к улучшению собственной личности. У существ, живущих инстинктом, нет такого множества видов активности. Поэтому нам следует с большей осторожностью переносить допущения, методы и понятия естественных и биологических наук на наш предмет. В частности, нам лучше бы не перенимать их равнодушия к проблеме индивидуальности.

Подражая старой науке, никогда не создашь новую. Новую науку создает только неутолимая любознательность по отношению к некоторому устойчивому явлению природы. Я утверждаю, что индивидуальность – это законный объект для любознательности, особенно на уровне человека, ибо именно здесь это конкретное явление природы захватывает нас. Рискну высказать мнение, что все животные в мире психологически меньше отличаются друг от друга, чем один человек от другого.

Существует, конечно, множество областей психологии, где индивидуальность не имеет значения. Требуются только знания о среднем, обобщенном человеческом разуме или о типах людей. Но если мы хотим предсказывать или регулировать поведение Джона или понять, в чем состоит его «собственно джоновское» качество, нам надо выйти за пределы психологии вида и создать более адекватную психологию личностного роста.

Очертания требуемой психологии становления можно обнаружить, заглянув в себя, ибо именно знание своей собственной уникальности дает первые и, возможно, лучшие подсказки для обретения четкого знания других людей. Правда, нам следует остерегаться проекции – предположения, что душевные состояния, интересы и ценности других людей точно соответствуют нашим. Однако именно осознавая факторы, оказывающиеся жизненно важными в нашем собственном переживании становления, мы выявляем важные проблемы. Когда мы спрашиваем себя о своем собственном ходе развития, на ум приходят такие вопросы: какова природа наших врожденных диспозиций; как влияет на нас культура и окружение; как возникают наше самосознание и наша совесть; как постепенно развивается стиль выражения; каково наше переживание выбора и свободы; как совладать с конфликтами и тревогами; и, наконец, как формируются наши более зрелые ценности, интересы и цели. Психологи время от времени занимаются теми или иными из этих вопросов, но редко рассматривают их в отношении друг к другу, что мы попытаемся сделать далее.

6. Диспозиция

Врожденные диспозиции – сырой материал для развития личности – делятся по меньшей мере на три класса. Во-первых, это общие для вида тенденции, ведущие к выживанию: набор рефлексов, влечений и гомеостатических процессов. В этот класс попадает все, что может быть по праву названо инстинктивным. В настоящее время наше знание природы инстинкта заметно прогрессирует. Из работ Лэшли, Тинбергена, Спитца, Вольфа и других мы знаем, что сложное социальное поведение отчасти вырастает из простых реакций на стимулы, организованные в паттерны. Но пока что у нас нет идеи относительно того, сколько там может быть из этих «внутренних освобождающих механизмов» («релизеров»). Например, Спитц и Вольф [249] , изучавшие социальную улыбку, установили, что она достигает зрелости, к восторгу окружающих, в возрасте от трех до шести месяцев. До этого возраста улыбка, возможно, обусловлена пищеварительной активностью. Нормальный ребенок в возрасте от трех до шести месяцев будет реагировать улыбкой на человеческое лицо или его разумное воспроизведение. Но это лицо (или маска, даже пугало) должно иметь два глаза, быть полностью видимым и движущимся. Не обязательно, чтобы лицо выражало улыбку (факт, исключающий имитацию) или принадлежало знакомому человеку. Постороннему человеку ребенок улыбается так же легко, как и матери. После шести месяцев та же перцептивная модель обычно вызывает противоположную реакцию, если лицо незнакомое. На чужака ребенок смотрит со страхом, а не с улыбкой. И, согласно Спитцу и Вольфу, если эмоциональные отношения между ребенком и его матерью серьезно нарушены, социальная улыбка не возникает или обнаруживает аномалии даже в период от трех до шести месяцев. Подобные работы чрезвычайно важны, ибо из них мы узнаем не только о существовании сырых диспозиций, лежащих в основе человеческого развития, но и о том, что диспозиции и их созревание зависят от тотального сопутствующего состояния становления. В данном случае для появления инстинкта необходимы благоприятные социальные отношения.

Во второй класс диспозиций входит все, что мы обычно называем «наследственностью», то есть связанные с генами характеристики, идущие от семьи, рода и расы. С каждым геном связано, по-видимому, почти бесконечное множество комбинаций черт, поэтому наследственность детерминирует бесконечную человеческую уникальность еще до того, как на ребенка начинают воздействовать культура и окружающая среда. Конечно, гены обеспечивают также видовое единообразие (мы все имеем два глаза, позвоночник и стандартный набор желез). Но говоря о наследственности, мы обычно имеем в виду сходство (например, сходство ребенка со своими родителями) и забываем, что действию генов мы обязаны и нашей уникальностью, связанной с широким разнообразием особенностей темперамента, нервной пластичности и порогов реакций. Быть может, мы забываем об этом отчасти потому, что слишком слабо понимаем человеческую генетику (открытия которой на сегодняшний день больше говорят о типах, а не об индивидуальных моделях наследственности), а отчасти потому, что, поклоняясь принципу tabula rasa , предпочитаем не признавать полностью врожденные детерминанты человеческой природы.

Есть еще и третий, совершенно иной класс первоначальных диспозиций. Он, насколько я знаю, не имеет отношения к специфической генной детерминации или инстинкту (разве что в самом широком смысле). Я имею в виду определенные латентные (потенциальные) способности, которые играют решающую роль в становлении. Например, каждое молодое животное, видимо, обладает способностью учиться . В его нейропсихологической природе существует что-то неотъемлемо пластичное, вносящее изменения в возможный ответ. У нормально одаренного человеческого ребенка в свое время разовьются сознание, чувство Я и иерархическая организация черт. Он станет структурной системой некоторого типа, саморегулирующейся и самоподдерживающейся. Более того, он будет стараться стать чем-то бóльшим, нежели шаблонная копия вида, к которому принадлежит. Такие способности представляют собой не инстинкты в понимании Мак-Дугалла или Фрейда, а, скорее, потенциал для достижения взрослости. То, что принято называть инстинктами, прежде всего является средством обеспечения выживания, а способности, о которых я говорю, относятся к обеспечению развития и упорядочения структуры. Они задают характерные стадии в человеческом развитии.

Вернемся на минутку к способности учиться. Ни одна теория мотивации не объясняет, почему мы вообще учимся. В лучшем случае объясняется побуждение, но не модифицируемость поведения. Ни одна так называемая «теория научения» не говорит нам, почему мы учимся, а только – как мы учимся. Каждый знает, что мы учим, но немногие психологи (и менее всего приверженцы локковской традиции) интересуются природой диспозиции к приспособлению и модификации поведения. Чем бы ни было научение, ясно, что оно – диспозиция к формированию структур . Такие структуры включают отдельные привычки и последовательности привычек, но они также включают такие более сложные и менее ригидные структуры, как моральная совесть, Я -концепция, преимущественные черты и интересы, схемы смысла и даже собственная всеобъемлющая философия жизни. До сих пор немногие концепции, относящиеся к научению, отдают должное его структурообразующей природе. (Возможные исключения можно заметить в гештальтистской доктрине и в позднем предположении Торндайка о «принадлежности».) [250]

Опираясь на инстинкт и наследственность, научение ведет к формированию таких более или менее стабильных структур, как моральная совесть, Я -концепция и иерархическая организация личности. Но эти структуры не могли бы возникнуть в результате научения, если бы в нашей природе не были заложены соответствующие возможности. Они и образуют третий класс «данного» в человеческой природе, во многом игнорируемый в сегодняшней теории личности.

Поэтому мы утверждаем, что становлением личности управляют не только стимулы, влияющие на влечения, общие для вида. Этим процессом также управляет диспозиция к осознанию своих возможностей, то есть к становлению специфически человеческих способностей на всех стадиях развития. И одна из наиболее насущных способностей – индивидуация, формирование индивидуального стиля жизни, характеризующегося самосознанием, самокритичностью и саморазвитием.

В этом запутанном процессе роста мы сталкиваемся с озадачивающим вопросом: какова относительная важность ранних и поздних стадий развития? Мы знаем, что в каждом человеке есть архаичные слои, образованные относительно изолированными ранними системами. Однако существуют также слои, в которых человек является полностью взрослым, слои, в которых его психологическая зрелость соответствует его возрасту. Драма человеческой жизни в основном может быть представлена как трение между ранними и поздними стадиями развития. Становление – это процесс включения более ранних стадий в более поздние или (когда это невозможно) процесс наилучшего разрешения конфликта между ранними и поздними стадиями.

7. Несоциальное начало

Младенец – социально зависимое, но ни в малейшей степени не социализированное существо. Ребенок в возрасте даже двух лет, оцененный по взрослым стандартам, предстает как «антиобщественный элемент». Если можете, представьте себе взрослого человека, который рушит все, что его окружает, настойчиво требует немедленного удовлетворения каждого своего желания, беспомощен и почти полностью зависит от других, неспособен поделиться собственностью, нетерпелив, свиреп, склонен к приступам раздражения и беззастенчивой демонстрации всех своих чувств. Такое поведение, нормальное для двухлетки, было бы чудовищным у взрослого. Если бы эти качества заметно не менялись в процессе становления, у нас на руках оказалась бы инфантильная и потенциально злодейская личность. Гоббс хорошо сказал, что порочный человек – это всего лишь ребенок, набравший силу.

Стремление маленького ребенка направлено непосредственно на объект – объект еды, игры, удовольствия, избегания или любви. Детское стремление импульсивно, мимолетно, бездумно и не имеет отношения к личности. Оно важно только в данный момент. Напротив, зрелое стремление связано с долговременными целями. Таким образом, процесс становления – это, по сути дела, организация мимолетных импульсов структуры стремлений и интересов, в которой значительную роль играет элемент самосознания.

Мы ничего не узнаем о личности маленького ребенка, пытаясь изучать его интересы, ибо его внимание пока еще слишком лабильно, реакции импульсивны, а системы интересов не оформлены. Однако, начиная с подросткового возраста, иерархия интересов (включая любовь и стремление к взрослой жизни) становится ключевой характеристикой личности. Когда мы узнаем ordo amoris [251] человека, мы действительно узнаем этого человека.

Очевидно, далее, что основная проблема психологии становления – объяснить, каким образом происходит превращение несоциализированного младенца во взрослого человека, обладающего структурированными системами любви, ненависти, лояльности, интересов, и способного занять свое место в сложно организованном обществе.

История полна вариантами решения этой проблемы. Часто вопрос формулируется (иногда с излишним уклоном в морализаторство) в терминах оппозиции эгоизма и альтруизма. Некоторые авторы (Адам Смит, Гиддингс, Кропоткин, Эшли Монтегю) видят в человеческой природе действие ряда врожденных социализированных наклонностей (таких как общительность, сочувствие, подражание или инстинкт взаимной помощи), заранее гарантирующих определенную степень альтруизма в ходе дальнейшего развития. Но эти процессы всего лишь дают название изучаемому явлению, но не предлагают детального описания самой трансформации. Другие авторы, наоборот, считают, что человек никогда по-настоящему не социализируется. Он только сверху покрывается тонким слоем социального лака, а в глубине души остается дикарем. Этого мнения придерживаются Гоббс, Ницше, Штирнер и Ле Дантек [252] .

Я думаю, что ближе всего к истине «закон аффективной эволюции» Конта. Этот закон гласит, что с возрастом степень доминирования и интенсивность личных склонностей снижаются, а чувства, касающиеся других, растут и расширяются. Говоря иначе, маленький ребенок, будучи полностью несоциализированным, не может продемонстрировать никаких структур личности, требующих научения. Его потребность в зависимости полностью связана с его непосредственными требованиями. Правда, у него есть «диспозиция» к конечной социализации, но первые стадии становления с неизбежностью лишены альтруизма. Однако с развитием опосредующих структур сознания, воображения и расширения эго могут происходить подлинные трансформации мотивации. В той степени, в какой индивид демократически социализирован, для него оказывается невыносимым поиск счастья за счет других. Такое превращение, конечно, не устраняет полностью первоначального эгоизма, даже у святого. Очевидно, что самолюбие всегда остается в нас позитивным и активным. Наша теория утверждает только то, что оно не обязательно остается господствующим.

8. Важность ранней привязанности

Итак, нам надо связать ранние стадии становления с последующими. Фрейд учил, что основы характера устанавливаются к трем годам. Он считал, что более поздние события могут модифицировать, но не изменить в своей основе уже сформированные к этому возрасту черты [253] . Даже Адлер, мало в чем согласный с Фрейдом, датирует возникновение устойчивого стиля жизни примерно четырьмя-пятью годами [254] .

В этих утверждениях мы видим серьезное преувеличение, но это не значит, что надо закрывать глаза на существование впечатляющих поддерживающих свидетельств. В этой связи вспомним работы Спитца, Леви, Анны Фрейд и других. Боулби сделал обзор их исследований и добавил свои важные данные [255] . Во многих работах показано, что характер и психическое здоровье ребенка в значительной степени зависят от его взаимоотношений с матерью в ранние годы. Оказывается, что неблагополучные взаимоотношения часто создают непреодолимые преграды для эффективных терапевтических отношений в последующие периоды жизни. В аффективной депривации и нарушениях привязанностей в раннем детстве удалось частично найти корни таких антисоциальных состояний, как делинквентность, психические нарушения и этнические предрассудки [256] . В целом получается, что для начала движения в направлении продуктивного жизненного стиля ребенку требуется «щедрый минимум» безопасности. Без этого у индивида развивается патологическая жажда безопасности, и он становится менее способен, чем другие, переносить неудачи в зрелости. Настойчивые требования, ревность, нападки на окружающих и эгоизм выдают страстные желания, преследующие его с детства. И наоборот, ребенок, чьи младенческие потребности получали адекватное удовлетворение, в более позднем возрасте легче откажется от привычки требовать и научится переносить фрустрации. Успешно завершив одну стадию развития, он освободится от характерных для нее привычек и перейдет в зрелые стадии становления. Познав на опыте принятие любящим окружением, он с большей готовностью научится принимать себя, переносить воздействия окружающего мира и зрелыми способами справляться с конфликтами в последующей жизни [257] .

Это означает, что ранние аффилиативные потребности (в зависимости, помощи и привязанности) лежат в основе становления, даже на досоциализированных стадиях. Они требуют наличия базовой связи с миром прежде, чем может начаться собственно развитие. Агрессия и ненависть – это, напротив, реактивный протест, возникающий вследствие того, что ранние аффилиативные тенденции сталкивались с помехами [258] . Мы знаем, что пациент, подвергающийся психотерапии, движется к здоровью пропорционально тому, как уменьшается его возмущение, враждебность и ненависть, а также тому, насколько он чувствует себя принятым терапевтом, семьей и коллегами, и нужным им. Получать и давать любовь – это лучшая форма терапии. Тому, чья жизнь отмечена реактивным протестом против депривации в детстве, нелегко любить и быть любимым.

Обнадеживает то, что психологи начали обращать внимание на аффилиативный фундамент жизни, абсолютная вездесущесть которого, быть может, и вела к относительному игнорированию его до сих пор. Мы больше внимания уделяли патологии становления, чем его нормальному течению, фокусируясь на болезни, а не на здоровье, на плохой гражданственности, а не на хорошей, на предубеждениях, а не на терпимости и милосердии.

Сейчас, я думаю, мы в состоянии оценить утверждение, что основы характера устанавливаются к трем, четырем или пяти годам. Аргумент, заключающийся в том, что нарушенные аффилиативные взаимоотношения оставляют неизгладимые рубцы, кажется действительно сильным. Патологическая тревога и вина во взрослом возрасте могут быть всего лишь проявлением неизжитого детского дистресса. У этих страдальцев процесс становления был задержан в раннем детстве. Но для ребенка, получающего удовольствие от нормального аффилиативного фундамента и успешно вступающего в более продвинутые стадии социализации, ситуация иная. В его случае основы характера устанавливаются к трем-пяти годам только в том смысле, что он теперь свободен для становления , он не задержался, он успешно двинулся по пути непрерывного и беспрепятственного развития. Нет нужды указывать, что эта интерпретация роли раннего детства существенно отклоняется от доктрины психоанализа, считающего, что характер здоровых людей, как и нездоровых, по сути устанавливается к трем годам.

9. Трибализм и индивидуация

Утверждая, что безопасность и любящие отношения в детстве являются основой становления, а также то, что в некоторых случаях в ранние годы жизни закладываются причины тяжелых последствий, мы все еще обладаем только частью истины.

Ребенок нуждается и хочет находиться в атмосфере любви и безопасности, но при этом не хочет, чтобы его импульсы, свобода или предпочитаемые способы действия подвергались ограничению. С самого начала жизни он сопротивляется удушающему влиянию своего социального окружения. Следствием одной лишь аффилиации было бы рабское принятие ребенком семейных или племенных (родовых) стандартов поведения и взглядов на окружающий мир. Если бы на него влияло только это, он всегда приобретал бы общепринятое и стереотипное поведение. Нынешние теории социализации ограничены тем, что они по сути имеют дело только с зеркальной природой так называемого суперэго и склонны определять социализацию исключительно в понятиях конформности, а совсем не в понятиях творческого становления.

Истина, однако, в том, что нравственные чувства и жизненные стили большинства людей простираются далеко за пределы домашних и семейных нравов, под воздействием которых они первоначально формировались. Заглянув в себя, мы заметим, что наша племенная мораль кажется нам в чем-то периферийной по отношению к нашей личной целостности. Мы, правда, подчиняемся обычаям скромности, приличий и самоконтроля и обладаем многими привычками, которые зеркально отражают наши домашние, классовые и культурные способы жизни. Но мы знаем, что в значительной степени сами отбирали, переформировывали эти способы и выходили за их пределы.

Таким образом, оказывается, что действуют две противоположные силы. Одна направляет нас на закрытое племенное существование. Она берет свое начало в зависимости ребенка от тех, кто о нем заботится. Удовлетворение и безопасность его идут извне, то же происходит со всеми первыми уроками, которые он выучивает: время дня, когда он может получить пищу, действия, за которые его наказывают или поощряют. Его принуждают и толкают к конформности, но, как мы отметили, не с полным успехом. Он уже с рождения демонстрирует способность сопротивляться материнским и племенным требованиям. До определенной степени его группа формирует его путь, но в то же время и противодействует ему (как будто он осознает, что от нее исходит угроза его целостности).

Если бы требование автономии не было важной силой, мы не могли бы объяснить заметное негативистское поведение в детстве. Плач, отказ и гнев младенца, как и негативистское поведение двухлетки, являются примитивными признаками существа, решившего отстоять себя. На протяжении всей жизни это существо будет пытаться примирить эти два способа становления – племенной и личный, зеркально отражающий и излучающий внутренний свет индивидуальности [259] .

10. Необходимо ли понятие Я ?

Теперь мы подошли к центральному вопросу психологии развития: необходимо ли понятие Я ? Существует обширная философская литература, освещающая эту проблему с точки зрения онтологии, эпистемологии и аксиологии, но давайте на время оставим в стороне эти дискуссии. Ибо совершенно ясно, что понятие, полезное для философии или теологии, может препятствовать прогрессу психологического знания.

Со времен Вундта центральное возражение против психологии Я и души состояло в том, что это понятие невнятно. Очень соблазнительно приписать не совсем понятные функции некоему таинственному агенту, а затем объявить, что именно «он» является тем центром, который объединяет личность и поддерживает ее целостность. Сознавая эту опасность, Вундт смело декларировал «психологию без души». Нельзя сказать, что он вообще отрицал философские и теологические постулаты, но он считал, что психологии как науке могут повредить подразумеваемые этим понятием petitio principii [260] . В течение полстолетия немногие психологи (помимо томистов) сопротивлялись аргументации и примерам Вундта [261] . На самом деле мы можем сказать, что на протяжении двух поколений психологи прибегали ко всем мыслимым способам объяснения целостности, организации и стремлений человека, не постулируя Я .

В самые последние годы тенденция переменилась. Многие психологи, быть может, не полностью осознавая историческую ситуацию, начали принимать то, что два десятилетия назад сочли бы за ересь. Они без стеснения вернули понятия Я и эго и, словно наверстывая потерянное время, дополнительно ввели такие понятия, как Я-образ, самоактуализация, самоутверждение, феноменальное эго, эго-вовлеченность, эго-стремление и много других пишущихся через дефис расширений, которые для экспериментального позитивизма все еще обладают легким оттенком ненаучности.

Отметим между прочим, что Фрейд (пусть и непреднамеренно) сыграл ведущую роль в спасении понятия эго от полного уничтожения на протяжении двух поколений упорного позитивизма. Конечно, он использовал этот термин по-разному. Сначала он говорил об утверждающих себя и агрессивных инстинктах эго (в ницшеанском смысле), позже стал понимать эго как рациональный, хотя пассивный, агент, в чьи обязанности входит наилучшее примирение (с помощью планирования или защиты) конфликтующих давлений инстинктов, совести и внешней среды. Таким образом ядерное понятие (пусть даже в строго ограниченных значениях) сохранилось, что позволило динамически ориентированным психологам легче расширить качества эго и сделать его гораздо более активным и важным агентом, чем это было у Фрейда.

Однако опасность, которой хотел избежать Вундт, остается: эго может рассматриваться как deus ex machina [262] , к которому прибегают для повторной сборки разобранного по винтикам психического механизма после того, как этого не смог сделать позитивизм. Сегодня ситуация такова, что многие психологи, пытавшиеся приспособить личность к внешней системе координат, не удовлетворены результатом. Они не обнаружили связи между позитивистскими измерениями и предпочли вновь изобрести эго . Но, к сожалению, позитивизм и теория эго плохо кооперируются. Бергсон критиковал такое применение эго для сохранения лица, уподобляя эту ситуацию дилемме художника. Он говорит, что художник может хотеть изобразить Париж (точно так же, как психолог может хотеть изобразить личность), но все, что он может сделать своими ограниченными средствами, – это зарисовать разные части города. На каждую зарисовку он прикрепляет надпись «Париж», почему-то надеясь, что вырезанные им кусочки магически воссоздадут целое [263] . Аналогично обстоят дела и в психологии: эмпирики, продвинувшиеся со своими аналитическими орудиями настолько далеко, насколько смогли, и не удовлетворенные результатом, прибегли, как и их предшественники, к некоему понятию Я , чтобы выразить в нем (хотя и неадекватно) ту сплоченность, единство и целеустремленность, которые, как им известно, они утеряли в своих фрагментарных представлениях.

Я очень боюсь, что привычка лениво использовать Я или эго в качестве мастера на все руки для латания проделанных позитивизмом дыр может принести больше вреда, чем пользы. Конечно, важно, что многие современные психологи чувствуют себя вынужденными делать этот шаг, хотя их опыт большей частью показывает отсутствие теоретической пользы от его использования на протяжении девятнадцатого века. Позитивисты будут продолжать возмущаться вторжением и (что в некоторой степени оправдано) обвинять возрождающуюся психологию в мракобесии.

Как же подойти к феноменам, которые привели к возрождению понятия Я , так, чтобы продвинуть, а не замедлить научный прогресс?

В том, что касается психологии, возможный ключ к решению лежит в утверждении Альфреда Адлера: «То, что часто называют “эго”– не больше, чем стиль индивида» [264] . Стиль жизни имеет для Адлера глубокое и важное значение. Он говорит, что если бы психология могла дать нам полное и завершенное описание жизненного стиля, в это описание автоматически включились бы все явления, которые сейчас расплывчато приписывают Я или эго . Другими словами, полностью адекватная психология развития призвана раскрыть все формы активности и все взаимоотношения в жизни, которые либо игнорируются, либо приписываются эго , становящемуся подозрительно похожим на гомункулуса.

Первое, что должна сделать адекватная психология развития – это провести различие между тем, что является для индивида важным , и тем, что, как сказал бы Уайтхед, является для него просто фактом , то есть между тем, что он ощущает как витальное и центральное в своем становлении, и тем, что он относит к периферии своего существования.

Многие аспекты нашего стиля жизни обычно не воспринимаются как сильно личностно релевантные. Например, у каждого из нас есть многочисленные племенные привычки, отличающие наш жизненный стиль, но являющиеся всего лишь подходящим типом приспособления. То же самое верно и для многих наших физиологических навыков. Мы придерживаемся правой стороны при вождении автомобиля, следуем правилам этикета и совершаем разнообразные бессознательные и полуосознанные приспособительные действия, которые характеризуют наш стиль жизни, но не являются нашими собственными , то есть по-настоящему центральными для нашего ощущения существования. Рассмотрим, например, навыки английского языка, обеспечивающие наше мышление и общение. Ничто так устойчиво не влияет на жизнь, как запас понятий родного языка и структура речи, посредством которой осуществляются наши социальные контакты. Но употребление английского языка обычно воспринимается как совершенно периферический момент по отношению к сердцевине нашего существования. Другое дело, если бы какой-то иностранный захватчик запретил нам разговаривать на нашем родном языке. Тогда наш словарный запас, произношение и наша свобода пользоваться ими станут нам очень дороги и сольются с нашим чувством Я . То же касается и несметного множества наших социальных и психологических привычек, которые никогда, если они не сталкиваются с помехами, не рассматриваются в качестве существенных для нашего личного бытия.

Личность включает многие привычки, умения, системы координат, факты и культурные ценности, которые редко (или даже никогда) не ощущаются как теплые и важные. Но личность включает также нечто теплое и важное – те области жизни, которые мы рассматриваем как свойственные нам . Их я предлагаю временно называть достоянием или проприумом ( proprium ). Проприум включает все аспекты личности, образующие ее внутреннее единство.

Психологи, учитывающие наличие проприума, используют термины «я» (self) и «эго» (признавая их взаимозаменяемость) и определяют оба понятия с разной степенью узости или широты. Это чувство «свойственного нам» (какой бы термин мы ни применили для его обозначения) заслуживает внимательного рассмотрения. Нужно распознать главные функции и свойства проприума.

Для этой цели более шестидесяти лет назад Уильям Джеймс предложил простую таксономическую схему [265] . Он утверждал, что возможны два типа Я: Я эмпирическое и Я познающее. Я эмпирическое распадается на три вспомогательных типа: Я материальное, Я социальное и Я духовное. На этой простой схеме он построил свое знаменитое тонкое описание разных «свойственных нам» состояний ума. Однако с точки зрения современных психоаналитических и экспериментальных исследований его схема едва ли адекватна, поскольку ей недостает современного «психодинамического аромата». Поэтому я с некоторым трепетом предлагаю несколько улучшенную (надеюсь, что это так) схему для анализа собственных аспектов личности. А к вопросу, необходимо ли понятие Я , мы вернемся позже.

11. Проприум

1.  Телесное чувство . Первый аспект, с которым мы сталкиваемся, – это телесное Я . Кажется, что телесное Я состоит из потоков органических ощущений, идущих от внутренних органов, мышц, сухожилий, суставов, вестибулярных каналов и других частей тела. Специальное название для телесного чувства – ценестезия (coenesthesis). Обычно этот сенсорный поток ощущается смутно, часто мы его полностью не осознаем. Однако временами он хорошо очерчивается в сознании – например, при возбуждении, сопровождающем физические упражнения, или в моменты чувственного наслаждения или боли. Младенец, конечно, не знает, что такие переживания – «его». Но они наверняка формируют необходимый фундамент для его нарождающегося чувства Я . Малыш, который сначала плачет от нелокализованного дискомфорта, в ходе развития будет демонстрировать прогрессирующую способность идентифицировать дистресс как свой собственный.

Телесное чувство на всю жизнь остается якорем для нашего самосознания, хотя одно оно никогда не объясняет целостного чувства Я настолько, чтобы помочь в его определении, даже, вероятно, у маленького ребенка, обладающего своими воспоминаниями, социальными сигналами и стремлениями. Но этому особому компоненту самосознания психологи уделяли значительное внимание – гораздо большее, чем другим столь же важным ингредиентам. Удивительно популярной была одна линия исследований, а именно попытка локализовать Я по специфическому телесному ощущению. Если задать такой вопрос, некоторые люди скажут, что они чувствуют свое Я в правой руке или во внутренних органах. Однако большинство согласится с Клапаредом, что ощущение Я фокусируется внутри головы посередине между глаз (слегка сзади). Именно этот циклопический глаз служит для нас точкой отсчета при оценке того, что лежит впереди и позади нас, справа или слева, над или под. Здесь, говоря феноменологически, находится локус эго [266] . В работах этого типа обнаруживается, что различные сенсорные элементы в ценестезийном потоке или различные выводы, сделанные на основе сенсорного опыта, могут в определенные моменты для определенных людей быть особенно заметны.

Меру интимности (собственности) телесного чувства можно увидеть, проведя в воображении небольшой эксперимент. Сначала подумайте о том, как вы сглатываете слюну, или просто сглотните. Затем представьте, что сплевываете слюну в стакан и выпиваете ее! То, что кажется естественным и «моим», вдруг становится отвратительным и чужим. Или представьте, как высасываете кровь из уколотого пальца, а затем представьте, как высасываете кровь из повязки на пальце! То, что я представляю интимно принадлежащим моему телу, – теплое и приятное; то, что я воспринимаю как отдельное от моего тела, в мгновение ока становится холодным и чужим.

Безусловно, органические ощущения (их локализация и узнавание), образующие телесное Я , являются сердцевиной становления. Но было бы серьезной ошибкой считать, что они одни объясняют наше ощущение «свойственного нам».

2.  Самоидентичность . Сегодня я вспоминаю некоторые свои вчерашние мысли, и завтра я вспомню некоторые из своих вчерашних и сегодняшних мыслей, и я субъективно уверен, что это мысли того же самого человека. Несомненно, что в этой ситуации ведущую роль играет органическая непрерывность нервно-мышечной системы. Однако в этом процессе участвуют не только воспоминания, возможные благодаря сохраняющей способности нервных клеток. У младенца в первые месяцы жизни есть способность сохранения, но, по всей вероятности, у него нет чувства самоидентичности. Это чувство растет постепенно, отчасти как результат одевания, называния по имени и иных видов отделения от окружающего. Очень важен фактор социального взаимодействия. Это действия другого человека, к которым ребенок по-разному приспосабливается, что и заставляет его осознать, что он – не другой, а существует сам по себе. О трудности развития самоидентичности в детстве свидетельствует легкость, с какой ребенок деперсонализируется в игре и в речи [267] . У нас есть серьезные основания считать, что до возраста четырех-пяти лет личная идентичность, как ее воспринимает ребенок, нестабильна. Однако, начиная примерно с этого возраста, она становится надежнейшим из всех свидетельств, подтверждающих человеку факт его существования.

3.  Возвеличивание эго . Теперь мы подходим к самому печально известному свойству проприума – его беззастенчивому эгоцентризму [268] . Многие авторы подчеркивали устойчивость этой черты в человеческой личности. Она связана с потребностью в выживании, ибо легко видеть, что мы от природы одарены импульсами к самоутверждению и эмоциями удовлетворенности собой и гордости. В нашем языке есть тому доказательства. Самым распространенным производным от эго является эгоизм , или себялюбие . Гордость, унижение, самоуважение, нарциссизм – столь заметные факторы, что, говоря об эго или Я , мы часто имеем в виду только этот аспект личности. Но все-таки любовь к себе может быть заметной в личности и без того, чтобы обязательно главенствовать. Как мы увидим, у «проприума» есть и другие грани и функции.

4.  Расширение эго . Рассмотренные нами три грани «проприума» – телесное чувство, самоидентичность, эго-возвеличивание – развиваются у ребенка относительно рано. Их проявления производят впечатление, что они обладают биологической природой и исходят изнутри организма. Но вскоре, в связи с процессом научения, наше внимание обращается на объекты, которыми мы владеем и которые любим, а позднее – на идеи, которые нас побуждают и которым мы верны. Мы говорим здесь о любых объектах, которые человек называет «своими». В то же время эти объекты должны обладать важностью , ибо иногда наше чувство «обладания» не имеет аффективной окраски и, следовательно, не входят в проприум. Однако ребенок, идентифицирующийся с родителем, определенно расширяет свое чувство Я , это же он делает через свою любовь к домашним животным, куклам или другим объектам обладания – одушевленным или нет.

Становясь старше, мы идентифицируемся с группой, соседями и нацией так же, как с объектами нашего обладания, вроде одежды или дома. Они становятся для нас важными в том смысле, в котором семьи, нации или иное достояние других людей для нас такими не являются. Позднее в жизни процесс эго-расширения может идти через развитие приверженности и интересов, сосредоточенных на абстрактных идеях и на моральных и религиозных ценностях. Действительно, зрелость, по-видимому, характеризуется диапазоном и степенью чувства приверженности человека абстрактным идеалам.

5.  Рациональный субъект . Согласно Фрейду, перед эго стоит задача сохранения организма как целого в контакте с реальностью, посредничества между бессознательными импульсами и внешним миром. Часто рациональное эго может справиться с этой задачей только путем изобретения и использования защит для предупреждения или снижения тревоги. Степень, в какой эти защитные средства определяют развитие личности, не осознавалась шестьдесят лет назад. Именно благодаря Фрейду мы лучше наших предшественников понимаем стратегии отрицания, вытеснения, перемещения, формирования реакции, рационализации и т. п.

Убежденность в значимости этих защитных механизмов и констатация высокой частоты их действия привела к забвению того, что рациональное функционирование проприума может также обеспечивать адекватное приспособление, точное планирование и относительно безупречное решение жизненных уравнений.

Многие философы (начиная с Боэция в VI веке) рассматривали рациональную природу личности в качестве ее главного отличительного свойства. ( Persona est substantia individua rationalis naturae. ) Было бы странно приписать Фрейду, величайшему иррационалисту нашего века, то, что он помог томистам сохранить для психологии эго в качестве рационального начала личности, но дело обстоит именно так. Ибо эго – разумному или просто рациональному – свойственно осуществлять синтез внутренних потребностей и внешней реальности. Фрейд и томисты не дали нам этого забыть и, таким образом, облегчили современным когнитивным теориям понимание этой центральной функции проприума.

6.  Образ Я . Функция проприума, вызывающая сегодня особый интерес, – это Я -образ, или, как говорят некоторые авторы, феноменальное Я . Современные психотерапевты занимаются главным образом подведением пациента к тому, чтобы он исследовал, корректировал или расширял свой образ Я . У этого образа есть два аспекта: то, как пациент рассматривает свои нынешние способности, статус и роли, и то, кем бы он хотел стать, его притязание к самому себе. Для психотерапии особенно важен последний аспект, который Карен Хорни называет «идеализированным Я-образом» [269] . С одной стороны, он может быть компульсивным, компенсаторным и нереалистичным, делающим своего обладателя слепым в отношении его истинной жизненной ситуации. С другой стороны, он может быть добротной когнитивной картой, приближенной к реальности и направляющей здоровые амбиции. Идеальный Я -образ – это воображаемый аспект проприума. Будучи точным или искаженным, достижимым или нет, он задает то направление движения, которым руководствуется сам человек и продвижение в котором знаменует успехи терапии.

Конечно, существует много форм становления, не требующих Я -образа. В их числе автоматическое культурное научение и весь наш репертуар сиюминутного приспособления к окружающему. Но очень многое развивается только с помощью и под влиянием Я -образа. Этот образ помогает нам привести наше видение настоящего в согласие с нашим ви́дением будущего. К счастью, динамическая важность Я -образа пользуется сегодня у психологов более широким признанием, чем прежде.

7.  Собственное (проприативное) стремление . Теперь мы подходим к природе мотивации. К сожалению, часто нам не удается провести различие между собственными (проприативными) и периферическими мотивами. Причина в том, что на рудиментарных уровнях становления, преимущественно исследовавшихся до сих пор, поведение детерминируется импульсами и влечениями, немедленным удовлетворением и редукцией напряжения. Поэтому психология сиюминутного приспособления выглядит базовой и адекватной, особенно для психологов, привыкших работать с животными. Для изучения нижних уровней поведения достаточно использовать привычную формулу влечений и их обусловливания. Но как только личность вступает на стадию расширения Я и развивает образ Я , включающий видение собственного совершенства, мы, я думаю, вынуждены постулировать мотивы иного порядка, отражающие проприативное стремление. Экспериментальной психологией добыто множество свидетельств того, что «эго-вовлеченное» (собственное) поведение заметно отличается от поведения, таковым не являющегося [270] .

Многие психологи игнорируют эти свидетельства. Им больше нравится простая теория мотивации, соответствующая их исходным предположениям. Они предпочитают говорить о влечениях и их обусловливании. Влечение рассматривается как активность, побуждаемая с периферии. Результирующий ответ – это простая реакция, настойчиво повторяющаяся до тех пор, пока не убрано побуждение и не уменьшено созданное влечением напряжение. Согласно этому подходу, основанному на минимуме допущений, мотивация предполагает одно и только одно присущее организму свойство – предрасположенность действовать (на основе инстинкта или научения) таким образом, чтобы как можно более эффективно снижать напряжение, порождающее дискомфорт. Мотивация рассматривается как состояние напряжения, ведущее нас к поиску равновесия, отдыха, приспособления, удовлетворения или гомеостаза. С этой точки зрения личность – не более, чем наши привычные способы редукции напряжения. Конечно, эта формулировка полностью соответствует исходной предпосылке эмпиризма относительно того, что человек является по природе пассивным существом, способным только получать впечатления от внешних раздражителей и отвечать на них.

Противоположные взгляды утверждают, что эта формула, будучи применимой к разрозненным и сиюминутным приспособлениям, терпит неудачу при попытке представить природу собственных стремлений. Они указывают, что для собственных стремлений характерно сопротивление равновесию: напряжение скорее поддерживается, чем снижается.

В своей биографии Руаль Амундсен рассказывает, что в пятнадцатилетнем возрасте им овладело страстное желание быть полярным исследователем. Преграды к исполнению этого желания казались непреодолимыми, и велик был соблазн снизить порождаемое им напряжение. Но собственное стремление было весьма настойчивым. Каждый успех приносил ему радость и одновременно повышал уровень его стремления, поддерживал его главную задачу. Пройдя северо-западным проходом из Атлантического в Тихий океан, он предпринял тяжелую экспедицию, завершившуюся открытием Южного полюса. Затем он годами планировал и вопреки крайним трудностям совершил трансарктический перелет. Свою миссию он выполнял без колебаний до конца жизни (он погиб в Арктике, спасая экспедицию менее талантливого исследователя Нобиле). Он не только непрерывно придерживался одного стиля жизни, но его главная миссия позволила ему выдержать соблазн снизить отдельные напряжения, постоянно порождаемые усталостью, голодом, насмешками и опасностью [271] .

Здесь мы лицом к лицу сталкиваемся с нашей проблемой. Психология, рассматривающая мотивацию с точки зрения влечений и их обусловливания, вероятно, споткнется и потеряет определенность при встрече с аспектами личности (любой личности!), похожими на собственное стремление Амундсена. У большинства из нас нет столь выдающихся достижений, но у каждого есть подобные ненасыщаемые интересы. Эти интересы могут быть связаны с понятиями редукции напряжения только очень поверхностно. Многие авторы прошлого и настоящего признавали этот факт и постулировали некоторые прямо противоположные принципы. В этой связи вспоминается концепция Спинозы о способности к волевому усилию, т. е. тенденции индивида настойчиво, вопреки преградам, придерживаться своего собственного стиля бытия. Вспоминается доктрина самоактуализации Гольдштейна, использованная также Маслоу и другими, или чувство заботы о себе Мак-Дугалла. Вспоминаются и современные фрейдисты, которые считают необходимым наделить эго не только способностью к разуму и рационализации, но и тенденцией поддерживать свою собственную систему продуктивных интересов, несмотря на соблазны, вызванные импульсами и внешними побуждениями. Действительно, «укрепленное эго », как его описывают неофрейдисты, способно действовать вопреки обычному течению сиюминутной снижающей напряжение адаптации.

Собственное стремление отличается от других форм мотивации тем, что всегда ведет к объединению личности, вопреки всем конфликтам. Есть свидетельства того, что для психически больных характерен рост изолированных субсистем и утрата более гомогенных мотивационных систем [272] . Когда над индивидом господствуют изолированные влечения, навязчивые стремления или давление обстоятельств, он утрачивает интегрированность, которую ему придает только поддержание главного направления его стремлений. Наличие долговременных целей, ощущаемых центром личного существования, отличает человека от животного, взрослого от ребенка и (во многих случаях) здоровую личность от больной.

Очевидно, что стремление всегда связано с будущим. По сути дела, огромное количество состояний психики адекватно описывается только через перспективу будущего. Наряду со стремлением мы можем упомянуть интерес, тенденцию, диспозицию, ожидание, планирование, решение проблем и интенцию . Не любая направленность на будущее феноменально относится к проприуму, но в любом случае для ее понимания нужна психология, выходящая за рамки превалирующей тенденции объяснять психические состояния исключительно исходя из прошлых событий. Люди занимаются продвижением своей жизни в будущее, в то время как психология большей частью занимается прослеживанием ее в прошлое.

8.  Субъект познания . Теперь, когда мы вычленили эти различные функции проприума и рассматриваем их все в качестве личного достояния человека, встает вопрос, все ли это. Не обладаем ли мы вдобавок познающим Я , выходящим за пределы всех других функций проприума и удерживающим их в поле зрения? Уильям Джеймс занимался этим вопросом и пришел к выводу, что нет. Он считает, что не существует такой вещи, как вещественное Я , отличное от совокупности, или потока, переживаний. Он говорит, что каждый момент сознания присваивает каждый предыдущий момент, и поэтому познающий как-то включен в познаваемое. «Сами мысли являются мыслящим» [273] .

Оппоненты Джеймса возражают, что простые серии переживаний не могут превратиться в осознание этих серий. И невозможно, чтобы «текущие мысли» рассматривали сами себя в качестве важных или интересных. Кому важны и интересны эти серии, если не мне? Я – конечный наблюдатель. Я как познающий появляется в качестве конечного и неизбежного постулата.

Интересно спросить, почему Джеймс воздержался от принятия познающего Я после того, как столь великодушно допустил в психологию со своего полного одобрения материальное, социальное и духовное Я . Причиной (и причиной, которая действовала бы и сегодня) вполне может быть следующее: тот, кто стремится к скрупулезному изображению природы собственных функций на эмпирическом уровне, надеясь таким образом обогатить науку психологию дискриминативным анализом Я , не горит желанием рискнуть и вернуться к теории гомункулуса путем введения некоего «синтезатора» – Я всех я .

Конечно, признание существования познающего опасно для науки психологии, но нельзя избегнуть этого шага, если он требуется логически. Некоторые философы, включая Канта, настаивают, что чистое (трансцендентное) эго отделимо от эмпирического эго (т. е. от всех упоминавшихся выше собственных состояний) [274] . Те, кто считает, что сам познающий – это не просто (как утверждает Джеймс) аспект познаваемого Я , но является «чистым» и «трансцендентным», утверждают, как и Кант, что текстура знания в этих двух случаях совершенно различна. Познание нами нашего познающего Я всегда косвенно, оно носит характер предположения. С другой стороны, все черты эмпирического Я известны прямо через знакомство, как известен любой объект, попадающий в категории пространства и времени [275] .

Стоя на прямо противоположных метафизических позициях, Кант и Джеймс соглашаются со своим знаменитым предшественником Декартом в том, что функция познания – абсолютно необходимый атрибут Я , как бы его ни определяли. Для наших нынешних целей важно помнить этот момент.

Мы познаем не только вещи , мы познаем и эмпирические черты нашего собственного проприума (т. е. знакомы с ним). Именно я обладаю телесными ощущениями, я признаю свою самоидентичность изо дня в день, я замечаю и размышляю о своей самоуверенности, саморасширении, своих собственных рассуждениях, а также о своих интересах и стремлениях. Когда я таким образом думаю о своих собственных функциях, я, скорее всего, буду воспринимать их сущностную близость и чувствовать их интимную связь в некотором отношении с самой познающей функцией.

Поскольку такое знание, несомненно, является исключительно нашим состоянием, мы принимаем его как восьмую отчетливую функцию проприума. (Другими словами, как восьмое валидное значение понятия Я или эго .) Но, конечно, в том, что такая центральная функция так мало понята наукой и остается вечным яблоком раздора между философами, есть какое-то извращение. Многие, подобно Канту, оставляют эту функцию ( чистое эго ) в стороне как нечто качественно отличное от других проприативных функций (последние приписываются эмпирическому Я ). Другие, подобно Джеймсу, говорят, что эго как познающий как-то содержится внутри эго как познаваемого . Третьи, склоняющиеся к персонализму, считают необходимым постулировать единое Я в качестве познающего, думающего, чувствующего и делающего – все в одном сплаве, который и гарантирует непрерывность всего становления [276] .

Теперь вернемся к нашему вопросу: необходимо ли понятие Я в психологии личности? Наш ответ не может быть категоричным, так как все зависит от того, каковы будут конкретные предложения по поводу использования этого понятия. Несомненно, что все законные феномены, которые приписываются или могут приписываться Я или эго , должны приниматься как данные, необходимые психологии личностного становления. Мы должны принимать и включать все восемь функций «проприума» (это наш временный нейтральный термин для обозначения центральных взаимосвязанных операций личности). В частности, необходимо полностью включить в него единый акт восприятия и познания (понимания собственных состояний как связанных между собой и принадлежащих мне).

В то же самое время очень реальна опасность, о которой мы несколько раз предостерегали: в наших дискуссиях о личности может родиться гомункулус и мы будем ожидать, что он решит все наши проблемы, хотя на деле не решит ни одной. Так, на вопрос: «Что определяет наше нравственное поведение?», можно ответить: «Наше Я ». Или, ставя проблему выбора, можно решить ее, сказав: «Выбирает Я ». Такие голословные утверждения безмерно ослабят научное исследование личности, создавая неправомерный регресс. Есть, конечно, предельные проблемы философии и теологии, за которые психология не может даже браться, и для решения таких проблем может быть необходимым Я в некотором ограниченном и специальном смысле.

Но в рамках психологии наша позиция вкратце такова: все психологические функции, обычно приписываемые Я или эго , должны приниматься как данные в научном исследовании личности. Однако эти функции не полностью совпадают с личностью как целым. Это, скорее, особые аспекты личности, имеющие дело с теплотой, единством, ощущением личностной значимости. Я назвал их «собственными» функциями. Читатель может поименовать их Я-функциями и в этом смысле считать Я необходимым психологическим понятием. Ненужно и неприемлемо для нас только то Я (или душа ), о котором говорят, что оно исполняет действия, решает проблемы, управляет поведением транспсихологическим способом, не поддающимся психологическому анализу.

Мы еще раз обращаемся к высказыванию Адлера о том, что адекватная психология жизненного стиля не нуждается в отдельной психологии эго и вполне обойдется без нее. Я убежден, что позиция Адлера (хоть она и не разработана) по существу такая же, как и защищаемая здесь. Адекватная психология фактически будет психологией эго . Она полноценно и конкретно займется собственными функциями. Раньше само собой разумелось, что психология говорит о Я-функциях , если только четко не формулировалось, что обсуждаются периферические, сиюминутные (актуарные, статистические) события. Но сегодня слишком многие психологи озабочены (как и Юм) кусочками и фрагментами переживаний или даже обобщенными математическими уравнениями, и потому те немногие, кто интересуется собственными функциями, обязаны уточнять, что ведут речь именно об этом. Если бы горизонты психологии были пошире, то (рискну предположить) теории личности использовали бы Я или эго не как отдельные понятия, а только как части таких понятий, как самопознание, образ Я , возвеличивание эго , расширение эго .
12. Слияние функций проприума
Выделяя разные функции проприума (телесное чувство, самоидентичность, возвеличивание эго , расширение эго , рациональную деятельность, образ Я , собственное стремление и познание), я не имел в виду, что каждый конкретный пример становления объясняется какой-либо одной и только одной функцией. На самом деле, любой стадии становления соответствует сплав этих функций.

Возьмем, к примеру, ситуацию обретения одной из наиболее важных психологических характеристик зрелой личности – самопонимания ( самообъективации ). В этом, очевидно, участвует познающий аспект проприума. Обнаруживаются рациональные процессы, в том числе эго-защитные. В то же время рациональные процессы оцениваются в понятиях значимости (собственное стремление). Свою роль играют образ Я и идеалы, присущие расширенному эго . Вполне вероятно, что этот запутанный процесс пробудит у человека чувство юмора (если оно у него есть). Юмор – замечательный дар перспективы, в свете которой познающая функция зрелой личности распознает диспропорции и абсурд в самом проприуме в ходе его столкновений с миром.

В этом конкретном случае особенно подчеркнута познающая функция, ибо наш пример касается познания собственных состояний. Но в других случаях более глубоко вовлеченной может стать рациональная (или рационализирующая) функция (например, в случае озарения, когда человек не слишком сознает себя, а просто находит решение некоторой важной для себя загадки). В других случаях на первое место выходят самоутверждение, любовь или осуществление собственной цели. Но во всех ситуациях функции нерасторжимо переплетены. Локусом действия является личность.

Обычная ошибка психологов – сосредоточение внимания только на одной из функций проприума и связывание с ней всего (или почти всего) процесса становления. Так, ницшеанцы склонны фиксироваться на страстном желании власти (самоутверждении), томисты – на рациональной функции, психоаналитики – на стремлении (особенно на той его части, которая недоступна познающей функции). Некоторые психотерапевты занимаются в основном образом Я . Мы уже отмечали, что некоторых психологов интересуют только ценестетические компоненты. Ученые, интересующиеся культурой и личностью, имеют дело прежде всего с функцией расширения эго , ибо хотят объяснить процесс социализации. Истина заключается в том, что важны все функции, и если мы будем фокусироваться на аспекте становления, зависящем только от одной функции, то получим одностороннюю картину развития человеческой личности.
Но лучше заниматься проприативными функциями односторонне, чем вообще не иметь с ними дела. Мы уже видели, что бóльшая часть современной психологии вслед за Юмом отрицает Я ( эго ) как проблему психологии становления в каком бы то ни было смысле. К привычкам и актам восприятия относятся так, будто они существуют отдельно друг от друга, или же для объяснения непрерывности и связности личностного развития используется совершенно неподходящий «клей».

13. Критика

Рассмотрим одно предположение, сделанное психологами, отвергающими наличие проблемы объяснения проприативной активности. Это предположение состоит в том, что для удовлетворения наших запросов подходит понятие эмоции . Вместо «эго-вовлеченных действий» не достаточно ли говорить просто об «эмоциональных действиях»? [277]  Утверждается, что психология всегда обнаруживала больше тепла и самосознания в ситуациях эмоционального возбуждения. Следовательно, говоря о проприативном поведении в противоположность поведению периферическому, мы, быть может, просто имеем дело с эмоциональным поведением в противоположность поведению неэмоциональному.

Это предложение, на мой взгляд, далеко не адекватно. Проприативные состояния – это отнюдь не всегда возбужденные состояния. Ощущение стóящего, интересного, важного – это не то, что обычно называют эмоциями. Каждое длительное чувство является проприативным состоянием личности, но только иногда оно прорывается в эмоциях. Планируя в течение десятилетий полет над Северным полюсом, Амундсен был постоянно эго -вовлечен, но редко возбужден. Все собственные стремления ощущаются как важные и ценные, и в этом смысле их можно назвать аффективными состояниями, однако то, что я называю чувством теплоты и важности, ведет к эффективности и единству, а не к крушению и дезинтеграции, во что часто выливается эмоциональное возбуждение.

Это утверждение подкрепляется значительными экспериментальными доказательствами. Например, мы знаем, что в ходе научения эмоциональное возбуждение высокой интенсивности имеет тенденцию сужать поле научения, снижать эффективность информации и уменьшать зону установления сходства и диапазон переноса [278] . Напротив, собственная вовлеченность расширяет поле научения, усиливает эффекты переноса, а также повышает способность индивида воспринимать и организовывать всю релевантную информацию в целостную систему [279] . Таким образом, эксперименты показывают, что эмоциональность и собственная вовлеченность могут иметь прямо противоположные эффекты. Следовательно, мы не можем себе позволить смешивать эти два состояния в нашей теории становления.

Очевидно и еще одно их различие. Иногда мы переживаем эмоции, не имеющие для нас заметной личной значимости. Громкий шум может вызывать у нас испуг и разлитые висцеральные нарушения, не задевая в то же время ни в какой заметной степени наших проприативных функций. Боль, испытываемая в кресле дантиста, сильна, но она может быть менее эго -вовлеченной, чем, скажем, мягкий упрек от друга. Согласно Беттельгейму, самые мучительные страдания в концлагерях, сопровождавшиеся сильными эмоциями, часто рассматривались человеком как чуждые эго – как нечто, происходящее с его телом, а не с его личностью [280] . Даже если мы сомневаемся, что интенсивное эмоциональное переживание может быть полностью лишено ощущения самововлеченности, мы должны по меньшей мере признать, что между ними нет строгой корреляции и, следовательно, нам надо рассматривать эмоциональность и проприум как раздельные феномены.

Я подчеркиваю этот момент, потому что хочу показать, что нельзя написать адекватную психологию становления исключительно на языке стимула, эмоционального возбуждения, ассоциации и реакции. Она нуждается в субъективных внутренних принципах организации вроде того, что часто обозначается как Я или эго . Не важно, какой ярлык использовать, но важно, чтобы эти принципы полностью признавались при объяснении развития личности.

Позиция, которую я пытался защищать, уязвима для нападок с совершенно противоположной стороны. Персоналисты скажут, что на каждом шагу наше изложение уже предполагает существование Я ( эго ). Не является ли «проприум» просто синонимом Я ? Когда говорится о личности, индивидууме, жизненном стиле, не таится ли в них Я ? Возможно ли непрерывное становление без непрерывной субстанции? Когда говорится об ощущении важности, кто эту важность оценивает, если не Я ?

Эти вопросы вполне законны, и подразумеваемое обвинение в некотором смысле справедливо. Если нас обвинят в том, что мы предлагаем слегка подновленную и дифференцированную доктрину Я , то мы не станем отрицать обвинение при условии, что будут отмечены внесенные нами новшества (противоречащие большинству персоналистских концепций).

1. Человек и личность – гораздо более широкие понятия, чем «проприум». Как мы вскоре увидим, личность, помимо собственных функций, включает широкий спектр приспособительных форм активности, характерных для человека и делающих человеческий организм уникальной индивидуальностью. Многие доктрины Я настолько всеохватны, что затушевывают эти различия.

2. Наша позиция заключается в том, что человеческий организм (или индивид) с рождения развивает уникальные способы адаптации к окружающей среде и овладения ею; эти способы составляют личность. Наиболее ранние из этих способов не включают собственные функции, это начинает проявляться с возраста двух-трех лет.

3. Проприум – не вещь, он неотделим от человека как целого. Кроме этого, он – не гомункулус. Проприум – понятие, предназначенное для охвата тех функций, которые обеспечивают своеобразное единство и уникальность личности и в то же время с точки зрения познающей функции выглядят субъективно интимными и важными. Таким образом, личность – это индивидуальный организм, способный к собственной активности, включая, конечно, функцию познания.

4. Проприум развивается со временем. Хотя мы можем допустить, что каждый человек обладает диспозицией (способностью) формировать проприум, мы подчеркиваем такие аспекты развития, как взаимосвязанность и развитие, а не неизменность ядерного Я . Научение и социализация – важнейшие проблемы психологического взгляда на становление (в большинстве персоналистских концепций они скрыты в тумане).

5. Вполне понятно и вероятно, что приемлемая философия или теология личности логически требует понятия Я , которое указывало бы на ценность и онтологию, важные для данной системы мышления. Отчасти именно поэтому мы ввели понятие проприума как средство избежать смешения с философскими понятиями, имеющими дело с несколько иными вещами, чем психологическое изучение личности.
14. Становление случайное, приспособительное и направленное
Как мы уже говорили, ход развития только отчасти зависит от собственных функций. Он также отчасти случаен, отчасти адаптивен. К случайным факторам мы относим генетически обусловленные (объединяемые под названием «наследственность») диспозиции, формирующие темперамент, моторику, телосложение и интеллект, то есть все фундаментальные условия личности, которые, насколько мы знаем, не могут быть ни точно предсказаны, ни проконтролированы. К случайным факторам мы также относим внешние обстоятельства жизни (специфическую обстановку, в которой рождается ребенок, его культуру, природные катастрофы и болезни), – все, что влияет на его становление, но является внешним по отношению к самому процессу.

Под приспособительным развитием я имею в виду усвоение мириадов субсистем, помогающих нашему приспособлению, но не входящих в базовую структуру нашей жизни. К таким субсистемам относятся автоматические биологические приспособительные механизмы, отчасти рефлекторного характера (дыхание, пищеварение и т. п.), многие наши племенные традиции (например, в ношении одежды или чистке зубов), а также многие навыки, включая употребление родного языка. При отсутствии внешних препятствий эти и многие другие системы проходят через всю нашу жизнь, заметно не затрагивая описанных нами собственных функций. Я подозреваю, что общепринятые сегодня законы научения уместны, главным образом, по отношению к формированию таких фрагментарных и приспособительных систем [281] . Эти системы обеспечивают глубокий «почвенный слой» необходимых привычек, на котором строится собственное развитие.

Формы адаптации, относящиеся в данный момент к собственным, могут позднее опуститься на приспособительный уровень. Так, приобретение навыка может сначала сопровождаться острым чувством собственной вовлеченности. Каждый помнит то экстатическое чувство могущества, которое он испытывал, когда впервые вел автомобиль. И маленький ребенок находится в неменьшем экстазе, когда впервые успешно идет (хотя вряд ли в таком раннем возрасте возможно более чем рудиментарное переживание возвеличивания Я ). Но ходьба и вождение вскоре становятся автоматическими приспособительными системами и могут больше никогда вновь не связываться с проприумом, если не столкнутся с внешними препятствиями. Эти фрагментарные системы личности обычно подобны прошлогодним фруктам в саду. Побыв плодами одной стадии развития, они превратились в удобрение для произрастания плодов следующей стадии.

По-видимому, в ходе эволюции человек, становясь менее инстинктивным и более разумным в своих действиях, вынужден формировать фокус – вырабатывать средства преодоления головоломной сложности мириадов ситуативных систем приспособления. Сталкиваясь со слишком многими обстоятельствами, он вынужден развивать у себя ощущение их сравнительной важности. Выражаясь языком Уильяма Джеймса, необходим контролер для регуляции предприятия, которое выросло настолько, что ему стало тяжело саморегулироваться. Согласно Джеймсу, эволюция создала этого необходимого контролера в виде сознания. Я думаю, что современным взглядам более соответствовала бы следующая формулировка: необходимый контролер обнаруживается в описанных нами собственных функциях; не все они сознательны, но всем им свойственно наделять значимостью определенные сферы поведения, оставляя другие лишь приспособительными.

Эту теорию поддерживают онтогенетические данные, так как поведение маленького ребенка оказывается адекватно объяснимым в понятиях его импульсов, взаимодействующих с окружением, которое обеспечивает адекватные поощрения и наказания. Именно таким образом создаются ранние детские привычки. Но к трем годам жизнь уже делается слишком сложной для этого простого способа становления. Она требует сортировки и оценки проблем по их относительной значимости, требует планирования и ориентации, системы отчета. И эта потребность со временем делается все более острой.

Таким образом, проприум (который мы могли бы определить как индивидуальное «качество» сложности организма) развивается потому, что у человеческого вида и отдельного человека есть в нем потребность. Едва возникнув, собственная активность уже имеет субъективную текстуру, отличную от приспособительных или случайных явлений. Мы почти всегда можем провести различие между тем, что происходит с нами, и тем, что мы сами делаем.

Если эта линия рассуждений верна, психология не может полностью полагаться на теории случайного и приспособительного становления. Повторю, что эти теории хороши в пределах их диапазона охвата. За прошедшие пятьдесят лет психологи хотя и фокусировали внимание в основном на том, что я назвал приспособительностью в человеческом поведении, но создали необходимую эпоху в нашей науке. Возможно, было полезно на время отбросить понятие Я в силу того, что оно было слишком всеохватным (недифференцированным) и вызывавшим много вопросов. Но теперь пришло время посмотреть, не можем ли мы дополнить эту научную разбросанность тщательным описанием направленного становления, которое дает не менее точный, но более адекватный научный контекст для психологии развития.
15. Мотивация и напряжение
Выше, обсуждая проприативные стремления, мы столкнулись с вопросом, настолько существенным для нашей аргументации, что осмеливаемся вновь высказать его. Мы видели, что большинство теорий мотивации, которым сегодня оказывается предпочтение, основываются на одном общем предположении: все поведение направлено на устранение возбужденных состояний, на достижение равновесия, или, если использовать специальные термины, на редукцию влечений . Используя разнообразную терминологию, эти теории полагают, что вся возбудимость, все стремление, все напряжение проистекают из нарушения органического равновесия. Чем тяжелее нарушение, тем более необходимо снижение напряжения. Для снятия напряжения мы выбираем способы, требующие наименьших затрат энергии. Успешно снизив напряжение таким способом, мы склоняемся к тому, чтобы использовать его повторно для снижения напряжения в сходных обстоятельствах. Некоторые теории придают особое значение полюсу негативных аффектов (стремлению избежать боли и дискомфорта), другие – полюсу позитивных аффектов (достижению результатов, приносящих удовольствие). Все инстинкты, сказал Фрейд, устремлены к удовольствию. Фрейдистская и бихевиористская модели сходны в своей основе, всевозможные иные теории тоже считают целями действий покой, удовлетворенность или удовольствие.

Во многих отношениях эта модель человеческой мотивации неоспорима. Ничто не может быть более очевидным, чем тот факт, что наши влечения (нужда в кислороде, пище, сексе) представляют собой настоятельную потребность в снижении напряжения. Но чем больше мы размышляем о сути дела, тем сильнее начинаем подозревать, что занимаемся только одной половиной проблемы. Нам определенно известны привычные способы снятия напряжения, но мы также обращаем внимание на то, что многие из наших прошлых удовольствий столь же бесполезны, как вчерашний лимонад. Мы хотим стабильности, но нам также хочется и разнообразия. Нам известны надежные способы снятия напряжения, но мы также отбрасываем старые привычки и идем на риск в поисках новых линий поведения. Развитие осуществляется только через риск и изменение. Но риск и изменение чреваты новыми и часто неизбежными напряжениями, избегать которых мы считаем ниже своего достоинства. Следовательно, формула, которая выглядит достаточно подходящей для редукции влечений, дает сбой, когда мотивация уже не рассматривается в терминах изолированных влечений или ситуативного приспособления, а связывается с проприативными стремлениями.

Вернемся к примеру Амундсена. С пятнадцати лет он начал неуклонно двигаться к далекой цели, но это не означает, что всю свою жизнь он пытался снять напряжение, вызванное в этом возрасте чтением книг исследователя сэра Джона Франклина. Подобная казуистика пренебрегает тем фактом, что в течение десятилетий он боролся со всеми соблазнами расслабления, получения немедленного удовлетворения, которые препятствовали бы его главной программе исследований, он боролся с побуждениями, вызванными усталостью, унынием, насмешками людей. Как человек, поистине подобный Фаусту, он обнаружил, что спасение придет к нему только в том случае, если он будет непрестанно побуждать себя к действию, преследуя цели, которые в конечном итоге не будут полностью достигнуты.

Похоже, это самая важная характеристика проприативных стремлений: их цели, строго говоря, недостижимы. Проприативные стремления придают личности единство, но это никогда не бывает единство осуществления, покоя или снятия напряжения. Преданные родители никогда не прекращают заботиться о своем ребенке, поборники демократии принимают свое предназначение в отношении людей как пожизненное. Ученый по самой природе своих занятий задает все больше и больше (а не меньше) вопросов. Как отметил один философ, в действительности мерилом интеллектуальной зрелости является способность ощущать все меньшее и меньшее удовлетворение от наших ответов на все более и более сложные вопросы [282] .

Нигде в этой бесконечно развивающейся структуре мы не обнаруживаем того, что равновесие, вознаграждение, удовлетворенность дают нам единственный ключ к мотивации. Не помогает нам и гедонистическая концепция стремления к «счастью». Счастье – это сияние, сопровождающее интеграцию личности, намеревающейся достичь цели или стремящейся к этому. Состояние счастья само по себе является не мотивирующей силой, а побочным продуктом мотивированной чем-то иным деятельности. Счастье слишком случайно и непредсказуемо для того, чтобы рассматривать его как цель.

Таким образом, мы приходим к заключению, что есть два типа мотивов, хотя в некоторых случаях эти типы могут совпадать. Если заимствовать терминологию Маслоу, бывают мотивы дефицита и роста [283] . Мотивы дефицита действительно требуют редукции напряжения и восстановления равновесия. С другой стороны, мотивы роста поддерживают напряжение в интересах отдаленных и часто недостижимых целей. В этом качестве они служат отличием человека от животного и взрослого от ребенка. Говоря о мотивах роста, мы видим то влияние, которое идеалы оказывают на процесс развития. Долгосрочные цели, субъективные ценности, всеобъемлющие системы интересов – все они относятся к этому типу мотивов. В качестве одного из примеров мотивов роста рассмотрим динамику совести.
16. Совесть
Совесть – это решающая движущая сила развития личности. Это процесс, контролирующий мимолетные импульсы и ситуативное приспособление в интересах долговременных целей и согласованности с образом Я .

Господствующая психологическая теория трактует совесть главным образом как феномен приспособительного научения. Она говорит, что мы усваиваем совесть так же, как любую другую культурную практику, хотя в случае совести решающую роль играет скорее наказание, чем поощрение. Этот аргумент прост и, главное, убедителен. Когда маленький ребенок нарушает родительское табу, его наказывают. Нарушения и наказания сопровождаются приказами, укорами и нагоняями. После достаточного количества повторений подобных эпизодов ребенок начинает слышать «голос власти» всякий раз, когда испытывает соблазн, и ощущать модифицированную боль, когда совершает проступок.

Конечно, в каждом конкретном случае событие развиваются сложным путем. Например, у ребенка восемнадцати месяцев от роду мы встречаемся со случаем первой смутной борьбы с виной. Я помню, как такой ребенок, едва начинающий ходить, схватил крышку от сахарницы с обеденного стола. Это его действие сопровождалось громкими и пугающими «Нет! Нельзя!». Встревоженный, но все еще всецело поглощенный запретным порывом, ребенок со своей добычей спасся бегством в дальний угол комнаты, зажмурил глаза и спрятал лицо за эту крышечку, чтобы не видеть зла и защитить себя от гнева на манер страуса. Родители вернули свое имущество, нашлепали ребенка по рукам и стимулировали у него вспышку гнева. Когда эта вспышка улеглась, ребенок с тоской смотрел на обидевшую его мать, явно предлагая восстановить согласие. Последовавшие за импульсивным действием фрустрация, боль и гнев, казалось, пробудили аффилиативную потребность. Можно быть уверенным: если использовать суровые взгляды и нагоняи непрерывно, то ребенок будет безутешен и наказание станет для него почти непереносимым. Но даже в лучшем случае этот опыт травмирует и может только воздействовать на будущие ситуации сходного типа. Мы можем предсказать, что следующее покушение ребенка на крышку от сахарницы, вероятно, будет сопровождаться зачаточным чувством вины.

Но у полуторагодовалого ребенка еще нет интегрированной системы совести. Скорее, существует ряд эмоциональных состояний – импульс, страх, отступление и прятание, фрустрация, гнев, печаль, – каждое из которых имеет свои специфические стимулы и специфические ограничивающие условия. Переживая этот ряд состояний, ребенок не понимает, что происходит; он не может обратиться за помощью и к опыту образа Я , поскольку эта структура развивается позднее.

У трехлетних детей яснее видна роль идентификации с родителями в борьбе за то, чтобы усвоить голос совести. Следующим примером я обязан своему коллеге Генри Мюррею. Трехлетний мальчик проснулся в шесть утра и начал шумно играть. Его отец с заспанными глазами вошел в детскую и строго приказал: «Марш в постель и не смей вставать до семи часов». Мальчик послушался. Несколько минут было тихо, но вскоре странные звуки заставили отца вновь заглянуть в детскую. Он увидел, что мальчик находится в постели (как и было приказано), но делает следующее: свесив руку с края кровати, он тут же отдернул ее обратно, сказав: «Вернись туда». Затем высунулась нога, только для того, чтобы быть резко втянутой обратно с предупреждением: «Ты слышал, что я тебе сказал!?». Наконец, мальчик перекатился к самому краю кровати, а затем резко откатился обратно, строго одернув себя: «Нельзя до семи часов!». Мы и пожелать не могли бы лучшей иллюстрации процесса интериоризации роли отца как способа самоконтроля и социального становления.

На этом этапе внешний голос власти участвует в процессе становления внутреннего (собственного) голоса власти. Задача родителей в том, чтобы заручиться этим голосом как проводником добродетели (как ее понимают сами родители).

Чтобы проиллюстрировать господствующую теорию для несколько более старшего возраста, представим, что родители взяли своего сына в лес на семейный пикник. Под их внимательным взглядом он собирает мусор, оставшийся после еды, и складывает его в положенное место. Возможно, его усилия по поддержанию чистоты вызваны строгим предупреждением на указателе или видом проходящего мимо констебля. Здесь моральная опора все еще остается внешней.

После нескольких повторений такого опыта мы обнаруживаем, что не нужны ни родители, ни указатель, ни констебль. Молодой гражданин социализируется. Он помнит о благополучии тех, кто придет на место для пикника вслед за ним. Что в это время происходит? Является ли он, как полагает современная теория, сам себе полисменом и родителем, ждущим возможности наказать себя за нарушение племенного закона? Теория, заметим, утверждает, что он воздерживается от проступков потому, что боится своего собственного наказания. Голос совести является интериоризированным голосом толпы.

Эта теория, применимая для ранних стадий развития совести, не убедительна в отношении более поздних стадий. Прежде всего, у взрослых ощущение наивысшей вины не часто связано с нарушением племенных табу или родительских запретов. У взрослого человека есть личный кодекс добродетелей и грехов, и то, в отношении чего он ощущает вину, может быть мало связано с приобретенной когда-то привычкой к послушанию. Если бы совесть была только поводом для самонаказания за нарушение установившихся через обучение у авторитетов привычек, то мы не могли бы объяснить тот факт, что мы часто отбрасываем кодекс, навязанный нам родителями и культурой, и придумываем свой собственный.

Поэтому мы приходим к заключению, что совесть каким-то образом перемещает свое средоточие от навыка ситуативного послушания к проприуму – иначе говоря, от приспособительного становления к становлению направленному. В ходе такого перемещения происходит важное феноменологическое изменение. «Чувство» совести у взрослого человека редко связано со страхом наказания, откуда бы это наказание ни исходило – извне или изнутри. Скорее, это переживание обязательств, связанных с ценностями. Большинство современных психологических теорий видят сущность совести в долженствовании – страхе наказания за содеянное или не содеянное. Как мы видели, совесть ребенка вначале несомненно такова. Но когда конфликты и импульсы приводят к обращению за помощью к образу Я и собственным стремлениям, мы обнаруживаем, что чувство обязательства уже не то же самое, что чувство принуждения; «мне следует» не то же самое, что «я должен». Я должен быть осторожен со спичками, я должен соблюдать правила дорожного движения, я не должен давать волю гневу, поскольку в противном случае последуют неприятные санкции. Но мне следует написать письмо, мне следует собрать мусор после пикника, мне следует делать добро, как я его понимаю. Когда бы я ни высказывал обращенное к Я ценностное суждение (как бы говоря: «Это находится в согласии с моим Я -образом, а то – нет»), я испытываю чувство обязательства, в котором присутствие страха не прослеживается. Утверждать, что я боюсь будущих угрызений совести, значит путать возможный негативный результат с полностью позитивным и непосредственным чувством обязательства, согласия с самим собой, что явно первично [284] .

Это особенно очевидно, когда мы размышляем о религиозной совести. Сказать, что человек совершает одни действия и воздерживается от других, потому что боится Божьего наказания, значило бы исказить переживания большинства религиозных людей, совесть которых окрашена скорее любовью, чем страхом. Принятие такого жизненного пути требует дисциплины, милосердия, почтения, которые принимаются религиозным человеком как жизненные обязательства. Если мы сталкиваемся у взрослого человека со страхом Божьего наказания как с единственным мотивом правильного поведения, можно быть уверенным, что перед нами детская совесть, случай задержки развития.

Совесть человека далеко не всегда имеет религиозный оттенок. И нерелигиозный человек может быть носителем высокой морали. Совесть лишь предполагает рефлексивную способность обращаться в конфликтных случаях к матрице ценностей, которые ощущаются человеком как его собственные. Я чувствую, что «мне следует» всякий раз, когда останавливаюсь, чтобы сделать выбор, который представляется мне ведущим по направлению к моему идеальному Я -образу. Обычно, когда я принимаю неадекватные решения, я ощущаю вину. Мучительное чувство вины редко сводимо у взрослого к страху или переживанию наказания. Скорее, это чувство нарушенной ценности, недовольство несоответствием идеальному образу Я .

Теория, которую я здесь предлагаю, полагает, что осознание долженствования предшествует осознанию обязательства, но в ходе этой трансформации происходят три важных изменения. 1. Внешние санкции уступают место внутренним. Это изменение адекватно объясняется процессами идентификации и интроекции, знакомыми по фрейдистской и бихевиористской теориям. 2. Переживание запретов, страхов и долженствования уступает место переживанию предпочтений, самоуважения и обязательства. Это изменение происходит по мере развития образа Я и ценностных систем человека. 3. Специфические привычки послушания уступают место общему самоуправлению, иначе говоря, обширной схеме ценностей, которая задает направление поведению.

Если бы ранние запреты и идентификация с родителями были единственным источником совести, это определенно привело бы к увяданию совести со временем. Живучесть (и применимость) совести в условиях нового опыта обеспечивается зрелым самоуправлением личности. Фактически, зрелая совесть говорит нам: «Если ты поступишь так, ты создашь свой стиль существования, а если так – ты нарушишь твой стиль существования». Это происходит по мере того, как центр тяжести перемещается с родового на индивидуальное, с приспособительного на направленное становление. Страх становится обязательством по мере того, как собственное развитие начинает перевешивать сиюминутное.

Совесть может, подобно другим сторонам личности, задерживаться в своем развитии. Есть много людей, достигших зрелого возраста, но не прошедших своевременно через эти трансформации. Они страдают от инфантильной вины, от неразрешенных конфликтов с авторитетами раннего возраста. Но патология совести не изменяет правил ее трансформации при нормальном ходе становления [285] .
17. Схемы ценностей
Таким образом, мы можем сказать, что в области морали становление зависит от развития зрелой совести, которое, в свою очередь, зависит от обладания долгосрочными целями и идеальным образом Я . Например, я могу ощущать обязательство поддерживать ООН (что является основным «для чего» в моей жизни). Конечно, такое широкое обязательство не диктует мне, что именно я должен делать в каждый конкретный момент. Это просто состояние сознания, указывающее верное для меня направление. Подобную руководящую линию поведения могут задавать широкие идеалы демократической жизни, или принципы иудео-христианской этики, или продвижение вперед науки, которой человек занимается, или по возможности наилучшее образование, которое он может дать своим детям. Хотя мы не знаем, как такие долгосрочные цели передаются в нервную систему, но они там присутствуют и бросают вызов нейрофизиологии завтрашнего дня. Осмелюсь (в скобках) высказать мнение, что поглощенность психологии поведением реактивным и точечным, а не тем, которое связано с длительными промежутками времени, может по большей части быть следствием «младенческого» уровня развития нейрофизиологии. Элементаризм в одной науке соответствует элементаризму в другой.

Мы знаем, что здоровый взрослый человек развивается под влиянием ценностных схем, желая, чтобы они осуществлялись, даже если никогда не будут полностью достигнуты. Согласуясь с такими схемами, он отбирает свои представления, советуется со своей совестью, сдерживает неуместные и противоположные линии поведения, исключает или формирует подсистемы привычек в зависимости от того, диссонируют они или гармонируют с его обязательствами. Короче, соответственно тому, как развиваются активные схемы поведения, они оказывают динамическое воздействие на специфические формы выбора. Однажды президента Гарвардского университета Лоуэлла спросили, как перегруженному работой администратору удается принимать изо дня в день такое большое количество детальных решений. Он ответил, что это не так трудно, как может показаться, поскольку каждый специфический вопрос легко приладить к одной из немногих доминирующих категорий (схем) ценностей. Если администратор отдает себе ясный отчет в отношении своих ценностных ориентиров, если он знает свои главные цели, то решения по специальным вопросам приходят автоматически.

Немногие (если вообще хоть какие-то) из наших ценностных ориентиров имеют перспективу полного осуществления. Ожидает ли в действительности кто-нибудь из работающих для ООН, что при его жизни будет достигнут полный мир между народами? Надеется ли приверженец демократии увидеть свой идеал полностью осуществленным? Благочестивый верующий, какой бы сильной ни была его потребность в Боге, знает, что в этом мире его потребность не будет полностью удовлетворена. Тем не менее, все такие цели, какими бы недостижимыми они ни были, оказывают по-настоящему мотивирующее воздействие на ежедневное поведение и таким образом направляют ход становления. Как сильно мы ошибались, рассматривая процесс развития как реакцию на прошлые и настоящие стимулы, пренебрегая факторами, идущими от будущего: ориентацией, намерениями, ценностями.
Однако в этом вопросе необходимо соблюдать должное равновесие. Если кто-то придает избыточное значение приспособительным фазам становления, мы не должны впадать в другую крайность и придавать преувеличенное значение ценностным схемам. Есть явные свидетельства того, что многим людям недостает обязательств по отношению к идеальным целям. Для них будущее значит не больше, чем ожидание немедленного удовольствия. В одном докладе сообщалось: 25 % нормальных студентов колледжа утверждают, что ничто в жизни не вызывает их энтузиазма [286] . Такая апатия может отражать просто мимолетное настроение (и в этом смысле не нести информации). Однако каждый консультант, как и каждый терапевт, знает, что в состоянии ангедонии, связанном с отсутствием ценностей и жизнелюбия, заключена непреходящая проблема. Один психотерапевт рассказывал, что после того, как уляжется смятение, вызванное болезненными симптомами, многие пациенты задают вопрос: «Для чего я живу?» Но эти случаи недомогания, сколь бы частыми они ни были, лишь подчеркивают отклонения от человеческой нормы.

Даже наилучшим образом интегрированные личности не всегда действуют сообразно своим ценностным схемам. Непреодолимые импульсы, вкрапления инфантилизма, нарушения сознания, – вот факторы, с которыми надо считаться в каждой жизни. Более того, требования окружающей среды побуждают нас развивать множество систем поведения, которые навсегда поселяются на периферии нашего бытия. Они облегчают наше общение с миром, но никогда не включаются в нашу личную жизнь. Мы знаем, что принимаем некий вид к случаю, но мы знаем также, что это отражение нашей внешней личности подобно маске и не является центральным в нашем образе Я . К такому типу относится большая часть нашего так называемого «ролевого поведения». Мы все направляем наши силы на то, чтобы играть роли, которые считаем чужими для себя; мы знаем, что они не являются нашими собственными, а только играются.

Тем не менее, несмотря на все подобные конфликты, мы развиваем наш личный стиль жизни. Некоторые характеристики этого стиля лежат на поверхности и служат для маскировки нашей натуры. Но в то же время и по большей части наш стиль происходит от проявления вовне нашего проприума и неизбежно выявляет наши ценностные схемы. Личный стиль жизни – это способ достичь определенности и эффективности нашего Я -образа и наших отношений с другими людьми. Он постепенно эволюционирует через усвоение нами последовательной линии поведения и через сохранение верности ей.

Стиль – это печать индивидуальности на нашем адаптивном поведении. В нашей культуре и в нашем климате все носят одежду, но наш стиль в одежде индивидуален и узнаваем. Точно так же обстоит дело с каждым нашим адаптивным действием – от рукопожатия до сочинения симфонии, от прогулки по улице до командования полком.

Задачу будущей психологии мы видим в обнаружении связи стиля с его основаниями, заключенными в личности. Насколько он отражает родовые обычаи, насколько он отражает условности или маскирует что-то, и как, несмотря на маскировки, прорываются наружу ценностные схемы и структурные характеристики личности? [287]

18. Тревога и культура

В юности совесть фрагментарна, она состоит из серии долженствований, не связанных друг с другом, как например чистка зубов, избегание банки с вареньем, вечерняя молитва и другие случайные и бессмысленные предписания, навязанные волей родителей или других доминирующих авторитетов. Как мы видели, ранняя детская совесть приспособительна. С другой стороны, наша позднейшая зрелая совесть отражает растущее убеждение в том, что состояние цельности возможно, пусть даже в нас идет непрестанное сражение между нашей импульсивной природой и нашими идеалами.

Обладание совестью (какого бы вида она ни была) приносит человеку наказание в виде вины, сомнения и тревоги. Эти состояния души внушают нам мысль о возможности идеального хода развития, при котором конфликты разрешаются, обязательства поддерживаются, а жизнь мужественно (без самообмана) упорядочена. Мы чувствуем, что зрелость означает осознанные и до некоторой степени партнерские отношения со всеми несогласованными условиями нашего собственного существования.

Это становится возможным потому, что мы способны на самотрансцендентный взгляд, который экзистенциалисты советуют нам принять, и в конкретных исторических, временных, пространственных, биологических, психологических, социологических условиях нашей жизни жить с предельно возможной для нас ясностью взгляда, ответственностью и мужеством [288] .

Мы еще не можем предсказать, как сильно повлияет на психологию личности экзистенциалистское направление, уже широко распространенное в философии, литературе и теологии, но похоже, что переливание крови уже требуется. Утверждения экзистенциализма по большей части изложены абстрактно или в виде метафор. Но даже в таком виде они призывают психологию стать сильнее в тех областях, где она сейчас слаба. Экзистенциализм требует признания активного интеллекта и уделения большего внимания собственным функциям, включая самообъективацию и направленное становление. В частности, он требует более широкого и свежего взгляда на тревогу, мужество и свободу.

Благодаря Фрейду психология не обошла проблему тревоги (по крайней мере тревоги, возбуждаемой чувством вины и страхом наказания), но она мало что может сказать о страхе небытия (смерти) и еще меньше о тревоге по поводу явной бессмысленности существования, которую Тиллих находит наиболее характерной для нашего времени. Односторонне трактуя тревогу, современная психология не может адекватно понять стремление и мужество [289] .

Экзистенциализм принимает все свидетельства, предоставляемые глубинной психологией, включая любой фрагмент прозы, страстей, вины и страданий в человеческой природе. Он признает, что приспособительные и родовые механизмы плотно встроены в наше поведение, но он также отдает должное динамическим возможностям, которые заключены в самопознании, в собственных стремлениях, а также принимает во внимание ту конечную свободу, которой отмечен личностный выбор. Формулируя в теологических терминах, можно сказать, что конечная оценка состояния человека включают все факторы, с которыми имеет дело современная доктрина полного обновления.

Вообще говоря, экзистенциалистский взгляд на человека, получивший развитие в Европе, более пессимистичен, чем соответствующие взгляды в Америке (этот факт привлекает наше внимание к социокультурным влияниям на теории личности). Когда жизнь оказывается тяжелой борьбой за существование и кажется (как в разоренной войной Европе), что «нет выхода» (Сартр), то у человека на самом деле растет напряжение и развивается чувство долга, более тягостное, чем чувство надежды. Напротив, в Америке, где человек, ищущий богатой и полноценной жизни, встречает меньше препятствий, мы рассчитываем обнаружить более открытый, общительный, доверчивый тип личности. Эти ожидания отражены в оптимизме, преобладающем в американской психотерапии, которая включает не только неопсихоаналитические концепции «продуктивной личности», но также «клиент-центрированную терапию» и такие новые процветающие движения, как «пастырское консультирование» и «руководство» (guidance). Тиллих признался, что изумляется стойкому мужеству американцев. Он пишет: «Потеряв опору своего существования, типичный американец тут же начинает работать над созданием новой опоры» [290] . «Мужество быть частью прогресса группы, к которой человек принадлежит, своей нации, всего человечества, выражена во всех специфически американских философиях: прагматизме, философии процесса, этике роста, прогрессивном образовании, борьбе за демократию» [291] . Тиллих мог бы добавить:… а также в американских формах психотерапии и консультирования.

Очевидно, культура является одной из совокупностей обстоятельств, из которых человек выводит свой стиль жизни. Однако никак нельзя согласиться с тем, что личность – это просто «субъективная сторона культуры». Эта формулировка соблазнительна для антропологов и социологов, чье внимание поглощено социокультурными условиями становления. Она также соблазнительна для психологов, преданных гипотезе реакции и полагающих, что личностью руководят главным образом стимулы, внешние побудители, давление окружающей среды, образ родителей. Культурные теории личности, подобно другим реактивным теориям, отражают взгляды на человеческую природу скорее Локка, чем Лейбница. В качестве современных примеров можно привести популярные теории «модальной личности», «базовой личности», «классового поведения» и «ролевую теорию».

Вероятно, мы не можем отрицать, что культурный подход приносит ценные данные, поскольку культура действительно является важным условием становления. Однако личностная интеграция – это более фундаментальный факт. Мы, несомненно, принимаем определенные культурные ценности как собственные, важные для нашего личного становления, но верно также и то, что все мы – протестующие девиантные индивидуалисты. Некоторые элементы своей культуры мы отвергаем напрочь, многие усваиваем в качестве простых приспособительных привычек, но даже те элементы, которые мы по-настоящему присваиваем , мы приспосабливаем так, чтобы они подходили к нашему личному стилю жизни. Культура – это условие, но не общий трафарет становления.

19. Свобода

Когда мы говорим, что выбираем что-то из доступных элементов культуры, или действуем в соответствии со своей совестью, или связываем свои решения со своими ценностными схемами, мы обходим стороной проблему свободы. Никакой другой вопрос не повергает научного психолога в такой ужас. Можно просмотреть сто американских книг по психологии подряд и не найти даже упоминания о «воле» или «свободе». Психологу, как и другим ученым, свойственно обычно действовать в рамках строгого детерминизма и выстраивать барьеры между собой и здравым смыслом, чтобы здравый смысл не заражал психологию своей верой в свободу. По той же причине сооружаются барьеры против теологии. Но, несмотря на создаваемые ею неудобства, эта проблема ставится вновь и вновь. Экзистенциализм настаивает на свободе; в психотерапии стало модным постулировать ее; новый интерес психологии к ценностям является на самом деле интересом к проблеме выбора и, следовательно, возрождает проблему свободы. До сих пор от борьбы между свободой воли и детерминизмом попахивало наивностью. Мы с некоторым успехом научились преодолевать монолитную оппозицию психики и тела, природы и воспитания, и теперь нам следует сделать то же самое относительно свободы и детерминизма. Здесь могут помочь следующие соображения.

1. Во-первых, необходимо отличать точку зрения ученого от точки зрения действующего человека. Высшая мудрость ученого может, к сожалению, делать его слепым в отношении реального процесса развития. Система взглядов ученого подобна взгляду всеведущего существа, для которого все вещи имеют свое место, время и движутся по детерминированным орбитам. Но у действующего человека совсем другой взгляд. В аналогичной ситуации оказывается человек, расположившийся на вершине холма и оттуда наблюдающий одинокого гребца внизу на реке. С этого наблюдательного пункта хорошо видны опасные пороги за поворотом реки, еще не известные гребцу. То, что является настоящим для глаза наблюдателя, еще лежит в будущем для гребца. Высшее существо предсказывает, что вскоре гребец будет перетаскивать волоком свой челн. Этот факт сейчас совершенно неизвестен гребцу, незнакомому с руслом реки. Когда преграда возникнет на его пути, он будет принимать решение о ходе своих действий и преодолевать трудности. Короче говоря, действующий не в состоянии видеть свои поступки на большой пространственно-временной матрице, как это может премудрый Бог или менее мудрые полубоги науки. С этой точки зрения он работает в рамках выбора, а не судьбы. В качестве психологов мы должны знать (и действительно знаем), что реальность человека образуется тем, как он определяет свою ситуацию. Выбор для него – первостепенный факт, а то, как все это выглядит для наблюдателя на холме, к делу не относится. Именно потому, что экзистенциализм всегда принимает точку зрения действующего человека, он так упорно настаивает на наличии свободы в природе человека.

2. Даже когда мы становимся на точку зрения ученого, мы замечаем, что определенные условия ведут к относительно большей или меньшей свободе для индивида. Одно из условий, в отношении которого наша доверенность максимальна, – это самопонимание. Всякий психотерапевт (даже исповедующий крайний детерминизм) предполагает, что пациент, достигший высокой степени самообъективации и ясно видящий свое «личное уравнение», способен взвесить свои склонности, понять свои ограничения и двигаться (с некоторым успехом) по им самим выбранному курсу. Если бы это было не так, любая система психотерапии основывалась бы на обмане. Психотерапия дает надежду на то, что скорректированный образ Я и более рациональная оценка своего поведения уменьшают принуждение, вносят порядок и высвобождают пути развития в соответствии с выбранными целями. Следовательно, даже научная психология допускает возможность того, что знание может вести к относительной свободе.

3. Относительная свобода, как нам известно, зависит от владения индивидом множественными возможностями поведения. Парадокс в том, что человек, чья нейропсихическая система таит много детерминирующих тенденций, свободнее человека, чья нейропсихическая система таит только одну детерминирующую тенденцию. Таким образом, человек, обладающий только одним навыком, знающий только одно решение, имеет только одну степень свободы. С другой стороны, человек, обладающий обширным опытом и знающий много способов поведения, имеет гораздо больше степеней свободы. В этом смысле широко образованный человек свободнее человека узко подготовленного. Сегодня мы становимся свидетелями того, какие пугающие шаги могут предпринимать политические лидеры с одномерным умом. Нас тревожит их максимально упрощенный взгляд на социальную и политическую реальность. Им известно только одно решение, и это решение тоталитарно и ложно. Отсутствие у них личной свободы отражается в нетерпимости и боязни несогласия. Однонаправленный ум никак не может понять, что у правды много путей.

4. Наконец, психологам известно, что одни способы выбора дают относительно больше свободы, чем другие. Когда человек пытается столкнуться с импульсом лоб в лоб (сжимая кулаки до хруста и скрежеща зубами), его усилия могут не дать большого эффекта. Концентрация внимания на импульсе часто приносит с собой сильное желание осуществить импульсивный акт. «Ничего плохого в том, что я сделаю это». Этот закон «инвертированного усилия» знаком каждому из нас [292] . И на этом уровне свобода часто оказывается жестокой иллюзией.

Но когда я прекращаю сжимать кулаки и на короткое время предаюсь рефлексии, спрашивая себя, является ли этот путь действий «в общем и целом» тем, чего я хочу, картина меняется. Сам заданный «в общем и целом» вопрос уменьшает напряжение и открывает новые пути решения. Этот момент рефлексии приводит в действие более широкие системы проприативных стремлений, а их активация может заслонить или поглотить несовместимые фрагментарные системы и импульсы, предоставляя человеку свободу быть самим собой [293] .

Психологи знают, что бо́льшая часть конкретных действий, которые мы осуществляем, обычно протекает в соответствии с системами мотивации более высокого уровня. Если система более высокого уровня включает, скажем, лояльность, то человек, актуализируя эту систему, автоматически признает ее главенство. Решения принимаются при ее доминировании. Слабость теории привычек заключается в предположении, что все действия, выполняемые по принципам повторения и вознаграждения, обладают теоретически одинаковой значимостью в структуре личности. Привычки появляются и исчезают не только в соответствии с принципами повторяемости и вознаграждения, но также и как второстепенные по отношению к центральной (собственной) структуре события. Уильям Джеймс поспешил исправить свою теорию привычек утверждением, что единственным свободным действием, имеющимся в распоряжении человека, является его способность «сохранять главенство избранной идеи», имея в виду под этим то, что, призывая наш образ Я , мы автоматически переоцениваем, подавляем, избегаем или активируем подчиненные линии поведения. Системы более высокого уровня детерминируют «ход» систем более низкого уровня, и по этой причине человек может не отклоняться от своей главной системы ценностей.

Иногда случается, что самый центр организации личности внезапно (без предупреждения) меняется. Толчком к переориентации может послужить тяжелая утрата, болезнь, религиозное обращение или даже учитель или книга. В случаях такого травматического смещения центра несомненно верно то, что все способности и чувства, внезапно превратившиеся в жизни человека из подчиненных в руководящие, пребывали внутри него в латентном состоянии. То, что он когда-то выучил механически или по случаю, может внезапно приобрести накал, живость и движущую силу. То, что когда-то казалось ему холодным, находящимся «где-то там», «не моим», может изменить свое место и стать теплым и жизненным, находящимся «прямо здесь», «моим».

Я упомянул этот феномен скачкообразного становления не потому, что он часто встречается или типичен, а потому, что он иллюстрирует сложность и неустойчивость организационного процесса. Становление – это не просто сковывание звеньев в цепь. Иногда оно включает смещение доминирования с фрагментарных на глобальные системы или с одной глобальной системы на другую. Мы только не можем объяснить, почему и как происходят такие смещения. Когда они будут лучше поняты, мы сможем согласовать их с нашим обсуждением вопросов детерминизма и свободы.

Сказанного недостаточно для решения проблемы свободы. Однако оно побуждает нас воздерживаться от наивных решений. Никто не отрицает, что в каждой жизни есть верхний предел развития. Но, вероятно, эти границы подвижны благодаря способностям к рефлексии, к самообъективации, благодаря (в некоторой степени) широте образования и тем усилиям, которые может приложить индивид. С этической и теологической точек зрения достижение этих границ (какими бы они ни были) в равной мере триумфально и для жизни с незначительным потенциалом, и для жизни, потенциал которой громаден.

20. Структура личности

В психологии проблема становления переплетена с проблемой структуры, ибо процесс ведет к продукту. Конечно, в детстве структура имеет зачаточный вид и состоит только из немногих возможных диспозиций (см. раздел 6). Но когда структура принимает форму, она оказывает решающее влияние на дальнейшее развитие. Мы предсказываем поведение друга, потому что думаем, что понимаем его структуру. Недавно было сделано замечательное открытие, что эта структура также помогает придавать форму повседневным восприятиям способами, о которых до сих пор не подозревали [294] .

Психологи обращаются со структурой по-разному. Любые виды предлагаемых составных единиц используется одним или несколькими авторами в качестве строительных блоков структуры: одни предпочитают потребности, чувства или векторы, другие – черты, установки или ценности, третьим нравятся привычки, способности и факторы. Один автор предлагает единицы трех порядков: мотивы, схемы и черты [295] . Некоторые довольствуются такими менее строгими понятиями, как тенденция, направление или диспозиция.

Мы предлагаем использовать почтенный греческий термин характеристика для обозначения любой отличительной метки (оттиска) личности. Характеристики могут быть многих порядков в диапазоне от периферических манер и приспособительных привычек до более центральных ценностных ориентаций жизни. В данный момент мы интересуемся влиянием структуры высокого уровня на последующее развитие, поэтому особенно обращаем внимание на те характеристики, которые объединяют биологическую витальность с сетью смыслов. Используя термин из средневековой философии, скажем, что характеристики этого типа представляют «интенциональность» человека. Намерениями, или интенциями, я буду называть комплексные проприативные характеристики личности.

Интенциональные характеристики представляют, кроме всего прочего, еще и основные формы, какими индивид направляет себя в будущее. В этом своем качестве они отбирают стимулы, руководят подавлением и выбором и имеют прямое отношение к процессу становления взрослого человека. Сравнительно немногие теории личности признают преимущественную важность интенциональных характеристик. Недавние эмпирические исследования дали много доказательств, что личные ценности фактически регулируют и отбирают восприятия, суждения и приспособления, но теоретическая значимость этого открытия еще не получила адекватного признания. Конечно, несколько лет назад немецкая школа verstehende Psychologie [296] утверждала, что основная характеристика любой личности – философия жизни индивида, то есть его система ценностей, его Lebensverfassung [297] . Этот момент недавно был более решительно сформулирован профессором Полом Вайсом, который прямо утверждает: «Мы знаем своих ближних, потому что мы знаем тот тип будущего, который они осуществляют» [298] .

Обнадеживает, что экспериментаторы теперь взялись за изучение динамики ценностных схем. Информацию дают многие недавние исследования перцептивных и когнитивных процессов. Даже индустриальная психология усвоила, что научением, производительностью и удовлетворением работников руководят долговременные намерения. Один профконсультант сказал мне, что самым показательным в его интервью является вопрос: «Где вы хотите быть через пять лет?». Смысл этого вопроса идентичен несколько более абстрактной фразе профессора Вайса: «Какого рода будущее вы осуществляете?» Таким образом, знакомясь с различными источниками и разными точками зрения, мы начинаем понимать, что ценностные схемы – это решающие факторы становления.

Говоря философски, ценности суть конечные точки наших намерений. Мы никогда их полностью не достигаем. Некоторые авторы исходят из этого. Юнг, например, определяет личность как идеальное состояние интеграции, к которому склонен индивид. Личность – не то, что есть у человека, а, скорее, проектируемый результат его развития. Аналогично, Шпрангер рассматривает характер индивида с точки зрения его приближения к идеальному типу (в конечном счете – к последовательной, внутренне согласованной системе ценностей). Важна именно ориентация. С этой точки зрения мы можем слегка модифицировать утверждение о том, что сложные уровни структуры влияют на становление. Формулируя точнее, этой движущей силой обладает именно незавершенная структура. Завершенная структура статична, а развивающаяся структура, имеющая тенденцию к данному направлению завершения, обладает способностью поддерживать поведение и руководить им в соответствии с его движением.

Возникает вопрос: сколько у личности может быть главных характеристик – интенциональных или иных? В работе «Мысль и характер Уильяма Джеймса» Ральф Бартон Перри утверждает, что для понимания этой яркой и человечной личности необходимо понять четыре болезненных и четыре доброкачественных ее характеристики [299] . Сначала нам кажется возмутительным, что такой тонкий и сложный человек может быть сжат в простую матрицу. Мы пришли бы в бешенство, если бы биограф испробовал такую своевольную хирургию на нас.

Однако при повторном обдумывании возникает мысль: не подходим ли мы здесь к важному открытию? При всей озадачивающей сложности развития не верно ли, что на высочайших уровнях интеграции структура личности проясняется? Когда собраны многие нити, мы видим, что они сплетены в канат. Канаты обеспечивают главную связь индивида с миром. Хотя наука психодиагностика еще мало занимается этой проблемой, я полагаю, что здесь уместна музыкальная метафора лейтмотива . Г. Дж. Уэллс в книге «Эксперимент в автобиографии» пишет, что через всю его жизнь проходили две главные темы – интерес к достижению упорядоченного мирового общества и секс [300] . Мы можем подозревать, что этот самодиагноз в чем-то упрощен, но в нем есть суть, которая должна быть исследована психологами. Ведущий мотив, как в случае интереса Уэллса к единому миру, может быть высоко социализированным и может представлять ценностную схему того типа, что сопровождает расширенное Я и зрелую совесть. Или он может иногда быть невротическим образованием, неизжитым родительским комплексом или одной из многих форм нарциссизма. Но наша основная гипотеза остается неизменной: сила организации столь велика, что в любом исходном случае ход развития фактически может быть отображен несколькими ведущими характеристиками.

Суммируем: наиболее всеобъемлющие единицы в личности – это широкие интенциональные диспозиции, направленные в будущее. Эти характеристики уникальны для каждого человека и имеют тенденцию привлекать, направлять, тормозить более элементарные единицы согласно самым главным намерениям. Это соответствует действительности, несмотря на большой объем беспорядочного, импульсивного и конфликтного поведения в каждой жизни. Наконец, число этих кардинальных характеристик не бесконечно; в любой жизни во взрослые годы их относительно немного и их можно выявить. Этот факт должен поощрять психодиагностов к поиску более подходящих методов, чем некоторые из тех, что используются ими сейчас.

21. Религиозное чувство

Если мы спросим, много ли внесла психология в наше понимание религиозной природы человека, ответ будет: «Меньше, чем хотелось бы». Мы можем объяснить и до некоторой степени оправдать это отставание ссылками на трудность научно-психологической разработки более сложных стадий развития. Теперь мы в состоянии понять, что религиозное чувство связано с трудноуловимыми гранями становления, включая собственное стремление, зрелую совесть и интенциональность.

Правда, можно отметить три линии научного прогресса в этом вопросе.

1. Уильям Джеймс в своем исследовании многообразия религиозного опыта дал нам замечательную типологию, которую, несмотря на имеющиеся в ней неточности, трудно улучшить. 2. Современные методы анкетирования и интервью дают надежные (пусть и поверхностные) данные о степени выраженности религиозных верований и мнений. 3. Глубинная психология заставила нас осознать роль бессознательных процессов, особенно тех, которые препятствуют нормальному интегрированному развитию. Одна из главных заслуг глубинной психологии – ее здравое предостережение от проецирования своих собственных чувств в научную дискуссию. Опасность проекции, конечно, особенно остра в дискуссиях по поводу религии, где так распространены двусмысленности.

Если, однако, наш набросок процесса становления верен, то из него вытекают определенные последствия для психологического понимания религии. Прежде всего, не следует упрощенно рассматривать религиозное чувство взрослого человека просто как повторение детских переживаний. Иногда ребенок может переносить образ своего земного отца на Отца небесного, но неверно говорить, что так же делают все религиозные взрослые. Правда, некоторые взрослые могут могут не перерасти свою тенденцию цепляться за участливое божество, которое (подобно сверхснисходительному родителю) всегда внемлет особо истовым мольбам. Однако здравый человек, обладающий нормальным интеллектом, пониманием и эмоциональной зрелостью, знает, что невозможно решить жизненную проблему путем принятия желаемого за действительное или излечить собственную неполноценность фантазированием. Чтобы излечить свою фрагментарность, он должен найти что-то более убедительное, чем сама эта фрагментарность. Следовательно, развитая личность не будет фабриковать свою религию из некоего эмоционального фрагмента, а будет искать теорию Бытия, в которой все фрагменты осмысленно упорядочены.

Поэтому развитое религиозное чувство нельзя понять, исходя из его эмпирических истоков. Дело не в зависимости и не в реконструкции семейной или культурной конфигурации: это не просто профилактика против страха и это не исключительно рациональная система убеждений. Любая отдельная формула сама по себе слишком частична. Развитое религиозное чувство – это синтез этих и многих других факторов, совместно формирующих целостную установку индивида на осмысленную связь со всем Бытием.

До пубертатного возраста невозможно чувствовать себя осмысленно связанным со всем Бытием. Этот факт помогает объяснить односторонность многих психологических рассуждений о религиозности. Становление в предпубертатных возрастах изучалось гораздо более основательно, чем в подростковом и позднейших возрастах. Поэтому понятно, что на переднем плане у нас находятся факторы, влияющие на детское религиозное чувство: семейность, зависимость, авторитет, принятие желаемого за действительное и магическая практика.

Однако процесс становления продолжается всю жизнь, поэтому мы справедливо ожидаем найти полностью развитое религиозное чувство только у взрослой личности. Взрослый разум (при условии, что он еще развивается) распространяет свои рациональные способности как можно дальше с помощью логики индукции, дедукции и оценки вероятностей. А пока интеллект напрягается, индивид обнаруживает, что его честолюбие требует защиты от почти гарантированной неудачи интеллекта. Он учится тому, что для преодоления сложностей свирепого мира ему также нужны вера и любовь. Эта религия, соединяющая разум, веру и любовь, становится для него морально истинной. Религиозные люди утверждают, что она истинна и метафизически, так как они чувствуют, что внешнее откровение и мистическое переживание принесло им сверхъестественную уверенность. Таким образом, гарантией уверенности служит общая ориентация, которую человек обретает в своих поисках объемлющей системы верований, способной связать его с Бытием как целым.

Говоря психологически, мы должны указать на тесную аналогию, существующую между религиозной ориентацией и всеми другими высокоуровневыми схемами, влияющими на ход становления. Каждый человек, религиозно настроенный или нет, обладает своими собственными предельными постулатами. Он обнаруживает, что не может жить без них, и для него они – истины. Такие постулаты, называются ли они идеологиями, философиями, понятиями или просто предчувствиями относительно жизни, оказывают креативное давление на все подконтрольное им поведение (т. е. почти на все поведение человека).

Ошибка психоаналитической теории религии, формулируемая в ее собственных терминах, лежит в причислении религиозных верований исключительно к защитным функциям эго , а не к сердцевине, центру и сути самого развивающегося эго . Религия, несомненно, защищает индивида против вторжений тревоги, сомнений и отчаяния, но она также обеспечивает перспективное намерение, которое позволяет ему на каждой стадии становления осмысленно связывать себя с тотальностью Бытия.

Рассуждая так, мы можем ожидать, что взрослые люди (в большинстве) будут религиозны. Фактически так и есть. Однако они бесконечно отличаются друг от друга по формам и относительной зрелости религиозных взглядов, а также по степени влияния этих взглядов на их жизнь [301] . Иначе и быть не может, ибо религиозное становление находится под влиянием нашего темперамента и образования, и может как развиваться, так и останавливаться. Из-за действия некоторых задерживающих развитие сил индивид остается в плену инфантильных, своекорыстных и суеверных религиозных взглядов. Невротическое ощущение небезопасности может требовать для успокоения немедленного выполнения навязчивых ритуалов. Иногда из-за крайней ригидности домашнего и церковного воспитания ребенок приобретает только частичный критерий для проверки правды и в результате может либо стать ярым фанатиком, либо в последующие годы восстать против своего воспитания и принять негативную установку безверия. Есть много обстоятельств, ведущих к остановке развития.

Во всех фазах становления может произойти остановка. Психопатию можно рассматривать как остановку расширения Я , из-за которой не возникает чувство морального обязательства. Эксгибиционизм и другие извращения – это остановки в генитальном развитии; нарциссизм – остановка в развитии образа Я . Инфантилизм – это остановка в развитии, связанная с императивной потребностью в комфорте и безопасности или самоуважении. Неверие может быть или продуктом зрелых размышлений, или реакцией против родительского (или племенного) авторитета, или результатом одностороннего интеллектуального развития, исключающего другие области нормального любопытства [302] . Есть много личностей, усердно и эффективно одолевших все фазы становления, но так и не озадачившихся обретением осмысленной связи с Бытием. По какой-то причине в этой точке их любопытство остановилось.

Другие, однако, полностью посвящают себя этой задаче. Религиозное стремление становится их кардинальной характеристикой. Им кажется, что только религиозная форма собственного стремления стóит затраченного времени. Оно дает им синтез всего, что находится внутри переживаний, и всего, что находится за их пределами. Оно контролирует расширяющиеся границы личности. Такие индивиды применяют свою способность к самообъективации, беспристрастно рассматривая свой разум и свою неразумность, видя ограниченность того и другого. Они держат в поле зрения и свой Я -образ и идеальный Я -образ, тем самым распологая критерием для совести. Они проводят различие между своим собственным стремлением и адаптивным приспособлением, таким образом проводя различие между важным делом и просто фактами. Они взвешивают вероятности в теологической области и, в конце концов, утверждают ви́дение жизни, которое оставляет неохваченным минимум возможного. Хоть это и очень непрямой путь, но именно так, по-видимому, зрелые личности принимают и утверждают религиозные предпосылки своего хода становления.

Будучи наукой, психология не может ни доказать, ни опровергнуть претензии религии на истину. Однако она может объяснить, почему эти претензии так многочисленны и различны. Они представляют собой конечные смыслы, достигнутые уникальными личностями в разных странах в разные времена. Организованные религиозные течения отражают сравнимые группы смыслов, внутри которых уникальные смыслы, достигнутые индивидами, могут группироваться в целях коммуникации и общего религиозного служения.

Психология может осветить область религиозного чувства, проследив путь его становления до конечных границ роста. Она может изучать человека как представителя своего вида, как воплощение многих адаптивных приспособлений и как продукт племенного формирования. Но она может также изучать его как уверенного в себе, самокритичного и самосовершенствующегося индивида, чья наиболее отличительная способность – страсть к целостности и к осмысленным отношениям со всем Бытием. Обращаясь к полному ходу становления (не упуская ни единого свидетельства и ни одного уровня развития), психология может постепенно увеличить самопознание человека. И с увеличением самопознания человек будет в состоянии более здраво и мудро отдаваться процессу творчества.

Конечные истины религии непостижимы, но психология, которая препятствует пониманию религиозных возможностей человека, едва ли заслуживает того, чтобы вообще называться наукой о человеческой душе.

22. Эпилог: психология и демократия

Я написал это эссе, потому что чувствую, что нынешняя психология стоит перед дилеммой. В общем и целом она снижает образ человека, породившего демократическую мечту. Пока это снижение соответствовало реальности, оно было к лучшему, ибо жить иллюзиями вредно. Концепции человека восемнадцатого века, давшие начало энтузиазму по отношению к демократии, нуждались в коррекции. Современная психология указывает на то, что в человеческой природе есть болото неразумности, чьи испарения затуманивают суждения человека у избирательной урны и сужают его кругозор. Культурная и классовая принадлежность (и соответствующие предубеждения) в заметной степени формируют сознание и поведение. Ранние детские фиксации часто оставляют в характере инфантильные следы, связывающие психику таким образом, что демократические взаимоотношения во взрослой жизни становятся невозможны. Инфантильные комплексы вины могут нанести поражение развитию зрелой совести, несущей в себе кодекс уважения ко всем людям.

Все это верно, но встает вопрос, не является ли такой «реализм» столь же односторонним, как и рационалистская теория человеческой природы, на которой основывалась демократия. Не может ли оказаться, что локальные методы и сверх-упрощенные модели приспособлены только для обнаружения более грубых механических детерминант личности? На ранних стадиях научной психологии понятны аналогии с животными, интерес к патологии и акцент скорее на внешних, чем на внутренних силах. Потребуется время для развития методов и теорий, пригодных для менее доступных областей личности, отраженных в ее структуре, зрелой совести и проприативных схемах.

До сих пор «поведенческие науки», включая психологию, не дают нам картины человека, способного создавать демократию или жить при ней. Эти науки большей частью подражали физической модели бильярдного шара, теперь, конечно, устаревшей. Они дали нам в руки психологию «пустого организма», подталкиваемого влечениями и формируемого внешними обстоятельствами. Основное внимание создателей психологических систем привлекло то, что является маленьким и частичным, внешним и механическим, периферическим и сиюминутным. Но теория демократии требует также, чтобы человек обладал рациональностью, свободой, зрелой совестью, собственными идеалами и уникальной ценностью. Мы не можем защитить избирательную урну и либеральное образование, свободную дискуссию и демократические институты, если у человека нет потенциальной способности обратить все это себе на пользу. Джозеф Вуд Кратч в «Измерении человека» указывает на то, как логично идеалы тоталитарных диктатур следуют из предпосылок «сегодняшнего мышления» психологических и социальных наук. Он боится, что те самые ученые, которые извлекли наибольшую выгоду из демократического принципа свободы исследований, молчаливо саботируют демократию.

Достаточно любопытно, что многие горячие приверженцы теории «пустого организма» являются весьма ревностными борцами за демократию. Нет более поразительного парадокса, чем парадокс ученого, который в качестве гражданина исходит из одного ряда психологических допущений, а в своей лаборатории и работах выдвигает противоположные допущения относительно природы человека.

В данное время кажется вероятным, что психология будет созревать в направлении базовых постулатов демократии. Некоторые из рассмотренных нами соображений указывают, что процесс эволюции идет. Вырисовывается фигура человека, обеспеченного достаточным полем разума, автономией и выбором, чтобы получать пользу от проживания в свободном обществе. Однако этот портрет отражает и более темную часть истины, обнаруженную молодой психологией недавнего прошлого. Эта истина остается в силе. Коррекция идеалистической жизнерадостности всегда будет оставаться долгом психологии.

Но так как психология не является нормативной дисциплиной, она сама не в состоянии дать ценностный шаблон, по которому нужно оценивать ход становления. Демократия – вот ценностный шаблон, предложенный для проверки уровня развития индивида и общества. Психология может только обнаружить, жизнеспособны ли демократические идеалы. Согласно некоторым из установленных сейчас и широко признанных частичных истин, ответ оказывается негативным. Но этот ответ далеко не окончательный. Когда мы станем более сведущими в обращении со всей структурой личности, мы обнаружим более многообещающие возможности. Рискнем предсказать, что скоро психология предложит образ человека, более согласованный с теми демократическими идеалами, которыми психологи как индивиды на самом деле живут.

СТРУКТУРА И РАЗВИТИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава 1. Психология и индивидуальность

...

Наследственность – Биохимическая индивидуальность – Организованная индивидуальность – Дилемма науки и уникальности – Смысл «закона» – Предлагаемые решения – Три группы норм – Дифференциальная психология – Типы – Клиническая психология – Резюме

Начнем со сравнения двух утверждений: (1) «Уолтер – интереснейшая личность». (2) «Какая интересная вещь – личность».

В первом утверждении я исключаю Сэма, Джима и Руфь; я обращаю внимание на уникальный психологический паттерн, представляющий Уолтера как индивида. Во втором утверждении я имею в виду Уолтера, Сэма, Джима, Руфь и всех остальных в мире.

Эти два утверждения полярны в том смысле, что одно из них относится к одному человеку, а другое – к миллионам людей, но оба равно верны. Понятие «личность» относится и к конкретной душе и к душе вообще. Если мы хотим изучать личность, то должны быть готовы быстро переключать внимание с частного на общее, с конкретного человека на абстрактного человека и обратно. Это переключение полезно. То, что мы узнаем об Уолтере, помогает нам узнать человека вообще, а то, что мы узнаем о человеке вообще, отчасти применимо к Уолтеру.

На страницах этой книги вы встретите много примеров такого переключения. Наша цель – раскрыть общие принципы развития, организации и проявления личности, хотя мы особо подчеркиваем, что выдающимся свойством человека является его индивидуальность . Каждый человек – уникальное творение сил природы. Точно такого же, как он, никогда не было и не будет. Вспомните отпечатки пальцев; даже они уникальны.

Все науки, включая психологию, склонны пренебрегать этим первостепенным фактом индивидуальности по причинам, которые мы ниже рассмотрим. С другой стороны, в повседневной жизни нам не грозит опасность забыть о том, что индивидуальность – высший знак человеческой природы. Во время, пока мы бодрствуем, и даже в наших снах мы признаем людей и имеем дело с ними как с отдельными, отличными и уникальными индивидуумами. Мы знаем, что они рождаются и умирают в определенное время и на протяжении всей своей жизни проявляют свой собственный особый паттерн физических и психических черт. Учитывая уникальность наследственности и окружения каждого человека, иначе и быть не может.

Наследственность

Природный (сексуальный) метод воспроизводства гарантирует каждому рожденному смертному наиновейшее генетическое оснащение. Теоретически половину нашей наследственности мы получаем от матери и половину – от отца. Подумайте прежде всего об уникальности бракосочетания. Один конкретный мужчина из миллиардов мужчин в мире сочетается браком с одной конкретной женщиной из миллиардов женщин. Ни одна другая комбинация не даст именно такого конкретного источника наследственности.

В зародышевых клетках человека 48 хромосом, каждая содержит примерно 30 000 генов. Для наследования одной черты требуется один или несколько генов. На определенной стадии развития зародышевые клетки подвергаются «редукционному делению» и остаются с 24 хромосомами, тем самым отбрасывая множество возможностей для наследования, так как хромосомы обладают различными комбинациями разных генов. Далее, лишь один конкретный сперматозоид (из всех 300 000 000, попадающих во влагалище во время полового сношения), содержащий свои собственные своеобразные варианты генов, соединится с данной яйцеклеткой, в результате чего произойдет зачатие новой жизни. Нелепо полагать, что любые два индивидуума на земле (за исключением только идентичных близнецов, образованных одними и теми же яйцеклеткой и сперматозоидом) могут обладать общим генетическим материалом. Добжански оценивает число возможных комбинаций человеческих генов с их возможными мутациями как «значительно большее, чем число атомов во всей Вселенной. Очевидно, только бесконечно малая частица возможных генных комбинаций реализуется или может реализоваться где-либо в мире. … Таким образом, каждое человеческое существо является носителем уникального генотипа» [303] .

Из этого впечатляющего факта мы заключаем, что нет двух людей (за возможным исключением идентичных близнецов), обладающих хотя бы возможностью одинакового развития. А если ко всем этим генетическим различиям мы добавим различия в окружении и переживаниях каждого смертного человека, то еще более утвердимся в своем заключении.

Однако – и здесь мы делаем шаг назад – мы не должны забывать, что гены создают у всех представителей Homo sapiens определенные и явные общие черты. Все мы обладаем прямохождением, двумя глазами и двумя ушами, руками и ногами, все мы двусторонне симметричны (более или менее). Наши тела состоят из одних и тех же химических элементов, все мы способны чувствовать, думать, говорить, воображать, вспоминать, воспроизводить. Исключения редки.

Биохимическая индивидуальность

Мы знаем, что железы внутренней секреции оказывают глубокое влияние на темперамент, на протекание роста, на мотивацию. Их различия по весу и размеру, даже в нормальных пределах, громадны. Уильямс приводит следующие примеры вариаций веса желез внутренней секреции [304] :

гипофиз – от 350 до 1100 мг;

щитовидная железа – от 8 до 50 г;

паращитовидные железы – от 50 до 300 мг (количество долей от 2 до 12);

яички – от 10 до 45 г;

яичники – от 2 до 10 г (содержат при рождении от 30 000 до 400 000 яйцеклеток);

надпочечники – от 7 до 20 г (10-кратные различия в толщине коры).

Факт огромной вариативности индивидуальных различий касается не только желез, но и скорости метаболизма, реакции на медикаменты, потребности в воде, калии, натрии, кальции, йоде и аминокислотах. Потребность в витаминах различается в несколько раз; на одной и той же диете у одного моряка разовьется цинга из-за недостатка витамина С, а у другого – нет. Люди широко различаются по восприимчивости к болезням, по реакции на кислородное голодание и чувствительности к разным веществам. В одном эксперименте определялась концентрация раствора сулемы, вызывающая раздражение кожи. Из 35 испытуемых один дал реакцию на 1 часть сулемы в 100 000 частей воды, еще пятеро прореагировали на 10 частей; еще 11 – на 30 частей; четверо не реагировали ни на какую использовавшуюся концентрацию [305] .

Не менее разнообразна морфология нервной системы. У многих людей есть три группы висцеральных нервов вместо более обычных двух; паттерны зрительных нервов почти столь же различны, как речные системы на разных континентах. Примерно у 15 % людей нет прямого пирамидного нервного пути в спинном мозге. У некоторых индивидов седалищный нерв проходит глубоко и хорошо защищен, а у других он относительно открыт. Громадные различия обнаруживаются и в обычной анатомии, и в микроанатомии мозга. В своем обзоре на эту тему Лэшли пишет: «Однако даже имеющиеся ограниченные сведения показывают, что индивиды вступают в жизнь с чрезвычайно различающимися по своей структуре мозгами, непохожими по количеству, размерам и организации нейронов, а также по более крупным деталям» [306] .

В течение двенадцати лет Диаборн и Ротни ежегодно измеряли рост 3 000 детей. Все дети действительно росли и большинство демонстрировало предподростковый рывок в скорости роста, но их индивидуальные индексы столь сильно различались, что авторы сделали следующий вывод: «…не обнаружено и двух детей, обладавших совершенно одинаковыми паттернами роста» [307] .

При таком диапазоне генетической, структурной и биохимической изменчивости мы должны ожидать широких вариаций темперамента, мотивации и вообще каждой известной психологической функции. Некоторые люди будут воспринимать жизнь как горькую ношу, другие – как бокал шампанского. Индивидуальные проявления интеллекта, силы и направленности разных мотивов принимают у людей все мыслимые формы. Разнообразие интенсивности и выражения сексуального влечения, продемонстрированное в хорошо известных исследованиях, удивило тех, кто считал, что в этой области мотивации преобладает единообразие [308] .

Подумайте на минуту о значении этой широкомасштабной индивидуальности людей для их лечения, будь оно хирургическим, медицинским или психологическим. Терапевт не может успешно следовать простому «правилу большого пальца». Никто не является нормальным (то есть средним) более, чем по нескольким качествам. Можно смело сказать, что никто не является средним по всем своим эндокринным, анатомическим, нервным, кортикальным и мотивационным способностям.

Рассмотрев обсуждаемую нами проблему, Гёте воскликнул: «Кажется, природа все поставила на индивидуальность» [309] .

Организованная в паттерны индивидуальность

Таким образом, каждый человек тысячами особенностей отличается от гипотетического среднего человека. Но его индивидуальность – не сумма всех этих отдельных отклонений. Это крайне важный момент, и пока читатель его не поймет, ему не удастся уловить суть этой книги.

Возьмем, к примеру, легкие – ваши и мои. Не существует связи ни между вашими легкими и моими, ни между вашим кортикальным метаболизмом и моим. Но мои легкие действительно влияют на мой кортикальный метаболизм, то же происходит и у вас. Моя потребность в калии взаимодействует с моей потребностью в натрии. Эти химические потребности можно сравнивать с вашими, но у них нет органической функциональной связи с вашими. Это моя наследственность, мои детские переживания, мой темперамент, мои качества мозга, эмоции, мотивы, частота пульса, память, культурная история и воображение связаны в едином индивидуальном функционировании; они составляют одну систему, образованную из различных подсистем.

К несчастью, наука главным образом изучает мою частоту пульса в сравнении с вашей, мои эмоции – как отличающиеся от ваших, мой вес – как отклоняющийся от нормы; она редко изучает мои вес, пульс, эмоции как взаимодействующий паттерн .

Поэтому я сильно возражаю против точки зрения, принятой ныне в психологии. Айзенк сформулировал ее так: « Для ученого уникальный индивидуум – это просто точка пересечения ряда количественных переменных » [310] .

Что означает это утверждение? Оно означает, что ученого не интересует взаимозависимость подсистем внутри целостной системы личности. Его интересуют только раздельные измерения, по которым можно сравнивать многих людей. Его интересуют сердца (ваше и мое) или легкие (ваши и мои), а не взаимодействие моего сердца с моими легкими или вашего сердца с вашими легкими. Его интересует некоторая черта (например, интроверсия), ваша и моя, но не интересует то, как ваша интроверсия взаимодействует с другими вашими чертами, с вашими ценностями и вашими жизненными планами. Согласно этой точке зрения, ученого интересует не система личности в целом, а только общие измерения. Человек остается просто «точкой пересечения», лишенной внутренней структуры, связности и одушевленности. Я не могу согласиться с такими взглядами.

Дилемма науки и уникальности

Легко, однако, видеть, что мы сталкиваемся с затруднительным положением. Индивидуум (чем бы еще он ни был) – это внутренне последовательная уникальная организация телесных и психических процессов. Но его уникальность приводит науку в смущение. Науке положено иметь дело с широкими, предпочтительно универсальными законами. Таким образом, наука – это номотетическая дисциплина. Индивидуальность же подлежит исследованию не в рамках науки, а в рамках таких дисциплин, как история, искусство или генеалогия, чьи методы являются не номотетическими (ищущими универсальных законов), а идиографическими [311] . Еще средневековые схоласты декларировали: scientia non est individuorum .

Если мы примем эту догму, касающуюся возможностей и ограничений науки, то вынуждены будем отказаться от познания человека как человека. Но это не должно обескураживать нас. Факт, что индивид – это система организованной в паттерны уникальности. Другой факт, что наука любит универсальное, а не особое. Однако сама личность – это универсальное явление, хотя она обнаруживается только в индивидуальных формах. Так как личность – универсальное явление, наука должна изучать ее, но она не может изучать ее корректно, пока не обратится к индивидуальному характеру формирования структурных паттернов! Такова дилемма.

Не можем ли мы, подобно некоторым ученым, сказать, что особое – то, как оно фактически выступает, – есть комплексная комбинация универсалий? Даже если мы отвергнем выражение «комплексная комбинация» как пустословие, то все равно будем введены в заблуждение. Здесь утверждается, что все люди состоят из одних и тех же качеств (универсалий), а комбинация этих универсалий создает уникальность. Давайте возьмем только две универсалии и посмотрим, как это происходит:

Здесь нам говорят, что Джон – очень яркий парень, но довольно покорный, а Генри – скучный, но доминирующий. Но не может ли качество А так взаимодействовать с качеством В , чтобы образовалась новая единица? Не может ли Джон быть блестящим последователем, а Генри – глупым агрессором? Прибавление других качеств будет придавать новый оттенок всему их поведению, появится паттерн, не предсказуемый на основе универсалий. Молекулы воды и перекиси водорода имеют одни и те же универсалии (водород и кислород), только по-разному количественно представленные (Н2О и Н2О2), однако небольшие количественные различия делают эти вещества совершенно непохожими друг на друга. Попытайтесь применить их к своим волосам, и вы увидите разницу.

Итак, проблема индивидуальности – это не то, как ум и доминантность Джона соотносятся с теми же качествами у других людей, а то, как ум Джона связан с его доминантностью, с его ценностями, с его сознанием и со всем остальным в его личности. Это «внутренняя система», ставящая в тупик традиционную науку об универсалиях.
Смысл «закона»
Общепринятая наука находится в тупике из-за того, что ей не удается увидеть, как номотетический поиск общих законов может быть применен к внутренней организации особенного случая. Здесь могли бы оказаться полезными несколько идей.

Во-первых, само утверждение, что личностные паттерны индивидуальности уникальны, является универсально истинным и, следовательно, это закон. Психологии личности следовало бы признать это в качестве своего первого закона.

Во-вторых, мы обращаемся ко многим общим принципам биологии и динамической психологии в надежде, что они раскроют нам процессы, ведущие к уникальности. Например, общими принципами генетики являются законы, говорящие нам о том, как случается уникальность.

В-третьих, поведение каждого индивида закономерно по-своему. Нам не надо понимать жизнь каждого для того, чтобы раскрыть закономерность в нашей жизни. Вы можете очень хорошо знать, почему ваш близкий друг ведет себя так, как ведет, и уметь предсказывать и отчасти контролировать его поведение в будущем просто потому, что вам известна закономерность его жизни. И для этого вам не нужно знать человеческую природу в целом.

Этот последний момент важен, ибо здесь возникает противопоставление статистической (актуарной) закономерности и индивидуальной закономерности отдельного человека. Номотетическая наука, как мы уже сказали, склонна предпочитать первую и игнорировать вторую. Ее критерии статистической значимости приспособлены к большой популяции людей, а не к отдельному случаю.

Предположим, сотня заключенных слышит слова тюремного надзирателя: «Ваша жизнь в тюрьме – подготовка к вашему возвращению в общество». И предположим (это вполне вероятно), что девяносто девять заключенных молча смеются над этой банальностью и немедленно забывают ее. Статистически мыслящие психологи сказали бы, что отсутствие эффекта этого благочестивого увещевания – закон. И в определенном смысле они правы.

Но предположим, что для одного человека эти слова «прозвенели звоночком» и поставили его на путь подлинного исправления. Что скажет статистик? Что это «дело случая» и данное событие не является «статистически значимым»? Такой ответ был бы абсурдным. Дело в том, что в этом случае существуют важные причинные отношения. Это происшествие может быть редким (даже уникальным), но оно полностью законно и неизбежно, если принять во внимание внутренний паттерн человека, к которому обращены слова.

И поэтому мы делаем вывод, что не должны поддаваться запугиванию узкими определениями «закона» или (в нашем случае) узкими определениями науки. Дело науки – освещать то, что есть , а не только то, что удобно или традиционно принято. Задолго до того, как психология пристроилась в кильватер к такому флагману, как естественно-научный метод, существовало древнее значение слова scientia . Оно не предписывало метода, не ставило ограничений, оно означало просто знание .
Предлагаемые решения
Как и следовало ожидать, многие наблюдательные авторы замечали эту дилемму науки и уникальности. Наиболее очевидное ее решение, конечно, заключается в декларации того, что всеобщность принадлежит науке, а индивидуальность – искусству. В сущности, это положение гласит: давайте признаем ограничения науки. По самой своей природе она не может отдать должное индивиду; сделать это могут только драма, поэзия, жизнеописания. Наука беспощадна в исключении особенного. Следовательно, наука (в лучшем случае) – это просто «доступ к мудрости» [312] . Такое решение привлекательно для многих ученых и, вероятно, для всех гуманистов.

Это, однако, совет отчаяния. Психология – молодая дисциплина и в идеале должна бы стремиться к овладению и абстрактными, и конкретными явлениями. Преждевременно ограничивать ее исключительно номотетическим способом мышления. Нам следовало бы сохранить индивидуальность внутри науки.

Такова была точка зрения Сэмюэля Бэйли, который столетие назад критиковал психологию за то, что она обращает внимание почти исключительно на «общее для человечества» и имеет дело с индивидуальным характером «только случайно и мимолетно, слишком кратко для такого важного предмета» [313] .

Другое решение состоит в провозглашении двух отдельных психологий, одна из которых стоит на номотетической позиции, а другая – на идиографической. Второй психологии, конечно, пришлось бы работать рука об руку с историей, жизнеописаниями, литературой и, возможно, стать неотличимой от них. Многие немецкие авторы одобрительно склоняются к этой точке зрения, относя номотетическую психологию к естественным наукам ( Naturwissenschaften ), а идиографическую – к духовно-культурным наукам ( Geisteswissenschaften ). Первая – это психология «элементов», вторая – психология «структур». Первая использует метод анализа и причинное объяснение, вторая применяет метод «понимания» ( Verstehen ). «Мы объясняем природу (с помощью анализа и закона), – говорят они, – но мы понимаем людей» (в их структурированной индивидуальности) [314] .

Сформулирую кратко мою собственную позицию касательно этого решения. Разделение психологии на две противоположные ветви – чересчур радикально. Я согласен с французским психиатром Азамом, который много лет назад писал, что наука о характере «не может развиваться ни посредством обобщений, как это делает психология, ни посредством индивидуальности, как это делает искусство. Она занимает промежуточную позицию» [315] . Нет причин, запрещающих нам опираться на любое доступное обобщение о человеческой природе. В то же самое время нам надо быть готовыми к разработке концепций и методов, которые позволят нам понять организованную в паттерны индивидуальность. Как мы видели, индивидуальность представляет законный порядок в природе. Нам следует использовать все подходы в развитии научной психологии личности.

Мы еще не рассмотрели все предложенные решения дилеммы «наука – уникальность». Давайте более подробно взглянем еще на некоторые предположения.
Три группы норм
Как мы узнаём человека? Отчасти мы делаем это, сравнивая его характеристики с тремя группами стандартов (норм). Клакхон и Мюррей [316]  сформулировали это следующим образом.

Каждый человек в определенных отношениях:

а ) похож на всех других людей (универсальные нормы),

в ) похож на некоторых других людей (групповые нормы),

с ) не похож на каких-либо других людей (идиосинкразические нормы).
Это утверждение истинно и полезно до определенного момента (вскоре мы увидим, какая ловушка в нем расставлена специально для неосторожных). Однако психология личности использует все эти нормы, как показано на рисунке 1.

Рис. 1. Три группы норм, используемых в психологии личности

Универсальные нормы . Когда мы говорим, что человек высок, или быстр, или энергичен, или весел, или его IQ =110, мы сравниваем его с общей популяцией людей, которых мы знали (или измеряли). Мы замечаем, что по какому-то качеству Сэм находится в середине, или выше, или ниже середины. Пока все хорошо. В этом смысле личность Сэма определяется через соответствие среднему человеку или отклонение от него.

Групповые нормы . Строго говоря, трудно получить универсальные нормы. Если Сэм – американец, то мы, скорее всего, должны оценивать его по сравнению с другими американцами, а не с англичанами или китайцами. Если у Сэма IQ =110, мы на самом деле имеем в виду, что он слегка выше среднего значения для группы американцев, протестированной с помощью определенной методики. Но это различие не должно нас беспокоить: мы просто мимоходом отмечаем, что универсальные нормы незаметно переходят в нормы групповые.

Групповые нормы особенно важны, когда мы говорим, что Сэм – типичный кто-нибудь, например: бизнесмен, убежденный баптист, яйцеголовый, маниакально-депрессивный, спортсмен или южанин. Такие утверждения означают, что Сэм обладает набором качеств, не слишком отличающимся от набора качеств большинства членов той группы, к которой он принадлежит или с которой его сравнивают. Или наоборот, мы можем сказать, что Сэм отклоняется от своей группы: он не типичный доктор или фермер. Мы могли бы сказать: «Трудно поверить, что он – школьный учитель». Но вне зависимости от того, похож он или не похож на других в своей группе, для оценки его натуры мы используем групповые нормы.

Индивидуальные нормы . Познакомившись с Сэмом, мы вырабатываем свои ожидания относительно него. Стандартом для суждения о нем служат его собственные черты, его личный паттерн интересов, организация его личности. Если его поступок соответствует нашим ожиданиям, мы говорим: «Как это характерно для него», если нет – говорим: «Как это на него не похоже» или «Он сегодня сам не свой». Для изучения этого личного паттерна Розенцвейг применял термин «идиодинамика» [317] .
Отметим, что универсальные и групповые нормы – забота номотетической науки. А индивидуальные нормы вновь ведут нас к понятию идиографической науки. Здесь мы утверждаем, как показано на рисунке 1, что психология личности не может опираться ни исключительно на всеобщее, ни исключительно на индивидуальное, а «занимает промежуточное положение».

Принимая формулу трех групп норм, мы должны опасаться вот какой ловушки. Этот подход может подтолкнуть к ошибочному выводу, что индивидуум как таковой – это только горстка мелких и, возможно, незначительных идиосинкразий, оставшихся после того, как мы объяснили бо́льшую часть поведения с помощью универсальных или групповых норм. На самом деле все иначе. Сэм, будьте уверены, обладает многими характеристиками, свойственными человеческому роду и представителям его культуры, но он сплетает их в уникальную идиоматическую систему . Его личность – это единая система, а не совокупность трех систем. Индивидуальность – это не мешок из лоскутков, оставшихся после того, как номотетические науки все скроили и сшили. Организация индивидуальной жизни – это (во-первых, во-вторых и всегда) основной факт человеческой природы.

Дифференциальная психология

Дифференциальная психология – это другое название психологии индивидуальных различий. Она распространилась в начале этого века и процветает до сих пор [318] . На самом деле многие психологи склонны считать, что это движение сосуществует с психологией личности.

Предположим, тысяча человек прошла тест на остроту слуха, на вербальный интеллект, на доминирование, на невротические тенденции, на интерес к науке (или другие измеримые показатели). Полезно знать, где находятся Сэм или Джейн по отношению к групповым нормам , полученным таким образом.

Узнав баллы Сэма и Джейн, мы можем построить по ним профиль (или психограмму). На рисунке 2 показан профиль Сэма, построенный по вышеперечисленным переменным.

Рис. 2. Иллюстративный профиль Сэма

Достоинство этого метода в том, что он сосредоточивает внимание на Сэме по отношению к популяции в целом. Точно таких же профилей, как у Сэма, почти или совсем не будет. С помощью этого профиля мы можем давать Сэму советы и консультации; мы можем нанять его на какую-то работу, если его оценки соответствуют нашим требованиям. Мы замечаем его сильные и слабые стороны. Благодаря профилю мы близко (но не вплотную) подходим к нашей цели – индивидуальности.

У метода есть принципиальные ограничения. Во-первых, мы не узнаем о Сэме ничего кроме того, что ранее было выбрано исследователем для тестирования. У Сэма может быть какая-то кардинальная личностная черта, которой вообще нет в тестовом списке. Например, он прежде всего хирург по своим склонностям и мастерству, а этот факт упущен батареей тестов.

Во-вторых, профиль ничего не говорит нам об организации исследуемых качеств Сэма. Как его доминантность взаимодействует с его интересом к науке? Какой паттерн следует из того, что слабый технический интеллект Сэма не может оказать поддержку его высокому интересу к науке? Что происходит с Сэмом из-за этих противоположностей: становится ли он конфликтным и несчастным человеком или доволен своим положением технического помощника инженера? Мы можем сказать обо всех профилях: «Черты там есть, а структуры нет».

В пору юности дифференциальной психологии французский экспериментатор Тулуз применил метод психографии к известному математику Анри Пуанкаре. Он сказал, что не был удовлетворен универсальными нормами, так как они выражали только «общее для имбецила и Аристотеля» [319] . Поэтому он тестировал Пуанкаре с целью определить его отклонения от среднего и раскрыть тайну его гениальности. Он нашел, что Пуанкаре обладал объемом кратковременной памяти в 11 знаков, превосходной слуховой образностью, плохо спал, любил музыку и не любил охоту, был одержим своей работой и т. д. Глядя на плоды своих усилий, Тулуз уныло признал, что гений Пуанкаре как-то вызывающе отсутствовал на профиле. Суть дела в том, что психография не может синтезировать. Она может только нанизывать бусины.
Типы
Типология, как и дифференциальная психология, – это всего лишь половинчатый подход к индивидуальности. Типолог, как и дифференциальный психолог, не удовлетворен тем, «что является общим для имбецила и Аристотеля». Он стремится к более компактной и проницательной классификации человеческой природы.

Однако доктрина типов говорит только, что одни люди походят на других в некотором отношении , и ничего больше. Можно корректно сказать, что есть четыре типа людей, использующих зубную щетку: 1) выпуклую; 2) вогнутую; 3) прямую; 4) иногда ту, иногда другую или вообще никакую (смешанный тип). Для тех, кого интересуют зубные щетки, эта типология валидна. Аналогично, существуют экстраверты, интроверты и лица, являющиеся одновременно теми и другими. Это тоже валидная типология для интересующихся экстраверсией и интроверсией. Но предположим, что вы интересуетесь и зубными щетками, и экстраверсией с интроверсией. Схема ломается, потому что не каждый пользователь одного типа щеток – интроверт. Получается, что один человек (хотя бы наш друг Сэм) должен быть отнесен к двум типам.

Существует так много физических и психических отношений , по которым мы можем классифицировать людей, что вскоре мы обнаружим, что поместили Сэма в сотни возможных типов и вновь потеряли его внутренний уникальный паттерн организации.

Конечно, многие доктрины типов борются за широту охвата своих типологий. Давайте наудачу назовем несколько. Мы говорим о человеке: либерал, самовлюбленный, церебротоник, авторитарный, битник, человек из очереди, подобен Аполлону, направлен на других, принадлежит к анальному, оральному или генитальному типу. Эти и бесчисленные другие предположения делались в надежде на широкую и валидную категоризацию индивидов. Каждое указывает на группу качеств (синдром), которые обычно (но не всегда) сочетаются.

Но вне зависимости от того, насколько широко основание для классификации, типы всегда пасуют перед характеристикой целостного индивида. Эта дилемма показана на рисунке 3.
Сэм соответствует авторитарному типу (как и другие индивиды A, B, C и D ). Но он также может быть зачислен в одну категорию с индивидами O, P, Q и R , если мы поглядим на него с точки зрения фрейдистского синдрома «оральных» черт. Каждая классификация корректна, но Сэм как индивидуум почти не затронут. Его качества соотнесены с подобными качествами других индивидов, но не соотнесены друг с другом в органическом поле его собственной натуры. Как его оральность взаимодействует с его авторитаризмом? Мы не знаем. И многие области его жизни остаются не упомянутыми. Типологии удобны и соблазнительны, но не было изобретено ни одной типологии для объяснения целого индивида.

Рис. 3. Типология и индивидуальность: пунктирные овалы означают типы, сплошные круги – индивидов

Прежде чем оставить эту тему, мы хотели бы привлечь внимание к одной особой форме доктрины типов. Некоторые авторы выступают за идеальные типы . Мы не будем критиковать это понятие, так как оно не направлено на охват реальных людей. Идеальные типы создаются не на основе точного изучения конкретных людей, они извлекаются с помощью рациональных (а не эмпирических ) методов. В терминологии Шпрангера, идеальный тип – это просто «схема для понимания» [320] . Таким образом, мы можем изобразить «типичного» итальянца, американского бизнесмена, Джона Буля, христианина или идеально последовательную теоретическую, эстетическую или политическую личность, не имея в виду, что действительно существует какой-либо совершенный представитель этого типа. Такие схемы понимания имеют свои области применения, возможно, в частности, в изучении «национального характера». Конечно, на самом деле люди в различной степени приближаются к идеальному типу. И этот факт может быть нам полезен, когда мы приступаем к оценке личности. Но идеальные типы изобретаются в креслах, а не в лабораториях. Клиническая психология

Многие психологи сегодня занимаются «клинической работой». Они служат в больницах, социальных агентствах, школах, тюрьмах, на промышленных предприятиях, в церквях и вооруженных силах. Их работа называется «клинической», потому что они, подобно психиатрам, всегда занимаются с отдельными индивидами в интересах их лучшего приспособления и психического здоровья. Клиническому психологу нужна подготовка по общей, экспериментальной, социальной психологии и психофизиологии (все эти отрасли имеют дело с универсальными или групповыми нормами), но основное его внимание сфокусировано на конкретном человеке, сидящем напротив.

Не упрощается ли в связи с этим решение нашей дилеммы уникальности? Не является ли клинический психолог тем самым идиографическим специалистом, противопоставленным всем другим психологам как специалистам номотетическим? Отчасти это так, но ситуация сложнее. Многие клинические психологи не продвигаются дальше уровня дифференциальной психологии. Они дают тесты и по баллам вычерчивают профиль, а индивидуума как такового теряют, сводя его к простой горстке процентилей. Если клинический психолог работает в психиатрической больнице, он может сбросить свои данные психиатру, который попытается включить их в клиническую картину, собрав куски вместе, чтобы посмотреть, на что реально похожи внутренние системы и способности пациента.

Сопоставление фрагментарных оценок и окончательное объединение всего, что известно о человеке, для раскрытия его индивидуального паттерна – процесс чрезвычайно сложный. К несчастью, мы еще не знаем, как мы выполняем эту задачу, когда мы приходим к ее решению. Предположим, вы хотите подобрать товарища по комнате, или жену, или мужа, или просто выбрать подарок маме на день рождения. В этом деле вам не очень-то поможет знание человечества вообще и групповых норм в частности.

Именно здесь у «научных» психологов начинаются неприятности. Им хотелось бы думать, что идиографическое понимание не лучше понимания, достигнутого актуарным путем (то есть путем познания универсальных или групповых норм) [321] .

Мел, например, дал обзор множества исследований, посвященных предсказанию поведения на основе идиографических («интуитивных») и актуарных (баллы по шкалам, полученные с помощью методов дифференциальной психологии) данных. Оказалось, что примерно в половине исследований оба метода дали приблизительно одинаково успешные результаты; в другой половине более успешным был актуарный (номотетический) тип предсказаний [322] .

Сейчас разработаны тесты и шкалы, позволяющие неплохо предсказывать успех или неудачу в колледже, возможную делинквентность и даже счастье в браке. Рассмотрим пример из области делинквентности. Относительно мальчиков, росших в отвергающей семье, совершавших побеги и имеющих другие проблемы, можно смело сказать, что 85 % из них вступят в конфликт с полицией. Такие актуарные прогнозы напоминают нам об успехе советов по безопасности движения в предсказании числа погибших в дорожно-транспортных происшествиях за время праздников. Мастера таких статистических прогнозов – страховые компании.

Но здесь есть ошибка. Сказать, что 85 из 100 мальчиков с таким-то и таким-то прошлым станут правонарушителями, – не то же самое, что сказать, будто Джимми, у которого такое же прошлое, имеет 85 шансов из 100 стать правонарушителем. Вовсе нет. Джимми как индивидуум либо станет, либо не станет правонарушителем. В отношении него не существует 85-процентной вероятности. Только полное знание Джимми позволит нам сделать уверенный прогноз. То, что клиницисты, использующие «интуитивный» метод, могут потерпеть неудачу в своих предсказаниях, к делу не относится. Если бы мы полностью знали Джимми и его окружение, мы были бы в состоянии улучшить статистические предсказания, которые применяются только к группам людей, а не к индивидам.

Шерлок Холмс однажды сказал своему другу д-ру Ватсону: «В то время как индивидуальный человек является неразрешимой загадкой, в совокупности он превращается в математическую определенность. Вы никогда не можете предсказать, что сделает отдельный человек, но вы с точностью можете сказать, к чему приблизится среднее число. Индивиды меняются, проценты постоянны».

Подлинная цель клинической психологии – предсказание того, «что сделает любой отдельный человек». Актуарный прогноз, универсальные и групповые нормы могут оказать помощь в достижении этого идеала, но всего они не сделают.

Мы приходим к заключению, что дилемма уникальности – частая гостья клинической психологии, где до сих пор превалируют методы дифференциальной психологии. Основное орудие клинициста для изучения индивидов – отклонения от универсальных или групповых норм. Однако многие клиницисты чувствуют, что живого человека нельзя постичь исключительно с помощью статистических законов. Человек – не «точка пересечения» этих законов. Он – закономерный паттерн сам по себе.

Прежде чем дилемма разрешится, потребуются новые методы и новые теории. Мы вернемся к этой проблеме в следующих главах.
Резюме
Индивидуальность – главная характеристика человеческой природы. Для развития науки о личности мы должны принять это как факт. Но легче конструировать искусственного человека из универсальных и групповых норм, чем адекватно и научно заниматься реальным человеком.

Конечно, общая и социальная психология – это корни и ствол, из которых растет психология личности. Для объяснения развития и роста индивидуума нам нужны законы научения, восприятия, познания. Нам нужны знания о культуре и обществе. Но нам также нужна особая точка зрения, чтобы свести эти общие принципы на индивидуальном паттерне, которым является личность.
Психологию личности нельзя назвать ни исключительно номотетической, ни исключительно идиографической. Она балансирует между этими двумя крайностями. Уклоняясь в этой главе в идиографическую сторону, мы просто пытались компенсировать нынешнюю односторонность психологии. Многие начальные учебники по психологии предлагают заключительную главу под названием «Личность». Такой шаг адекватен и достоен одобрения. Но часто мы обнаруживаем, что предложенная картина личности состоит из несцементированных мозаичных элементов и тестовых баллов или из фрагментарных процессов, никогда не взаимодействующих в жизни. Такая безжизненная картина раздражает того, кто чувствует, что индивидуальность человека, вектор его жизни, упорно направленный в будущее, и систематическое переплетение его ключевых качеств – это и есть центральные черты его личности.

Глава 2. Личность, характер, темперамент

...

Внешнее проявление – Происхождение термина «личность» – Внутренняя структура – Позитивистский взгляд – Определение для данной книги – Философское возражение – Характер – Темперамент – Резюме

Наверное, каждый знает, что личность есть, но никто не может ее точно описать. Существуют сотни ее определений. В первом приближении все они распадаются на три класса, которые мы назовем определениями внешнего проявления, внутренней структуры и позитивистскими . Сначала мы кратко обсудим первый класс, а затем (после исследования происхождения термина «личность») – два остальных [323] .

Внешнее проявление

О ком-то из знакомых мы скажем: «Это не личность», а о ком-то: «Она (он) – значительная личность». Конечно, мы имеем в виду, что наш знакомый оказывает или не оказывает влияние на других людей. Часто мы пишем характеристики, оценивая кого-то как «личность». Обычно при этом хотят получить оценку социальной эффективности или привлекательности кандидата.

Один исследователь решил установить, какие качества лежат в основе высокой оценки по параметру «личности» у учительниц. Оказалось, что учительница, называемая «яркой личностью», по мнению других, демонстрирует восемь привлекательных качеств: «Она интересна в общении, компетентна, обладает широкими интересами, умна, хорошо сложена, спортивна, искренна и хорошо адаптируется» [324] .

Таким образом, в популярном понимании личность связывается с определенной группой черт – социальной привлекательностью и эффективностью. Рекламодатели, претендующие на то, чтобы помочь вам «развить личность», нацеливаются на усиление именно этой группы черт, предлагая обучение публичным выступлениям, позам, танцам, разговору и даже правильному макияжу. Об определенной губной помаде или модной одежде говорят, что они «создают личность». В этом случае личность оказывается не глубже поверхности тела.

Мы не можем принять то положение, что у одного человека «больше» или «меньше» личности, чем у другого. Те, кому недостает шарма, в психологическом смысле так же богато одарены, как и те, кто им обладает, и так же интересны для науки.

Вот несколько определений (в чем-то более изощренных, но выполненных принципиально в том же духе), предлагаемых психологами, которые также принимают социальный или «внешний» взгляд на личность [325] . Личность – это:

– совокупное воздействие, оказываемое индивидом на общество;

– привычки или действия, успешно влияющие на других людей;

– реакции других на индивидуума как на стимул;

– то, что другие думают о вас.

Есть один аргумент в пользу этих определений «внешнего проявления». Наша личность вообще обретает известность только через суждения других людей о нас. Если мы не воздействуем на людей, как о нас могут узнать? Это верно. Но как быть, если мы по-разному воздействуем на разных людей? Значит ли это тогда, что мы обладаем многими личностями? А может быть, это значит, что один человек имеет о нас верное впечатление, а другой – ложное? Если так, то у нас (под кожей) должно быть нечто составляющее нашу «истинную» природу (хотя она может быть изменчивой). Определения с точки зрения внешнего проявления смешивают личность с репутацией , а у одного человека может быть много репутаций.

А что сказать про одинокого отшельника, или одичавшего ребенка (живущего среди волков), или Робинзона Крузо до появления Пятницы? Отсутствует ли у этих изолированных людей личность из-за того, что они не оказывают воздействия на других? Я лично считаю, что такие исключительные индивиды обладают личными качествами, не менее значительными, чем качества людей, живущих в обществе. Телевизионный актер может воздействовать на миллионы людей и при этом иметь менее сложную личность, чем затворник, обитающий в неизвестности на чердаке.

Конечно, производимое нами на других впечатление и их реакция на нас – важные факторы в развитии наших личностей. К этим вопросам мы обратимся в следующих главах. Но мы были бы только сбиты с толку, если бы стали смешивать внешние воздействия, оказываемые нашей личностью, с самой ее внутренней структурой.

Происхождение термина «личность»

Слово personality [326] и его корень person давно привлекают внимание языковедов. Макс Мюллер, например, с энтузиазмом говорил об их абстрактности и широкой полезности.

...

«Давайте возьмем такое слово как персона . Ничего не может быть абстрактнее. Это не мужчина и не женщина, не молодой, не старый. В ряду существительных оно выражает не больше, чем быть в ряду глаголов. Во французском языке оно даже может означать “никто”. Так, если в Париже мы спросим своего консьержа, не звонил ли нам кто-нибудь во время нашего отсутствия, он ответит: “ Personne, monsieur ”, что значит: “Ни души, сэр”.

Но это слово персона двигается удивительными прыжками, поражая направо и налево, порождая новые идеи, вызывая тучи противоречий и до сегодняшнего дня занимая выдающееся место во всех теологических и философских дискуссиях, хотя немногие из использующих это слово знают, откуда оно взялось» [327] .

Понятие personality в английском языке, personalité во французском и Persönlichkeit в немецком близки понятию personalitas в средневековой латыни. В классической латыни использовалось только слово persona. Все филологи соглашаются, что первоначально это слово означало маску . (Этот факт может дать некоторое ощущение комфорта тем, кто предпочитает определять личность в понятиях внешнего воздействия – ведь в нем подчеркивается внешняя видимость, а не внутренняя организация.) Но даже в древности слово persona означало и актера за маской, то есть подлинное сочетание его внутренних и «масочных» качеств. Оно также означало важного человека (отсюда personage, parson [328] ). Это понятие также использовалось для обозначения трех ипостасей Троицы. И длительные теологические споры разворачивались вокруг того, были ли эти personae тремя масками одного Бога или тремя со-равными лицами. Самое, быть может, известное определение персоны дал в шестом веке Боэций: Persona est substantia individua rationalis naturae – персона есть индивидуальная субстанция рациональной природы.

Итак, мы видим, что это понятие даже в классической латыни связывалось с различными значениями. Некоторые из них предвосхищали нынешние определения «внешнего воздействия», некоторые – определения «внутренней структуры».

Внутренняя структура

Большинство философов и психологов (за исключением современных позитивистов, которых мы вскоре коснемся) предпочитает определять личность как объективную реальность – что-то, что «действительно есть». Они допускают, что человек открыт окружающему миру на каждом шагу, воздействуя на него и испытывая его воздействие. Однако личность обладает своей собственной жизненной историей и собственным существованием, ее не следует путать ни с обществом, ни с тем, как ее воспринимают другие люди. Так, Вильям Штерн, который был и философом, и психологом, говорит о личности как о «мультиформном динамическом единстве». Он добавляет, что никто никогда полностью не достигает совершенного единства, но все стремятся к этой цели [329] .

К определению такого типа некоторые авторы добавляют ценностный аспект. Личность – это нечто высоко ценимое. Так, Гёте говорит о личности как о том, что обладает в мире «высшей ценностью». И моральная философия Канта базируется на этом же убеждении. Все средства хороши для достижения такой цели, как спасение личности. Никто не может эксплуатировать другого. Ценность личности всегда должна уважаться. Это направление мысли ввела иудео-христианская этика.

Западные психологи также обычно приписывают высокую ценность целостности личности (потому что это, в конце концов, – кредо демократии), но их определения менее возвышенны. Они отбрасывают любые оценки и дают простые описательные утверждения. Типичны следующие примеры.

...

«Личность – это сумма всех биологических врожденных диспозиций, импульсов, тенденций, аппетитов и инстинктов индивидуума и приобретенных диспозиций и тенденций, присвоенных с помощью опыта» [330] .

Автор этого определения рассматривает личность в качестве доступных исходных данных для исследования, но ему не удается подчеркнуть структурную интеграцию многих перечисленных им составных частей. В этом определении личность похожа на «омнибус» или «лоскутную сумку». Следующие два определения звучат более «структурно».

...

«Личность – это целостная психологическая организация человека на любых этапах его развития. Она охватывает каждую фазу человеческого характера: интеллект, темперамент, умения, нравственность и каждую установку, сформированную в течение его жизни» [331] .

«Личность – это организованная совокупность психологических процессов и состояний, относящихся к индивиду» [332] .

В некоторых определениях подчеркивается субъективный когнитивный фактор, ведущий к внутренней организации, утверждается, что личность – это объединенная схема опыта, организация ценностей, согласованных друг с другом [333] .

Мое собственное определение также будет выдержано в понятиях внутренней структуры. (Некоторые авторы назвали бы определения такого типа «эссенциалистскими»). Но сначала нам надо исследовать противоположный подход.

Позитивистский взгляд

Некоторые современные психологи энергично возражают против эссенциалистских определений. Они утверждают, что «внутренняя структура» науке недоступна. Мы не можем познать «мультиформное динамическое единство», которое «действительно есть». Внутренняя структура, если она вообще существует, не поддается прямому изучению.

То, что мы знаем о личности, – это просто наши «операции». Если мы даем личностный тест и получаем такие-то и такие-то баллы, то они тоже суть наши операции, то есть наш метод. Следовательно, с позитивистской точки зрения, внутренняя личность – это миф, «простой конструкт, скрепленный подходящим именем». Все, что мы можем делать, – это выдвигать предположения о ней, «концептуализировать» ее. Концептуализация не должна выходить за рамки используемого нами научного метода.

Вот пример такого операционального определения.

...

«Личность – это наиболее адекватная концептуализация поведения человека, настолько детальная, насколько это возможно для ученого в данный момент времени» [334] .

Здесь мы замечаем сходство с определениями «внешнего проявления». Личность – не то, чем обладает человек, а чье-то восприятие, в данном случае ученого. Другими словами, личность – это «конструкт», то есть нечто мыслимое, но в действительности (вне нашего размышления) не существующее.

Развивая это мнение дальше, некоторые психологи говорят, что мы вообще не должны использовать понятие «личность». Если бы мы достаточно знали о «стимуле» и «реакции» (так называемая S – R -психология), нам не надо было бы забивать голову никакими «промежуточными переменными» вроде личности. Это точка зрения крайнего позитивизма – бихевиоризма. Допустимы только внешние, видимые, доступные манипулированию операции. Личность как таковая исчезает во мгле метода.

Психология стремится занять место среди «настоящих» наук, но некоторые психологи не всегда следуют примеру «старших братьев». Думает ли астроном об изучаемом им Арктуре как о «поименованном конструкте»? Вряд ли. Он воспринимает Арктур как реально существующее небесное тело, имеющее состав и структуру, и именно его он старается научно постичь. Препарируя растение, ботаник не считает, что структура и физиология этого растения заключены только в его манипуляциях.

Изучать личность сложнее, чем звезды и растения, но ситуация такая же. Ни один психолог или юрист никогда полностью не понимает никакую отдельную личность, даже собственную, но этот факт не отрицает существования личности. Подобно астроному или ботанику, мы пытаемся постичь существующий факт природы. Нам надо приспособить, по возможности, свои методы к предмету, а не определять предмет в понятиях наших несовершенных методов.

Определение для этой книги

Не бывает определений правильных или неправильных. Понятия определяются так, как это полезно для заданной цели. Для целей данной книги нам требуется «эссенциалистское» определение личности. Мы будем относиться к личности как к единице, которая находится «вовне» и сама по себе обладает внутренней структурой. Все формулировки полны ловушек, но наше определение (лучше ли, хуже ли) таково:

...

ЛИЧНОСТЬ – ЭТО ДИНАМИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ВНУТРИ ИНДИВИДА ТЕХ ПСИХОФИЗИЧЕСКИХ СИСТЕМ, КОТОРЫЕ ДЕТЕРМИНИРУЮТ ХАРАКТЕРНОЕ ДЛЯ НЕГО ПОВЕДЕНИЕ И МЫШЛЕНИЕ.

Кратко исследуем ключевые понятия этого определения.

Динамическая организация. Мы видели, что определения типа «омнибуса» или «лоскутной сумки» неадекватны. Центральная проблема психологии – психическая организация (формирование паттернов, или иерархии идей и привычек, динамически направляющих деятельность). Интеграция и другие организационные процессы необходимы для объяснения развития и структуры личности. Поэтому «организация» должна появиться в определении. Это понятие подразумевает также реципрокный процесс – дезорганизацию , особенно у тех аномальных личностей, которые отмечены прогрессирующим распадом.

Психофизические. Это понятие напоминает нам, что личность не является ни исключительно ментальным, ни исключительно неврологическим (физическим) феноменом. Она организует функционирование и «психики», и «тела» в некотором сложном единстве.

Системы. Система (любая) – это комплекс взаимодействующих элементов. Системами являются привычки, чувства, черты, представления, стили поведения. Эти системы латентно существуют в организме, даже когда они не активны. Системы – это наш «потенциал активности» [335] .

Детерминировать. Личность является чем-то и делает что-то. Латентные психофизические системы, запускаемые действием, либо мотивируют, либо направляют специфическую деятельность и мысль. Все системы, составляющие личность, должны рассматриваться в качестве детерминирующих тенденций . Они оказывают руководящее влияние на все приспособительные и экспрессивные поступки, через которые личность познается.

Характерное. Все акты поведения и все мысли характерны и уникальны (см. гл. 1) для данного человека. Даже поступки и представления, которые у нас явно общи с другими, в своей глубине индивидуальны, идиоматичны. Правда, некоторые поступки и представления более идиосинкратичны, чем другие, но нельзя найти ничего, что не имело бы личного оттенка. Следовательно, в некотором смысле, понятие «характерные» в нашем определении – лишнее. Однако избыточность – не обязательно плохо, она помогает добраться до сути.

Поведение и мышление. Этими двумя понятиями покрывается все, что может делать индивид. Его основное занятие – приспособление к своему окружению. Но в определении личности через одно лишь приспособление не было бы мудрости. Мы не только приспосабливаемся к нашему окружению, мы размышляем о нем. Мы также стремимся господствовать над ним и иногда добиваемся успеха. Следовательно, поведение и мышление ведут к выживанию и развитию. Это способы приспособления и выхода за границы ситуации, в которой мы находимся, всегда отбираемые, направляемые психофизическими системами, составляющими нашу личность.

Можно спросить, обладают ли личностью, согласно этому определению, животные. Ответом будет осторожное «да». Несомненно, у животных есть рудиментарные (зачаточные) формы наследуемых и приобретаемых путем научения психофизических систем, ведущих к характерной (уникальной) активности. (Об их мышлении мы ничего не знаем.) Но эта уступка не заводит нас слишком далеко. Психофизическая индивидуальность низших животных чрезвычайно примитивна и не может служить полезным прототипом человеческой личности. Осмелюсь утверждать, что различие между любыми двумя видами млекопитающих (до человека) не так велико, как различие между двумя людьми. Огромная сложность человеческого мозга, в противоположность более простому мозгу других животных, видимо, подкрепляет это утверждение.

Философское возражение

Мы не прокомментировали еще одно понятие из нашего определения – понятие « индивидуум ». Некоторые философы сказали бы, что мы впадаем в непростительный грех пустословия. Кто этот «индивидуум», в котором проживает личность? Не признаем ли мы тайно наличие некоего организатора – Я ? Не держим ли мы в кулаке необъяснимое нечто, как-то создающее единство личности?

Это подозрение исходит особенно от философов-персоналистов, чувствующих, что во всех определениях личности подразумевается (или требуется) некоторый непрерывный единый субъект. Один такой философ, П. Берточчи, предложил следующую модификацию нашего определения: «Личность Я – это такая динамическая организация его собственных уникальных психофизических желаний и способностей, которая уникально приспосабливает его к окружению» [336] .

Мы признаем, что существует настоятельная необходимость разобраться с проблемой отношения Я к личности . Мы вернемся к этому загадочному вопросу в главе 6. Но в данный момент достаточно сказать, что наши оппоненты неверно трактуют использование нами понятия « индивидуум ». Когда мы говорим, что динамическая организация находится внутри индивидуума, мы просто имеем в виду, что она находится внутри организма, то есть «под кожей». Таков наш способ отрицания того, что личность – это просто «внешнее проявление».

Что касается понятия Я , то мы не видим необходимости включать его в свое определение. Конечно, Я человека – важная (несомненно, самая важная) психофизическая система внутри личности, как мы покажем позднее. Однако до поры до времени эта проблема не должна нас задерживать.

Характер

Понятие «характер» не менее интересно, чем понятие «личность». Этими понятиями часто пользуются как взаимозаменяемыми, хотя первое имеет латинское происхождение, а второе – греческое. carakt́hr (гравировка) – это как бы примета человека, паттерн его черт или его жизненный стиль. Наиболее известным человеком, употреблявшим это понятие еще в Древней Греции, был Теофраст, ученик Аристотеля. Он создал множество тонких письменных зарисовок характеров, из которых сохранилось 30.

Мы уже сказали, что сегодня эти два понятия часто используются как синонимы. Однако европейские психологи предпочитают «характер», а американские более склоняются к «личности». На то есть интересная причина. Persona первоначально означала маску, carakt́hr – чекан. Первое понятие предполагает внешность, видимое поведение, поверхностные качества; второе предполагает глубокие (возможно, врожденные), фиксированные и базовые структуры. Сейчас американская психология отдает предпочтение изучению воздействий внешней среды, и эти бихевиористские наклонности приводят ее к подчеркиванию внешнего движения, видимого действия. Европейская же психология имеет тенденцию подчеркивать врожденное, природное в человеке, то, что глубоко «выгравировано» («вычеканено») и относительно неизменно. Фрейд, например, часто говорит о структуре характера, и редко – о личности. Понятие «характерология» широко используется в Европе, но редко в Америке. Американские психологи написали очень много книг под названием «Личность» и только несколько под названием «Характер». Так с помощью древнего различия в оттенках двух понятий можно объяснить сегодняшние региональные различия в их предпочтении [337] .

Помимо первоначального значения (чекана) понятие «характер» приобретает особое дополнительное значение. Говоря, что у человека «хороший характер», мы акцентируем его моральную высоту. (Если мы говорим, что у него «хорошая личность», то просто имеем в виду, что он социально эффективен.) Таким образом, говоря о характере, мы обычно подразумеваем моральные стандарты и высказываем ценностное суждение. Этот нюанс беспокоит тех психологов, которые хотят уберечь структуру и функционирование личности от вторжения моральных оценок. Именно по этой причине в данной книге выбран термин «личность». (Проницательный читатель может сказать: «Подчеркиваемая вами внутренняя структура хорошо соответствует тому, что древние греки имели в виду под характером ». Так и есть, но именно опасность ценностных суждений заставляет нас отказаться от использования этого термина.)

Относительно личности (всей целиком или любой ее части) тоже, конечно, можно высказать ценностное суждение, например: «Он – благородный человек» или «У нее много привлекательных качеств». В обоих случаях мы говорим, что обсуждаемый человек обладает чертами, желательными с точки зрения каких-то внешних социальных или моральных стандартов. Сырой психологический факт состоит в том, что качества человека – это просто то, что у него есть. Некоторые наблюдатели (и некоторые культуры) могут находить эти качества благородными и привлекательными, другие – нет. По этой причине и в соответствии с нашим собственным определением мы предпочитаем трактовать характер как оцененную личность , а личность , если хотите, как лишенный оценки характер .

Понятие « характерный » – птица другого полета. Мы использовали его в нашем определении личности, ибо, к счастью, оно лишено оценочной ауры, окружающей слово «характер», и не обращается к моральным суждениям. Так как понятие «характерный» близко к первоначальному (чеканному) значению характера, мы считаем его полезным. Оно послужит для охвата привычек, черт, установок и интересов – любых примет , высеченных на человеке. Забавно, что в производном слове сохранилось первичное значение, тогда как его корневая форма сильно обросла этическим мхом.

Прежде чем оставить этот вопрос, обратимся еще к одной (дополнительной) области применения понятия «характер». Так, один исследователь определяет его как «степень этически эффективной организации всех сил индивидуума» [338] . Другой – как «прочную психологическую диспозицию сдерживать импульсы в соответствии с регулятивным принципом» [339] . Было опубликовано несколько работ под заголовками «Изучение характера» и «Измерения характера» [340] . Их авторы исследовали честность, самоконтроль, заботу о других и религиозную убежденность у детей.

Наличие у ребенка (или взрослого) моральных идеалов, совести и религиозных убеждений – очень важный факт для изучения его личности, так как это черты его внутренней структуры. Важно также знать, обладает ли человек «диспозицией сдерживать импульсы в соответствии с регулятивным принципом». Но все эти тенденции находятся внутри личности . То, что они благосклонно воспринимаются и оцениваются, не меняет дела. И потому мы предпочитаем не рассматривать характер в качестве какой-то особой области личности. Мы можем придерживаться простого определения характера как оцененной личности . Этическая теория – важная ветвь философии, но ее не следует смешивать с психологией личности.

Темперамент

Из древних времен до нас дошла доктрина, что темперамент человека детерминируется в основном «жидкостями» (секретами желез) тела. Термин «темперамент» пришел в английский язык в средние века вместе с доктриной четырех жидкостей. Он означал тогда и означает сейчас «конституцию (склад) ума, особенно зависящую от физической конституции (или связанную с ней)». Исследования темперамента сегодня часто ведутся под названием «конституциональная психология».

Можно сказать, что темперамент, подобно интеллекту и телосложению , обозначает разновидность «сырья», из которого формируется личность. Все три фактора прочно опираются на генную детерминацию и, следовательно, являются аспектами личности, наиболее зависящими от наследственности. Темперамент относится к «химическому климату» («внутренней погоде»), в котором развивается личность. Чем сильнее диспозиция закреплена в природной конституционной почве, тем вероятнее о ней будут говорить как о темпераменте. «Ее природный темперамент отличается живостью». «У него медлительный и вялый темперамент».

Есть авторы (в частности в Великобритании), иногда применяющие понятие «темперамент» как эквивалент личности: они говорят «тесты на темперамент» вместо «личностные тесты». Но это исключение, причем редкое. Некоторые авторы, работающие по проблеме темперамента, ошибочно употребляют в названиях своих книг более широкие термины, например: «Железы, регулирующие личность», «Телосложение и характер», «Биологические основания личности». Во всех этих случаях тематике книг более точно соответствовало бы понятие «темперамент».

Для достижения необходимого прогресса в изучении темперамента надо проводить гораздо больше исследований в области человеческой генетики, биохимии, неврологии, эндокринологии и физической антропологии. Мы знаем, что личность в значительной степени обусловлена темпераментом, но у нас нет точного знания об источниках самого темперамента.

Что составляет темперамент? Ясный ответ невозможен. Когда мы говорим, что кто-то легко пугается, обладает сильными или слабыми побуждениями, имеет «ужасный нрав», по природе своей медлителен и сонлив или возбудим, энергичен или имеет «мрачную диспозицию», мы описываем темперамент. Делались различные попытки проанализировать наши базовые измерения темперамента с помощью психологических тестов, но окончательное согласие до сих пор не достигнуто.

Возможно, основной фактор действительно относится к влечению и силе в противоположность апатии . Конституции, характеризующиеся мощным влечением и силой, могут обладать высокой скоростью метаболизма и сильным функционированием щитовидной железы [341] . Но наши знания о физической основе еще ненадежны, и мы не знаем, сколько дополнительных параметров нужно для классификации основных форм темперамента [342] .

Не имея более точных знаний о предмете, мы предлагаем следующее определение как достаточно представляющее нынешнее психологическое употребление понятия и адекватное целям этой книги.

Под темпераментом понимаются характерные феномены эмоциональной природы индивидуума, включая его подверженность эмоциональной стимуляции, его обычную силу и скорость реакции, превалирующее настроение и все особенности колебаний и интенсивности настроения. Эти явления рассматриваются как зависящие от конституционального строения, следовательно, в основном как имеющие наследственную природу.

В данном определении не подразумевается, что темперамент неизменен с рождения до смерти. Подобно телосложению и интеллекту, темперамент может меняться (в некоторых пределах) посредством медицинских, хирургических и диетических вмешательств, а также в ходе обучения и приобретения жизненного опыта. Темперамент может меняться с развитием личности. Однако остается тот факт, что в наших природных способностях, начиная с рождения, существуют конституциональные, химические, метаболические, нейронные уровни, устанавливающие нам определенные рамки. Изменение возможно, но не безгранично.

Резюме

Вольтер однажды написал: «Если вы собираетесь разговаривать со мной, сначала определите свои термины». Такие высоко абстрактные слова, как личность, характер и темперамент особенно требуют определения, чтобы разговор о них приносил пользу.

Я даю личности «эссенциалистское» определение. Личность – это то, чем человек «реально является» вне зависимости от того, как другие люди воспринимают его качества и какими методами мы их исследуем. Наше восприятие и наши методы могут быть ошибочны так же, как астроном может потерпеть неудачу в изучении состава звезды. Но звезда находится все там же и по-прежнему интригует исследователя. Мое определение, конечно, не отрицает, что человек изменчив и его поведение может меняться от ситуации к ситуации. Оно просто гласит, что у человека есть внутренняя структура и диапазон характеристик (конечно, изменчивых, но поддающихся установлению), и мы надеемся изучить именно эту структуру.

Характер – термин, без которого мы в основном можем обойтись, так как он относится (по нашему определению) к оценке личности. С другой стороны, понятие «характерный» сохраняет свое первоначальное значение чекана (уникально выгравированные черты) и, следовательно, полезно для наших целей.

Темперамент , подобно интеллекту и телосложению, относится к «сырью», из которого сформирована личность. Природные основы темперамента не остаются неизменными, хотя они устанавливают ограничения на развитие личности.

Глава 6. Развитие чувства Я

...

Раннее детство – Телесное Я – Самоидентичность – Самоуважение – Я раннего возраста: резюме – От четырех до шести – От шести до двенадцати – Подростковый возраст – Проприум – Проблема субъекта познания – Чувство неполноценности – Совесть – Выводы и резюме

Психология личности таит в себе ужасную загадку – проблему Я. Я мы осознаем непосредственно. Оно образует, как мы думаем, сердечную, центральную, интимную область нашей жизни. В этом качестве оно играет решающую роль в нашем сознании (это понятие шире, чем Я ), в нашей личности (это понятие шире, чем сознание) и в нашем организме (это понятие шире, чем личность). Таким образом, это – своеобразная сердцевина нашего существа. Но эта сердцевина непостоянна. Иногда она расширяется и принимается командовать всем нашим поведением и сознанием; иногда она как бы совсем уходит со сцены и мы остаемся без осознания какого бы то ни было Я .

Полная теория личности не может отвернуться от этой трудной проблемы субъективной природы Я , она должна встретиться с ней лицом к лицу. Давайте прежде всего спросим, почему эта проблема так трудна и неуловима. Есть три основные причины. (1) Очень многие теоретики используют термин Я множеством способов. Часто его заменяют термином эго . А так как никто не провел ясного и последовательного различения эго и Я , нам надо будет относиться к ним как к эквивалентным. (2) Каждый из нас ясно осознает Я , но никто не может просто сказать, что именно он осознает. Некоторые мысли и поступки кажутся нам более «релевантными Я », чем другие, но не существует резкой разделительной линии. Следовательно, невозможно установить границы, которые помогли бы нашему определению. (3) С этим предметом связаны глубокие философские дилеммы относительно природы человека, «души», свободы и бессмертия. Легко видеть, почему многие психологические дискуссии о личности совсем уклоняются от этой проблемы.

Но бегство непозволительно. На то опять же есть три причины. (1) Единственный надежный критерий нашего личного существования и идентичности лежит в нашем ощущении Я . Не учитывать этот субъективный стержень личности – значит сохранить оболочку, но выкинуть сердцевину нашей проблемы. (2) Как мы уже видели, наши теории научения, мотивации, развития не могут быть полными и корректными без различения того, что в личности «релевантно Я », а что – нет. (3) Психология не может надеяться разрешить основные дилеммы философии, но она обязана дать тщательное фактическое описание развивающегося чувства Я , чтобы помочь философии в решении ее задач.

Поэтому в данной главе рассматриваются фактические аспекты проблемы. Полезнее всего будет проследить развитие чувства Я , начиная с младенчества.

Раннее детство

Мы не знаем, на что может быть похож сознательный опыт младенца. Когда-то Уильям Джеймс назвал младенца «большой, цветущей, жужжащей путаницей», и, возможно, он прав. Ясно одно: младенец не осознает себя как Я . Он не отделяет «себя» от остального мира. А именно это отделение – стержень последующей жизни. Сознание и самосознание – не одно и то же ни для ребенка, ни для взрослого. У предположительно сознательного младенца полностью отсутствует самосознание, у взрослого есть и то, и другое, но они не идентичны.

Как мы увидим, самосознание приобретается постепенно в течение первых пяти-шести лет жизни, быстрее и успешнее всего на втором году в связи с овладением языком. Это развитие хотя и постепенное, но, несомненно, самое важное во всей жизни человека.

Иногда мы ошибочно говорим, что маленький ребенок эгоцентричен, полностью «центрирован на себе», предъявляет настойчивые требования, не контролирует свои импульсы и «антиобщественно» тиранит окружающих, включая, конечно, мать. Маленький ребенок не знает, что он голодный, мокрый или больной. Он просто такой и вопит до тех пор, пока это не прекратится. Мы можем говорить о нем, как о «самоцентричном», а не «эгоцентричном». И, повторим, в течение жизни нет столь же важной трансформации, как постепенный переход от стадии полной самоцентричности к стадии, когда ребенок знает, что он отличается от других, отделен от окружения и способен воспринимать события в качестве важных для себя как независимого существа.

Период с рождения до приблизительно полутора лет иногда называют сенсомоторной стадией. Ребенок получает впечатления и реагирует, но между этими актами отсутствует опосредующее Я . Он ощущает давление (внутри тела или на поверхности кожи) или успокаивающие звуки и реагирует на них, но эти сенсомоторные реакции затеряны в бесформенном «всё», которое Пиаже называет «недифференцированным абсолютом» Я и окружения [343] .

В возрасте пяти-шести месяцев ребенок изучает свои пальцы на руках и ногах. Он может хватать предметы, но не может намеренно бросать их. Он роняет их или тащит в рот. Он не различает пальцы и предметы, которые он ими держит. Увидев свои ноги, он может ухватить их и сунуть в рот. Если при этом ноге станет больно, он заплачет, но у него и мысли нет, что это он причинил боль себе .

В восемь месяцев он начинает пристально смотреть на свое отражение в зеркале. Своих родителей он узнает в зеркале задолго до того, как узнает в нем себя. К десяти месяцам он пытается дотягиваться до своего отражения и играть с ним, но все еще не знает, что оно его .

Все это время развивается смутное различение между «там снаружи» и «здесь внутри». Удовлетворение приходит извне; мать, в которой он обычно «растворяется», удовлетворяет его потребности не постоянно. Любимые предметы могут фрустрировать. Когда малыш начинает ползать и ходить, он часто с чем-то сталкивается и набивает много шишек. Таким образом он постепенно познает тяжелую внешнюю реальность. Мир не-Я высвечивается для него прежде, чем полностью развивается реципрокное ощущение Я .

В восемь месяцев ребенок часто плачет при появлении чужих. Теперь уже распознаются знакомые фигуры матери и отца, брата или сестры, и это ощущение идентичности других предшествует чувству самоидентичности. По этой причине сказано: «Ты раньше, чем Я». Исследователь, много работавший с детьми, относит осознание Я примерно к возрасту пятнадцати месяцев [344] .

Телесное Я

Возможно, первый развивающийся аспект самости – ощущение телесного Я . Ребенок получает постоянный поток органических ощущений от внутренних органов тела, от мышц, суставов, сухожилий. Имеется постоянное напряжение, связанное с позой, особое напряжение в области головы (вследствие ее анатомического расположения). Этот факт наряду с важностью глаз для пространственного приспособления ведет к тенденции «располагать» Я в районе головы, часто в середине лба слегка позади глаз в виде «циклопического» глаза [345] . По крайней мере, так говорит большинство взрослых в ответ на вопрос о том, где, по их ощущениям, расположено их Я .

Конечно, отчетливое телесное ощущение не вызовет роста чувства Я (его и нет у новорожденного), пока ребенок не станет узнавать его как повторяющееся. Возможно, повторяемость не распознается до тех пор, пока соответственно не созреет кора, которая будет удерживать «следы» переживаний. Похоже, что нервное снаряжение маленького ребенка готово к сохранению привычек простых реакций раньше, чем к сохранению таких «воспоминаний», которые требуются для ощущения непрерывности Я .

Ощущение телесного Я вырастает не только из повторяющихся органических ощущений, но и из рождающихся «там снаружи» фрустраций. Ребенок, который не может поесть, когда хочет, или стукается головой, очень скоро познает ограничения своей слишком твердой плоти.

На протяжении жизни чувство телесного Я является основным свидетельством нашего существования. Наши ощущения и наши движения снабжают нас постоянным осознанием того, что я есть я.

В недавней работе по сенсорной депривации было продемонстрировано, насколько наше чувство самости зависимо от сенсорного потока. Люди, которые лежали пассивно на кровати в течение дня, совершенно не получая внешней стимуляции и имея самый минимум стимуляции внутренней, жаловались, что фактически теряли все ощущения Я [346] .

Телесное ощущение на всю жизнь остается якорем для нашего самосознания. Правда, у здорового человека нормальный поток ощущений часто незаметен, а в состоянии болезни, боли или депривации телесное чувство резко очерчено. Но всегда существует базовая поддержка телесного Я . Насколько она интимна, можно увидеть, вообразив следующую ситуацию. Сначала подумайте о том, как вы проглатываете слюну или сделайте это. Затем представьте себе, что вы сплевываете ее в стакан и выпиваете. То, что казалось естественным и «моим», вдруг становится отвратительным и чужим. Или, продолжив эту неприятную линию размышлений, представьте, что вы высасываете кровь из уколотого пальца, а затем представьте, что высасываете кровь из бинта, которым перевязан палец. То, что вы воспринимаете интимно принадлежащим вашему телу, является теплым и приятным; то, что вы воспринимаете как отдельное, оказывается тотчас же холодным и чужим.

Телесное чувство важно, но оно – не все наше Я . Люди, перенесшие ужасные пытки, отмечают, что, переживая боль, они также чувствовали, что она отделена от них. Они говорили: «Это происходит с моим телом, а не со мной ». «Я как-нибудь пройду через это и останусь самим собой – таким же, каким был всегда». И поэтому чувство Я не исчерпывается телесным Я .

Самоидентичность

Сегодня я вспоминаю некоторые свои вчерашние мысли, а завтра я вспомню некоторые свои вчерашние и сегодняшние мысли, и я уверен, что эти мысли принадлежат одному и тому же человеку – мне. Даже восьмидесятилетний старик уверен, что он – то же самое Я , что и в возрасте трех лет, хотя все, что касается его, включая клетки его тела и окружение, много раз менялось. Это чувство самоидентичности поражает, поскольку необоримым правилом развития является изменение. Каждое переживание модифицирует наш мозг, поэтому невозможно, чтобы идентичное переживание случилось во второй раз. По этой причине каждая мысль, каждый поступок меняется со временем. Однако самоидентичность сохраняется, хотя мы знаем, что остальная наша личность изменилась.

Это особое свойство Я иногда рассматривают как всю проблему самости. Например, в психологическом словаре под редакцией Уоррена предлагается следующее определение: «Я = индивидуум, рассматриваемый как сознание своей собственной продолжающейся идентичности и своего отношения к окружению. Синоним: эго» [347] .

Некоторые философы настолько находятся под впечатлением этого чувства личной идентичности, что утверждают, будто каждая личность содержит неизменную и бессмертную субстанцию души. Именно эта субстанция гарантирует единство данной личности. Другие философы говорят: «Нет. Простое перекрытие последовательных состояний сознания и сцепление и обзор воспоминаний – все, что нам требуется для объяснения чувства самоидентичности».

Как бы то ни было, мы можем указать на один психологический фактор, очень важный в установлении чувства идентичности на втором году жизни и в его дальнейшем существовании, – фактор языка. Когда ребенок может говорить и думать об игрушках, ботинках или об отце, у него есть орудие соотнесения этого с Я . Иногда уходя от объекта, а иногда возвращаясь к нему и произнося его имя, ребенок приходит к выводу, что Я – непрерывный фактор в этих прерывистых взаимоотношениях.

Самое важное лингвистическое средство из всех – собственное имя ребенка. Он постоянно слышит: «Где у Джонни носик?», «Где у Джонни глазки?», «Джонни хороший», «Джон шалун». Слыша свое имя вновь и вновь, ребенок постепенно начинает видеть себя как определенную и устойчивую точку отсчета. Имя приобретает для него значение на втором году жизни. С ним приходит осознание независимого статуса в социальной группе.

Однако с личными местоимениями справиться трудно. Двухлетний ребенок часто путает первое, второе и третье лицо. Можно услышать, как он говорит себе: «Будь осторожен. Уильям ушибся. Нет, я не ушибусь». Путаница (обычная по крайней мере до двух с половиной лет) отражает трудности, имеющиеся у ребенка с собственной идентичностью [348] .

Есть много дополнительных свидетельств неполной самости. Малыш может не осознавать, что ему холодно, его лихорадит, он устал или ему надо освободить кишечник. Он может мочиться или пачкаться, не осознавая, что делает это. Он не испытывает того отвращения и страха, которые испытывал бы взрослый перед предметами, ставшими чужими и враждебными. Границы между «там снаружи» и «здесь внутри» еще расплывчаты. Эмоции, например, не всегда его. Он будет кричать, смеяться, даже плакать без особых причин, а только потому, что так делает кто-то рядом с ним. В детских садах часто отмечаются такие волны заражающих, но пустых эмоций.

Даже после того, как самоидентичность частично установлена, ребенок охотно отказывается от своей идентичности в игре. Он может терять ее настолько полно, что сердится, если другие люди не признают в нем медведя, самолет или что-то еще, что создала его фантазия. Его сновидения так же реальны, как его дневные переживания. Он еще не может полностью отделить то, что «здесь внутри», от того, что «там снаружи». Приснившийся тигр для него ужасающе реален.

Не только имя, но и различные предметы служат важными якорями для самоидентичности. Свою роль играют одежда, украшения, особый уход. Дети двух-трех лет усиливают свое чувство идентичности, когда гордо демонстрируют свои новые ботинки, ленточки для волос или игрушки. Одежда помогает ребенку отделить себя от окружения. Некоторые детские психологи отмечали, что маленькие дети говорят свободнее и откровеннее, когда они не одеты. Как будто самосознание – часть одежды, которую можно сбросить так же легко, как рубашку. Быть может, нудисты надеются, что, отказавшись от одежды, они смогут вернуть себе часть детской свободы от угнетающего самосознания.

Мы, конечно, говорим о самоидентичности в западных культурах. Другие культуры не настаивают на таком резком отделении Я от не-Я. Я западного человека торчит, как ушибленный палец. В других культурах оно с большей готовностью сливается с природой и обществом. Первобытный шаман, произнося заклинания, чувствует, что «становится» дождем; будущий отец идентифицирует себя с мучающейся в родах женой. К частям телесного Я (например, волосам или ногтям) иногда относятся как к эквиваленту целого Я , скажем, в черной магии и других колдовских практиках [349] .

Даже в языках других культур «я» менее резко отделено от «он» или «ты».

Например, у индейцев уинту в Калифорнии границы Я не такие же, как у нас. Если мать уинту сообщает, что ее ребенок голоден, она говорит: «Я голодна – мой ребенок». Сообщение о том, что она покормила своего ребенка, звучит так: «Я поела – мой ребенок». Мужчина может сказать: «Я болен – моя лошадь». Привязанности человека включаются в его Я -концепцию. Уинту, если хочет, может использовать речевые обороты, выражающие более закрытое Я , например, когда он говорит: «Я сделал это один». Но в европейских языках Я – это всегда узкая и закрытая идентичность [350] .

Наиболее важным якорем для нашей самоидентичности на протяжении жизни остается наше собственное имя. Шекспир убеждает нас, что доброе имя человека – самая драгоценная собственность: «Кто тащит деньги – похищает тлен. <…> / Иное – незапятнанное имя. / Кто нас его лишает, предает / Нас нищете…» [351] .

Наше имя – теплое, центральное, символ всего нашего существа. Как быстро наше ухо ловит его в переполненной разговаривающими людьми комнате. Мы обижаемся, когда кто-то его забывает.

Тесная связь имени с самооценкой показана в работе Штранка. Людей спрашивали, нравится им их имя или нет. Их также обследовали на предмет того, в какой степени они принимают (любят) себя как человека. Низкое принятие себя определяется как «крайняя неудовлетворенность человека тем, что он таков, какой есть». Оказывается, что люди, которым не нравится их имя, обычно не любят себя [352] .

Здесь мы снова видим, что имя человека, будучи всего лишь символом, так же тесно связано с его самоуважением, как и с чувством самоидентичности.

Самоуважение

До двух лет ребенок хочет толкать свою коляску, контролировать свой мир, что-то чем-то делать . Он одержим свирепой страстью манипулировать предметами. Что можно делать с чернилами? С краской? С губной помадой? С бритвенным лезвием? Что можно сделать со шкафом, ящиками бюро, спичками, электрическими выключателями, кошками, собаками, бабушкиным париком? За несколько минут любознательный двухлетний малыш может разрушить дом.

Эта страсть, отравляющая жизнь всем родителям, не является прямым отражением самости. Это просто нормальные познавательные отношения между ребенком и окружением – «исследовательское влечение», если хотите. Чувство Я обнаруживает себя, когда эта деятельность нарушается.

Двухлетний малыш пришел в ванную вместе с отцом, чтобы умыть лицо. Сказав «дай мне», он попытался повернуть вентиль. Не получилось. Он упорствовал, но безуспешно. Некоторое время отец терпеливо ждал, но в конце концов «помог» ребенку. Разразившись криками протеста, ребенок выбежал из ванной и отказался умываться. Отец все испортил.

Подобное часто случается в этом возрасте. Когда исследовательская склонность фрустрирована, ребенок ощущает, что это бьет по его самоуважению. Помеха для эго унижает и вызывает гнев. Ребенок начинает остро сознавать себя как Я . Это поведение так заметно, что некоторые психологи говорят: потребность в автономии – выдающийся признак самости на втором и третьем годах жизни [353] .

Негативизм. Таким образом, рост самосознания достигает критической стадии в возрасте около двух лет. Один из симптомов – это сопротивление кормлению, одеванию, наведению порядка, то есть почти всему, чего хотят родители. Леви изучал этот тип «оппозиционного поведения» примерно на 1000 детей, приведенных в клинику для медицинского обследования и тестирования. Первые признаки негативизма (обычно крики: «Нет! Нет!») появляются в половине случаев к восемнадцати месяцам, а негативный образ действий может продолжаться до четырех лет [354] . Один мальчик, которому еще не исполнилось трех лет, специально навестил бабушку, перейдя через улицу, чтобы заявить (без всякого повода): «Бабушка, я не буду».

Ребенок этого возраста рассматривает почти любое предложение взрослого как потенциальную угрозу своей целостности. И потому у него развивается обобщенная привычка говорить «нет», даже если он, подумав, ответил бы «да». Защищая пробуждающуюся самооценку, он предпочитает заранее сопротивляться любому предложению взрослых (так безопаснее). В этой связи можно отметить, что есть взрослые, похоже, сохранившие детскую черту негативизма. Они хронически контрвнушаемы, французы сказали бы, что они contredisant [355] . На каждое предложение они отвечают сопротивлением, на каждый аргумент – контраргументом. Подобно дошкольнику, они, кажется, боятся, что если не будут так поступать, то на них как-то «наступят».

Будучи негативистом, ребенок двух лет, однако, не склонен к соперничеству. Только к трем годам он может научиться «обгонять других». Между тремя и четырьмя годами около половины детей овладевают значением выражения «я тебя побью». Мы можем смело сказать, что в нашей культуре самоуважение приобретает соревновательный привкус к шести-семи годам. В других культурах это не так. Антропологи говорят, что наряду с культурами, где индивидуальная конкуренция очень сильна, есть культуры, где невозможно вызвать соперничество внутри группы. Индивидуум идентифицирует самоуважение с уважением своей группы [356] .

Однако в западных культурах индивидуальное самоуважение и себялюбие настолько заметны и распространены, что многие авторы объявляли беззастенчивый эгоизм высшей чертой человека. На этом допущении были выстроены целые философии (Гоббса, Ницше, Штирнера, Ле Дантека и многих других). Подобным образом, некоторые современные психологи утверждают, что главная цель всех наших действий заключается в поддержании как можно более высокого «уровня эго » (то есть нашего самоуважения) [357] . Уильям Джеймс однажды сказал, что больше всего человек жаждет восхваления [358] .

Только подумайте, какая большая часть нашей социальной жизни сосредоточивается вокруг самоуважения. Заставить человека почувствовать стыд – значит разбить его самоуважение. И наоборот, проявить такт – значит избежать нанесения обиды эго . Если мы не проявляем такт, результатом оказывается возмущение – импульсивное утверждение обиженного самоуважения. Близко связано с этим общее переживание смущения (называемого самосознанием), означающее, что наше эго выставлено напоказ. Заметный пример этого – боязнь сцены. Гордость – это один общепринятый синоним самоуважения, самолюбие – другой.

Я

в раннем возрасте: резюме

Мы сказали, что в течение первых трех лет жизни постепенно развиваются три аспекта самосознания:

Аспект 1 – чувство телесного Я .

Аспект 2 – ощущение непрерывной самоидентичности.

Аспект 3 – самоуважение, гордость.

Свой вклад в развитие вносят многие влияния: созревание (анатомическое и физиологическое), повторяющиеся телесные ощущения, память, опирающаяся на словесные понятия, собственное имя ребенка, выполняющее роль причала, фрустрации в ходе процесса исследования и манипулирования окружением, период негативизма, когда ребенок упражняет свое появляющееся ощущение Я . На этой стадии ребенок начинает ощущать себя самостоятельным и отделенным от других. Но даже теперь он легко может «деперсонализироваться» в игре и ощутить себя предметом, животным или другим человеком.

Конечно, больше всего ребенка стимулируют именно люди . Он учится тому, что их поступки и его реакции, а также его действия и их реакции всегда взаимосвязаны. Я и Другой играют в непрерывную игру взаимодействия, как взрослые в теннис. Между ними идет непрерывный «разговор жестов».

Дж. Г. Мид, описавший этот процесс, считает, что первоначальное чувство Я в основном образуется из установок, слов, жестов других людей, которые ребенок воспринимает, имитирует и на которые отвечает. Таким образом, его чувство Я – продукт поведения других людей по отношению к нему. Одни относятся к нему как к потомку, другие – как к брату или сестре, как к товарищу по играм или как к чужому. Они, так сказать, – его «зеркальное Я» или его роли в жизни, и пока у него развивается чувство непрерывности и идентичности, он никогда не освободится от видения себя с точки зрения тех ролей, которые он играет, то есть представлений других людей о нем. Мид говорит, что Я во всех его аспектах – это преимущественно социальный продукт [359] . В общем, мы согласны с Мидом, хотя он склонен к преувеличениям.

От четырех до шести

Описанный нами процесс идет на протяжении дошкольных лет и далее. Эволюция Я еще далека от завершения. Как мы сказали, дошкольник легко теряет свою самоидентичность. Он огорчается, если мы не узнаем его превращений. Фантазия и реальность сливаются. В игровой жизни господствует выдумка. Появляются воображаемые товарищи. У 20 % (а возможно, и больше) детей в возрасте от четырех до шести лет есть воображаемые товарищи [360] .

У ребенка этого возраста есть еще затруднения с местоимениями. Маргарет Мид описывает диалог между ярким четырехлеткой и его учителем [361] :

Стюарт: Знаете, Я – это имя. Мое имя.

Учитель: Я – это и мое имя.

Стюарт: Нет, мое. Как оно может быть твоим? Я – это Я .

Учитель: Я тоже.

Стюарт: Нет. Ты – не Я . Я – это Я . Ты – это ты. (После паузы) Я – это Я для меня, а ты – Я для тебя!

Это хороший пример научения посредством инсайта. Внезапная перемена в точке зрения Стюарта является также примером того, что Пиаже называет «реципрокностью». Спустя некоторое время ребенок, наконец, оказывается в состоянии встать на точку зрения «другого» и, делая так, оттачивает свое собственное чувство отделения от других [362] .

В этот период телесное Я ощущается все сильнее. Пятилетний мальчик перед операцией по удалению миндалин сказал: «Мне не нравится, чтобы я не был самим собой, а именно это произойдет, если из меня заберут даже самую маленькую миндалину» [363] . Фрейдисты назвали бы страх этого мальчика разновидностью страха кастрации. Все части тела, особенно гениталии, начинают казаться ребенку приватными и важными. Неумные взрослые, угрожающие ребенку нанесением телесных повреждений (например, «отрезать это», когда ребенок занимается сексуальными играми), сеют глубокие страхи и, таким образом, угрожают развивающемуся желанию автономии и целостности. Наши тела – это наши предпочтения. Даже когда мы достаточно стары, знаем свои ограничения и страдаем от этого знания, мы все еще согласны с Тачстоуном: «Уродливая вещь, но моя собственная».

В одном отношении ребенок четырех – шести лет ужасно эгоцентричен. Он рассматривает мир как существующий для его пользы. Он считает, что солнце следует за ним, чтобы посмотреть, хороший ли он мальчик. Для него Бог или Санта Клаус – это существа, основная обязанность которых – служить ему. Ребенок фактически не осознает никакой структуры мышления, отличной от его собственной (существуют только скудные зачатки реципрокности). Он принимает свою точку зрения за абсолютную, убежден, что другие думают так же, как он, и не чувствует необходимости объяснять свои утверждения. Но вся эта эгоцентричность, строго говоря, не является сфокусированной на себе, она вытекает просто из субъективной природы мышления ребенка в этот период. Он не знает, что это исключительно его.

В течение этого периода к трем аспектам самости, которые мы ранее обсудили, добавляются еще два:

Аспект 4 – расширение Я .

Аспект 5 – образ Я .

Мы сказали, что чувство соперничества появляется только после трех лет. С ним приходит чувство обладания. Мяч мой , мне принадлежит трехколесный велосипед. Мой папа, мой брат, мой дом ощущаются как теплые части моего Я . Конечно, ребенок еще не может расширить себя настолько, чтобы охватить свою страну, свою церковь или свою карьеру. Относительно взрослых мы иногда говорим: «Человек – это то, что он любит» (см. главу 12). Говоря так, мы имеем в виду, что лучше узнаем личность через знание того, что входит в расширенное Я . Но у маленького ребенка есть только зачатки такого расширения Я .

В зачаточном состоянии находится также и образ Я . Ребенок начинает узнавать, что его родители хотят, чтобы он был «хорошим» мальчиком, а также что временами он «непослушный». Через процесс взаимодействия он узнает, что именно его родители ожидают от него, и сравнивает эти ожидания со своим собственным поведением. Конечно, пока еще у него нет ни ясно развитого сознания, ни какого-либо образа себя, каким бы он хотел стать, когда вырастет. Однако он закладывает фундамент для намерений, целей, чувства моральной ответственности и самопознания. Все это позднее сыграет большую роль в его личности. В детстве способность думать о себе (какой ты есть, каким хочешь стать и каким должен стать) только зарождается.

От шести до двенадцати

Чувство идентичности, образ Я и способности к расширению Я резко возрастают с поступлением ребенка в школу. Его одноклассники откровенны и жестоки по отношению к его слабостям или особенностям (идиосинкразиям). Они критически относятся к нему и дразнят («четыре глаза», «жирный»). Такие прозвища обижают, но они же помогают установить идентичность и делают более острым внутреннее ощущение самости.

Ребенок вскоре узнает: то, что ожидают от него вне дома, сильно отличается от родительских стандартов. Племенные (ровесников) стандарты одежды и речи – это что-то новое. Мальчик как можно скорее должен научиться быстро переключаться с резкого и непристойного разговора сверстников на более вежливый тон его родителей и каким-то образом вместить в себя оба мира. Когда дети вступают в общество сверстников, они получают резкий урок «испытания реальностью». Они фактически учатся говорить: «Теперь я должен делать то. Теперь я должен делать это. Теперь я должен быть осторожным. Теперь я могу делать как мне нравится». Такие переключения интенсифицируют чувство Я .

Хорошо известно, что дети этого возраста становятся моралистами и законниками. Есть правила, которым надо жестко следовать. Родительские правила важны, но правила банды совершенно обязательны. Ребенок еще не доверяет себе быть независимым моральным субъектом. Его ощущение Я комфортно, только если он адаптируется к внешним правилам, расширяет свое Я в пространстве банды и формирует образ защищенного конформиста. Ребенок горячо верит, что его семья, религия и группа сверстников правы. Он может ощущать конфликт между стандартами родителей и сверстников, но он твердо верен этим конкретным расширениям себя. В этот период важным принципом научения становится «идентификация».

Интеллектуальная жизнь ребенка все время развивается. В начале школьных лет он испытывает пристрастие к загадкам и каламбурам, а немного позже – к шифрам, криптограммам и иностранным словам. Его очаровывает объективное знание, и вопрос «почему?» всегда у него на устах. Он начинает ощущать новую мощь, новый аспект своей самости:

Аспект 6 – Я как субъект рационального совладания.

Верно, что с первых месяцев жизни ребенок был в состоянии решать простые проблемы, но только теперь он действительно полностью осознает, что у него есть разумная способность, которую можно применять к ним. Раньше он думал , а теперь он думает о думанье.

Я как «субъект совладания» довольно хорошо соответствует тому, как Фрейд определяет эго . По Фрейду, эго – сознательная часть личности, чья обязанность – находить решение проблем, созданных импульсами ( ид ), внешней средой и запретами, принятыми от собственных родителей и от общества ( суперэго ). Подобно всаднику на лошади, разумное Я пытается выбрать свою дорогу, чтобы избежать ловушек, поставленных этими тремя «тиранами». Конечно, эго не всегда полностью разумно. Часто оно просто «оборонительно». В его обязанности входит изобретение оправданий и «рационализаций» для предотвращения уязвления самооценки. Оно может отрицать, что препятствия существуют, и изобретать способы бегства и стратегии, иллюзорно способствующие разрешению жизненных проблем.

Мы признаем некоторую произвольность в датировании эволюции этого аспекта самости таким поздним периодом как 6–12 лет, но мы поступаем так, потому что именно в этот период дети начинают заниматься рефлексивным и формальным мышлением. Теперь они полностью знают, что Я – мыслитель, и эта функция становится для них близкой и центральной, как и все другие аспекты самости.

Подростковый возраст

Эриксон указывает, что главное свойство подросткового возраста – возобновление поиска своей идентичности [364] . Вспомним, что двухлетка уже прошел предварительную стадию. Но позже он снова утратил себя, так сказать, в своей верности семье и банде. В подростковом возрасте проблема снова обостряется. Центральным для этого возраста становится вопрос: «Кто я?».

Это вопрос: «Я ребенок или взрослый?». Родители бесполезны. Иногда они относятся к юноше как к ребенку; иногда они ждут, что он возьмет на себя зрелую ответственность. Родительские колебания могут быть причиной его собственных. Хотя юноша продолжает придерживаться многих детских установок, теперь он достаточно зрел физически и сексуально для того, чтобы играть взрослые роли. Восемнадцатилетних уже могут признать взрослыми, но в большинстве штатов они еще не имеют права голосовать. Являются ли они зрелыми или нет? Определенные обряды, отмечающие переход от детства к взрослости, расположены между двенадцатью и тринадцатью годами: конфирмация, Бар Мицва, окончание начальной школы. Действительно ли эти обряды отмечают вхождение в зрелый возраст? Подростку может быть разрешено водить машину в четырнадцать, шестнадцать или восемнадцать лет, в зависимости от места проживания. Кто может сказать, где начинается зрелость? Подросток не знает, но не знает и общество.

Образ Я подростка зависит от других. Он ищет популярности и боится остракизма. Его волосы, музыкальные вкусы, даже его драндулет подчиняются стандартам его группы. Подросток редко не поддается подростковым нравам. Его образ Я и чувство идентичности недостаточно тверды, чтобы выдержать напряжение.

Юноша с задержкой физического развития несчастен среди сверстников. Молодой человек может мучиться из-за медленного роста бороды, из-за худобы или слабых бицепсов. Его сестра может тоскливо задерживаться у рекламы бюстгальтеров. В то же время ни один подросток не любит, когда взрослые говорят: «Мой дорогой, как ты вырос!».

Хорошо известное бунтарство подростков находится в серьезных взаимоотношениях с его поиском самоидентичности. Это его финальная попытка добиться автономии. Отвержение своих родителей (полное или частичное) может быть необходимой (хотя жестокой) стадией процесса. Эта подростковая особенность соответствует негативизму малыша.

Поиск идентичности проявляется в тех способах, какими подросток примеряет различные маски. Сначала он развивает одну линию болтовни, потом другую, один стиль прически, затем другой (всегда в рамках дозволяемого группой сверстников диапазона). Он подражает одному герою, а затем другому. Еще он ищет подходящий гардероб. То, чего он реально хочет, – его взрослая личность – присутствует еще не полностью. Так как родители обычно с презрением относятся к этим экспериментам, юноши избегают в их присутствии общаться со сверстниками (и, главным образом, с противоположным полом) и разговаривать по телефону, к которому они испытывают пристрастие. Подросток ищет подтверждения, что он (или она) привлекает, влияет и может играть приемлемую роль в таком серьезном деле, как брачные отношения. Даже влюбленность – часто средство испытания своего образа Я . Партнеры в щенячьей любви будут бесконечно разговаривать, опробовать ту и эту persona , чтобы посмотреть эффект. Они обижаются, мирятся, обсуждают это, зондируют будущее и обнимаются. В целом оказывается, что они предпочитают разговоры объятиям.

В то же время обостряется конфликт из-за сексуальных потребностей. Юноша уже выучил суровые запреты и испытывает сложности в приведении в гармонию плотского желания и условностей. Он надеется отыскать путь к идентичности, которая позволит ему гармонизировать свои противоречивые импульсы. Хорошо известны одиночество, страдания, бури и стрессы подросткового возраста (в западной культуре). Иногда конфликты ведут к самоубийству, чаще – к религии, и в религии юноша может найти решение, которое сделает терпимыми или, наоборот, усилит его страдания.

Сердцевина проблемы идентичности для подростка – выбор профессии или другой жизненной цели. Он знает, что будущее должно следовать плану , и в этом отношении его чувство самости обретает измерение, полностью отсутствовавшее в детстве. Часто юношеские цели слишком высоки. Идеализм – распространенное и милое качество. Многие подростковые идеалы так высоки, что впереди их ждет крушение. Возможно, в конце третьего десятка молодой человек обнаружит, что он менее талантлив, чем думал, что оставит меньший след в мире, а его брак менее совершенен, чем он надеялся. Снижение образа Я и стремлений до масштабов жизни – это задача для его взрослых лет.

Но важный момент состоит в том, что в подростковом возрасте отдаленные и долговременные цели добавляют новое измерение к ощущению самости. Поэтому мы будем говорить об:

Аспекте 7 – проприативное стремление.

Различные авторы утверждают, что цементом, скрепляющим жизнь, является «направленность» или «интенциональность». Чтобы быть нормальным, подростку, а особенно взрослому, требуется определенная цель, линия перспективы. Цели не обязательно должны быть жестко сформулированы, но обязательно должна присутствовать центральная тема стремления [365] .

Этого важного аспекта Я нет в более ранней жизни. Конечно, маленький ребенок «хочет» быть пожарным или летчиком, когда растет, но в это время отсутствует интегрированный эффект. Пока молодой человек не начинает планировать, чувство Я еще не полное. Правда, некоторые подростки плывут во взрослость без какого-либо заметного ощущения цели. Когда это так, мы можем сказать, что их личности относятся к сиюминутным и незрелым. Их чувство самости еще рудиментарно.

Уильям Джеймс однажды определил Я как «борца за цели». Здесь он акцентирует проприативный аспект (центральное стремление) самости. Однако Джеймс хорошо осознавал те дополнительные аспекты, которые мы описали. Выделив «телесное», «материальное» и «духовное» Я , он предвосхитил наш нынешний более детальный анализ в терминах телесного чувства, самоидентичности, самоуважения, расширения Я и проприативного стремления [366] .

Проприум

Нет ли способа объединить все эти аспекты самости? Все их мы ощущаем как состояния, связанные с Я . Каждое такое состояние – это по-своему интимная область личности, включенная в то, что важно для организованной эмоциональной жизни индивида. Вместе они составляют Я – чувствуемое и знаемое.

Поэтому объединение этих аспектов (даже если они феноменологически различны, то есть по-разному переживаются) под одним именем кажется обоснованным. Возьмем для их обозначения термин проприум или собственное ( proprium ). Почему не просто Я ? Есть две причины: (1) Большинство авторов, как мы видели, применяют понятие Я или эго только по отношению к одному или двум из тех аспектов, к которым мы обращались. Мы предпочитаем более свежий и более широкий ярлычок. (2) Остается одна философская проблема, касающаяся Я (к ней мы сейчас обратимся), – вопрос о «субъекте познания». Так как этому аспекту самости также подходит название Я , мы предлагаем использовать понятие проприум для обозначения Я как объекта знания и чувств. Мы непосредственно осознаем проприум , имея при этом в виду, что мы никогда прямо не осознаем субъекта познания.

Прежде чем продолжать обсуждение этого вопроса, позвольте объяснить, почему в теории личности необходимо выделить место для проприума в его различных аспектах. Одна причина, конечно, состоит в том, что субъективная (чувственная) сторона личности – это то, о чем знает каждый; было бы глупо не замечать ее, как предпочитают делать некоторые психологи. Другая причина (очень важная) в том, что поведение людей сильно меняется, если они чувствуют себя лично вовлеченными в задачу – в то, что они делают. Так, установлено, что научение гораздо более эффективно, когда мы чувствуем, что оно релевантно Я , чем когда оно безлично [367] . И многие психологические эксперименты доказывают, что не только научение, но почти любое исполнение меняется в зависимости от наличия или отсутствия собственной вовлечености. Это различие подтверждается измерениями внимания, суждений, памяти, мотивации, уровня стремлений, продуктивности и действия личностных черт [368] .

Поэтому мы находим понятие проприум не только оправданным, но совершенно необходимым в психологической теории.

Важно отметить, что проприум не во все моменты осознается. Верно, что мы извлекаем это понятие из полностью осознаваемых переживаний Я , но следы этих переживаний оказывают влияние, даже когда мы их не наблюдаем. В проприативном стремлении, например, нам свойственно «терять себя», потому что мы глубоко поглощены тем, что мы делаем. Но все же верно, что вовлекающий эго интерес еще играет стабильную роль. И мы, как указывалось ранее, не все время осознаем телесное Я (возможно, вообще едва-едва его осознаем) до тех пор, пока боль или сенсорная депривация не заставит нас сделать это. Но все семь проприативных функций играют важную роль в «движении» личности, иногда осознанную, но чаще неосознаваемую.

Проблема субъекта познания

Эта загадочная проблема возникает, когда мы спрашиваем: «Кто тот Я , который знает, что у меня есть телесное Я, образ Я , чувство самоидентичности во времени и проприативные стремления?» Я знаю все это и, более того, я знаю, что я это знаю. Но кто обладает этой познавательной перспективой?

Множество философов ломали себе голову над этой проблемой. Сейчас мы не можем вникать в их споры. Довольствуемся краткой формулировкой двух противоположных взглядов.

Философ Иммануил Кант утверждал, что мы никогда не переживаем познающее Я тем же способом, каким мы переживаем объектное Я (проприум). Познающее Я просто есть, это трансцендентное (чистое) эго . Познающий постигает, но сам не постигнут. Мы ловим мелькание его тени, и ничего больше.

Противоположное решение, предложенное Уильямом Джеймсом и Джоном Дьюи, состоит в том, что нет реального субъекта познания, существующего вне процесса познания. Каждый момент сознания перекрывается с предыдущим моментом, и субъект познания как-то включен в познаваемое. Только когда мы останавливаем нормальный процесс познания и начинаем рефлексировать, мы воображаем, что проблема существует. Субъект познания – это сам организм.

Здесь мы не предполагаем делать выбор между этими двумя решениями или между ними и еще другими [369] . Существует, например, точка зрения, что Я – это центральная инстанция внутри личности. Оно знает, оно хочет, оно стремится, оно желает. Я – это центр личной энергии. Эта так называемая психология Я принимает разнообразные формы, но общая позиция одинакова [370] .

Заслуга ее – сосредоточение внимания, как и у нас, на единстве и связности функций личности и в какой-то степени выделение их из большой совокупности простых организмических и не связанных с эго функций.

Но с научной точки зрения здесь есть одна серьезная опасность. Признавая Я в качестве отдельного «субъекта», который знает, желает, хочет и так далее, не рискуем ли мы создать «личность внутри личности»? Получается, что мы постулируем «маленького человечка в грудной клетке». Если мы захотим узнать, почему Джим упорно работает, нам ничего не объяснят слова: «Потому что его Я желает этого». Если мы спросим, почему подавлен пациент в больнице, нам не поможет ответ: «Потому что у его Я плохой образ себя». Сказать, что Я делает то или это, хочет того или иного, желает того или этого, – значит породить серию трудных вопросов. Психологи не любят все сваливать на субъекта по имени Я .

Я считаю, что мы найдем объяснения, которые ищем, в структуре правильно понимаемой личности , включающей, конечно, структуру проприума. Глупо приписывать наши проблемы внутреннему субъекту, который «дергает за ниточки».

Для определенных философских целей может быть оправданно рассмотрение Я как устойчивой целостности (возможно, одаренной бессмертием). Но в психологии нам следует избегать резкого отделения Я «как субъекта» от функционирования проприативных систем внутри личности.

Чувство неполноценности

Ко многим важным проблемам в психологии личности можно подойти только через ощущение Я . Одна из таких проблем – комплекс неполноценности, другая – совесть.

Все мы часто переживаем неудачи. Наши достижения не дотягивают до наших притязаний. Наши результаты оказываются ниже нашей самооценки и портят наш образ Я . Когда это происходит, нормальный человек умножает свои усилия или меняет цели и перестает беспокоиться.

Часто, однако, бывает, что неудачи, затрагивающие проприум, повторяются, и тогда мы не можем их отмести. Они остаются в виде латентных и преследующих нас воспоминаний. И такое глубоко сидящее ощущение недостатка может развиваться и непрерывно усиливаться. Причинами этого ощущения дефектности могут быть: физическая слабость, неприятная внешность, сексуальная импотенция, социальная неадекватность, а также бедность, недостаток образования, неловкость, скудный словарный запас, тугодумность и многое другое. Это чувство может быть вызвано ощущением недостойности, вины или греха. При умножении неудач «комплекс» углубляется. Если хотите определения, можно сказать, что комплекс неполноценности – это сильное устойчивое напряжение, вырастающее из болезненного эмоционального отношения к ощущению недостатков в арсенале своей личности.

Большинству людей известен этот тип дискомфорта. Наше исследование показывает: только менее 12 % учащихся колледжа говорят, что не знают, что это такое – страдать от грызущего чувства неполноценности. В таблице показаны четыре основных типа чувства неполноценности. В целом студентки чувствуют себя хуже студентов. Более высокие показатели у женщин, несомненно, отражают их невыгодное положение в «мире мужчин». В данной конкретной группе студентов колледжа более частные случаи чувства интеллектуальной неполноценности могли быть вызваны значительным численным превосходством мужчин по сравнению с женщинами. В общем, студенты обоего пола говорят, что жизнь мужчины предпочтительнее жизни женщины, и склонны приписывать больше приятных качеств мужскому полу [371] . Оказывается, что даже в США женщины не полностью эмансипированы.

Нет нужды говорить, что чувство неполноценности не является показателем реальной неполноценности. Для участия в данном исследовании были отобраны девушки, которые ни по какому обоснованному тесту не могли бы действительно считаться худшими по физическим, социальным или интеллектуальным способностям. Но оказывается, что объективные факты мало что значат. Спортсмен (борец, шахматист), занявший второе место, или актер, награжденный второй премией, могут страдать от глубокого чувства неполноценности. Это чисто субъективное явление, относящееся к Я и измеряемое соотношением между успехами человека и его притязаниями в данном направлении.

Можно смело сказать, что многие из этих студентов, находящихся в юношеском возрасте, уже переросли более ранние ощущения неадекватности. Другие исследования показывают, что в младшем подростковом возрасте у большинства мальчиков отмечаются преследующие их страхи физической неполноценности. Низкий рост, полнота, прыщавое лицо – суровые препятствия в поиске идентичности. И мы можем справедливо спросить, не таится ли в детях – только потому, что они маленькие – зарождающееся чувство физической неполноценности. Именно признание подлинной и воображаемой органической слабости привело к первой формулировке «комплекса неполноценности» Альфредом Адлером в 1912 году [372] .

Для наших целей особенно важно, как из хронически раненой самооценки иногда развивается обобщенная черта личности. Сильное ощущение неудачи в одном аспекте жизни может оставить человека с общим ощущением небезопасности и недостатка уверенности.

В одном исследовании людей просили рассказать, насколько они удовлетворены деталями своего тела (волосами, телосложением, носом, зубами и т. д.), своими интеллектуальными и художественными способностями и своими моральными качествами. Позже те же люди выполняли тесты на «социальную безопасность», измерявшие нормальный для них уровень уверенности в себе. Корреляция между чувством неполноценности и общей неуверенностью была около 0.5 [373] .

Другие исследования показывают, что после неудачи некоторые члены группы остаются оптимистичными и уверенными в себе, а другие приобретают унылый и пессимистичный взгляд на свои способности [374] . Довольно интересно, что первые склонны верить, что средний гражданин может значительно (или по меньшей мере «хоть как-то») повлиять на важные правительственные решения через голосование, письма и т. д., тогда как вторые (испытывающие чувство неполноценности и небезопасности) думают, что средний гражданин совсем не влияет (или очень слабо влияет) на ход событий при демократии [375] . Эти примеры иллюстрируют то, что имеется в виду под обобщенной чертой личности (см. главы 14, 15). Чувство неполноценности может пронизывать отношение человека к жизни в целом.

Компенсация. Что можно делать с чувством неполноценности (кроме того, что страдать от него)? Человек не может избежать его надолго, так как оно коренится в проприуме. Требуется некоторая непрерывная форма борьбы, которую Адлер назвал компенсацией .

Можно различить несколько типов компенсации. Прямое действие (компенсация по своей природе) происходит, когда страдающий упорно атакует источник актуальной неполноценности и устраняет его. Когда природная слабость не только устраняется, но превращается в источник силы, мы говорим о гиперкомпенсации . Легенда гласит, что Демосфен так упорно работал над преодолением своего заикания, что стал не просто нормально говорящим человеком, а великим оратором. Теодор Рузвельт, тяжело болевший в детстве, работал над своим физическим развитием и закончил гиперкомпенсацией. Он стал охотником на львов (а не просто на куропаток) и объездчиком лошадей (а не просто катающимся верхом джентльменом). Удачливый, сделавший себя сам человек в Америке мог начать в качестве иммигранта, страдающего от чувства социальной неполноценности. Тяжелым трудом он компенсировал и, быть может, гиперкомпенсировал свой недостаток.

Мы говорим о замещающей компенсации , когда человек не может устранить свой недостаток, но развивает другие пути получения удовлетворения. Горбун не может скорректировать свой дефект, но может стать «серым кардиналом». Не отличающаяся красотой девушка может развить компенсаторный шарм и остроумие, а неспортивный юноша может отличаться в учебе.

Защитные механизмы – компенсации, предназначенные для обмана других. Подросток может прятать свою неуверенность за преувеличенно сильным рукопожатием. Громкие угрозы задиры могут скрывать внутреннюю слабость. Бороды, ботинки на толстой подошве, обворожительные манеры могут маскировать чувства физической или социальной неполноценности.
Рационализация – это форма компенсации, которая помогает обманывать не столько других, сколько самого себя. Бледный неспортивный парень говорит: «Меня тошнит от рассказов о полнокровных атлетах. Знаете, их кровь никогда не течет через мозги». Такие рационализации типа «кислый виноград» столь же обычны, как и рационализации типа «сладкий лимон». Один человек со страшно некрасивым лицом утешал себя мыслью, что благодаря ему он не похож на других «подобно Савонароле или Данте». Рационализации помогают средства массовой информации. Люди с чувством интеллектуальной или социальной неполноценности могут находить комфорт в чтении или просмотре фильмов о пороках высшего общества, грубости студентов колледжа, глупости «яйцеголовых» и превосходстве простых добродетелей и простого человека.

Аутистическое мышление – компенсация в воображении. Мы можем добиваться успеха в своих грезах наяву. Один подросток, преследуемый жестокими одноклассниками, каждый день убегал в свою комнату, чтобы играть в две любимые игры. В одной он был директором школы и приговаривал жестоких мальчишек к порке. В другой он был миллионером и выписывал крупные чеки для своих любимцев и принимал важных гостей. Когда аутистическая компенсация заходит далеко, мы обнаруживаем сильно интровертированную личность (может быть, даже «шизоидную» – стоящую на грани аномальной шизофрении, при которой индивидуум почти полностью погружен в паутину собственных фантазий). Мало кто свободен от одной или нескольких описанных нами форм компенсации. Но если процесс не становится привычным и закоренелым, мы не можем говорить о компенсации как черте личности.

Совесть

Совесть (как и чувство неполноценности) представляет собой паттерн нескольких собственных состояний, в частности самоуважения, образа Я и проприативного стремления. «Хорошая» совесть не имеет резкой конфигурации. Когда наша совесть «спокойна» или «отдыхает», мы продолжаем функционировать нормальным образом, наслаждаясь физической и моральной гармонией [376] . «Больная» или «возмущенная» совесть гложет нас и говорит, что мы как-то нарушили предпочитаемый нами стиль существования. Мы должны либо успокоить ее путем рационализации, либо принять покаяние и исправиться. Часто совесть объединяется с религиозными чувствами, но не всегда (у нерелигиозных людей тоже может быть чувствительная совесть). На самом деле, мы можем смело сказать, что совесть – норма для каждого человеческого существа (за исключением некоторых «психопатических личностей»). Она является индикатором (чем-то вроде термометра), который говорит нам, что какая-то наша активность разрушает или разрушила важный аспект нашего образа Я .

В психологии совести есть две центральные проблемы: первая касается ее развития , вторая – ее взрослой структуры . В широком смысле, мы можем рассматривать совесть, возникающую в детстве, как совесть долженствования , а зрелую, взрослую форму – как совесть обязательства . Фромм называет первую «авторитарной совестью», а вторую – «гуманистической совестью» [377] .

Без сомнения, совесть долженствования (единственная форма, которая есть у ребенка) развивается из родительских ограничений и запретов. Уже в восемнадцать месяцев ребенок испытывает страх и фрустрацию, когда слышит родительское «Нет!». Сахарница – это «Нет!», телевизор – «Нет!», грязь – «Нет! Нет!». Эти слова часто сопровождаются какой-то формой наказания. По мере овладения языком ребенок учится слову «должен». Он должен умываться и не должен один переходить улицу. Эти слова – сигналы родительской власти: они предвещают последующее поощрение или наказание. Конечно, ребенок не знает, почему он должен или не должен. (На самом деле, причины «должен» и «не должен» очень комплексны. В одних случаях «должен» означает: «Ты обожжешься, если подойдешь слишком близко к плите», то есть тебя накажет природа; в других случаях: «Я, твой родитель, накажу тебя, потому что ты меня раздражаешь»; иногда: «Люди в обществе накажут тебя за такое поведение»; и, наконец, санкции за должен могут приписываться Богу, который «накажет тебя, если ты украдешь или не будешь слушаться родителей».)

Далее ребенок – с большими трудностями – учится послушанию. Конечно, он должен слушаться, когда родители стоят над ним, но постепенно он «интериоризует» внешний голос власти и ведет себя послушно (довольно хорошо), даже когда он один. Однако запретная банка с вареньем еще долго соблазняет его, если рядом нет контролирующей матери.

Моральность, основанная на требованиях взрослого, прочно фиксируется примерно к шести годам. Ребенок становится «моральным реалистом» (Пиаже). Поступки полностью оцениваются по тому, соответствуют ли они установленным правилам или отклоняются от них. Теперь привычка ожидать правил и подчиняться им так хорошо обобщена, что даже в игре ребенок (6–12 лет) злится, если игры идут не по правилам.

Нет сомнений, что эта ранняя стадия совести порождена, как утверждал Фрейд, интернализацией племенных и родительских правил. Нарушение вызывает тревогу и вину, даже если немедленное наказание и не грозит. Для ребенка становится обычным поиск внешнего наказания после того как он сделал что-то плохое, ибо таким образом он надеется восстановить свое психическое и моральное равновесие. И часто он наказывает себя, переживая муки совести и совершая небольшие косвенные поступки возмездия.

В подростковом возрасте юноша сталкивается с новым кризисом. Прежде всего, он решает, что родительские ограничения по большей части дурацкие. Он совершает множество запрещенных поступков, хотя еще может испытывать некоторую вину. Около четырнадцати лет дома и в школе возникают дисциплинарные проблемы, так как молодой человек будет «проворачивать» антисоциальные поступки, если сможет; он еще не хочет опираться на что-то внутреннее, он предпочитает сильных лидеров и контроль для удержания его в порядке, хотя в то же самое время он бунтует.

Но постепенно, по мере развития у молодого человека идеального образа Я , негативные аспекты совести долженствования уступают место совершенно иной совести обязательства . Мы говорим, что она «совершенно иная», потому что она теперь поддерживается не страхом наказания, а сливается с позитивной структурой проприативного стремления. Молодой человек, выбравший карьеру, знает, что обязан для этого учиться, а если не сделает этого, то нарушит выбранный им самим стиль поведения. Центр совести постепенно смещается со специфических привычек послушания на проприум. «Чувство» совести в зрелости редко связано со страхом наказания, будь то внешнее или самонаказание. Скорее, это ощущение обязательства.

Во взрослом возрасте остается много «долженствований», но теперь они идут от рационального признания последствий и редко ощущаются как дело совести. Я должен подчиняться правилам дорожного движения. Я должен следить за состоянием электропроводки в доме. Я не должен показывать ей свои истинные чувства. Но, с другой стороны, я обязан голосовать. Я обязан написать это письмо. Я обязан усерднее учиться. Я обязан поступать хорошо (по моему разумению). Это собственные ценностные суждения. Никто меня не накажет, если я не буду жить в соответствии с предпочитаемым мною стилем. Утверждать, что я боюсь будущих мук совести, означает смешивать возможный результат с полностью позитивным чувством обязательства [378] .

Зрелая совесть – это ощущение долга поддерживать свой образ Я в приемлемой форме, продолжать свою выбранную линию проприативных стремлений, короче говоря, создавать (а не разрушать) собственный стиль бытия. Совесть становится разновидностью общего руководства собой. Акцент смещается с племенного и родительского контроля на самоконтроль индивидуума [379] .

К несчастью, некоторые психологические интерпретации не признают этот переход от долженствования к обязательству . Некоторые авторы утверждают, что суперэго – шаблон родительских и племенных правил и наставлений, наложенный на всю жизнь человека. Конечно, есть взрослые, задержавшиеся в своем моральном развитии. Они продолжают страдать от инфантильной вины, неразрешенных конфликтов с ранними детскими авторитетами. Но эта патология совести (не такой уж необычный недуг) не отменяет правил, управляющих ее трансформацией при нормальном ходе развития.

Выводы и резюме

Эта глава была посвящена чувству самости, а не природе самости. Поэтому мы преимущественно обсуждали психологические, а не философские материи. Как сказал Мустакас, Я гораздо легче почувствовать , чем определить [380] . Окончательное определение мы оставляем философии.

Однако то, что человеческий разум способен рассматривать себя в качестве объекта (подобно тому как он рассматривает объекты во внешнем мире), – психологический факт. Чувство Я присутствует тогда, когда индивидуальные состояния рассматриваются как «мои». Мы показали, что на разных стадиях жизни появляются разные аспекты самосознания [381] . На последовательных стадиях жизни развиваются семь аспектов проприума, но я не имею в виду, что они функционируют раздельно. В нашей повседневной жизни некоторые из этих аспектов или даже все вместе сосуществуют.

Предположим, вам предстоит трудный и решающий экзамен. Несомненно, вы осознаете, что у вас сильно бьется сердце и вас мутит от страха (телесное Я ); вы осознаете важность экзамена с точки зрения вашего прошлого и будущего (самоидентичность); вы осознаете, что тут замешана ваша гордость (самоуважение); вы осознаете значение вашего успеха или неудачи для вашей семьи (расширение Я ), свои надежды и стремления (образ Я ), свою роль в качестве решающего задачи на экзамене (рациональный субъект) и релевантность всей ситуации вашим долговременным планам (проприативное стремление). В реальной жизни проприативные состояния, как правило, сливаются. И за этими переживаемыми состояниями самости вы улавливаете косвенный отблеск себя как «субъекта самопознания».

Проблема субъекта познания возникает, когда мы спрашиваем: «Кто же познает эти функции Я ?» Мы не только сознаем, что нам свойственно, но мы также осознаем, что мы осознаем это. Эта загадка привела к предположению, что существует особый Я-субъект (либо как «чисто» субъект познания, трансцендентальное эго , либо как комбинированный субъект познания, хотения, стремления, желания). Эта последняя точка зрения, похоже, поселяет внутри личности (в груди) координирующего субъекта – маленького человечка, дергающего нас за ниточки.

В целом, разумнее рассматривать проприативные функции (желания, стремления, хотения) как пересекающиеся со всей личностной структурой. Они ощущаются как самодостаточные, но не порожденные отдельной инстанцией внутри личности. Что касается субъекта самопознания, познающего Я (будь то просто умозаключение на высшем уровне сложности, как у Джеймса, Дьюи и других, или необходимость постулировать чистый субъект познания, непрерывное трансцендентальное Я , как считает Кант), то эту загадку мы пока не решили.

Возвращаясь к чувству Я , скажем, что есть два знакомых нам паттерна, заслуживающих особого внимания. Это чувство неполноценности и совесть. Эти паттерны включают в различных пропорциях многие (а возможно, и все) аспекты проприума. Это важные субъективные состояния, влияющие на функционирование и структурирование личности.

Мы утверждаем, что чувство Я приобретается постепенно. (Мы будем последовательны, если скажем, что у каждого ребенка есть внутренняя латентная способность к развитию Я .) Так как Я приобретается, к этому процессу должны быть применимы законы научения. Особенно в первые год или два проявления раннего Я объясняются квазимеханическими принципами. Обусловливание, поощрение, повторение явно необходимы, прежде чем ребенок сможет связать свои телесные ощущения, переживания и словесные ярлычки (например, свое имя) в формирующуюся самоидентичность. Эта форма ситуативного научения предшествует описанным нами формам проприативного научения. Короче говоря, мы отстаиваем определенную дискретную последовательность форм научения. Квазимеханические принципы объясняют возникновение проприума, который после этого становится главным источником последующего научения.

Глава 8. Культура, ситуация, роль

...

«Реальная культура» и «культурный конструкт» – Культура и личность – Аккультурация ребенка – Базовая личность – Ситуация – Роль – Катастрофическое социальное изменение – Индивидуальная структура и коллективная структура – Резюме

Всеми признано, что культура имеет огромное значение для формирования личности. Ни один австралийский абориген не мог бы обладать личностью, подобной личности американского бизнесмена. Житель Вены не похож на вьетнамца, и оба они не похожи на венецианца. Можно ли спутать африканца и африканера? К огромным различиям в личности ведут даже различия в субкультурах. Лично обрабатывающий землю фермер из библейского края [382] имеет мало сходства с битником – обитателем богемной коммуны. Негритянский сборщик хлопка не похож на негритянского профессора. Редко похожи личности кинозвезды и школьного учителя.

Влияние культуры столь бесспорно, что некоторые авторы рассматривают его как фактор, имеющий первостепенное значение. Мы читаем много утверждений такого рода: «Вне социокультурной жизни могут быть организмы или психобиологические эго , но не личности»; «Фактор аккультурации делает из человеческого организма личность»; «Личность нельзя вырвать из культурной обстановки иначе, чем каким-то хирургическим путем, который убьет пациента» [383] . А в главе 1 мы отмечали, что один из типов определения личности рассматривает ее как просто «субъективную сторону культуры». Энтузиазм культуралистов заслуживает признания, но кажется нам чрезмерным.

«Реальная культура» и «культурный конструкт»

Абсолютно необходимо обратить внимание на различие этих двух вещей, проведенное Линтоном [384] . Реальная культура гибка. Предписывая границы человеческому поведению, она допускает широкий диапазон свободы. Каждый урожденный американец, например, говорит по-английски, но допускается широкое разнообразие акцентов и уровней владения языком. В большинстве обществ все мужчины и женщины в публичных местах одеты, хотя дозволяется свобода личного выбора гардероба. В некоторых странах требуется, чтобы ребенок посещал школу в течение минимального периода времени, хотя он может продолжать учиться гораздо дольше этого минимума. Таким образом, фактически внутри культурной формы существует широкий диапазон приемлемого поведения. Вследствие этого в результате мы наблюдаем лишь очень приблизительное сходство разных представителей одной и той же культуры.

Культурный конструкт не обращает внимания на диапазон приемлемого поведения. Он говорит нам только о том, что является обычной, общей, то есть модальной практикой. Мы говорим, что немецкая культура технологически эффективна (хотя в реальности многие отдельные немцы не таковы). Мы говорим, что в культуре индейцев навахо есть вера в колдовство (но вера будет иметь разную интенсивность у разных людей, а некоторые будут полностью лишены такой веры). Мы говорим, что Америка ценит демократию (но многие американцы действуют недемократично). Короче говоря, «культурный конструкт» – это крайнее упрощение. Он дает суть паттерна, но на самом деле не каждая личность соответствует этому трафарету.

Сейчас это различие очень важно. Историк, антрополог, социолог оправданно будут подчеркивать культурный конструкт. Их интересы не распространяются на судьбу каждого отдельного индивида. Их заботит именно культурная система как таковая. Люди рождаются и умирают, а общество (или культура) остается. Для выживания социокультурной системы не важен никакой конкретный индивид. Но для психолога индивид имеет первостепенное значение. С точки зрения психолога абстрактный культурный концепт кажется очень далеким и даже вводящим в заблуждение. Ни один индивид не является зеркальным отражением модального или усредненного культурного паттерна. Нас формирует реальная культура, а не ее образ, дистиллированный антропологом. Прямо прилагать этот образ к людям означает фальсифицировать разнообразие личности, обнаруживаемое внутри любой единой культуры.

В некоторых обществах культурный конструкт больше соответствует реальной культуре, чем в других. Например, так называемые примитивные общества сильнее акцентируют племенную солидарность, единообразие поведения и строгое повиновение культурным формам, чем общества с западными традициями. В западном паттерне на деле акцентируется отдельность индивида. Мы отводим нашим детям отдельные сидения в школе (а не общинную скамью), даем им индивидуальные тарелки и чашки во время трапезы, их личную одежду, отдельные спальные места. Мы хотим , чтобы они отличались от других, но не слишком . В этом конкретном случае модальная черта культурного конструкта Запада (высокая оценка индивидуальности) тесно связана с существующей реальной культурной свободой. В ригидных примитивных обществах культурный конструкт и реальная культура тоже не далеки друг от друга. Но верно также, что описываемая этнологами «культура» – это почти всегда чрезмерное упрощение фактов, что в определенных целях оправданно, но вводит в заблуждение, когда дело касается индивидуальной личности.

Культура и личность

Культура формирует личность главным образом потому, что она дает готовые, опробованные решения многих жизненных проблем. Вряд ли можно ожидать, что ребенок из собственного жизненного опыта мог бы изобрести язык или схему медицинского лечения; он не мог бы развить науку, этику или всеохватывающую религию. Он должен полагаться на опыт своей расы. Культура предлагает ему хранилище решений, не всегда точных, но, по крайней мере, доступных. У культуры есть ответ (иногда только приблизительный и готовый) на любой вопрос, который может быть задан. Это заранее организованный проект жизни.

Возьмем, например, эпизоды, случающиеся слишком редко, чтобы индивид мог извлечь пользу из связанного с ними личного опыта. Обычно он вступает в брак только один раз в жизни. Формула брака (и предписание моногамии) дана ему. Разрешение на брак дают те, кто имеет полномочия для проведения церемонии, даже малейшие детали свадебного этикета предписаны. Правда, в реальной культуре у него есть некоторая свобода выбора, но только в дозволяемых культурных рамках. Другой пример: большинству людей доводится увидеть полное солнечное затмение только один раз в жизни. И то, как они будут рассматривать это явление, – с позиций суеверия или с научной ориентацией, – определяется их культурой.

Культура – это отчасти набор изобретений, возникших в разных частях мира (или подгруппах населения), чтобы сделать жизнь эффективной и понятной для смертных, сражающихся с одинаковыми базовыми проблемами: рождением, ростом, смертью, поиском здоровья, благосостояния и смысла. Решения передаются от одного поколения к другому.

Не совсем точно говорить, что культура – это только набор средств, отвечающих потребностям индивида. Конечно, она действительно выполняет эту функцию, говоря нам, например, как удовлетворить (не конфликтуя с другими) потребность в пище, выделениях, спаривании, в приязненных отношениях с другими. Она говорит нам, как управлять нашей потребностью в отдыхе и самоуважении и нашей печалью из-за тяжелой утраты. Но со временем культура становится также и «образом жизни». Мы начинаем любить обычаи, ценности и интерпретации, которые узнали из своей культуры. У нас есть желание (и потребность) в образе жизни индейца хопи, итальянском или американском. Сначала культура – это инструмент, обучающий нас и удовлетворяющий наши потребности. Постепенно она становится ценностью сама по себе, и наша любовь к своей культуре и преданность ей – важнейший автономный мотив, мощь которого мы наиболее сильно ощущаем, когда лишены своей гавани [385] . Мы начинаем говорить себе: «Я могу жить только таким образом». Так наша культура (по крайней мере, те черты, которые мы «интериоризуем») может стать мотивом нашей жизни.

Конечно, мы не имеем в виду, что представители данной культуры любят каждую ее деталь. Многие культурные обычаи остаются для человека периферическими привычками, располагающимися не в проприативных, а в более внешних слоях личности. Быть может, мы имеем в виду именно только наш собственный частный культурный конструкт, когда говорим, что любим образ жизни хопи, или итальянский, или американский.

В терминах реальной культуры происходит следующее: индивид, в соответствии со своим темпераментом и развивающимся чувством Я , выбирает из дозволяемого культурой «терпимого диапазона» особенности, лучше подходящие его собственному стилю жизни. Конечно, он может найти, что почти все особенности ему подходят, в таком случае он становится полным конформистом, настоящей шаблонной копией. С другой стороны, многие люди в действиях и мыслях отклоняются от культурных моделей и подчиняются им только в необходимых пределах. Есть и тотально неприспособленные, и бунтари. Большинство располагается между крайностями.

Интересно вспомнить, что Махатма Ганди в значительной степени поддерживал и проповедовал многие индуистские культурные ценности, среди которых: мечта о независимости Индии, традиционная набожность, самодисциплина через йогу, кустарный промысел и тому подобное. Но он был оппозиционером в отношении таких ценностей индийской культуры, как пышность и кастовая система.

Аккультурация ребенка

Человеческий младенец вообще не смог бы выжить, если бы это зависело от его собственных инстинктов и способностей. Более любых других организмов он зависит от доброй воли и помощи окружающих. Детеныш обезьяны может прочно вцепиться в свою невнимательную мать, когда она перепрыгивает с дерева на дерево. Провисев достаточно долго, он может получить нужное ему внимание. Но человеческий младенец не может даже уцепиться.

Так как у маленького ребенка мало природных ресурсов для выживания, он, в отличие от других организмов, является полностью зависимым пленником своей культуры. Культурную практику удовлетворения потребностей ребенка обычно осуществляет мать. Домашняя обстановка, изучаемый язык, школа, экономические традиции и предписания, касающиеся еды, сна, выделений, – на все налагаются культурные требования. Правда, ребенок растет «изнутри» (нет другого способа расти), но все его модели для научения находятся вне его. Он рано начинает познавать ценности своей культуры. Многим из них учат вновь и вновь – дома, в церкви и в школе, через газеты, комиксы, по радио и телевидению. Ни один ребенок не может избежать общего наследия. Культурная ценность – это образ жизни, рассматриваемый как желательный большинством членов общества.

Важно заметить, что усвоение культурных моделей происходит в основном в ранние годы жизни. Индивидуализация и бунт приходят позже. Реверс предлагает рассматривать в процессе аккультурации три стадии: (1) усвоение культурной модели, (2) сопротивление этой модели, (3) ассимиляцию пересмотренной модели в качестве непосредственного приспособления зрелой личности [386] . Мы можем проиллюстрировать эти стадии, обратившись к одному знакомому культурному паттерну – почерку.

...

Шестилетка будет кропотливо копировать буквы или цифры из прописей или с написанного учителем на доске образца. Фактически его графическая продукция лишена индивидуальности. Письменные работы на классном стенде почти все похожи. Подлинная индивидуальность в почерке начинает появляться в пубертатном возрасте. К этому времени ребенок овладел культурными формами, они стали его второй натурой. Он начинает проявлять вольности в отношении них (всегда внутри границ). Написание букв, наклон, украшения – его собственные. Иногда его почерк делается отрицающим культуру, вплоть до полной неразборчивости. Все это экспериментирование совсем не обязательно осознано, но оно явно нарушает первоначальную культурную модель. Наконец, графический стиль устанавливается и в будущем демонстрирует то, что Реверс называет «пересмотренной культурной моделью», приспособленной к индивидуальности человека. Почерк – это лишь один образец компромисса (все мы его достигаем) между подчинением культуре и индивидуальной целостностью.

Те же стадии заметны во всех сферах жизни. Всем известен негибкий «моральный реализм» ребенка между пятью и десятью годами. Каждая история должна быть рассказана одним и тем же «правильным» способом, в каждую игру нужно играть согласно правилу; верховная власть – у племенной совести («должен»). Всем также известно о бунтарстве подростков по отношению к родительским и социальным правам. Среди прочего подросток начинает ставить под сомнение культурно выученную религию, хотя в более юные годы принимал ее как конечную инстанцию. Важнее найти свою индивидуальную идентичность, чем подчиняться традиции. Наконец, во взрослом возрасте обычно достигается успешная смесь традиционного и личного, культуры и образа Я [387] .

Мы говорили так, как если бы культура была единообразной последовательностью влияний, сходным образом действующих на всех членов группы. Однако это ложная картина, ибо даже внутри тесно связанного сообщества влияния могут варьировать. В школе у вас будет один учитель, у меня – другой, вы будете читать одну книгу, я – другую. Даже в одной семье дети встречаются с разными ожиданиями и отношением. Для сына подчеркиваются одни аспекты культуры, для дочери вес придается другим аспектам. Старшие, средние и младшие дети вследствие своего положения в семейном созвездии испытывают разные социальные влияния [388] . Реальная культура не монолитна, она воздействует избирательно – в зависимости от человека и преобладающих условий.

Тем не менее, дети действительно учатся своей культуре (с учетом их «реального» разнообразия). И в одном обществе они учатся приблизительно одинаковым культурным способам (но никогда не точно таким же). То, как они учатся, – бесконечно тонкая материя. Однако есть определенные принципы (например, идентификация ), лежащие в основе методов, посредством которых происходит относительно единообразная аккультурация маленького ребенка в данном обществе.

Базовая личность

Один путешественник сделал следующее наблюдение. Плывя в Соединенные Штаты на американском корабле, он обнаружил среди пассажиров много детей. Дети бродили везде, и никто не возражал против их права пользоваться кораблем. Сидя в своем шезлонге, он вполне мог обнаружить, что незнакомый малыш лезет ему на колени. В иностранном порту он пересел на британский пароход. На палубе нового судна висело заметное объявление: «Вход в этот салон собакам и детям запрещен». На этом корабле дети находились под наблюдением, их контролировали и, с американской точки зрения, подавляли.

Этот маленький фрагмент культурных обычаев вместе с другими подобными ему приводит к обобщению относительно того, что в Америке культура «центрирована на ребенке», а в Британии – нет. Британцы часто говорят, что американцы позволяют своим детям быть дикими, пренебрегают воспитанием их манер и балуют. Американцы могут сказать, что британцы воспитывают своих детей слишком сдержанными, стеснительными и классово сознательными.

Не принимая ничью сторону в этом споре, отметим, что постоянное давление в направлении культурного паттерна неизбежно должно влиять на ход развития личности и вести к развитию определенных черт – базовых и общих для большинства представителей этой культуры. Когда растущий индивид достигает взрослого возраста, он (вероятно, в некоторой степени) будет обладать личностью, отражающей «национальный характер».

Базовый личностный тип определен Кардинером как «личностная конфигурация, общая для большей части членов общества вследствие общего для них раннего опыта» [389] . Это понятие предполагает, что:

а) культурные традиции определяют уроки, которые родители будут давать своему ребенку, и способы обучения этим урокам;

б) у различных культур – разные способы воспитания детей и разные уроки;

в) ранний опыт ребенка оказывает прочное влияние на его личность;

г) сходный опыт порождает сходные личности внутри данной культуры.

Подразумевается непрерывный цикл, продолжающийся из поколения в поколения, – бесконечный круговорот (см. рис. 4). Культура (в общем) предписывает цели и методы воспитания ребенка; это раннее воспитание (в общем) моделирует внутри культуры базовый тип личности, а взрослые (в общем) подкрепляют и продолжают культурную традицию, которую находят привычной и близкой.

Рис. 4. Цикл «Культура – Личность»

Эта здоровая логика помогает нам понять, почему личность бушмена отличается от личности американского бизнесмена. Она также помогает понять, почему один бушмен подобен другому. Однако эта схема не объясняет различия между отдельными бушменами или отдельными бизнесменами. Другими словами, это лишь очень приблизительная и широкая формула.

Возьмем, к примеру, гипотетический случай – французского ребенка по имени Анри. Если мы знаем, что он рожден в парижской семье среднего класса, мы можем предсказать (приблизительно) что к нему будет применяться определенный тип воспитания, касающийся чистоты и дисциплины, табу и позитивных ценностей, контроля за агрессивностью и развития чувства юмора, экономических привычек и общего кругозора.

Далее мы можем думать, что Анри вырастет типичным французом: энергичным, домашним, экономным в мелочах, горячим любовником, – короче, человеком, обладающим всеми чертами французского «национального характера».

Беда в том, что мы здесь путаем реальную культуру с культурным конструктом. Мы забываем, что воспитание Анри не будет точно подчиняться модели конструкта. Его врожденный темперамент и избирательный опыт будут влиять на его личность так, что в конце концов он может стать довольно непохожим на стереотип (конструкт) типичного француза. Базовая личность – понятие, вводящее в заблуждение, если мы забываем, что в реальной культуре и воспитании ребенка всегда присутствует изменчивость.

Исследования и теория базовой личности большей частью были тесно связаны с фрейдистской доктриной. Так как, согласно Фрейду, характер в основном устанавливается к трем годам, базовая личность должна формироваться в ходе очень раннего воспитания ребенка. До трех лет ребенок учится, главным образом, регуляции телесных функций и потребностей. Те, кто считает, что базовая личность лепится в самые ранние годы, ищут ответы на разнообразные детальные вопросы: как ребенка носят, пеленают ли его, где он спит, кормят ли его грудью или нет, кормят ли его по расписанию или по его требованию, когда его отнимают от груди, как его наказывают (если наказывают), что происходит, когда он раздражен, или мочится или пачкается, как идет приучение к туалету, что происходит, когда он ласкает свои половые органы… Критики склонны отвергать эту «пеленочную антропологию» [390] . Возможно, сторонники этого подхода приписывают ему слишком много, а оппоненты – слишком мало.

Вне зависимости от того, следуем ли мы психоаналитической модели или нет, надо признать, что понятие базовой личности, ведущее к понятию национального характера, имеет свои достоинства. Любой вид единообразного научения на любой стадии жизни приводит к сходству.
Исследований национального характера с различных точек зрения становится все больше [391] . Но культура движется не только по национальным линиям. Есть еще расовые, профессиональные, социально-классовые различия, перешагивающие национальные границы. Широко изучались классовые различия. Например, мы знаем, что дети из более низких социальных слоев склонны желать наслаждения здесь и теперь, а дети из более высоких слоев научились задерживать свое удовольствие и удовлетворение. Мужчины с более высоким образованием (в среднем) демонстрируют менее беспорядочное сексуальное поведение, чем мужчины с более низким образованием. Негритянские мальчики, согласно различным тестам, видят мир менее дружественным и более враждебным и угрожающим, чем белые мальчики. Существуют и другие различия между расовыми и этническими группами, хотя они оказываются меньшими, чем обычно считается [392] .

Один метод изучения национальных или других групповых различий – определение различий между средними групповыми оценками, полученными с помощью тестов на аттитюды или черты. Другой метод – определение того, насколько мы успешны в предсказании черт индивида единственно на основе наших знаний о его групповой принадлежности. Если мы знаем только, что человек – профессиональный армейский сержант, мы уже много знаем о его личности (по всей вероятности). Если мы знаем, что женщина – незамужняя медсестра средних лет со Среднего Запада, происходящая из протестантской семьи среднего класса, мы (вероятно) можем предсказать другие особенности ее личности. Эксперименты показывают, что клинические психологи действительно добиваются успеха в предсказаниях, основанных просто на знании групповой принадлежности своих клиентов [393] .

Энтузиасты понятий базовой личности или группового (национального) характера часто используют термин «общий». Они говорят о сходстве как о феномене, вызванном «общими чертами», «общими установками», «общими привычками», «общими ценностями». Они могут даже говорить об «общей личности». Этот термин вводит в заблуждение. Никакие два армейских сержанта (или две медсестры, или два англичанина) не обладают никакими «общими» привычками, чертами или ценностями. Мы можем говорить лишь о сходстве или сравнимости аспектов их личностной структуры.

Ситуация

Предположим, что мы кладем фунт масла в холодильник на несколько часов. Теперь предположим, что мы его достаем и кладем на несколько часов на солнце. По химическим показателям масло осталось тем же самым, но ситуация сильно изменила его форму и текстуру. Так же и с человеческой личностью. Любая теория, рассматривающая личность как стабильную, фиксированную, неизменную, – неверна.

Когда бы мы ни действовали или ни говорили, мы должны решать (быть может, неосознанно) прямо там, где находимся, чего от нас ожидают, чего следует избегать, насколько себя раскрывать и каковы правила игры. Все это мы делаем автоматически, и соответственно варьируются наши личности (по крайней мере, так это воспринимают другие).

Мы никогда не встречаем личность вне какой-то ситуации. Даже когда человек дышит, это действие включает и воздух снаружи, и легкие внутри; пищеварение требует как еды, так и аппетита. Внутреннее требует иногда внешнего для создания цепи поведения. Джон Дьюи писал: «Честь, целомудрие, злоба, раздражительность, храбрость, тривиальность, трудолюбие, безответственность – это не частные владения человека. Это – рабочие приспособления личных способностей к силам окружающей среды» [394] .

Дьюи добавляет, что ошибочно думать о личности как о продукте «нереальной интимности нереального Я ». Нет ничего интимного, что в то же самое время не отражает физического, социального и культурного окружения.

Студент пишет: я не верю, что у меня есть стабильные черты. В понедельник я был доминирующим лидером, но на протяжении всего вторника меня преследовали мелкие неудачи и к среде я чувствовал себя неполноценным и стал униженным и подчиненным. При некоторых внешних условиях я автократ, но при других – анархист. Мои личные черты настолько нестабильны, что я сомневаюсь, что они имеют какую-то сущностную основу.

Напомним, что Уильям Джеймс признавал ситуационную изменчивость, когда говорил, что у каждого из нас столько же разных Я , сколько есть групп людей, чье мнение мы ценим.

Иногда наше поведение меняется, потому что мы выбираем – говорить правду или нет. Если будущий работодатель спрашивает Джима: «Вам нравится встречаться с незнакомыми людьми?», Джим, вероятно, даст утвердительный ответ, чтобы получить работу. Если такой же вопрос задаст ему его психиатр, Джим может сказать: «Незнакомые люди вызывают у меня чувство нервозности и неполноценности». Если тот же вопрос ему зададут при опросе общественного мнения, он может сказать: «Смотря какой незнакомец» [395] .

В одном опросе (направленном на измерение антисемитизма как установки личности) спрашивали: «Считаете ли вы, что у евреев слишком много власти в Соединенных Штатах?» Интервьюерами были люди двух типов: одни – с еврейской внешностью и еврейскими именами, другие – непохожие на евреев и с нееврейскими именами. Первая группа интервьюеров обнаружила, что только 6 % людей отвечали на этот вопрос «да», вторая группа получила 21 % ответов «да». Приблизительно 15 % людей, отвечавших первой группе, скрыли свои истинные установки, потому что не хотели обижать интервьюера-еврея [396] .

Но ситуационная изменчивость связана отнюдь не только с нашей способностью лгать и маскировать свою глубинную натуру. Очень часто на самом деле в человеке таятся противоречивые установки. Например, изучая противопоставление институциональных и личных установок, Шенк обнаружил, что у многих людей они действительно непоследовательны. Исследователь задавал вопросы, касающиеся религиозной доктрины. Один раз он формулировал вопрос так: «Как прихожанин вашей церкви, что вы думаете о вашем епископе (употреблении спиртного, подходящей форме крещения и т. п.)?» Человек склонялся к ответу, соответствующему ожидаемой (официальной) позиции церкви. Но когда спрашивали: «А как вы лично к этому относитесь?», тот же человек мог дать прямо противоположный ответ. Короче говоря, общественные и личные установки часто различны, но индивид, находясь в здравом уме, реально придерживается и тех, и других, в зависимости от ситуации, с которой он в данный момент себя идентифицирует [397] .

Нет нужды множить примеры непоследовательности. Каждый из нас – узел противоречий. Эта тенденция так отчетлива, что некоторые теоретики говорят, что в личности нет внутренней последовательности. Все зависит от вызова ситуации. Мы – не более чем узлы тенденций-в-ситуации. Это отнюдь не мы интегрированы, это только окружающая обстановка, в которой мы движемся, обладает некоторой стабильностью и, таким образом, вызывает характерное поведение в данной ситуации [398] .

С этой точки зрения бессмысленно применять личностные тесты в классе или лаборатории, потому что вы не можете сказать, что будет делать ваш испытуемый, когда попадет в широкий мир. Кроме всего прочего, вы не можете сказать, что он будет делать, оказавшись в новой и неожиданной ситуации. Чрезвычайные жизненные ситуации чреваты комбинациями, никогда не встречавшимися в опыте индивида. Он сам не знает, будет ли вести себя отважно или паниковать, будет ли принимать ответственность или избегать ее, столкнувшись с внезапной тяжелой утратой, болезнью или финансовой катастрофой.

Ситуационный теоретик прав, когда утверждает, что психологическая теория слишком увлекается тем, что «под кожей». Но верно и то, что сам он слишком увлекается тем, что «вне кожи». Он ошибается, когда говорит, что по проводимым в классе или клинике личностным тестам совершенно не удается предсказать поведение в других ситуациях. (Если бы не удавалось, то эти тесты давным-давно были бы отброшены как не вполне валидные.) Неверно и то, что мы полностью беспомощны в предсказании того, как будет действовать человек в новых ситуациях или при чрезвычайных обстоятельствах.

Нужно иметь в виду три факта. Сталкиваясь с незнакомыми ситуациями, люди (в большинстве) склонны к сдержанности, молчаливости, замкнутости. Они склонны избегать, по возможности, любых действий. В знакомой ситуации человек ведет себя гораздо активнее и экспрессивнее. Этот факт дает основание полагать, что для взрослого человека ситуация определяет не столько то, что он будет делать, сколько то, чего он будет избегать делать. Нам нравится быть самими собой, и когда мы этого не можем, мы склонны замыкаться.

Второй факт заключается в том, что маленькие дети гораздо более зависимы от ситуации, чем взрослые. Они так непосредственно погружаются в веселье, ужас или отчаяние ситуации, что кажется, будто у них нет «внутренней личности». Мы уже говорили, что дети – узники своей культуры. Точно так же их можно назвать и узниками ситуации. Ко взрослым это относится в меньшей степени.

Третий важный факт заключается в том, что люди часто сами создают ситуации, на которые реагируют. Любитель вечеринок устраивает вечеринку. Поборник ситуационного подхода мог бы сказать: «Видите, его веселость – функция ситуации». Но функцией чего явилась сама эта ситуация? Любитель бейсбола будет искать, на каком стадионе сегодня состоится бейсбольный матч. Короче, ситуации, в которых мы оказываемся, часто порождены нашей прежней личностью (которая сохраняется и сейчас).

Вопрос о том, насколько наше поведение обязано «внутренней личности» и насколько – «внешней ситуации», может быть подвергнут экспериментальному исследованию (с некоторой долей успеха).

Предположим, мы собираем вместе маленькую группу незнакомых людей и предлагаем им выполнить общую задачу. Кто станет лидером? Верно ли, что некоторые люди – «прирожденные лидеры» и при любых обстоятельствах займут высокое положение, а другие – ведомые «по природе»? Сформулируем вопрос иначе: «Примет ли человек, обладающий определенными (измеренными) личностными чертами, лидерство в новой для него группе незнакомых друг с другом людей?»

Тщательно рассмотрев исследования этой проблемы, Манн пришел к выводу, что лидерство действительно обусловлено «внутренней личностью». Так, люди с высоким интеллектом, хорошо лично приспособленные и склонные к экстраверсии с большей вероятностью, чем другие, становятся лидерами, приобретают популярность в группе и вносят позитивный вклад в групповую деятельность. Принятию лидерства также благоприятствуют такие черты как доминирование, маскулинность и либерализм. Все эти тенденции подлинны и статистически значимы, но отнюдь не универсальны. Внутренняя личность – важный, но не единственный фактор, детерминирующий лидерство [399] . (И, конечно, сегодняшняя «внутренняя личность» – это отчасти результат взаимодействия со вчерашней ситуацией.)

Оказывается, что роль личностных черт выше в «неструктурированных» ситуациях (например, если в качестве задачи группе предложена дискуссия, а не действие, основанное на умениях). Личностные черты менее важны, когда задача связана не с обсуждением, а с решением механической или технической проблемы. Мы можем без риска отважиться на обобщение. Ситуационные детерминанты наиболее важны там, где сурово предписаны обязанности и роли, задачи и функции. Личностные детерминанты наиболее важны там, где задачи свободные, открытые и неструктурированные.

Так как личность (рассматриваемая как система внутренних черт) – не единственная детерминанта поведения в малых группах, зададимся вопросом: «Что еще нам надо знать, чтобы точно предсказывать действия индивида?»

Поставив эту проблему, Кауч провел обширные эксперименты. Во-первых, он, как и Манн, обнаружил, что существует надежная (но не сильная) связь потребностей и черт человека с тем, что он делает в группе. Он измерил следующие черты: тревогу, экстравертированное выражение эмоций, агрессивность, авторитарную конформность, оптимизм и фантазийное исполнение желаний.

Полезно знать позицию человека по этим чертам. Но чтобы с большей определенностью предсказать, как он будет вести себя в группе, необходимо также знать: ( a ) в какой степени он обычно скрывает свою личность, то есть какие он использует защиты эго; ( b ) как он воспринимает других в группе (нравятся ли они ему; считает ли он, что нравится им; считает ли он группу сто́ящей); ( c ) каково действительное давление на него (ожидают ли от него лидерства; в чем именно состоит рабочее задание). Все эти переменные входят в общую ситуацию, и нам надо их знать (помимо знания личностных черт) для предсказания персонального поведения [400] .

Другими словами, доступные нам материалы свидетельствуют, что то или иное действие человека является результатом по меньшей мере четырех условий:

а) стойкие личностные характеристики;

б) используемые человеком защиты и утаивания; степень его самораскрытия;

в) как он воспринимает нынешнюю ситуацию и ее релевантность для него;

г) чего на самом деле требует и ожидает от него ситуационное задание.

Мы можем сказать, что два первых условия – продукты личности, а два последних – продукты ситуации. Чтобы понять поведение, нам надо знать обе группы детерминант.

Давайте немного поглубже исследуем факторы (в) и (г). Ни один человек не может ни «воспринимать нынешнюю ситуацию», ни исполнять «то, что на самом деле требует задача» иначе, чем на основе тех способностей, которые у него уже есть. Другими словами, личность сама является фактором в так называемой ситуации. Даже в новой и неожиданной ситуации я могу действовать только в диапазоне личностной изменчивости, допускаемой моими способностями и чертами.

Поэтому мы вынуждены сделать вывод, что ситуация может сильно модифицировать поведение, но только в границах задаваемого личностью потенциала. В то же время мы вынуждены признать, что черты личности не должны рассматриваться как фиксированные и стабильные, механически действующие с одинаковой силой во всех случаях. Нам скорее следует рассматривать черты как диапазоны возможного поведения , активируемого в разных точках этого диапазона согласно требованиям ситуации.

Было бы ошибкой сказать, что у Джима есть Y тревоги, экстраверсии или агрессивности. Нам, скорее, следует сказать, что у него есть верхние и нижние границы этих черт. Это означало бы, что эти черты никогда не проявляются у него больше, чем в степени X , и меньше, чем в степени Z . Его точное расположение внутри этого диапазона в любой данный момент будет зависеть от того, какие сигналы порождаются ситуацией. Говоря несколько иначе, мы можем думать о ситуации как о «тянущей» человека выше или ниже по шкале его потенциала, но всегда внутри конкретных пределов этой шкалы.

Резюмируем: если нет личности без ситуации, то нет и ситуации без личности. Однако ситуация развивает столь мощную тягу, что мы вынуждены рассматривать личность не как фиксированную структуру или паттерн, а как комплексную систему потенциальных диапазонов поведения, которое может быть вызвано (в пределах возможности для человека) различными физическими, социальными и культурными условиями, окружающими его в любой момент времени [401] .

Роль

Роль – структурированный способ участия в социальной жизни. Проще говоря, это то, что общество ожидает от индивида, занимающего в группе данную позицию.

Рассмотрим среднюю семью западного типа. Обычно ожидается, что отец ежедневно ходит на работу, материально обеспечивает семью, воспитывает детей, играет с ними и всячески помогает матери. Материнская роль состоит из множества предписанных обязанностей и задач (и даже подходящих мыслей и чувств), а также, возможно, нескольких привилегий. «Структурированный образ жизни» ребенка – это (в широком смысле) послушание плюс привилегия играть и получать уход. От старшего ребенка ожидают помощи в уходе за младшими и в работе по дому. Мальчик вскоре принимает особую роль, соответствующую его маскулинности (ожидается, что он должен вести себя по-мальчишески, в том числе давать сдачи одноклассникам). От дочери ждут, что она будет учиться ведению домашнего хозяйства и будет более скромной и сдержанной, чем ее брат (опять же в широком смысле). Это чрезвычайно тонкое взаимодействие ролей образует то, что мы называем семейной социальной системой [402] .

Выполняя свою собственную роль, ребенок также учится ролям отца, матери, братьев и сестер. Их роли реципрокны его собственной, но он может подражать этим моделям. Двухлетний ребенок, совершив проступок, будет называть себя «шалуном», как могла бы назвать его мать; четырехлетний ребенок будет подражать движениям отца, ведущего семейный автомобиль. Это принятие ролей вдобавок к собственной роли вносит большой вклад в социализацию и аккультурацию ребенка, его приспособление к требованиям взрослой жизни [403] .

Давайте последуем за отцом, вышедшим утром из дома для выполнения своих обязанностей (некоторые из них случайны для его роли отца). Вот он входит в больницу, где работает врачом. И тут же его поведение начинает контролироваться ролью врача (а роль отца существует латентно). В полдень он председательствует на деловом завтраке в «Ротари-клубе», где оказывается лицом к лицу с новыми ролевыми ожиданиями в новой социальной системе. Позже он навещает свою пожилую мать и выполняет свою обычную сыновнюю роль. Для отдыха он присоединяется к своей команде по боулингу и играет роль, соответствующую его членству в этой спортивной организации. Во время ужина он присоединяется к своей семье, и латентная роль отца вновь становится преобладающей.

Таким образом, его жизнь, подобно всем жизням, может рассматриваться как ряд ролей, связывающих индивида с запутанными сериями социальных систем. В нашей культуре количество возможных «структурированных способов и кодов» кажется бесконечным; есть предписанные роли для ученика, соседа, избирателя, владельца машины, секретаря и так далее вдобавок к способам и кодам, назначенным разным возрастам жизни (детству, юности, молодости, среднему возрасту, пенсионному возрасту) и двум полам. Фактически во всех культурах типичные половые роли для мужчин и женщин особенно строги [404] .

Наши многочисленные роли часто конфликтуют. Деловая женщина и одновременно мать маленьких детей находит, что ее роли трудно примирить. Директор школы обнаруживает, что в своей работе сталкивается с сетью часто конфликтующих ролевых отношений. Предположим, нужно заставить слушаться непокорного мальчика. Учителя (чью точку зрения он, как предполагается, представляет) хотят мальчика исключить. Пастор (его духовный наставник) умоляет дать пареньку еще один шанс. Школьный комитет (его официальный босс) рекомендует временное исключение. Общественный совет школы (членом которого он является) обвиняет учителя. И так все перекрещивается. Многочисленные роли толкают директора туда-сюда [405] .

То же явление демонстрирует следующий воображаемый эксперимент. Стоуфер и Тоби задавали разные вопросы большому числу студентов колледжа. В одном спрашивалось, что бы они сделали, если бы, выполняя работу надзирателя на экзамене, обнаружили, что один из их хороших друзей плутует. Сообщат ли они о нечестности декану, как того требуют правила? Или они не сообщат об этом на основании того, что роль друга требует защищать товарища? С помощью этих и других вопросов, содержащих подобный ролевой конфликт, было обнаружено, что некоторые студенты последовательно выбирали «универсальный» стандарт, то есть следовали официальному кодексу справедливости и не делали исключения даже для своих друзей. Однако другие последовательно разрешали ролевой конфликт в пользу кодекса «исключительности», оказывая предпочтение ролевым отношениям дружбы [406] .

Мы достаточно сказали о несомненной важности ролей. Как мы теперь свяжем понятие роли с личностью? Как и в случае с культурой и с ситуацией, мы видим, что некоторые специалисты в социальных науках с таким энтузиазмом относятся к этому понятию, что готовы отводить роли доминирующее место в теории личности. Приведем два примера.

«Человек состоит из ролей, которые он играет» [407] .

«Индивид в течение жизни исполняет множество разных ролей, последовательно или одновременно; синтез всех социальных ролей, которые он когда-либо исполнял с рождения до смерти, образует его социальную личность» [408] .

Прежде чем ответить на наш вопрос, мы должны тщательно развести четыре значения роли (все они законны, но слишком часто их смешивают).

1. Ролевые ожидания. Ролевые ожидания располагаются в социальной системе. Это то, что культура (или субкультура) предписывает отцу, матери, ученику, врачу. Это правила игры. Это то, чего большинство людей в обществе начинает ожидать от любого человека, занимающего определенное положение в любой существующей социальной системе.

2. Концепция роли . Картина роли, имеющаяся у данного отца или данного учителя, может соответствовать или не соответствовать ролевым ожиданиям. Конечно, в широком смысле, отец или учитель знает, чего от него ожидают другие. Но вопрос в том, чего он ожидает сам от себя? Он определяет свою роль по-своему. Один отец считает, что должен плотно опекать своего сына, другой считает, что должен давать парню свободу и независимость. Один учитель считает, что хорошее обучение – это строгий спрос плюс суровое наказание, другой предпочитает работу по индивидуальным проектам и нежесткие методы контроля.

3. Принятие роли . Иногда людям нравятся их роли (определенные или ожиданиями других или собственной концепцией), некоторые к ним безразличны, третьи ненавидят «станцию, на которую они прибыли». Есть усердные матери и не усердные. Некоторые президенты колледжей и некоторые шахтеры-угольщики любят свою работу, другие ее ненавидят. Некоторые любят собственные концепции своих ролей, но их раздражают ожидания других людей по отношению к ним. Пока мы не знаем ответа на эти вопросы, мы не можем решить, является ли для личности роль близкой и центральной (проприативной), или она – просто периферическое и неприятное культурное предписание.

4. Исполнение роли . То, что индивид в действительности делает со своим ролевым назначением, зависит от всех предшествующих обстоятельств. Энергичен ли он или равнодушен? Готов ли школьник к сотрудничеству или идет на него неохотно и непокорно? Одни ролевые ожидания нам этого не скажут. Школьники, матери, руководители, продавцы различаются между собой, главным образом, тем, как они исполняют свои роли. Ожидания единообразны и предписаны, но конечное исполнение роли значительно модифицируется различием концепций, степени принятия и всех сопутствующих особенностей и черт личности.

На рисунке 5 показано положение этих различных ролевых понятий [409] . Предполагается, что в двух отношениях мы можем рассматривать роли как принадлежащие социальным системам (а не личности). Ролевые ожидания служат только внешней моделью и стимулом (они могут истолковываться по-другому, приниматься или отвергаться человеком). Исполнение роли – это опять точка пересечения личностной и социальной систем. Исполнение роли человеком влияет на социальную систему и может оцениваться как часть этой внешней системы. Однако в двух отношениях ролевой концепт принадлежит личности. То, как индивид определяет роль для себя, принимает ли он ее и делает собственной или выполняет ее в поверхностной и неадекватной манере, – все это субъективные процессы.

Рис. 5. Четыре смысла понятия «роль» в соотношении с личностью

Как правило, люди, склонные поддерживать существующие институциональные структуры общества, понимают свои роли так, как их понимает общество, и охотно принимают их. Люди, радикально переопределяющие свои роли и не испытывающие к ним любви (ни в общественном, ни в личностном аспекте), – это бунтари. Мы не имеем в виду, что каждый удовлетворенный ролью человек консервативен, а неудовлетворенный – радикал, но, по-видимому, есть такая тенденция.

Мы не можем согласиться с тем, что личность – это просто связь ролей, так же, как не могли согласиться с тем, что это только субъективная сторона культуры или игрушка в руках меняющихся ситуаций. Но мы признаем, что «личностный диапазон изменчивости» велик. Внутри этого диапазона активность варьирует соответственно давлению культуры, ситуации и роли.

К счастью, все эти три социальные силы – культура, ситуация и роль – допускают значительную свободу в личном поведении. Как существует много приемлемых способов говорить по-английски и много приемлемых способов поведения на спортивных мероприятиях, так есть и много способов быть хорошей матерью, хорошим руководителем, хорошим учителем.

Следовательно, мы можем примирить акцент на «социальной системе» (предпочитаемый социологией и антропологией) и акцент на «внутриличностной системе» (предпочитаемый психологией) на основании того факта, что оба подхода учитывают широкий диапазон изменчивости. Социальная система предъявляет гибкие требования, индивид обладает гибкими способностями. Обычно между ними нет фатального конфликта.
Катастрофическое социальное изменение
Остается одна проблема. Мы сказали, что культура, ситуация и роль сильно детерминируют и личное поведение, и структуру личности. Если это верно, нам следует ожидать, что изменения в социальной и культурной системах и в ситуациях приведут к изменениям в личности. Если личность – не больше, чем «субъективная сторона культуры» или «набор ролей», то параллель будет совершенной.

Логика ясна: для сохранения нашей личности нам требуется питание, предоставляемое средой. В ней мы долго живем и из нее извлекаем поддержку (нас поддерживают присутствующие и память о тех, кто знал нас годами). Если наше окружение не стабильно и не интегрировано, как же нам быть стабильными и интегрированными? В защиту этого взгляда приведем сведения о том, что «сенсорная депривация» сильно нарушает ориентацию человека и даже его чувство самости. Дополнительное исследование показывает, что периоды болезни в жизни многих людей тесно совпадают с огорчениями, наносимыми им социальным окружением, которое внезапно становится источником психологической угрозы и чрезмерных требований. Исследование показывает, что во время личного стресса усиливаются не только так называемые психосоматические заболевания (язва, астма, аллергия и т. д.), но и медицинские недуги всех видов [410] .

Несмотря на то, что наше поведение и здоровье меняются под воздействием ситуаций и ролей, мы все же упорно поддерживаем (по меньшей мере, пытаемся поддерживать) некую интегрированность.

Иногда специалисты в социальных науках имеют возможность изучать случаи катастрофических социальных перемен и их влияние на отдельные личности.

Одно такое исследование было проведено антропологом Маргарет Мид, которая исследовала культуру жителей острова Ману в Полинезии и близко познакомилась со многими отдельными ее представителями. Через двадцать пять лет она снова их посетила. Между тем вся культура изменилась радикально. От примитивного уровня племя продвинулось к сложному западному типу цивилизации. Социальные перемены, рассчитанные на столетия, сконденсировались в одном поколении. Однако Мид отметила стабильность индивидуальных личностей. Один человек, теперь судья средних лет, сохранил ту же напыщенность, какой отличался и в юности. Другой, бывший в юные годы недоверчивым, сдержанным и апатичным, через 25 лет обладал такими же чертами и темпераментом [411] .

Конечно, подобные наблюдения не доказывают, что такие огромные социальные перемены не влияют на личность. Конечно, влияют. Но мы предостерегаем против поспешного обобщения, будто личность – это только зеркальное отражение культуры.

Второй пример так же поучителен.

Во время гитлеровской эры в Германии тысячи людей полностью утратили свою обычную опору в социальной системе. Им было запрещено работать, их преследовали, их лишали собственности, арестовывали, пытали; семьи были разбиты. Некоторые избежали заключения в концентрационный лагерь, сумели бежать из страны и поселиться за рубежом, где у них вообще не было корней. Что же происходило с их личностями? Внимательное изучение девяноста таких случаев показало, с каким упорством и энергией они сохраняли свою собственную натуру как на родине, так и в новой стране.

Исследователи описывают живое впечатление необычайной целостности и самости индивидуальных личностей. Подавленный, бесцветный учитель математики теряет работу, ухитряется эмигрировать и становится подавленным, бесцветным учителем математики в новом мире. Оптимистичный, экстравертированный, приветливый специалист по рекламе, совершенно разбитый нацистами, в конце концов обнаруживается в Южной Америке в качестве оптимистичного, экстравертированного, приветливого специалиста по рекламе. Очень компетентная еврейка, писательница с искрометным стилем, покидает Австрию при ужасных обстоятельствах и поселяется в Израиле, где пишет мемуары со своей обычной живостью [412] .

Мы вынуждены сделать вывод, что для большинства индивидов внутриличностные изменения по меньшей мере не пропорциональны изменениям в культуре или в ситуации. Даже в условиях социальной аномии (дезинтеграции ценностей) человек ухитряется сохранять свою личностную систему более или менее нетронутой. Но за некоторой определенной точкой ему это уже не удается. В нынешнюю беспокойную эру у нас есть живые доказательства того, что человек, насколько бы интенсивные усилия он ни прикладывал, не может постоянно выдерживать нарушение своей социальной опоры.

Промывка мозгов . К промывке мозгов относится случай, когда посторонние отчаянно хотят изменить укорененные системы ценностей, усвоенные человеком за всю жизнь. Жертвой может быть американский миссионер или репортер, заключенный в тюрьму в Северной Корее или в Китае, или демократически настроенный немец, арестованный за свои политические убеждения и брошенный в нацистский или русский концлагерь. Суровые эксперименты по «промывке мозгов» или «духовной хирургии» (более успокаивающими ярлыками могут быть «идеологическое перевоспитание» или «принуждающее убеждение») позволяют нам проследить результаты.

Согласно нашей реконструкции, сделанной на основе теперь уже многочисленных рассказов, начинается все с драматического ареста (часто в полночь или в ранние утренние часы), сопровождаемого размахиванием пистолетами и другим оружием. Арестованному могут даже завязать глаза, надеть наручники и препроводить его в камеру. Допросы начинаются немедленно, обычно при очень ярком свете, вызывающем чрезмерное напряжение глаз и утомление. Следствие начинается со слов: «Правительство все знает о ваших преступлениях, но теперь вы можете во всем признаться». Заключенный удивлен и смущен, ибо он не знает иных своих преступлений, кроме личного несогласия с режимом. Он протестует, утверждает, что невиновен, но ему говорят: «Правительство не арестовывает невинных людей». На допросах он должен рассказать о своей работе, о том, что он делает в стране, с кем связан и о всех фактах своей социальной жизни и экономического статуса. Он должен попытаться вспомнить исчерпывающие детали своих разговоров. Если он старается сотрудничать, ему говорят: «Есть еще что-то. Вы не говорите всего откровенно». Когда его усталость нарастает, ему говорят, что если он признается, его быстро освободят от тяжких испытаний.
С физиологической точки зрения мы можем сказать, что нервная система перегружается продуктами усталости и эмоциональной фрустрации. Начинается подавление его обычных привычек и убеждений. Он озабочен поиском возможности спасения, а ему говорят, что единственный путь к нему – признание. Ему не в чем признаваться, но мысль пускает корни и становится все более привлекательной, когда возрастают усталость и угроза физических пыток. Часто, когда он все более и более запутывается и теряет уверенность, его отводят в камеру и разрешают поспать, но только час или два. Этот частичный отдых ведет к еще большей дезориентации его обычных привычных систем. Допросы – а часто и пытки – начинаются снова. Ни одна из его обычных привычек не помогает ему выйти из непереносимой ситуации. Все протесты или неудачные попытки оправдаться наталкиваются на: «Признайтесь. Скажите правду. Признание спасет вас». С этой так твердо вбитой идеей, после многих часов или, возможно, дней без пищи и сна, заполненных болью и общей фрустрацией, истязаемый ощущает слабость и желание уступить. Он хочет «помочь» своему столь настойчивому мучителю, особенно, конечно, потому, что таким образом он может найти избавление. Но никакой его ответ не удовлетворяет экзаменатора. Испытание не кончается.

В камере с ним оказываются более «продвинутые» преступники (с более промытыми мозгами), и эти люди свирепо нападают на него, вероятно, вымещая на нем месяцы собственных страданий. Его обвиняют в том, что он – «закоренелый империалист, отказывающийся признать свои преступления».

Физические страдания продолжаются:

...

«Тебя обязывают стоять с цепями на лодыжках и держать руки за спиной. Они не помогают тебе, потому что ты ужасный реакционер.…… Ты ешь как собака – ртом и зубами. Ты управляешься с чашкой и миской с помощью носа и пытаешься дважды в день всосать немного бульона. Если тебе надо помочиться, они расстегивают тебе брюки.…… Цепи не снимаются никогда… Никто тебя не моет. Вшей все больше и больше.…… Они непрерывно требуют, чтобы ты все признал, и тогда к тебе будут относиться лучше… Ты начинаешь думать о том, как избавиться от цепей. Ты должен избавиться от цепей» [413] .

Историю таких пыток излагали в последние годы много раз. Переломный момент откладывается, человек может месяцами ничего не признавать. Но в конце концов – после многих месяцев или лет такого существования – происходит подлинное крушение здания личности, существовавшего до ареста. Достаточно странно, что внезапная доброта со стороны судей помогает сломить сопротивление и вызывает у жертвы регресс к детскому уровню. Само признание может быть поверхностным, но тюремщики это знают и, вбив этот клин, настойчиво загоняют его все глубже в личностную интеграцию, пока она не расколется и не разрушится. Одна жертва сказала: «Они создают шпионскую ментальность. То, что вы выдумали, становится реальностью. Если вы признались, что передали сорок шпионских сообщений, в следующий раз вы скажете, что передали пятьдесят. И эти пятьдесят становятся для вас реальностью».

Слишком болезненным оказывается сохранение прежних стандартов правды и лжи, справедливости и несправедливости. Легче принять предложенные стандарты, сказать: «Да, я шпион, преступник, враг народа. Я заслужил то, что вы мне даете. Вы правы, а я не прав. Вы – великие и справедливые судьи. Я – ничто». Священник-миссионер в Китае после тяжких мук заявил, что действительно был шпионом, обученным в миссионерской школе для поездки в Китай, чтобы заниматься шпионской деятельностью под прикрытием религии, его локальная миссия – шпионская организация; Ватикан – главный шпионский центр; вся его жизнь была направлена против интересов китайского народа.

Такого разрушения старых привычек и чувств достичь крайне трудно, но возможно (по крайней мере, во многих случаях). Чтобы перевернуть укоренившиеся убеждения и ценности, требуется время и катастрофические страдания. Беттельгейм рассказывает о своей собственной многомесячной борьбе за сохранение чувства Я в концлагере в Бухенвальде. Он повторял: «Эти муки происходят с моим телом, а не со мной». Но даже Беттельгейм проводит временн́ую границу сопротивления примерно на рубеже три года. Более старые заключенные часто становились жалкими рабами нацистских тюремщиков; соглашались с их проповедями, даже искали кусочки их одежды, носясь с ними как со священным фетишем [414] .

Таким образом, получается, что в условиях тотально контролируемой внешней среды, максимального давления на индивида, личность (или важные ее области) может быть перевернута вверх дном. Еще не известно, сможет ли тот, кто в конце концов бежит из обстановки принуждения, когда-либо полностью восстановить свои предыдущие системы убеждений и ценностей.

Некоторые исследователи развивали ту точку зрения, что эти крайние трансформации обусловлены действием трех сил: слабости, зависимости и страха [debility, dependency, dread]. Эта «теория DDD » утверждает, что интенсивное и одновременное действие этих сил раньше или позже сломит любое сопротивление предложениям мучителей [415] . Вероятно, теория должна больше подчеркивать утрату обычной социальной опоры и полную инверсию социальной системы, ситуации и ролей, в которых находится жертва [416] .

На рисунке 6 делается попытка обобщить данные различных исследований социального стресса и давления на личность. Видимо, происходит следующее: обычно стрессовое изменение в социальной ситуации сначала вызывает реакцию дезорганизованного типа, возбуждение некоторых «внутренне аномальных» механизмов. Под воздействием внезапной болезни, потери работы, тяжелой утраты или ареста индивид вполне может чувствовать себя подавленным, дезориентированным, он может начинать защищаться или отрицать несчастье. Когда давление возрастает (как на жертв нацистов или в первые месяцы заключения), сопротивление увеличивается. Человек ищет разумных решений, посвящает себя сохранению своей целостности, упорно старается сохранить свои старые убеждения и ценности. Однако в конце концов (как в случае промывки мозгов) личность может быть перевернута вверх дном и подчинена (без сопротивления) очень изменившимся условиям. Предположительно, для большинства личностей существует переломный пункт, для некоторых раньше, для других позже. К счастью, у большинства людей крайний предел никогда не проверяется.

Рис. 6.  Обобщенные отношения между силой эго и стрессогенными социальными изменениями Индивидуальная структура и коллективная структура

В этой главе мы предприняли трудную задачу разобраться в связи личностной системы с социальной системой. Мы попытались избежать двух ловушек: во-первых, той, в которую часто попадают психологи и психиатры; во-вторых, той, в которую попадают неосторожные социологи и антропологи.

Индивидуалистическая ошибка: личность рассматривается как изолированная единица без упоминания о ее становлении в социальном окружении и зависимости от него. Человек живет и умирает в блистательной изоляции. Его поведение последовательно от ситуации к ситуации. Культура, общество, ролевые отношения рассматриваются просто как беспокойные детали, которые надо отмести в пользу структуры характера, фиксированной организации, неизменных черт и закрытой самости.

Культуралистская ошибка: мысль, что личности, по сути, нет. Да, есть биологический организм, но все, что он делает, является продуктом социальных, культурных, ситуативных сил. Этот взгляд отказывает личности в самодостаточности, но наделяет самодостаточностью культурные институты, социальные системы и ролевые отношения. С этой точки зрения индивид – просто досадная помеха для социальной науки.

Многие авторы ставят «социальное» и «индивидуальное» в отношения диалектического противоречия. Их рассматривают как находящиеся в постоянном конфликте. Юнг говорит, что мы не можем избежать отпечатка архетипов и социальной традиции; в то же время у каждого из нас есть влечение к индивидуализации, негативизм по отношению к племенным путям и желание быть собой. Энгьял также постулирует две противоположные потребности: одна – приспособиться к другим людям (гомономия), другая – быть независимым в своей жизни (автономия) [417] . Человек – это и зеркало своей культуры, и самодостаточный светильник.

Но этот диалектический подход оказывается неудовлетворительным по той простой причине, что ничто в личности не бывает чисто «социальным» и ничто не бывает чисто «индивидуальным». Нет такого конкретного разделения. Конечно, есть истина в том, что говорят эти авторы, но они почти не дают нам научной основы для решения проблемы этой двойственности.

Мы считаем, что лучший подход – развести две системы рассуждений. Мы легко можем идентифицировать личностную систему, существующую «под кожей». Это ставит нас лицом к лицу со многими проблемами «индивидуальной структуры». Мы также можем идентифицировать институты, обнаруживаемые в культурных и социальных системах, включающих ролевые отношения многих людей. Здесь мы имеем дело с «коллективной структурой». Оба подхода валидны. И для полного описания человеческого действия (которого еще не пытается дать ни одна отдельная наука) нам нужны они оба.

Давайте рассмотрим пример. Добрая леди приносит цветы больному другу в больницу. Этот простой поступок может, если мы захотим, привести нас к «внутренней структуре» (системе личности). Мы спрашиваем: характерен ли для нее этот поступок? Да, мы обнаруживаем, что она почти всегда внимательна и великодушна в своих действиях. Поступок естественно вытекает из ее системы убеждений и ценностей, из ее структуры привычек и черт. Получив таким образом поступок, приспособленный к нашей оценке ее личности, мы довольны.

Но тот же поступок, если мы пожелаем, также ведет нас ко «внешней», или коллективной, структуре (социальной системе). Она бы не смогла купить цветы, если бы не играла роль покупателя в цветочном магазине и тем самым не была бы винтиком в торговой системе своей культуры. Она бы не смогла доставить цветы в больницу, если бы не приспособилась к часам посещения и предписаниям этой «внешней» социальной системы. Во многих отношениях личностная система этой доброй леди пересекается с торговыми, транспортными и медицинскими системами ее сообщества.

Короче говоря, личность – это «агрегат внутри агрегата, структура внутри большей структуры, часть которой она составляет» [418] . Тщетно спрашивать, какая структура более «реальна». Так происходит, что психологи особенно интересуются системой личности, а социологи и антропологи – внешними системами. Любой из этих взглядов оправдан избранным углом зрения. Но всем надо видеть и свободно признавать многочисленные точки пересечения и взаимозависимости двух структур, как мы попытались это сделать в данной главе.
Резюме
Личность – это система внутри матрицы социокультурных систем. Это «внутренняя структура», включенная во «внешние структуры» и взаимодействующая с ними. Внешние (коллективные) структуры вообще не могли бы существовать при разрушении составляющих их личностных систем. Но и никакая личностная система не могла бы быть тем, что она есть, и существовать длительное время без окружающих коллективных систем.

Некоторые теории пренебрегают внешними системами. Возможно, в этом можно было бы обвинить психоанализ, экзистенциализм и персонализм. Распространено также пренебрежение к личностным системам. Виновниками этого могли бы быть признаны последователи теории ролей, культурологи, марксисты и некоторые социологи. Трудно найти верный баланс. И мы до некоторой степени можем извинить их односторонность, ссылаясь на то, что каждый специалист имеет право на свои собственные пристрастия.

В данной главе мы попытались сохранить разумное равновесие, хотя в оставшейся части книги будем заниматься главным образом «внутренней системой». Особой нашей целью было исследование точек пересечения.

Ребенок неизбежно усваивает (с помощью принципов научения) культурные способы и неизбежно принимает роли, соответствующие его статусу внутри семьи. Позднее он осваивает много заданных ролей внутри многих социальных систем. Его поведение модифицируется в пределах каждой социальной ситуации, с которой он сталкивается. На протяжении жизни он воплощает «базовую личность», подходящую для его культуры и субкультур. В некоторой степени он сгибается под ветром социальных перемен. Если изменения сильны и достигают крайностей, как в случае промывки мозгов, вся его личность может измениться.

В то же время мы обнаруживаем, что реальная культура допускает широкий диапазон приемлемых вариаций в личном поведении. Социальные ситуации также до определенной степени либеральны и существует много способов удовлетворения ролевых ожиданий. Большая игра в социальной системе предполагает большую (хотя и не безграничную) личную изменчивость.
Соответственно, структура личности допускает диапазон изменчивости. Черты и установки структурированы верхним и нижним пределами. Благодаря этой свободе человек может с большей легкостью отвечать требованиям своей культуры, мгновенной ситуации и своих ролей. На основании этой внутренней гибкости социальной и личностной систем в норме достигается их взаимная адаптация и успешное пересечение.

Глава 9. Развитие мотивов

...

Взрослый и ребенок – Эмоции – Теории неизменных мотивов – Критика теорий неизменных мотивов – Теории меняющихся мотивов – Резюме

Проблема мотивации – центральная для психологического изучения личности. Некоторые авторы утверждают, что эти две проблемы совпадают. Мы не принимаем эту крайнюю точку зрения, но согласны с тем, что любая теория личности вращается вокруг анализа природы мотивации. Под мотивом мы имеем в виду любое внутреннее состояние человека, вызывающее действие или мысль.

Взрослый и ребенок

В общем и целом жизнь человека течет от тотальной младенческой зависимости к относительной независимости в юности и далее к социальной ответственности во взрослом возрасте. Такая радикальная трансформация личности должна производить большие изменения в мотивации.

Рассмотрим сначала двухлетнего ребенка. Как бы сильно мы ни любили его, мы вынуждены признать, что он – «антиобщественный элемент». Чрезмерно требовательный, он не выносит задержки в удовлетворении своих импульсов. Он ищет удовольствия, нетерпелив, разрушает все вокруг, лишен совести и полностью зависим. Собственный голод, собственное утомление, собственные телесные желания, его потребность в активности, игре и комфорте – вот его единственные заботы. Его никогда не волнуют удобства и благосостояние других. Он не выносит ни фрустрации, не соперничества. С его точки зрения, его мать, его семья, его мир должны посвящать себя немедленному удовлетворению его прихотей. Если бы взрослый был наполовину так эгоцентричен, как двухлетний ребенок, его бы сочли криминальным психопатом. Философ Гоббс однажды сказал: «Безнравственный человек – это всего лишь ребенок, выросший сильным».

В противоположность ребенку, зрелый взрослый обладает мотивами, которые контролируются, социально релевантны и довольно хорошо интегрированы в запланированную карьеру. Таким человеком предстает Толстой в описании Честертона.

...

«Толстой – не только величайший романист, но также и человек с реальными, твердыми и серьезными взглядами на жизнь……Он один из двух или трех человек в Европе, обладающих таким полностью собственным отношением к вещам, что мы могли бы точно предугадать их взгляды на все – на шелковую шляпу, закон о местном самоуправлении, индийскую поэму или фунт табака. Эти люди – Толстой, м-р Бернард Шоу и мой друг м-р Хилер Беллок. Они во многом диаметрально противоположны друг другу, но у них есть одно существенное сходство: их мысли, убеждения, мнения о каждом предмете на земле вырастают естественно, как цветы в поле. Есть определенные взгляды на определенные вещи, которые они должны принимать: не они формируют мнения, мнения формируют их. Возьмем, к примеру, в случае Толстого простой перечень разных объектов, которые я выше написал в случайном порядке: шелковая шляпа, закон о местном самоуправлении, индийская поэма, фунт табака. Толстой бы сказал: “Я верю в предельно возможное упрощение жизни; следовательно, эта шелковая шляпа – ужасная глупость”. Он бы сказал: “Я верю в предельно возможное упрощение жизни, следовательно, этот закон о местном самоуправлении – просто мелочный компромисс, нехорошо разбивать централизованную империю на нации, надо разбить нацию на индивидов”. Он бы сказал: “Я верю в предельно возможное упрощение жизни, следовательно, меня интересует индийская поэма, ибо восточная этика, при всем ее очевидном великолепии, гораздо проще и более толстовская, чем западная”. Он бы сказал: “Я верю в предельно возможное упрощение жизни, следовательно, этот фунт табака – дьявольская вещь, заберите его”. Все в мире, от Библии до рожка для обуви, Толстой может свести и сводит к этому основному фундаментальному толстовскому принципу – упрощению жизни» [419] .

Мы можем отбросить (как литературное преувеличение) утверждение Честертона, что только «два или три человека» настолько хорошо интегрированы, что можно точно предугадать их взгляды на все. Среди ваших или моих знакомых тоже найдутся такие. Однако эта зарисовка служит нашей цели, так как демонстрирует, насколько далеко мотивационные системы взрослых уходят от импульсивных, бессвязных, эгоцентричных мотивов раннего детства.

Эмоции

Слова мотив и эмоция имеют один и тот же латинский корень ( movere – двигаться). Эмоции движут нами; то же делают мотивы. Тогда какова их связь?

Эмоцию лучше всего определить как «возбужденное состояние организма». Некоторые эмоции специфичны по отношению к актуальной потребности: боль, голод, страх, сексуальное желание; другие более обобщенны и устойчивы: тревога, депрессия, нежность, почтение. Каков бы ни был их чувственный тон или длительность, эмоции ценны тем, что сигнализируют нам: «что-то происходит неправильно», или заверяют – «все в порядке». Они часто выступают в качестве тонизирующего средства, помогая индивиду получить то, в чем он нуждается для физического выживания, защиты и дальнейшего роста своей личности. Но очень сильные эмоции становятся разрушительными и перестают служить приспособительной цели.

Природа эмоций еще не полностью понята, хотя им отводится большая глава в любой книге по общей психологии. В контексте личности мы можем сказать, что эмоции – это субъективная окраска мотивов, особенно тех, которые блокированы или находятся в конфликте с другими, или достигли внезапного и неожиданного успеха на пути к своей цели. Так как наша задача – понять устойчивую структуру мотивов, мы опустим обсуждение «возбужденного» эмоционального состояния, которое часто сопровождает их [420] .

Теории неизменных мотивов

Несмотря на очевидность громадного различия между мотивами двухлетнего ребенка и взрослого, несколько важных теорий говорят нам, что мотивы людей, по существу, одни и те же от рождения до смерти. Одинаковые влечения, потребности и инстинкты сохраняются у нас с колыбели до могилы. Давайте исследуем некоторые из основных положений этой точки зрения.

«Удовольствие и боль – наши верховные правители». У этого известного высказывания Иеремии Бентама всегда было множество сторонников со времен древних греков до нынешних дней. В старые времена представители киренской школы утверждали, что всех людей мотивирует поиск положительного удовольствия; эпикурейцы считали, что главная цель человека – избежать боли. В девятнадцатом веке в большинстве экономических и социальных теорий и в политике Запада доминировала утилитаристская школа мышления. Ее представители соглашались с Миллем, что человек физически не способен ничего желать, если мысль об этом ему неприятна. В нынешней психологии снова, как при эпикурейцах прошлого, акцентируется избегание боли и дискомфорта. «Снижение напряжения» объявляется верховным мотивом. Провозглашается, что все наше поведение стремится к равновесию, спаду, гомеостазу или бегству от напряжения.

Психологический гедонизм, как называют этот тип теорий, обладает соблазнительной привлекательностью. Он очень чувствительно и ясно говорит, что люди стремятся к счастью и избегают несчастья. Разве эта формула не сохраняется с рождения до смерти? Двухлетка ищет удовольствия; Толстой ищет удовольствия (через уменьшение сложности жизни); вы и я ищем удовольствия (или счастья). Все это так просто. Так ли?

Группа молодых незамужних девушек обсуждала свои жизненные мотивы. Они пришли к единодушному решению, что их единственный мотив – «быть счастливой». Присутствовавший психолог попросил их посмотреть на две фотографии. На одной была изображена улыбающаяся девушка явно из рабочего класса, на другой – несомненно богатая девушка, выглядящая подавленной. Все девушки согласились, что первая счастлива, а вторая несчастна. Затем их спросили: «Какой из двух вы бы предпочли быть?» Все предпочли бы быть несчастной, но богатой. Некоторые смеялись над своим выбором. Одна сказала: «Я знаю, это забавно, потому что я хочу быть счастливой, но именно так я чувствую». Этот показательный (хотя и провокационный) эксперимент дает основание полагать, что для этих девушек социальный статус – более сильный и конкретный мотив, чем счастье.

С понятием счастья как мотива связано много сложностей. Самое сложное – это то, что нельзя прямо нацелиться на достижение счастья. Следовательно, это не конкретный мотив. Кто-то может думать : если получу степень в колледже, женюсь на Сьюзан, заработаю на хорошую жизнь, то буду счастлив. Но осязаемые цели – это конкретные достижения, а счастье – это, в лучшем случае, побочный продукт мотивированной чем-то другим деятельности. Тот, кто нацелен на счастье, вообще не имеет цели.

Давайте исследуем свое собственное сознание. Поглощенные задачей, осуществлением мотива, осознаем ли мы наше стремление к счастью? Мы знаем, что стремимся пройти тест, написать стихотворение или выиграть игру. Мы смутно ожидаем, что успех принесет удовлетворение, но нас ведет конкретная цель; предвосхищение удовлетворения само по себе – не более, чем отдаленная тень.

А само удовлетворение часто мрачновато и не похоже на «счастье» в принятом смысле слова. В чем счастье для пилота падающего бомбардировщика, отдающего жизнь за свою страну? В чем счастье для работающего с полной самоотдачей, но переутомленного и задерганного государственного деятеля? Для любящей матери осужденного преступника? Всякий раз, когда мы делаем что-нибудь, потому что «обязаны» делать это, мы нарушаем кредо гедонизма. Многое, что мотивирует нас, увеличивает наше напряжение, снижает наши шансы на удовольствие и обязывает нас вести трудную и рискованную жизнь. Бисмарк однажды сказал: «Мы в этом мире не для удовольствия, а чтобы выполнять наш проклятый долг».

Но, несмотря на эти критические комментарии, между удовольствием и мотивом существуют определенные позитивные взаимоотношения, на которые можно указать. Безусловно верно, что приятный чувственный тон часто сопровождает удовлетворение влечений: прием пищи, сон, активность, выделения, секс, даже вдыхание свежего воздуха. Верно также, что значительная часть поведения маленького ребенка импульсивна (контролируется влечениями) и в этом смысле может быть названа гедонистической. Юность – это тоже возраст «поиска удовольствий» (в том смысле, что вечеринки, занятия спортом, свидания – кратковременные цели, быстро приносящие приятные чувства). Верно также, что многие взрослые являются гедонистами в том смысле, что на протяжении всей жизни они ищут немедленного чувственного удовлетворения. Мы признаем эти факты. Мы можем также признать, что удовольствие и боль – это сигналы природы нам о том, что наши мотивы удовлетворяются или блокируются. Даже человек, выполняющий свой долг, переживает некоторые вспышки удовольствия или удовлетворения. Но оказалось, что по мере прогресса эволюционного развития человека сигналы природы (а сигналы – не мотивы) становятся все менее и менее надежными. Мотивы пещерного человека вполне могли быть настроены на гедонистические сигналы. Но в наши дни мы обнаруживаем меньшее соответствие между реализацией идеала, долга, ответственности и сигнальным флажком удовольствия. И многое из того, что приятно, несовместимо с главными жизненными целями взрослого.

Итак, мы не можем построить теорию мотивации на гедонизме. Это смутный принцип, недостаточно подкрепленный доказательствами и нашей собственной интроспекцией. Нет близкого соответствия между удовольствием и достижением цели [421] .

Инстинкты. Второй простой, но, возможно, ошибочный взгляд на мотивацию полностью приписывает ее инстинкту. Отметим три разновидности доктрины инстинктов.

Составление списков ad hoc [422] . Легко изобретать инстинкты в соответствии с текущей нуждой. Экономист, желающий объяснить экономическое поведение человека, может бойко постулировать инстинкты мастерства, соперничества или приобретательства , он может выстроить целую систему на своих предположениях, но сами предположения беспричинны и бездоказательны. Воспитатель может «нуждаться» в инстинкте игры, любопытства, мышления и – оп-ля! – изобретет их для своих целей. Социолог может ради своего теоретизирования решить, что человеку нужны четыре базовых «желания»: новизны, безопасности, признания, обладания . И вот вам они [423] . Много лет назад Л. Л. Бернард сделал обзор психологической и социологической литературы и обнаружил примерно четырнадцать тысяч постулированных (и произвольно изобретенных) инстинктов [424] . Изобретения такого рода могут приносить утилитарную пользу, но они не опираются на серьезную мотивационную теорию.

Гормическая теория . Более организованная теория представлена Уильямом Мак-Дугаллом6. Он утверждает, что животными руководят исключительно инстинкты. Если мы принимаем эволюцию (как положено), то у людей также должны быть основные наклонности, являющиеся их главными движущими силами. Не все наклонности очевидны при рождении, но они созревают и движут по сути все человеческое поведение. К каждому инстинкту привязана первичная эмоция. Смешением этих инстинктивных энергий друг с другом и с более поздним научением объясняется все богатое разнообразие человеческих мотивов. Примеры: родительский инстинкт (эмоция нежности), бегство (страх), драчливость (злость), общительность (одиночество). Когда с этими инстинктами связываются привычные объекты, у нас развиваются чувства , и сама личность состоит именно из чувств. Таким образом, эта теория объясняет нам одновременно обе структуры – мотивации и личности.

Хотя система Мак-Дугалла хорошо аргументирована, мы не можем принять ее в качестве адекватного объяснения мотивации. Она полностью спекулятивна и требует определенного количества (в разных изданиях его работы оно варьирует от 8 до 18) побудительных движущих сил в человеческой природе, которые на самом деле никогда не были установлены. Подлинная суть мотивации гораздо сложнее, и индивидуальные различия гораздо больше, чем допускает эта теория.

Фрейдистский инстинкт . Фрейд говорит: «Структура ид никогда не меняется». Ид наполнено «инстинктивными энергиями». Что это за энергии – сказано еще менее ясно, чем в системе Мак-Дугалла; но, как известно каждому, Фрейд постулировал в качестве двух доминирующих инстинктов секс и агрессию. Вместе они могут объяснить бо́льшую часть поведения и характера человека.

Если инстинкты никогда не меняются, как мы можем объяснить разницу между нашим буйным двухлеткой и Толстым? Фрейд предлагает два объяснения. Во-первых, взрослый (например, Толстой) требует нового объекта для сосредоточения либидо; для удовлетворения своей агрессии и своего жизнелюбия он теперь хочет других объектов. Но базовые инстинкты те же самые. Во-вторых, он способен к сублимации. Возможно, страстное стремление Толстого к простой жизни было просто «желанием с отторможенной целью». Вместо того, чтобы прямо желать комфорта материнского тела (эдипов комплекс), он маскирует это ныне бессознательное желание игрой в крестьянина, где мать-земля замещает его собственную мать.

Как и в случае с теорией Мак-Дугалла, нет доказательств ни того, что Фрейд действительно нашел базовый перечень коренных мотивов человека, ни того, что с ростом и развитием человека его коренные мотивы остаются неизменными. Когда мы сравниваем двухлетний возраст со зрелостью, это допущение выглядит крайне неправдоподобным.

Упомянутые нами три типа теории инстинктов утверждают, что (1) действиями всех людей управляют по существу одни и те же движущие силы, (2) они врождены, (3) они способны связываться с разными объектами и, следовательно, канализироваться (сосредоточивать либидо на объекте, замещаться, сублимироваться). Короче, у всех личностей мы обнаруживаем одни и те же коренные мотивы с рождения до смерти, а взрослая личность – это, фактически, смесь канализированных, неменяющихся мотивов. Эта логика не кажется нам адекватной ни для объяснения качественных различий между младенцем и взрослым (как, например, появляются мотивы социальной ответственности?), ни для объяснения исключительного разнообразия мотивов взрослых, уникальных у каждой конкретной личности [425] .

Теперь упомянем еще две теории, которые грубо могут быть отнесены к доктрине инстинктов.

Потребности. Многие психологи, желающие оперировать определенным перечнем фундаментальных человеческих побуждений, осторожно обходят проблему врожденности. Фактически они говорят: нас не должно заботить, являются ли базовые мотивы инстинктивными в строгом смысле, но они подобны инстинктам в том смысле, что они столь же фундаментальны и широко распространены. Давайте называть их желаниями, хотениями, стремлениями, эргами или потребностями . Последний термин оказывается предпочитаемым. Наиболее часто изучаются потребности в достижении, аффилиации, приобретении, агрессии, автономии, уважении, доминировании, заботе, сексе [426] .

У теорий этого типа есть много преимуществ. Они уклоняются от разрешения противоречия между природой и воспитанием, довольно расплывчато признавая роль научения. Они поощряют исследования одного мотива или комбинации мотивов [427] . Подобно системе Мак-Дугалла, эти теории предусматривают развитие потребностей в чувства, таким образом связывая вместе мотивацию и формирующуюся структуру личности [428] . Потребности могут также рассматриваться с фрейдистской точки зрения в качестве вытесненных, замещенных, сосредоточенных на объекте и сублимированных. При этом, однако, используется гораздо больше базовых мотивов, чем у Фрейда, и уделяется больше внимания осознанным потребностям.

Но доктрина потребностей (как и предыдущие теории) фактически говорит: желаемые объекты могут меняться от человека к человеку, базовые виды желаний – нет. Люди хотят разного, но есть только несколько причин, по которым они этого хотят. Например, два человека могут испытывать сильную потребность в подчинении; один – из-за того, что он сексуальный мазохист, другой – из-за того, что он хорошо дисциплинированный монах. Выбранные этими двумя людьми жизненные направления настолько различны, что кажется в высшей степени искусственным одинаково оценивать их по параметру «подчинение». Теория потребностей, как и теория инстинктов, оказывается слишком абстрактной, слишком бесплотной и деперсонализированной, чтобы представлять текущую мотивацию реальных индивидов [429] . Мы предпочитаем теорию, которая будет изображать актуальные мотивационные системы сексуального мазохиста и хорошо дисциплинированного монаха без спекулятивного выведения двух столь разных систем из одного отдаленного (и недоказанного) общего источника – «подчинения».

«Надежные мотивы». Ни одна из до сих пор рассмотренных теорий не опиралась на серьезные исследования. В лучшем случае постулируемые перечни инстинктов и потребностей подкреплены обыденными наблюдениями или клинической работой с пациентами. Однако Клайнберг предпринял похвальную попытку отыскать (через изучение описаний разных данных культур) то, чего хочет (или в чем нуждается) каждый человек в каждой культуре мира без исключения [430] . В результате этого антропологического поиска появился список «абсолютно надежных мотивов»: голод, жажда, отдых и сон, выделения, дыхание, активность, сенсорный голод. Существуют также «высоко надежные мотивы», обнаруженные во всех культурах, но не у всех индивидов: секс, материнское поведение, самозащита. Далее по мере уменьшения частоты следуют: агрессивность, бегство, общительность, стяжательство и другие общие паттерны.

Наиболее интересный аспект этого исследования – характер «абсолютно надежных» мотивов: все они без исключения являются биологическими влечениями , удовлетворение которых необходимо для биологического выживания.

Влечения. Тот факт, что влечения необходимы для выживания, привел многих психологов к утверждению, что наконец нашлось простое и суверенное понятие, на котором может основываться вся теория мотивации. Влечения находятся с нами от рождения до смерти; они лежат в основе всего нашего раннего научения; и если мы учтем обусловливание и расширение влечений (в результате чего появляются «вторичные влечения»), то сможем охватить все мотивы человека.

Теория влечений предполагает (по сути, требует) теорию научения, но базовые энергии всегда рассматриваются в качестве самих влечений, и потому мы должны отнести этот тип мышления (принятый бихевиоризмом, то есть психологией стимула и реакции) к нашей категории «неменяющихся энергий». <…>

Мы далее покажем недостаточность теории влечений, но прежде сделаем два замечания в ее пользу. Во-первых (Клайнберг это ясно показывает), все люди во всем мире действительно обладают влечениями, и этим влечениям свойственно доминировать (будучи актуализированы, они обычно занимают более высокое положение по отношению к другим мотивам). Если кто-то очень голоден, очень нуждается в кислороде, в воде, отдыхе, то все другие мотивы замирают, пока данное влечение не будет удовлетворено. Ни одна теория мотивации не может проигнорировать этот факт.

Во-вторых, так как бо́льшую часть детского поведения можно проследить до влечений (включая, конечно, влечение к активности и эстетические влечения), это значит, что влечения являются первоначальным (но не обязательно постоянным) фундаментом нашей мотивационной жизни. Ясно, что бо́льшая часть того, чему учится ребенок, должна касаться способов удовлетворения влечений (удерживать свою бутылочку, избегать горячих батарей, контролировать свою мать для получения пищи и других удобств). Мы говорим, что теория влечения выглядит адекватной (или почти адекватной) для объяснения мотивации в течение первых двух лет жизни (и в ограниченной степени на протяжении всей жизни); она оказывается адекватной и при объяснении мотивации животных.

Как мы теперь увидим, к перечню влечений могут быть адресованы некоторые вопросы. Вспомним, что в «абсолютно надежные мотивы» Клайнберг включил влечение к активности и эстетические влечения. Являются ли они, подобно голоду, жажде и усталости, особым «натяжением ткани», требующим снятия напряжения, или они – мотивационные структуры другого порядка? Ниже мы вернемся к этой проблеме.

Критика теорий неизменных мотивов

Я имел в виду, что ни одна из до сих пор рассмотренных теорий не допускает достаточной гибкости и изменений для объяснения громадного разнообразия мотивов взрослых людей. Теперь я более подробно сформулирую свои возражения против двух наиболее широко распространенных доктрин: фрейдистской теории и теории стимула и реакции (влечений).

Во-первых, я рискну на, надеюсь, полезное отступление. Обратим внимание на множество важнейших понятий в современной психологии, которые начинаются с префикса re: receptor, reaction, response, reflex, repression, repetition, reward, reinforcement, regression [рецептор, реакция, ответ, рефлекс, подавление, повторение, вознаграждение, поощрение, регрессия] – вот некоторые из них, но отнюдь не все. Дух этих понятий предполагает: (1) пассивность человеческой природы (которая получает внешние давления и реагирует на них) и (2) возвращение или восстановление прежних состояний. Из этого набора мы справедливо делаем вывод, что большинству доминирующих сегодня психологических теорий свойственно ставить акцент на то, чтобы что-то воспринимать, резюмировать, отражать . Гораздо меньшую терминологическую поддержку получают указания на то, что должно произойти, – на активность, ориентированную в будущее. В специальном лексиконе психологии редко обнаруживается префикс pro . Мы много слышим о реакции [reaction], но почти никогда – о проакции [ proaction ]. Мы слышим о регрессии [ regression ], а не о прогрессии [ progression ]. Мы делаем вывод: в то время как люди заняты проживанием своих жизней в направлении будущего, большинство психологических теорий заняты прослеживанием этих жизней назад в прошлое. И в то время как каждому из нас кажется, что мы спонтанно активны , многие психологи твердят нам, что мы только реактивны .

Это состояние дел отражается в ведущих теориях мотивации и указывает на их слабость. Фрейдистская теория во многих отношениях непохожа на теорию стимула и реакции, но обе они согласно делают акцент на реактивной природе мотивации [431] .

Согласно фрейдистским взглядам, совокупность органических напряжений (или влечений) составляет ид . Эти напряжения (влечения) суть наши «инстинктивные энергии», которые и «заставляют» нас действовать. Секс и агрессия – возможно, самые важные из этих влечений ид , потому что они встречают наибольшее сопротивление во внешнем мире и, таким образом, подавляются. Подавление заставляет их сильнее разгораться. Согласно Фрейду, наша нынешняя личность – во многом остаток различных способов, которыми мы пытались удовлетворить потребность ид перед лицом сопротивления со стороны и внешнего мира, и нашей собственной совести, которая является интериоризацией правил, внушенных нам нашими родителями.

Психоанализ пытается проследить все взрослые интересы и стремления назад, до инстинктивных корней секса и агрессии. Взрослые интересы (к музыке, медицине, искусству, сельскому хозяйству, политике, религии, образованию или чему-то еще) образуются путем сублимации . Сублимация переадресует «желание с отторможенной целью». Поэт декламирует прекрасные строфы, потому что в детстве был фрустрирован в своем «оральном удовлетворении». Доказательства доктрины сублимации слабы, и она не может, конечно, предсказать, какой из многих возможных способов смещения «желания с отторможенной целью» примет человек.

Фрейд предположил также, что часть энергии для поддержания взрослых мотивов может исходить из слияния сексуальных и агрессивных влечений. Эти влечения, слившись, становятся «нейтральными», то есть они теряют свою специфическую цель и превращаются в «недирективные»; свободная энергия может использоваться для оживления поиска индивидом почти любой цели, которая оказалась ассоциирована (катексирована) с этим нейтральным влечением.

Нужно отметить одну деталь теории сублимированных или нейтральных энергий. Сублимация никогда не может разрядить больше некоторой порции энергии ид , а слияние агрессивных и сексуальных влечений никогда не может быть полностью удовлетворено замещающими деятельностями, не имеющими отношения к сексу или агрессии. Поэтому приобретенные взрослые интересы устойчивы. Поэзия не может удовлетворить оральные эротические потребности, и потому эти потребности продолжают давить, поддерживая наполовину тщетную сублимацию. Хирургия реально не удовлетворяет садистическое слияние сексуальной и агрессивной потребностей, и поэтому эти слившиеся потребности продолжают подстрекать хирурга. Именно поэтому его интерес к своей профессии сохраняется на всю жизнь.

Эта общая картина мотивации делает личность почти полностью реактивным продуктом двух архаичных сил. Она также акцентирует раннее детство, когда главным образом создавались фрустрации, подавление и сосредоточение либидо на объекте. Фрейд учил, что основы человеческого характера устанавливаются к трем годам [432] .

Конечно, мы охотно допускаем, что взрослые мотивы часто отражают секс и агрессию, а в отдельных (особенно невротических) случаях взрослого поведения можно обнаружить некоторые следы детской мотивации, но мы не можем поверить, что Фрейд объяснил разнообразие, уникальность и современность большей части мотивации взрослых.

В теориях стимула и реакции мы видим другой взгляд на мотивацию через призму «снижения напряжения». Здесь влечения признаются единственными «мотиваторами». Они менее текучи, чем инстинктивные энергии Фрейда. Они рассматриваются как имеющие конкретную направленность; примером служат отдельные виды напряжения (голод, жажда, секс, избегание боли), которые много используются в экспериментальной работе с животными. Халл и другие защитники подхода «стимул – реакция» тратят больше усилий, чем Фрейд, пытаясь объяснить, каким образом все взрослые мотивы и интересы в конечном счете происходят от примитивных влечений. Важной составляющей этой теории является научение . В общих чертах оно протекает следующим образом.

Всякий раз, когда удовлетворяется основное влечение (например, голод), напряжение мотива снижается. (Вся мотивация стремится к «снижению напряжения».) Далее, любая активность, ведущая к снижению напряжения (или тесно связанная с ним) легко выучивается, потому что на нее влияет первичное подкрепление . Закон «подкрепления» гласит, что средства, используемые при снижении напряжения, будут сохраняться благодаря научению. Так мы учимся «любить» свою кровать, свое обеденное меню, своего сексуального партнера (формируя позитивные привычки по отношению к ним).

Но иногда то, что мы любим, связано со снижением напряжения лишь отдаленно. В таких случаях мы говорим о вторичном подкреплении . Возьмем хорошо известный пример из исследований животных.

Шимпанзе научили поднимать жетон с пола и опускать его в торговый автомат, который затем выдавал виноград или изюм. Можно сказать, что использованию жетона шимпанзе научился с помощью первичного поощрения. Но затем шимпанзе заставили научиться дополнительному действию в последовательности достижения пищи. Он обнаружил, что для получения жетонов он должен был поработать с другим автоматом, который их выдавал. Он обычно тратил каждый жетон сразу после того, как получал его. Но если он удерживался от этого, то «накапливал» жетоны. Ему нравилось, так сказать, накапливать «богатство». И это накопление иллюстрирует принцип вторичного поощрения. К снижению напряжения ведет действие, связанное с другим действием [433] .

Последователи S – R -теорий считают, что в рамках этой модели мы найдем объяснение всех сложных взрослых мотивов. Даже самые сложные мотивы взрослых являются каким-то отдаленным предвосхищением удовлетворения первичного влечения. Нам нравится ковер, похожий на тот, который лежал в столовой в нашем детстве. Мы хотим ловить рыбу, потому что нас брал на рыбалку отец (вторичное поощрение), который удовлетворял многие наши детские желания (первичное поощрение). Мы обнаруживаем, что испытываем отвращение к некоему городу, потому что он смутно напоминает нам город (то есть имеет отдельные сходные с ним признаки), где мы страдали от длительного и неприятного детского заболевания (вторичное негативное поощрение). И так далее.

Есть три серьезных возражения против этой линии объяснений, и любого из них достаточно, чтобы понять ложность этого пути:

1. Согласно теории вся мотивация давит в направлении снижения напряжения первичных влечений. Если напряжение не снижается, то в конечном счете ценность подкрепления утрачивается, а привычка или инструментальная активность исчезает. Если в вышеописанном опыте шимпанзе не получает иногда вознаграждения в виде винограда, он теряет всякий интерес к жетонам. «Накопительство» подвержено «экспериментальному угашению». Но человек ведет себя не так. Сначала деньги могли быть платежным средством для удовлетворения влечений, но затем они становятся целью сами по себе: скряга продолжает набивать свой бесполезный сундук.

Почти все экспериментальные исследования, в которых организуется вторичное поощрение, обнаруживают утрату инструментальных привычек и вторичных интересов, если они реально не ведут к удовлетворению первичных влечений. Главное исключение – то, что известно как «избегающее обусловливание»: испытав воздействие электрического тока или других очень болезненных стимулов, животное всю жизнь будет избегать ситуации, приведшей к шоку. По-видимому, привычки избегания не затухают.

В одном эксперименте собаку помещали в ящик, разделенный на два отсека стенкой, достаточно низкой, чтобы животное могло ее перепрыгнуть. Звучал зуммер, и вскоре после этого собака получала сильный удар током. Чтобы избежать его, она перепрыгивала через стенку. Но ко второму отсеку также были подсоединены электрические провода, так что и здесь собака получала такой же удар. Тем не менее животное могло ухитриться избежать удара, прыгая из одного отсека в другой сразу, как только начинал звучать зуммер. Суть эксперимента в том, что после нескольких первых испытаний (достаточных для выработки привычки) отсеки обесточивались. Больше не было ударов. Но собаки продолжали демонстрировать условную реакцию в полную силу в 400 и более пробах. Экспериментаторы отказались от попыток «угасить» обусловливание. Оно было слишком устойчивым. Похоже, что эта привычка умрет только вместе с собакой [434] .

Поэтому избегание становится мотивом, который теряет свою зависимость от первичного поощрения. Это пример разновидности «функциональной автономии», которую мы вскоре обсудим полнее.

Халл считал, что дополнительное очень сильное обусловливание может оставаться без первичного подкрепления. Он писал:

...

«Данная гипотеза не подразумевает, что вторичное поощрение обязательно подвержено экспериментальному угасанию, когда устраняется подкрепление редукции первичной потребности. Если первичное подкрепление было достаточно глубоким во время установления вторичной привычки или интереса, то предвосхищение первичного подкрепления может быть достаточно сильным, чтобы занять место реального подкрепления и потому бесконечно сопротивляться угашению» [435] .

Однако вся логика «вторичного подкрепления» действительно подтверждает, как говорят Доллард и Миллер, что «выученные влечения должны ослабляться в отсутствие подкрепления» [436] , а окончательное подкрепление может проходить только путем снижения напряжения первичных влечений.

В экспериментах с животными свидетельства экспериментального угашения (за исключением избегающего обусловливания) несомненны. Но не так обстоит дело со свидетельствами утраты приобретенных интересов взрослого человека. Мы не утрачиваем свою любовь к коврику в столовой просто из-за того, что уже сорок лет не смотрим на него во время еды. Мы не утрачиваем своей любви к рыбалке только потому, что наш отец уже не удовлетворяет наши первичные влечения. Мы не прекращаем экономить деньги из-за того, что они не превращаются в съедобные «виноградины». Мы не отказываемся от своего интереса к музыке из-за того, что у нас больше нет родителя или учителя, который давал бы нам позитивные или негативные подкрепления. Постаревшая женщина не теряет своего хорошего вкуса в одежде, когда одежда перестает быть средством привлечения подходящего мужа. Отставной моряк по-прежнему страстно любит море, хотя уже пятьдесят лет оно не является источником его заработка.

2. Второе возражение не столько специальное, сколько связанное со здравым смыслом. Правдоподобно ли предположение, что нынешние интересы личности – это остатки прошлого удовлетворения? Эта теория фактически утверждает, что я сейчас люблю рыбалку, потому что много лет тому назад мой отец поддерживал меня. Это утверждение имеет некоторый смысл в качестве исторического , но не функционального факта. «Энергия» моей страсти к рыбалке, находящаяся здесь и сейчас, простирается в будущее (я надеюсь пойти на рыбалку в следующую среду), а не в прошлое. Взрослые мотивы – это бесконечно разнообразные, самоподдерживающиеся, современные системы. Они – не ископаемые.

3. Наконец (и это самое фатальное), многие мотивы не имеют обнаруживаемой связи с первичными влечениями. Легко опознать голод, жажду, секс, усталость, кислородный голод как мотивы, вырастающие из изменений тканей тела, из недостатка или избытка стимуляции нервных окончаний. Но у многих сложных мотивов взрослых нет никакой видимой связи ни с этими влечениями, ни с «инстинктивными энергиями» Фрейда. Психолог (сторонник теорий S – R или психоаналитик) может утверждать , что интересы взрослого прослеживаются до его предпочитаемых неизменных энергий, но он не способен доказать , что это так. Взрослый может хотеть быть филателистом, ученым, путешественником, филантропом, священником; он желает поддержать ООН, обеспечить возможности для своих детей, осуществить то, за что несет ответственность. Ни один из этих интересов нельзя прямо проследить до влечений.

Невролог Гольдштейн сказал, что влечения управляют только больным человеком. Только психически больной человек одержим своими потребностями в пище, комфорте, выделении, сексуальном удовлетворении. Нормальные люди отводят этим влечениям их место, но более заинтересованы тем, что Гольдштейн называет «самоактуализацией». Это понятие охватывает системы основных интересов взрослых [437] .

Теории изменяющихся мотивов

В противоположность теориям реактивности мы теперь исследуем то, что Вудвортс называет «теориями первичности поведения» [438] . Эти теории настаивают на том, что бо́льшая часть наших повседневных действий не служит удовлетворению базовых влечений. Наше поведение большей частью связано с текущими, исследовательскими, приспособительными отношениями с окружением. Хороший пример этого – детская игра. Это всепоглощающий мотив для ребенка. Даже когда его первичные влечения довольно сильны, ребенок продолжает играть. Чтобы прекратить играть, ребенок должен быть очень и очень голоден. Только тогда, когда влечения достигают высокой степени интенсивности (он оказывается очень голодным, или очень усталым, или очень хочет в туалет), игра временно (но только временно) прерывается.

Кажется, что мотивы этого типа (в отличие от первичных влечений) невозможно насытить. Подаренная игрушка может надоесть, но от этого ребенок не перестает действовать (как при «снижении напряжения»), а обращается к новой исследовательской и игровой активности. Взрослый также первично мотивирован оставаться в контакте со своим окружением через манипулирование, наблюдение, исследование, болтовню.

Никто не отрицает, что органические влечения являются важными факторами в мотивации. Вопрос в том, могут ли они объяснить все, что человек делает с тем, чем он располагает. Сочетание интересов и умений музыканта заметно мотивирует его, то же самое касается ученого, няни, исследователя. Каждый черпает энергию из своего собственного стиля взаимодействия со своим миром. Говорят, что теория влечений занимается существенным в мотивации, но ей не удается охватить «бесценное несущественное».

Исследовательская тенденция. Много лет специалисты по психологии животных не замечали потенциальную значимость непрерывного исследовательского поведения животных. Они были слишком заняты изучением первичных влечений голода, жажды, секса, утомления. Однако в последние годы была замечена существенная разница между этой исследовательской тенденцией и другими влечениями [439] .

Исследование – непрерывная активность, основа большой части научения. Оно не насыщается по типу «снижения напряжения». Этот факт ведет нас к заключению, что «эстетические» влечения и влечения к «активности» – это, собственно, совсем не влечения, и они должны быть отнесены к совершенно другой категории мотивации.

Компетентность. Для обозначения всего, что ребенок делает, когда не находится под непосредственным влиянием дискомфорта, сильных влечений или опасности, Р. У. Уайт предлагает понятие «компетентность» [440] . Свободная от конфликтов активность включает исследование, манипулирование, наблюдение, слушание, таскание-толкание-бросание предметов, бег, лазание, «делание» вещей, имитирование родителей, взаимодействие с товарищами по игре. Ни одна из этих спонтанных активностей не «снижает напряжение», как и исследовательская активность. Уайт говорит: «Как только ребенок начинает играть в своей кроватке, он знает, что гипотеза снижения напряжения неверна». Этот автор добавляет, что фрейдистская доктрина, считающая возраст от шести до тринадцати лет «латентным периодом», на самом деле – курьезный миф. Развитие ребенка в этот период далеко от «латентности». Он стремительно приобретает компетентность. «Миф» вырастает из допущения, что ведущий мотив в жизни – сексуальный (в широком смысле), а в течение этого периода, согласно Фрейду, не происходит разительных изменений в психосексуальном развитии.

Бо́льшую часть компетентности, к которой стремится ребенок, он ищет в социальной области. Он желает внимания, он хочет любви, и он получает удовольствие от игры с другими детьми. В этих случаях он, несомненно, отчасти научается через вознаграждения или отвержения со стороны других. Но в большинстве несоциальных дел ребенок (как и взрослый) – лучший судья собственных успехов. Он знает, что повышает его самооценку, что травмирует его как неудача или радует как достойный результат, что соответствует его собственному образу себя. Следовательно, если теория подкрепления имеет объяснительную ценность, это должно рассматриваться в значительной степени в понятиях самовознаграждения и самонаказания.

Когда мы обращаемся к взрослости, понятие компетентности столь же необходимо нам, как и в детстве. Большая часть того, что делает взрослый, проистекает из его арсенала личных умений и интересов. Как и у ребенка, у него есть множество биологических потребностей (в еде, убежище, сексе), которые могут соединяться с его интересами или отвлекаться от них. Но они не могут объяснить устойчивую побудительную силу эстетической, интеллектуальной, религиозной или экономической активности.

Мы не можем полностью выводить интересы нормального здорового взрослого человека из того способа, которым индивид справляется со своими младенческими инстинктивными проблемами (как считает теория сублимации и защиты эго Фрейда), но мы не должны отрицать, что многие из страстных интересов взрослого возраста могут содержать некоторую примесь агрессивных или символических сексуальных сил. В самом деле, чем более «страстным» (навязчивым) является интерес, тем больше мы можем полагать, что он внушен бессознательным сексуальным или агрессивным давлением. Но в норме центральные мотивы взрослого возраста коренятся в более спокойной разновидности интересов – в интересе, подразумевающем компетентность.

Было бы ошибкой сказать, что «потребность в компетентности» – простой и суверенный мотив жизни. Однако она действительно не хуже любой другой потребности (и лучше, чем сексуальная) подходит для обобщения всей биологической истории развития. Мы выживаем благодаря компетентности, мы развиваемся благодаря компетентности, мы «самоактуализируемся» благодаря компетентности.

С исследованием и компетентностью связаны другие современные понятия. Они также переносят акцент в мотивах человека с механически однообразной реактивности на проакцию и ориентацию на будущее.

Мотивы дефицита и мотивы роста. А. Х. Маслоу предлагает наводящую на размышления теорию. Он считает, что в ходе детского развития прежде всего важно, чтобы базовые влечения (мотивы дефицита) удовлетворялись так, чтобы позже ребенок мог свободно формировать менее эгоцентричные мотивы (мотивы роста). Ребенку, у которого достаточно пищи, ухода, безопасности и любви, нет нужды, когда он становится старше, быть одержимым этими базовыми потребностями. Он будет чувствовать себя в безопасности и сможет стремиться к более общим целям. Если он познал удовлетворение базовых влечений и безопасность, позже в жизни он может легче переносить фрустрацию этих влечений, чем человек, вся личность которого постоянно вращается вокруг этих потребностей, которые никогда адекватно не удовлетворялись [441] . (Известно, что у некоторых животных возникают более сильные привычки создания запасов, если в детстве у них были трудности с удовлетворением голода.)

В своей теории Маслоу признает, как и мы, что первичные влечения являются центральными в младенчестве; он также указывает путь от ранней к более зрелой мотивации. Его теория помогает объяснить «невротического» человека: такому человеку не удается развить функционально автономные системы мотивов и поэтому он всю жизнь «проигрывает» младенческие комплексы. Фрейд, конечно, первым привлек внимание к этому типу личности, но Маслоу, в отличие от Фрейда, признает, что нормальные люди вырастают из этой зависимости в ходе своего развития.

Самоактуализация. Мотивы роста, по Маслоу, ведут к самоактуализации. Гольдштейн настаивает, что вся мотивация (какого бы то ни было типа) имеет этот оттенок. Самоактуализация – это, по сути своей, единственный человеческий мотив. Это понятие не очень конкретно, но содержит полезное указание на конечную индивидуальность мотивации; каждая личность отлична от всех других и стремится поддерживать свою идентичность и собственным путем осуществлять свою судьбу. Это понятие подразумевает изучение именно мотивации, а не давления, влечений, конфликтов. Да, эти силы заставляют человека реагировать, но помимо чистой реактивности существует широкий диапазон свободного от конфликтов развития и самореализации. Это понятие определенно указывает на будущее, в то время как теории реактивности указывают на прошлое или, в лучшем случае, на сиюминутное настоящее [442] .

Эго-психология. Несомненно, главная ошибка фрейдистской психологии лежит в утверждении, что «у эго нет своей собственной энергии». Сегодня многие, а возможно, большинство исследователей творчества Фрейда признают эту оплошность и оправдывают ее, говоря, что «Фрейд умер прежде, чем закончил свою теорию эго ». Выросла неофрейдистская школа, отрицающая, что ид – единственный источник энергии. Соответственно, она отрицает, что взрослые интересы и мотивы полностью определяются сублимацией сексуальных и агрессивных инстинктов или, в лучшем случае, нейтрализованной и десексуализированной энергией, берущейся из заторможенных сексуальных и агрессивных намерений.

Эго-психология (или неофрейдистская психология) свободно говорит об «автономии эго », тем самым имея в виду, что область самосознания личности не порабощена полностью ни импульсами ид , ни давлением окружения. Есть также «свободные от конфликта функции эго ». Мы проживаем свою жизнь (по крайней мере, отчасти) в соответствии с нашими сознательными интересами, ценностями, планами и намерениями. Наши мотивы относительно автономны от давления влечений, инстинктов и окружающих ситуаций [443] . Признать существование свободных от конфликта функций эго значит перевернуть традиционную фрейдистскую психологию с ног на голову. Это допущение означает, что бо́льшая часть нашей жизни проживается на основе зрелых и осознаваемых схем ценностей и целей, а не просто как полная конфликтов защита от примитивных инстинктивных сил. Человека, достигшего этой стадии развития, Фромм называет «продуктивной личностью» [444] .

Как эго может стать относительно автономным от инстинктивных сил ид и окружения? В поисках ответа на этот вопрос Хартман впервые постулирует аппарат первичной автономии. Этот «аппарат» – не больше, чем адаптивные силы человека, представленные в функционировании его восприятия, памяти, моторных способностей – всего, что помогает ему приспособиться к окружению. Адаптироваться – значит решать проблемы, преодолевать преграды, отыскивать смысл, – короче говоря, использовать свои мозги. Существуют тесные отношения между этим типом мотивации и тем, что другие авторы назвали исследованием и компетентностью . Другие авторы обращали на это внимание по-другому. Грэм Уоллас утверждал, что в перечень мотивов человека должен быть включен «инстинкт мысли». Ф. Бартлетт видел базовый динамизм в «усилии осмысления». Гештальтпсихология рассматривала интеллектуальные «завершения» в качестве важной динамической тенденции; Л. Фестингер говорит о «когнитивном диссонансе» как мотивирующей силе. Х. Кэнтрил и экзистенциалисты, например, В. Франкл, рассматривают поиск человеком смысла (переживания вопроса «зачем») в качестве высшего (возможно, самого высшего) мотива в жизни.

Приписывание динамической силы интеллектуальным функциям, когнитивному аспекту жизни – существенный прогресс по отношению к ранее обсуждавшимся нами различным теориям «неизменной энергии». Это значит, что человеческие цели не ограничены строгим перечнем влечений или инстинктов, а меняются со временем с изменением условий и идут в ногу с ходом становления человека.

Хартман говорит также об аппарате вторичной автономии – не исконной, а производной [445] . Хартман допускает, что эго действительно часто служит инстинктивным влечениям (как утверждал Фрейд), но, тем не менее, в ходе развития инструментальные активности и интересы эго могут «отчуждаться» от своих инстинктивных источников. То, что некогда было служебной функцией эго или защиты эго , может подвергнуться «изменению функции». Молодой человек, который некогда хотел стать политиком из-за своей ранней фиксации на отце, может заинтересоваться политикой ради нее самой: в качестве средства реализации собственного стиля существования, в качестве актуализации собственных возможностей [446] .

Неверно было бы утверждать, что все современные фрейдисты принимают автономию эго . Некоторые из них совсем ее отрицают, другие осторожно говорят об относительной автономии. И, конечно, они правы, отказываясь всегда принимать мотивы эго за чистую монету. Мы повторяем: бо́льшая часть мотивации бессознательна, инфантильна и скрыта от самого человека. Важно, однако, что часть мотивации функционально автономна, особенно у личностей, которых мы считаем нормальными, зрелыми, здоровыми.

Резюме

Мотивация – это «энергия» личности и, следовательно, наша центральная проблема. У психологов нет согласия относительно объяснения того, какие внутренние состояния порождают действие и мышление. Некоторые говорят, что все поведение вызывается неменяющимися инстинктами или влечениями. Такие теории подчеркивают реактивную сторону поведения человека. На теории этого порядка (будь они психоаналитические или типа «стимул – реакция») должны быть наложены строгие ограничения. Им не удается учесть обширную трансформацию мотивов от детства к взрослому возрасту и крайнее разнообразие мотивов, которое мы обнаруживаем у взрослых. Современные теории склонны принимать другой принцип: они утверждают, что столь же базовыми чертами человеческой мотивации являются компетентность, самоактуализация и автономия эго . Окончательная теория мотивации должна будет признать истину, лежащую во всех этих взглядах.

Глава 10. Трансформация мотивов

...

Требования к адекватной теории мотивации – Функциональная автономия – Два уровня автономии – Какие процессы не являются функционально автономными? – Как образуется функциональная автономия? – Травматические трансформации – Резюме

Личность, как и любое другое живое существо, по мере роста меняется. И мотивы – двигатели личности – должны расти и меняться. Нелегко объяснить огромную трансформацию, претерпеваемую мотивами на пути от младенчества к взрослости. Это постепенный и тонкий процесс. Нельзя сказать, что все мотивы меняются в равной степени. Влечения сохраняются. И даже в сложных взрослых мотивах нынешнего дня прошлое (иногда, в некоторой степени) все еще живо. Но необходимо раскрыть, какая часть прошлого еще горит в личности, а какая обратилась в пепел.

В предыдущей главе был заложен фундамент для нашего анализа. Напомним, что в ней были разделены теории, постулирующие неизменные энергии, и теории, постулирующие изменяющиеся энергии.

Требования к адекватной теории мотивации

Мы полагаем, что адекватная теория человеческих мотивов будет отвечать следующим требованиям.

1.  Она будет признавать современность мотивов. То, что движет нами, должно двигать сейчас. Следовательно, мотивационная теория должна смотреть на настоящее состояние организма. Прошлое несущественно, если нельзя показать, что оно как-то динамически активно в настоящем. Возьмем для примера следующий случай:

...

Джордж – молодой преступник. Он осужден за воровство, поджог, вооруженный грабеж и злонамеренное нападение на нескольких полицейских. Ясно, что причина лежит в его несчастном детстве. Мать, которую он любил, умерла, когда ему было пять лет. После этой трагедии мальчик жил только с отцом-пьяницей, от которого не видел ничего, кроме отвержения и жестокости.

«Объясняет» ли эта история сегодняшнее поведение Джорджа? В определенном смысле да, ибо она приводит исторические факты, существенные для понимания всего течения его жизни. Но есть другие мальчики, имевшие столь же суровое прошлое и при этом избежавшие таких сильных отклонений в сегодняшнем поведении. Действительно, у одного моего знакомого – пламенного иезуитского миссионера – была очень похожая семейная история. В чем тогда разница? Ответ, похоже, в том, что Джорджа все еще активно беспокоит его детский конфликт и он до сих пор проигрывает (и перемещает) свою враждебность к отцу, а миссионер как-то перерос конфликт и заменил детские враждебные мотивы другими – более добрыми. Следовательно, нельзя сказать, что прошлая история автоматически определяет нынешнюю «энергию» мотивов. Прошлые мотивы не объясняют ничего, если они не продолжают жить в настоящем.

По этой причине доктрина «вторичных влечений» представляется нам фатально алогичной. Напомним, что эта доктрина рассматривает нынешние мотивы как черпающие свою энергию из прошлого подкрепления. Вы любите ловить рыбу то ли потому, что много лет назад отец брал вас с собой на рыбалку, то ли потому, что он удовлетворял многие ваши первичные детские влечения? С исторической точки зрения эта логика верна. Но ваша нынешняя, сегодняшняя страсть к рыбалке уже не может брать «энергию» из первичных влечений вашего младенчества (с которым исторически связаны ваш отец и его приглашение вместе порыбачить).

В динамическом смысле нет «вторичных» мотивов. Можно говорить о мотивах, вторичных по времени (ибо все нынешние мотивы вырастают из предыдущих), или о мотивах, имеющих вторичную важность для личности. Но с точки зрения энергии или динамики все мотивы «первичны». Ни один не черпает свою «энергию» из прошлого, а всегда и только из настоящего [447] .

2.  Это будет плюралистическая теория, учитывающая мотивы многих типов. Помимо ошибочного анахронизма (взгляда на нынешнюю мотивацию с точки зрения прошлых событий), у многих мотивационных теорий есть и другой недостаток – чрезмерная упрощенность. Различные авторы уверяют нас, что все мотивы сводимы к одному типу: к влечениям, к поиску удовольствия, к бессознательному, к поиску могущества или к самоактуализации. Ни одна из этих формулировок не может быть полностью адекватной, ибо в каждой есть лишь доля истины. Смахнуть комара со щеки – мотивированный поступок, но столь же мотивированный поступок – посвятить жизнь искоренению желтой лихорадки или малярии. Добиваться глотка воды – не более и не менее мотивированное занятие, чем добиваться олимпийской победы в плавании.

Вспомним полезное различение, предложенное Маслоу. Он говорит о мотивах дефицита или нужды и мотивах роста [448] . Первые включают влечения и элементарные психологические потребности: жажду, голод, сон, самосохранение, комфорт, базовую безопасность. Вторые включают амбиции, интересы, притязания нормально развивающегося взрослого. Адекватная теория должна охватывать и те, и другие.

Некоторые мотивы преходящи, другие повторяются, некоторые мгновенны, другие долговременны, некоторые бессознательны, другие осознанны; некоторые ситуативны, другие личностны; некоторые снижают напряжение, другие его поддерживают. Мотивы столь разнообразны, что трудно раскрыть то, что их объединяет. Мотивы человека включают все, что он пытается (сознательно или бессознательно, рефлекторно или намеренно) делать. И это почти все, что мы можем о них сказать.

Приняв этот принцип плюрализма, мы должны быть готовы посмотреть в лицо тому факту, что мотивы животных не будут адекватной моделью мотивов людей, а мотивы взрослых не всегда будут продолжать мотивы детства, и, наконец, мотивация невротичной личности не обязательно будет определять мотивацию нормального индивида. Многие исследователи надеялись распутать клубок человеческой мотивации с помощью упрощенных моделей машины, животного, ребенка или патологической личности. Ни одна из этих моделей не адекватна [449] .

3.  Эта теория будет приписывать динамическую силу когнитивным процессам, то есть планированию и намерению. Мы завершаем эпоху крайнего иррационализма, когда человеческая мотивация приравнивалась к слепой воле (Шопенгауэр), к борьбе за выживание (Дарвин), к инстинктам (Мак-Дугалл и др.), к паровому котлу ид (Фрейд). Мощное влияние этих доктрин низвело роль «интеллекта» до уровня незначительной. В лучшем случае интеллект рассматривался как инструмент для реализации мотива. Когнитивные функции – простые слуги. Центральная нервная система – агент автономной нервной системы [450] .

Постепенно возник протест. Свыше сорока лет назад, сделав обзор теории Мак-Дугалла, Грэм Уоллас предложил пополнить перечень инстинктов «инстинктом мысли» [451] . Позднее представители гештальтпсихологии приписали динамическую силу когнитивным операциям. Мы придаем форму своему восприятию, изменяем свои воспоминания, решаем свои проблемы благодаря динамичным «самоопределяющимся» тенденциям в мозговом поле, у которых нет неизбежной связи с влечениями, инстинктами или другими побуждениями. Бартлетт обобщил такие силы словосочетанием «усилия осмысления». Это понятие играет большую роль в работах многих современных психологов, эмпириков, когнитивных теоретиков и экзистенциалистов [452] .

Несомненно, люди жадно стараются познать смысл своих нынешних переживаний и своего существования как целого, но мы не должны резко отделять такие когнитивные мотивы от тех, которые традиционно называются волевыми или аффективными. Для людей типично пытаться делать что-то, в чем их желания и планы хорошо согласуются. Желание и разум не находятся в отношениях господина и слуги, а сплавлены в один мотив, который мы можем назвать «намерением».

Намерение – форма мотивации, обычно игнорируемая, но имеющая центральное значение для понимания личности. Понятие намерения позволяет нам преодолеть противопоставление мотива и мысли.

Подобно всем мотивам, намерение относится к тому, что индивид пытается делать . Конечно, существуют сиюминутные и кратковременные намерения (получить стакан воды, смахнуть муху, удовлетворить то или иное влечение); но это понятие имеет особую ценность при указании на личностные диспозиции дальнего действия. Мы можем намереваться организовать свою жизнь по какому-то этическому кодексу, отыскать смысл своего существования. Религиозное намерение ведет нас к такому упорядочению жизни, чтобы нам светила надежда в конце достичь райского блаженства.

Понятие намерения позволяет нам признать несколько важных особенностей.

1. Когнитивные и эмоциональные процессы в личности сплавляются в интегральные побуждения.

2. Намерение, подобно всей мотивации, существует в настоящем, но имеет сильную ориентацию на будущее. Использование этого понятия помогает нам проследить динамику мотивации в направлении разворачивания жизни (в будущее), а не так, как это делает большинство теорий (в прошлое). Намерения говорят нам о том, какого будущего старается достичь человек. И это самый важный вопрос, который мы можем задать о любом смертном.

3. Это понятие подразумевает «поддержание напряжения» и, таким образом, отражает универсальную характеристику всех долгосрочных мотивов.

4. Когда мы определяем главные намерения в жизни, мы получаем тем самым средство для удержания в перспективе второстепенных тенденций.

...

Молодой студент колледжа намерен стать хирургом. Это базовый мотив. Данное намерение неизбежно осуществляет отбор, какие из его способностей будут оттачиваться, а какие будут запущены. (Следовательно, мы не можем понять его личность, изучая только его нынешние способности.) Это намерение вполне может принести разочарование его родителям, планировавшим, что мальчик сделает карьеру в бизнесе. (Следовательно, мы не можем понять его личность, наблюдая его влияние на других.) Намерение также подавляет противоречащие ему мотивы. Он хочет жениться, но его намерение стать хирургом отодвигает реализацию этой цели; он любит футбол, но жертвует им ради учебы. (Следовательно, мы не можем узнать его личность с помощью простого перечисления его влечений и желаний.)

Полезно знать, что человек может делать, каково его влияние на других людей и какими могут быть его импульсы и желания, но картина никогда не будет полной, если мы не узнаем также, каковы намерения этого человека, какого будущего он пытается достичь [453] .

Соглашаясь с открытиями психоанализа, мы признаем, что индивид не всегда точно знает свои собственные намерения. На уровне сознания он может ошибочно интерпретировать направление собственных усилий. Мать, которая бессознательно возмущается своим ребенком и ненавидит его, возможно, в сознании переполнена заботливостью и будет настойчиво уверять в своей любви («реактивное образование»). Она нуждается в психиатрической помощи для прояснения своих намерений. Но у большинства смертных импульсы и планы, желания и намерения, конфликты и противоречия довольно точно отражаются в их сознательных отчетах.

К несчастью, понятие намерения не занимает приоритетного места в современной психологии. Это обосновано тем, что оно означает цель, эффективность сознательного планирования и «тягу», направляющую нынешнее поведение человека к его образу будущего. Более популярная «физиологическая» концепция сказала бы, что его толкают его мотивы (а не тянут его намерения). Многие психологи сказали бы, что «влечения» полностью объясняют все то, что мы здесь приписываем намерениям. Но влечения как таковые слепы. Они не объясняют организацию и ориентацию посредством когнитивных установок, предвидения, кортикального контроля. И тем не менее все эти психологические функции связаны в единое течение мотивации.

Обсуждаемую тему могут проиллюстрировать два ответа разных психологов на вопрос: «Какой самый важный вопрос вы зададите человеку, чтобы понять его личность?» «Глубинный» психолог ответил: «Я бы спросил, какого рода фантазии посещают этого человека» (тем самым он выяснил бы, что бессознательно толкает его). Другой – консультирующий психолог с большим опытом – сказал: «Я бы спросил, где он хочет быть и что он хочет делать через пять лет» (тем самым он выяснил бы его долгосрочные намерения).

Прежде чем оставить понятие намерения, необходимо сказать следующее: если это понятие кажется неприемлемым (возможно, потому что оно восходит к Брентано и даже к святому Фоме Аквинскому, или потому что у него есть «менталистский» оттенок), суть может быть успешно сохранена с помощью подчеркивания понятия интереса . Намерения человека – это, в конечном счете, его характерные интересы. Даймонд определяет интерес как «предрасположенность заниматься некоторой культурно разработанной деятельностью без расчета на какое-либо иное последующее удовлетворение, чем простое проявление этой предрасположенности» [454] .

Выражение «культурно разработанная» обращает внимание на различие между сложностью интереса и относительной простотой влечения. Интерес может включать или не включать первичное влечение, но он всегда включает нечто большее. Даже когда мы говорим, что индивидуум интересуется пищей или сексом, мы признаем, что это не влечения, а усвоенные способы удовлетворения влечений, которые определяют интерес. А на противоположном полюсе мы говорим о таких интересах, как архитектура, работа в ООН или религия. В этих случаях вообще может не быть поддающегося обнаружению элемента влечения.

4.  Эта теория будет учитывать конкретную уникальность мотивов. Какая разница между мотивом конкретным и абстрактным? Рассмотрим таблицу, в левом столбце которой мы перечисляем определенные мотивы, обнаруживаемые при изучении реальных жизней; в правом столбце мы видим, как их можно приладить к разным абстрактным теориям.

Этих примеров достаточно, чтобы продемонстрировать разницу между конкретным и абстрактным ви́дением мотивов. Последнее всегда прилажено к какой-то теоретической системе и вытекает из классификаций якобы базовых общих мотивов людей. Они касаются личности вообще. Они слабо приложимы к конкретному случаю. Ни четыре желания, ни восемнадцать инстинктов, ни тридцать потребностей, ни их любая комбинация или производные не могут адекватно объяснить бесконечное разнообразие целей, которых добиваются бесконечно разнообразные смертные.

Возьмем последний пример из перечисленных в таблице. Верно, что Патриция в определенном смысле проявляет «компетентность» на своих приемах. Но в жизни есть миллионы видов компетентности, которые наверняка вообще не интересуют Патрицию. Ее мотив очень конкретен. Соль ее жизни – гостеприимство, а не абстрактная компетентность. А любая абстрактная схема полностью упускает этот момент и, следовательно, проливает мало света на действительное функционирование ее личности. В́идение интересов человека просто как вариаций, звучащих в общем паттерне, – это карикатура на человека.

Этот акцент на уникальности мотивации может вызвать тревогу. Вы спросите: «Что же это будет за наука о мотивах, если мы не станем обобщать?» Ответ на это возражение состоит в том, что общие принципы мотивации (подобные тем, о которых идет речь в этой и предыдущей главах) могут помочь нам понять, как образуется уникальность. Ошибочно считать, что общий принцип мотивации может вести только к единообразному списку мотивов, общему для всех людей.
Функциональная автономия
Обратимся теперь к одному общему закону мотивации, полностью учитывающему конкретную уникальность личных мотивов и соответствующему всем другим критериям адекватной теории мотивации. Это отнюдь не единственный валидный принцип, подходящий к развитию человеческих мотивов, не объясняет он и всю мотивацию. Но это наша попытка избежать ограничений единообразных, негибких, абстрактных, ориентированных назад теорий и признать спонтанность, изменчивость, направленность вперед, конкретный характер бо́льшей части мотивации взрослых.

Функциональная автономия рассматривает взрослые мотивы как разнообразные, самоподдерживающиеся актуальные системы, вырастающие из предшествующих систем, но функционально независимые от них. Со многими мотивами происходит то же, что с ребенком, который постепенно перерастает зависимость от своих родителей, становится независимым и переживает своих родителей. Переход может быть постепенным, но тем не менее радикальным. Когда индивидуум (или мотив) созревает, его функциональная связь с прошлым рвется. Историческая связь остается.

Очевидно, что такая теория противостоит всем концепциям «неизменных энергий». Она отказывается от взгляда на энергии взрослых как на инфантильные или архаичные по природе. Мотивация всегда современна. Жизнь современных Афин – это непрерывное продолжение жизни древнего города, но эта жизнь (в своем нынешнем «движении») ни в каком отношении не зависит от той жизни. Жизнь дерева – это непрерывное продолжение жизни семени, но семя больше не поддерживает и не питает полностью выросшее дерево. Более ранние цели ведут к более поздним целям, но люди отказываются от первых в пользу последних.

Давайте рассмотрим несколько банальных примеров. Бывший моряк жаждет видеть море, музыкант страстно желает вернуться к своему инструменту после вынужденного отсутствия, скупец продолжает накапливать свое бесполезное состояние. Моряк мог впервые полюбить море случайно, стараясь заработать на жизнь. Море было «вторичным подкреплением» для его первичного влечения. Но теперь, когда он, возможно, стал богатым банкиром, первоначальный мотив угас, а жажда моря продолжает существовать и даже усиливается. Музыканта сначала могли ранить упреки по поводу того, как плохо он владеет инструментом. Но теперь он в безопасности, над ним никто не насмехается, и он обнаруживает, что любит свой инструмент больше всего в мире. Скупой, быть может, приобрел свою привычку к бережливости в крайней нужде, но скупость устойчиво сохраняется и усиливается с годами, хотя в ней уже нет необходимости.

Удачный пример – мастерство. Квалифицированный рабочий чувствует себя вынужденным работать очень хорошо, даже если его доход больше не зависит от поддержания высоких стандартов. На самом деле в дни массового распространения «времянок» его стандарты мастерства могут ставить его в экономически невыгодное положение. Но даже тогда он не может выполнять работу небрежно. Мастерство – не инстинкт, но оно может приобретать такое устойчивое влияние на человека, что не удивительно, что Веблен по ошибке принял его за инстинкт.

Бизнесмен, давно материально обеспеченный, доводит себя работой до болезни, а возможно, и скатывается назад в бедность, стремясь к выполнению своих планов. Тяжелая работа, когда-то бывшая средством достижения цели, становится целью самой по себе.

Ни необходимость, ни рассудок не могут заставить человека получать удовольствие от жизни на сельском хуторе, после того как он адаптировался к активной энергичной городской жизни. Городские привычки побуждают его к неистовому существованию, даже если интересам здоровья соответствует более простая жизнь.

Занятия литературой, хороший вкус в одежде, использование косметики, прогулки в общественном парке или зима, проведенная в Майами, сначала могут служить, так сказать, интересам секса. Но каждая из этих «инструментальных» активностей может сама по себе стать интересом, поддерживаемым всю жизнь, даже после того, как перестает служить эротическому мотиву.

Некоторые матери неохотно рожают детей, смущаемые мыслью о том, что уход за ребенком – долгая и нудная работа. «Родительский инстинкт» полностью отсутствует. Мать может тщательно ухаживать за ребенком из страха перед тем, что скажут ее придирчивые соседи, или перед законом, или, быть может, в смутной надежде, что ребенок обеспечит ей старость. Такие грубые мотивы могут требовать от нее выполнения ее работы до тех пор, пока постепенно через практику самоотдачи ее ноша не превращается в радость. С ростом любви к ребенку первоначальные прагматические мотивы утрачиваются навсегда. Нет ничего устойчивее материнских чувств (их прочность вошла в поговорку), даже если (как в данном случае) можно показать, что они являются не изначальным, а приобретенным мотивом.

Позвольте добавить еще один пример. Многие мальчики выбирают профессию, идя по стопам отцов. Многие мальчики проходят также через период страстной «идентификации с отцом». Например, Джо – сын известного политика. Молодым парнем он имитирует все, что делает его отец, быть может, даже произносит «речи». Проходят годы, отец умирает. Теперь Джо – мужчина средних лет, глубоко увлеченный политикой. Он ходит в офис, возможно, на ту же работу, что и отец. Что мотивирует Джо сегодня? Детская фиксация на отце? Предположим, да, ибо возможно Джо не изжил свой эдипов комплекс (пытаясь быть подобным папе, чтобы завоевать привязанность мамы). Тогда сегодняшняя политическая деятельность Джо должна иметь невротическую окраску, и мы, возможно, обнаружим, что он демонстрирует компульсивную, ригидную, малоадаптивную манеру поведения. Однако есть шанс, что его интерес к политике вышел за пределы той «идентификации с отцом», с которой он начинался. Историческая непрерывность есть, но уже нет никакой функциональной непрерывности. Политика – это теперь его господствующая страсть, это его стиль жизни, это большая часть личности Джо. Первоначальное семя отброшено.

Все наши иллюстрации имеют одну общую черту. Описанный нами взрослый интерес зарождался как нечто иное. Во всех случаях активность, которая позднее стала мотивационной, сначала была инструментальным средством для какой-то другой цели (то есть для какого-то предыдущего мотива). То, что было некогда внешним и инструментальным, становится внутренней побудительной силой. Когда-то активность служила влечению или какой-то простой потребности, теперь она служит сама себе или, в более широком смысле, образу Я (идеальному Я ) человека. Теперь диктует не детство, а зрелость.

Таким образом, функциональная автономия относится к любой приобретенной системе мотивации, в которой напряжения носят иной характер, чем предшествовавшие напряжения, из которых выросла эта сформировавшаяся система [455] .
Уровни автономии
Я мог бы бесконечно множить примеры функциональной автономии, но это ни к чему. Пора систематизировать наши представления об этом явлении. После нескольких лет размышления над проблемой я пришел к выводу, что его нужно рассматривать на двух уровнях. Следует рассмотреть уровни: (1) персеверативной функциональной автономии и (2) собственной, или проприативной, функциональной автономии. Первый уровень может быть приблизительно объяснен простыми (или с виду простыми) неврологическими принципами. Однако второй уровень прямо зависит от определенных философских допущений относительно природы человеческой личности: дело не в том, что эти допущения как-то противоречат известным неврологическим фактам, а в том, что они выходят за пределы нынешних знаний о способах действия нервной системы.

Персеверативная функциональная автономия . Начнем с некоторых экспериментов с животными. Не очень понятно, как их трактовать. С одной стороны, нервный и эмоциональный базис животных сходен с таковым у человека. С другой стороны, у животных так плохо развиты высшие корковые центры, что способности к символизации, задержке и собственная система отсчета у них в основном или даже полностью отсутствуют.

1.  Доказательства на животных. Экспериментатор кормит крысу через равные промежутки времени. Крыса наиболее активна как раз перед временем кормления. Спустя некоторое время экспериментатор перестает кормить крысу. Но хотя она теперь голодна все время, предыдущий ритм максимальной активности (как раз перед обычным временем кормления) устойчиво сохраняется [456] .

Моллюск, чьи привычки зарываться в песок и вновь вылезать зависят от приливов и отливов, даже перенесенный с пляжа в лабораторию будет сохранять тот же ритм [457] .

Крыса, научившаяся двигаться в лабиринте, побуждаемая голодом, будет правильно пробегать лабиринт даже после насыщения, не ради пищи, но, очевидно, «ради развлечения» [458] .

Один исследователь заливал крысам в уши коллодий, тем самым вызывая чистящие движения. Месяц спустя после начала эксперимента, когда в ушах крыс под микроскопом не было найдено даже следов раздражителя, количество «чистящих» движений еще оставалось очень большим [459] .

Эти и многие подобные эксперименты показывают то, что мы имеем в виду под персеверацией . Этот механизм вступает в действие вследствие того, что один мотив продолжает (по крайней мере, некоторое время) «подпитывать» себя. Здесь мы имеем самый элементарный пример функциональной автономии.

Пока еще невозможно обозначить неврологический базис, лежащий в основе устойчиво продолжающейся функциональной автономии этого типа. Только что упомянутые явления, как и перечисленные ниже, указывают на наличие самоподдерживающихся контуров или подструктур, приспособленных уже не только к контролю стимула. Неврологи признают эти явления и рассуждают относительно участвующих в них нервных механизмов [460] .
2.  Зависимости. Никто не станет отрицать, что жажда табака, алкоголя или препаратов опиума – это приобретенная страсть, которая может быть очень интенсивной. Вот что пишет алкоголик, проходящий лечение:

...

«Эти пароксизмы страстного желания наступают через регулярные промежутки времени (три недели) и длятся в течение нескольких дней. Это не жеманная слабость и не предмет для зубоскальства. В отсутствие “жидкости” я физически и психически заболеваю. Изо рта течет слюна, желудок и кишечник, кажется, сводят судороги, тошнит, я становлюсь желчным, впадаю в беспричинную нервную хандру» [461] .

Можно сказать, что такой физиологический голод, искусственно вызванный наркотиками, – неправильный пример. Новые работы по зависимостям показывают, что их механизм, в основном, психологический. Так, обезьяны и люди, получавшие опиаты по медицинским показаниям, привыкали и сильно страдали от их «отмены», но после излечения не демонстрировали желания снова употреблять наркотики. С другой стороны, настоящие зависимые даже после лечения, когда все симптомы отмены исчезли, в огромном большинстве случаев возвращаются к своей зависимости. Это происходит не вследствие физиологического голода, а только потому, что сформировалась подсистема личности, которая справляется с жизненными фрустрациями при помощи наркотиков. Таким образом, «сидящий на игле» – это человек, сформировавший приобретенную и автономную мотивационную структуру [462] .

3.  Круговые механизмы. Каждый наблюдал, как ребенок почти бесконечно повторяет одно и то же действие. Добродушные родители поднимают ложку, вновь и вновь бросаемую малышом. От этой игры родители устают гораздо раньше малыша. Такая же нескончаемость свойственна детской болтовне, манипулированию и игре. Каждая активность дает «обратную связь» в сенсорные отделы, тем самым поддерживая «круговой рефлекс» [463] . Признаться, этот пример иллюстрирует только временную функциональную автономию. Однако он демонстрирует важность наличия некоторого нервного аппарата для поддержания паттернов активности без необходимости прослеживать каждый акт до мотива-влечения.

4.  Персеверация задания. Многие эксперименты показывают, что незавершенные задания повышают напряжение, удерживающее человека за работой, пока задача не завершена (неважно, сколько времени она занимает). Даже тривиальная задача может потребовать значительного времени. Попросите испытуемого провести час, придумывая и записывая все возможные слова, начинающиеся с буквы «С». Когда он покинет кабинет экспериментатора, даже во сне и, быть может, на следующий день он будет устойчиво продолжать, не желая того, вспоминать новые слова на «С» [464] . Здесь функциональная автономия также имеет короткую протяженность, но суть в том, что для объяснения временно находящейся в разгаре самоподдерживающейся динамической системы не требуется гипотеза о самоутверждении, соперничестве или любой другой базовой потребности.

Гештальт-психологи говорят о «тенденции завершения» ( Gestaltdrang ), которая продолжает действовать вплоть до завершения задачи. Известно, что запоминание незавершенных задач лучше, чем завершенных [465] . Любое незаконченное задание давит в направлении продолжения работы над ним.

Вудвортс первоначально говорил о «привычках, становящихся влечениями». Это утверждение приемлемо только отчасти. Будучи однажды выученными, большинство привычек становятся просто инструментальными навыками. Мы пользуемся своей пишущей машинкой, автомобилем или языковыми привычками только для обслуживания своих активных мотивов. Однако «привычки, стремящиеся вверх» высоко динамичны. Ребенка, только учащегося говорить и ходить, похоже, влечет к совершенствованию этих умений. Подросток не имеет покоя, пока не доведет до совершенства свое умение кататься на коньках, танцевать или водить машину. Конечно, некоторые умения никогда реально не становятся совершенными. Концертирующего пианиста ежедневно влечет к многочасовым занятиям. Мы можем заключить так: влекущей силой обладают не совершенный талант или автоматическая привычка, а, скорее, несовершенный талант и привычка в процессе становления.

5.  Знакомство и рутина. Джон Дьюи писал: «Суть рутины – настаивать на своем собственном продолжении. Нарушение ее – это осквернение прав. Отклонение от нее – проступок» [466] .

Как мы видели, бесконечное повторение имеет свойство навязчивости, особенно в детстве. Если вы рассказываете историю маленькому ребенку, он не позволит вам вносить вариации при повторном рассказе. Всегда лучше знакомые игровые предметы, пища, семейные обычаи. Поездки, например, в летний лагерь, часто вызывают острую тоску по дому. Как указывает Пиаже, детская моральность – это, главным образом, моральность обычая, послушания и рутины [467] .

Читатель может возразить, что знакомая обстановка – это только условное подкрепление, которое будет удовлетворять наши влечения. Так, наша обычная кровать связана с освежающим сном; она нравится нам, потому что она является «вторичным подкрепителем» отдыха. Но это объяснение неудовлетворительно. Удовольствие, идущее от знакомой постели, – это не удовольствие сна, а удовольствие простой знакомости. Ребенок находит не больше удовлетворения голода в знакомой пище, чем в новой, но хочет знакомой. А какое влечение удовлетворяется точным повторением рассказа?

Динамизм рутины можно обнаружить, когда влечения отсутствуют или встречают на пути препятствия. Например, иногда случается, что мы попадаем в новый город и теряем чувство направления. Мы думаем, что восток – это север, или что север – это юг. Это состояние «перевернутости» досадно и явно не удовлетворяет влечений, но оно сохраняется. Быстро устанавливается система координат, становящаяся для нас рутиной и почти не поддающаяся коррекции. Мы не хотим этого, но не можем избавиться от нее.

...

В серии экспериментов Маслоу показал, что у людей быстро развиваются предпочтения к произведениям искусства и даже к иностранным именам, которые они раньше встречали. Они считают, что русское имя, раз-другой встречавшееся им раньше, более благозвучно, и нравится им больше, чем совершенно новое русское имя [468] .

Предположим, вы присутствуете на конференции, где есть утренние и дневные сессии. Не обнаружите ли вы, что все участники днем садятся на те же места, которые занимали утром? И если конференция продолжается несколько дней, пространственная привычка устанавливается прочно. Эта рутинизация не удовлетворяет влечений, если только желание однообразия (знакомости) само не является влечением.

...

Гарднер Мэрфи ввел понятие, которое частично (но только частично) пересекается с функциональной автономией. Он называет это канализацией [469] . Этот автор указывает, что притяжение знакомого часто тесно связано с удовлетворением влечений.

Мы хотим удовлетворять наши потребности знакомым способом. Большинство из нас ест три раза в день, а не два или пять. Этот ритм приема пищи не является независимым от влечения голода, но определяет его и накладывает на него это выработанное предпочтение. Некоторые люди не могут нормально спать иначе, чем только на одной подушке, на двух подушках или вообще без них. Всем нужен кислород, но некоторые люди – энтузиасты свежего воздуха и любят, чтобы в их спальнях дул сильный ветер; другие предпочитают, чтобы свежий воздух проникал через щелочку. Времена, места и сезоны, которые мы выбираем для еды, питья, выделения и сексуальной активности, высоко индивидуальны и являются очень важными компонентами общего мотивационного паттерна.

Но, строго говоря, такая приобретенная привязанность не является функциональной автономией, ибо всегда присутствует мотив базового влечения. В то же самое время, иногда влечения вообще едва ли могут действовать, если не получают удовлетворения высоко индивидуальные приобретенные вкусы. И потому мы делаем вывод, что понятие канализации в основном принадлежит к теориям «неменяющихся энергий», а не к функциональной автономии, хотя и имеет с последней поверхностное сходство.

Собственная функциональная автономия. До сих пор мы фиксировали свое внимание на относительно «низкоуровневых» процессах, показывающих переход раннего динамизма в более поздний. Последний вырастает из первого, хотя уже от него не зависит. Во всех своих иллюстрациях мы предполагали, что некоторые виды передаточных механизмов или механизмов обратной связи работают на поддержание систем на их нынешнем уровне, даже если эти системы подвергаются внутреннему изменению.

Нам, однако, не удастся объяснить все взрослые мотивы, если мы остановимся на этом. Прежде всего, если бы мы так сделали, итоговая картина личности напоминала бы ремонтную мастерскую, полную механических самозаводящихся хронометров, показывающих разное время. Личность содержит много таких самоподдерживающихся систем, но ее главная энергия – господствующая система мотивации – дает ей больше единства, чем могут дать отдельные персеверативные системы. Следовательно, наше описание не может быть полным, пока мы не свяжем понятие функциональной автономии с проприативными функциями личности. Рассмотрим несколько примеров, относящихся к этому уровню функциональной автономии.

1.  Способность часто превращается в интерес . Установлено, что люди обычно любят делать то, что могут делать хорошо (корреляция между способностями и интересами высока). Но первоначальным основанием для обучения навыку может быть вовсе не интерес. Например, студент, который сначала выбирает область занятий в колледже из-за того, что это требуется, нравится его родителям, или потому что занятия приходятся на удобное время, может в конце концов увлечься темой даже на всю жизнь. Первоначальные мотивы могут быть полностью утрачены. То, что было средством достижения цели, становится целью самой по себе.

Верно, что упражнение талантов способного человека часто вознаграждается. Но упражняется ли он просто для получения вознаграждения? Это кажется маловероятным. И такая мотивация не объясняет влечения, стоящего за гением. Мотив гения – творческая страсть сама по себе. Насколько несерьезно думать о том, что самоотдача Пастера коренилась в его заботах о вознаграждении, здоровье, еде, сне или семье. В пылу исследований он надолго забывал обо всем этом. И такая же страсть двигала гениями, которые в течение жизни не получали почти или совсем никакого вознаграждения, как Галилей, Мендель, Шуберт, Ван Гог и многие другие.

Важно заметить, что основные жизненные интересы редко ясно формируются и даже определяются в детстве (исключение – музыкальная одаренность).

...

В одном исследовании старшеклассников было показано, что устойчивость их интересов за трехлетний период (с 10 по 12-й класс) имеет корреляцию, равную только 0. 57, тогда как тот же тест показал гораздо более высокую стабильность интересов более чем за двадцатидвухлетний период после окончания колледжа (0.75) [470] .

Ясно, что юношеские интересы менее стабильны, чем интересы взрослых. С уверенностью можно сказать, что интересы большинства детей, даже подростков, очень похожи на интересы других детей, а взрослые отличаются уникальностью (индивидуализация). Господствующие страсти взрослых чрезвычайно разнообразны: один поглощен бизнесом и гольфом, другой – религией и искусством. Пожилая женщина выполняет хлопотную работу в доме престарелых, надеясь только на то, что «кто-то помянет ее добрым словом».

Дело не в том, назовем ли мы эти собственные мотивы интересами, чувствами, ценностями или как-то еще. Как бы мы их ни назвали, они являются приобретенными и исключительными. Поскольку порождаемое ими напряжение – иное, чем напряжение исконных мотивов, они, по нашему определению, функционально автономны.

2.  Приобретенные интересы и ценности обладают избирательной силой . В следующей главе мы покажем, что то, что человек воспринимает, запоминает и думает, в значительной мере определяется его проприативными образованиями. По мере возрастания интереса он создает стойкое напряженное состояние, ведущее к соответствующему поведению, а также действует как молчаливый агент, отбирающий и направляющий все то, что к нему относится. Так, люди с сильным эстетическим интересом быстрее реагируют на слова, связанные с этим интересом, чем на слова, относящиеся к отсутствующему у них интересу [471] . Просматривая газету, они читают больше статей, относящихся к искусству, чем люди без выраженного эстетического интереса [472] . Такая же избирательная тенденция обнаруживается во всех изученных видах интересов.

3.  Образ Я и стиль жизни – организующие факторы. Было бы ошибкой думать об интересах как об одной-единственной побудительной силе. Вместе они формируют сложный образ Я (или жизненный стиль), который также функционально автономен. Он развивается постепенно в течение жизни и день за днем направляет и объединяет все (или, по крайней мере, многие) усилия личности.

Я здесь говорю о высших уровнях организации личности. Многие теории личности (особенно те, что постулируют «неизменные энергии») не замечают мотивационной силы образований высокого уровня. Моя позиция такова: низкоуровневые самоподдерживающиеся (персеверативные) системы существуют, но более важный случай функциональной автономии обнаруживается в сложной организации проприума, детерминирующей «общую позицию» зрелой системы.

Важнейший компонент этого главного динамизма – чувство ответственности, которое человек принимает за свою жизнь. То, как человек определяет свою роль и обязанности в жизни, в значительной мере детерминирует его повседневное поведение. (Мак-Дугалл называет этот уровень организации «чувством по отношению к себе», другие называют его «эго-идеалом».)

Какие процессы не являются функционально автономными?

Я утверждал, что личностная структура большей частью постинстинктивна: в норме она не детерминируется полностью ни врожденными влечениями, ни ранними юношескими комплексами. В отличие от Фрейда и Адлера, я не считаю, что основы личности обычно закладываются к трем или пяти годам.

Однако не все мотивы функционально автономны. Несколько их видов не могут быть названы таковыми.

1.  Влечения. С рождения до смерти человек подчиняется биологическим влечениям. Человек должен есть, дышать, спать и выделять, а его тело должно осуществлять бесчисленные гомеостатические приспособления для поддержания тонкого жизненного равновесия. Конечно, выше указывалось, что у большинства влечений развиваются канализирующие их стили выражения; они ищут удовлетворения определенным предпочтительным способом. Но канализация – это не подлинная функциональная автономия. В качестве нашего первого обобщения скажем: если мотив можно проследить до напряжения первоначального влечения, он не служит примером функциональной автономии.

2.  Рефлекторные действия. Моргание, коленный рефлекс, процесс пищеварения – ни одно из этих действий не должно считаться функционально автономным, хотя все они также проявляют индивидуальные особенности функционирования. Это автоматические реакции, поддающиеся только легкой модификации и приспособленные к специфической стимуляции. Сомнительно, что их вообще можно классифицировать как мотивы.

3.  Конституциональная оснастка. Некоторые способности и образования лучше рассматривать как фиксированные и неизменные в течение жизни. Мы прежде всего имеем в виду такое «сырье», как телосложение, интеллект, темперамент . Можно добавить индивидуальные ограничения телесной силы и здоровья. Сюда же относятся заданные законы развития (такие, как созревание способностей с возрастом, наступление половой зрелости и т. д.). Ничто из этого прямо не является «мотивом», но разумно учитывать их ограничительное влияние на трансформацию мотивов.

4.  Привычки. Хотя утверждалось, что «привычки, стремящиеся вверх» хорошо соответствуют нашей концепции персеверативной функциональной автономии, неблагоразумно считать привычки в целом примером функционально автономной мотивации. На самом деле, большинство привычек вообще не являются мотивами. Это инструментальные системы, находящиеся на службе у мотивов.

5.  Первичное подкрепление. Все паттерны поведения, требующие первичного подкрепления, находятся за пределами концепции функциональной автономии.

...

Маленький соседский ребенок подходит к нашей двери и получает печенье. Он возвращается снова и снова. Приобрел ли он новый (функционально автономный) мотив? Чтобы получить ответ, мы должны отменить печенье. Если ребенок перестанет приходить, это покажет, что его мотивация полностью была связана с его любовью к сладостям. У него не сформировался новый интерес к нам .

Если рабочий делает что-то хорошо только под влиянием похвалы, мы не можем сказать, что мастерство приобрело для него силу мотива. Аналогично, если он получает наследство и совсем прекращает работать, мы смело можем сказать, что для него его профессия была всего лишь внешней привычкой, служащей его потребности зарабатывать на жизнь, а не внутренним функционально автономным мотивом.

Я надеюсь, что теперь ясна моя позиция по «подкреплению». Всякий раз, когда, как в вышеприведенных примерах, форма поведения «затухает» при неудовлетворении первоначального влечения, мы вообще не можем говорить о трансформации мотивов. Функциональной автономии здесь нет. Что касается «вторичного подкрепления», то это объяснение трансформации мотивов смутно и еще слишком привязано к «неизменным энергиям», чтобы дать удовлетворительную теорию роста зрелых интересов.

6.  Инфантилизм и фиксация. Всякий раз, когда взрослый человек демонстрирует детский или юношеский конфликт, мы не можем говорить о функциональной автономии. Этот человек следует желанию, в основном не изменившемуся с детства.

...

У девочки двенадцати лет была очень неприятная привычка шлепать губами несколько раз в минуту. В конце концов анализ обнаружил, что восемью годами раньше мать сказала ей, что когда она вдыхает воздух, он «хороший», а когда выдыхает его – воздух «плохой». Эти моралистические понятия огорчили четырехлетнюю девочку, так как из них она поняла, что виновата в том, что делает воздуха «плохим». Глубоко встревоженная, она пыталась совсем не дышать. Потерпев неудачу в этих героических усилиях, она изобрела ритуал целования воздуха, который выдыхала, чтобы «снова сделать его хорошим». Привычка сохранилась, отрицательные эмоции привели к вытеснению воспоминаний о событии; тик остался. Потребовался психоанализ, чтобы вернуть в сознание захороненный конфликт и вылечить тик.

В этом случае поведение в двенадцать лет по существу представляет собой отреагирование нерешенного конфликта четырехлетнего возраста.

Проницательный читатель может спросить: «Не имеем ли мы здесь дело со случаем персеверативной функциональной автономии? Похоже, девочка страдает от диссоциированной самоподдерживающейся мотивационной системы». Это хорошее наблюдение. Навязчивые действия типа мытья рук, лицевых тиков, грызения ногтей, чесания, сосания пальца, конечно, действуют как питающие себя системы. Импульсивный акт не завершается, пока не вызовет повторение этого же навязчивого акта. Стоит дать концепции персеверативной функциональной автономии место в теории навязчивых неврозов.

Но есть и серьезная разница. Мы замечаем, что маленькую девочку вылечили , когда устранили конфликт восьмилетней давности. Следовательно, ее невротическое поведение не было первоначально самоподдерживающимся.

7.  Некоторые неврозы. Как показывает наш пример, проблема невротического поведения с точки зрения функциональной автономии усложняется. Главное, что нам бы хотелось утверждать – это то, что невротические мотивы не являются функционально автономными, ибо актуальные действия невротичного человека изначально нагружены прошлым. Его поведение преследует эхо прежней жизни. Невротик оказывается не способным адекватно сосредоточиваться на настоящем или будущем. Фрейд научил нас, что корни невроза часто лежат в первых годах жизни.

Но есть и другая сторона картины. Любой невроз – это сложнопереплетенная система маневров, предназначенных для поддержания жизни в сложных условиях [473] . Это выученный стиль выживания, и он может рассматриваться без ссылок на прежние неосуществленные потребности. Невротический стиль жизни может жестко установиться и больше не таить в себе прошлых конфликтов. В особенности так называемый «невроз характера» отражает образ Я, плохо соответствующий реальности, но тем не менее стойкий и сохраняющий стилистическое постоянство. Так не является ли он функционально автономным?

Существует по крайней мере теоретическое отличие, которое поможет нам дать ответ. Если в процессе психоанализа пациент оживляет в памяти прошлое (как сделала наша двенадцатилетняя девочка) и узнает, какие вытесненные события создавали проблему, и если это прослеживание назад обеспечивает исцеление (потому что пациент видит, что вызвавшему проблему элементу нет места в нынешней мотивационной системе), то невроз не был функционально автономным. С другой стороны, если «невроз характера» столь жестко структурирован, что теперь составляет паттерн жизни, и ничто не может устранить его, то у нас нет иного выбора, как признать, что он является приобретенной, функционально автономной мотивационной системой.

...

Отсюда мораль для психотерапии. Было бы мудро со стороны терапевта научиться определять, облегчать ли симптомы пациента через «движение к корням проблем» или примирять пациента с его собственным сформировавшимся стилем жизни. В первом случае терапевт полагает, что невроз не является функционально автономным. Во втором случае он полагает, что невроз является таковым и с ним лучше справляться посредством переучивания, а не оживления в памяти.

На психозы можно посмотреть с той же точки зрения. Некоторые психотические расстройства временны и отражают неуравновешенность в существующих системах мотивации. Нарушение не является функционально автономным. Однако некоторые психически больные полностью не способны справляться со своим существованием и постоянно «переходят в другой мир». Такой пациент принимает иллюзорный паттерн и усеченный диапазон поведения как постоянный стиль жизни, и для него этот новый уровень существования становится функционально автономным. Он «привыкает» к своей болезни и выстраивает свою жизнь вокруг нее.

Наконец, вернемся к случаю политика, идущего по стопам своего отца. Когда мы говорили об этом, то подняли вопрос, является ли его взрослый профессиональный интерес простым невротическим «выражением» его детской идентификации с отцом. Если это так (о чем мы судим по наличию у него компульсивности и ригидности), то этот интерес нельзя рассматривать как функционально автономный. Однако если он уже давно проработал свою юношескую зависимость и теперь интересуется политикой ради нее самой, то мотивация функционально автономна. Мы упоминаем этот случай, чтобы подчеркнуть, что необходимо исследовать каждый конкретный пример, чтобы определить, в какой степени и как в нем может присутствовать функциональная автономия.

8.  Сублимация . Привычная теория Фрейда считает, что все взрослые мотивы (даже наиболее социально ценимые и идеалистичные) – это «очевидные сублимации» примитивных мотивов секса и агрессии. Врач, художник, миссионер вытесняют свои «желания с отторможенной целью»; они находят замену тому, чего реально хотят в жизни. Несомненно, «очевидная сублимация» действительно иногда существует, но мы решительно не согласны, что она объясняет все мотивы взрослых.

Для доказательства своей точки зрения критики функциональной автономии приводят особые случаи. Один исследователь пишет:

...

Мой уклон биологический, механистический и фрейдистский. Позвольте мне описать случай, соответствующий моему уклону и, видимо, отрицающий функциональную автономию.

У меня есть друг, который, похоже, сильно мотивирован эстетическими ценностями. Все, что он делает, кажется соответствующим этой хорошо интегрированной мотивационной системе. Он поднимает глаза от внимательно рассматриваемой фотографии безрукой Афродиты и вздыхает: «Ах, если бы нынешние люди были такими». В поисках совершенной подруги он каждый уик-энд проводит с новой девушкой. Как-то, возвратившись с одного такого свидания, он сказал: «Она в порядке, но у нее нет бюста ». Он любит поэзию. Когда он читает стихи, слова падают из его рта подобно кусочкам мрамора. Он цитирует Ноэля Коуарда. И во многих других отношениях он – эстет высшей пробы. Составляет ли его любовь к прекрасному функционально автономный мотив? Я думаю, нет.

Его зовут Ларс. Его разведенная мать и он крайне преданы друг другу. В конечном счете, его «идеальная девушка» – его мать. Его озабоченность грудями, его «пережевывание и сосание» прекрасных поэтических строк, – все это демонстрирует его желание обладать своей матерью (или вернуться в нее). Эстетизм Ларса невротичен, это просто очевидная сублимация его истинных мотивов.

Если случай в основном таков, как утверждает этот исследователь, нет оснований предполагать, что эстетический стиль жизни Ларса функционально автономен. Он не присущ внутренне его природе, а стоит на службе другого, более сильного и, в лучшем случае, наполовину осознанного мотива.

Вот другой случай, описанный исследователем, также скептически относящимся к функциональной автономии.

...

Недавно я встретил одного священника и заинтересовался его случаем. Многие говорили мне, что он – человек с единственным мотивом в жизни: собрать деньги на постройку женского монастыря. Пока я не познакомился с ним, я не мог даже вообразить столь всепоглощающее доминирование этого одного мотива во всем его поведении.

Например, я должен был договориться с ним об аренде школьного зала для подростковых танцев. Он спросил, какой процент прибыли он получит для своего проекта монастыря. Я пытался обсудить с ним проблему досуга подростков; его это не интересовало. Я пытался обсудить межрелигиозное напряжение в общине, он и это отмел. На каждый гамбит в разговоре он отвечал: «Сколько я получу на монастырь?»

У него плохие отношения с людьми в городе, ибо он немилосердно преследует их ради денег. В его офисе находится большая картина предполагаемого монастыря, причем она не висит на стене, а стоит на мольберте, так что сразу бросается в глаза. Даже архиепископ, говорят, не очень благоволит этому проекту, потому что священника подозревают в том, что он расходует на свою цель часть приходских денег.

Как же можно объяснить это единство цели? Примем ли мы психоаналитическую интерпретацию, что сексуально подавленный холостяк нашел способ собрать вокруг себя женщин (монахинь)? Можно представить себе валидность этого объяснения, но я сомневаюсь, ибо других свидетельств сексуального интереса в его поведении нет, и он очень стар. Едва ли можно принять и гедонистическое объяснение, ибо он не только непопулярен из-за своей неприятной настойчивости, он в действительности не сильно продвигается вперед. Его поведение скорее наказывается, чем вознаграждается.

Возможно, лучшее, что мы можем сделать – это сказать, что его главенствующая страсть функционально автономна. Но не уходим ли мы тем самым от попыток объяснить его центральный мотив?

В данном случае, как и во многих других, мы просто недостаточно знаем об обсуждаемой жизни, чтобы прийти к ясному решению. С одной стороны, весьма навязчивая природа поведения священника ставит вопрос о том, не присутствует ли здесь невроз навязчивых состояний, приводящий к смещению какого-то желания с заторможенной целью (быть может, сексуального). С другой стороны, многие люди, вроде старого Фауста, нашли свой смысл жизни в каком-то ограниченном проекте схожего масштаба. В жизни этого священника проект может быть просто конкретным фокусом приложения религиозного мотива и стиля жизни. Может быть, мы должны принять это как способ сведения всех испытываемых им сложных жизненных влияний с его развивающимися потребностями и интересами в уникальном паттерне проприативного стремления. С этой точки зрения его мотив организации монастыря функционально автономен. В данном случае мы действительно не можем сказать, что тут лучше подходит («сублимация» или функциональная автономия), просто потому, что мы недостаточно знаем о жизни этого человека.

Добавим несколько слов относительно жалобы автора наблюдения на то, что доктрина функциональной автономии «даже не пытается объяснить его центральный мотив». Если автор имеет в виду, что он хотел бы исторического объяснения в виде тех шагов в жизни священника, которые привели его к нынешней главенствующей страсти, то мы можем ответить, что не видим препятствий для его попытки реконструировать историю жизни этого человека. Но историческое объяснение – это не функциональное объяснение. В самом реальном смысле функционально автономный мотив и есть личность. Мы не можем требовать никакой дальнейшей редукции. Сама по себе жизнь есть энергия и «объяснение». Нет нужды, да и возможности смотреть «глубже» – там ничего нет, если мотив функционально автономен.

Однако мы можем связать любой функционально автономный мотив с тотальной системой проприума и раскрыть его относительную значимость для стиля жизни. Функциональная автономия – не «доктрина отчаяния». Скорее это четкая маркировка одного важного и часто игнорируемого аспекта человеческой мотивации.

Резюмируем: если мы имеем дело с сублимацией (очевидной или нет), то это не случай функциональной автономии. С другой стороны, бездоказательное декларирование того, что все интересы взрослого человека – всего лишь маскировка для его подлинных потребностей (главным образом, в сексе и агрессии), выглядит так же неправдоподобно, как химеры.

Степени функциональной автономии. Наше обсуждение прояснило, что не всегда можно определить, коренится ли данный мотив во влечениях, инфантильной фиксации, сублимациях или полностью взрослых формулах жизни. В сущности, мотив может отражать комбинацию сил: детских и взрослых, инстинктивных и намеренных, сознательных и бессознательных, внешних и внутренних. Даже влечения, как мы видели, посредством канализации приобретают новые высоко индивидуальные привкусы. По этим причинам мы не можем заявить, что мотив всегда либо – либо . Мы должны учитывать возможность того, что жизненные мотивы могут демонстрировать много степеней чистоты и примесей в том, что касается функциональной автономии.

Следовательно, на вопрос: «Когда это не так?» – не может быть категоричного ответа. Решение можно найти только после интенсивного изучения индивидуальной жизни. На практике часто трудно принять решение. Однако в принципе мы можем сказать, что в той степени, в которой нынешний мотив стремится к новым целям (то есть обнаруживает напряжение иного вида, чем у мотивов, из которых он развился), он является функционально автономным.

Как возникает функциональная автономия

Наш научный интерес был бы удовлетворен, если бы мы могли дать простой ответ на трудный вопрос: как возникает функциональная автономия. К несчастью, нам это не удается по двум причинам. Во-первых, нам не хватает знаний о неврологических процессах , которые могут быть включены в трансформацию старых и поддержание новых систем мотивации. Во-вторых, у сегодняшней психологии нет последовательной теории природы человека . Нельзя ясно понять феномен функциональной автономии до тех пор, пока мы не узнаем больше о соответствующих неврологических механизмах и не придем к корректной формулировке целевой природы мотивов.

Поэтому в настоящее время мы попытаемся только сориентировать наш ответ в правильном (как нам кажется) общем направлении. Мы назовем первую группу соображений «квазимеханическими», а вторую группу – «проприативными».

Квазимеханические соображения. Мы обратили внимание на различные персеверативные системы как на относительно низкий уровень функциональной автономии. Эти самоподдерживающиеся системы не исчерпывают диапазон функционально автономных мотивов, но они уже создают сложности для распространенной теории научения. Комментируя это, Миллер пишет:

...

«…Мы говорим, что сильное приобретенное влечение может не угасать на протяжении многочисленных попыток и, тем не менее, в конце концов угаснуть. Когда к этой возможности добавляются генерализация, подкрепления высшего порядка и переключения с одного аспекта подкрепления на другой, можно увидеть, как трудно в комплексных человеческих ситуациях определить, является привычка на самом деле функционально автономной или нет» [474] .

Этот отрывок показывает нам, что S – R -теоретики предпочитают по возможности отрицать функциональную автономию, объясняя то или иное явление в привычных для них понятиях S – R [475] . К несчастью, эти понятия становятся чрезвычайно туманными, когда применяются к тому, что Миллер называет «комплексными человеческими ситуациями».

Давайте сделаем обзор нескольких релевантных квазимеханических соображений, которые могут быть нам полезны.

1.  Замедленное угашение . В процитированном выше отрывке Миллер считает, что некоторые устойчивые приобретенные системы реально находятся на пути к угасанию. Так, маленький мальчик, который научился любить рыбную ловлю потому, что эта деятельность связана с получением любви и внимания от отца, может какое-то время сохранять собственный интерес к рыбалке. Но, если этот интерес не подкрепляется вниманием отца, мальчик в конце концов утратит его. Если такое случится, то, конечно, мы должны будем сказать, что интерес мальчика к рыбалке не стал функционально автономным. Мы принимаем это, но хотим обратить внимание на множество случаев, где приобретенные интересы никогда не угасают .

В этой связи мы вспоминаем твердо установленный факт, что мотивы избегания, будучи однажды выученными, не поддаются угашению. Этот факт признают представители S – R -теорий [476] . Дается объяснение, что животное (или человек) «играет наверняка», никогда не позволяя себе повторно оказаться в том положении, в котором оно получило болезненное повреждение (шок, ожог). «Обжегшийся на молоке – дует на воду». У всех нас есть обширный репертуар таких мотивов избегания, и нам нет нужды возвращаться к первому болезненному переживанию, чтобы поддерживать эти мотивы. Они длятся всю жизнь, не угасая.

Теперь давайте сделаем вывод. Если спустя какое-то время приобретенный интерес исчезает (угасает), то мы имеем дело не со случаем функциональной автономии. Но многие случаи «отсроченного угасания» являются, по-видимому, постоянно отсроченными, и, следовательно, в них участвует функциональная автономия.

2.  Самоподкрепляющийся контур. Обратная связь – привычный термин в современной неврологической теории. Он относится к тому факту, что исход ситуации (реакция) посылает обратные нервные импульсы в мозг. Эти обратные импульсы разряжаются на свободных нервных путях и, таким образом, служат поддержанию круговой (или слегка модифицированной) последовательности действия системы [477] . В качестве элементарного примера такого рефлекторного кольца мы уже упоминали младенческий лепет и другие повторяющиеся последовательности действий.

Мы не знаем, насколько постоянной может быть такая система. Мы только можем сказать, что поддержание себя – это базовое неврологическое свойство, лежащее в основании понятия функциональной автономии.

3.  Частичное подкрепление. Было обнаружено, что деятельности, вознаграждаемые иногда, оказываются более стойкими к затуханию, чем деятельности, вознаграждаемые всегда. В последнем случае прекращение подачи вознаграждения ведет к немедленной смерти деятельности.

...

Возьмем пример с животными. Голуби, которых кормят каждый раз, когда включается свет, очень скоро отвыкнут начинать клевать при включении света, если в течение какого-то времени не будут получать корм. Но если их иногда кормят, а иногда нет, привычка сохраняется. Давая такое нерегулярное подкрепление, Ферстер и Скиннер обнаружили, что даже после того, как корм не дается, голуби клюют долго и пылко, в тысячах и тысячах попыток [478] .

На уровне человека хороший пример являет азартная игра. Закоренелому игроку нужно выигрывать только время от времени . Его страсть поддерживается надеждой на выигрыш. Подобным же образом, фактор непредсказуемости улова может поддерживать рвение рыбака.

В случае с голубями мы видим, что «нерегулярное подкрепление» предотвращает затухание, но удовлетворение влечения еще явно присутствует. В случаях игры и рыбалки, с другой стороны, не удовлетворяются никакие известные элементарные влечения. Оказывается, что цели более привлекательны, если их иногда достигают, а иногда – нет. Этот элемент «риска», конечно, очевиден во многих интересах зрелого возраста. Таким образом, наша «азартная игра» на ход поведения может влиять на формирование автономии.

4.  Смесь нового и знакомого. Возможно, динамические эффекты частичного подкрепления могут быть частным случаем более общего принципа, изложенного Хеббом. Этот автор указывает, что самоподдерживающиеся интересы отражают озабоченность новым, когда оно смешано с уже знакомым [479] . Ученый зачарован новым в комбинации со знакомым; музыкант поглощен разбором новых и более сложных пьес в общих границах своих возможностей; ребенку нравится игрушка, соответствующая некоторым его ожиданиям, но не всем. Овладение искусством ходьбы – захватывающий мотив для ребенка пятнадцати месяцев, ибо он расширяет его способности. Навыки, которыми уже овладели, лишены мотивационного характера. Именно привычка в процессе ее становления (превращение нового в знакомое) обеспечивает нейрофизиологическую систему автономией.

Этот тип центрального мотивирующего состояния (хотя нам не известна его неврологическая природа) хорошо соответствует типу функциональной автономии, который мы называем «персеверация задания». Незавершенные задачи имеют свойство быть навязчиво принудительными (заметим, что некоторые из них никогда не решаются). Исследователи, ученые, искатели конечной религиозной истины ставят себе новые задачи внутри знакомых условий и преследуют свои цели до смерти. Мы раньше обращались к одной разновидности предпочтения знакомого (рутине), которой отмечена значительная часть нашей мотивационной жизни. Не отрицая этот динамизм, быть может, стоит принять поправку Хебба: мотивирующий характер рутины значительно увеличивается, если она содержит в себе усложняющий стресс новизны.

5.  Главенство фильтров высокого уровня. Общепринятый неврологический принцип гласит, что организации более высокого уровня отбирают (отклоняют и пропускают) специфические реакции всех типов. Этот принцип сам по себе благоприятствует развитию функциональной автономии.

...

Это можно проиллюстрировать так. Мы допускаем, что влечение голода присутствует у нас с рождения до смерти. Оно не является функционально автономным. Однако в ходе жизни у нас развилось много специфических путей его канализации (мы будем есть эту пищу, но не ту), а также некоторые очень общие установки по отношению к чистоте, внешнему виду, качеству своего питания. У некоторых едоков развивается крайнее гурманство, у других – удивительно изысканный подход к еде. И теперь каждый раз при возникновении голода эти (явно приобретенные) стили активизируются и определенно контролируют и направляют манеру потребления пищи.

В вышеупомянутой критике функциональной автономии Миллер говорит о «генерализации» и «подкреплении высокого уровня». Нам кажется уместным подумать об этих факторах как о «шлюзах», управляющих приобретением специфических привычек и реакций, а не как о подкреплении конкретных влечений. Ошибка S – R -теории лежит в старомодном взгляде на нервную организацию как на сплетение множества специфических влечений и отдельных подкрепляемых привычек. Подобно тому, как физики перестали думать о природе как о сочетании единиц «сантиметр, грамм, секунда», так и современная нейропсихология поворачивается от подкрепляемых конкретных привычек к динамическому неврологическому полю, главенствующему над конкретными привычными реакциями.

В этой связи мы можем обратиться к генетической теории интеллекта Пиаже. Этот автор утверждает, что в течение жизни развиваются новые «схемы» высшего порядка, которые и начинают контролировать наше мышление. Он справедливо утверждает, что более старые схемы остаются как бы «спящими» и часто могут быть использованы вновь. Временами мы «регрессируем» к ним. Но в норме мы предпочитаем работать с вновь приобретенными системами, а не с их предшественниками [480] .

6.  Множественные механизмы. Сверхдетерминированность выживания – еще один принцип поведения млекопитающих: хороший способ адаптации поддерживается многими механизмами. Случись одному механизму потерпеть неудачу, останется дюжина других, которые будут обеспечивать тот же результат. Природа не кладет все яйца в одну корзину. Следовательно, весьма возможно, что функциональная автономия может существовать благодаря и с помощью всех и каждого из тех принципов, на которые мы обратили внимание, а также дополнительных принципов, к которым мы теперь обратимся.

Философия роста: критический вопрос. Прежде чем продолжить наши попытки рассказать, «как образуется функциональная автономия», сделаем паузу и рассмотрим самый главный вопрос всей психологической теории: вопрос о природе человека .

Расхожая точка зрения говорит нам примерно следующее: человек – это животное, стремящееся к равновесию. Он состоит из очень многих не согласующихся между собой влечений. Каждое из них само по себе стремится к снижению напряжения. Когда обнаруживается некоторый конкретный способ успешного приспособления (то есть когда действие вознаграждается), оно усваивается. Таким образом, человек есть сплетение подкрепленных способов реагирования.

Но мы замечаем, что на этом портрете человека отдельные сегменты его существования изображены так, будто они самодостаточны. Мы говорим: «вознаграждается активность », а не «вознаграждается человек ». Мы говорим: «удовлетворяется влечение», а не «удовлетворяется человек». Мы относимся к каждой системе как к отдельной и не рассматриваем функционирование жизни как целого.

Этот взгляд на человека мы назвали гомеостатической теорией [481] . Понятие гомеостаза относится к поддержанию или восстановлению «устойчивых состояний» в организме. Поддержание равновесия среди желез внутренней секреции, метаболических систем, биологических влечений и потребностей – это столь тонкое и высокое искусство, что Кеннон говорит о нем как о «мудрости тела» [482] . Но в лучшем случае эта мудрость ведет к обслуживанию существующего порядка.

Многие психологи не видят в человеческой личности ничего сверх этого базового закона. Но сформулировавший его Кеннон не считал, что он объясняет все человеческое поведение. Он писал: «Наряду с существенными потребностями, удовлетворяемыми с помощью гомеостаза, может существовать и тяга к бесценному несущественному» [483] .

Другими словами, в жизни человек хочет значительно большего, чем здоровое биологическое равновесие и удовлетворение влечений. Приходя домой с работы, усталый и голодный человек хочет пищи и отдыха. Но когда он подзаправился и восстановился, что тогда? Если он здоров, он хочет новой деятельности, обращается к своему хобби, читает увлекательную книгу или выходит вечером в общество.

То, что Кеннон называет «бесценным несущественным» жизни – самая заметная черта человеческой личности, если только болезнь или полное отсутствие средств не сведут нас к чистому влечению, гомеостатичному, ищущему равновесия уровню существования. Не отрицая истину гомеостаза, мы нуждаемся в жизненно важном дополнении к нему, если собираемся объяснить человеческую мотивацию.

Проприативные соображения. Возвращаясь к функциональной автономии, мы теперь готовы утверждать, что вдобавок к квазимеханическому рассмотрению, предложенному выше в качестве частичного объяснения, нам нужны по меньшей мере три дополнительных принципа, тесно связанных с проприативными функциями личности. Взятые вместе, они равносильны утверждению, что функциональная автономия образуется потому, что она является сущностью или сердцевиной целенаправленной природы человека.

1.  Принцип организации уровня энергии. Рассмотрим человека, который после хорошего обеда и отдыха оглядывается в поисках новых миров для завоевания. Подобно всем здоровым людям, он должен что-то делать со своей энергией. Если его рутинные мотивы (выживания и удовлетворения влечения) не поглощают все его силы, он будет вынужден «изобретать мотивы». Здоровая женщина, достигшая средних лет и больше не занятая заботой о детях, будет жадно искать, «чем заняться». Такая женщина будет чувствовать себя несчастной, пока у нее не появятся новые интересы – к политике, социальной службе, искусству, учебе или к каким-то подобным целям.

Эта линия мышления не объясняет, как возникает конкретный мотив, но она дает нам важный базовый план для теории приобретенных мотивов. Должны существовать мотивы, потребляющие доступную энергию человека. Если существующих мотивов недостаточно, развиваются новые. Если у бездельничающего подростка нет конструктивных интересов, занимающих его время, он легко переходит к бунту, вандализму или преступлению, чтобы дать выход своей энергии.

Мы говорим: природа человека такова, что новые мотивы должны вырастать в здоровой жизни в дополнение к гомеостатическим мотивам, которых явно недостаточно.

2.  Принцип мастерства и компетентности. Здесь мы ссылаемся на обсуждение мотивационных теорий, постулирующих «изменяющиеся энергии». Некоторые из них полагают, что базовым побуждением в жизни является мастерство («первичность поведения»), которое в разных возрастах принимает разные новые формы. С этим сходны принципы «компетентности» или «адекватности», а также «мотивы роста» и «самоактуализация». Короче говоря, многие теории личности убеждены, что движущая сила человеческой жизни лежит не столько в удовлетворении первичных влечений и их производных, сколько в осуществлении трансакций сверх этого минимального уровня существования.

...

Прослеживая развитие зрелых мотивов, Шарлотта Бюлер указывает на обычно встречаемую последовательность. Во-первых, новые и странные объекты вызывают тревогу (ребенок может быть напуган щелчком выключателя электрической лампы; взрослый может испытывать дезориентацию и тревогу в новом незнакомом городе). Однако вскоре приходит нормальное избавление от тревоги. Затем возникает «потребность знать и контролировать» новый и «опасный» объект или ситуацию. Наконец, наступает конструктивное его использование, позволяющее индивидууму расширить свой прежний диапазон компетентности и контроля. «Другими словами, индивид продвигается от своего приспособления к окружению к приспособлению окружения к себе» [484] .

Таким образом, ясно, что многие авторы отрицают «реактивную» точку зрения на человека. У человека есть энергия для использования, пробивающая путь за пределы потребности реагировать. Прежде всего, у него есть расширяющийся образ себя (концепция того, чем он хотел бы быть), и достижение этой цели во многом или даже в основном направляет его поведение.

3.  Принцип проприативного структурирования. Концепция функциональной автономии не означает, что в зрелом паттерне каждый мотив автономен от любого другого; она также не означает, что мотивы разлетаются как множество независимых движущих сил вне зависимости от структуры проприума. За исключением определенных изолированных персеверативных систем, функционально автономные мотивы являются высоко проприативными, то есть прочно коренящимися в Я . По сути, они составляют значительную часть Я (см. главу 6).

Таким образом, важная часть нашего ответа на вопрос о том, как образуется функциональная автономия, состоит в том, что этого требует структура Я человека. Молодой человек намеревается стать врачом, человеком мира, политиком или отшельником. Ни одна из этих амбиций не является врожденной. Все это приобретенные интересы. Мы утверждаем, что они существуют сейчас не вследствие отдаленного подкрепления. Скорее они существуют потому, что постепенно формирующемуся образу Я требуется именно этот конкретный мотивационный фокус.

Должны ли мы далее сказать, что именно существование Я объясняет функциональную автономию? Этот ответ опасен, так как он подразумевает, что мистический внутренний агент (душа) в конечном счете придает форму динамическим силам жизни. Мы уже высказали сильное неприятие сомнительной процедуры поиска объяснений в терминах отдельного Я .

Мы предпочитаем говорить, что сущностная природа человека такова, что подталкивает к относительной унификации жизни (никогда полностью не достигаемой). В этой тенденции к унификации мы можем распознать много центральных психологических черт. Среди них – поиск человеком ответов на «трагическую триаду» проблем: страдание, вина, смерть. Мы видим также его усилия установить связь со своими ближними и с миром в целом. Мы видим, что он пытается открыть свое особое место в мире, установить свою «идентичность». Как следствие этого поиска (который и есть сама суть человеческой природы) мы отмечаем, что поведение человека в большой степени проактивно, интенционально и уникально для него. В этот тотальный процесс включено чувство самости (образ Я ). Однако порождает его не Я (как отдельный субъект). Самость есть отражение этого фундаментального процесса становления.

С этой точки зрения функциональная автономия – это просто способ утверждения, что мотивы человека меняются и развиваются в течение жизни, потому что это заключено в природе человека. Только теоретикам, преданным реактивной, гомеостатической, квазизакрытой модели человека, оказывается трудно с этим согласиться.

Травматические трансформации

Изменения мотивов обычно так постепенны, что нельзя сказать, где исчезает один и появляется другой. Любовь к музыке ради нее самой может лишь постепенно заменить прилежные занятия; религиозное стремление может медленно развиться из религиозной рутины; забота о других может шаг за шагом сменять детский эгоцентризм. Изменения могут действовать так же постепенно, как прилив, поднимающий сидящее на мели судно, пока вдруг оно не окажется на плаву.

Но некоторые трансформации происходят внезапно и имеют далеко идущие последствия. Жизнь может быть перевернута одним решающим событием: обращение святого Павла или Толстого, итальянское путешествие Гёте, заражение Ницше от проститутки. Такие травматические трансформации составляют особый пример функциональной автономии.

Травматические изменения могут относиться либо к персеверативному типу функциональной автономии, либо к проприативному типу. Рассмотрим вкратце оба типа.

Персеверативные травмы. Мы отметили, что мотивы избегания никогда не угасают. Обжегшийся ребенок боится огня навсегда . Если страх необычайно глубок и навязчив, мы говорим о фобии . У многих людей есть иррациональные, но неискоренимые страхи такого типа.

...

Ребенка младше трех лет так ужаснул несущийся локомотив, когда он ненадолго отдалился от матери, что над всей его жизнью господствовал страх потери безопасности. Став взрослым, он мог отдаляться от своего дома не больше чем на несколько кварталов. С возрастом ситуация ухудшалась. В конце концов этот страдалец (он работал учителем) был вынужден проводить занятия со студентами колледжа у себя дома [485] .

Дэвид Леви, детский психиатр, пишет, что «отягощенные тревогой события, согласно моим записям, часто происходят в течение первых двух лет жизни» [486] . Дети, которые еще не могут понимать или контролировать свое окружение, находятся во власти пугающих событий. Хирургическая операция, случаи, когда дети «теряются» на улице города, грозовые молнии, необдуманные отвергающие действия со стороны родителей, переезд в новое окружение, смерть в семье – все эти и другие специфические события могут раз и навсегда устанавливать фобические тенденции, возможно, с любопытными ритуалами безопасности со стороны ребенка. И эти системы могут продолжать существовать годами, иногда всю жизнь. Некоторые психиатры (например, О. Ранк) утверждали, что травма рождения – это катастрофическое событие, которое, вероятно, оставляет постоянный шрам на каждом смертном. Можно, однако, усомниться, обладает ли нервная система при рождении достаточной зрелостью, чтобы надолго запечатлеть событие рождения.

Как бы то ни было, разумно согласиться с Леви в том, что в довербальный период жизни ребенок особенно чувствителен к потрясениям, которые он не может ни понять, ни обсудить, ни рационально пережить. Появление нового малыша с вытекающим отсюда чувством ревности, раннее переживание тяжелой утраты или переход в приемную семью – это все готовые поводы для травматических переживаний.

Когда в возрасте примерно шести лет ребенок покидает домашнее убежище и попадает в обстановку школы и площадки для игр, его ждут новые переживания по поводу собственных неудач и насмешек окружения. Особенно может страдать от беспощадных насмешек других детей хромой ребенок или ребенок с каким-то заметным шрамом (или принадлежащий к группе меньшинств). Такие травмы имеют длительное влияние. Чувствительный ребенок может расти постоянно больным, или у него возникает чувство неполноценности, которое продолжается всю жизнь, даже если он достигает в последующие годы оглушительного успеха. Это все примеры «персеверативной функциональной автономии», вызванной острыми «психологическими ранами», причиненными определенными, поддающимися датировке событиями.

В жизни американского мальчика особенно важен пубертатный период, когда он должен начать двигаться по восходящей лестнице возмужания. Он должен преодолеть критический «барьер маменькиного сынка». Быть может, драка на кулаках, состязание по ходьбе, взрослая стрижка или какой-то отважный поступок помогут ему достичь цели. Если это произойдет, то перед ним откроется жизнь «нормального мальчика». Если барьер не был успешно преодолен, может произойти радикальное изменение в жизни, начнут развиваться новые виды компенсации, новый образ Я .

Вскоре возникают новые требования от группы сверстников, включая взаимоотношения с противоположным полом. Развиваются религиозные интересы. Переживания успеха и неудачи, угрызений совести и вины, обращения, детской любви могут быть крайне важны. Это новые миры, которые надо завоевать, экзамены в колледже, которые надо сдать, профессия, которую надо выбрать, средства к существованию, которые надо заработать. На всех этих критических стадиях возможна встреча с травматическим переживанием.

Во взрослые годы шок, вызванный неудачей в бизнесе, болезнью, тяжелой утратой, также может привести к быстрым и глубоким изменениям. Однако, как правило, после тридцати лет личность гораздо меньше подвержена внезапным потрясениям, чем до этого возраста. Больше всего критических и резких перемен происходит в подростковом возрасте.

Не надо думать, что все изменения в жизни отмечены какими-то травмами. Напротив, в большинстве случаев жизнь меняется постепенно, хотя все люди могут указать на живые и впечатляющие эмоциональные переживания. На самом деле, невозможно провести резкую границу между травматической и постепенной трансформацией.

В одной группе автобиографий, собранных у студентов колледжа, оказалось, что более 10 % описали отчетливо травматические события, внезапно трансформировавшие большую область их личности. На прямой вопрос 48 % заявили, что у них имелись необычные впечатляющие эмоциональные переживания, но в редких случаях они приводили к внезапной переориентации жизни.

Собственные травмы. Как мы отметили, отдельное волнующее событие может создать некоторую доминирующую персеверативную систему (фобию, отвращение, ритуал). Но такие события могут также положить начало смещению центра образа Я и тем самым повлиять на эволюцию функционально автономных проприативных состояний. Некоторые травмы просто замораживают страхи и ограничивают рост, другие меняют направление развития.

...

Антрополог Рут Бенедикт рассказывала, что ее отец умер, когда ей было всего лишь два года. Каким-то образом, несмотря на горе, трагическая сцена у гроба отца дала ей впечатление, что мир смерти – мирный и красивый. Позже, в возрасте шести лет, она рассматривала свое потайное место в стоге сена как свою «могилу». Она пишет: «… Меня озарило – я поняла, что всегда и без проблем могу быть сама с собой, и что если я никому не расскажу о вещах, которые для меня важны, никто не сможет отнять их у меня. Я думаю, это было фундаментальным знанием, которым я жила до тридцати пяти лет…» [487] .

Из этих эпизодов двух– и шестилетнего возраста Рут Бенедикт выковала свой стиль жизни на много лет. Следующие два эпизода имеют дело с травматическими переживаниями в школе и колледже.

...

Женщина, которой сейчас шестьдесят лет, прослеживает свою неизменную преданность поэзии в значительной степени до эпизода на уроках по Вергилию в средней школе. Она выполняла обычный перевод, трудный и скучный. Учитель, в сотый раз пытаясь придать смысл задаче, спросил, как отрывок был бы выражен в Библии. К счастью, она уловила ссылку и сказала: «Склони твое ухо к моей мольбе». И именно в этот момент ее буквально озарило необыкновенно сильное переживание красоты поэзии. Это чувство к поэзии она пронесла через всю жизнь.

...

Некий новичок в колледже, пришедший из семьи с низкой культурой, высокомерно презирал всяческую интеллектуальную деятельность. Он был плохо подготовлен к колледжу, непривычен к учебе и чудовищно безграмотен. Особые трудности у него были в курсе английского сочинения. Однажды, когда преподаватель в очередной раз устало бранил его, мальчик в очередной раз огрызнулся: «Я не люблю английский, никогда не любил и никогда не полюблю». Но настойчивый учитель скучающим тоном сказал: «Сейчас я говорю не об английском, а о твоей жизни». Эффект был совершенно ошеломляющим. Удар каким-то образом попал в цель. Парень не только изменил свою манеру поведения, но увлекся предметом, получил высокие оценки, вступил в общество «Фи Бета Каппа» и в конце концов стал учителем английского.

Нет нужды говорить, что принятие и использование таких травматических переживаний должно быть как-то подготовлено. Происходит, по-видимому, то, что старые материалы в личности внезапно перегруппировываются и обретают новое значение. Уильям Джеймс говорил об эффективных религиозных обращениях как об «изменении центра» жизни. Это понятие хорошо описывает то, что, наверное, происходит во всех случаях травматических трансформаций.

Резюме

В этой длинной главе много о чем говорилось. Утверждалось, что простая гомеостатическая теория мотивации неадекватна. Утверждалось также, что мы не можем понять роль, которую играют взрослые мотивы, просто проследив их назад до их происхождения в детстве. Различия между юными и взрослыми мотивами громадны.

Явление трансформации мы называем функциональной автономией . Это понятие относится к любой приобретенной системе мотивации, напряжения в которой отличаются по своей природе от тех, из которых развилась эта приобретенная система.

Некоторые функционально автономные системы являются персеверативными, то есть локальными самоподдерживающимися системами; однако другие имеют отношение к центральным тенденциям жизни и должны рассматриваться в контексте развития проприума, как характеристики самой природы человека. Таким образом, в функциональной автономии участвуют как квазимеханические, так и проприативные функции. Большинство трансформаций происходит постепенно, но некоторые внезапны и травматичны.

Глава 12. Зрелая личность

...

Предлагаемые критерии зрелости – Расширение чувства Я – Теплота в отношении к другим – Эмоциональная безопасность (принятие себя) – Реалистическое восприятие, умения и задачи – Самообъективация: понимание и юмор – Единая философия жизни – Психотерапия – Замечания о старении – Резюме

Длинный обзор развития самости, мотивации, когнитивных стилей в конце концов приводит нас к решающему вопросу: как выглядит зрелая личность ?

Мы не можем ответить на этот вопрос, пользуясь только психологическими понятиями. Чтобы оценить человека как психически здорового, разумного, зрелого , надо знать, что такое здоровье, разумность и зрелость. Одна психология не может ответить нам. Здесь в определенной степени присутствуют этические суждения.

...

Когда Фрейда спросили: «На что должен быть способен нормальный человек?» – он ответил: «Он должен быть способен любить и работать ». Мы согласны с этим утверждением, но спрашиваем: «Все ли это, на что должен быть способен нормальный человек?» Другой врач, Ричард Кэбот, удвоил перечень: работать, любить, играть и молиться . Это те деятельности, которыми живет здоровый человек [488] . Наше предпочтение того или другого перечня имеет этические основания, а не базируется на научном факте. Одна наука никогда не может сказать нам, что является разумным, здоровым или хорошим.

У разных народов имеются довольно разные концепции здоровья. В некоторых культурах единственно «разумным» считается тот, кто до полного самозабвения следует традициям племени и служит укреплению его благосостояния. Стандарт западного мира акцентирует индивидуальность, реализацию собственных, личных возможностей человека.

К счастью, западные культуры имеют в значительной мере согласованные представления относительно норм разумности, здоровья или зрелости (мы будем использовать эти понятия как взаимозаменяемые). В этой главе мы исследуем и проясним эти общие основания согласия. Но сначала сделаем четыре предварительных замечания.

1. Сегодня наблюдается огромная вспышка интереса к этой проблеме. Она широко обсуждается психологами, психиатрами и другими специалистами [489] . Эта вспышка интереса отчасти связана с угрозой психического расстройства и эмоционального нездоровья, с которой сталкиваются сегодня все народы, а отчасти – с желанием обнаружить у разумных смертных общую ценностную основу для построения более мирного общества на земле.

2. Нелегко описать единство и конкретное многообразие абсолютно зрелой личности. Способов развития столько же, сколько развивающихся, и в каждом случае здоровье, являющееся конечным продуктом, уникально. В поисках универсальных критериев здоровой взрослой жизни мы никогда не должны забывать о широком разнообразии индивидуальных паттернов.

3. Сомнительно, стоит ли нам ожидать где-либо найти воплощенный образец зрелости. Мы будем больше говорить об идеальном , а не о реальном человеке. Когда мы просим людей назвать кого-то, кто, как им кажется, обладает «зрелой личностью», они почти всегда выбирают лицо противоположного пола и вне своей собственной семьи. Почему? Быть может, потому что знакомство заставляет их слишком хорошо осознавать слабости своих ближайших партнеров и своего собственного пола. Некоторые люди приближаются к истинной зрелости. Но достигает ли ее кто-нибудь когда-нибудь полностью?

4. Личностная зрелость не связана необходимо с хронологическим возрастом. Хорошо уравновешенный одиннадцатилетний паренек, «не по годам мудрый», может иметь больше признаков зрелости, чем многие эгоцентричные и невротичные взрослые. Здоровый студент колледжа может обладать большей зрелостью, чем его родители или даже бабушки и дедушки. Часто, конечно, переживания, столкновения (и совладание) с препятствиями и страданием на самом деле дают с возрастом большую зрелость. Но эта параллель далека от совершенства.

Предлагаемые критерии зрелости

Одно краткое определение гласит, что здоровая личность активно овладевает своим окружением , демонстрирует определенное единство личности и способна правильно воспринимать мир и себя . Такая личность стоит на собственных ногах, не предъявляя чрезмерных требований другим [490] . Для начала это определение удовлетворительно.

Более полный набор критериев предложен Эриксоном, определившим периоды жизни, в которых в норме достигается (или должно достигаться) то или иное качество:

Младенчество: базовое чувство доверия.

Раннее детство: чувство автономии.

Возраст игры: чувство инициативы.

Школьный возраст: мастерство и компетентность.

Подростковый возраст: личная идентичность.

Молодой взрослый: интимность.

Взрослый: производительность.

Зрелый возраст: интеграция и принятие.

Основной акцент Эриксон делает на чувстве идентичности , формирование которого – особенно острая проблема подросткового возраста. Подлинная зрелость не может быть достигнута без прочного чувства идентичности (кто я такой?) [491] .

Верно, что в каждое определение здоровья, зрелости и разумности входит этическое или ценностное суждение, но значительный свет, корректирующий и направляющий наш поиск, бросают на него клинические и лабораторные исследования. Приведем пример.

...

Используя понятие «здоровье», в Центре оценки и исследования личности в университете Калифорнии применяли следующий метод. Представители разных университетских кафедр оценивали студентов по девятибалльной шкале в отношении «всестороннего личностного здоровья». Последнее определялось как «равновесие и степень зрелости, демонстрируемые индивидом в своих взаимоотношениях с другими людьми». Для каждого студента было получено шесть оценок, и общая надежность-согласованность экспертных оценок (0.68) оказалась не хуже, чем обычно получаемые оценки личности. Восемьдесят оцениваемых студентов, отобранных в случайном порядке, были объединены в группы по десять человек для интенсивного тестирования и совместного проживания в течение двух полных дней. Несколько психологов, участвовавших в этом исследовании, не знали , какие оценки «здоровья» испытуемые получили на кафедрах. В конце исследования оказалось, что персонал дал независимые оценки здоровья, согласующиеся с оценками кафедр с корреляцией 0.41 – высоко значимой, но не совершенной.

В этом исследовании для нас представляют особый интерес различия между теми, кого кафедры рассматривали как «здоровых» и «менее здоровых».

Во-первых, имелись заметные средние различия в домашнем окружении. «В общем, у более высоко оцененных испытуемых была несколько более простая история развития с меньшим количеством серьезных заболеваний и травм в детстве, более стабильное домашнее окружение и более успешные и уважаемые родители, служившие в качестве моделей для развития». Эти данные подкрепляют наши предшествующие выводы о том, что безопасность и стабильность в детстве – хорошие предвестники дальнейших преимуществ в развитии личности. Но исследователи обнаружили некоторые резкие исключения из этого правила, а именно случаи высокого здоровья при скверных семейных предпосылках. Это предупреждает о том, что секрет зрелости таится не в безмятежном и легком детстве. Тайна лежит в «способе ответа на предлагаемые жизнью проблемы». Благоприятное детство может помочь справляться с последующими проблемами, но это еще не все.

Обнаружено четыре основных личностных различия между «здоровыми» и «менее здоровыми» студентами (как установлено с помощью тестов, интервью, контролируемых оценок).

1.  Эффективная организация работы по достижению цели. Испытуемые, более высоко оцененные кафедрами, оказались более устойчивыми, более способными сопротивляться стрессу, обладали бо́льшим жизнелюбием и были более способны адаптироваться и более находчивы. В лабораторных тестах на восприятие они демонстрировали меньше флуктуаций и ошибок распознавания.

2.  Правильное восприятие реальности. Лучшие испытуемые были не только точнее в тестах на восприятие, они в общем лучше высказывали суждения, обладали более точными знаниями о себе (самопониманием) и более скептически относились к чудесам.

3.  Характер и целостность в этическом смысле. Лучшие испытуемые демонстрировали свидетельства большей надежности, серьезности, ответственности и терпимости. У них были сильные «внутренне определенные принципы».

4.  Межличностное и внутриличностное приспособление. Выше оцененные испытуемые были менее защищающимися, менее эгоцентричными и менее недоверчивыми. Они чаще описывали себя как «счастливых бо́льшую часть времени». Они демонстрировали меньше признаков невротических и других аномальных тенденций [492] .

Автору этого исследования в определенной степени удалось свести наши повседневные суждения о «здоровье» и «зрелости» к нескольким конкретным измеряемым аспектам. Если этот метод и не свободен от «проколов», то он все же обладает тем большим преимуществом, что суждения о здоровье (кафедральные мнения) подтверждаются анализом здоровья, выполненным в лабораторных условиях.

Метод, примененный позднее Маслоу, несколько менее объективен, но все же приемлем [493] . Он провел интенсивный анализ биографий ныне здравствующих и исторических личностей, которых общее мнение рассматривает как зрелых, или (как предпочитает говорить Маслоу) «самоактуализирующихся». Он также постарался исключить людей с сильными невротическими тенденциями, хотя обнаружил, что незначительные слабости и глупости встречаются даже у наиболее очевидно самоактуализирующихся личностей.

Кратко суммируем обнаруженные им качества.

1.  Более эффективное восприятие реальности и более комфортные взаимоотношения с ней. Зрелые субъекты (подобно «здоровым» студентам в калифорнийском исследовании) точно оценивают ситуации и людей. Быть может, по этой причине они «как один не боятся неизведанного и не чувствуют угрозы от него». В отличие от незрелых людей, они не демонстрируют «катастрофической потребности в уверенности, безопасности, определенности и порядке».

2.  Принятие себя, других, природы. Эти люди накоротке с природой вообще и с человеческой в частности. Они принимают телесные потребности и естественные процессы без отвращения и стыда, но при этом ценят «высшие» качества, которые украшают человеческую природу.

3.  Спонтанность. Маслоу уделяет большое внимание способности ценить искусство, добрые времена и жить со вкусом. Зрелый человек не обременен условностями, он может уловить «пиковые переживания» живой жизни.

4.  Сосредоточенность на проблеме. Как и в калифорнийском исследовании, эти люди эффективно и упорно работают над объективными задачами. Они могут погружаться в подлинные проблемы, не будучи озабочены собой.

5.  Отстраненность. У самоактуализирующихся людей есть потребность в уединении и самодостаточности. Их дружба и привязанность к семье не носят цепляющегося, вторгающегося и собственнического характера.

6.  Независимость от культуры и окружения. Тесно связана с этим способность принимать либо отвергать кумиров рынка. Ни лесть, ни критика не нарушают фундаментальный ход их развития.

7.  Постоянная свежесть оценок. Здесь мы вновь встречаемся со спонтанностью и чувствительностью к новым переживаниям.

8.  Безграничные горизонты. Большинству таких людей свойственно выражать некоторый интерес к конечной природе сущего. Маслоу характеризует эту черту как «мистическую» или «океаническую». Это религиозный фактор в зрелости.

9.  Социальное чувство. У них есть базовое чувство «идентификации, симпатии и привязанности», несмотря на периодические случаи гнева или нетерпения. Сострадание к другим смертным оказывается отличительным клеймом зрелости.

10.  Глубокие, но избирательные социальные взаимоотношения. В дополнение к качеству «отстраненности» мы обнаруживаем, что самоактуализирующиеся люди способны к необычайно тесной личной привязанности с большим или меньшим исчезновением собственного эго . Ближний круг такого человека может быть узок, но и поверхностными взаимоотношениями вне этой орбиты он управляет гладко (с незначительными трениями).

11.  Демократический характер. Маслоу обнаружил, что исследуемые им люди в основном испытывали и демонстрировали «уважение к любому человеку просто потому, что это человек». В наших исследованиях показана связь этнической и религиозной толерантности с другими чертами зрелости [494] .

12.  Нравственная убежденность. Все исследуемые уверенно отличали хорошее от плохого в повседневной жизни. Иначе говоря, они не путали средства с целями и твердо направляли свои усилия на достижение целей, ощущаемых как правильные.

13.  Невраждебное чувство юмора. Злые каламбуры, шутки и остроты обнаруживаются реже, чем «вдумчивый философский юмор, который гораздо чаще вызывает улыбку, чем смех, скорее присущ ситуации, чем добавлен к ней, спонтанен, а не спланирован, и, как правило, повторно не используется».

14.  Креативность. В качестве резюмирующей характеристики Маслоу обращает внимание на это непременное качество своих исследуемых. У всех без исключения стиль жизни обладает определенной силой и индивидуальностью, которые накладывают отпечаток на все, что они делают, будь то письмо, сочинительство, шитье обуви или работа по дому.

Маслоу не утверждает, что эти критерии независимы друг от друга. Ясно, что они не независимы, но все вместе характеризуют ту личность, которую мы по-разному называем зрелой, здоровой, разумной или самоактуализирующейся.

В неформальной беседе группу психиатров спросили, что они понимают под «психическим здоровьем». Они назвали бодрость, оптимистичное спокойствие, способность получать удовольствие от работы, способность получать удовольствие от игры, способность любить, способность достигать цели, отсутствие крайней демонстрации эмоций, самопонимание, адекватное реагирование на ситуации, социальную ответственность. На этот перечень влияет потребность психиатров лечить больных людей, но он соблазнителен просто потому, что основан на значительном профессиональном опыте работы со случаями не очень здоровых личностей.

Предложенный психиатрами перечень дает основания полагать, что здоровые люди не всегда так счастливы и свободны от конфликтов, как может показаться. Часть человеческого жребия – принимать и справляться со страданиями, виной и смертью. Шобен делает попытку вывести критерии нормальности из сущностных качеств бытия человека (таких как длительный период юношеской зависимости или способность иметь дело с символами). Этот подход ведет его к подчеркиванию серьезной стороны зрелости. Для него нормальность означает «самоконтроль, личную ответственность, социальную ответственность, демократические социальные интересы и идеалы» [495] .

Критерии, выдвигаемые экзистенциалистами, также подчеркивают серьезную сторону зрелости и включают достижение смысла и ответственности, а также принятие и «мужество быть» [496] .

Войны двадцатого века и сопровождающие их несчастья фокусировали внимание на человеческих страданиях. Страдания играют двоякую роль: иногда они ломают личность, а иногда создают. Раны, болезни, тюремное заключение, «промывка мозгов» часто сокрушают и ввергают в постоянное отчаяние, но они же ведут к твердости, богатству и силе. Люди никогда не стремятся к страданиям и никогда не желают их своим детям, но еще вопрос – прокладывает ли легкая жизнь путь к зрелости [497] .

Все рассмотренные нами критерии указывают на идеал, практически недостижимый. У сильнейших личностей есть свои слабости и регрессивные моменты; и в значительной степени достижение ими зрелости зависит от поддержки окружающих. Однако совершенно ясно, что одни люди, несмотря на обстоятельства, ведут жизнь гораздо более близкую к этому идеалу, чем другие.

Суммируя на свой лад критерии зрелости, которые мы обозрели, остановимся на шести. Это, конечно, совершенно произвольное число, но оно позволяет соблюсти разумное равновесие между слишком тонкими и слишком грубыми для нашей цели различиями.

Расширение чувства Я

Чувство Я , постепенно возникающее в младенчестве, не формируется полностью в первые три или первые десять лет жизни. Оно продолжает расширяться с опытом, по мере увеличения круга того, в чем человек участвует. Как указывает Эриксон, особенно критическим является подростковый возраст. Борясь с «диффузией идентичности», юноша просто хочет знать, кто он такой. Какие факты, переживания и роли являются его собственными, а какие находятся на периферии или совсем не подходят его стилю жизни?

Этот момент иллюстрирует юношеская любовь. Она собирает в пучок мощные, но несогласованные импульсы: сексуальный тонус, тенденции самоутверждения и подчинения, амбиции, эстетические интересы, семейное чувство, даже религиозное переживание. Но важно то, что эта интимная волна связывается с другим человеком. Границы Я быстро расширяются. Благополучие другого столь же важно, как собственное; лучше сказать, благополучие другого идентично собственному.

Не только подростковая любовь раздвигает границы «единственности». Новые амбиции, членство в новых организациях, новые идеи, новые друзья, новые развлечения и хобби и, прежде всего, призвание – все включается в чувство Я . Все это – новые факторы идентичности человека.

Здесь мы явно нуждаемся в принципе функциональной автономии (см. главу 10). Для зрелого человека жизнь – это нечто гораздо большее, чем пища, питье, безопасность, спаривание. Жизнь больше всего того, что прямо или даже косвенно можно отнести к «редукции влечения». Если у человека не развились сильные интересы «вне его» (но все еще являющиеся частью его), его жизнь ближе к животному, чем к человеческому уровню существования. Мы, конечно, говорим здесь о собственной (а не просто персеверативной) функциональной автономии.

Повернем вопрос иначе. Критерий зрелости, который мы сейчас исследуем, требует аутентичного участия человека в некоторых значимых сферах человеческих дел. Быть участником – не то же самое, что быть просто активным .

...

Возьмем, к примеру, гражданина Сэма, существование которого проходит в колесе большой активности Нью-Йорка. Скажем, он проводит свои ночные (бессознательные) часы где-то в дебрях Бронкса. Он просыпается утром, чтобы взять молоко, оставленное у его двери агентом громадной системы доставки молочных продуктов, чьи корпоративные маневры, столь жизненно важные для его здоровья, никогда не заботили его сознание. Поприветствовав на бегу свою хозяйку, он бросается в транспортную систему, технические и гражданские тайны которой ему неведомы. На предприятии он становится зубчиком в шестеренке, входящей в систему, устройство которой ему неизвестно. Для него (как и для всех остальных) компания, для которой он работает, – абстракция. Он играет невольную роль в «создании излишков» (каких бы то ни было), а его неистовая активность за станком регулируется законом «спроса и предложения», «доступностью сырья» и «существующими процентными ставками». Сам того не зная, на следующей неделе он направится на «рынок излишков труда». Профсоюз официально забирает его взносы, – почему именно, он не знает. В полдень корпоративное чудовище «Макдональдс» проглатывает его так же, как он глотает один из его гамбургеров. После еще некоторой послеобеденной активности он получает производимые Голливудом стандартные грезы, успокаивающие его напряженный, но неэффективный рассудок. В конце дня он погружается в кабак и, подсознательно следуя требованию рекламы, заказывает быстро один за другим «Четыре розы», «Три пера» и «Бочку 69».

Сэм был активен весь день, безмерно активен, играя роль в дюжинах безличных циклов поведения. Он – «корпоративная личность», но он не вступал в близкие взаимоотношения ни с одним человеком. Люди, которых он встречал, движутся вхолостую, цепляясь друг за друга как шестерни в системе передач и будучи слишком обезумевшими, чтобы исследовать любой из циклов, в который они вовлечены. На протяжении дня Сэм продолжает двигаться, ввязываясь то в одну задачу, то в другую, но участвует ли он (в психологическом смысле) в том, что делает? Будучи постоянно вовлеченным в задачу , является ли он когда-нибудь реально эго-вовлеченным ? [498] .

Что именно не так с Сэмом? Он не распространил свое чувство Я ни на какую из значимых областей своей жизни. Как и у всех других людей, его существование касается многих сфер человеческих интересов: экономической, образовательной, развлекательной, политической, домашней и религиозной. Сэм проходит мимо них всех, ни одну не включая в себя.

Вероятно, это было бы слишком – ожидать даже от зрелой личности, что она станет страстно интересоваться всеми этими сферами активности. Но если у нас не развились автономные интересы в каких-то из этих областей (если мы не присвоили нашу работу, учебу, семью, хобби, политику или религиозные искания), мы не можем, вероятно, квалифицировать нашу личность как зрелую.

Истинное участие придает жизни направление. Зрелость растет соразмерно тому, как центр жизни смещается с шумной и требовательной непосредственности тела и эгоизма. Себялюбие – важный и неизбежный фактор в каждой жизни, но оно не должно доминировать. У каждого есть себялюбие, но только расширение Я является признаком зрелой личности.

Теплота в отношении к другим

Социальное приспособление зрелого человека характеризуется двумя очень разными видами теплоты. С одной стороны, благодаря расширенному Я такой человек становится способным на значительную интимность в любви, идет ли речь о привязанности в семейной жизни или о глубокой дружбе. С другой стороны, он избегает праздной, навязчивой, собственнической вовлеченности в отношения с другими людьми (даже со своей собственной семьей). Благодаря определенной отстраненности он может уважать и признавать человечность всех людей. Этот тип теплоты можно назвать состраданием .

И интимность, и сострадание требуют, чтобы человек не обременял, не раздражал других и не препятствовал им свободно искать их собственную идентичность. Постоянные жалобы и критика, ревность и сарказм отравляют социальные взаимоотношения. Умудренную женщину спросили, что она считает самым важным жизненным правилом. Она ответила: «Не отравляй воздух, которым должны дышать другие люди».

Это уважение к людям как индивидуальностям достигается через образное расширение собственного переживания жизни. Человек приходит к пониманию, что все смертные находятся в одинаковом положении: они не просили впустить их в мир, они обременены необходимостью выжить; ими играют влечения и страсти; они сталкиваются с неудачами, страданиями, но как-то продолжают жить. Никто не знает наверняка смысла жизни, каждый взрослеет, плывя к неизвестному месту назначения. Жизнь зажата между двумя эпохами забытья. Неудивителен возглас поэта: «Хвала Господу за каждую крупицу человеческого сострадания».

Именно здесь мы встречаемся с «терпимостью» и «демократическим складом характера», так часто выступающими как знак зрелости. Напротив, незрелый человек чувствует, что только ему свойственны отличительно человеческие переживания страстей, страхов и предпочтений. Важен только он и его род, больше никто. Его церковь, его ложа, его семья и его нация образуют безопасную зону, все остальное – чужое, опасное и должно быть исключено из его формулы выживания.

Нужно кое-что добавить о более глубоких личностных привязанностях. Можно смело сказать, что ни один человек (будь он зрелый или незрелый) никогда не любит (и не бывает любим) достаточно. Но оказывается, что менее зрелый человек в значительно большей степени хочет получать любовь, чем дарить. Когда он дарит любовь, это обычно происходит на его собственных условиях: я отдаю тебе предпочтение, ты платишь за привилегию. Собственническая, калечащая любовь (ею некоторые родители обременяют своих детей) достаточно обыденна, но нездорова ни для дарителя, ни для получателя. Трудный урок, который надо выучить родителям (или жене, мужу, любовнику, другу), состоит в том, что он должен хотеть компании другого человека, желать ему добра и принимать его таким, каков он есть, не накладывая на него железные оковы обязательств.

Генитальность. Некоторые психоаналитики имеют обыкновение отождествлять зрелость с тем, что они называют генитальностью. Секс – это такая доминантная тема в большинстве жизней, что некоторые теоретики считают достижение полного оргастического генитального удовлетворения главным признаком зрелости. Они утверждают, что свободная игра сексуальной функции – лучшая мера способности индивида преодолеть репрессивные силы общества и давление инфантильных сексуальных фиксаций. Однако насильники и извращенцы тоже могут быть способны на полное оргастическое удовлетворение, поэтому появляется необходимость модифицировать критерий, сузив сексуальное удовлетворение до «переживаемого с любимым партнером противоположного пола». Эриксон формулирует это так.

...

«Психоанализ подчеркнул генитальность как один из основных признаков здоровой личности. Генитальность – это потенциальная способность развивать оргастическую силу в отношении к любимому партнеру противоположного пола. Оргастическая сила здесь означает не сексуальную разрядку в физиологическом смысле по Кинзи, а гетеросексуальную взаимность с полной генитальной чувствительностью и с общей разрядкой напряжения во всем теле… Идея очевидно состоит в том, что переживание кульминационной взаимности оргазма дает важный пример взаимного регулирования сложных паттернов и в некоторых отношениях умиротворяет потенциальную ярость, вызванную повседневными свидетельствами противоположности мужчины и женщины, факта и фантазии, любви и ненависти, работы и игры. Удовлетворительные сексуальные отношения делают секс менее навязчивым, а садистический контроль – излишним» [499] .

Несмотря на убедительность этого аргумента, мы, тем не менее, знаем и исключения. Не доказано, что каждый генитально зрелый индивид здоров во всех областях своей жизни. Не очевидно также, что сексуальное влечение так тесно связано со всеми областями личности, как требует эта теория. Наконец, есть бесчисленные примеры мужчин и женщин, давших обет безбрачия, и даже сексуальных девиантов, чьи выдающиеся достижения и поступки не позволяют считать этих людей «незрелыми».

К какому же выводу мы приходим? С нашей стороны будет мудрым признать, что во многих жизнях генитальная зрелость действительно сопровождает общую личностную зрелость. В то же время мы не можем в любом случае утверждать, что зрелые люди не переживают фрустраций и не имеют отклонений в обращении со своими импульсами, включая разветвленные сексуальные импульсы. Трудность мы видим в отождествлении мотивации взрослых почти исключительно с сексуальным влечением. Можно легко признать, что такое важное влечение, управляемое зрелым образом, может хорошо соразмеряться с общей зрелостью и подкреплять ее, и в то же время не сводить всю проблему зрелости к генитальности.

Эмоциональная безопасность (принятие себя)

Мы легко замечаем разницу между эмоционально уравновешенным человеком и человеком раздражительным, дающим волю вспышкам гнева и страсти (включая чрезмерное увлечение алкоголем и навязчивые взрывы богохульства и сквернословия). Эгоист, повеса, инфантильный человек – это личность, не прошедшая успешно нормальные стадии развития и все еще озабоченная всякими мелкими осколками эмоциональных переживаний.

Многие авторы говорят о принятии себя . Эта черта зрелости включает способность избегать чрезмерной реакции на то, что относится к отдельным влечениям. Человек принимает свое сексуальное влечение и делает все, что может, чтобы управлять им с минимумом конфликтов с самим собой и обществом; он не отмечен ни сластолюбивым распутством, ни стыдливой подавленностью. Каждый страшится чего-то (будь то непосредственная опасность или отдаленная, но неизбежная смерть), но с этим можно справляться путем принятия. В ином случае развивается невротическая озабоченность острыми предметами и высотой, здоровой пищей и лекарствами, самозащитными суевериями и ритуалами.

Особенно важно качество, называемое «фрустрационной толерантностью». Раздражение и огорчения – вещи повседневные. Незрелый взрослый, как ребенок, встречает их приступами гнева или жалобами, обвинением других и жалостью к себе. В противоположность этому зрелый человек терпит фрустрацию, принимает вину на себя (будучи «интрапунитивным»), если это уместно. Он может дождаться удобного случая, преодолеть препятствие обходным путем или, при необходимости, покориться неизбежности. Определенно неверно, что зрелый человек всегда спокоен, невозмутим и весел. Его настроения меняются, он по характеру может быть даже пессимистичным или подавленным. Но он научился жить со своими эмоциональными состояниями так, что те не толкают его к импульсивным действиям и не вмешиваются в благополучие других.

Он, вероятно, не смог бы так делать, если бы у него не развилось устойчивое чувство безопасности в жизни. Какое-то отношение к этому развитию имеет раннее детское чувство «базового доверия». И на более поздних стадиях он как-то научился не воспринимать каждый булавочный укол его гордости как смертельную рану и каждый страх – как знак бедствия. Чувство безопасности ни в коем случае не абсолютно. Никто не контролирует время, приливы и отливы, налоги, смерть и катастрофы. С расширением чувства Я человек идет на новые риски и осознает новые возможности неудачи. Но эта небезопасность как-то сдерживается ощущением соразмерности. Он осторожен без паники. Самоконтроль – это отражение чувства пропорции. Зрелый человек выражает свои убеждения и чувства, учитывая убеждения и чувства других, и не чувствует угрозы вследствие выражения эмоций – собой или другими. Чувство соразмерности не является изолированным свойством личности. Оно образуется в связи с тем, что такой человек обычно смотрит на окружающее реалистически и обладает интегральными ценностями, которые контролируют и сдерживают поток эмоциональных импульсов.

Реалистическое восприятие, умения и задачи

Можно сказать, что личность – это ткань, основу которой составляют чувства и эмоции, а утком служат высшие психические процессы.

Мы уже видели, что повседневное восприятие и познавательные акты здоровой личности в целом отличаются эффективностью и точностью. Можно сказать, что у здорового человека есть «установки», ведущие к тому, что он больше соответствует действительности, чем не столь здоровый человек. Зрелость не искажает реальность, чтобы приладить ее к потребностям и фантазиям человека.

Означает ли этот факт, что ни один человек не может быть здоровым и зрелым, если у него нет высокого IQ ? В положительном ответе на этот вопрос есть доля истины, но есть и опасность. Очевидно, некий минимум способностей памяти, вербальных (символических) умений и общей способности решения проблем необходим. Быть зрелым означает иметь эти базовые интеллектуальные способности. Но обратное неверно. Многим людям с высоким интеллектом недостает эмоциональной уравновешенности и интеллектуальной организации, которые присущи здоровой личности.

...

Психолог Терман изучал популяцию одаренных детей, чьи показатели по тестам интеллекта были так высоки, что каждый ребенок буквально был «одним на тысячу». Они не только были высоко интеллектуально одарены, но и (в среднем) имели преимущества в здоровье, физической форме и социоэкономической поддержке.

Однако повторное исследование через двадцать пять лет обнаружило, что в личностной организации этих субъектов было не меньше неудач, чем в общей популяции того же возраста. Алкоголизм и психозы были распространены так же. Встречалась плохая (даже очень плохая) приспособляемость, хотя сравнение со средней популяцией затруднительно. Конечно, многие успешно реализовали свои детские задатки [500] . Но в целом мы вынуждены заключить, что исключительный интеллект сам по себе не гарантирует зрелости.

У здорового человека не только восприятие в основном соответствует действительности, а когнитивные операции точны и реалистичны; ему доступны и необходимые умения решения объективных проблем. У здорового в остальном человека, лишенного «ноу-хау» в своей профессии (будь то механика, искусство управления государством или домашнее хозяйство), будет недоставать уверенности и средств для саморасширения, которое предполагает зрелость. Мы часто встречаем незрелых людей, обладающих мастерством, но мы никогда не встречаем зрелых людей, не имеющих целенаправленных умений.

Наряду с реалистичностью и умениями мы должны упомянуть и способность погружаться в свою работу (на это указывают Фрейд, Маслоу и авторы калифорнийского исследования). Зрелые люди сосредоточены на проблеме, на чем-то объективном, что сто́ит делать. Задача заставляет их надолго забыть об удовлетворении влечений, удовольствии, гордости, защите. Этот конкретный критерий может быть связан с «ответственностью», подчеркиваемой мыслителями-экзистенциалистами. Именно в духе экзистенциализма нейрохирург Харви Кашинг однажды сказал: «Единственный способ выносить жизнь – иметь задачу, которую надо выполнить».

Короче говоря, зрелый человек тесно соприкасается с тем, что мы называем «реальным миром». Он видит объекты, людей и ситуации такими, какие они есть. И у него есть дело, которое ему важно делать.

Здесь мы должны добавить пару слов относительно «экономической зрелости». Для многих людей борьба за то, чтобы заработать на жизнь, сохранить платежеспособность, выдержать яростную экономическую конкуренцию, выступает как основное требование жизни. Это вызывает напряжение и порождает кризис, который часто корежит человека сильнее, чем кризис сексуальный или кризис идентичности. Студенты колледжа не всегда правильно оценивают вызов, с которым им предстоит столкнуться, когда они вступят в конкуренцию за доллар. Молодые люди, еще не испытавшие жестоких истязаний на рыночной площади, иногда кажутся спокойными и даже расслабленными. Быть в состоянии содержать себя и свою семью (в Америке, где жизненные стандарты постоянно растут) – пугающее требование. Уметь отвечать на него без паники, без жалости к себе, не сдаваясь, не уходя в защиту, враждебность, самообман, – один из признаков зрелости.

Самообъективация: понимание и юмор

Чтобы хорошо жить, сказал Сократ, главное – познать себя. Это непростая задача. Сантаяна писал: «Ничто не требует большего интеллектуального героизма, чем готовность видеть расшифрованным собственное уравнение». Лорд Честерфилд был, возможно, слишком самонадеян, когда писал сыну: «Я знаю себя (это, замечу, не обычные знания). Я знаю, что я могу, чего я не могу и, следовательно, что мне следует делать».

Люди, как правило, думают, что хорошо понимают себя. Среди студентов-психологов различных курсов 96 % утверждали, что обладают средним или выше среднего пониманием себя, и только 4 % признавали возможную недостаточность такого понимания. Поскольку мыслям о себе мы посвящаем много времени, хотелось бы надеяться, что эти наши мысли соответствуют действительности, то есть что мы на самом деле знаем реальное состояние вещей.

Понятие «инсайт» (часто говорят «само-инсайт») пришло из психиатрии. Согласно психиатрическому употреблению, инсайт приписывают пациенту, знающему, что он (а не кто-то еще) страдает от дезориентации. Распространяя это использование понятия на нормальную популяцию, мы можем сказать, что точное самопознание – это измерение, в котором люди занимают положение в диапазоне от высокого самопонимания до низкого или отсутствующего.

...

В этой связи интересно исследовать автобиографии. Некоторые авторы склонны сосредоточиваться на своих недостатках и «объективно» исповедуются в них перед читателем, видя в том добродетель. Возможно при этом, что они скрывают некоторые тайны от любопытных глаз (даже своих собственных). Люди знают за собой какие-то случаи подлости или стыда, которые было бы слишком унизительно раскрывать (и даже увидеть). И, конечно, многие автобиографии – всего лишь витиеватые самооправдания [501] .

Понимает себя индивид или нет? Что по этому поводу может сказать психолог? Согласно старинному изречению, у каждого есть три характера:

1) тот, который у него есть;

2) тот, который, по его мнению, у него есть;

3) тот, который, по мнению других, у него есть.

В идеале самопознание должно измеряться через соотношение между первыми двумя пунктами, ибо отношение того, что человек думает про себя, к тому, чем он реально является, дает совершенное определение и показатель понимания себя. Однако очень трудно практически получить позитивное доказательство того, каков человек в биофизическом смысле. Поэтому, в конечном счете, самым практичным показателем становится соотношение между вторым и третьим пунктами, а именно отношение того, что человек думает о себе, к тому, что другие (особенно изучающий его психолог) думают о нем. Слова человека о том, что весь мир, включая психолога, неправ относительно него, невозможно опровергнуть. Если он на этом настаивает, то Бог ему судья.

Психологи знают, что есть определенные корреляты самопонимания. Например, тот, кто осознает свои неприятные качества, с гораздо меньшей вероятностью станет приписывать их другим людям; он, так сказать, менее склонен к «проекции», чем тот, кому не хватает понимания себя [502] . Люди с высоким пониманием себя лучше знают других людей и с большей вероятностью принимаются ими [503] . Есть также свидетельства того, что люди с хорошим самопониманием в среднем имеют сравнительно более высокий интеллект [504] . Вспомним также, что студенты, оцененные как более «здоровые», имели и более высокое понимание себя.

Юмор. Быть может, самый поразительный коррелят самопонимания – это чувство юмора. В одном неопубликованном исследовании, где испытуемые оценивали друг друга по большому количеству черт, корреляция между оценками по пониманию себя и по юмору оказалась равной 0.88. Такой высокий коэффициент означает либо то, что личности с хорошим пониманием себя имеют также большое чувство юмора, либо то, что лица, производившие оценку, не смогли различить эти два качества. Но результат важен и в том и в другом случае.

Тесную связь этих двух черт демонстрирует личность Сократа. Легенда рассказывает, как на представлении «Облаков» Аристофана Сократ встал, чтобы развлекающаяся публика могла лучше сравнить его лицо с маской, предназначенной для его осмеяния. Обладая хорошим самопониманием, он был способен беспристрастно воспринять карикатуру и помочь шутке, посмеявшись над собой вместе с другими.

Что собой представляет чувство юмора? Романист Мередит говорит, что это есть способность смеяться над вещами, которые любишь (включая, конечно, себя самого и все, что к тебе относится), и, тем не менее, любить их. Настоящий юморист видит за каким-то серьезным предметом (собой, например) контраст между видимостью и сущностью.

Чувство юмора необходимо резко развести с более грубым чувством комического. Последним обладают почти все люди – как дети, так и взрослые. То, что обычно считается забавным – на сцене, на юмористических страницах журналов, на телевидении, – состоит из абсурда, грубых шуток или каламбуров. Большей частью смех вызывается унижением некоего воображаемого оппонента. Агрессивные импульсы лишь слегка замаскированы. В этом «внезапном торжестве» собственного эго Аристотель, Гоббс и многие другие видели главный секрет смеха. С агрессивным остроумием (высмеиванием других) связан смех над непристойностью, вызываемый освобождением подавленного. В основе многого, что мы зовем комичным, лежат агрессия и секс.

Маленький ребенок остро чувствует комическое, но почти никогда не смеется над собой. Даже юноша воспринимает свои неудачи скорее со страданием, чем со смехом. Есть свидетельства, что менее интеллектуальные люди с мало выраженными теоретическими и эстетическими и ценностями предпочитают комическое, но им недостает чувства юмора, основанного на реальных жизненных взаимоотношениях [505] .

Причина того, почему понимание себя и юмор идут рука об руку, вероятно, в том, что оба они связаны с общей основой, каковой является самореализация. Человек с наиболее полным чувством пропорции между собственными качествами и лелеемыми ценностями способен воспринимать их несоответствие и абсурдность в определенных условиях.

Как и в случае с пониманием себя, почти каждый претендует на обладание редким чувством юмора. Тех же студентов, которые оценивали свое самопонимание по сравнению с таковым у других людей, просили оценить свое чувство юмора. Из опрошенных 94 % ответили, что их чувство юмора среднее или выше среднего.

Подобное самомнение описал юморист Стивен Ликок в «Моем открытии Англии»: «К чувству юмора люди всегда проявляют своеобразный интерес. Нет другого качества человеческого разума, в отношении которого его обладатель был бы более чувствителен. Человек легко признается в отсутствии у себя музыкального слуха, или вкуса к художественной литературе, или даже интереса к религии. Но я еще не видел человека, объявляющего, что у него нет чувства юмора. Фактически, каждый склонен считать, что исключительно одарен в этом отношении…»

Будет справедливо сказать, что к настоящему времени психологи не достигли большого успеха в измерении понимания себя и чувства юмора. Здесь мы имеем дело с более тонким достоянием личности – территорией, которую психологии еще предстоит исследовать.

Аффектация. Прямой противоположностью описываемого нами критерия является стремление некоторых людей казаться тем, чем они быть не могут. Человек, действующий напоказ, не осознает, что его обман прозрачен, а поза неадекватна. Мы говорили о подростковой склонности примерять на себя разные виды «идентичности». В отличие от подростка зрелый человек знает, что подделать личность невозможно (можно только намеренно сыграть роль для развлечения).

Правда, большинство из нас претендует и всемерно старается преувеличить свои истинные достоинства и достижения. Но зрелый человек не позволяет этим социальным усилиям слишком сильно сталкиваться с его подлинной натурой. Самопонимание и юмор держат такой эгоизм под контролем.

Единая философия жизни

Мы сказали уже, что для зрелого взгляда на жизнь юмор необходим. Но его отнюдь не достаточно. Исключительно юмористическая философия существования привела бы к цинизму. Все рассматривалось бы как тривиальное, искаженное и несоразмерное. Разум вызывал бы недоверие, а все серьезные решения отвергались бы. Цинизм временами развлекает, но душа циника глубоко одинока, ибо ей недостает сопутствующей жизненной цели.

Вдобавок к юмору зрелость требует ясного представления о цели жизни, сформулированного на языке понятной теории. Короче говоря, необходима некоторая форма объединяющей философии жизни.

Направленность. Один из психологических подходов к этой проблеме содержится в работах Шарлотты Бюлер, которая исследовала жизненные истории многих знаменитых и обычных людей [506] .

...

Эта исследовательница почувствовала необходимость введения понятия Bestimmung (немецкий термин, не совсем адекватно переводимый как «направленность») [507] . При анализе около двухсот историй жизни обнаружилось, что каждая жизнь руководствуется и регулируется направленностью на какую-то избранную цель (цели). У каждого человека есть некая особая жизненная цель, главная интенция. Цели варьируются: некоторые люди ставят все на одну большую цель, у других есть серии более конкретных намерений. Параллельное исследование суицидов показало, что жизнь становится невыносимой только для тех, кто не находит, к чему стремиться, какой цели добиваться.

У маленьких детей такие цели отсутствуют, в подростковом возрасте они определены расплывчато, и только в ранней зрелости занятия обретают направленность. Каждый сталкивается с препятствиями. Люди, преследуемые неудачами, могут перейти к более скромным жизненным целым (снизить «уровень притязаний»). Часто бывает, что настойчиво продолжающиеся неприятности ослабляют надежду на успех. Некоторые люди, потерпев поражение, сохраняют связь с жизнью только благодаря «одному негодованию», но даже оно может служить целью, средоточием для борьбы.

Используя это понятие, мы можем сказать, что у зрелых личностей эта направленность более заметна (сфокусирована вовне), чем у менее зрелых. У молодых людей, не имеющих в поле зрения никакой цели, возникают большие проблемы. Одно исследование показало, что примерно пятая часть студентов колледжа находится на стадии «незнания, зачем они живут». Не имея никакой другой мотивации, кроме простейшей и сиюминутной, они не были ни зрелыми, ни счастливыми [508] . Обычно именно в юношеском возрасте мы ожидаем встретить высокие амбиции и идеализм, поэтому перспективы той направленности, которая могла развиться позже у этих молодых людей, оцениваются как неблагоприятные.

Общий кризис, переживаемый в конце юности, обычно упускается из виду. Бюлер указывает, что к тридцати годам, когда юношеские идеалы уже подверглись испытаниям, наступает разочарование. Именно в конце третьего десятка человек может понять, что вынужден урезать свои способности и возможности. Мы уже говорили о трудностях достижения «экономической зрелости». Зарплата ниже, чем надеялся, семейная жизнь не усыпана розами, человек может не справляться со всеми помехами. Но несмотря на неизбежность наступления такой стадии, для молодого человека лучше (в прогностическом смысле) иметь высокие притязания и позднее снизить их, чем вообще не иметь представления о своей возможной направленности.

В старости проблема встает иначе. Старики уделяют много времени оценке того, каков общий результат их жизненных усилий, но они все еще хотят сохранять свое направление, хотя их активность и должна быть в значительной степени сокращена. Цель теперь может быть очень скромной. (Я вспоминаю высказывание старой женщины из приюта для неимущих о ее сокровенном желании: «чтобы кто-нибудь помянул меня добрым словом после смерти».) Величайшее социальное расточительство – отсекать стариков (оказывающихся на пенсии или в изоляции) от их направления развития. Порой они уже не способны к гражданским подвигам, но могут с пользой проводить время, собирая воедино свое знание жизни и продолжая поиски ее устройства в философских или религиозных исследованиях и размышлениях.

Ценностные ориентации. Близкий подход к этому критерию зрелости – поиск объединяющей философии с помощью некоторой стандартной классификации ценностей. Можно сказать, что данный человек коммунист, христианин, пацифист или «битник». Затем предположить, что значительная или бо́льшая часть единства в жизни обусловлена следованием ценностной ориентации одного из этих стандартов. Заслуживают описания два исследования этого типа.

Моррис описал тринадцать «способов жизни», посвятив каждому по длинному абзацу. Например, в одном подчеркивалась «сочувственная забота о других», во втором – «стоический самоконтроль», в третьем – «групповая активность и удовольствие», в четвертом – «динамическая интеграция разнообразия». Во многих странах молодых людей просили ознакомиться со всеми тринадцатью «способами» и выбрать приоритетный для себя. Оказалось, что американские молодые люди чаще, чем другие, подписывались под «динамической интеграцией разнообразия», демонстрируя тем самым, что они хотят жить богатой полной жизнью и ненавидят рутину и скуку [509] .

Достоинство такого исследования в том, что использованный в нем материал близок существующим культурным идеологиям и позволяет сравнить молодежь во всех странах. Это, по сути дела, культурно-антропологический подход. То, что фигурирует в исследовании Морриса (и то, что будет описано ниже), отличается от того, что Шарлотта Бюлер имеет в виду под Bestimmung . Последнее не предопределяет количество «способов», а допускает бесконечное разнообразие направленностей в человеческой жизни.

В свое время Шпрангер определил шесть главных типов ценностей (отчасти это похоже на то, что потом сделал Моррис). Этот автор утверждает, что каждого реального человека можно рассматривать как приближающегося (но не вполне подходящего) к одному или нескольким из этих ценностных направлений. По мнению Шпрангера, в человеческой жизни скрыты шесть главных типов ценностей, в разной степени привлекательных для индивидов, строящих вокруг них единство своих жизней.

Надо ясно понять, что Шпрангер не утверждает, будто существует шесть главных типов людей. Это типология чистых ценностей , а не реальных людей. В этой связи используется понятие «идеальный тип». Это название не означает ни того, что типы обязательно хорошие, ни (даже) того, что они могут быть обнаружены в чистой форме. Идеальный тип – это скорее «схема понимания», «прибор», с помощью которого мы можем измерить, насколько далеко человек продвинулся в организации своей жизни посредством одного или нескольких из этих базовых типов ценностей [510] .

1.  Теоретический тип. Доминирующий интерес «идеального» теоретического человека – открытие истины . Преследуя эту цель, он принимает «познавательную» установку, то есть ищет сходства и различия, отказывается от суждений касательно красоты или полезности вещей и стремится только к наблюдению и рассуждению. Так как интересы теоретического человека являются эмпирическими, критическими и рациональными, он обязательно интеллектуал, часто ученый или философ. Его главная цель в жизни – упорядочивать и систематизировать свои знания.

2.  Экономический тип. Для «идеального» экономического человека характерен интерес к тому, что полезно . Интерес к полезности, первоначально базирующийся на удовлетворении телесных потребностей (самосохранении), развивается до интереса к практическим делам мира бизнеса, производству, маркетингу и потреблению товаров, использованию кредита и накоплению осязаемого богатства. Этот тип совершенно «практичен» и хорошо укладывается в понятие «средний американский бизнесмен».

Экономическая установка часто вступает в конфликт с другими ценностями. Экономический человек хочет, чтобы образование было практическим и рассматривает неприкладные знания как пустую трату времени. Значительные успехи техники, научного менеджмента и «прикладной психологии» вырастают из требований, которые предъявляет к обучению экономический человек. Ценность полезности также конфликтует с эстетической ценностью, за исключением тех случаев, когда искусство служит коммерческим целям. Не ощущая неуместности своих действий, экономический человек может вырубить прекрасный лес на склоне холма или загрязнить реку промышленными отходами. В личной жизни он, скорее всего, путает красоту с роскошью. В отношениях с людьми он скорее будет интересоваться тем, как превзойти их в богатстве, а не господством над ними (политическая ценность) или служением им (социальная ценность). В некоторых случаях можно сказать, что экономический человек поклоняется Маммоне. Но в других случаях он может обращаться к традиционному Богу как к Подателю хороших даров – богатства, процветания и других осязаемых благ.

3.  Эстетический тип. Эстетический человек видит высочайшую ценность для себя в форме и гармонии . Каждый отдельный опыт оценивается с точки зрения изящества, симметрии или соответствия. Жизнь для него – круговорот разнообразных впечатлений, от каждого из которых он получает свое (отдельное) удовольствие. У него нет потребности ни в художественном творчестве, ни в изнеженности; он – эстет, находящий свой главный интерес в художественных эпизодах жизни.

Эстетическая ценность в определенном смысле противоположна теоретической; первая касается разнообразия, а вторая – тождественности переживаний. Эстетический человек вместе с Китсом считает истину эквивалентом красоты или соглашается с Менкеном в том, что «в миллион раз важнее сделать что-то очаровательным, чем истинным». В экономической сфере (в процессе производства, в рекламе и торговле) эстет видит массовое разрушение наиболее важных для него ценностей. В социальных делах он, можно сказать, интересуется людьми, но не их благосостоянием; он склонен к индивидуализму и самодостаточности. Эстетическому человеку часто нравятся прекрасные знаки пышности и могущества, но он выступает против политической активности, подавляющей индивидуальность. В области религии он, вероятно, путает красоту с более чистым религиозным переживанием.

4.  Социальный тип. Высочайшая ценность для этого идеального типа – любовь к людям: к одному человеку или к группе людей, супружеская, сыновняя, дружеская или филантропическая. Социальный человек высоко ценит других людей как цель и поэтому добр, наделен сочувствием и неэгоистичен. Вероятно, он будет считать теоретические, экономические и эстетические установки холодными и бесчеловечными. В противоположность политическому типу социальный человек считает саму по себе любовь единственной пригодной формой могущества или даже отвергает всю концепцию могущества как ставящую под угрозу целостность личности. В своей самой чистой форме социальный интерес бескорыстен и очень близко подходит к религиозному отношению.

5.  Политический тип. Политического человека главным образом интересует власть . Он не обязательно работает в сфере политики, но в любой профессии он обнаруживает себя как Machtmentsch [511] . У лидеров в любой области обычно высока ценность власти. Так как конкуренция и борьба играют большую роль в течение всей жизни, многие философы считают власть наиболее универсальным и фундаментальным из мотивов. Существуют определенные личности, у которых преобладает прямое выражение этого мотива и которые свыше всего другого хотят личной власти, влияния и славы.

6.  Религиозный тип. Высочайшей ценностью для религиозного человека можно назвать единство . Он мистик и стремится к пониманию космоса как целого, к установлению связи с тем целым, к которому он принадлежит. Шпрангер определяет религиозного человека как такого, «чья ментальная структура постоянно направлена к высочайшему и абсолютно удовлетворяющему ценностному переживанию». Некоторые люди этого типа являются «имманентными мистиками», то есть находят свое религиозное переживание в утверждении жизни и в активном участии в ней. Фауст с пылом и энтузиазмом видит в каждом событии что-то божественное. С другой стороны, «трансцендентальный мистик» стремится к соединению себя с более высокой реальностью путем ухода от жизни; он – аскет и, подобно индийским дервишам, переживает единство через самоотрицание и медитацию.

Эти портреты слишком совершенны и последовательны, чтобы существовать в реальной жизни, но все же они открывают доступ к измерению себя. Личностный тест «Изучение ценностей» позволяет обнаружить, в какой степени реальный индивид соотносится с каждой из этих ценностных ориентаций [512] . Оказывается, что хотя эти ценности в среднем одинаково распространены во всей популяции, они обладают очень разной степенью привлекательности для отдельных индивидов. Мы обнаруживаем, что один человек интересуется теорией и красотой , но не властью и религией , а у другого эти акценты меняются местами.

Можно спросить, исчерпывают ли эти ценностные направления все возможности. Нет. Можно также возразить, что они льстят человеческой природе, так как у многих людей нет других ценностей, кроме гедонистических, чувственных, витальных и временных потребностей в приспособлении. Можно также пожаловаться, что ценности определены слишком широко. Джон может интересоваться философскими теориями и быть совершенно равнодушным, скажем, к физической теории. Генри может наслаждаться властью в своем квартале, но не в политике. Но схема создавалась не для того, чтобы соответствовать всем индивидуальным случаям. Тем не менее, она вносит важный вклад в изучение ценностных ориентаций как интегрирующего фактора в зрелой личности.

Религиозное чувство. Когда мы говорим о «единой философии жизни» человека, то, вероятно, прежде всего думаем о религии. (Как мы видели, Шпрангер считал религию наиболее всеобъемлющей и интегративной из всех ценностных ориентаций.)

Но здесь мы сразу же должны провести различение. Религиозные чувства многих людей (возможно, большинства), несомненно, незрелы. Часто это просто пережитки детства, эгоцентрические конструкции, рисующие божество, благосклонно относящееся к непосредственным интересам индивида наподобие Санта-Клауса или чрезмерно балующего отца. Возможно религиозное чувство племенного типа: «Моя церковь лучше твоей церкви. Бог предпочитает мой народ твоему народу». В этом случае религия просто служит самооценке. Она утилитарна и случайна в жизни. Она является защитным механизмом (часто механизмом бегства), она не охватывает и не направляет жизнь как целое. Она – «внешняя» ценность в том смысле, что человек находит ее «полезной» в служении его непосредственным целям.

Исследования показывают, что этнические предубеждения более распространены среди тех, кто ходит в церковь, чем среди тех, кто не ходит [513] . Уже один этот факт показывает, что такая религия скорее разъединяет, чем объединяет. Внешняя религиозность делает человека предубежденным, готовым ненавидеть и изгонять, что противоречит всем нашим критериям зрелости. Нет расширения Я , нет теплого отношения к другим, нет эмоциональной близости, нет реалистического восприятия, нет самопонимания и юмора.

Короче говоря, мы определенно не можем сказать, что религиозное чувство – это всегда объединяющая философия жизни.

В то же самое время возможен такой вид религиозного чувства, который действительно дает всеохватывающее решение загадке жизни в свете ясной теории. Так может происходить, если религиозный поиск рассматривается как самоцель, как ценность, лежащая в основе всех вещей и желаемая ради нее самой. Когда человек предается этой цели (а не «использует» ее), религия становится «внутренней» ценностью индивида и в этом качестве выступает как всеобъемлющая, интегративная и мотивирующая [514] .

Пониманию такого религиозного чувства может помочь сравнение его с юмором. Они похожи только в одном отношении. Оба вводят беспокоящее событие в новую систему отсчета, разбивая, так сказать, контекст буквального мышления. И юмор, и религия проливают новый свет на жизненные неприятности, вырывая их из рутинных рамок. Смотреть на наши проблемы юмористически – значит, видеть их как маловажные, смотреть на них религиозно – значит, видеть их в серьезной системе иного смысла. В обоих случаях появляется новая перспектива.

Во всех других аспектах они различаются. Юмор полагается на ви́дение несоответствия в событиях, религия видит высшее соответствие. Так как переживания вряд ли могут в одно и то же время рассматриваться как важные и как тривиальные, следовательно, мы не можем одновременно что-то осмеивать и почитать. Мы можем и шутить и молиться по поводу одних и тех же тревожащих жизненных событий, но не в одно и то же время.

От превращения в циника (этим рискует радикальный юморист) религиозного человека удерживает убеждение, что на свете есть нечто более важное, чем смех, то есть признание того факта, что и смеющийся, и сам смех имеют свое место в системе вещей. Когда принимается этот важный момент, остается еще много места для шуток. Действительно, можно привести аргумент в пользу превосходного чувства юмора религиозного человека, решившего раз и навсегда: такие-то вещи священны и обладают крайней ценностью, а ко всему остальному нет нужды относиться всерьез. Он может видеть, что многие происшествия смехотворны, что мужчины и женщины, включая его самого, предаются забавному тщеславию, как актеры в театре. В их выходах на сцену и уходах со сцены для него ничто не имеет значения, если не касаться вопроса их конечной ценности в системе вещей.

За пределами досягаемости юмора находится только сердцевина и цель религиозного мировоззрения. Человеческие слабости, связанные с религиозным намерением, могут стать источниками развлечения (например, неуместные эпизоды в церкви). Но такое несоответствие не влияет на приоритет «высшей задачи».

Религия всегда включает нечто большее, чем то, что может быть доступно когнитивным процессам человека, тем не менее, она, как проявление целостного Я , не исключает и рациональное мышление. Всякая вера (религиозная или нет) – это такая область, где знание не является решающим фактором, хотя и используется. То, что все люди живут верой, – трюизм, ибо человек никогда не знает точно, а лишь верит, что его ценности – сто́ящая вещь. Религиозная вера отличается от какой-либо другой веры главным образом всеобъемлющим характером. Это означает: человек, владеющий знанием, обнаружит, что универсум как целое, факты существования, озадачивающее столкновение добра и зла, – все связано и имеет смысл. Из содержания религиозной веры человек берет то, что для него лучше (с рациональной точки зрения) «подходит». Зрелая (внутренняя) религия – это полная и всеохватывающая теория жизни, но это не та теория, которая может быть доказана во всех деталях.

Здесь мы должны отвергнуть точку зрения, что все религиозные импульсы в жизни инфантильны, регрессивны и связаны с бегством. Но такая «внешняя» религия, несомненно, существует. Не можем мы принять и точку зрения, что религия институциональная и ортодоксальная – это всегда детское подчинение авторитету и, следовательно, показатель незрелости. Многие мыслящие люди находят исторические традиционные формы религии «лучше подходящими» их собственным поискам смысла и всеобъемлемости. И поэтому даже ортодоксальная религия может отражать нечто большее, чем детский благоговейный страх и привычку, она может отражать тщательно выбранную, зрелую и продуктивную философию жизни.

Но мы не должны делать и обратную ошибку, допуская, что религия – единственное объединяющее чувство. Это, может быть, логично, так как она стремится включить все, что лежит внутри и вне опыта, и идеально подходит для роли «единого начала». Но фактом остается и то, что многие люди находят высокую степень объединения в других направлениях.

...

У. Х. Кларк собрал суждения примерно трехсот хорошо образованных людей, каждый второй из которых указан в справочнике «Кто есть кто». Когда их просили оценить факторы, конструктивно повлиявшие на креативность их жизни, главным оказался «интерес и удовлетворенность работой как таковой», а за ним шло «желание знать и понимать». На третьем месте было желание помочь обществу. «Религиозная мотивация» располагалась в групповом перечне ниже, примерно там же, где «желание творить красоту». Но важно то, что конкретные индивиды сильно различались в оценках значимости религии. Довольно низкий общий ранг объясняется тем, что большинство не относило религию к главным источникам своей мотивации [515] .

Таким образом, мы не можем указать, насколько широко распространено всеобъемлющее религиозное чувство в качестве объединяющей философии жизни. Однако есть свидетельства, что через одно-два десятилетия после окончания колледжа люди становятся более религиозны, чем тогда, когда были студентами [516] . Оказывается, что поиск религиозного смысла усиливается с возрастом.

Зрелая совесть. Джон Дьюи сказал, что совесть – это то, что принимается как имеющее законную власть в управлении поведением. Если совесть человека осуществляет всеобъемлющее руководство всем (или почти всем) его поведением, она, очевидно, может быть названа объединяющей силой. Принятие ответственности – экзистенциалистский идеал зрелости, а долг и ответственность – цементирующий фактор в жизни многих, не обладающих выраженной философией.

В главе 6 мы проследили эволюцию совести. Она проходит через много стадий. А люди так устроены, что не только испытывают определенную любовь и нелюбовь, но также любят и не любят себя за свою любовь и нелюбовь к определенным вещам и за совершение определенных действий. Таким образом, совесть – универсальное достояние человека (исключение составляют немногие, отличающиеся моральной тупостью и поэтому называемые психопатами ). Но существует большая разница между племенной или фрагментарной детской совестью и зрелой совестью.

Зрелый человек обладает относительно ясным Я -образом, посредством которого он может вообразить, каким он хочет быть и что обязан делать в качестве уникального индивида, а не просто члена племени или ребенка своих родителей. Фактически он говорит себе: «Я обязан делать все, что могу, чтобы стать тем человеком, каким я уже являюсь отчасти, но надеюсь быть полностью». Такая совесть – не послушное детское «должен», она меньше обеспокоена специфическими и несвязанными заповедями, которые заучивает маленький ребенок. Она не задавлена мелкими ошибками и грехами и не смешивает культурные обычаи с базовой личной нравственностью, хотя, конечно, человек принимает отдельные стандарты своей культуры, которые выбирает как соответствующие своему Я -идеалу.

Далее, совесть может быть или не быть религиозно окрашенной. Конечно, она будет иметь этот оттенок, если ее владелец в каком-то смысле религиозный человек. Утилитарной, внешней религиозности будет сопутствовать отрывочная и непоследовательная совесть, охотно успокаиваемая самооправданием или, быть может, невротически преследуемая специфическими переживаниями вины. Напротив, внутренне зрелое религиозное чувство сопровождается зрелой совестью, которой свойственна цельность.

Очень интересно отметить, что многие люди (как в приведенном выше исследовании Кларка) чувствуют, что их желание служить обществу побуждает их сильнее, чем осуществление какого-то религиозного назначения. Следовательно, мы делаем вывод, что интегрированное чувство морального обязательства обеспечивает объединяющую философию жизни вне зависимости от того, связано оно со столь же развитым религиозным чувством или нет [517] .

Психотерапия

Люди, не удовлетворенные своей личностью, могут получить консультацию, психотерапию или психоанализ. Какие цели достигаются с помощью этих средств? До определенной степени каждый терапевт выбирает собственную цель. Хорни, кажется, подчеркивает безопасность и бегство от тревоги, Фромм – преодоление отчуждения от мира и повышение продуктивности, Франкл стремится к увеличению смысла и ответственности в жизни пациента, Эриксон – к перестройке оснований идентичности пациента.

Не обсуждая каждый индивидуально акцентируемый момент, мы отважимся утверждать, что большинство терапевтов стремится к трем целям: (1) снять нежелательные симптомы; (2) приспособить человека к обществу, в котором он живет; (3) усилить переживаемое пациентом чувство благополучия.

Первая цель явно недостаточна, хотя желательна. От устранения симптомов человек фундаментально не меняется (и вообще сомнительно, что можно устранить симптомы, не достигая двух других целей).

Полезность второй цели также вызывает сомнения. Само общество больно несправедливостью, лицемерием и войнами. Зачем же делать так, чтобы пациент испытывал от всего этого удовольствие? И к какому именно «обществу» мы будем приспосабливать пациента: к его социальному классу (делая его провинциалом и лишая стремлений) или к его нации (ограничивая его ви́дение человечества как целого)? Сомнительно, что мы можем принять общество (любое общество) в качестве стандарта для здоровой личности. Общество охотников за головами требует в качестве граждан хорошо приспособленных охотников за головами, но обязательно ли тот, кто отклоняется от групповых стандартов (то есть ставит под сомнение ценность обезглавливания), является незрелой личностью?

Смысл благополучия – это неуловимый критерий. Никто не стал бы утверждать, что надо стремиться к ощущению неблагополучия, но эйфория, счастье и даже «пиковые переживания» дают только мимолетное чувство зрелости. Более того, как ни странно, благополучие может переживаться только по контрасту со страданием. Следовательно, зрелость должна включать определенную квоту страдания, если его удается преодолеть.

Как бы критически мы ни относились к этим общим терапевтическим целям, все они хороши в рамках несколько более полной концепции человеческой судьбы. Согласно психо-этике, выраженной в этой главе, мы утверждаем, что полноценным людям свойственно стремиться к непрерывному росту и развитию в направлении зрелости. Мы полагаем, что цели психотерапии должны формулироваться на основе шести описанных нами критериев зрелости и приниматься всеми консультантами, родителями и терапевтами, желающими помогать другим на жизненном пути.

Добавим важный постскриптум к этой краткой дискуссии. Является ли зрелость единственной конечной ценностью для личности? Нет ли незрелых людей, которых мы знаем как высоко творческих, по-своему героических и обладающих другими желательными качествами? Оказывается, что ценность креативности присутствует у многих личностей, в других отношениях искаженных, отсталых, даже невротичных и психотичных. А мир сильно нуждается в креативности. Мы должны допустить это и признать, что в жизни есть много хорошего помимо здоровья и зрелости личности. На этом можно было бы остановиться, но мы все же утверждаем в качестве желательной цели развитие личности к самому высокому достижимому уровню зрелости. Мы знаем, что всегда будем терпеть неудачу на пути к этой цели, и радуемся тому, что помимо нее есть еще много ценностей.

Замечания о старении

Мы настаивали, что процесс старения не обязательно то же самое, что «созревание» личности. Однако старение – нормальная стадия жизни и поэтому заслуживает специального внимания теории личности. Значительное возрастание интереса к этой теме в последние годы вызвано тем, что с 1900 года средняя продолжительность жизни увеличилась примерно с сорока до семидесяти лет. Вскоре будет все больше и больше личностей, находящихся в престарелом возрасте. Проблема, что с ними делать, особенно остра из-за того, что «расширенная семья» ушла в прошлое. Родители, бабушки и дедушки редко теперь живут вместе со своими женатыми детьми и внуками. Их здоровье, экономическое благополучие, одиночество и вопрос о том, могут ли они еще быть полезны обществу, – животрепещущие проблемы.

Недавние исследования показали, что многие старики отнюдь не страдают от слабости и нетрудоспособности. Вышедшие на пенсию и загнанные в фактическую изоляцию, они еще обладают высокими возможностями и сильной направленностью . Верно, что после 20–30 лет снижаются как биологические силы, так и острота чувствительности и сноровка в прохождении «тестов на интеллект». Но способности к пониманию, рассуждению и оценке это не касается. Наоборот, они могут улучшаться благодаря большему доступному запасу опыта.

Исследования говорят, что показатели пожилых людей на производстве удивительно высоки. При равной с более молодыми рабочими производительности труда у них меньше производственных несчастных случаев, ниже текучесть кадров. У них есть также тенденция к большей стабильности и лояльности (если они не находятся под строгим наблюдением). Но они менее эффективны в работе, требующей непрерывных быстрых действий [518] .

Для пояснения возьмем статистику дорожно-транспортных происшествий. Молодые люди в возрасте до двадцати пяти лет имеют значительно более высокие показатели по тестам на моторную координацию и умения, но и частота автомобильных аварий у них намного выше, чем у водителей старше шестидесяти. Страховые компании признают этот факт, взимая очень высокие страховые взносы с молодых водителей. Ясно, что пожилые люди осторожностью и рассудительностью компенсируют то, что утратили в моторных навыках [519] .

Но рассмотрение старения только в терминах средней компетентности, средних установок и средних проблем кажется довольно поверхностным. Ни один старый человек, имеющий уникальную личность, развивавшуюся на протяжении жизни, не может рассматриваться просто как воплощение усредненного типа. Уникальность сохраняется до могилы. Самый важный урок, который мы можем извлечь из многих психологических исследований, состоит в том, что старые люди не слишком отличаются после ухода на пенсию от того, какими были до этого. Их жизненный поиск еще не завершен. Трагедия состоит в обрубании их возможностей стремиться к дальнейшему росту. Кто может оценить, сколько мудрости теряет общество, глушащее развитие в последние десятилетия жизни?

Резюме

Психологи не могут сказать нам, что значат нормальность, здоровье или зрелость личности. Но каждый практически мыслящий человек, включая психологов и психотерапевтов, хотел бы это знать. Изучая громадную литературу по теме, мы обнаружили много общего во взглядах исследователей, по крайней мере представляющих ценности западной культуры. В частности, мы нашли шесть критериев, отражающих области согласия. Зрелая личность: (1) обладает сильно расширенным чувством Я ; (2) в состоянии тепло относиться к другим в интимных и не интимных контактах; (3) обладает чувством фундаментальной эмоциональной безопасности и принятием себя; (4) воспринимает, думает и действует активно и в согласии с внешней реальностью; (5) способна к самообъективации, пониманию себя и юмору; (6) живет в гармонии с единой философией жизни.

Цели психотерапии и консультирования иногда формулируются без учета всех этих критериев зрелости. Те же самые промахи отмечают нашу политику в отношении старых людей. Более разумно для этики и психологии было бы поощрять развитие человеческого потенциала во всех шести направлениях с детства и до конца жизни.

Глава 13. Поиск элементов

...

Специфическая проблема психологии – Поиск единиц в прошлом – Единицы стимула и реакции – Идентичные элементы – Факторные единицы – Резюме

Человек, как и все в природе, состоит из относительно стабильных структур. Поэтому успех психологической науки, как и успех любой науки, в значительной мере зависит от ее способности выявить существенные единицы, из которых состоит этот конкретный сгусток космоса. Химия не могла бы существовать без своей таблицы элементов. Где была бы физика без кванта или биология без клетки? Все науки что-то анализируют, а анализировать означает «распускать, развязывать».

Специфическая проблема психологии

Часто говорят, что психология «сильно отстала» от других наук, потому что не может обнаружить свои фундаментальные единицы. В прошлом веке было предложено много таких единиц (в том числе способности, идеи, инстинкты, рефлекторные дуги, ощущения, образы, чувства, влечения, привычки, факторы, установки, мнения, структуры событий ), но общее согласие так и не было достигнуто.

Согласия нет, потому что психологи по-разному видят цели. Вундт и Титченер, чьи интересы лежали только в области сознательной психической жизни, считали фундаментальными единицами ощущения, образы, чувства . Эксперименты с животными свидетельствовали в пользу единиц стимула и реакции ( влечение, привычка ); психофизиологи говорят о клеточных комплексах ; специалисты в области статистики – о кластерах или факторах ; клинические психологи склоняются к потребности ; другие специалисты по личности отдают предпочтение чертам, установкам или мнениям .

Единицы различаются по степени сложности. Это могут быть макроструктуры, субструктуры или микроструктуры в зависимости от нашего уровня интереса. Самое правдивое утверждение о нервной системе человека заключается в том, что она иерархически организована: такие простые структуры, как рефлекторный путь, или такие сложные, как руководящая философия жизни, – все они равно реальны. Рассмотрим пример: психофизиолог, интересующийся поочередным сгибанием и разгибанием ноги, мог бы выбрать в качестве базовой единицы цепной рефлекс ; но исследователи, интересующиеся классификацией моторных действий, в качестве более приемлемой единицы выберут ходьбу . Если мы изучаем межличностное поведение, мы можем предпочесть привычку уходить от людей . Если нас интересуют более обобщенные диспозиции личности, мы можем фиксироваться на черте ухода . Единицы всех порядков (и микро-, и макро-) имеют свое место.

Но изменчивость единиц смущает науку. По крайней мере, одна школа (теория поля) осуждает всяческий «атомизм» в психологии и акцентирует только конфигурации, паттерны и поля. Эта концепция пытается уловить текучесть всей психической жизни и поведения.

Но что-то должно объяснять повторяемость и постоянство личного поведения. Мы признаем, что единицы не могут существовать в «чистом состоянии» (ибо наше повседневное поведение определяется слиянием многих активированных единиц), но мы также видим, что личность относительно стабильна во времени и в разных ситуативных полях. Как мы объясним этот факт без поиска соответствующего рода единиц?

Поиск единиц в прошлом

[520]

Для изучения личности нам совершенно необходимы единицы относительно высокого порядка сложности, ибо наше дело – объяснять более широкие (молярные) виды поведения, а не мышечные подергивания.

Теории личности, которые существовали с IV века до н. э. по XVII век н. э., были написаны, главным образом, в понятиях четырех темпераментов. Интересно, что эти темпераменты рассматривались как соответствующие четырем элементам природы (по Эмпедоклу) и четырем параллельным гуморальным элементам (черной желчи – меланхолический, желтой желчи – сангвинический, крови – холерический, слизи – флегматический). Схема стройная, но несостоятельная. В конечном счете она гласит, что физика, биохимия и психология – все основываются на одних и тех же четырех космических элементах. Если «единство наук» когда-либо и будет достигнуто, то не таким сверхупрощенным способом.

Когда гуморальные единицы утратили расположение исследователей, на сцене появилась и заняла доминирующее положение доктрина способностей . На протяжении двух столетий (приблизительно с 1650 до 1850 г.) природа человека рассматривалась как смесь способностей – «сил» памяти, внимания, рассуждения и т. д. В конце этого периода френолог Галь искал способности, более близкие к личностным качествам: тщеславие, любовь к потомству, дружелюбие и т. п.

Под влиянием Дарвина теоретики личности заменили способности на инстинкты . Последующая эра, длившаяся приблизительно шестьдесят лет, ознаменовалась элегантным отстаиванием Мак-Дугаллом инстинктов и производных от них чувств. Он считал, что эти единицы могли бы служить стандартным перечнем мотивационных элементов, в отношении которых можно было бы сравнивать всех людей. Фрейд дал новый импульс этому поиску, хотя, в отличие от Мак-Дугалла, он не предложил ясной классификации инстинктов. В 1924 году Бернард писал, что уже предложено свыше 14 000 различных инстинктов, а согласия еще не видно [521] .

Потом доктрина инстинктов сменила форму. Бихевиористы постулировали влечения в качестве «невыученных» единиц, на которых базируется личность (под влечениями большей частью подразумевались просто психологические склонности и антипатии). Другие психологи преобразовали инстинкты в доктрину потребностей. В отличие от инстинктов потребности не обязательно наследуются, это просто базовые направления мотивов. В числе потребностей – унижение, достижение, агрессия, доминирование, уединение, чувствительность, секс. Позднее (чтобы преодолеть абстрактность потребностей) Мюррей ввел понятие ценностного вектора. Типичные ценности: здоровье, деньги, идеология, секс . Каждая может быть связана с вектором, например: приобретать, поддерживать, избегать . Мюррей перечисляет четырнадцать базовых ценностей и двенадцать векторов. Получающееся количество мотивационных единиц велико, но не бесконечно. Схема строго номотетична, но имеет то преимущество перед более абстрактными классификациями, что интегрирует объект желания с самим желанием [522] .

Эти фрагменты истории задают некоторую перспективу тому поиску, который начался две тысячи лет назад и еще не завершился. Нынешние идеи поражают своим разнообразием. Помимо инстинктов, влечений, потребностей, ценностных векторов и чувств мы встречаем привычки, установки, синдромы, регионы, эрги, личностные конструкты, предпочитаемые паттерны, измерения, факторы, схемы, черты и тенденции . Каждый автор предпочитает один из этих типов единиц и предлагает свои определения и субклассификации. Но даже если несколько авторов согласны пользоваться определенным типом единиц (например, факторами), они часто расходятся в том, какие конкретно единицы должны относиться к этому типу.

Мы не будем пытаться определить или объяснить все эти предложения. Однако в этой и в последующих главах мы рассмотрим некоторые из них.

Единицы «стимула – реакции»

В этом месте мы должны обратиться к фундаментальному для теории личности положению. Назовем его доктриной специфичности . Эта точка зрения, хотя и менее популярная, чем двадцать лет назад, все еще широко распространена в Америке. Она утверждает, что «личность состоит из тысяч независимых особых привычек». Другими словами, она отрицает существование организации на более высоких уровнях, которые имеются в виду при обычном использовании понятия «черта». Существенный элемент – конкретная привычка. Единственной единицей может быть «конкретная поведенческая тенденция, которую следует определять через конкретный стимул и конкретную реакцию» [523] .

Леманн и Уитти решительно утверждают: «Батареи тестов, созданные для измерения таких черт как упорство, агрессивность или честность, дают столь ненадежные и неустойчивые результаты, …что вновь и вновь возникает сомнение, что общие черты действительно существуют» [524] .

В определенной мере обыденный опыт подтверждает эти взгляды. Все мы знаем людей, аккуратных в одежде, но неряшливых за столом, святых в священную субботу и дьяволов в другие дни недели, робких в офисе и тиранов дома. Но разве мы не знаем также людей, которые почти всегда аккуратны, застенчивы, циничны или навязчивы? Мы точно можем предсказать их поведение в новых ситуациях. Их черты оказываются генерализованными.

Сторонники специфичности опираются на старое исследование воспитания характера [525] . Это исследование было выполнено изобретательно и тщательно. Исследователи ставили конкретные задачи перед сотнями детей. Детские ответы давали возможность изучить свидетельства «за» и «против» существования таких декларируемых черт как хитрость, полезность, кооперативность, упорство и самоконтроль. Окончательный вывод гласил, что эти черты являются «скорее группой конкретных привычек, чем общими чертами».

Вот пример таких результатов. Детям давали возможность украсть пенни (и оказывалось, что у детей были весьма устойчивые привычки воровать или не воровать). Им также давали шанс сплутовать в школьных работах и солгать относительно плутовства, а также смошенничать в игре. Корреляция между этими формами поведения была низкой. Так, корреляция между кражей пенни и ложью относительно плутовства была равна только 0.132. Привычки к нечестности в одной ситуации были независимы от привычек к нечестности в другой.

Исследование впечатляет, но не вполне убеждает. Можно сделать несколько существенных возражений:

1. В данном примере результаты доказывают не то, что у детей отсутствовали черты, а только то, что нечестность, измеренная таким способом, не является чертой. Ребенок, продемонстрировавший «привычку» воровать пенни, может так делать потому, что копит деньги для покупки набора инструментов, или потому, что бунтует таким антиобщественным способом, или потому, что чувствует себя социально неполноценным и хочет купить сладостей, чтобы задобрить своих приятелей. Ребенок, который лжет, может делать так, потому что боится наказания, потому что не хочет расстроить учителя. Ребенок F (рис. 7) может лгать, потому что испытывает хроническую жажду похвалы и одобрения.

Рис. 7. Критика единой номотетической концепции черт (пунктирный эллипс обозначает единую черту, постулируемую исследователями; сплошные эллипсы – возможные личностные диспозиции, не замеченные ими)

Исследование обнаруживает, что абстрактная «честность» – не такая твердая черта у детей, как другие личностные диспозиции. Исследование не доказывает, что «кража пенни» – это изолированная привычка, не связанная с более высокими структурами личностной организации ребенка.

2. Исследователи намеревались изучать этические качества, сильно усложненные социальным одобрением или неодобрением. Эти составляющие характера не являются базовыми, особенно в детстве. Как мы видели, в ранние годы совесть ребенка нетвердая и недостаточно социализированная. Этот момент иллюстрируется следующим примером.

Десятилетний ребенок, привыкший к уважению со стороны своих приятелей дома, оказался летом среди более старших ребят, которые смотрели на него сверху вниз, как на чужака и сопляка. Он был фрустрирован и огорчен. Однажды член шайки предложил «стянуть» несколько шоколадок из магазина на углу. Сначала привычка к честности побуждала паренька сопротивляться предложению, но когда шайка высмеяла его, пробудилось его главное желание – заслужить восхищение и занять определенное социальное положение. Он один пошел «на дело» и через несколько мгновений вышел из магазина с кучей украденного шоколада. Менее стабильные привычки честности были разрушены более сильной и более организованной чертой . Мальчик был вполне внутренне согласован, но его согласованность не соответствовала социальному идеалу.

3. Есть сильные доказательства того, что с возрастом люди становятся более последовательными в своем социализированном поведении. Они склонны быть «честными повсюду» или, быть может, «лживыми вообще». Мы имеем в виду не то, что каждый человек абсолютно последователен, а лишь то, что взрослые более последовательны, чем дети.

4. Авторы обсуждаемого исследования сообщают, что при подсчете «общего балла характера» у детей средняя интеркорреляция двадцати трех использованных тестов равнялась 0.30 (выше, чем в приведенном ранее сравнении воровства и лжи). Вопрос в том, должны ли стойкие позитивные связи рассматриваться как доказательства специфичности или общности. Один автор, анализируя данные исследования воспитания характера, приходит к выводу, что есть свидетельства наличия общего фактора характера – С . Этот вывод прямо противоположен выводу самих авторов исследования, сделанному на основании тех же данных [526] .

Доктрина специфичности принесла некоторый вред. После того как исследования были опубликованы, лидеры местных молодежных организаций по всей стране получили важную директиву от своего начальства в Нью-Йорке. В этой директиве в частности говорилось: «Психология больше не признает честность в качестве общей черты.…… Нет общих черт характера, они специфичны в каждой ситуации». То есть, воспитывая характер, мы можем ожидать получить в результате лишь ворох привычек; мы должны учить их не брать пенни из маминого кошелька, не таскать пирожные, не взламывать бакалейную лавку. Ребенок считается неспособным обобщить стандарты приличия, научиться в широком плане уважать интересы других. Что-то в этой картине кажется серьезно неправильным.

Несмотря на очевидные слабости, доктрина специфичности обладает значительной привлекательностью для американских теорий (и никакой – для европейских). Она соответствует традиции Уильяма Джеймса и Э. Л. Торндайка, сильно акцентировавшей привычку как единицу поведения. Она близка доктринам стимула и реакции, которые ищут один измеримый ответ, следующий за одним измеримым стимулом (ситуация, к которой иногда приближаются в изучении животных). Она близка некоторым социологам, ставящим в центр внимания ситуацию. Им нравится увязывать всю стабильность, какая есть в человеческом поведении, с повторяющимися ситуациями (культурными паттернами), а не с тем, что человек обладает стабильными чертами, определяющими его поведение без заметной зависимости от ситуации. Аналитические традиции вообще сильны в американском мышлении, нам нравится сводить поведение к мельчайшим компонентам.

Но несмотря на то, что специфичность близка американскому духу, мы не можем ею удовлетвориться. Доктрина, гласящая, что все поведение (и, следовательно, личность) состоит из бесчисленных конкретных привычек, неприемлема по нескольким причинам.

Во-первых, доказательства неубедительны. Если нам не удается обнаружить последовательность, то, возможно, мы не там ищем. Предположим, мы спрашиваем, есть ли у людей, пользующихся публичной библиотекой, черты, заставляющие их брать книги только в красных или зеленых переплетах. Конечно, нет. Если исследовать только переплеты, нельзя ожидать последовательности. Но если мы изучим тематику выбранных книг, то обнаружим хорошо организованные черты – интересы. Если последовательность ищется не в том направлении, ее не найти [527] .

Во-вторых, никогда нельзя ожидать, что мы обнаружим согласованность у каждого человека, используя методы, рассчитанные только на массовые исследования . На рисунке 7 мы видели, что дети могут обладать внутренней согласованностью, но не согласовываться с номотетически определяемой категорией. Человек может быть вполне согласован с самим собой, не будучи последовательным в чертах, характерных для общей популяции.

В-третьих, доказательства, выводимые из общих черт, хотя никогда не бывают абсолютно надежными, обычно демонстрируют существенную согласованность. Всякий раз, когда «личностный тест» показывает высокую надежность (внутреннюю согласованность), это означает, что люди агрессивные, настойчивые, общительные (или, наоборот, нет) по одному пункту, являются такими же в целом по всем другим пунктам. Или же люди, низко располагающиеся по одному измерению, будут иметь тенденцию низко располагаться и по другим измерениям. Таким образом, специфичности противоречит наличие у личностных тестов какой бы то ни было внутренней надежности, а эта надежность обычно достаточно высока.

Наконец, все, что известно относительно интегративной деятельности нервной системы, несовместимо с идеей специфичности. Отброшена вера в «нервный канал», в котором, как предполагалось, находится конкретная привычка. Существуют более высокие уровни интеграции, и они гарантируют наличие структур, более широких, чем просто специфические привычки.
Идентичные элементы
Исследователь, рассматривающий личность как скопище «бесчисленных специфических привычек», должен ответить на вопрос: чем объясняется значительная последовательность поведения, демонстрируемая людьми? Традиционно ответ дается в понятиях идентичных элементов .
Посмотрим, как работает эта теория. Мы можем сказать о мальчике, что он вежливый . Теория специфичности (идентичных элементов) говорит: «Нет, у него нет общей черты вежливости. Он просто учится снимать конкретную шапку, входя в конкретную дверь и в присутствии своей матери. Но со временем он может начать снимать шапку (или шляпу, или любой другой головной убор со своей головы), когда входит в любую дверь, будь то в присутствии другого человека или в отсутствие людей» [528] . Таким образом, вежливость – это всего лишь повторение тех же самых привычек вновь и вновь в ответ на ранее ассоциированные с этой привычкой стимулы или наличие у самих привычек некоторой нитевидной связи. Эту теорию может прояснить иллюстрация (рис. 8).

Рис. 8. Теория идентичных элементов. Идентичность может находиться либо в стимульных полях, либо в частях привычек. [Сплошные связующие линии (i) указывают такие идентичности. Стрелки показывают направления стимуляции, а пунктирный эллипс показывает гипотетическую черту вежливости, отрицаемую теорией.]

Эта иллюстрация предполагает, что мальчик научился (посредством тренировки) следующему: когда он входит в дверь своего дома (ситуация а , стимульное поле I), он должен снимать шапку (привычка 1), вытирать ноги (привычка 2), приветствовать присутствующих (привычка 3). Далее, вхождение в двери обладает чем-то общим и эти идентичные элементы в разных стимульных полях провоцируют мальчика на исполнение тех же трех привычек (например, когда он входит в дверь соседей: ситуация а’ , стимульное поле II). Неправильно информированный наблюдатель может высказаться в том духе, что вот, мол, какой вежливый парень. Вовсе нет; у него нет общей черты; три его привычки автоматически приходят в действие каждый раз, когда он встречает идентичные элементы в разных полях. Далее, сами привычки также способны обладать идентичными чертами, так что возбуждение одной может вызвать другую (на основании реинтегративного действия). Таким образом, приветствие, обращенное к обитателям дома (привычка 3), через некоторые обычно связанные с ним вербальные компоненты (например: «Привет, как дела?») может привести в действие дальнейшие вопросы относительно их здоровья (привычка 4), что, в свою очередь (на основании, вероятно, некоторых обычно связанных с этим выражений лица), может предполагать дружескую улыбку (привычка 5). Наконец, дружеская улыбка через дальнейшую специфическую связь ведет к некоторому дополнительному акту «вежливости», такому как приглашение вместе поиграть (привычка 6).

Таким образом, именно идентичные элементы в стимульных полях или в нейропсихологической структуре ответственны за квазипоследовательность поведения мальчика. Отрицается же то, что существует какая бы то ни было генерализованная диспозиция, к которой можно правильно применить имя «вежливость». Мальчик – в основном, воплощение специфических привычек. Возможные отношения между перечисленными здесь шестью привычками полностью обязаны некоторым еще более мелким и частным компонентам этих привычек, короче, некоторым идентичным элементам.

Такую картину структуры личности рисует нам теория идентичных элементов.

Заметим, что эта точка зрения часто встречается как в общей психологии, так и в психологии личности. Например, часто спрашивают, действительно ли изучение латыни «тренирует ум»? Сторонники точки зрения специфичности сказали бы: «Нет, разве только в том случае, если у латыни и других видов деятельности есть идентичные элементы». Например, латинский корень amor является идентичным элементом в английском слове amorous и во французских amour и amour-propre . Следовательно, через повторение специфических элементов студент получает что-то важное для правописания или словарного запаса. Или, если при изучении латыни у студента появляется привычка сидеть над грамматикой каждый вечер, быть может, эта привычка поможет ему, когда он возьмется за изучение химии или любого другого предмета.

Противоположная точка зрения, традиционно называемая «формальной дисциплиной», говорит, что изучение латыни приносит гораздо большую пользу. Оно стимулирует воображение (как целое), оно развивает ощущение точности в языке (в целом), оно, так сказать, упражняет интеллектуальные мускулы. Чтобы покончить с этим вопросом, заметим: похоже, что теория идентичных элементов допускает слишком слабый «перенос научения», а старомодная теория «формальной дисциплины» – слишком сильный.

Рис. 9. Обобщенность черты. Диапазон черты определяется эквивалентностью стимулов, вызывающих ее, и эквивалентностью провоцируемых ею реакций

Традиции специфичности и идентичных элементов преобладают в англо-американской психологии со времен британской империи в восемнадцатом веке (например, Локк, Юм) и до современных S – R -теорий. Суммируя эту точку зрения, мы можем сказать, что она постулирует очень мелкие единицы ( простая идея Локка, впечатления Юма, рефлекторная дуга и привычка бихевиористов). Далее она стремится к объяснению структур более высокого уровня, постулируя связи или ассоциации между этими мелкими элементами.

Ситуация проясняется, когда мы задаем вопрос: что такое сходство ? В строке Гёте «Зеленеет золотое дерево жизни» мы как-то чувствуем, что имеет в виду поэт, но где тот идентичный элемент, который объединяет жизнь с золотым деревом и одновременно с зеленью? Сходство – да, идентичные элементы – нет. Один популярный, но скверный сентиментальный поэт был охарактеризован как «лилово-плюшевый поставщик поэтических ватрушек». Где в этой метафоре общий элемент, объединяющий несчастного поэта с уничижительным образом? Эта и другие метафоры могут поразить нас как удачное выражение сходства, однако найти конкретный общий элемент (будь то впечатление, привычка, нервная или любая другая идентичная связь) невозможно.

Теперь вернемся к личности. Некий сверхпатриот (не назвать ли нам его Маккарли? [529] ) страдает, скажем, фобией коммунизма. Это, пожалуй, его ведущая черта. Для него все русские, большинство университетских профессоров, все либералы, все миротворческие организации, все люди, выступающие против расовой сегрегации, евреи и сама ООН, – ненавистные «коммунисты». Предположение, что такие разнообразные стимулы имеют общие элементы, кажется необоснованным. Но для него они составляют организованный концепт (сходство). Все новое, чуждое или иностранное, вероятнее всего, будет включаться в эту очень обобщенную установку (черту).

Посмотрим на его поведение. Иногда Маккарли будет давать выход своей ненависти, сочиняя письмо в местную газету, иногда краснея и бушуя или, опять же, присоединяясь к нарушителям общественного спокойствия и кидая камни в дом какого-нибудь негра или другого «коммуниста». Да, его поведение во всех этих ситуациях сходно, но ни в каком конкретном понимании оно не содержит идентичных элементов (во всех случаях задействованы совершенно различные группы мышц).

Мы утверждаем, что наши личностные черты (как и наша мыслительная жизнь) организованы на базе сходства, а сходство не может быть сведено к идентичным элементам. Конечно, понятие «сходство» имеет субъективный привкус. Мы воспринимаем сходство. Но мы можем, если захотим, использовать более объективное понятие, говоря об эквивалентности стимулов и эквивалентности реакций . Многие ситуации могут вызывать обобщенную черту (или концепт), и многие формы поведения могут эквивалентным образом служить проявлением этой черты (или концепта). Парень, снимающий шапку и вытирающий ноги при входе в дом, делает так не только потому, что элементы в двух актах механически связаны, а и потому, что для него они обладают одинаковым по сути социальным смыслом. Он обычно «приучен» и, когда много эквивалентных актов включено в систему, мы говорим, что он обладает чертой вежливости, что означает, что многие ситуации порождают диспозицию внимания к другим и ведут ко многим разнообразным формам поведения, имеющим эквивалентный смысл.

Отметим некоторые сложности, связанные с доктриной идентичных элементов. Прежде всего, теория не в состоянии определить ни что такое элемент, ни насколько идентичными должны быть элементы. Но прежде всего теория сталкивается со многими экспериментальными опровержениями [530] . В образовательном процессе мы обнаруживаем, что дети усваивают новый материал не пропорционально количеству идентичных ему элементов в старом материале, а пропорционально пониманию ими принципов , то есть ви́дения сходства отдельных случаев [531] .

Эксперименты свидетельствуют в пользу теории противоположного порядка, в которой ведущую роль играют интеграция и генерализация. Явления переноса зависят, главным образом, от эквивалентности для индивида смысла противостоящих ему полей. Если они сходны, перенос есть. Эквивалентность и сходство не одинаковы для всех, это дело личное и, следовательно, невозможно предсказать для людей вообще, насколько будет подвержен переносу каждый отдельный опыт, или организовать программу школьного обучения, которая будет гарантировать одинаковые эффекты переноса для всех детей.

Мы группируем наши переживания и формируем наши собственные концепты, установки и черты так быстро и так тонко, что этот процесс явно озадачивает. Причины и основания сходства и эквивалентности лежат за пределами нашего нынешнего понимания. Мы можем, позаимствовав фразу у Уильяма Джеймса, сказать, что все люди обладают «электрической способностью к аналогиям». В настоящее время мы не можем с точностью предсказать, какие стимулы и какие реакции будут эквивалентны для человека, хотя нам это часто удается. Мы можем совершенно смело утверждать, что наш Маккарли будет негативно реагировать на все «иностранное», а наш вежливый мальчик будет внимательным почти в любой ситуации. Но мы можем ошибиться.

Мы лучше поймем, как формируются общие концепты и черты, если обратимся к понятию когнитивных установок. Робкий человек с самого начала может иметь диспозицию пугаться непонятного; эта неуверенность – разновидность установки, которая может, например, объяснить кластер качеств, составляющих доминирующую тенденцию у Маккарли. Или ребенок в школе, изучающий руководящий принцип (который, конечно, является формой ментальной установки), будет быстро прогрессировать, организуя все релевантные примеры этого принципа в один общий концепт. Или человек, обладающий определенным Я -образом (видящий себя как «друга человека»), будет легче группировать свой опыт благодаря этой организующей установке. То, что мы назвали «процептивными диспозициями», помогает нам понять «электрические аналогии», которые проводят люди, и стойкие паттерны личности, которые у них формируются.

В следующих главах я сформулирую собственную точку зрения на природу подлинных единиц личности. Эта точка зрения отрицает, что краеугольными камнями личностной структуры являются специфические единицы стимула и реакции или идентичные элементы.
Факторные единицы
Переключим внимание на совершенно другое направление исследований. Выделение факторных единиц основывается не на нервных или поведенческих допущениях (как в доктрине специфичности), а на допущениях статистических . Теория факторов – широко распространенная точка зрения.

Факторы популярны потому, что пытаются ответить на вопрос, настойчиво задаваемый наукой: какое наименьшее количество концептов может упорядочить и описать многочисленность явлений? Этот вопрос отражает «закон экономии», который предостерегает науку от ненужного умножения концептов.

Факторный анализ применяет закон экономии к поиску базовых единиц личности. В частности, он задает вопрос: какое минимальное количество отдельных кластеров можно рассматривать в качестве основы матрицы коэффициентов корреляции? Необходимые математические выкладки сложны, но суть природы факторных единиц понять нетрудно.

Возьмем простую гипотетическую иллюстрацию. Предположим, что исследователь измерил несколько сотен или тысячу человек по семи «чертам» (возможно, он использовал тесты на эти качества или оценки, данные им друзьями и знакомыми):

D – доминантность

F – дружелюбие

L – лидерство

T – разговорчивость

M – капризность

S – скрытность
P – пассивность.

Рис. 10. Гипотетическая матрица, из которой могут быть извлечены факторы

Далее, он быстро обнаруживает, что это не «независимые» черты. Некоторые из них сильно пересекаются. Например, большинство людей, высоко стоящих по доминированию, будут высоко стоять по дружелюбию, лидерству и даже разговорчивости; одновременно у этих людей есть тенденция располагаться низко по капризности, скрытности и пассивности. Ситуацию показывает воображаемая таблица корреляций.

Закон экономии предупреждает нас: «Не нужно семи отдельных единиц, хватит только двух базовых кластеров». Но как нам назвать первый кластер? Он сильно нагружен «доминантностью и лидерством», но и (до некоторой степени) «дружелюбием и разговорчивостью». Обозначить второй кластер не легче. То ли это «отстраненность», то ли «эмоциональная интроверсия», то ли «уступчивость», то ли еще что?

Факторный анализ – более точный способ раскрытия частичных пересечений в таблице корреляций и выявления факторов, объясняющих группировки. Обычно, конечно, в матрице содержится гораздо больше интеркорреляций, и число получающихся факторов больше, чем в нашей простой иллюстрации [532] .

Были проведены сотни факторных исследований личностных переменных. Так как количество потенциальных переменных громадно, обычно можно обнаружить, что исследователи проводят факторный анализ какой-то одной области внутри тотального поля личности. Так, Гилфорд и Зиммерман, начав с выделения 70 переменных в области, которую они назвали «темпераментом», пришли к выводу, что всю область покрывают 13 базовых факторов, по которым можно протестировать и оценить каждого человека [533] :

Общая активность

Доминирование

Маскулинность/Феминность

Уверенность/Чувство неполноценности

Спокойствие, самообладание/Нервозность

Общительность

Рефлексивность

Депрессивность

Эмоциональность

Сдержанность

Объективность

Дружелюбие
Кооперативность, толерантность.
Возьмем пример из области человеческих интересов, где группа исследователей использовала шкалу из 1000 пунктов, предназначенных для измерения различных интересов. После проведения факторного анализа таблицы взаимокорреляций появились следующие 18 факторов [534] :

Технический интерес

Научный интерес

Приключение

Социальное благополучие

Эстетическое впечатление

Эстетическое выражение

Потребность в развлечении

Потребность во внимании

Бизнес-интерес

Интерес к работе на открытом воздухе

Физическое влечение

Точность

Мышление

Аккуратность

Культурный конформизм

Клерикальный интерес

Агрессия
Общительность.
Этот перечень иллюстрирует важное ограничение факторного анализа. Он не включает все возможные интересы, например, религиозный интерес. Почему? Потому что первоначальный вопросник не содержал пунктов, касающихся религии. Как мы видим, факторы – производные второго порядка от оригинальных данных – полностью ограничены тем, что покрывают первоначальные тесты.

Более амбициозная попытка покрыть почти все поле личности иллюстрируется работой Р. Б. Кеттела [535] , где он пытается суммировать факторы, обнаруженные в его и многих других исследованиях. Помимо интеллектуальных факторов, существуют следующие:

Компетентная настойчивость

Сдержанность, робость

Гипоманическая сверхкомпенсация

Критическая точность

Готовность к общению

Энергичная решительность

Нервозность, тревожная реактивность

Нервные резервы/Невротизм

Страх достижения/Психотическая тенденция

Культурный интроспективный самоконтроль
Апатичный темперамент.
Остается нерешенным вопрос, есть ли согласие между разными факторными исследованиями. Они используют разные виды тестов, разные начальные измерения, иногда разные статистические процедуры. Даймонд считает, что частичное согласие существует. Вновь и вновь появляются определенные факторы, которые, хотя и по-разному называются, но указывают на существование таких измерений, как аффилиативность (дружелюбие, общительность), агрессивность (доминантность или власть), робость (депрессивность) и здоровье, или зрелость (противоположность невротизму) [536] . С другой стороны, мы находим и критиков, утверждающих, что между представителями факторного анализа мало согласия [537] .

Радикальное приложение факторного анализа ко всей сфере значений осуществили Осгуд и Суси [538] . Процедура в этом случае заключалась в приложении 50 оценочных шкал с 7 градациями в каждой к 20 существительным. Так, вас попросили бы оценить (по 7 градациям), насколько « сильным » или « слабым », « хорошим » или « плохим », « влажным » или « сухим », на ваш взгляд, является «торнадо» (а также «отец» и даже «леди»). Задание может показаться бессмысленным, но результаты проявляются. В общем, все эти оценки сводятся к трем главным факторам. Они являются, в некотором смысле, «суперконцептами», так как охватывают в общем все 50 концептов, использовавшихся при оценке. Это факторы (или суперконцепты) оценки, силы и активности . Если этот вид анализа будет расширен или получит подтверждение, он может пролить свет на базовые способы, которыми воспринимается и оценивается личность. Таким образом, по отдельным результатам этого эксперимента мы можем рискнуть предположить, что, используя тысячи прилагательных для описания людей, мы склонны в основном видеть их в понятиях оценки (суждения о характере), в понятиях силы и в понятиях активности .

Эти различные примеры достаточно хорошо показывают замысел и пользу факторных единиц – немногочисленных статистических сплавов, способных объяснить матрицу корреляций.

Самое лучшее применение факторного анализа в исследовании личности – это его использование в некоторой хорошо определенной ограниченной области (более ограниченной по масштабам, чем обычно). В качестве примера приведем предпринятое Харшем изучение «способности раздражать». Один человек сообщает, что терпеть не может гнусавящих людей, для него невыносимы перхоть, кривые зубы, непристойности и агрессивность продавцов. Другие люди указывают другие паттерны отвращения. Изучив сотни утверждений, оцененных сотнями людей, Харш обнаружил, что эти «раздражения» группируются вокруг четырех основных стержней: (1) непорядок во внешности, (2) нарушения обычаев и морали, (3) нападки на эго человека и (4) мелкие неприятности [539] .

Защитники факторного анализа считают, что этот метод в конце концов может привести нас к открытию ряда действительно фундаментальных (или «первичных») качеств человеческой природы, соответствующих, так сказать, периодической системе элементов в химии. Если обнаружат базовые элементы такого порядка, то мы сможем изобрести тесты для измерения положения каждого человека по каждому существенному фактору.

Но нужно выразить серьезную неудовлетворенность по поводу всей концепции «фактора». Ее допущения оказываются далеки от реальности.

1. Во-первых, разумно ли допускать, что все люди действительно обладают одним и тем же базовым складом личности? Должны ли быть одними и теми же единицы организации всех жизней? Должны ли быть идентичными факторы, если не считать их разного веса? В лучшем случае, фактор – составная фотография, не похожая ни на какого отдельного индивида.

2. Эти статистические единицы отдалены от индивидуального организма. Баллы по многим тестам большой популяции людей положены в статистическую дробилку, и смесь столь совершенна, что в результате получается связь факторов, в которой каждый органический индивид утрачивает свою идентичность. Его диспозиции смешаны с диспозициями всех остальных. Извлеченные таким образом факторы редко походят на диспозиции, обнаруженные клиническими методами при интенсивном изучении индивида. Нет каких бы то ни было доказательств того, что факторные единицы соответствуют «первоначальным чертам», то есть генетическому составу человеческой природы, как то утверждают некоторые энтузиасты.

3. Серьезные трудности возникают при назывании факторов. Когда они в конце концов названы, мы обнаруживаем, что имя в значительной степени произвольно. Многие исследователи предпочитают обозначать факторы буквами, такими как w, p, c, m и т. д., как будто они боятся произнести названия этих факторов вслух. Спокойнее защищать абстрактный символ, чем смело отстаивать такие единицы как воля, настойчивость, кооперативность, маскулинность. Иногда результирующий фактор просто не может быть назван. Один факторный кластер содержал следующую смесь: точность пространственного различения и красота, совмещенные с влечением, но имеющие некоторые негативные отношения с эмпатией и с пространственными способностями. Можно ли извлечь из этого какой-нибудь разумный психологический смысл? Глядя на ингредиенты почти любого изолированного фактора, мы часто не можем найти никакого простого английского слова, которое можно было бы точно применить к этому продукту.

Пусть читатель спросит себя, указывают ли следующие ответы на присутствие единой общей черты, их вызывающей:

Считаете ли вы, что должны избегать волнующих ситуаций, потому что они слишком вас утомляют? – Да .

Считаете ли вы так называемое прогрессивное воспитание менее здоровым, чем старую пословицу «Жалеть розги – портить ребенка»? – Да .

В целом получаете ли вы больше удовольствия от компании книг или от компании людей? – Людей .

Боитесь ли вы некоторых животных, будучи не в состоянии контролировать этот страх? – Да.

На самом деле, это группа ингредиентов одного утвержденного фактора, названного «Склонность к вине против уверенности» [540] . Ни сцепление этих ответов друг с другом, ни релевантность любого из них названию данного фактора не очевидны. Статистически составленные единицы часто содержат такую неясность.

4. Мы уже говорили о том, что факторный анализ не может дать ничего, что не было бы туда изначально заложено. Расширяя это утверждение, мы можем сказать, что метод наследует все ошибки предшествующих измерений и корреляций, на которых он базируется, неадекватные выборки людей, ненадежность и невалидность использованных тестов, узость батареи измерений, экспериментальные ошибки и предубеждения.

В процедуры факторного анализа вносились разные изменения, призванные преодолеть эти критические замечания (особенно второе). Традиционная процедура факторного анализа называется R -методом. Недавно исследователи ввели q -, p -, o – и другие варианты методик [541] . Эти варианты если и преодолевают предложенную здесь базовую критику, то только в слабой степени.
Резюме
Любая наука занимается поиском элементов, из которых состоит ее предмет. Психологи прилежно искали элементы, составляющие психическую жизнь, но так и не достигли согласия относительно их количества или природы. Одна из причин состоит в том, что одни психологи интересуются детальным (молекулярным) поведением, другие (особенно изучающие личность) интересуются более широкими (молярными) поведенческими тенденциями. Были предложены единицы многих разных видов, такие как условные рефлексы и потребности, гуморальные элементы и чувства, способности и факторы.

В англо-американской психологии особенно выделяются два современных подхода. Они предпочитают соответственно точки зрения S – R -теории и статистическую. Единица, поддерживаемая S – R -подходом, – это конкретная привычка . Любимая статистическая единица – фактор . Оба предложения страдают серьезными ограничениями, наиболее очевидное из которых – отдаленность от структуры человеческой жизни, как мы ее обычно наблюдаем.

S – R -подход испытывает сложности в объяснении более сложных структур, которые обеспечивает иерархическая организация нервной системы. Теория связи через «идентичные элементы» неубедительна. Факторный анализ испытывает сложности в представлении жизни конкретного индивида: его единицы извлечены из смешения реакций громадного числа людей по громадному количеству параметров. Метод полезен для определенных ограниченных целей (таких, как выяснение того, является ли гипотетическая общая черта – скажем, «способность раздражать» или интроверсия, – на самом деле «унитарной» или состоит из отдельных факторов).

Пока наш поиск базовых компонентов личности кажется не слишком обнадеживающим. Однако мы конструктивно предположили, что концепция эквивалентности стимулов и эквивалентности ответов подготавливает путь для понимания организации личности. Для индивида очень многие ситуации, в которых он оказывается, функционально эквивалентны («сходны» для него), и очень многие отдельные виды поступков функционально эквивалентны по своим намерениям и результатам (то есть по своему «смыслу» для него).
Именно эта концепция эквивалентности лежит в основе теории черт, представленной в двух следующих главах.

Глава 14. Теория общих черт

...

Аргументы против черт – Черты: истина или вымысел? – Природа общих черт – Как их выявить? – Нормальное распределение – Черты и другие детерминирующие тенденции – Типы – Обозначение общих черт – Резюме

Едва ли кто-нибудь усомнится в существовании черт как существенных единиц личности. Они включены в обыденную речь. Мы говорим, что этот мужчина грубоват и застенчив, но прилежный работник, а та женщина брезглива, болтлива и язвительна. Психологи также общаются с помощью этих терминов. Один психолог недавно написал рекомендательное письмо для бывшего студента, характеризуя его как амбициозного, дружелюбного, увлеченного учителя , но обладающего вспыльчивым нравом. Даже в своих специальных работах по изучению личности большинство исследователей использует какую-нибудь теорию черт (как показано в предшествующей главе). В то же время психологам известно, что здравый смысл – плохой ориентир, а вопрос о чертах личности – одна из областей исследования, где здравый смысл, даже если он верен в своей основе, требует критической проверки и уточнения.

Аргументы против черт

Начнем с того, что названия черт, вроде тех, которые приведены в предыдущем абзаце, подразумевают слишком многое. Молодой учитель не всегда «дружелюбен», он не одинаково «амбициозен» по всем направлениям, его «увлеченность», конечно, зависит от того, кого и чему он обучает.

В ходе второй мировой войны Управление стратегических служб учредило Диагностический Центр, где экзаменовались кандидаты на секретную работу за рубежом. После того, как кандидата в течение нескольких дней тестировали и обучали, несколько психологов должны были попытаться определить его характерные черты и предсказать, будут ли они способствовать или препятствовать ему при исполнении секретного задания. Исследователи нашли эту задачу чрезвычайно трудной, а соображения, которые они привели, могут быть восприняты как классическое утверждение об ограниченности любой доктрины черт:

...

«Легко точно предсказать результат соединения одного известного химического реактива с другим известным химическим реактивом в безукоризненно чистой пробирке. Но где тот химик, который может предсказать, что случится с известным химическим реактивом, если он соприкасается с неизвестным химическим веществом в неизвестном сосуде?. Как тогда может психолог предсказать с какой-либо степенью точности результат будущих встреч одной едва знакомой личности с сотнями других неизвестных личностей в далеких неопределенных городах, деревнях, полях и джунглях, переполненных никому не ведомыми потенциальными неприятностями и выгодами?» [542] .

Этот критический разбор настолько верен и настолько убедителен, что мы должны сразу признать, что никакая теория черт не может быть доброкачественной, если она не принимает во внимание и не объясняет изменчивость человеческого поведения. Давление со стороны окружающей среды, люди, с которыми человек общается, и противоречия самой личности могут задержать, усилить, исказить или полностью подавить поведение, которого мы могли бы ожидать в норме как проявления характерных черт человека. (Мы уже обсуждали «ситуационизм» в главе 8.)

Все это правда, но в потоке человеческой деятельности кроме изменчивой части есть также часть постоянная, и эту постоянную часть мы стремимся определить с помощью концепции черт.

Основной принцип поведения – его непрерывное течение. Каждое последующее действие – это мобилизация значительной энергии для достижения конкретной цели. В каждый момент времени имеет место только одно интегрированное действие, и это действие – результат конвергенции энергий и напряжений, имеющих отношение к данной цели. Другими словами, данное действие есть результат взаимодействия многих детерминирующих сил, лишь одной из которых являются черты.

Действие – единственное, что мы можем наблюдать, но нет такого действия, в котором проявлялась бы только одна черта. Когда вы пишете письмо, в вашем поведении могут участвовать всевозможные детерминирующие факторы: чувство долга, некоторая тоска по вашему другу, просьба, с которой вы хотите к нему обратиться, тот факт, что у вас нашлось сейчас время написать, наличие ручки и бумаги, так же как наличие воспоминаний, эмоций, ассоциаций, связанных с этим действием. Такая сложная конвергенция детерминирующих свойств не позволяет нам сказать, что каждое отдельное действие оказывается исключительно результатом одной или более черт. Черты – это только один из факторов, которые детерминируют данное действие и делают его «характерным» для человека, но они никогда не бывают единственным определяющим фактором.

В отличие от «способностей» или «сил» (фигурировавших в ранней психологии), черты не могут быть уподоблены «маленькому человечку в груди», дергающему за ниточки нашего поведения. Черты – это свойства более гибкие, каждое проявление черты слегка отлично, поскольку оно сопровождается иными детерминирующимися условиями. К тому же после того, как действие произошло, возникает «обратная связь» с нервной системой, и в дальнейшем черта никогда не будет точно такой же, какой она была прежде. Таким образом, непрерывное течение поведения – факт первостепенного значения. Однако мы знаем, что черты существуют, поскольку, несмотря на непрерывное течение и изменения, в образе действия человека есть большое постоянство. Можно сказать, что определенные действия являются характеристикой человека. Черты лежат в основе «характерного» поведения.

Черты: истина или вымысел?

В начале любого обсуждения черт встает один метафизический вопрос, который (если ему позволить) может исказить всю проблему. Чем скорее мы избавимся от него, тем лучше. Коротко говоря, вопрос заключается в следующем: являются ли черты подлинными, истинными диспозициями? Термин истинный в философии обозначает, что объект, подвергаемый обсуждению, действительно там есть. Таким образом, черта, если она истинна, соответствует некоторой нейропсихологической системе. Или, с другой стороны, черты являются быть может всего лишь номинальной фикцией – словами, удобно сгруппированными для обозначения множества разрозненных действий?

Процитируем два определения, авторы которых признают истинность черт:

«Черта – это постоянная направляющая психическая сила, которая определяет активное или реактивное поведение человека» [543] .

«Черта – это измерение или аспект личности, состоящий из группы согласованных и связанных реакций, которые характеризуют типичную для человека приспособляемость» [544] .

Номиналистический взгляд на черты выразил более столетия назад Иеремия Бентам, который всегда боролся с подменой реальных сущностей вымышленными:

«В настоящее время диспозиция (черта) является вымышленной сущностью, выдуманной для удобства рассуждений, для того, чтобы выразить то, что мнится постоянным в человеческом настроении» [545] .

Более современное изложение той же точки зрения таково:

«Черты – это исключительно вымышленные названия, данные типам или качествам поведения, обладающим общими элементами. Это не психологические объекты, а скорее категории для классификации привычек» [546] .

Эта последняя цитата соответствует «доктирине специфичности». Привычки реальны сами по себе, черты же существуют не в самом человеке, а лишь во взгляде наблюдателя. На самом деле, это любопытная позиция. Фактически она утверждает, что малые единицы поведения (привычки) истинны, а более обширные диспозиции (черты) вымышлены.

В главе 2 мы уже обсуждали истинные и номинальные определения личности. Существует ли личность в действительности или она сконструирована взглядами и разумом наблюдателя? Теперь мы спрашиваем, существуют ли черты «в действительности», или это только категория для упорядоченного описания поведения (упорядоченного для наблюдателя).

Вот кратко изложенные аргументы в пользу номиналистической позиции:

1) Никто никогда не видел черты ни одного человека; мы не можем также доказать, что черты соответствуют нейрофизиологической структуре. 2) Весь язык, включая названия, которые мы даем чертам, является номинальным. Слова обозначают социальные , а не природные категории. Как мы увидим далее в этой главе, в английском языке существует около 18 000 терминов, описывающих так называемые черты, но эти термины суть классификационные ярлычки, они обладают социальной полезностью, но нельзя доказать их происхождение от существующего в природе разделения на черты. 3) Всем нравится излишне упрощать свои представления и суждения о людях. Например, кто-то может считать, что негры (все негры) ленивы, невежественны и суеверны. В этом случае чрезмерное обобщение явно лишено смысла [547] . Столь грубый способ приписывания черт всегда приводит нас к затруднениям. А кроме того, мы склонны классифицировать людей (как индивидов, так и группы) с помощью некоторого количества названий. Никто не обладает такой простой и жесткой структурой, какую предполагают наши ярлычки.

И вот все эти аргументы прозвучали, но они не доказывают, что люди лишены черт. Они доказывают только то, что мы должны бороться с нашей склонностью упрощать структуру другой личности (личности другого человека). Мы предупреждены, что слова, которые мы используем, не точно соответствуют тем психологическим единицам, которые мы пытаемся назвать. В конце концов, эти аргументы говорят нам о том, что нужны хорошие методы для установления существования черт другого , поскольку мы никогда не можем наблюдать их напрямую.

Правда, что никто никогда не видел черты, но такая же правда, что никто никогда не видел структур и процессов, с которыми психологам неизбежно приходится иметь дело (влечения, привычки, ожидания, отношения, категории). Было внесено предложение говорить о «гипотетическом конструкте» в тех случаях, когда нам требуется допустить существование истинной диспозиции для объяснения наблюдаемой деятельности [548] . Против этого возражений нет при условии, что мы не будем путать «гипотетический конструкт» с простым «вымыслом». Сейчас нам не избежать вывода о том, что черта является гипотетическим конструктом, но когда-нибудь она возможно будет продемонстрирована непосредственно. В свое время планета Плутон или скромный атом считались «гипотетическими конструктами». В один прекрасный день наука смогла показать их напрямую. Мы надеемся, что однажды нейрофизиология прямо покажет нам процессы интеграции, входной селекции и чередования фаз, которые соответствуют нашему гипотетическому конструкту [549] .

В настоящее время наше доказательство существования черт проистекает из согласованности отдельных наблюдаемых действий. По терминологии Стегнера, отдельные действия являются «индикаторами» черт. Например, в качестве индикаторов черты изолированности у Джона он отметил такие действия: отказ от приглашения на вечеринку; переход на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с недавним знакомым; планирование дня таким образом, чтобы сделать социальные контакты маловероятными [550] .

Конечно, трех индикаторов недостаточно. Все они указывают на черту изолированности , но могут также объясняться деловитостью Джона или временным настроением . Но когда не три, а десятки, сотни или даже тысячи действий демонстрируют регулярную зависимость и согласованность, мы ощущаем твердую почву под ногами, говоря, что Джон должен быть парнем, склонным к уединению. (И тут мы сделаем паузу, чтобы напомнить себе, что никогда нельзя ждать совершенной согласованности.)

Природа общих черт

Мы проголосовали в поддержку взгляда на черты как истинные. Мы полагаем, что любая черта представляет собой обширную систему сходных тенденций к действию, существующих у человека, которого мы исследуем. «Сходными тенденциями к действию» являются те тенденции, которые исследователь, наблюдающий за ними с точки зрения действующего лица, может подвести под одну смысловую рубрику.

Но мы принимаем этот взгляд на черты с определенными оговорками. Во-первых, нам известно, что вербальные или математические ярлыки, которые мы клеим, берут начало в нашем собственном восприятии поведения других, а категоризация наших ощущений страдает пороком упрощения. Нам также известно, что мы насильно втискиваем наблюдаемое в имеющиеся у нас социальные или математические категории (такие, как агрессивный или пылкий , или факторы А, В, С ).

Надо добавить еще одну важную оговорку. Мы делаем шаг в сторону от концепции истинности, когда пытаемся насильно приписать Джону единообразный набор черт, который мы стараемся приложить ко всем людям, включая Джона. Я сейчас продемонстрирую, что это же происходит при применении любого личностного теста, любой оценочной шкалы.

Предположим, что мы интересуемся чертой, которую можно назвать доминирование – подчинение (или влияние , или лидерство ). Мы хотим протестировать силу этой черты у Джона. Мы можем осуществить это, только сравнивая его с другими людьми по одним и тем же измерениям. Поэтому мы разрабатываем шкалу, возможно, задавая вопросы следующего типа [551] :

...

Некто пытается втиснуться перед вами в очереди. Вы уже стоите долго и больше ждать не можете. Предположим, что нахал того же пола, что и вы, тогда вы обычно

– увещеваете нахала

– «пронзаете нахала взглядом» или отпускаете ясно слышимые комментарии, обращаясь к соседу

– решаете не ждать и уходите

– ничего не делаете.

Испытываете ли вы смущение в присутствии начальства в академическом или деловом мире?

– отчетливо

– до некоторой степени

– вовсе нет.

Некое ваше имущество ремонтируется в мастерской. Вы приходите за ним в назначенное время, но мастер говорит вам, что «только что начал работу над вашим заказом». Ваша обычная реакция?

– вы упрекаете его

– вы мягко выражаете неудовольствие

– вы полностью гасите ваше чувство.

Теперь мы просим множество людей из нашей «выборки стандартизации» ответить на тест и определяем средний уровень для группы. Затем мы сравниваем Джона с этой нормой и делаем заключение о том, что в сравнении с другими людьми он – парень уступчивый и податливый. Мы обнаружили, что он относится к низшим 10 % совокупности и, таким образом, приходим к заключению, что у него сильна черта «подчинения».

Теперь у нас есть хорошие логические основания для того, чтобы принять существование общих черт и оценивать данную личность вместе с другими людьми по общей шкале измерений. Эти логические основания таковы: нормальные люди в данной культурной среде неизбежно вырабатывают до некоторой степени сопоставимые формы приспособления. Например, у всех людей, живущих в англоязычных странах, вырабатывается в большей или меньшей степени умение владеть английским языком, и совершенно разумно предложить единообразный тест на успехи в языке, чтобы определить, находится ли умение владеть языком у данного человека на среднем уровне, выше его или ниже.

Или возьмем в качестве примера общую черту доминирование – подчинение .

В обществе конкуренции (вроде нашего) каждый человек стремится выйти на уровень настойчивости, или доминирования, близкий его образу жизни. Один человек может жить вполне комфортно (и привлекательно), будучи уступчивым. Другой (благодаря характеру или тренировке) обнаруживает, что доминирование – более подходящий для него стиль приспособления к окружающей среде и овладения ею. У некоторых людей вырабатывается стиль чрезвычайной агрессивности, у других – чрезвычайной пассивности. Суть дела в том, что в нашем обществе людей можно сравнивать (приблизительно) по тому, как они решают проблему отношения к окружающей среде и к другим людям.

Герберт Спенсер давно обратил внимание на то, что вся эволюционная борьба заставляет животное (и человека) найти свой уровень доминирования. Когда два первых зверя встретились в лесу, говорил Спенсер, один из них заявил о своем приглашении на обед , а другой был вынужден сдаться и стать обедом . Недавние работы показали, что существует постоянная «очередность клева» у кур и других животных, такая, что животное А регулярно доминирует над животным В , животное В доминирует над С и т. д. К людям относится поговорка, что приходится быть либо ботинком, либо ковриком у двери.

Может показаться логичной разработка универсальной шкалы доминирования – подчинения, но эта процедура будет носить в лучшем случае характер аппроксимации . В конце концов, бесконечно разнообразие лидеров, тиранов, агрессоров, последователей, уступчивых и робких душ. Эта шкала не распознает и не может распознать тонких нюансов черт у разных людей. В следующей главе мы более тщательно исследуем проблему индивидуальных личностных черт.

Теперь вернемся к общим чертам. Существует множество сторон личности, по которым может быть произведено приемлемое сравнение всех представителей данной культуры. Кроме доминирования – подчинения мы можем упомянуть разговорчивость, радикализм, заботу (только) о деньгах, уединенность, тревожность, потребность в достижении, расовые предрассудки и еще сотни измерений. В таком случае, общие черты – это те стороны личности, в отношении которых может быть проведено осмысленное сравнение большинства людей, принадлежащих к данной культуре.

Что касается истинности, то теперь должно быть ясно, что мы производим гораздо большее насилие над структурой личности Джона, когда втискиваем его в единообразные категории черт, чем когда рассматриваем его как человека самого по себе и пытаемся обнаружить действительно существующие внутренние системы его личной жизни.

Мы заключаем, что общие черты не должны полностью исходить из естественных различий у людей, поскольку сходным образом сконструированные смертные в сходных условиях среды склонны вырабатывать похожие цели и похожие методы их достижения. В то же время общие черты – это до некоторой степени продукт нашего метода насильственной категоризации отдельных людей. Таким образом, общие черты в большей степени номинальны и в меньшей – истинны, чем личностные черты (см. главу 15). Тогда мы можем сказать, что они лишь наполовину истинны, но тем не менее незаменимы, исследуем ли мы личность с помощью шкал, тестов, оценок или любого другого сравнительного метода.

Как их выявить?

Предположим, вы сказали, что определенный ваш друг великодушен, пунктуален, любитель искусства и шутник. И, предположим, я спросил: «Откуда вы знаете, что он таков?» Вашим ответом наверняка будет: «Ну, я знаю его очень давно, и в ситуациях, связанных с интересами и благополучием других людей, он обычно поступает великодушно. Когда же мы назначаем встречу, он редко опаздывает. Он часто ходит на художественные выставки, немного рисует сам, а на его книжных полках много работ по искусству, и, сталкиваясь с суетой в своей жизни и в окружающем мире, он часто (но, конечно, не всегда) справляется с ней с легкостью и придает ситуации юмористический поворот». Другими словами, частота , с которой человек выбирает определенный способ адаптации, – вот один из критериев черты. Второй критерий – круг ситуаций , в которых он выбирает этот самый способ действия. Третий – интенсивность его реакций, согласованных с этим «предпочитаемым паттерном» поведения.

Психологи используют те же самые критерии. Взглянем на три приведенных нами выше пункта тестов. В первом и третьем вас спрашивают, каковы «предпочитаемые вами паттерны»: являются ли они паттернами доминирования или подчинения. Эти вопросы также приглашают вас оценить, что в вашем случае является обычным или привычным (частоту). Второй вопрос выявляет, насколько силен ваш отклик. С помощью всех трех вопросов (и многих других из той же оценочной шкалы) предполагается выяснить, насколько широк диапазон ситуаций, в которых вы принимаете «предпочитаемый паттерн» доминирования или подчинения. Все три критерия (частота, диапазон и интенсивность) поддаются количественному измерению и допускают статистическую обработку.

Конечно, психологу нет необходимости использовать самоотчет, как в этом подробном тесте «карандаша и бумаги». Он может не доверять самоотчетам и выбрать для использования прямое наблюдение. Например, он может использовать «периодическое наблюдение» (возможно, наблюдая за определенным ребенком на площадке для игр в течение десяти минут в день), фиксируя, как часто, насколько интенсивно и в каком диапазоне ситуаций этот ребенок доминирует или подчиняется. Он может наблюдать взрослых на групповых встречах (возможно, наблюдая через экран с односторонней видимостью – «зеркало Гезелла») и подсчитывать «взаимодействия» доминирования и подчинения. Или же он может использовать оценочную шкалу и просить других людей оценить, насколько сильна или слаба данная черта у Джона, Мэри или Тома. (Если он использует оценочную шкалу или даже сам проводит наблюдения, психолог захочет, чтобы суждения подтверждались другими исследователями, чтобы обеспечить то, что называют надежностью наблюдения .)

Статистическое подтверждение существования черт заложено в различных измерениях надежности . Если в исследовании принимают участие различные наблюдатели или оценщики, необходимо, чтобы они согласились друг с другом. Если используется тест, принципиально важно, чтобы у испытуемых воспроизводились примерно те же самые результаты в случае, когда тест повторно проводится через некоторое время ( ретестовая надежность ). Также существенно, чтобы человек, проявивший доминирование в одной ситуации, также демонстрировал (обычно) свое доминирование в других ситуациях. Поскольку, как мы видели, очень важно проводить индивидуальный опрос, статистическое измерение (его внутренняя надежность ) просто определяет, коррелируют ли ответы на отдельные вопросы друг с другом и с общим результатом для всей совокупности в целом. Это означает, что для всех людей, заполняющих тест, существует тенденция: если показан высокий результат по одному пункту, то и по другим пунктам оказываются высокие результаты. Если это так, то тест измеряет общую черту с довольно высокой надежностью.

Мы утверждаем, что если можно доказать, что один вид деятельности статистически связан с другим видом деятельности, то это свидетельствует о том, что нечто (а именно черта) лежит в основе обоих этих видов деятельности. Это – «общая черта», если данные получены на всей совокупности испытуемых. Тест на доминирование – подчинение, упомянутый выше, обладает ретестовой надежностью 0.78 (максимально возможное значение – 1. 00), а внутренней согласованностью около 0.85. Поэтому мы приходим к заключению, что человек в общем устойчиво располагается в определенном месте континуума от сильного доминирования до крайней подчиненности, а поэтому люди могут успешно сравниваться по этим общим (генерализованным) свойствам личности.

Множество (возможно, тысячи) общих черт были установлены таким путем. Назовем некоторые: невротичность, социальная экстраверсия – интроверсия, авторитаризм, внешняя тревожность, потребность в достижении, мужественность или женственность в интересах, конформизм.

Проницательный читатель может обнаружить ловушку в этой процедуре. Предположим, исследователь намерен определить, является ли, скажем, щедрость общей и измеримой чертой. Во-первых, он должен придумать свою шкалу измерений. Делая это, он изобретает множество воображаемых ситуаций. Проведя предварительную проверку своей шкалы, он обнаруживает, что некоторые ситуации не подтверждают другие (низкая надежность по отдельным вопросам), поэтому он отбрасывает одни из них и изменяет формулировку других, пока не создает надежную шкалу. Таким образом, то, что он вкладывает в шкалу, определяет ту общую черту, которую он получает на выходе . Эта произвольность противоречит чистому натурализму (то есть обнаружению того, каковы «в действительности» слои человеческой натуры). Это одна из причин, по которым мы не можем слишком решительно утверждать истинность общих черт.

Выявление общей черты может оказаться затруднительным. Вероятно, мы потерпели бы неудачу в поисках достаточного числа примеров донкихотства, изменничества или клептомании для того, чтобы оправдать шкалирование индивидов по этим переменным. У определенных людей они могут оказаться важными личностными диспозициями, но они не являются общими чертами.

Пытаясь определить, является ли пунктуальность – склонность к опозданиям общей чертой, Дудича обнаружил, что примерно 40 % испытуемых действительно устойчиво склонны приходить вовремя, с опозданием или слишком рано на собрания в колледже (столь различные, как баскетбол, восьмичасовые занятия, обед, частные встречи). Но около 60 % испытуемых продемонстрировали слишком большую вариативность, чтобы сделать вывод о том, что они обладают каким-либо «предпочитаемым паттерном» приспособления [552] .

Научное свидетельство существования любой характерной черты – это всегда результат демонстрации последовательности человеческого поведения с помощью какого-либо подходящего метода. В случае общих черт необходимо также продемонстрировать, что вся совокупность испытуемых разумно последовательна в своем поведении с течением времени и в различных ситуациях. Но какого уровня согласованности должны мы требовать? Такого ответа нет. Говоря языком статистики, чем выше надежность измерений, тем надежнее свидетельства в пользу черты. В случае использования традиционных корреляционных измерений (ретестовой надежности или внутренней согласованности) большинство психологов не склонны полагаться на корреляции меньше, чем 0.80. Учитывая неустранимую изменчивость поведения, непосредственное воздействие ситуации и ошибки измерения, мы не удивляемся тому, что для достижения этого минимума в измерении, шкалу зачастую приходится несколько раз пересматривать (это, как мы сказали, делает всю процедуру несколько искусственной).

Нормальное распределение

Одна из обычных (но не абсолютных) характеристик общих черт – это их так называемое нормальное распределение. (Отметим, что это утверждение относится только к общим чертам, так как по самой своей природе индивидуальные черты, которые мы обсудим в следующей главе, не могут быть приложены к совокупности испытуемых.)

Исследователь хочет думать об общей черте как о «континуальной» с количественными оценками, упорядоченными в форме «колоколообразного» распределения. В большинстве случаев наблюдаются средние оценки, а число остальных снижается по направлению к наибольшему и наименьшему значениям. Только в том случае, когда черта обладает этим нормальным распределением, мы можем применить обычные статистические методы измерения.

На рисунке 11 показана ситуация с одной общей чертой – доминированием – подчинением. На графике представлен широкий круг оценок (фактически 119 баллов), показывающих чувствительность шкалы. Крайние оценки встречаются нечасто. Большинство людей обладает умеренными оценками, сгруппированными вокруг «точного среднего» (середины). Средние оценки могут быть результатом предпочтения «умеренных» ответов, указывающих на диспозицию избегания крайних моделей адаптации; или же они могут быть (и иногда бывают) результатом усреднения ответов с высокой степенью доминирования и подчинения. (В последнем случае средняя оценка вводит в заблуждение, поскольку у испытуемого есть две сильные, но противоречивые диспозиции.)

Рис. 11. Распределение баллов по Тесту доминирования – подчинения. Составлено на основании децильного распределения оценок из исследования реакций Д – П; форма для мужчин

Когда исследователь достигает такого нормального распределения оценок, он бывает вполне удовлетворен. Теперь он может сравнивать людей в отношении общих черт. Он знает, что высокие и низкие оценки – это важные отклонения от универсальной (или групповой) нормы. Он может использовать эти результаты в разных статистических целях.

Нормальная кривая – это сладкая мечта психодиагноста, но нелегко точно объяснить, что она означает. Фактически, обычно она бывает продуктом смешанных обстоятельств. Прежде всего, частично она может отражать стремление природы к усреднению; но вдобавок она отражает социальное давление в направлении конформности с некоторым принятым «средним» уровнем поведения. Нормальное распределение часто бывает результатом случайного наложения противоположных способов адаптации на одной линейной шкале. Наконец, распределение в определенной степени подвержено влиянию автора теста, который стремится к тому, чтобы последовательные улучшения, вносимые в шкалу, вели ко все более и более симметричному разбросу оценок. Последняя процедура не встречает серьезных возражений, как и полученная таким образом нормальная кривая, поскольку в любом случае шкалирование общих черт – всего лишь грубый способ подхода к личности. Тем не менее, в интересах хорошей теории важно осознать степень усложнений, которые вносятся в одну «простую» переменную ради удобства измерения. Только сделав это, мы можем избежать самонадеянных ошибок, допущенных целым рядом авторов, считавших, что «все в личности нормально распределено».
Черты и другие детерминирующие тенденции
Психологи жить не могут без концепции «установки», подразумевая под этим готовность к реакции. Без подобной концепции было бы невозможно объяснить стабильность и последовательность поведения [553] .

Поскольку психологи всегда предполагали, что привычки, влечения, потребности, следы в памяти, подсознательные комплексы, чувства, психические установки и многие другие диспозиции и системы того же типа существуют в нейропсихологической структуре, присоединение «черт» к этому ряду не требует дополнительных аргументов.

Здесь нас заботит только вопрос терминологии. Когда следует использовать термин черта , а когда – какой-либо другой термин из этого ряда?

Черта и привычка. Обычно термин привычка используют для обозначения детерминирующих тенденций узкого и ограниченного типа. Маленький ребенок приучается (с трудом) чистить зубы утром и вечером. В течение нескольких лет эта привычка занимает обособленное положение, пробуждаясь только от соответствующих команд родителей в качестве звена в цепи действий, которые он осуществляет утром и вечером. Однако с течением лет чистка зубов становится не только автоматической (как действуют привычки), но вплетается в расширенную систему привычек – в черту личной чистоплотности . Многие взрослые обладают генерализованной привычкой избавления себя от грязи всех видов. Если кто-нибудь пренебрегает чисткой зубов, он ощущает дискомфорт не только потому, что нарушена привычка, но и потому, что такое пренебрежение противоречит более общей черте чистоплотности.
Из этого примера вытекает вполне корректное предположение о том, что каждая черта, по крайней мере частично, вырастает из интеграции многочисленных специфических привычек, которые обладают для конкретного человека одним и тем же общим адаптивным значением. Привычки не объединяются автоматически, но они объединяются, когда человек обладает некоторым общим представлением, или некоторым образом себя, который приводит к их слиянию под воздействием организационной системы более высокого порядка. Ребенок никогда не бывает «вежливым вообще». Сначала он учится говорить «спасибо», не прерывать других, когда они говорят, придерживать дверь для матери, входящей в дом. Все это – характерные частички обучения. Однако когда он станет взрослым, можно будет говорить о вежливости как о его черте. Привычки теперь интегрированы в представлении о том, каким должен быть его собственный стиль жизни. В процессе изучения черт мы не должны забывать, что свою роль играет воздействие темперамента, ума и конституции. Вероятно, людям с одними врожденными особенностями характера легче развивать черту вежливости, чем людям с другими.

Итак, черта более генерализована, чем привычка. Она также более изменчива в своих проявлениях. Это очень важный момент. Вежливость – больше, чем простое скопление привычек. Истинно вежливый человек для того, чтобы поддержать свою черту вежливости , будет изменять свое поведение вплоть до нарушения своих вежливых привычек . Обычно считается невежливым пить за обеденным столом из руки, сложенной чашечкой, но рассказывают об одной хозяйке в Вашингтоне, которая поступила так для того, чтобы поддержать своего восточного гостя, который выпил из своей руки. Она нарушила свою привычку, но поддержала свою черту.

Вежливый американец быстро обучается тому, что в некоторых странах удовлетворение от принятия пищи выражают отрыжкой, а в других избегают этого искреннего действия. Если у него есть привычка занимать самое неудобное место в комнате, в Германии он быстро нарушит свою привычку, когда узнает, что наиболее неудобным местом часто является софа, сидеть на которой, однако, почетно. В одной стране (для того, чтобы оказаться вежливым) он приучится в гостях расспрашивать хозяина о том, сколько тот заплатил за то или иное свое имущество, в другой стране (для того, чтобы оказаться вежливым) он не будет задавать такие личные вопросы.

Здесь мы вновь обращаемся к понятию эквивалентности . Во всех странах наш вежливый путешественник обнаружит, что социальные отношения большей своей частью пробуждают у него диспозицию вежливости. Следовательно, многие социальные стимулы эквивалентны в своем влиянии на эту черту. С другой стороны, его действия, хотя они и чрезвычайно разнообразны, также эквивалентны в том, что все они означают вежливость. Это положение иллюстрирует рисунок 9 <с. 362>. (Понятие эквивалентности в чем-то сходно со стимул-реактивной концепцией «генерализации стимула». Эта последняя, однако, подразумевает, что генерализация – автоматический результат частого обусловливания. «Эквивалентность» же требует, чтобы человек воспринимал общий смысл ряда стимулов, на которые он реагирует.)

Итак, черта – это нейропсихологическая структура, обладающая способностью делать многие стимулы функционально эквивалентными и инициировать и направлять эквивалентные (разумно последовательные) формы адаптивного и экспрессивного поведения.

Черта и установка. Не всегда можно отличить, что правильно называть чертой , а что установкой. Патриотизм – это черта или установка в отношении родной страны? Экстраверсия – это черта или установка в отношении жизни? Авторитаризм – черта или установка? В этом и подобных случаях безразлично, какой термин мы используем. Приемлемы оба обозначения.

Но обычно существуют два различия между этими двумя понятиями: 1. Установка всегда обладает предметной отнесенностью. У человека бывает установка по отношению к Пастернаку, коммунизму или исследованиям Арктики. Черта – результат действия такого большого числа объектов, что мы не пытаемся точно определить их. Поэтому черта обычно рассматривается как носящая более общий характер (обладающая более высоким уровнем интегрированности), чем установка. Человек конформен, экспансивен, застенчив, влиятелен в таком множестве ситуаций, что мы не можем определить их, как в случае с установкой. 2. Установки обычно бывают в поддержку или против чего-то, благоприятные или неблагоприятные, расположения или неприязни; они ведут человека к объекту установки или от него. Эндрю обладает благоприятной установкой в отношении своей церкви, негативной установкой в отношении соседа и амбивалентной (как благоприятной, так и неблагоприятной) установкой в отношении телевидения.

Это свойство приближения или удаления придает понятию установки определенный двигательный оттенок. Установка направлена на действие. В большинстве языков мы обнаруживаем сравнимые термины, которые объединяют «положение» движения с внутренним состоянием ума. Джонстон показал это на примере анализа 12 языков, как показал и то, что термин « установка » обычно в большей степени относится к движению, чем к внутреннему состоянию. В некоторых языках существуют более тонкие отличия, чем в английском. Так, когда говорят о политической установке (например, рассматривая положение Англии на Среднем Востоке), в греческом языке используют термин stasis , тогда как говоря об образе мышления и поведения (в том, что касается расовых отношений) в том же языке используется термин symperiphora [554] .

Но, как мы уже сказали, область действия установки может быть настолько широка, что она может отождествляться с чертой. Если человек любит свою собаку, но не других животных, у него есть установка; если же у него есть установка на заботливое и сочувственное отношение к людям и животным, то у него в то же время есть черта доброты .

Как установка , так и черта – незаменимые понятия в психологии. Совместно они охватывают основные типы диспозиций, с которыми имеет дело психология личности. Однако мимоходом отметим, что, поскольку установка связана с направленностью людей на выявление различных сторон окружающей их среды (включая людей, культуру и общество), она является излюбленным понятием социальной психологии [555] . Однако в сфере личности нас интересует личностная структура, в результате предпочитаемым понятием становится черта .

Черты и другие формы готовности. Выше мы обсуждали такие «промежуточные переменные», как влечение, инстинкт, потребность . Поскольку они оказались полезны в качестве единиц сравнения индивидов и считаются обозначающими реально действующие диспозиции, они могут быть отнесены к нашему понятию общих черт. Фактор , как мы показали, является несколько надуманным понятием, но все же это понятие родственно черте . Используются, кроме того, еще более близкие понятия. Коротко упомянем их. Чувство находится между установкой и чертой . Обычно мы можем назвать объект чувства, как можем сделать это для установки; кроме того, у них более или менее общие объекты [556] . Патриотизм можно назвать чувством , или установкой , или чертой .

Гольдштейн [557]  ввел понятие предпочитаемых паттернов поведения. Этот термин шире, чем черты, но удачен. Левин [558]  говорит об областях («внутриличностной» и «перцептивно-моторной»). Эта пространственная метафора предполагает модель теории поля, но она в высокой степени суггестивна. Другие термины, относящиеся к определенным видам черт: интерес, ценность, комплекс, эго-система (Коффка), обобщенная привычка (Дьюи), стиль жизни (Адлер), синдром (Маслоу).

Очертив эти разнообразные особенности, попытаемся теперь сформулировать итоговую формулировку. Фактически в этой формулировке сконденсировано все, о чем шла речь в этой главе.

Общая черта – это категория для классификации функционально эквивалентных форм поведения у широких групп людей. На общие черты воздействуют искусственные и надуманные соображения, но до определенной степени общие черты отражают соответствующие действительности и сопоставимые диспозиции многих людей, которые, благодаря общности человеческой природы и общей культуре, вырабатывают схожие (хотя и в неодинаковой степени) способы приспособления к окружающей их среде.

Если это утверждение покажется слишком специальным, читатель может предпочесть простое, хотя и менее точное утверждение о том, что общая черта – это некоторая обобщенная диспозиция, в отношении которой можно успешно сравнивать людей.

Типы

В обыденной речи говорят, что человек обладает чертой, но относится к определенному типу. Такое использование слов наводит на предположение, что типы существуют не в людях или в природе, а скорее во взглядах наблюдателя. Иначе говоря, черты следует рассматривать как (по крайней мере, частично) соответствующие действительности , а типы как лишь номинальные . Черты следует искать в самом человеке, типы – в неких внешних точках зрения.

Истина во многом определяется тем, о какого рода типологии мы говорим. Рассмотрим сначала некоторые типологии номиналистского свойства. Они кажутся придуманными для подчеркивания особых интересов автора за счет людей. Один автор говорит, что человечество может быть разделено на мещан и богему , другой предпочитает иную дихотомию: аполлонические-дионисийские , третий предлагает: внутреннеориентированные и внешнеориентированные . Психологи, интересующиеся образами, предлагают визуальный, кинестетический и аудиальный типы. Уильям Джеймс говорит о людях с мягким и жестким складом ума; Шелдон – о висцеротониках, церебротониках и соматотониках; Шпрангер предпочитает теоретические, эстетические, экономические, социальные, политические и религиозные типы. Этот список можно продолжать и продолжать.

В этой гетерогенной серии нас прежде всего поражает стремление авторов навязать свои собственные интересы человеческой природе. В их глазах человечество подразделяется согласно их замыслам. Они вовсе не интересуются целостными личностями, а лишь теми их частями, которые могут быть выстроены согласно их планам. На рисунке 3 <с. 228> изображен этот процесс рассечения на части.

Вплоть до настоящего момента мы определяли типы как абстракции, созданные путем вычленения отдельных кусочков, составляющих людей, и насильственного превращения их в категории, доставляющие особую радость некоторым исследователям.

Эмпирические типы. Однако в определенном существующем смысле тип может рассматриваться как общая черта высшего порядка . Эта возможность возникает, когда исследователь претендует на то, чтобы охватить большие области личностей многих людей. В этом случае свидетельства в пользу того или иного типа действуют тем же образом, что и свидетельства в пользу той или иной черты. Если с помощью эмпирического исследования можно показать, что многие привычки, черты и установки суть проявления более объемной организации (и если обнаружится, что многие люди этой объемной организацией обладают), тогда эти люди составляют некоторый тип. (Мы даже можем нарушить привычное использование слов и сказать, что они обладают некоторым типом.) На рисунке 12 проиллюстрирована эта ситуация.

Рис. 12. Тип как черта высшего уровня (адаптировано из: Eysenck H. J. The organization of personality // Journal of Personality. 1951. Vol. 20. P. 103)

С этой точки зрения доктрина эмпирического типа располагается между уровнем черт и уровнем личности в целом. Она претендует на охват большей части, а то и всей организации целостной личности. С этой точки зрения можно доказывать, что интроверсия или соматотония – эмпирические типы.

Но даже эмпирические типы (установленные на основе надежных свидетельств того, что действия, установки и черты обладают свойством объединяться в группы) сталкиваются с осложнениями. Трудности заключаются в том, что сама концепция типа подразумевает неоднородность структуры. Она подразумевает, что некоторые люди соответствуют одному типу, другие – другому, но все же есть те, кто полностью выпадает из строя. Беда в том, что у людей не обнаруживается такого четкого разделения. Мы лишь можем сказать, что некоторые люди обладают некоторыми свойствами, приписываемыми некоторым из типов.
Для того чтобы вообще сохранить теорию эмпирических типов, необходимо сказать, что большинство людей представляют из себя «смешанный тип». Например, они являются как интровертами, так и экстравертами, как церебротониками, так и соматотониками. Тем самым сохраняется идея дискретности при фактическом признании континуальности. Как показано на рисунке 13, эта разрывность фактически означает, что термин тип приложим, строго говоря, только к крайним частям континуума.

Рис. 13. Эмпирические типы как крайние части континуума

Итак, мы приходим к заключению, что доктрина эмпирического типа не может реально помочь представить структуру человеческой личности. Она предполагает четкое разграничение между «типами» людей, чего в действительности не обнаруживается. Та истина, что содержится в доктрине эмпирических типов, уже отражена полностью в нашей концепции общих черт . Другими словами, мы вполне допускаем, что некоторые измеримые общие черты являются широкими, особенно такие, как интроверсия или соматотония, которые воздействуют на значительную часть взглядов человека на жизнь. Другие являются более «узкими» (такие как пунктуальность, вежливость или доминирование). Мы ничего не приобретаем от того, что назовем более широкие черты «типами».

Реальный вред от теории эмпирических типов в том, что она предполагает полное отнесение личности к какому-нибудь типу, но этого, как мы видели на рисунке 3 <с. 228>, никогда не происходит.

Идеальные типы. Как мы говорили в главе 1, существуют совершенно различные способы рассмотрения типов. Некоторые теоретики используют это понятие, вообще не требуя, чтобы типы включали конкретных людей. Они утверждают, что их типологические схемы помогают нам понять людей, даже если ни один отдельный человек в действительности им не соответствует. Посмотрим, к каким результатам приводит эта довольно парадоксальная логика.

Немецкий философ Дильтей, проведя обзор мировых философских систем, пришел к заключению о существовании трех фундаментальных форм философии. Он назвал их идеализм свободы, объективный идеализм, натурализм [559] . Какое отношение это имеет к личности?

Если число всех фундаментальных взглядов на жизнь равно трем (три типа), тогда отдельных людей можно рассматривать с точки зрения того, соответствуют ли они (по крайней мере, приблизительно) одному из этих «идеальных» типов. Мы видели, что сходным, но более изощренным образом ученик Дильтея, Эдвард Шпрангер осуществил априорный анализ фундаментальных человеческих ценностей. Согласно Шпрангеру, они бывают теоретическими, экономическими, эстетическими, социальными, политическими и религиозными . Он не требует, чтобы каждый человек полностью соответствовал какому-нибудь одному типу, но утверждает, что мы можем до некоторой степени понять человека, исследуя его ценности с помощью этого подразделения. Оно является «схемой постижения». Оно помогает нам понять людей, поскольку люди в той или иной степени объединяются в соответствии с одной или более из этих возможных человеческих ценностей [560] .

Культурные типы. Где-то между идеальными типами и эмпирическими типами располагается множество культурных типов. Об одном человеке мы скажем, что он «типичный британец», о другом – что он «истинный космополит», о третьем – что он прирожденный «профессиональный солдат». Такие эпитеты о многом говорят нам. В особенности обнаруживают себя профессиональные типы. Приходит на ум широкое сочетание черт, когда я говорю, что Джон – «типичный» юрист, торговец, неквалифицированный рабочий, фермер, парикмахер, священник, политик.

Как мы увидели в главе 8, некоторые авторы полагают, что выясняя род занятий человека, его статус, роли или положение в обществе, мы больше узнаем о его личности, чем изучая его черты. Такое утверждение вводит в заблуждение. Во-первых, солдат, о котором идет речь, может не быть типичным для своей группы, а заметно отклоняться от нормы. Во-вторых, этот тезис упускает тот факт, что даже у типичного солдата эти черты теперь принадлежат ему . Они «располагаются под его кожей» (а не принадлежат его профессии).

Это важное положение. Не может быть надежной характеристики человеческой личности в терминах ролей, рода деятельности, социального статуса или любого другого культурного или социологического подразделения. Когда мы говорим, что Макс является фермером, провинциалом, католиком, итальянским физиком, администратором или членом «верхней части среднего класса», мы не описываем его личность. Он может отклоняться от нормы, но даже если он «типичен», его черты и в этом случае регулируют его личность. На его черты может воздействовать его принадлежность к группе, но мы не должны путать такую принадлежность (социальный тип) с его действительной личностью.

Типы как пропедевтика. Несмотря на наше довольно негативное мнение о типологии, мы можем допустить, что для начала «догадки», касающиеся типов (любого вида), часто оказываются продуктивным приемом. В последнее время на исследования оказало стимулирующее действие – приведем лишь некоторые примеры – постулирование конституциональных типов, перцептивных и когнитивных типов, типов зрелости и незрелости. Короче говоря, доктрина типов может служить хорошим плацдармом для психологической теории, но плохой конечной целью. Формулируя суть дела более конкретно, можно сказать, что, начиная с типов , исследователи часто заканчивают полезной информацией, касающейся комплексных черт , но других следствий из этого не вытекает.
Обозначение общих черт
В английском языке приблизительно 18 000 слов (главным образом, прилагательных), обозначающих различные формы поведения человека [561] . На первый взгляд эта масса слов напоминает семантический кошмар. Однако очевидно, что названия черт связаны с основными структурными единицами личности, и наша задача будет заключаться в том, чтобы по возможности обнаружить эту связь.

Эти тысячи названий возникают благодаря существованию двух различных видов воздействия. Прежде всего, мы должны быть уверены, что люди испытывают желание давать имена тому, что действительно существует в человеческой природе. Если бы простые смертные не имели способностей и диспозиций, мы вряд ли давали бы им названия. Более того, названия в некоторой степени поправляют сами себя, поскольку бесполезно сохранять ложные верования в нечто фантастическое, давая ему имя; все преимущества в том, чтобы использовать названия, обозначающие реальные психические структуры. Это одна из причин, по которой существуют названия черт. Если бы она была единственной, то соответствие словаря психологической реальности было бы точным, гораздо более точным, чем на самом деле.

Другой фактор, влияющий на наш лексикон названий черт, в корне отличается от первого; он связан с причудливыми формами культурных влияний. Очень давно благодаря медицине Галена в английский язык вошли такие названия черт, как сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик, добродушный, гнилодушный, а также хладнокровный, душевный, бездушный и сердечный (произошедшие из веры в то, что в сердце располагаются ум и чувства). Протестантская Реформация с ее подчеркнутым вниманием к духовному миру и самоанализу принесла много полезных прилагательных, обозначающих черты (среди них искренний, набожный, нетерпимый, аккуратный, фанатичный ), а также многие составляющие Я: самоуважение, самоуверенность, самолюбие, доверие к самому себе, самооценка. Себялюбие – название, придуманное пресвитерианцами около 1640 года. Растущий субъективизм в литературе восемнадцатого века принес апатию, разочарование, депрессию, мечтательность . Высший свет добавил пристойность, неотесанность, занимательность, скука . Нынешнему времени принадлежат многие выражения, некоторые из которых все еще считаются сленгом: зазывала, карьерист, битник, громила, подхалим, очковтиратель, недотепа, паникер, пройдоха, жиголо, экс-горожанин. В этот постоянно пополняемый словарь характеристик человека психологи внесли интроверта, невротика, регрессивный тип, психопата, соматотоника, шизоида и многих других. Некоторые символические обозначения отмирают, но названиям черт свойственно множиться – без сомнения, это отражает постоянно растущий интерес к человеческой природе.

Поэтому мы заключаем, что отчасти действующие названия черт указывают на общие характеристики, по которым можно сравнивать людей. Иначе говоря, во многих терминах отражается стремление выразить истинные свойства людей. Этому соответствуют около 25 % названий.

Но язык сложен. Он служит также для оценок. Когда мы говорим, что женщина привлекательна , мы говорим не о диспозиции, расположенной «внутри человека», а о воздействии на других людей. Такой преобладающий оттенок оценки имеют около 30 % названий черт, среди них прелестный, ангельский, скучный, отвратительный, завидный, злой, великолепный, докучливый, обаятельный.

Часто трудно провести черту между названиями, отражающими действительность, и оценочными названиями. Прежде всего, слова похвалы или порицания, такие как честный, законопослушный или бескорыстный , могут подойти для того, чтобы отразить желаемый образ самого себя, и человек может стремиться (формировать черту) соответствовать социальному идеалу.

Есть еще два класса терминов. Мы обозначаем временные состояния ума, настроения, эмоций или текущей деятельности, например, смущенный, тараторящий, ликующий, бешеный. Такие названия описывают поведение, но не подразумевают постоянных «предпочитаемых паттернов». Из тех 18 000 слов таких около 25 %. Наконец, мы должны учесть большое множество обозначений (20 % от всех), являющихся метафоричными или сомнительными, таких как бодрый, аморфный, полный, плодовитый.

Когда мы говорим, что перечень простых описывающих человека терминов содержит примерно 18000 слов, мы упускаем громадное число пишущихся через дефис и составных выражений: любитель природы, ненавидящий притворство, человек, которого никогда не заботят детали и т. д. Не является ли число возможных описаний человека в английском языке (или в других высокоразвитых языках) практически бесконечным?

Подводя итоги, отметим, что наша теория названий черт считает названия, предложенные словарем, символами, в которых смешаны психологическая, культурная и этическая составляющие. Оценочные и уничижительные высказывания малополезны при изучении структуры личности, однако они могут быть полезны при изучении социального влияния одних людей на других. Вероятно, число простых (безоценочных) слов, явно указывающих на устойчивые (не временные) черты, находится между 4000 и 5000. Однако возможны столь многие комбинации слов, что число доступных обозначений черт гораздо больше.

В лучшем случае названия черт – это классифицирующие названия . Другими словами, называя и Тома, и Теда агрессивными, мы не подразумеваем, что их агрессивность по своей сути идентична. Обыденная речь – плохой ориентир в психологических тонкостях. Но слова – лишь грубые вместилища. Мы вкладываем в них громадное множество значений, которые приблизительно, но очень грубо сопоставимы друг с другом.

Словесные обозначения – это почти все, с чем нам приходится работать, как бы мы ни были этим недовольны. Возможно, когда-нибудь у психологической науки будут другие обозначения черт (факторные или математические), но прогресс в этом направлении слишком незначителен для того, чтобы склонить нас к отказу от элементарной приверженности родному языку. Наша участь – анализировать черты с помощью слов, делая в этом направлении все, что возможно, для точной характеристики наших терминов.
Резюме
Личность можно анализировать – в определенных пределах и с частичным успехом – в терминах общих черт. Это диспозиции (более общие, чем привычки или установки), в отношении которых можно успешно сравнивать людей. Здравый смысл постоянно подталкивает нас к подобным сравнениям. Скажем, один человек доминирует в большей степени, чем другой. Психологи занимаются тем же, хотя иногда предпочитают говорить об «измерениях», «факторах» или «переменных» вместо черт.

Общие черты устанавливаются эмпирически всякий раз, когда их достоверность подтверждается личностными тестами (или другими индикаторами), показывающими, что люди с течением времени реагируют последовательно и с характерной интенсивностью. Таким образом были выявлены сотни общих черт, большинство из которых подчиняется нормальному распределению в популяции.

Общую черту необычной широты и охвата иногда называют эмпирическим типом, но сомнительно, обладает ли понятие типа какой-нибудь научной полезностью. Говорим ли мы об эмпирических, индивидуальных или культурных типах, они в значительной степени навязываются конкретному человеку, которого насильно втискивают в них. Для сравнительного изучения личности предлагается более подходящий метод и теория общих черт. В следующей главе будет показано, что лучшим методом и теорией для морфогенетического исследования личности являются личностные диспозиции.
Хотя названия общих черт создают множество двусмысленностей и сложностей, мы вынуждены использовать их при исследовании личности.

Глава 15. Личностные диспозиции

...

Уникальность личностных диспозиций – Взаимозависимость диспозиций – Согласованность диспозиций – Генотипические, фенотипические и псевдодиспозиции – Кардинальные, центральные и вторичные диспозиции – Сколько диспозиций у человека? – Как исследовать личностные диспозиции? – Личностные диспозиции и мотивы – Определение – Резюме

Продолжим наше обсуждение названий черт. Мы обнаружили, что некоторые из них берут начало от исторических лиц или вымышленных персонажей: донкихотство, нарциссизм (по-английски сначала было Narcissusistic , затем narcissistic , сейчас narcistic ), шовинизм, садизм, квислинги. Человек может быть охарактеризован как гомеровский персонаж, раблезианец, толстовец. Мы можем назвать человека «иудой», «донжуаном», «пиквиком», «отелло», «фальстафом». Во всех этих случаях и во многих подобных мы замечаем некоторые особенно выдающиеся характеристики того или иного индивидуума, берем их как ярлычки и время от времени (не часто) навешиваем их на других людей.

Упомянутые выше черты не относятся к общим. Было бы абсурдом пытаться сравнивать всех (или бо́льшую часть) людей по шкале, созданной для измерения своеобразной демонстративной утонченности франта Бруммеля или сексуальной жестокости маркиза де Сада. Уже сам факт, что мы сейчас используем эти характеристики, демонстрирует то, что мы отделили их от индивидуальных образов, стремясь приложить их к другим индивидам, которым они могут подойти. Слова обобщают. Даже говоря «этот мальчик», мы указываем на особенное посредством двух абстрактных слов. Только имя собственное – например, Франклин Рузвельт – приближается к обозначению личности как единственного на свете уникального события.

Уникальность личностных диспозиций

Мы вновь приходим к утверждению, которое так шокирует науку. Франклин Рузвельт был единственным на свете уникальным историческим событием, и невероятно сложная организация его психических процессов и нервной системы была также уникальной. Иначе и нельзя рассматривать индивидуальный характер его наследственности и индивидуальный характер его жизненного опыта – все, что разъяснено в главе 1. Даже подсистемы его личности были в конечном счете уникальными. Столкнувшись с этой неопровержимой логикой, один разгневанный психолог воскликнул: «Я думаю, бессмысленно говорить о том, что никакие два человека не обладают одной и той же чертой. Я имею в виду, конечно, что это истина, но это одна из тех истин, с которыми нельзя согласиться». Мы ответим: к несчастью, это та истина, с которой исследование личности должно согласиться, какие бы большие осложнения это ни создавало.

Чтобы отделить эту проблему от проблемы общих черт, мы будем использовать различные термины. Уместно говорить об индивидуальных (или личностных ) чертах в отличие от общих черт, поскольку есть сходство между этими двумя понятиями (например, обе касаются комплексного уровня организации). Тем не менее, для ясности, мы будем называть индивидуальную структурную единицу не чертой, а личностной диспозицией (и будем время от времени использовать аббревиатуру ЛД) [562] .

Бо́льшая часть того, что мы говорили об общих чертах, применима также и к личностным диспозициям. Те и другие являются широкими (обобщенными) детерминирующими тенденциями; те и другие одинаково отличаются от привычек, установок и типов; те и другие относятся к уровню анализа, наиболее удобному для исследования личности; существование тех и других выводится из наличия действий, обладающих «функциональной эквивалентностью».

Но есть и отличия. Нет смысла говорить о «нормальном распределении» ЛД, поскольку каждая из них уникальна для одного человека. Названия черт лучше подходят общим чертам, чем личностным диспозициям. (Обычно для обозначения ЛД требуется несколько слов, например, когда мы говорим: «Маленькая Сьюзан обладает своеобразным, присущим только ей тревожным стремлением приносить пользу» или «Он сделает что-нибудь для вас только в том случае, если это не потребует от него никаких усилий».)

Мы утверждаем, что ЛД (если она верно определена) точно отражает личностную структуру, тогда как общие черты представляют собой категории, под которые индивида подгоняют.

...

Например, с помощью методов, направленных на общие черты, мы обнаруживаем, что у Питера эстетические интересы и тревожность развиты сильнее, а лидерство и потребность в достижении – слабее. Но важно то, что все эти общие черты особым образом окрашивают его жизнь и (что еще более важно) взаимодействуют друг с другом. Таким образом, точнее будет сказать, что его ЛД – разновидность артистической и самодостаточной уединенности . Отдельные баллы, отражающие общие черты, не отражают полностью этот паттерн.

Но, спросите вы, не «более ли научно» работать с общими чертами? Постепенно мы ответим на этот вопрос. В настоящий момент мы просто утверждаем, что общие черты – это в лучшем случае приближение. Часто они оказываются не в состоянии отразить структуру данной личности.

...

Иллюстрация этой точки зрения взята из проведенного Конрадом исследования оценок. Трое учителей оценивали некоторое количество детей дошкольного возраста по 231 общей черте, тем самым невольно исходя из предположения, что всем детям в той или иной степени присущи именно эти (одни и те же) качества. Следуя этому ненадежному предположению, учителя продемонстрировали низкую степень согласия (средняя корреляция 0.48). Похоже, многие дети оценивались на основании догадки, лишь потому, что в исследовании требовалось , чтобы каждый ребенок получил оценку по каждому качеству. Но в ходе того же исследования учителей просили пометить звездочкой оценки по тем качествам, которые, как они считают, занимают «центральное или доминирующее положение в личности ребенка». В этой части задания согласие между учителями было почти полным, корреляция их оценок равнялась приблизительно 0.95. Этот результат демонстрирует, что низкая достоверность оценок часто может быть следствием того, что испытуемых принудительно сравнивают по общим чертам, которые к ним не подходят. В отдельных случаях (качества, отмеченные звездочкой) общие черты довольно хорошо соответствовали некоторым замечательным индивидуальным ЛД, но по большей части общие параметры были неуместны [563] .

Пусть читатель не думает, что мы осуждаем подход, основанный на общих чертах. Это далеко не так. Мы считаем его единственно возможным для сравнения людей друг с другом и признаем, что получаемые с его помощью оценки и профили проливают некоторый свет на то, что нам нужно. Мы просто говорим, что есть иной, более точный способ рассмотрения личности, а именно выявление внутреннего структурирования (морфогенеза) жизни как уникального продукта природы и общества.

Рассматривая личность тем единственным способом, каким она может быть понята, мы видим в ней структурную сеть (композицию), включающую системы внутри систем, некоторые системы малой величины и нечто вроде периферии по отношению к центральной и главной структуре, а также другие более масштабные системы, находящиеся в сердцевине всего сооружения. Некоторые из этих систем легко вовлечь в действие, другие более пассивны; одни настолько культуросообразны, что их можно легко рассматривать как «общие», другие определенно идиосинкратичны. Но, в конечном счете, эта сеть, содержащая биллионы и биллионы нервных клеток, сформированная наследственностью и никогда не повторяющимся опытом отношений с окружающей средой, уникальна.

Твердолобые ученые законники возразят: «Ну, все в мире уникально – каждый камень на лугу, каждая старая туфля, каждая мышь, но все они состоят из одних и тех же элементов. Уникальность появляется тогда, когда общие элементы комбинируются в различных пропорциях. Органическая химия, например, занимается главным образом различными комбинациями шести или семи элементов, и примерно подсчитано, что из этих немногих элементов можно получить около трех миллионов комбинаций. Принимая во внимание еще большее количество элементов (включающих общие черты), мы можем в конечном итоге объяснить уникальность любого человека».

Мой ответ таков: личность существует только на постэлементарном уровне; она появляется только тогда, когда общие черты человеческой природы уже провзаимодействовали друг с другом и создали уникальную, самоподдерживающуюся и развивающуюся систему. Это не значит, что поиск общих элементов или общих человеческих функций нежелателен. Этим (и больше ничем) занимается бо́льшая часть научной психологии. Я настаиваю только на том, что если мы интересуемся личностью , то должны выходить за пределы элементов в область морфогенетического [564] .

Взаимозависимость диспозиций

Спросим себя, разумно ли думать о личности как состоящей из отдельных диспозиций. Не является ли ее структура настолько связной, что не поддается расчленению на компоненты?

Без сомнения верно, что мы никогда не можем наблюдать только одну ЛД. В непрерывном потоке поведения одновременно задействованы всевозможные детерминирующие тенденции. Рассмотрим акт написания письма: для него необходима конвергенция психических установок, сиюминутных мотивов, навыков, стилистических привычек, а также глубинных личностных убеждений и ценностей. Поведение всегда требует эффективной конвергенции многих обусловливающих его влияний. Обобщая этот пример, мы можем сказать, что никакое отдельно взятое действие никогда не является однозначным результатом отдельно взятой черты или ЛД.

Вместе с тем, поскольку адаптивные действия, распределенные в некотором временно́м диапазоне, часто обнаруживают одни и те же цели и одни и те же особенности выражения, мы должны допустить существование некоторых стабильных и устойчивых влияний. Возьмем, например, разговорчивого человека, из которого по малейшему поводу начинает литься речевой поток. Должна же существовать некая нервно-психическая тенденция, влияющая на его поведение в этом направлении. Его болтливость, столь легко провоцируемая (эквивалентность стимулов), порождает речевой поток, в котором могут быть использованы идеи и слова любого рода (эквивалентность реакций). Нелегко понять этот случай в неврологических терминах, но должна существовать некоторая нейтральная система с низким порогом возбуждения, способная порождать такое согласованное поведение. Конечно, в каждом отдельном случае форма болтливости детерминируется также другими факторами: его идеями и установками, относящимися к теме высказываний и к собеседнику, наличием слушателя и другими ЛД, коренящимися в его характере.

То, что мы подразумеваем под личностными диспозициями, передается выражением фокусы организации . Средний человек обладает определенным набором интересов и ценностей, определенными способами и манерами самовыражения и, возможно, одной или двумя впечатляющими навязчивыми идеями. Эти собранные в фокус диспозиции могут возбуждаться широким кругом стимулов и вести к широкому кругу эквивалентных ответов (см. рис. 9 <с. 362>). Но между этими системами нет жестких границ. Даже так называемые «логически непроницаемые ячейки» не полностью отделены; их границы по меньшей мере полупроницаемы.

В таком случае ЛД опознаются не по их четким контурам или границам, а по качественной характеристике их ядра. Такой ядерной характеристикой может быть некоторая важная цель, или смысл, или (иногда) способ выражения. Все это говорит нам о своеобразии индивидуальных усилий, направленных на выживание и овладение средой, и придает личности форму.

Согласованность диспозиций

Поскольку основной принцип поведения – его конвергентное течение, мы не можем ждать, что диспозиции будут полностью согласованными и предсказуемыми. Добавим, что наша проверка на ЛД (подобная проверке на общие черты) заключается в демонстрации повторения «функционально эквивалентного» поведения. Менеджера из Нью-Йорка, почти всегда решительного, аккуратного и быстрого, буквально разбивает паралич при виде подноса с французскими пирожными в ресторане. Почему? Возможно, это всего лишь усталость в конце дня, возможно, это скрытый комплекс, идущий от наказания в детстве за украденные пирожные. Диспозиции никогда не бывают полностью согласованными. Какая была бы тоска, если бы они согласовывались полностью; и какой был бы хаос, если бы они не согласовывались совсем.

Мы уже обсуждали несогласованность как следствие ситуации и видели, как далеко заходят некоторые авторы, заявляя, будто личность совсем не обладает внутренней согласованностью, а обязана своей однородностью сходству ситуаций, с которыми она регулярно сталкивается. Мы спорили с этой позицией. Даже человек, в одном случае проявляющий власть, а в другом уступающий, в одном случае грубый, а в другом слащавый, должен обладать этими противоположными склонностями внутри себя . Иногда в человеке могут таиться прямо противоположные ЛД. Склонность к завоеванию и уступчивость, экстраверсия и интроверсия, святость и греховность – эти диспозиции могут принадлежать одной душе. Гёте создал Фауста из таких парадоксов. Система психологии Юнга в большой степени основывается на понятии противоположностей. Например, в природе человека мужского пола таится бессознательное женское .

Одна ситуация пробуждает к жизни одну ЛД, другая – другую. Мы не можем отрицать этот факт. Но мы должны обратить внимание на то, что поведение, выглядящее противоречивым, часто вовсе не является таковым. Видимое противоречие проистекает из того факта, что мы осуществили лишь поверхностный диагноз.

...

Рассмотрим случай доктора D ., всегда аккуратного в отношении самого себя и своего письменного стола; пунктуального в отношении к своим лекционным заметкам, конспектам и картотеке; его личное имущество не только в порядке, но и тщательно заперто на замок. Доктор D . также заведует библиотекой своего департамента. В этой работе он беспечен: оставляет дверь библиотеки незапертой (и книги пропадают), не беспокоится об уборке помещения (и накапливается пыль). Означает ли это противоречие в поведении, что у него отсутствуют ЛД? Вовсе нет. Он обладает двумя противоположными стилистическими диспозициями, одна из которых – аккуратность, а другая – неорганизованность. Если копнуть дальше, дуализм можно объяснить (по меньшей мере частично) тем, что D . обладает одной кардинальной (мотивационной) диспозицией, из которой проистекают оба контрастирующих стиля поведения. Исключительный факт, касающийся его личности, заключается в том, что доктор – сосредоточенный на себе эгоист, который никогда не действует в интересах других людей, но всегда в своих собственных. Этот кардинальный эгоцентризм (свидетельства которого имеются в изобилии) требует упорядоченности для себя, но не для других.

Итак, мы приходим к заключению, что согласованность диспозиций – вопрос степени. Прежде чем говорить о ней, должна быть доказана связь между разрозненными действиями. Вместе с тем, существование разобщенных, специфических и даже противоположных действий отнюдь не фатально для вывода о согласованности. Обычно мы обнаруживаем, что противоречие уменьшается, если точно определить действующую диспозицию.

Генотипические, фенотипические и псевдодиспозиции

Здесь нам вспоминается полезное различение, предложенное Левином. Описания в терминах «здесь и теперь» он называет фенотипическими . Объясняющие схемы, привлекающие более глубокие диспозиции, – генотипическими . В нашем случае доктору D . были присущи (фенотипически) как тщательный, так и неаккуратный стили поведения, но обе эти готовности вести себя противоположным образом (за каждой из которых кроется круг эквивалентных ситуаций и ответов) коренятся в более фундаментальной (генотипической) ЛД, которую мы определили как эгоцентризм .

Было бы некорректно отказывать фенотипическим диспозициям в истинности. Они по большей части «истинны» в том же самом смысле, в котором истинны общие черты. Иначе говоря, хотя они могут и не отражать основную динамику и центральную структуру личности, они, по крайней мере, выражают последовательность поведения человека.

Психоаналитическая теория, к примеру, полагает, что такое свойство как, например, скупость , является отражением анально-эротического характера. Если это так, скупость – фенотипическая диспозиция. Только анально-эротический характер должен был бы, строго говоря, рассматриваться как генотипический. Но некоторые скупцы могут не иметь этого конкретного базисного генотипа. Возможно, их накопительство берет начало с времен страшной нужды, став затем функционально автономным. Просто они любят ощущение золота (или его эквивалента). В этом случае скупость, возможно, и есть истинный генотип (так сказать, фундаментальная ЛД, которая, вероятно, обнаруживается в личностях скупцов). Этот пример демонстрирует, что только путем исчерпывающего изучения отдельно взятой жизни мы можем надеяться достаточно успешно отличить генотип от фенотипа .

Иногда наши заключения могут быть полностью ошибочными. Например, мы можем думать, что человек, дарящий подарки, великодушен . Но, возможно, он просто пытается купить благосклонность. В этом случае мы имеем дело не с фенотипической диспозицией великодушия (поскольку этот человек вовсе не склонен к великодушию), а с фенотипической диспозицией подкупа, и лежащий в основе генотип, судя по всему, может быть разновидностью глубинного ощущения небезопасности жизни. В таком случае появляются псевдочерты – ошибки заключения, неверные суждения, происходящие от того, что мы фиксируем внимание исключительно на видимости. Здесь мы вновь видим, что к правильному диагнозу приводят только самые доброкачественные методы и предельно критический взгляд. Главным образом именно благодаря способности отделить истинные диспозиции от псевдодиспозиций психология обладает преимуществом перед здравым смыслом.

Кардинальные, центральные и вторичные диспозиции

У каждого человека существуют ЛД большей и меньшей значимости. Некоторые ЛД настолько масштабны и настолько значимы в жизни, что их по праву можно назвать кардинальными диспозициями. Почти каждое действие можно проследить до его истоков. В начале главы приведен список терминов, происходящих от имен собственных исторических личностей и вымышленных персонажей (хоть он и не свободен от преувеличений и упрощений), наводящий на мысль о том, что подразумевается под кардинальными диспозициями. Ни одна из таких диспозиций не может остаться скрытой, человек осведомлен о них и может стать знаменитым благодаря им. Такое качество знаменитости иногда называют выдающейся чертой, ведущей страстью, главным чувством, единой темой, корнем жизни.

Лишь необычные личности обладают одной и только одной кардинальной диспозицией. Обычно средоточие жизни выражается в наборе различных центральных диспозиций. «Сколько их?» – вот вопрос, который мы задаем в первую очередь. Центральными диспозициями, вероятно, будут те, которые мы упоминаем, когда тщательно пишем рекомендательное письмо. Исследование Конрада, процитированное выше, также связано с центральными (главными) диспозициями личностей дошкольников (у которых, конечно, мы еще не ожидаем обнаружить такие жесткие структуры, как в дальнейшем).

На еще менее значимом уровне мы можем говорить о вторичных ЛД – менее заметных, менее генерализованных, менее последовательных и реже приводимых в действие, чем центральные диспозиции. Они расположены более периферически, чем центральные, и меньше связаны с проприумом.

Разумеется, эти три уровня выделены произвольно и сформулированы главным образом для удобства рассуждений. В реальности существуют всевозможные уровни организации, от наиболее приблизительных и нестабильных до наиболее масштабных и жестко структурированных. Тем не менее, полезно осознавать эти отличия, когда мы собираемся предварительно сравнивать значимость и интенсивность различных диспозиций данной личности [565] .

Сколько диспозиций может быть у человека?

Вопрос о том, сколько диспозиций может быть у человека, очень смел, и ответить на него можно только предварительно и предположительно. Смелым мы его называем по многим причинам: поведение идет непрерывным потоком, диспозиции никогда не проявляются поодиночке; люди проявляют противоречивые диспозиции в противоречивых ситуациях; к тому же, диагностические методы слишком плохо развиты для того, чтобы мы смогли найти ответ.

Тем не менее, на основании фрагментарных свидетельств мы можем высказать некоторые догадки, ограничившись кардинальными или центральными ЛД. Мы не рискнем даже гадать относительно вторичных диспозиций.

Обратимся сначала к биографической литературе. В своем описании жизни Уильяма Джеймса Ральф Бартон Перри писал, что для того, чтобы понять эту завораживающую личность, необходимо рассмотреть восемь основных «черт», или «составных частей». Первыми он внес в список четыре «нездоровые» диспозиции – тенденции, которые (взятые сами по себе) свидетельствуют о тяжелых нарушениях: (1) ипохондрия, (2) озабоченность исключительными психическими состояниями, (3) заметные колебания настроения и (4) отвращение к процессам строгого мышления. С этими болезненными ЛД смешиваются (и искупают их) четыре «доброкачественные» диспозиции: (5) чувствительность, (6) живость, (7) гуманность, (8) общительность. Конечно, используемые Перри обозначения – это названия общих черт, но он определяет их таким образом, что каждая приобретает своеобразный джеймсовский аромат. Для наших целей важно следующее: даже после весьма исчерпывающего исследования столь сложной личности Перри ощущает, что ограниченное число основных диспозиций (в данном случае восемь) адекватно охватывает ее базовую структуру.

...

Рассмотрим небольшой экспериментальный пример. Мы попросили 93 студентов «подумать о каком-нибудь человеке вашего пола, которого вы хорошо знаете», а затем «в письменной форме описать его или ее с помощью слов, выражений или предложений, которые достаточно хорошо определяют то, что представляется вам наиболее существенными характеристиками этого человека». Выражение наиболее существенные характеристики раскрывалось так: «любая черта, качество, интерес, тенденция и т. д., которую вы считаете очень важной для описания человека, которого вы выбрали».

Среднее число использованных студентами характеристик равнялось 7,2. Только 10 % отвечавших ощутили, что им требуется более 10 пунктов, чтобы описать «наиболее существенные характеристики» их друга [566] .

Это всего лишь небольшие пришедшие в голову примеры, но они раскрывают важную возможность. Когда психология разработает адекватные диагностические методы для выявления главных направлений, по которым организована отдельная личность (личностных диспозиций), может оказаться, что число таких узлов в норме варьирует от пяти до десяти. Мы предлагаем это утверждение в качестве гипотезы, подлежащей возможной научной проверке.

Как изучать личностные диспозиции

Психология крайне редко фиксирует свое внимание на индивидуальности, поэтому для определения личных диспозиций отдельных людей у нас не так много методов, как хотелось бы. В большинстве источников преобладает клише: «Психология как наука имеет дело со всеобщим, а не с частным». На каждое исследование индивидуальных черт мы обнаруживаем сотни (возможно, тысячи) исследований общих черт. Тем не менее, методы (или методические подходы к такому исследованию) есть, и мы расскажем о них, чтобы показать, что наш научный вызов оправдан – в исследовании морфогенетической организации можно сделать больше, чем делается.

Спецификация общих черт. Первый и достаточно очевидный метод – рассмотрение положения индивидов при использовании универсальных инструментов тестирования или шкал оценок. Значительно более высокие или низкие оценки обычных переменных могут привлечь наше внимание к областям, в которых, если мы взглянем внимательнее, могут обнаружиться важные личностные диспозиции. Например, упомянем вновь исследование Конрада, в котором с помощью метода «помеченных звездочкой» оценок более чем 200 общих черт было продемонстрировано, какие переменные могут указывать на важные диспозиции у отдельных детей. Повторим, что согласие среди учителей по поводу отмеченных пунктов было особенно высоким. Идентифицируя таким образом возможные ЛД, мы можем даже обнаружить оттенки каждой из них, существующие у конкретных людей.

Изучение отдельных случаев. Наиболее очевидный метод – это исследование биографий, историй жизни или отдельных случаев. С первого взгляда он может показаться методом литературы или здравого смысла, но при использовании мер предосторожности и аналитических инструментов он может стать важным научным методом.

Тестирование на предполагаемые ЛД. Предположим, что поначалу мы смотрим на изучаемый объект с позиции здравого смысла (как и подобает здравомыслящим ученым). Затем мы предполагаем, что объект (в данном случае отдельная личность) обнаруживает определенные главные диспозиции. Далее мы, подобно любому ученому, попытаемся эмпирически проверить нашу гипотезу и, если потребуется, скорректировать ее. Этот метод предложен Ф. Г. Олпортом в следующем примере [567] .

...

Некий мальчик в школе отличается примерным поведением, аккуратен, исполнителен и внимателен. Но дома он шумный, неуправляемый и грубый по отношению к младшим детям. Фенотипически он демонстрирует противоположные диспозиции.

В таком случае психолог может сделать предположение: центральная диспозиция этого мальчика – страстное желание внимания. Лучше всего он достигает своей цели в школе – подчиняясь правилам, дома – не слушаясь.

Сделав это предположение, психолог может затем просчитать фактические действия мальчика в течение дня (проверенные каким-нибудь независимым наблюдателем), чтобы выяснить, сколько среди них было «функционально эквивалентных», то есть демонстрирующих явные домогательства внимания. Если доля таких действий высока, мы можем считать, что гипотеза подтверждена, а ЛД установлена.

Более широкое использование этого гипотетического метода может привести нас к фокусированию на жизни индивидов как целом.

Эмпирический анализ действий одного человека. Имея в своем распоряжении большую совокупность действий отдельного человека, мы можем различными способами провести ее содержательный анализ. Например, письмо или дневник человека содержит повторяющиеся группы мыслей. Метод научного использования таких данных показан в работе Болдуина под названием «анализ личностной структуры» [568] .

...

Этот исследователь проанализировал свыше сотни писем, написанных Дженни в возрасте 59–70 лет. Он задался вопросом: если Дженни упоминает об одном предмете, о чем еще она упоминает в то же самое время (в той же группе мыслей)? С помощью этого метода он нашел у Дженни несколько безошибочно определяемых центральных диспозиций. Она сильно ревновала своего сына, она проявляла паранойяльные черты в своих отношениях с женщинами, она имела выраженные эстетические интересы, и она была щепетильна в денежных делах.

Конечно, эти письма не могут полностью раскрыть структуру личности Дженни, но этот метод все же показал, что в области уникальных личностных диспозиций может быть проведено тщательное количественное исследование. Психология может заниматься отдельными случаями.

Клинический подход. Поскольку консультанты или терапевты имеют дело с индивидуальностями, они неизбежно выносят суждения, касающиеся личностных диспозиций. На протяжении процесса консультирования их волнует структура личности пациента. Конечно, они думают об общих законах, приложимых к поведению или проблеме клиента, но их внимание приковано к данному личностному паттерну.

К сожалению, до сих пор клинические психологи, психоаналитики и другие консультанты мирились с преобладанием в их теоретизировании интереса к общим законам и статистическим предсказаниям. Иногда они даже умаляют ценность исследования морфогенетических образований в индивидуальной жизни [569] .

Однако ясно, что клинический подход в принципе предоставляет завидную возможность для исследования морфогенетических диспозиций. В будущем мы можем надеяться на вдохновляющие исследования из этого источника.

Сказанного достаточно для того, чтобы подкрепить нашу точку зрения: наука может и должна заниматься отдельными личностями напрямую, а не привычным сравнением их общих черт.

Личностные диспозиции и мотивы

Теперь мы подходим к наиболее трудному для нас вопросу: какова связь между описанными нами личностными диспозициями и мотивами, рассмотренными выше (главы 9 и 10).

Во-первых, напомним читателю, что большинство теоретиков проводит четкое различие между мотивами и другими ингредиентами личности. Например, Мюррей отделяет потребности (базовые мотивы и наиболее важные ингредиенты личности) от способов удовлетворения потребностей (актонов) [570] . Аналогично фрейдисты считают инстинкты мотивационными единицами, тогда как катексис представляет объекты, к ним привязанные. Другие четко отделяют мотивы (то, почему человек действует) от установок (то, как человек действует). Мак-Клеланд считает, что личность состоит из трех типов единиц: мотивов, черт, схем . Для него черта – это просто «благоприобретенная склонность индивида реагировать так, как он более или менее успешно реагировал в прошлом в сходных ситуациях со сходной мотивацией» [571] .

У нас иной взгляд. Мы не можем поверить в то, что личность четко подразделяется на мотивы, с одной стороны, и манеры (способы достижения мотивов) – с другой. Все детерминирующие тенденции динамичны (то есть являются причиной поведения), и в этом смысле все личностные диспозиции обладают определенной мотивационной силой. Тем не менее, поспешим добавить, что существует много уровней динамизма. Например, некоторые личностные диспозиции в гораздо большей степени служат мотивами, чем другие.

...

Рассмотрим пример. У мистера Х есть поглощающая его страсть дать своим детям лучшее образование, чем получил он сам. У мистера Х есть также устойчивая диспозиция вежливого поведения. Теперь мы легко можем представить, как он покидает утром свой дом для того, чтобы добиваться своей цели в отношении детей. Но, конечно, он никогда не покидает свой дом только для того, чтобы быть вежливым в отношении кого-либо. Вежливость – это в большей степени стилистическая диспозиция его натуры, а служение своим детям – в большей степени мотивационная диспозиция . Тем не менее, ни одна из них не лишена некоторой динамической силы.

В этой ситуации нам хотелось бы обратиться к нейрофизиологии. Но мы до сих пор не знаем, какого рода сложная сеть (или соединение) клеток соответствует диспозиции, мы также точно не знаем, как эти сети оказывают давление на поведение. Однако мы знаем, что наш нервный механизм устроен таким образом, что более сложные и высокие уровни играют двойственную роль побудителя и ограничителя в отношении более низких и простых уровней [572] . Этот факт может помочь объяснить, как сложные диспозиции различают равноценные стимулы, приходящие из окружающей среды, и подстегивают или «открывают ворота» для равноценных реакций (при полной согласованности с диспозициями более высокого уровня).

В то же время у нас вовсе нет свидетельств того, что влечение (или импульс, или мотив) когда-нибудь действует отдельно и в одиночку. Напротив, Хебб настаивает на том, что побудительный импульс входит в организацию более высокого уровня и создает рассеянное общее мотивационное состояние, когда интегрированное давление далее «стекает» от коры к стволу мозга и в конце концов приводит к действию [573] .

Наше знание этого механизма оставляет желать лучшего, но есть свидетельства того, что сложные диспозиции в большей степени являются истинно мотивирующими, чем влечения, по той простой причине, что последние не функционируют без участия более высокоуровневых систем.

...

Рассмотрим так называемое сексуальное влечение , о котором столь часто говорят как об однородной, центральной и настоятельно требующей удовлетворения человеческой потребности. Наш вопрос заключается в том, существует ли сексуальная потребность отдельно от некоторой системы диспозиций. Рассматривая жизнь конкретных людей, мы видим, что секс сложным образом соединен со всеми приобретенными ими верованиями, вкусами, привычками и запретами. Нервной системе не удается отделять сексуальный импульс от тех факторов, с которыми он соединен. «Катексированные объекты» являются частью «мотива».

Например, утверждение, что определенный мужчина или женщина гомосексуальны , ни в коей мере не характеризует его или ее мотивацию. Существуют мириады форм гомосексуальности: явная, скрытая, активная, пассивная, компульсивная, сублимированная, диффузная, специфическая, альтруистическая, вежливая, садистская, защитная, подхалимская, подавленная, периферическая, центральная, временная, длительная, эстетическая, интеллектуальная – в конце концов, столько форм, сколько существует людей, перенесших свою сексуальную потребность на лиц того же пола. И вполне возможна мысль о многих других направлениях переноса. Тогда представляется в высшей степени искусственным говорить о том, что сексуальное влечение принимает одну и ту же форму или имеет одно и то же значение для любых двух людей. Каждый живет со своими отдельными паттернами. Изучение общих биологических основ даст нам некоторые знания о природе этих паттернов, но было бы ошибкой заключить, что отвлеченная сексуальная способность сама по себе является отдельной единицей мотивации.

Признавая, таким образом, что мы не можем в точности отделить мотивы от личностных диспозиций, мы все же вновь утверждаем, что одни личностные диспозиции обладают большей мотивационной силой, чем другие. Например, ЛД, включающие секс, вероятно, более настойчивы, чем стилистические ЛД вежливости, убедительности или негативизма. Все диспозиции до некоторой степени динамичны, но некоторые – только в инструментальном смысле. Они направляют деятельность, которая мотивирована другими ЛД, обладающими большей ударной силой. Например, можно ожидать, что вежливый человек будет проявлять свои сексуальные диспозиции с особой внимательностью к партнеру [574] .

Вопрос, является ЛД мотивационной или инструментальной, – вопрос степени. Диспозиции варьируют от поглощающей страсти через легкие пристрастия до обычной воспитанности. Однако даже в стилистических диспозициях обнаруживается некоторая динамическая сила, особенно в ситуациях фрустрации. Если вежливый человек принужден вести себя невежливо, возникающий в результате дискомфорт привлекает внимание к тому нормальному давлению, которое оказывают даже стилистические ЛД. Мы находим, что наши стили поведения не полностью предназначены для обслуживания более сильных мотивов, но и сами обладают определенной направляющей силой.

Динамичны ли диспозиции, то есть активны ли они сами по себе (спонтанно проявляя себя в движении)? Конечно, вне или внутри тела всегда есть сенсорный сигнал, подстегивающий напряжение. И в этом смысле, строго говоря, каждая диспозиция нуждается в первоначальном пробуждении, чтобы затем стать динамически активной.

Но в ином смысле мотивационные диспозиции активны сами по себе. Несомненно, что не звонок по телефону заставляет эгоиста бесконтрольно болтать в течение полутора часов о своих дальнейших планах, а сплетницу – подробно пересказывать действия своих соседей. В этом случае реакция берет начало не от телефонного звонка, а от глубоко скрытых тенденций. В самом деле, эгоист и сплетница могут находиться под таким напряжением, что будут искать предлог, чтобы поговорить. Они звонят друг другу для того, чтобы выплеснуться. Писатель, домашняя хозяйка, ремесленник, если не допускать их к любимому занятию, могут почувствовать «зуд», зовущий вернуться к своей работе. В этих случаях диспозиции (при всей практичности целей) спонтанно активны сами по себе. Интересы, амбиции, обязательства, фобии, общие установки, склонности, хобби, ценности, вкусы, пристрастия, – все они являются одновременно и личностными диспозициями (некоторые лишь вторичными), и мотивами.

В заключение скажем, что невозможно рассматривать личностные диспозиции как единицы личности, полностью отделенные от мотивации. В некоторых случаях они оказываются ведущими жизненными мотивами, особенно тогда, когда представляют из себя зрелые, функционально автономные целевые системы. Очевидно, что они – не способы реакции на воздействия окружающей cреды, а пути соприкосновения с ней.

В главе 10 мы упоминали, что некоторые влечения (например, боль или кислородная недостаточность) могут действовать по типу рефлексов, вызывая отношения типа «напряжение – снятие напряжения» и будучи мало связанными с системами более высокого уровня. Другие влечения (например, секс или голод) представляются в высокой степени связанными с функциями коры головного мозга. Они не остаются чисто биологическими по своей природе, а становятся составляющими личностных диспозиций.

Представляется необходимым постулировать, что с личностными диспозициями связан широкий круг мотивационных сил. Некоторые ЛД являются побуждающими, самоактивными, паровыми котлами жизни. Другие имеют стилистическую и инструментальную природу, но и они динамичны (в меньшей степени).

Определение

Это длинное обсуждение подготовило нас к тому, чтобы дать определение личностной диспозиции. Оно весьма похоже на наше определение черты . Внимательный читатель отметит, что каждая часть определения черты получила разъяснение.

Личностная диспозиция– это обобщенная нейропсихическая структура (специфическая для индивида), способная делать многие стимулы функционально эквивалентными и инициировать и направлять устойчивые (эквивалентные) формы адаптивного и стилистического поведения.

Резюме

В последних двух главах мы пытались выявить уровень анализа, наиболее полезный для исследования человеческой личности. Это уровень «черт», который в действительности наиболее широко признан как психологами, так и нашими обыденными речевыми привычками. Тем не менее, мы нашли необходимым выделить на этом уровне два направления рассмотрения организации черт.

Общими чертами называют сложно организованные комплексы, рассматриваемые как общие (или сравнимые) в популяции людей. Вследствие принадлежности людей к общему виду и к общей культуре мы можем (с полным основанием) искать у них совершенно однородные категории поведения. Все сравнительные исследования личности, вся дифференциальная психология, большинство попыток измерений осуществляются на основе таких «общих черт».

Личностные диспозиции – это единицы того же порядка сложности, но они рассматриваются как «членение самой природы». Иными словами, это нейропсихические единицы, которые мы фактически обнаруживаем у различных людей. Иногда (весьма редко) человек оказывается столь типичным представителем своей культуры и своего вида, что может быть адекватно охарактеризован с помощью общих черт. Более вероятно, что его кардинальные, центральные и вторичные диспозиции будут в высокой степени окрашены его индивидуальностью. Тот способ, каким организована его жизнь, может не соответствовать сколько-нибудь хорошо никакой аналитической схеме общих черт. Термин личностная диспозиция (который может быть передан также как индивидуальная черта или морфогенетическая черта) привлекает внимание к любым обобщенным чертам, которые фактически присутствуют в нейропсихической системе отдельного человека.

Оба понятия используются на своем месте. Для целей сравнительных исследований (а таково большинство исследований личности) достаточно общих черт. Для детального исследования конкретного индивида должны быть определены личностные диспозиции.

Черты или диспозиции не поддаются прямому наблюдению, мы можем лишь прийти к заключению об их существовании. Конкретные действия – это всегда продукт многих детерминирующих факторов, не только устойчивых тенденций, но и напряжений, возникающих в данный момент в личности или в ситуации. Только повторяющиеся действия, обладающие одной и той же значимостью (эквивалентность реакций) и являющиеся результатом определенного круга стимулов, имеющих одну и ту же личностную значимость (эквивалентность стимулов), приводят к необходимости заключения о наличии черт и личностных диспозиций. Эти тенденции не находятся все время в активном состоянии, но они продолжают существовать даже в латентной форме и обладают относительно низким порогом возбуждения.

Одно дело допустить, что черты и диспозиции – наиболее приемлемые единицы для исследования, другое – установить их точный характер у какого-либо конкретного человека. Для того чтобы избежать проекции своего собственного характера и многих других источников ошибок, исследователь должен использовать весь имеющий отношение к делу эмпирический инструментарий своей науки в обосновании своих заключений. Черты и диспозиции нельзя вызвать как духов; их надо обнаружить.

При обозначении этих организованных единиц возникает множество ошибок, одна из которых – смешивание социальных суждений с объективными фактами. Если мы будем избегать терминов, выражающих похвалу и осуждение, то сможем составить психологический словарь «безоценочных» названий черт. Как ни прискорбно, но свойства человеческой личности могут быть описаны только с помощью обыденной речи, поскольку она одна обладает достаточной тонкостью и общепринятой понятностью.

Некоторые черты и диспозиции явно имеют мотивирующую силу, особенно те, которые обычно известны как интересы, амбиции, чувства, комплексы, ценности. Другие менее динамичны и обладают возможностью скорее управлять поведением (стилизовать его), чем инициировать. Иногда единицы, поначалу лишь направляющие, приобретают впоследствии движущую силу, а те единицы, которые вначале побуждали движение, могут стать просто направляющими. Стареющий спортсмен может утратить рвение, но все еще сохранять интерес к спорту.

Черты и диспозиции стабилизируют поведение, но они никогда не бывают ни полностью согласованными, ни независимыми друг от друга. Эффективное приспособление к окружающему миру требует гибкости: в различных ситуациях должны приводиться в действие различные детерминирующие тенденции. Конкретная личность может выглядеть противоречивой и конфликтной (как без устали повторяют романисты и клиницисты).

Наш взгляд на личностные диспозиции не отрицает важности социального взаимодействия в формировании человеческого поведения. В главе 8 мы отдали должное эффектам ситуации, социальной роли, культуры. Но мы считаем, что конкретный человек обладает широким набором привычек и диспозиций, которые могут быть активированы в разной степени и в различных комбинациях в зависимости от социальных и средовых требований текущего момента.

Черты и диспозиции – это modus vivendi . Их значимость – следствие той роли, которую они играют в успешном приспособлении человека к его миру и в овладении им.

Глава 16. Единство личности

...

Ретроспектива – Философские взгляды – Единство как стремление – Единство и Я -образ – Проприативные функции и единство – Соответствие или конгруэнтность – Эмпирические подходы к конгруэнтности – Резюме

Личность – это unitas multiplex , многое в одном. В предыдущих главах мы рассматривали множественность черт и диспозиций. Теперь мы переходим к проблеме единства. Эта проблема озадачивает по двум причинам: во-первых, потому что термин единство может быть применен к личности во многих отношениях, и, во-вторых, потому что сомнительно, достижимо ли единство вообще. То единение, которое можно наблюдать – это лишь сравнительная степень. Немецкий писатель фон Гердер сказал: «Человек никогда не завершен, он существует в процессе становления».

Ретроспектива

В предыдущих главах мы уже сталкивались с различными важными аспектами проблемы единства. Полезно освежить их в памяти.

В раннем детстве существует высокая степень «динамического единства». В первые месяцы жизни младенец реагирует как целое каждый раз, когда он тянется к чему-то, отступает или выражает эмоции. Действительно, в первый год или несколько позже он реагирует по принципу «все или ничего», особенно когда участвуют эмоции. Он не способен к задержке, дифференциации и градации. Когда он подрастает и дифференциация увеличивается, это примитивное единство уменьшается.

Но по мере уменьшения примитивного единства благодаря процессу интеграции возникает приобретенное единство. Интеграция компенсирует сегментирующий процесс дифференциации. Интегрировать – значит, формировать более общие единицы. Тотальная интеграция недостижима, но происходит постоянное движение в этом направлении, несмотря на продолжение и противоположного процесса дифференциации. Такова диалектика разделения и объединения.

В этой связи нам следует вспомнить органическое равновесие, вытекающее из гомеостаза . Поддерживать «устойчивое состояние» – значит, сохранять единство фундаментального, но статичного типа.

В совершенно другом смысле единство (сиюминутное) можно усмотреть в принципе конвергенции . В любой отдельный момент времени доступные энергии мобилизуются в одной максимально интегрированной линии поведения. Хотя эта линия поведения может определяться главным образом текущими требованиями (например, сменить шину, ждать клиента или играть на фортепиано), в ней, вероятно, сходятся и многие глубинные тенденции, включая и мотивационные, и стилистические диспозиции. Мы можем сказать: «Этот его сдержанный жест говорит больше, чем целые тома», имея в виду, что многие сложные уровни его личности объединились (конвергировались) в кратком действии.

...

Я слышу, как кто-то поднимается по деревянным ступеням к моей открытой двери. Шаги тяжелые и медленные, слегка запинающиеся и неуверенные. Я думаю, что поднимающийся, быть может, немолод и не энергичен, и что это человек с конфликтами, чем-то подавленный, в основном неуверенный и зависимый. Скажем, мой диагноз верен (а мы часто обнаруживаем, что наши суждения, базирующиеся на экспрессивных проявлениях, например походке, подтверждаются). Суть в том, что бо́льшая часть личности человека конвергирует в его обычной повседневной активности. Бо́льшая, но не вся. Многие важные черты его жизни не обнаруживаются в его походке. Из нее я не могу вывести, что он эстетически, чувственно, интеллектуально одаренный человек или агностик.

Наше рассмотрение черт и диспозиций имело дело главным образом с множественностью в организации личности, но оно также допускает некоторое объединение. Например, кардинальная диспозиция по определению является признаком единства. Вспомним страсть Толстого к «упрощению жизни» и ведущий идеал Швейцера – «благоговение перед жизнью». Обе эти кардинальные черты выражают равную (и очень высокую) степень единства.

Далее, в нашей теории черт и диспозиций мы также учитываем их взаимозависимость . Они переплетаются, как нити в гобелене. Когда человек действует, в игру вступают несколько диспозиций. Можно извлечь двадцать восемь видов мороженого из двадцати восьми контейнеров с этикетками, но у нервной системы нет отдельных контейнеров, у нее есть только структурные сети.

И наконец (это самое важное), наше рассмотрение развивающегося чувства Я (глава 6) была прелюдией к нашей нынешней дискуссии о единстве. Сам термин Я подразумевает единство. В течение нескольких десятилетий психологи отбрасывали это понятие, но теперь вернулись к нему и признают, что без него нет адекватного способа говорить о некоторых морфогенетических аспектах личности.

Философские взгляды

Многие философы утверждают: все, что мы делаем, говорим или чем являемся, предполагает единство. Это относится даже к такому простому и обычному переживанию, как разочарование . Человек не может чувствовать себя разочарованным, если не пережил предыдущих стадий: желания, ожидания и невыполнения, каждая из которых относится к одному и тому же действующему субъекту. Доказательство единства – наличие у нас внутри переживаний конфликтов и столкновения целей. Нынешний конфликт можно ощутить только соотнося его с предшествующим единством или с надеждой на единство в будущем. Следовательно, конфликт, диссоциация, даже дезинтеграция личности не имеют смысла без предположения, что человек (изначально, в конечном счете и неизменно) – фундаментальное и устойчивое единство [575] .

Эта проблема беспокоила многих (возможно, большинство) философов, но не все они пришли к таким же выводам. Юм, например, неохотно и без энтузиазма пришел к выводу, что устойчивый действующий субъект ( Я ) – больше иллюзия, чем фундаментальный факт. Он решил, что человек состоит из дискретных кусочков опыта. Уильям Джеймс, сражавшийся с той же проблемой, пришел к заключению, что единого цементирующего принципа нет, а единство обеспечивается наложением последовательных состояний и действий, подобно тому как единство драночной кровли обеспечивается перекрытием полос дранки.

К противоположному выводу, как мы видели в главе 6, пришел Кант. Он утверждал: так как мы знаем, что наши отдельные действия – наши , должно существовать «чистое эго », непрерывно гарантирующее личностное единство на протяжении жизни. Философы, следующие за Кантом, могут принять одну из двух точек зрения. Либо они считают, что Я – пассивный гарант единства, «устойчивая почва» без активного участия и «вмешательства»; либо они считают, что Я – агент , который желает, направляет, управляет, отбирает поведение и таким образом активно кует единство.

Развивая эту последнюю точку зрения, психологи-томисты говорят, что объединяющее Я имеет объективную и неизбежную цель. В природе Я – стремиться (не всегда успешно) к более высокой степени совершенства, чем та, которая существует сейчас. Даже слабейшая жизнь обнаруживает базовую тенденцию к обогащению, к движению, к успеху за нынешними пределами. Направление, задаваемое этой целью, – идеал совершенного человека, каким его представляет себе индивид. Так как человек создан по образу Бога, то существует норма совершенства (человек, каким он должен быть), которая направляет, пусть несовершенно, объединяющую активность Я . Человек мельком видит дорогу к конечному единству, и следуя ею посредством своего разума и своих выборов, он будет идти к фактическому единению своей личности [576] . Эта линия мысли фиксирует внимание на убеждении некоторых авторов в том, что вопрос единства вообще не может рассматриваться отдельно от проблемы конечной природы и судьбы человека.

Другие философы избегают допущения о том, что Я – объединяющий агент. Они видят единство в сущностной «системной» природе личности. Они постулируют «тенденцию к стабильности» (Фехнер), «системную релевантность» (Уайтхед) или «стремление» (Спиноза). У человека, согласно Спинозе, стремление (conatus) принимает форму тенденции к развитию в направлении собственной совершенной формы. Эти философы признают, что более низкие формы жизни достигают единства легче, чем человек, у которого так много разнообразных возможностей, взывающих к их осуществлению. Как указывает Кейзерлинг, зимородок, бдительно охотящийся на берегу пруда, является более совершенным, хотя и менее сложным единством, чем человек в поиске хлеба насущного.

Если эти различные философские решения кажутся запутывающими, то это потому, что они требуют гораздо более глубокого анализа, чем мы можем здесь предложить. Привлекая к ним внимание, мы стремимся показать, что для достижения полностью удовлетворительной теории единства жизни личности необходим широкий философский кругозор.

Единство как стремление

Одна линия философского мышления особенно близка к привычным приемам психолога. Так называемые романтические философы девятнадцатого века любили говорить: «Человек – это то, что он любит». Мы никогда полностью не достигаем того, что мы любим, мы просто продолжаем это любить и хотеть этого все больше и больше. Например, объединяющей силой может быть любовь к учебе, но не обладание ученостью.

Нашу энергию интегрирует именно преследование некоторой цели. Когда цель достигнута, энергия рассеивается. Человек, сосредоточенный на становлении тем, чем он хочет стать, гораздо более интегрирован, чем тот, кто дошел до своей цели и кому больше некуда двигаться. Для достижения цели мы должны преодолевать отвлечение внимания, разногласия и препятствия. Все усилия образуют единый сплав.

Гёте видел, что спасение Фауста было именно в непрестанном поиске целей, особенно жизненной цели, которую он себе поставил («свободный народ на свободной земле»). Мефистофель заключил пари с Фаустом, что сможет увлечь его так, что тот больше не будет стремиться к своей цели, а поддастся некоторому соблазнительному состоянию удовлетворенности собой. Если бы Фауст поддался иллюзии, что достиг своей цели, он был бы проклят. В конечном счете, он был спасен потому, что непрестанно стремился к цели, которую никогда не достигал.

Как все великие эпические поэмы, «Фауст» Гёте дает нам глубокое понимание человеческой природы, в данном случае – условий, при которых достигается единение личности. Психолог Юнг признает такую же ситуацию в своем определении Я . Согласно Юнгу, Я – это не то, что мы имеем, а то, чего пытаемся достичь на протяжении всей своей жизни. Именно в этом особом смысле Я дарует единство.

Доктрина единства через стремление подразумевает целеустремленность. Это отмечается в Библии. Послание Иакова предупреждает, что «человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих» (1:8). Евангелие от Луки говорит: «Никакой слуга не может служить двум господам» (16:13). Экзистенциалист Кьеркегор настаивал: чтобы быть духовно цельным, человек должен «желать одного». Диффузные стремления могут разрушить единство. Одна главная цель – истинный объединитель. Подлинная радость жизни, писал Бернард Шоу, – обнаружить, что вас «используют ради цели, которую вы сами считаете великой».

Единство и образ Я

В доктрине стремления подразумевается присутствие когнитивного фактора – образа Я . Один психолог, Леки, определяет личность как «организацию идей, которые ощущаются как совместимые друг с другом». Он добавляет, что всепоглощающей мотивацией в жизни является поддержание единства этой системы:

...

«Поведение выражает усилия по поддержанию целостности и единства организации.……Чтобы быть непосредственно усвоенной, идея, сформированная в результате нового опыта, должна ощущаться как совместимая с идеями, уже присутствующими в системе. С другой стороны, идеи, несоответствие которых распознается по мере развития личности, должны быть исключены из системы. Так происходит постоянное усвоение новых идей и изгнание старых на протяжении жизни» [577] .

Теория Леки имеет важное приложение в области обучения. Мы обучаемся только тому, что соответствует нашему образу системы Я . (Другими словами, мы усваиваем только лишь или лучше всего тот материал, который затрагивает наше Я , в который мы эго-вовлечены .)

Другой автор, Карл Роджерс, озабочен тем, как помочь людям достичь точного и полного Я -образа. Многие терпят неудачу в достижении здорового единства личности по причине самообмана.

...

«Видимо, когда все способы, которыми индивид воспринимает себя (свои качества, способности, импульсы и установки, свои отношения с другими) собраны в организованную сознательную Я -концепцию, то это сопровождается чувством комфорта и свободы от напряжения» [578] .

Эта линия рассуждений отождествляет здоровье личности с полным и единым образом Я . Образ Я включает ви́дение не только того, «что я есть», но также того, «чем я хочу быть» и того, «чем мне следует быть». Соединяя эти аспекты образа Я , человек движется к единению.

Близкий (в чем-то) подход обнаруживается в неофрейдистском понятии идентичности. Эриксон делает его сердцевиной современной версии психоанализа. Особенно в подростковом возрасте человек пытается привести чувство собственной идентичности в соответствие со своими социальными взаимоотношениями. Эриксон пишет: «Чувство эго-идентичности – это возникшая уверенность, что способности поддерживать внутреннее тождество и непрерывность… соответствует тождество и непрерывность моего восприятия другими» [579] .

С этой точки зрения, задача каждого – открыть, «кто я?». Когда на этот вопрос дается удовлетворительный ответ, достигается новое единство и зрелость личности.

Распространение этого поиска в область мистицизма обнаруживается в дзен-буддизме. Дзен нацелен на тотальное познание своей собственной природы. Цель дисциплины дзен – переживание сатори , или просветленности. Дзен утверждает, что подлинное Я нельзя познать с помощью аналитических понятий или (как это обычно делают жители Запада) веры в то, что собственная идентичность не связана с фундаментальными основами собственного существования. Сатори – это переживание единства, слияние Я и не-Я . Западному разуму трудно достичь такого полного мистического переживания и даже постичь его природу. Наши привычки интеллектуального анализа мешают нам достичь такого совершенного субъективного единства. Судзуки, учитель дзен, пишет: «Интеллект навязывается и прерывает переживание, чтобы сделать его поддающимся интеллектуальной обработке, которая означает различение или расчленение. Первоначальное чувство идентичности тогда утрачивается, и интеллекту позволяется использовать свой характерный способ разбиения реальности на кусочки» [580] .

Эта линия мышления чужда западным концепциям личности, но она нашла отражение в работах Фромма [581]  и Маслоу [582] . Эти авторы считают, что человек может существенно увеличить степень собственного единства, научившись преодолевать дихотомии аффект – интеллект и культивируя переживание творческой непосредственности, которая есть у детей, но утрачивается взрослыми.

Проприативные функции и единство

И стремление, и образ Я – проприативные аспекты личности (глава 6). Рискнем обобщить: единство личности надо искать прежде всего в проприативных (а не приспособительных или периферических) функциях.

Вспомним пьесу Дж. Б. Шоу «Пигмалион», героиню которой, невежественную цветочницу, подобрал для обучения речи профессор Хиггинс. Он учит ее говорить «по-образованному» и обнаруживает, что она с готовностью подчиняется его приказам. Если он велит ей быть служанкой, она действует как служанка, если велит быть леди – она действует как леди. Внешне кажется, что в личности Элизы Дулитл вовсе нет последовательности. Но за этим находится одно объединяющее объяснение ее поведения: она влюблена в своего учителя. Ее любовь – проприативный фактор. И именно проприативные факторы объясняют такое единство, когда оно обнаруживается в личности.

Обратимся к экспериментальному исследованию.

...

Клейн и Шонфельд хотели исследовать уверенность как качество личности. Они дали группе испытуемых серии тестов на интеллект в двух экспериментальных ситуациях. В первой атмосфера была нейтральной, скучной, не эго -вовлеченной. Испытуемые были просто лабораторными морскими свинками, проходящими через рутинные «лабиринты». После каждого из шести тестов их просили оценить степень своей уверенности в точности выполнения тестовых заданий. Эти оценки уверенности по шести тестам были мало согласованы. Спустя некоторое время испытуемым предлагался второй эквивалентный набор тестов, а атмосфера заметно менялась. Испытуемые ставились в ситуацию большего напряжения, им велели постараться, так как результаты их тестов на интеллект отразятся на их оценках в колледже. Эта перемена произвела большой эффект. Оценки уверенности стали согласованными. Студент, испытывавший уверенность в том, что выполнил хорошо (плохо) один тест, испытывал уверенность, что выполнил хорошо (плохо) остальные пять. Авторы делают вывод, что уверенность – это устойчивая личностная черта, когда вовлечено эго , но она изменчива и непоследовательна, когда на кону не стоит собственный интерес испытуемого [583] .

Оказывается, что эго -вовлеченность вносит бо́льшую последовательность в любую ситуацию. Опросы общественного мнения показывают, что люди, испытывающие сильные чувства в связи с каким-то вопросом, будут довольно последовательно (единообразно) поддерживать все предложения, касающиеся данного вопроса. Если они испытывают меньшие чувства (менее эго -вовлечены), они изменчивы и непоследовательны [584] .

Обобщим главное: мысли и поведение обладают большей последовательностью, когда они связаны с чем-то, что мы считаем теплым, центральным и важным для нашей жизни, чем когда они ни с чем таким не связаны. Или, говоря короче, проприативные функции имеют тенденцию объединять личность.

Соответствие или конгруэнтность

Следствие из вышесказанного: мы должны ожидать, что большее единство будет заметно в личных диспозициях, чем в общих чертах. Общие черты – это просто переменные, по которым мы сравниваем большую популяцию людей, вне зависимости от того, имеют или нет эти переменные центральное значение в их жизни.

Правда, статистическое изучение общих черт может нам давать некоторые свидетельства последовательности или единства личности. Когда мы говорим, например, что тест на определенную черту (допустим, власть/подчинение) обладает коэффициентом надежности 0.85, мы подразумеваем, что большинство людей отвечает одинаковым образом на разные вопросы и при повторном тестировании. И потому мы делаем вывод, что большинство людей довольно последовательно придерживается доминантного, подчиненного или среднего уровня приспособления [585] .

Доказательства единства, вытекающие из корреляции измерений в общей популяции, мы назовем доказательствами соответствия . Под этим понятием мы имеем в виду, что оценки испытуемых по шкале некоторой общей черты довольно постоянны.

Но есть много примеров, когда по индивидуальным причинам отдельные личностные переменные лишены такого соответствия. Однако мы не можем сказать, что его структуре личности недостает единства. В дополнение к понятию соответствия (свидетельства единства общей черты) нам требуется понятие конгруэнтности (свидетельства диспозиционного единства).

...

Элиза Дулитл, как мы видели, была неинтегрированной в своих манерах речи и поведения до степени абсурда, но была хорошо интегрированной в своей любви к профессору Хиггинсу. Зная этот факт, мы видим, что ее несогласованным речи и поведению недостает соответствия, но они полностью конгруэнтны. Мы выводим из этого глубинную генотипическую диспозицию.

Выше мы описали случай профессора D ., чья неаккуратность в отношении находящейся на его попечении библиотеки противоречила (не соответствовала) его тщательности в отношении к себе и своему рабочему столу. Глубоко лежащий эгоцентрический генотип объяснял обе группы противоречивых действий. Опять же в его личности было низкое соответствие, но высокая конгруэнтность.

Возьмем случай тринадцатилетней девочки, приведенной на консультацию из-за злоупотребления косметикой. Эта привычка противоречила ее прилежности. Ее учительница чувствовала, что тут «что-то не так». Видимое расщепление в личности девочки легко объяснялось. Она была сильно увлечена своей учительницей, которая сама была прилежной и обладала ярким естественным цветом лица. Юная девочка была полностью конгруэнтна в своем стремлении быть похожей на свою любимую учительницу.

Легче быть «объективным» при исследовании соответствия показателей, чем при исследовании конгруэнтности. Для статистических исследований соответствия предписаны стандартные действия, а для обнаружения конгруэнтности мы часто вынуждены давать клиническую интерпретацию, справедливость которой доказать труднее. Вероятно, по этой причине исследователи в области личности склонны не замечать генотипические диспозиции в индивидуальной жизни, которые помогают разрешить видимые противоречия в личном поведении. Однако мы признаем, что нелегко с определенностью установить наши интуитивные диагнозы конгруэнтности. Часто мы можем ошибаться. Не можем мы утверждать и того, что, если бы мы знали коренные конгруэнтности, все бы в личности оказалось совместимым со всем остальным. Следующее утверждение заходит слишком далеко: «Единство личности может быть прослежено в каждый момент жизни. В характере нет ничего противоречивого. Если известный нам человек кажется неконгруэнтным себе, это только указывает на неадекватность и поверхностность наших предыдущих наблюдений» [586] .

В конце концов, единство личности – это только дело степени , и нам следует избегать ее преувеличения.

Трудно сохранять баланс. С одной стороны, нет сомнений, что авторы экспериментальных и статистических исследований склонны недооценивать единство личности просто потому, что их методикам не удается сфокусироваться на проприативных областях индивидуальной жизни. С другой стороны, легко приписать несогласованному поведению некоторое мистическое единство, тем самым заменяя факты произвольной интерпретацией.

...

В биографиях, даже подробных, случается неизбежное преувеличение последовательности. «Нерелевантные» действия и черты отбрасываются. Оставшееся складывается в картину большего единства, чем на самом деле. Такое преувеличение особенно заметно в некрологах. Автор хочет извлечь «суть» или смысл жизни в целом. Результатом становится такая выдающаяся степень единства, какой никогда не бывает у живого человека.

Эмпирические подходы к конгруэнтности

Время подлинно морфогенетической психологии еще не наступило. Мы достигли некоторого прогресса в производстве строительных блоков (черт) и назывании их, но подводит слабый прогресс в архитектуре. Мы не знаем, что определяет тотальную форму личности. Как показано в данной главе, у нас есть некоторые идеи на эту тему, но мало методов, помогающих поставить эти идеи на научную основу. Такие понятия как конгруэнтность, стиль жизни, тотальный паттерн, большей частью остаются лишь понятиями.

Задача осложняется тем, что нельзя ожидать полного единства. Интеграция никогда не бывает совершенной, и поэтому в лучшем случае мы можем обнаружить только грубость наброска и частичность структуры.

Прогресса не то чтобы совсем нет. В предыдущей главе упоминались различные методы для обнаружения личностных диспозиций. Если обнаруженные нами диспозиции очень общие и интенсивные (кардинальные или центральные), мы близки к выявлению объединяющих тем (или тем жизни). (Но даже если мы твердо установили, скажем, четыре или пять центральных диспозиций в жизни, нас интересует, как они связаны друг с другом.)

В следующих главах речь идет о методах оценки личности. Большинство из этих методов фокусирует внимание на одной черте или, самое большее, на нескольких, но другие методы ведут нас дальше, в область их взаимоотношений. Но прежде чем погрузиться в методы, упомянем две техники, особенно релевантные для нашей нынешней проблемы.

Сопоставление . Метод сопоставления – великолепный способ демонстрации конгруэнтности, хотя он не проливает света на ее причины. Суть метода в следующем: эксперт должен выбрать из набора характеристик, взятых у целого ряда личностей, те, которые относятся к одной личности. Характеристики могут быть любого типа: истории из жизни, фотографии, образцы почерка, результаты по разным тестам, художественная продукция или что-то еще. Можно сопоставлять эту продукцию с именем автора.

Принципы сопоставления проиллюстрированы на рисунке 14. Изображенные там три рукописных музыкальных отрывка принадлежат трем хорошо известным композиторам: Баху, Бетховену и Моцарту. Вас просят, исходя из ваших знаний об этих людях, сопоставить их имена с соответствующими партитурами.

Рис. 14. Музыкальные рукописи Баха, Бетховена и Моцарта (из: Wolff W. The Expression of Personality. N. Y.: Harper, 1943. P. 20f.). Точное соответствие на рисунке: I = Бетховен; II = Моцарт; III = Бах. Большинство людей быстро воспринимает единство: духовная утонченность Моцарта, упорядоченное и ровное течение Баха, бурность Бетховена, – качества, отражающиеся не только в их музыке и почерке, но и в их личной жизни

У метода сопоставления есть то преимущество, что он позволяет совместить одну сложную продукцию с другой сложной продукцией без какого-либо предварительного анализа. Легко определить, сколько совпадений произошло бы в случайном порядке, и затем определить, насколько данная оценка выше случайной. Метод позволяет проводить количественный анализ качественных образцов, хотя, как мы сказали, это не говорит нам, почему эксперт воспринимает конгруэнтность между ними [587] .

Предсказание. Одна из главных целей науки – делать точные предсказания. Если бы мы знали более глубокие конгруэнтности жизни, мы были бы в состоянии успешно предсказывать значительную часть ее будущего течения. (Конечно, мы могли бы предсказать не точную реакцию, а только диапазон реакций. Мы редко можем предсказать точные слова, которые использует наш друг, выражая удовольствие от подарка, который мы подарим ему, но мы уверены, что подарок ему понравится.) Если мы можем правильно предсказывать на основе нашего знания конгруэнтности, тем самым выполняется научное требование объективного доказательства устойчивости личности.

Есть два вида предсказаний (см. главу 1). Актуарные предсказания (тип, используемый страховыми агентствами) могут быть в целом изумительно точными. Зная средние тенденции, мы можем предсказать, сколько людей родится или умрет в следующие двенадцать месяцев; мы довольно хорошо можем предсказать, сколько человек погибнет в дорожно-транспортных происшествиях в выходные дни; мы даже можем сказать, что среди семейных пар, обладающих определенным положением и личными качествами, 70 % движутся к разводу. Актуарные предсказания всегда имеют дело с массовой статистикой. Они никогда не предсказывают, что случится с данным человеком.

На самом деле, в обсуждении актуарных предсказаний есть серьезная логическая ошибка. Если шесть из десяти американцев ходят в кино каждую неделю, у вас может возникнуть соблазн сказать, что у меня есть шесть шансов из десяти пойти в кино на этой неделе. Утверждение действительно нелепо. Я либо пойду, либо нет, и только знание моих установок, интересов и окружающей ситуации подскажет вам, пойду я в кино или нет.

Морфогенетическое предсказание (назовем его так) базируется на основательном понимании одного человека и его диспозиций (то есть на идиодинамике его жизни). Если мы узнаем человека, начиная с его оснований, мы гораздо успешнее сможем предсказать, пойдет ли он в кино, будет ли он стремиться к разводу, попадет ли он в аварию, чем если применим к нему актуарные средние данные. На самом деле мы можем сказать, что в целом представленная в этой и предшествующих главах позиция утверждает превосходство морфогенетического предсказания над актуарным применительно к будущему любого отдельного индивида.

Но здесь бушуют горячие споры. Мы уже приводили взгляды, согласно которым самые успешные предсказания базируются на знании групповой принадлежности человека. Есть мнение (см. главу 8), будто знание о том, что человек, например, «профессиональный солдат», дает нам более четкую основу для предсказания, чем знание только его «смутных» черт. Верно, что профессиональные солдаты могут обладать определенными стилями поведения, но верно также, что будущее поведение человека зависит в конечном счете от того, что он есть , а не от того, к каким группам он принадлежит.

Психолог Мель, заинтересованно изучавший данные таких прогностических исследований (глава 1), пришел к выводу, что предсказания, сделанные на основе простых тестовых баллов и других актуарных критериев, не хуже (если не лучше), чем те, что сделаны на основе настоящего клинического понимания. К несчастью, приведенные им работы так фрагментарны и так мало сравнимы друг с другом, что мы пока еще не можем считать проблему решенной. Трудности, по-моему, коренятся в том, что психологи еще не научились обнаруживать личные диспозиции, на которых можно основывать предсказания.
Резюме
Единство личности – многосторонняя проблема. По словам нейропсихологов, выдающийся признак нервной системы – ее интегративная способность. Биологи-морфогенетики указывают на формальные свойства, делающие каждое живое создание самоподдерживающимся целым. Философам, поэтам, теологам, – всем есть что сказать.

С чисто эмпирической точки зрения психологи еще не вошли в эту область исследований. Самое, быть может, определенное убеждение заключается в том, что полностью единой личности не бывает. Паттерн никогда не завершен. Самое большое, что мы можем надеяться найти, – это уровни конгруэнтности и более или менее последовательные направления развития.

Многообещающие перспективы в нахождении главных тем, объединяющих жизнь, мы видим в эмпирических методах установления личных диспозиций. Особые техники сопоставления и предсказания помогают тестировать точность нашего восприятия конгруэнтности. Можно надеяться, что в будущем статистические методы будут все больше применяться к изучению интегрированности отдельной жизни.

Эмпирических методов еще мало, но для объяснения существующего единства предложен ряд психологических понятий: образ Я, самоидентичность, проприативные (в противоположность периферическим) функции и другие проявления самости; а также стиль жизни и разные связанные с этим экзистенциальные понятия (рассматриваемые в главе 22).
Самым, может быть, полезным из всех является понятие, которое психологи делят со многими философами, – объединение, идущее через стремление. Это преследование (но не достижение) главных целей, которые придают форму жизни. Чем более недостижима цель, тем более формообразующей она может быть. Поэт сказал, что человек достигает величайшего единства, когда неуклонно стремится к «высоте, что слишком высока, подвигу, слишком тяжелому для этой земли».

Глава 19. Выразительное поведение

...

Определение выразительности – Выразительное и совладающее поведение – Теория выразительности – Другие детерминанты – Генезис выразительного поведения – Согласованы ли выразительные действия? – Психодиагностика – Выразительные черты – Стиль – Резюме

Предположим, вы пошли на лекцию, которую читает незнакомый вам человек. Лекция может быть вообще на любую тему – скажем, на тему «выразительное поведение». Вы идете, в первую очередь, чтобы услышать, что скажет лектор, и только во вторую очередь отметите, как он говорит (если вообще отметите это). Вас занимает содержание его взглядов, то, как он раскрывает тему. Он тоже сосредоточивает свое внимание на содержании темы. Вы оба фокусируетесь на этом процессе коммуникации высокого уровня.

Но пока лектор говорит, идет и процесс коммуникации более низкого уровня. Вы невольно отмечаете (особенно в начале лекции) многое, касающееся лектора. Он высок, довольно молод, опрятно одет, строен; активен, говорит быстро, но голос у него высокий и скрипучий. Он повторяет свои фразы, часто смеется, утирает лоб, хотя не жарко, и пишет на доске неразборчивые каракули.

Почти сразу (хотите вы того или нет) вы делаете некоторые заключения о нем как о человеке. Заключения мимолетные, поверхностные, часто несущественные. Вы думаете про себя: «Он неуверен, делает карьеру, эгоистичен, но эрудирован, с чувством юмора, хотя слегка циничен; в целом он мне не нравится, и я сочувствую его жене». Ваши суждения смутны и, возможно, ошибочны. Но вы не можете не делать их, а он посредством своих выразительных движений не может не давать для них оснований.

За одну лекцию (а особенно за несколько лекций) вы настолько привыкаете к этому человеку, что вас уже не занимает манера его поведения. Вы обращаете внимание не на его стиль выражения, а исключительно на его коммуникацию высокого порядка, на то, о чем он говорит, насколько он компетентен и какое значение все это имеет для вас.

Конечно, иногда нам становятся интересны именно манеры, стиль, выразительное поведение. Наше внимание отвлекается от содержания, интеллектуальных, целевых, совладающих сторон жизни и мы начинаем думать, какое значение имеют голос этого человека, его речь, выражение лица, стиль в одежде, почерк, позы, походка и паттерны жестов. Иногда нам приходит в голову такая мысль: то, каким образом человек себя ведет, может больше говорить о нем, чем то, что именно он делает. Манера поведения, связанная с образом действия человека, многое рассказывает нам о том, с кем мы имеем дело.

Определение выразительности

Термин выразительность имеет в психологии по крайней мере три различных значения. Во-первых, мы используем его в обыденном смысле. Мы говорим, что человек выражает мнение, или предпочтение, или точку зрения, то есть прямо (преднамеренно) рассказывает нам что-то о своих идеях или о себе. Мы также говорим, что художник, музыкант или танцор выражают в своих произведениях свои чувства в дополнение к некоторому символизированному значению. Здесь речь идет о преднамеренном и сознательном выражении, будь оно интеллектуальным или артистическим. Это обычно наше главное средство понимания других людей.

В более ограниченном значении термин относят к таким телесным проявлениям, как покраснение, смех, расширение зрачка, дрожь в коленках. Их значение твердо установлено в работе Дарвина «Выражение эмоций у людей и животных», впервые опубликованной в 1872 году. В этом смысле выразительность означает непроизвольную реакцию на эмоциональные стимулы.

Третье значение этого термина – самое утонченное – более других подходит для настоящей главы. Оно относится к манере (или стилю) поведения человека. Оно (в отличие от первого значения) касается не того, какого рода данное действие, а только того, каким образом оно осуществляется. Оно (в отличие от второго значения) не касается освобождения от эмоционального напряжения, а связано лишь с косвенным отражением личностных черт. Конечно, все три типа выразительности что-то говорят нам о человеке, но для ясности анализа важно их различить [588] .

Выразительное движение можно определить просто как манеру осуществления адаптивных действий [589] . С нашей точки зрения, каждое отдельное действие, осуществляемое человеком, имеет как выразительную, так и адаптивную (совладающую) стороны, иногда более значительна одна из них, иногда другая. Давайте внимательно рассмотрим это утверждение.

Выразительное и совладающее поведение

Посредством каждого нашего действия мы справляемся с окружающей нас средой. Даже отдых, сон и игра – не исключения. Существует непосредственная задача (то, что делается в поведении). Мы должны починить замок, добиться релаксации, вызвать врача, ответить на вопрос или, моргнув, избавиться от соринки в глазу. Чтобы справиться с задачей, мы используем рефлексы и привычки или призываем на помощь умения, суждения и знания. Но в этот поток деятельности вливаются более глубокие течения, свойственные нашей природе. Существуют стили починки замков, вызова врача, расслабления, ответов на вопросы или моргания. Каждое действие имеет как совладающий, так и выразительный аспект. Можно думать о совладании как о глаголе или сказуемом в действии (то, что мы делаем), а о выразительности – как о наречии или остоятельстве ( как мы делаем это).

Возьмем простой пример моргания. Моргание вызывается раздражением роговицы. Мы справляемся с этим раздражением, прикрывая на мгновение веко. Но даже эта простая рефлекторная активность демонстрирует влияние других интегрированных нервных центров. Некоторые люди моргают регулярно, другие – в неровном ритме, некоторые закрывают глаза полностью, другие – нет [590] . Если вы видели кинофильмы о Муссолини, то могли заметить, что он моргает редко, но удивительно нарочито, как будто бы его мнимая «неукротимая воля» проявила себя даже в этом отдаленном уголке его совладающего поведения. Сходным образом вздохи, кашель, чихание, вздрагивание в коленях отмечены индивидуальными различиями.

Некоторые различия совладающего и выразительного поведения можно суммировать следующим образом [591] :

( а ) совладающее поведение целенаправленно и особым образом мотивировано, выразительное поведение – нет;

( б ) совладающее поведение детерминировано потребностями момента и ситуацией, экспрессивные движения отражают более глубокую личностную структуру;

( в ) совладающее поведение формально выводится, выразительное поведение спонтанно «излучается»;

( г ) совладающее поведение легче контролируется (сдерживается, модифицируется, ему легче придать условный характер); выразительное поведение труднее изменить, оно часто неконтролируемо. (Например, почерк может быть изменен лишь на короткое время.);

( д ) совладающее поведение обычно нацелено на изменение окружающей среды; экспрессивное поведение ни на что не нацелено, хотя может иметь следствия (если, например, наша манера отвечать на вопросы интервью произвела хорошее впечатление и сослужила нам службу);

( е ) для совладающего поведения типична осознанность, хотя оно может использовать автоматические навыки; выразительное поведение обычно находится под порогом нашего осознания.

На рисунке 15 схематически представлена суть ситуации. (Ниже мы обсудим роль культурных и ситуативных детерминант.)

Рис. 15 . Поведение как конвергенция совладания и выразительности

В каждом действии (даже в моргании глазом) представлены оба компонента (совладание и выразительность), но их соотношение широко варьируется. Человек, работающий на сборочном конвейере, жестко привязан к выполняемой им операции. Он должен поворачивать гаечный ключ точно на столько-то миллиметров, столько-то раз в минуту. Такое поведение фрустрирует его, поскольку оно подавляет и держит под контролем все импульсы, берущие начало в его темпераменте и личности. Неудивительно, что работа, связанная с фиксированными механическими движениями, вызывает наименьшую удовлетворенность. В технологическом обществе все больше и больше профессий требуют точности в совладании и подавления индивидуальных стилей. В прежние времена у ремесленников, столяров-краснодеревщиков, художников-иллюстраторов и пекарей пончиков было больше поводов для авторской гордости.

Попытки сделать работу в предписанной манере гасят импульс к тому, чтобы делать ее в определенном стиле. В почерке бухгалтера или библиотекаря меньше индивидуальности, чем в почерке большинства людей. Диктор радио должен использовать свой голос как инструмент совладания; результатом оказывается меньшая индивидуальная выразительность речи. Актер, играющий множество ролей, должен (по возможности) избавиться от всех своих личных манер.
На рисунке 16 представлены различные соотношения совладания и выразительности в различных видах деятельности.

Рис. 16. Различные соотношения совпадающего и выразительного компонентов в некоторых видах деятельности Теория выразительности

В «теориях стратификации» принято метафорически рассматривать организацию личности в терминах «слоев». Этот метод использован многими немецкими психологами. Относительно давний пример можно взять из работы Людвига Клагеса, который провел четкое различие между более высоко расположенным слоем Geist (дух, разум, интеллект, адаптивные действия) и слоем Seele (душа, диффузная стихийная волна жизни). Совладающая деятельность – продукт духа, экспрессивная – продукт души. Первый выступает как сдерживающий фактор, иногда даже как разрушитель базовых ритмов – носителей жизненной экспрессии. Чтобы осознать индивидуальный характер экспрессивного поведения, мы должны заглянуть за специфические цели действия, за сознательный контроль и за навыки и умения, задействованные в совладающем поведении [592] .

Областью особого интереса Клагеса был почерк. Ясно, что почерк – продукт как совладания ( Geist ), так и выразительности ( Seele ). С одной стороны, человек осмысленно передает свои мысли; он применяет навыки письма, которым обучился в школе; он приспосабливается к бумаге и ручке, которые ему приходится использовать. Все это отражает совладающее поведение. В то же время вся его природа как бы восстает против предписанных навыков. Он совершает индивидуальные отклонения от школярского копирования; в этих отклонениях (в их манере) обнаруживаются его энергия, агрессивность, враждебность, страх, амбиции или ригидность. Его собственный стиль жизни (его темперамент и его личностные характеристики) вливаются в его действия. Не нужно большого умения, чтобы понять совладающий аспект его действий; нужно большое искусство, чтобы читать скрытый поток экспрессии.

В американской психологии такая всесторонняя теория экспрессии не получила развития. Рассмотрим причины этого. Американская психология – это, вообще говоря, психология «реакции». Специфические стимулы требуют специфической реакции. Мы приходим в движение только тогда, когда необходимо совладающее действие. Мы пренебрегаем жизненным потоком и его спонтанным вкладом в каждое действие [593] .

Справедливость требует отметить мнения несогласных. Джон Дьюи часто критиковал стимул-реактивный взгляд как «монструозную предпосылку» американской психологии. Он настаивал, что люди действуют не только тогда, когда их принуждают к действию некоторые внешние стимулы или внутренние потребности. Они действуют в любом случае, они не в состоянии воспрепятствовать действию. Сходные взгляды высказывал Вудвортс – автор «теории первичности поведения». Еще один несогласный – Маслоу [594] .

Те, кому близка эта позиция несогласия, легче направляют свое внимание на стиль действий, спонтанно вливающийся в поток поведения. Как только мы начинаем интересоваться активностью в целом, а не только реактивностью , мы начинаем верно оценивать значимость выразительности, дополняющей совладание.

Однако полезно не впадать и в противоположную крайность. Каждая деятельность, даже если она очень экспрессивна, с чего-то начинается. Так сказать, некоторые стимулы присутствуют за сценой. Даже «спонтанное» действие разворачивается в соответствии с некоторой последовательностью побуждений. Детская игра, рисование картины, танец, смех сильно наполнены экспрессивностью, но что-то где-то положило начало игре, рисованию, танцу, смеху. Как показано на рисунке 15, и совладающий аспект, и выразительный присутствуют в каждом действии, какими бы неравными ни были их пропорции. Мы не поддерживаем «монструозную предпосылку», что стимул нажимает на спуск, а действие является специфической реакцией. Мы говорим, что спонтанность существует, хотя ее можно было бы определить просто как вклад организма в целом в совладающее поведение. Кажется, нет такого действия, которое мы можем считать чисто и исключительно экспрессивным, так же как нет действия чисто и исключительно совладающего.

Здесь нам могла бы помочь неврологическая теория, но она еще недостаточно развита. Тем не менее, этот взгляд совместим с известным взглядом на каждое действие как на «общий конечный путь», представляющий собой интеграцию многих слоев и уровней следов и импульсов с интенцией текущего момента. Таким образом, если я начну писать картину, обязательно найдутся главные совладающие действия (обращение с холстом и красками), но в конечном результате сольются действующие одновременно импульсы, следы, стили выражения, – все то, что Клагес назвал бы моей душой.

В конце концов, проблема выразительности – это вопрос социальной ценности. Говорят, что трагедия нашей культуры в том, что совладающее поведение доминирует, а творческая выразительность подавлена. Технологическая цивилизация неизбежно привносит этот дисбаланс. Рабочие жестко привязаны к точности совладающего поведения; их попытки подавить индивидуальную выразительность становятся причиной фрустрации и неудовлетворенности работой. Правда, у них стало больше свободного времени, но для многих свободное время – вопрос потребления готовых телевизионных продуктов: спортивных передач, шоу, обедов под телевизор. Нам грозит эпоха механического конформизма. Когда выразительность умирает, наши личности съеживаются, опускаясь значительно ниже уровня нашего человеческого потенциала [595] .
Другие детерминанты
Наше разделение детерминант поведения на две части создает впечатление, будто из них-то действие и состоит, но это было бы слишком просто. Есть и другие конвергирующие с ними факторы, часто участвующие в определении характера действия. Это:

а ) культурные традиции,

б ) местные обычаи,

в ) преходящие эмоциональные настроения,

г ) состояния напряжения и утомления,

д ) возраст,

е ) пол,

ж ) природная мышечная структура и телосложение,

з ) состояние здоровья и болезни,

и ) деформации тела в результате несчастных случаев,

к ) специальное обучение (например, драматическое искусство, военная муштра),

л ) физическое состояние окружающей среды (например, ручка, чернила, бумага при письме, почва и климатические условия при прогулке).

Все эти детерминанты важны. Они, конечно, усложняют наш двухчастную схему анализа, но не разрушают ее.

Первые два фактора – ( а ) культурные традиции и ( б ) местные обычаи – предоставляют нечто вроде почвы для экспрессивной составляющей. Маленький ребенок усваивает преобладающие культурные привычки жестикуляции, общие нормы почерка или общепринятые интонации голоса. По мере социализации (или аккультурации) эти основные нормы становятся частью его характера. (Поэтому эти факторы включены в схему на рисунке 15 как выразительные факторы). Конечно, его индивидуальный стиль варьирует вокруг этих традиционных норм, но если он китаец, то в основном будет демонстрировать именно китайский образ действий. Шопенгауэр писал: «Англичанам свойственно своеобразное презрение к жестикуляции, они считают ее чем-то недостойным и вульгарным». Напротив, большинству евреев из Восточной Европы свойственна театральная жестикуляция, и даже в их походке есть культурные особенности [596] .

Факторы ( в ) и ( г ), связанные с временными состояниями, обусловленными настроением и усталостью, часто играют решающую роль. Они также должны классифицироваться как экспрессивные детерминанты, но это детерминанты краткосрочных личностных состояний, а не стойких диспозиций.

Факторы от ( д ) до ( и ) отражают определенные структурные влияния. Женщина небольшого веса не может обладать ни такой же тяжелой походкой, ни такой же сильной хваткой, как средний мужчина. Артрит руки калечит жесты и почерк. Человек с массивным телосложением не может с легкостью удерживать равновесие на краешке стула. Дряхлый человек дрожащими руками делает то, что юный делает с живостью. Подобные детерминанты трудно квалифицировать как чисто совладающие либо выразительные. Частично они влияют на действие через умения; частично они связаны с изменениями личности и поэтому являются выразительными.

Заключительные факторы, ( к ) и ( л ), строго говоря, рассматриваются как особые случаи детерминант совладания. В особенности это относится к физическим условиям окружающей среды. В жаркий день или на неровной поверхности, вероятно, каждый замедлит темп или укоротит шаг; каждый, вероятно, будет писать с меньшим нажимом, если перо ручки царапает. Что касается специальных выработанных умений (поставленный голос, военная выправка), то такая подготовка достаточно прямо формирует личность и поэтому вливается в экспрессивные аспекты. Однако часто такие нормы действий подобны маске, скрывающей личностные качества.
Генезис выразительного поведения
Когда маленький ребенок раздражен, он открыто демонстрирует это почти каждым своим движением: он кричит, суетится, хнычет, размахивает руками. Его экспрессивность разносторонняя и многообразная. Взрослый человек, напротив, может лишь едва проявлять свое раздражение, безостановочно двигая пальцами или глазами. Дифференциация и локализация действий, растущая вместе со зрелостью, реально проявляется не только в умелом совладании, но также и в выразительности.
Важные следствия для личностной диагностики имеет тот факт, что по мере созревания выразительность концентрируется в пределах ограниченных областей человеческого тела. Прежде всего, это означает, что различные выразительные черты неодинаково важны для разных людей. Некоторые лица – как открытая книга, другие – лица игроков в покер. Для некоторых людей жесты являются просто общепринятыми, для других – в высшей степени индивидуальными. Иногда стиль одежды или почерка кажется «как раз подходящим» конкретному человеку; в других случаях – совершенно невыразительным. Один человек раскрывается прежде всего в своей речи; другой – в позах и походке, третья – в стиле одежды и украшениях. Мы предполагаем (в качестве многообещающей гипотезы), что у каждого человека есть одна или две выразительные особенности, которые раскрывают его истинную природу. Если это так, то довольно бесполезно изучать всех людей на основании одних и тех же аспектов поведения, например, голоса, движений глаз или почерка [597] . Тот поведенческий «ключ», который раскрывает одну личность, не обязательно раскроет других.

Каждый ребенок сталкивается со стандартными выразительными формами, ограничивающими его индивидуальные двигательные импульсы. Он учится писать по стандартной модели, играть на пианино или танцевать по правилам. Как заметил Клагес, он склонен частично отклоняться от этих моделей (но только частично). Его почерк приобретает «графическую зрелость», его музыкальные интерпретации и танцевальные движения становятся его собственными. Даже стенографистка со временем меняет свою систему стенографирования, а врач, давно окончивший интернатуру, лечит по-своему. Но все люди до некоторой степени продолжают следовать условностям. Важно, до какой степени они преодолевают то, что предписано обучением и условностями, и вырабатывают чекан собственной индивидуальности. И, как мы уже говорили, этот чекан может больше проявляться в одних выразительных чертах, чем в других.

Ребенок (особенно подросток) скорее всего будет усваивать выразительные стили через подражание. Маленький мальчик, завидующий свободолюбивой уличной шайке, подражает их беспечной манере заламывать кепку и сплевывать. Девочка-подросток причесывает волосы так же, как ее любимая актриса. Студент колледжа копирует манеры какого-нибудь тренера или профессора. Такое поверхностное подражание психологически интересно. В глубине души молодые люди хотят обладать основными умениями и свойствами своих образцов. Они слишком молоды, чтобы достичь этих умений и свойств, и потому довольствуются их внешним выражением – формой галстука или прически, которую носит босс, важной походкой или позой атлета-героя.

С приходом зрелости подобное желание обезьянничать ослабевает. Рассыльный, доросший до житейской мудрости, может носить тот галстук, который ему нравится, он уже не нуждается в том, чтобы подражать в этом своему боссу. Кроме того, иногда манеры подростка могут отражать в большей степени прошлую историю его развития, чем нынешнее состояние. Возможно, экспрессивные привычки закрепляются посредством своего рода персеверативной функциональной автономии. В таком случае мы имеем дело с наследием предыдущей жизни и должны оценивать его соответствующим образом. Таким образом, если у подростка есть привычка отводить глаза, грызть ногти или ковырять в носу, то это может быть проявлением существующего у него в настоящее время конфликта или склонности, а может быть персеверативными несвязанными привычками, тянущимися с детства. Только тщательное исследование покажет, как обстоит дело.

Аутичные жесты. Рассмотрим более внимательно ту роль, которую внутренний конфликт играет в создании определенных выразительных манер.

Привередливый театральный художник, чувствующий, что то, чем он занимается, недостойно его, выдает свой конфликт скрупулезной заботой о своих ногтях, полируя их и осматривая через короткие промежутки времени в ходе работы.

У молодого человека есть своеобразная привычка подергивать руками всякий раз, когда он думает о чем-то, приводящем его в замешательство. Эта привычка идет из того времени, когда его мучили неприятные навязчивые мысли о забастовщиках на улице. В такие моменты он подергивал руками, чтобы сбросить импульс. Но теперь он использует эту манеру всякий раз, когда хочет освободиться от неприятных мыслей.

Такие движения Кроут назвал аутичными жестами . Они имеют для субъекта лишь неосознанный смысл и вовсе лишены смысла (если не проведено тщательного исследования) для наблюдателя. Теория полагает: если прямая реакция заторможена или табуирована, то это приводит к простому рудиментарному состоянию – аутичному жесту.

Кроут устроил этой теории изобретательную экспериментальную проверку [598] . Он пробуждает у испытуемого конфликтное состояние, например, добивается у него согласия с утверждением, что люди держат свои сильные увлечения в секрете, а затем просит его полминуты молча подумать и признаться экспериментатору в своих сильных увлечениях. Или экспериментатор говорит: «Послушайте. Ни один нормальный человек никогда не желает смерти своим друзьям, особенно родственникам. Не так ли?» После согласия испытуемого экспериментатор предлагает: «Я хочу, чтобы вы теперь подумали. Вы лично когда-нибудь желали, чтобы один из ваших родственников умер? Я хочу, чтобы вы подумали». Во время вызванного таким образом конфликта – до того, как испытуемый дает свой ответ, – осуществляется запись движений его рук. После эксперимента у испытуемого узнают, что он испытывал в ходе конфликта.

Используя эту методику, Кроут пришел к заключению, что существует статистически значимое соответствие между определенными жестами и определенными установками. Он утверждает, что разжатая рука, свисающая между ног, типично сопровождает фрустрацию; пальцы, соприкасающиеся кончиками, – подозрение или покорность; рука, касающаяся носа, – страх; пальцы, касающиеся губ, – стыд; жесты кулаком – агрессию; один палец, обхваченный кистью другой руки – эго-возвеличиваниеили воодушевление.

Кроут обнаружил, что эти выразительные знаки довольно распространены. Этот изобретательный эксперимент может в конце концов привести нас к общему языку жестов. С другой стороны, у людей часто вырабатываются собственные личностные паттерны, и мы не всегда можем понять их с помощью стандартного словаря жестов. Культурные нормы также могут различаться, и, как показал Кроут, оба пола склонны использовать различные паттерны жестов. Мы можем допустить, что люди с легко возбудимым темпераментом делают много движений, не имеющих более глубокого значения, а люди, страдающие от конфликта, могут оставаться внешне спокойными. Если держать в уме эти оговорки, то можно многое узнать из этих пионерских работ.

Мы не имеем в виду, что все выразительные действия берут свое начало в конфликте, хотя некоторые – несомненно. С нашей точки зрения, выразительность раскрывает и свободные от конфликта, и конфликтные стороны личности.

Согласованы ли выразительные действия?

Приведем короткий и простой пример.

На листке бумаги для письма пометьте четыре линейки a, b, c, d . На линейках a, b и c напишите ваше имя так, как вы обычно подписываетесь. На линейке d не торопясь сделайте точную копию того, что вы написали на линейке с .

Теперь сравните линейки a и b , а также c и d . Без сомнения, вы обнаружите, что первые две гораздо более похожи, чем две последние. Рисунок 17 демонстрирует типичный результат этого маленького эксперимента.

Почему подписи на линейках a и b так похожи? Причина в том, что инструкции в совладающем аспекте («напишите ваше имя») были одинаковыми, а экспрессивной составляющей была предоставлена максимальная свобода. С другой стороны, подпись на линейке d сделана совсем при других условиях. Совладающий аспект был очень усилен. Он стал сознательным заданием «сделать точную копию». Каждое движение стало преднамеренным. Экспрессивная составляющая была подавлена. В терминах Клагеса дух ( Geist) берет на себя командование и подавляет гармоничный поток индивидуальной души ( Seele) .

Это демонстрация экспрессивной устойчивости. У людей развиваются весьма характерные стили письма, разговора, походки, сидения, жестикуляции, смеха и рукопожатия. Мы узнаем друг друга издали по походке. Мы узнаем, кто приветствует нас по телефону, не столько по тому, что он говорит, сколько по его голосу и манере разговора. Наше совладающее поведение меняется в зависимости от того, что мы должны сделать. Но то, как мы делаем это, несет на себе наш практически нерушимый автограф.

Рис. 17. Подписи: три «экспрессивные», одна «совладающая»

У конкретного человека паттерн выразительности в значительной степени устойчив во времени. Конечно, настроение вносит некоторые отличия. Если человек чем-то озабочен, его действия относительно стеснены; если он чему-то рад, они более выразительны. Его речь более свободна в возбужденном состоянии, чем в подавленном [599] . Но различия в настроении главным образом изменяют ту энергию, которая направляется на экспрессию. Сам паттерн (например, почерк) остается почти таким же по форме.

В какой мере различные выразительные особенности тела согласуются друг с другом? И правда ли, что, как утверждал Лафатер, «одна и та же душа проявляется во всем»? Если у мистера Х выразительный голос, выразительны ли его жесты, его шаг, его рукопожатие, его нажим при письме?

В какой-то степени на этот вопрос нам помогают ответить лабораторные измерения. В одном исследовании испытуемых просили выполнить многочисленные задания: писать на бумаге, на доске, ногой (на песке), читать вслух, прохаживаться, рисовать, ставить галочки, оценивать расстояние и т. д. Оказалось, что испытуемые были замечательно последовательными. Например, с начала до конца эксперимента они демонстрировали характерный уровень эмпатии, а также свободы или стесненности движений и действий, дающих выход чувствам (центробежных) или направленных внутрь (центростремительных) [600] .

Согласованность можно продемонстрировать не только методом лабораторных измерений, но и методом сопоставления . Я показываю вам фотографию незнакомца, а вместе с ней три образца почерка. Затем я прошу вас сказать, образец какого почерка принадлежит незнакомцу с фотографии. Конечно, по теории вероятностей вы окажетесь правы в одном случае из трех. Но если правильный ответ будет регулярно даваться более часто, мы получим свидетельство того, что существует некая воспринимаемая согласованность между выразительностью лица и почерка. Этот метод можно разрабатывать в разных направлениях. Так, записи голоса могут сопоставляться с профессиями, текстовые записи с рисунками, или все они с чем угодно еще [601] .

Рисунок 14 <с. 412> предлагает сопоставить три нотных записи с именами трех композиторов. В этом эксперименте мы обнаружили, что верное сопоставление встречается в 80 % случаев. 20 % ошибок сделаны главным образом в примерах из Моцарта и Баха. Уравновешенность и легкость Моцарта иногда путали с архитектоническими качествами Баха. Со взрывным характером почерка Бетховена неудачу потерпели немногие [602] .

Метод сопоставления помогает продемонстрировать, в какой степени мы можем извлечь одно и то же выразительное качество из разных выразительных данных. Однако он не показывает нам, на основании чего мы принимаем наше решение. Нужные признаки часто столь трудноуловимы, что ускользают от нашего внимания, и мы не знаем, почему сделали то сопоставление, которое сделали. Сопоставление показывает, что соответствие существует, но не говорит нам ничего больше.

Рассмотренные данные дают нам основание сделать три заключения.

1. Телесные выразительные особенности приводятся в действие не независимо друг от друга. Некоторые из них могут воздействовать таким же образом, что и другие.

2. Соответствие, однако, никогда не бывает идеальным. Одна особенность никогда не бывает точной копией другой. Если бы это было так, мы получили бы возможность диагностировать личность по любой отдельно взятой особенности – по почерку или по глазам, по рукам или ногам. Однако при существующем положении дел мы не можем делать это, не рискуя ошибиться.

3. Можно ожидать, что единство выразительных средств окажется вопросом количественной меры так же, как и единство личности.
Психодиагностика
Характер «разгадывают» по экспрессивным действиям. Мы делаем это, хотим мы того или нет. Писатели пользуются этим как важнейшим приемом, что показывают некоторые примеры.

Руки в покое отражают воспитанность, чувствительность и уважение к окружающим.

Демокрит распознал в Протагоре ученого, увидев, как тот связывает вязанку хвороста и засовывает маленькие веточки внутрь.

Подобные утверждения часто очаровательны и правдоподобны, но у нас остается сомнение, насколько им можно доверять.

В двух словах, экспрессивное поведение – это, без сомнения, потенциальный ориентир для оценки личности, но психологи, к несчастью, очень мало его исследовали. Тщательно проведенный эксперимент Кроута может в конце концов привести к верному пониманию значения определенных жестов. Вскоре мы обратимся еще к некоторым новым фактам, обнаруженным при изучении других выразительных черт. Но в целом область экспрессивного не подвергалась глубокому исследованию в качестве подспорья при постановке диагноза.

До сих пор психологи уделяют внимание почти исключительно «совладающей» стороне личности. Большинство личностных тестов (включая так называемые проективные методики) направлены на совладающие аспекты. Испытуемому дают инструкции по выполнению задания. Затем экспериментатор оценивает, что сделано, но не как . Испытуемый заполняет опросник, придумывает «проективную» историю или рассказывает, что он видит на таблицах Роршаха. Оценивается содержание ответа. Содержание, конечно, говорит о многом, но есть ведь и выразительные действия, которые остаются неиспользованными. Подчеркивая дух, психологи не обращают внимания на душу, которая отражается в позах, почерке, движениях глаз, голосе и даже в машинальном рисовании каракулей.

Будет нелегко взять область выразительного под научный контроль до такой степени, чтобы мы могли быть уверены в том, что именно выражает экспрессивный аспект действия. Как мы видели, детерминанты, сходящиеся отовсюду в «финальный общий путь», многочисленны. Простых и однозначных соотношений мало. Например, мы можем сказать, что «социальный интроверт» должен «по логике» рисовать маленькие и сжатые каракули или загогулины. Посмотрим, что показывает эксперимент.
Исследователи просили испытуемых рисовать каракули и оценивали площадь, занятую ими (суженность – широта). Подтвердилось, что испытуемые, определенные как социальные интроверты, склонны рисовать маленькие и сжатые загогулины, но были и исключения. Некоторые рисовали преувеличенно большие рисунки. Подобным же образом социальные экстраверты подтвердили свою склонность к рисованию больших закорючек, но и среди них некоторые рисовали каракули крохотные и сжатые. Что привело к такому обескураживающему результату? С помощью других оценок выяснилось, что испытуемые, давшие отклонения, были людьми очень тревожными . Тревожный социальный интроверт компенсирует свою тревожность обширными рисунками; тревожный социальный экстраверт компенсирует ее противоположным образом [603] . Рисунок 18 иллюстрирует это.

Рис. 18. Характерные экспрессивные каракули (любезно предоставленные М. Ф. Уоллахом и Р. К. Гамом)

Это открытие не должно удивлять. Мы все знаем о случаях, когда неуверенный в себе подросток развивает преувеличенно сильное рукопожатие или другие энергичные манеры, с помощью которых надеется скрыть чувство неполноценности. Его обманчивые действия могут быть преднамеренными или привычными. В любом случае мы можем заключить: чтобы верно понять любое экспрессивное действие, надо понять, содержит ли оно в себе некую компенсирующую уловку. Иными словами, недостаточно полагаться на явные (внешне валидные) интерпретации экспрессивных действий. Эго-защита и другие противодействующие тенденции могут повлиять на результат.

Оценка своей собственной выразительности. Возможно, вы испытывали следующее. Однажды вы сочинили и написали что-то, нарисовали картину или сделали подарок другу, но забыли об этом. Спустя годы вы столкнулись с этим предметом, но все еще не признали в нем результата ваших действий. Тем не менее, вы чувствуете , что одобряете его, он кажется вам хорошим . Вы полагаете, что он элегантен, сделан с умом, с хорошим вкусом.

Этот довольно необычный, но важный опыт был осуществлен в лабораторных условиях и дал важные результаты. Его техника была предложена Вольфом и улучшена Хантли [604] .

Последний преуспел в скрытой фиксации выразительного поведения (испытуемые не знали, что он фотографирует руки и профили, записывает голоса, получает образцы почерков и стилей рассказывания историй).

Через полгода каждого из испытуемых просили оценить и охарактеризовать эти записи выразительного поведения, перемешанные с записями многих других.

Только в четверти случаев испытуемый узнавал запись своего экспрессивного поведения. (Голос распознают редко, почерк представляли в зеркальном изображении, и это снижало шансы на узнавание.) Когда испытуемый распознавал свое экспрессивное поведение, его оценки становились сдержанными и скромными, то есть контролируемыми.

Однако важная находка состоит в том, что в трех четвертях суждений (по поводу неопознанных записей) оценки обычно были либо чрезвычайно благоприятными, либо (время от времени) чрезвычайно неблагоприятными. Судьи не были нейтральны и умеренны в том, что касалось их собственных неузнанных записей.

Другой эксперимент показал, что люди, смотрящие на две фотографии в стереоскопе (одна с изображением их собственного лица, а другая – незнакомца), склонны оценивать композицию «я и незнакомец» как более привлекательную, чем любую композицию «незнакомец и незнакомец». Примерно в трети случаев испытуемый узнавал себя, и тогда его данные исключались [605] .

Здесь мы имеем дело с поразительной демонстрацией действия эго -вовлеченности, самооценки под порогом сознания. Любовь к себе (или иногда ненависть к себе) вызывается неосознанными, но тем не менее связанными с эго стимулами. Испытуемый начинает словесное описание «этого человека», используя больше слов, чем при характеристике других испытуемых, а описание обычно бывает благоприятным. «Это хороший парень – умный, сильный.……Я бы хотел быть с ним знакомым…». В случаях неблагоприятных суждений о себе применяется тот же тип пояснений. Когда нормальные контролирующие барьеры устранены, недовольство и ощущение личностной неполноценности может выйти на поверхность так же легко, как чувство самоуважения.

Эксперимент Хантли дает подтверждение некоторым нашим аргументам. Устойчивое чувство высокой самооценки (или иногда низкой самооценки) может передаваться на бессознательном уровне, проявляясь всякий раз, когда социализированный контроль скромности устранен. Если формулировать специальным языком, то можно сказать так: этот эксперимент продемонстрировал, что порог проприума ниже, чем порог узнавания. Или, другими словами, Я -вовлеченность вступает в игру раньше, чем ее удается контролировать с помощью узнавания и, вследствие этого, социализированных навыков.
Выразительные черты
Выразительной может быть любая подвижная область тела – глаза, рот, голова, туловище, плечи, руки, пальцы, ноги – вне зависимости от того, движется ли она в данный момент или находится в покое. И любое движение может быть проанализировано под углом зрения его экспрессивной значимости: прыжки, стояние, ходьба, бег, прогулка, танец, сидение, лежание, позы во сне, жестикуляция, разговор, смех, плач, рукопожатие, курение, почерк, рисование, музыкальное исполнение, научная работа, игра, одевание, украшение. Все эти действия и многие другие могут быть исследованы по отдельности или в комбинации.

Рассмотреть все эти выразительные средства или даже полностью изучить одно из них невозможно. Однако можно выбрать некоторые, чтобы показать, как может быть проведено конструктивное исследование.

Лицо. Лицо, безусловно, самая выразительная часть тела. Природа наиболее щедро снабдила его нервами и тонкой мускулатурой; оно не прикрыто одеждой и поэтому его лучше всего видно; на нем размещены дистантные рецепторы; это та часть тела, которой человек непосредственно соприкасается с окружающим миром. Как мы видели, большинство людей располагают Я в непосредственной близости к лицу. Наш голос исходит из лица. Наконец, именно на эту часть тела мы обращаем главное внимание, когда наблюдаем других.

Психологи много занимались лицевым выражением эмоций, но не это интересует нас сейчас. Искусство физиогномики существует с античных времен, но догадки Аристотеля, Лафатера и других исторических личностей не получили научного подтверждения.

Бо́льшая часть современных исследований посвящена не тому, что открывает лицо, а тому, что, как люди полагают , оно открывает. Разумно будет начать с этой более скромной проблемы. Ниже приводятся некоторые обобщения, следующие из экспериментальных исследований [606] . В общем (по крайней мере, у американцев) существуют тенденции:

1. Приписывать темнокожим людям недружелюбие, враждебность, отсутствие чувства юмора.

2. Приписывать людям со светлой кожей различные положительные качества. Наше исследование показало, что существует тенденция делать героев художественных произведений белокожими, а злодеев – смуглыми или темнокожими [607] .

3. Лица с морщинками в уголках глаз воспринимать как дружелюбные, принадлежащие людям с чувством юмора, с легким характером.

4. Считать мужчин старшего возраста более уважаемыми, ответственными и культурными, чем молодые мужчины.

5. Видеть в женщинах старшего возраста матерей.

6. Воспринимать людей, носящих очки или обладающих высоким лбом, как более умных, надежных, трудолюбивых.

7. Воспринимать улыбающиеся лица как более умные (отсюда мораль: если вы обращаетесь с прошением о работе, то приложите улыбающуюся фотографию; если вы работодатель – не обращайте на это внимания!).

8. Воспринимать женщин с более полными губами как сексуальных, а женщин с тонкими губами как несексуальных.

9. Рассматривать губы «бантиком» как свидетельство чванства, требовательности, даже безнравственности.

10. Видеть больше положительных черт у людей со «средним» лицом (нос, волосы, челюсти среднего размера), чем у людей, чьи лица отклоняются от «среднего» (например, имеют сильно выступающие или сильно сглаженные черты). По-видимому, мы чувствуем себя спокойнее с теми, кто не сильно отклоняется от культурной нормы.

Такие тенденциозные суждения кажутся довольно единодушными, но правильны ли они? Вероятно, если и правильны, то только в незначительной степени. Большей частью они выглядят продуктом поверхностной ассоциации представлений. Большинство женщин старшего возраста являются матерями; человек, который носит очки, мог испортить свое зрение учебой; люди с высоким лбом имеют больше места для мозгов и т. д. Похоже, что до сих пор наши экспериментальные методы успешно обнаруживали главным образом стереотипы, а не истину в суждениях о лицах.
Более тщательное исследование связей между индивидуальными чертами лица и впечатлением, которое они создают, осуществлено с помощью метода, предложенного Брунсвиком и Рейтер [608] . Шесть схематических изображений лиц на рисунке 19 отобраны из большой серии сходных рисунков. Существуют количественные отличия в том, что касается: 1) расстояния между глазами; 2) высоты лба; 3) расположения носа; 4) длины носа; 5) расположения рта. Испытуемых попросили оценить каждое лицо по таким характеристикам как ум, настроение, возраст, профессия, энергия. На рисунке 19 указаны модальные суждения об этих шести лицах.

Рис. 19. Схематические изображения лиц Брунсвика – Рейтер. Используются для количественного определения влияния различных черт лица, по отдельности и в комбинации, на физиогномические оценки (с благодарностью издательству Франц Дойтике, Вена)

Этот метод позволяет нам ближе подойти к анализу отношения между основными паттернами лица и суждениями о личности, но сохраняется сомнение, можно ли переносить на реальные лица выводы, сделанные на основании схематизированных лиц [609] .

Из этого и других экспериментов следует вывод, что в общем при формировании наших суждений рот оказывается наиболее важной чертой лица [610] . Рот – наиболее подвижная часть тела. И все же большинство людей выбирает глаза как наиболее выразительную часть лица. Глаза кажутся нам видимым центром личности другого человека. Но в действительности глаз сравнительно маловыразителен, он не может «делать» так много, как рот. Возможно, мы думаем , будто узнаем больше всего из глаз другого человека, поскольку сами приобретаем впечатления через наши собственные глаза? Если так, то здесь реализуется любопытный вид проекции.

Часто встречаются асимметричные лица. Правая половина не соответствует левой в точности. Есть свидетельства того, что в случаях, когда отмечена асимметрия, вероятнее всего мы имеем дело с невротической личностью [611] . Один исследователь предположил, что правая половина лица обычно в большей степени указывает на общественную и сознательную часть личности, тогда как левая выдает бессознательную жизнь [612] . Эти предположения наводят на размышления, но требуют подтверждений.

Другое исследование асимметрии также бросает нам вызов. Дж. и Д. Линн [613]  обнаружили, что человек, лучше владеющий правой рукой и правой стороной лица (на что указывает приподнятость уголков рта в улыбке), лучше интегрирован и более общителен, чем тот, кто отличается пререкрестной доминантностью. Аналогично, сочетание доминант «левая – левая» (рука и сторона лица) служит признаком интегрированной личности. В этом случае представляет интерес неврологическая теория. Гомолатеральное доминирование, когда управление последовательно осуществляет либо левое, либо правое полушарие мозга, является основанием личности, свободной от конфликта, а потому уверенной в себе. Наоборот, контрлатеральное доминирование ведет к небольшому моторному конфликту и замедляет деятельность, делая человека нерешительным и неуверенным в себе.

Это только примеры исследований лица как выразительного средства. Мы все еще далеки от обоснованных обобщений и законов, но различные направления исследований представляются многообещающими.

Голос и речь. Голос лишь частично является инструментом совладания. Конечно, произношение у каждого должно иметь хоть минимум четкости, а для профессионального певца, оратора, радио– или теледиктора использование надлежащим образом приспособленного голоса имеет важное значение. Но нетренированные голоса широко различаются по высоте, тембру и манере произношения. Поэтому голос (особенно нетренированный) – это в высшей степени выразительный инструмент. Наоборот, речь в значительной степени связана с совладанием (хотя, как мы увидим, она также отмечена экспрессивными составляющими). Наша речь состоит из общепринятых слов, соединенных согласно правилам синтаксиса, и предназначена для целенаправленной коммуникации.

Несмотря на высокую выразительность голоса, психологи всегда пренебрегали им и отдавали предпочтение речи. Особенности голоса мимолетны и сложны для анализа. Они включают динамику интонаций, ритм, отрывистость или плавность, акцент, высоту, богатство, резкость, музыкальность. Должны учитываться индивидуальные особенности произношения.

Методом сопоставления голосов, в которых не выделялись отдельные составляющие, с другими выразительными средствами или с фактами, касающимися говорящего, мы обнаружили следующее [614] :

1. Нетренированные голоса более выразительны (чаще давали верное соответствие), чем тренированные голоса.

2. Возраст обычно может быть назван с точностью до десяти лет.

3. Другие физические черты (вес, телосложение или физическая внешность) давали сильное соответствие сверх всяких ожиданий.

4. С явным успехом оцениваются более глубокие черты: является ли говорящий доминирующим, экстравертом, с эстетическими или религиозными интересами и т. д.

5. Полное описание личности в общих чертах соотносилось с голосом с еще большим успехом. (Это открытие важно. Оно означает, что голос-как-паттерн в высшей степени конгруэнтен личности-как-целому и поэтому наводит на мысль, что слишком детальный анализ может упустить диагностическую значимость экспрессивных черт.)

Исследование голоса предполагает, что все испытуемые должны громко прочитать один и тот же написанный отрывок. Иначе индивидуальность речевых стилей может смешаться с суждениями, основанными только на голосе.

Речь может быть устной или письменной. В обоих случаях мы можем подсчитать индивидуальные особенности при большом числе измерений. Сэнфорд перечислил более сотни таких измерений [615] . Они включают скорость речи или письма, характерную длину высказываний или предложений, повторяемость, склонность перефразировать или переписывать, конструкцию предложений, использование наречий, время, залог, наклонение глаголов, союзы, сленг, метафоры, грамматические ошибки. К тому же могут быть сконструированы комплексные показатели. Какова пропорция глаголов и прилагательных для говорящего, какова пропорция указательных и описательных прилагательных, какова пропорция определенных и неопределенных артиклей и т. д.? Один полезный показатель назван коэффициентом типичности (фактически он измеряет словарь человека). Если человек в речевом отрывке использует 100 слов, и 50 из них различны, его коэффициент типичности равен 0.50. Эта пропорция может быть определена как для речевого фрагмента в целом, так и для любой части речи в отдельности (например, типичность существительных или глаголов) [616] .

Возможно, наиболее замечательная находка подобного аналитического исследования – заметная устойчивость человеческой речи. Можно уверенно сказать, что все известные исследования доказывают, что стиль речи человека весьма устойчиво повторяется от случая к случаю.

Опираясь на этот факт, Юл использовал данный принцип для определения авторства известной книги «О подражании Христу» [617] . Была ли она написана, как обычно полагают, немецким теологом пятнадцатого века Томасом Кемпийским или его современником французским теологом Жаном де Герсоном, который тоже писал на латыни?

Юл подсчитал частоту, с которой определенные существительные появлялись в «Подражаниях» и в других работах каждого автора. Соотнеся частоту использования этих существительных в обоих наборах работ, он обнаружил, что коэффициент корреляции для Томаса Кемпийского составляет 0.91, а для Герсона – 0.81. На основании этого Юл заключил, что истинный автор – Томас Кемпийский. Высокий уровень корреляции у обоих авторов налицо, конечно, благодаря тому факту, что они оба писали на одни и те же религиозные темы. Оба должны были использовать « Deus » громадное число раз!
Есть особые причины для цитирования этого исследования. Тот факт, что Юл обнаружил характерные различия в использовании существительных , удивителен, поскольку существительные – наименее чувствительная к ним часть речи. Почему так? Потому что существительные жестко предписаны нашим совладанием (тем, что мы делаем). В этом вопросе экспрессивный выбор у нас мал. В работе Сэнфорда, цитированной выше, высказано предположение, что наиболее индивидуальными, а поэтому наиболее выразительными частями речи являются глаголы, прилагательные и наречия и конструкция предложений. Человек, который использует действительный залог, мало определений (прилагательных и наречий) и простые повествовательные предложения, наверняка отличается от человека, который употребляет страдательный залог, множество определений и много сложноподчиненных предложений.

Дуб обнаружил, что люди, использующие много определений (прилагательных и наречий), также используют действительный залог. К тому же, им свойственны «поленезависимые» суждения, например, они могут обнаруживать скрытые фигуры в сложном визуальном поле [618] . Это маленькое исследование хорошо объясняет всю логику экспрессии. Люди активные, склонные к анализу и различению во взаимодействии с окружающей их средой демонстрируют ту же тенденцию в своей речи. Они не бывают пассивны по отношению к среде – ни в ее восприятии, ни в использовании языка.

Мы постепенно узнаем, какие именно аспекты речи наиболее полезны для диагностики выразительности. Чэппл изобрел аппарат – «интерактивный хронограф» – для измерения длины фрагментов речи, а также склонности субъекта перебивать других или монополизировать беседу [619] . Торндайк обнаружил, что пунктуация в письменной речи – устойчивая черта, говорящая о многом [620] . Все эти и другие примеры заслуживают дальнейшего исследования.

Поза, жест, походка. Позы и движения конечностями отражают влияние совладания, культурных обычаев и личности . Полицейский, регулирующий движение, останавливает поток автомобилей левой рукой, а движение пешеходов – правой. В этом случае характер его задач и культурные обычаи в большой степени ответственны за двигательные паттерны. Но даже в этих в высшей степени предписанных движениях есть трудноуловимая индивидуальная выразительность, за которой мы порой ощущаем дружелюбие, скуку или высокомерие.

Возьмем, например, позу. Человек, в отличие от обезьян, обладает прямохождением, и этот факт влечет за собой огромные следствия для его подвижности и умственных способностей [621] . Антропологические исследования показали, что человеческое тело способно принимать около тысячи различных устойчивых поз. «Устойчивыми» называются статические позы, в которых человек может с удобством оставаться некоторое время [622] . В какой-то степени эти предпочтительные позы зависят от культурных обычаев (например, от того, используются стулья или нет), но еще в большей степени они зависят от собственного выбора человека. Позы, принимаемые во сне, – в высшей степени стабильная личностная характеристика [623] . Адлер смело предположил, что «пессимисты» скручиваются в комочек и накрываются с головой [624] . Психодиагносты еще не проверили это заявление. Психоаналитики говорят, что позы, принимаемые пациентами на кушетке, многое говорят о них и заслуживают изучения [625] .

Движения конечностей раскрывают еще больше, хотя и в этом случае необходимо увидеть выражение через совладающие и культурные компоненты. Мы знаем, что культура оказывает заметное влияние на жестикуляцию [626] . С другой стороны, некоторые движения более свободны от культурных обычаев, и поэтому потенциально больше раскрывают личность; хороший пример – подпрыгивание [627] .

Конечно, психологам хотелось бы более тщательно экспериментально исследовать эту проблему. Ниже описаны две такие попытки.

Гизе давал своим испытуемым дирижерские палочки и просил их отбивать такт различных музыкальных записей. В комнате было темно, но лампочка на конце палочки позволяла снимать движения на пленку. По этим записям можно было идентифицировать действия, прямо следующие инструкции (отбивание такта в обычном стиле дирижеров оркестра), стиль движений, гармонирующий с композицией (Бетховен или джаз), и, наконец, определенную индивидуальность движений (экспрессивность, присущую только самому испытуемому) [628] . Мира предложил важный метод, названный миокинетической диагностикой. Испытуемый начинает копировать простой рисунок (например, лестницы) и тут же перед ним появляется экран, расположенный так, что он уже не может видеть того, что делает, но продолжает рисовать. Таким образом урезаются сигналы для совладания и становится заметен экспрессивный компонент. Продолжает ли испытуемый рисовать аккуратно, проявляет ли он нерешительность, начинает ли его рука делать преувеличенные ошибки, направленные наружу или от краев к центру? Расширяется ли его движение или сужается? Мира утверждает, что по стилю этих отклонений можно достоверно определить черты личности [629] .

Такие методы явно искусственны, задаваемые движения далеки от мимолетных жестов, наблюдаемых в повседневной жизни, но они могут оказаться лучшим способом разобраться с проблемой.

Походка – это особенно захватывающая тема. В Апокрифе мы читаем: «Наряд тела, и смех зубов, и походка человека показывают, кто он есть» [630] . Но и в этой области аналитическое исследование только начинается. Вилсман полагает, что у походки есть семь измеряемых свойств: равномерность, скорость, тяжесть, длина шага, упругость, определенность направления, изменчивость [631] . К этому списку он добавляет свойство, характеризующее общую размашистость (он называет его ритмом).

Проблема ритма всплывает вновь и вновь при рассмотрении всех выразительных средств. Это понятие плохо определено. Иногда его относят к периодичности некоего аспекта двигательного паттерна. Но обычно этот термин указывает на непроанализированный (и, возможно, недоступный анализу) эффект, создаваемый двигательным паттерном в целом. «Ритм», подобно «стилю», пока остается неопределенным и неоперационализированным термином.

Так как походка является предметом заботы медиков, были изобретены многочисленные средства для тщательного исследования движений ног при ходьбе, а также установлены нормы ритма, длины шага и скорости [632] . Такие первоначальные исследования послужат трамплином для психологов, которые вскоре, как мы надеемся, займутся характерологической значимостью походки.

Особенно интересное открытие было сделано Вольфом, который обнаружил, что испытуемые всегда распознают свою собственную походку гораздо лучше, чем походку своих друзей.

При проведении эксперимента испытуемых одевают в свободную одежду, скрывающую голову и все, что может хоть как-то помочь идентификации. Осуществляется киносъемка, и испытуемых просят идентифицировать идущего [633] .

Вспомним, что узнавание самого себя по выразительным чертам бывает неточным. Человек редко узнает свой собственный голос, руки или зеркальное отображение почерка. Но походка – другое дело. Кажется, мы безошибочно идентифицируем движения нашего туловища и конечностей с помощью чего-то вроде эмпатии. Восприятие общей размашистости немедленно пробуждает подобные мускульные импульсы, которые мы быстро распознаем как наши собственные.

Предварительная работа по анализу походки (как и всех других двигательных выразительных средств) продвинулась дальше, чем исследование ее диагностического значения. Однако есть одно исследование, в котором высказано предположение, что доминирующая черта личности может быть предсказана по походке «немного лучше, чем случайно» [634] .

Почерк – наиболее популярная из всех выразительных форм. Графологи могут зарабатывать на жизнь, «читая характер по почерку». Психологи все больше и больше (хотя и несколько неохотно) обращают внимание на это поле для исследований. Прежде всего они изобрели искусные инструменты для измерения трех параметров почерка – вертикального размера, ширины и нажима [635] .

Есть веские соображения в пользу того, чтобы заняться анализом почерка. Сторонники этого анализа утверждают, что почерк – не просто след руки (handwriting), но также «след мозга» (brain writing), на который влияют всевозможные экспрессивные нервные импульсы, придающие индивидуальный оттенок совладающим движениям руки. Будучи «кристаллизованным жестом», почерк, по всей вероятности, является тем экспрессивным действием, которое более всего подходит для анализа; все другие действия мимолетны, их труднее измерить. Почерк легко доступен, и благодаря этому (отчасти, но не полностью) исследования почерка так популярны.

Критики, решительно утверждающие, будто «в графологии ничего нет», попросту ошибаются. Многие исследования продемонстрировали, что графологи действительно в состоянии диагностировать некоторые характеристики с уровнем достоверности, превышающим случайный [636] . И не только обученные профессионалы, но, вероятно, в некоторой степени и все мы: например, показано, что случайно выбранные люди правильно определяют пол автора по почерку примерно в 70 % случаев. Эта степень успеха, хотя и далека от совершенства, превышает случайное угадывание [637] .

Если критики уделяют графологии слишком мало внимания, то энтузиасты – чересчур много. Порой в это дело примешивается шарлатанство (например, когда графолог дает характеристику известному политику или актрисе). Эти характеристики, вероятно, вовсе не выведены из почерка, а просто повторяют общеизвестное про человека, о котором идет речь.

Если отставить шарлатанов в сторону, то можно сказать, что многие работающие в этой области серьезно пытаются обнаружить наиболее подходящие для использования измерения почерка [638] . Вообще говоря, идет спор между теми, кто проявляет внимание к специфическим графическим знакам, и теми, кто смотрит только на коренные особенности почерка. Первые могут, например, утверждать, что наклон вперед (вправо) указывает на «симпатию», или что строчки, идущие «в гору», означают «оптимизм», или что человек, который пишет «о» открытым сверху, «открытый» и «великодушный». Этот подход, акцентирующий графические знаки, вероятно, менее адекватен.

Другие предпочитают изучать всеобщие черты. Выше мы говорили, что, согласно теории Клагеса, анализ должен начинаться с оценки отклонений почерка от школьного образца, чтобы можно было определить общий уровень экспрессивности, демонстрируемый человеком. Клагес также был склонен исследовать такие общие сочетания как «связки и размыкания», например, сжатость или размашистость почерка. Человек, подавленный внешним миром, склонен писать сжатым почерком, что видно из таких графических связок, как мелкие буквы, сильное давление, вертикальное положение, равномерность, плотность, длинные штрихи снизу и короткие сверху, уменьшенное левое поле и т. д. Человек, который контролирует свой мир, продемонстрирует противоположные графические сочетания [639] .

Некоторые исследователи решительно утверждают, что почерк имеет не только экспрессивное, но также и «проективное» значение. Подобно аутичным жестам, он может многое рассказать о специфических подсознательных конфликтах личности [640] .

Одна из проблем, настоятельно требующих исследования, такова: какие стороны личности могут быть действительно определены из почерка, а какие – нет? Например, одно исследование показало, что наиболее значимые ценности личности могут быть довольно хорошо идентифицированы (например, присуща ли человеку выраженная религиозность), но мы не можем только по почерку точно определить, является ли писавший католиком, баптистом или иудеем [641] . И, кроме того, в соответствии с нашими аргументами в начале главы мы должны ожидать, что одни люди раскрывают в почерке больше своих личностных черт, чем другие. Например, у библиотекаря может быть невыразительный почерк, но много говорящие о нем голос и походка.

Эти ограничения приводят нас к главному заключению: все формы выразительности заслуживают изучения. Мы не смеем в психодиагностике опираться на какую-нибудь одну «моносимптоматичную» черту. Для адекватного исследования экспрессии надо изучить все средства.

Стиль

Первоначально «стиль» обозначал ручку, или инструмент для письма (стило). Позже он приобрел значение почерка, а затем – общих особенностей написанного или любой другой работы в целом. Поскольку в некотором смысле человек есть сплав всех его произведений, французы обычно говорят: «Стиль – это человек».

Психолог подразумевает под этим термином комплексный и полный паттерн выразительного поведения. Он касается активности в целом, а не просто специальных умений или отдельных областей (конечно, если мы специально не ограничиваем термин, говоря о стиле почерка или стиле речи ).

У каждого художника есть свой стиль, как и у каждого композитора, музыканта, бейсболиста, романиста, домохозяйки и механика. Только по стилю мы узнаем музыку Шопена, картины Дали и макароны тетушки Салли. Во всех этих случаях мы говорим о тесной связи между экспрессивными пластами личности и в высшей степени интегрированными формами совладания. Стиль относится к личностной манере творческого выражения, которой отмечена совладающая деятельность.

Стиль представляет интерес для специалистов в области эстетики, как и для психологов. Мы говорили, что литературный стиль включает в себя особенности структуры фраз, словаря, любимых образов, использования метафор и других элементов. Мы уже обращали внимание на большую совокупность параметров, по которым могут сравниваться привычки в речи и письме.

Но является ли стиль простой суммой отдельных ингредиентов? Или он неподвластен анализу? Маленький эксперимент прояснит вопрос. Вас спрашивают, какое изображение на рисунке 20 следует назвать «куидикака» и какое – «валеула»?

Рис. 20. Валеула и куидикака

Рисунки по существу бессмысленны, но они вызывают у вас определенное «чувство». Вы знаете , какой из них должен быть назван «куидикака», а какой – «валеула». Если вас спросят о ваших резонах, вы можете сказать, что в слове «валеула» есть что-то округлое и мягкое, как в изображении А , а в «куидикаке» и в изображении В – что-то квадратное и острое. Однако округлость изображения А на глаз – не то же самое, что округлость «валеулы» на слух. Нет тождественного элемента, который связывал бы их. Да, в чем-то есть сходство, но сходство в высшей степени неуловимое. Все, что мы можем сказать, это то, что общий акустический стиль «валеулы» соответствует общему визуальному стилю фигуры А . Это случай «физиогномического», неразложимого соответствия [642] .

По-видимому, это относится ко всем стилям. На рисунке 14 <с. 412> мы показали, как легко найти соответствие между сложным нотным почерком и сложными личностными качествами композиторов. Соотносятся только наши общие впечатления. Оценивание – процесс высокого уровня; каким-то образом общий паттерн черт, видимо, переходит в общий паттерн стиля.

Тот факт, что мы делаем заключения не только на основании частных экспрессивных черт, но также на основании стиля как целого, выявлен в эксперименте.

Семьдесят студентов написали по девять сочинений каждый: три в октябре, три в январе и три в мае. Темы были одни и те же.

После того, как сочинения были перепечатаны без указания имен, экспертов попросили сгруппировать их по авторам. В целом эта сортировка прошла успешно. Почему? В некоторых случаях руководством послужили индивидуальные выразительные черты. Чья-то манера письма могла характеризоваться чрезмерным использованием точки с запятой или какой-либо другой странностью в пунктуации или орфографии. Но большей частью личность писавшего устанавливалась по общему «качеству формы» (стилю) сочинения.

Эксперты неожиданно для себя занялись поиском в сочинениях черт, соответствующих личностным чертам автора. Так, сочинения одного из студентов всегда отражали «хорошо сбалансированное чувство юмора, спокойную веселую терпимость в отношении социальных отношений и ситуаций». Другой во всех сочинениях демонстрировал «позитивную самоуверенность, но без предрассудков или упрямства». Третьему было «постоянно скучно. Он смотрел на жизнь как на монотонное испытание, в котором каждый действует наихудшим образом». И так далее [643] .

Итак, существует эстетика индивидуальности. Сам человек – фундаментальная и уникальная единица любой активности. Говорят, что не художник – это особый тип человека, а каждый человек – это особый тип художника.

Возможно, в ограниченных пределах мы можем создать типологию стилей. Гоф и Вудвортс, например, показали, что существует предположительно восемь различных стилей, отраженных в работах профессиональных ученых-исследователей. Один человек в первую очередь – «фанатик», другой – «инициатор», третий – «методолог» и т. д. [644] .

Однако мой собственный взгляд состоит в том, что подобно тому, как уникальна каждая личность, так же уникален отпечаток стиля. Мы можем (если захотим) искать сходство, типы и категории, как это делается во всех исследованиях личности. Но анализ всех таких групп будет грубым и приблизительным. Ситуация здесь та же, что и со структурой личности. Мы можем искать либо общие черты, либо личностные диспозиции. Точно так же мы можем искать общие законы экспрессии, либо индивидуальные стили. Оба направления исследовательской работы имеют свои обоснования.
Резюме
Исследование экспрессивных движений – только один из основных способов оценки личности. И тем не менее я должен был посвятить этой теме целую главу. Я поступил так потому, что ощущал как важность предмета, так и то, что им часто пренебрегают [645] . Большинству теорий личности недостает ясного определения экспрессии, и они часто путают ее с проекцией. Я пытался разъяснить, что проективные техники – это специальные приемы для подключения к подсознательному содержанию жизни, тогда как экспрессивное поведение – это постоянный поток манер и стиля , отмечающих всякий и каждый акт адаптивного поведения.

Строго говоря, мы можем утверждать, что каждое человеческое действие непременно имеет две стороны: совладающую и выразительную. Обе они жизненно важны для понимания личности. То, что человек пытается сделать, в высшей степени показательно, но это же можно сказать и о его манере (способе) делать это.

В обыденной жизни мы обращаем больше внимания на совладающее поведение, чем на выразительное. Совладание – это передний план личности, выражение – лишь задний план. Мы быстро привыкаем к манере поведения человека и обращаем внимание только на то, что он делает. Психологи также склонны считать манеры само собой разумеющимися и концентрировать свои исследования на том, что делается, а не на том, как .

В этой главе рассмотрено несколько теоретических проблем, связанных с происхождением, содержанием и вариантами экспрессивного поведения. Также описаны типичные исследования отдельных выразительных черт (лицо, голос и речь, поза и жест, походка и почерк). Хотя мы и провели солидную предварительную работу, но еще не дошли до того, чтобы составить руководство по психодиагностике. Рискованно утверждать, что данное выражение лица (данный жест или конкретный почерк) всегда выражает такую-то черту. Вероятно, мы никогда не получим такого путеводителя, поскольку в экспрессивном поведении конвергируются многие обусловливающие его свойства, и мы должны учиться прослеживать их переплетения с бо́льшим искусством, чем то, которым мы владеем сейчас.
Тем не менее, при всей своей неуловимости выразительные манеры и стиль – это важный (возможно, наиболее важный) фактор понимания нами другой личности.

Глава 22. Личность в психологии

...

Позитивистские формулировки – Психоаналитические формулировки – Персоналистские формулировки – Экзистенциалистские формулировки – Индуистская формулировка – Стиль жизни – Связи с философией – Личность как система – Перспективы

Сегодня люди настойчивее, чем когда-либо, спрашивают: Что за создание – человек? Есть ли у него потенциал для эволюции и развития, есть ли у него перспектива справиться с пагубными проблемами современности – идеологическим расколом, перенаселенностью, атомной катастрофой и широко распространенным неуважением нации к нации, расы к расе?

Хотя этот вопрос часто адресуется философам и теологам, историкам и поэтам, но с особой надеждой спрашивающий обращается к биологам, психологам и социологам. В век науки он хочет услышать голос соответствующих научных дисциплин.

Что касается психологов, то среди них меньше согласия, чем хотелось бы. Подобно другим ученым и философам, психологи предлагают разнотипные ответы, а часто только минимальные намеки на ответ, полуспрятанные в переплетении невысказанных допущений. Наша задача – сделать явными некоторые из главных психологических ответов на этот вопрос.

Позитивистские формулировки

Мы используем термин «позитивистский» для обозначения традиционной основной линии психологической науки, как она существовала в западных странах со времен Локка и Канта. Это всем известная эмпирическая, экспериментальная, главным образом ассоцианистская и все в большей мере количественная традиция.

Проще всего позитивистский взгляд на человека выразить так: на него смотрят как на реактивное существо. То, что он думает, определяется внешними силами или внутренними влечениями. Подобно традиционным естественным наукам, позитивная психология рассматривает движения как порожденные и детерминированные давлением. Человек подобен неодушевленным предметам (в том числе машинам) и элементарным организмам.

Позитивистские взгляды на человека редко формулируются явно. Психологи слишком заняты изучением тех или иных реакций у людей или у крыс, чтобы формулировать конечные неявные следствия, вытекающие из их работы. Они просто в соответствии со своими процедурами допускают, что человек – чисто реактивное существо. Как указывалось в главе 9, даже беглый взгляд на словарь психологов показывает, что такие понятия, как reflex, reaction, response, retention [рефлекс, реакция, ответ, удержание в памяти] являются гораздо более употребительными (быть может, в сотни раз более употребительными), чем слова с префиксом pro – такие, как proactive, programming, propriate, proceeding, promise [проактивный, программирование, собственный, продление, перспектива]. Понятия, начинающиеся с re , имеют дополнительное значение повторения, пассивности, подталкиваемости и управляемости. Понятия с pro предполагают будущее, намерения, бросок вперед. Психология большей частью смотрит на человека в понятиях не про акции, а ре акции [646] .

Позитивизм не претендует на сведение воедино своих взглядов на человека. Его задача – находить мелкие факты в контролируемых условиях. «Факты» обязательно мелкие, так как надежности можно, как правило, достичь, только имея дело с ограниченными фрагментами поведения. Тотальное поведение настолько неточно, что позитивист отворачивается от него. Фрагментация дает более прочные результаты. Вследствие этого внимание отдается парциальному, физическому, квазимеханическому, регуляторному, логическому аспектам, которые можно контролировать. Соответственно, из сферы внимания уходит символическое, алогичное, некодируемое, конфигуративное, потому что их нельзя надежно контролировать.

Таким образом, позитивизм учит нас быть осторожными и консервативными, проверять и подтверждать, быть тщательными и точными. Бо́льшая часть подобной точной информации, накапливаемой в психологии личности, как мы видели, собирается в соответствии с канонами экспериментальных исследований. Эта процедура привлекательна для нас, потому что она предлагает наилучшие средства проверки наших открытий. Цена, которую мы платим – ограничение нашего любопытства только частью человека. Мы подавляем интерес к целостной структуре.

Позитивизм стремится к номотетическим обобщениям относительно поведения, а потому любопытство к внутренней организации конкретной души можно рассматривать как субъективное и «ненаучное». Почему-то считается, что гнать через лабиринт взвод белых крыс – более научно, чем заниматься сложной организацией конкретной личности. Достойнее заниматься средними значениями и вероятностями для популяции, чем изучать жизненный стиль одного человека. Такие предпочтения вполне понятны в технологической и машиноцентрической культуре.

...

Любопытно вспомнить, что основоположники современной экспериментальной психологии – Вундт, Джеймс и Титченер – в своих определениях психологии признавали индивида как центральный момент. Первый писал: Она [психология] исследует тотальное содержание опыта в его отношении к субъекту. Второй: Психология – это наука о конечных индивидуальных душах. Третий: Психология – это изучение переживания, рассматриваемого как зависящее от некоторого человека . Однако ни один из этих выдающихся авторов не объяснил ментальную жизнь на основе своего определения. Все были озабочены единообразными аспектами разума. Традиции, в которых они работали, мешали им последовательно до конца следовать своим собственным определениям. Они (как и их последователи) лишали человека всей его беспокойной конкретности и большей частью стремились к науке о средних.

Позитивисты с их формулировкой реально не понимают (или понимают редко), что они находятся в плену специфических философских воззрений, особого периода культуры и узкого определения науки. Позитивизм редко защищает свое детерминистское, квазимеханическое видение человека, он просто принимает его как само собой разумеющееся. Его метафизика не исследуется и, как однажды сказал философ Уайтхед: «Нет более надежной науки, чем та бессознательная метафизика, которую он [позитивизм] молчаливо предполагает».

Конечно, несправедливо винить позитивистские воззрения в психологии и социологии в незавидном положении современного человечества, хотя многие критики это делают. Позитивизм – скорее отражение, чем причина фрагментации личности в современном мире. Максимум, в чем он виноват, так это в том, что, оставаясь «сосредоточенным на методе», а не «ориентированным на проблему», производит массу «крошечных» фактов, платя за это отсутствием связного видения человека как целого [647] . Однако по справедливости мы должны поблагодарить позитивизм за те здоровые ограничения, которые он налагает на недисциплинированные спекуляции, и за многие полезные (пусть и частичные) открытия.

Психоаналитические формулировки

Много было написано относительно психоаналитического образа человека. Действительно, этот образ так хорошо известен, что здесь требуются только самые краткие комментарии в дополнение к тому, о чем мы писали в главах 7 [648] и 9.

В некоторых отношениях психоаналитическая картина сходна с позитивистской. Человек – это квазимеханическое реагирующее существо, побуждаемое тремя тираническими силами: окружающей средой, ид и суперэго . Человек, насколько может, приспосабливается внутри этого треугольника сил. Его хваленая рациональность играет небольшую роль. Поскольку он полон защит и склонен к рационализации, поиск им конечной истины обречен на неудачу. Если, скажем, он утверждает, что нашел истину в религии, это открытие называют иллюзией, порожденной его неврозом.

Ортодоксальная психоаналитическая доктрина несет в себе глубокий пессимизм (фрейдистский стиль). Человеком настолько владеют бессознательные силы ид , что он никогда полностью не освобождается от свирепости и страстей, заложенных в его природе. Лучшее, на что мы можем надеяться, – сублимация. Подлинной трансформации мотивов (см. главу 10) не существует.

Как ни беспощадна эта картина, ни одна теория современного человека не может спокойно игнорировать элементы истины, имеющиеся в психоаналитической доктрине. Как же мы можем надеяться увидеть человека целиком, если исключить темную сторону его природы? Однако многие нынешние психоаналитики считают, что этот образ излишне акцентирует роль бессознательного и силы либидо в личности. Неофрейдистская «эго-психология» расширила перспективу и во многих отношениях пришла бы к согласию с теми школами мысли, которые мы рассмотрим ниже.

Персоналистские формулировки

Есть несколько вариантов персоналистской мысли [649] . Все они согласны в том, что центром тяжести для психологии должна служить индивидуальная личность как структурированная целостность. Персонализм намерен полностью переписать науку о душевной жизни, исходя из этого центра.

С какой стати персоналисты требуют такой радикальной перестройки? Выдвигаемые ими резоны слишком многочисленны, чтобы приводить их полностью. Достаточно кратко коснуться некоторых аргументов.

...

Без координирующего понятия личности (или каких-то его эквивалентов, например, Я или эго ) невозможно объяснить взаимодействие психологических процессов. Память действует на восприятие, желание влияет на смысл, смысл определяет действие, а действие придает форму памяти, и так бесконечно. Это постоянное взаимопроникновение происходит внутри некоторых границ , а границей является личность . Поток протекает ради какой-то цели, а цель может формулироваться только в понятиях необходимости для личности.

Организация мысли или поведения может не иметь значения, если не рассматривать ее в определенном контексте. Психологические состояния не организуют сами себя и не ведут независимого существования. Их устройство просто составляет часть более широкой организации – жизни личности.

Такие понятия, как функция, адаптация, потребность не имеют значения безотносительно к личности. Если осуществляется приспособление, это должно быть приспособление чего-то к чему-то ради чего-то . Личность опять оказывается в центре.

Годятся любые свидетельства (интроспективные и иные), которые заставляют психологию учитывать Я (глава 6). Сама неуловимость Я (Джемс говорит, что попытка охватить его сознанием полностью подобна попытке наступить на собственную тень) доказывает, что оно – основа всего опыта. Редко бросающееся в глаза, Я представляет собой фундамент всего остального опыта.

Мы не можем говорить ни о слоях личности (глава 7), ни о проприативных состояниях (в отличие от периферических), не подразумевая, что и то, и другое включено в некоторое высшее единство.

Созидающий человек является предпосылкой того, что он создает. Даже ученый позитивистских убеждений намеренно ограничивает свои интересы, проектирует свои эксперименты, интерпретирует результаты. Эта последовательность не имеет смысла без допущения, что сам ученый – первичная творческая целостность.

Таковы некоторые философские соображения, с помощью которых психологи-персоналисты (и сторонники психологии Я ) аргументируют свои доводы в пользу перестройки психологии. Они охотно передают безличным наукам (естественным и биологическим) задачу исследования известного диапазона проблем. Но они настаивают, что психология, задача которой – работать с целостностью поведения, не может выполнять свои обязанности, не связывая изучаемые ею состояния и процессы с личностью, являющейся их автором, носителем и регулятором. Не может быть приспособления без того, кто приспосабливается, организации без организатора, восприятия без воспринимающего, памяти без непрерывности Я , научения без изменений в личности, оценки без кого-то, обладающего желаниями и способностью оценивать. Психология должна всерьез отнестись к высказыванию Джеймса о том, что каждая психическая операция происходит в «личностной форме», и отнестись к нему серьезнее, чем сам Джеймс.

В учебниках по общей психологии нередко можно обнаружить, что в последнюю главу вклинивается отдельная и довольно неожиданная трактовка личности, как бы в награду читателю, продравшемуся через завалы абстракций, касающихся человеческой психики вообще. Персоналистская психология хочет перевернуть эту процедуру. Личность должна задавать отправную точку .

...

Этот момент иллюстрирует обращение Штерна с восприятием пространства. Традиционная психология говорит о «зрительном пространстве» и «аудиальном пространстве» и относится к ним как к полностью раздельным. Штерн утверждает, что это неправильно, что такая процедура – просто лабораторная абстракция. Есть только одно пространство: мое пространство. Звуки, объекты и прикосновения относятся ко мне .

Безличная психология не сможет объяснить того, что человек, сидящий в соседнем кресле самолета, далек от меня, а друг, к которому я лечу, уже близок ко мне (хотя еще и находится за тысячу миль). Сутью пространства, рассматриваемого психологически, является его личная релевантность. События далеки, когда они лишены такой релевантности, и близки, когда обладают ею.

Время – это также личная, а не хронологическая проблема. Отрезок жизни десятилетней давности может быть гораздо ближе субъективно ко мне, чем период два года назад, а какой-то поступок, который я совершил вчера, может сегодня показаться мне непонятным, полностью чужим элементом в моем прошлом.

Субъективно пространство и время слиты. Мы фиксируем переживания как здесь-и-теперь или как там-и-тогда. Это личностное слияние очень непохоже на нормальные абстракции психологов, классифицирующих восприятие пространства (в разных модальностях) и восприятие времени по отдельным рубрикам.

Суммируем: персоналистская точка зрения базируется отчасти на философских аргументах, а отчасти на обращении к непосредственному опыту (феноменологии). Это, в сущности, бунт против позитивистской науки, склонной рассматривать индивида как досадную помеху. Различные ветви персонализма в чем-то по-разному отвечают на вопрос: что за создание – человек? Но все они согласны, что окончательный ответ раскроет перед нами творческое единство – целенаправленного, развивающегося индивида, а не совокупность реагирующих фрагментов, какой он предстает в изображении позитивизма. Тайна человека будет раскрыта не путем редуцирующего анализа его существования , а только путем целостного рассмотрения хода его становления .

Экзистенциалистские формулировки

Экзистенциализм, подобно персонализму, не имеет единого ответа на наш вопрос о природе человека. На самом деле, в этом движении можно найти диаметрально противоположные (в некоторых отношениях) ответы. Один экзистенциалист говорит нам, что «человек – это тщетная страсть», другой – что «человек существует в отношениях с Богом». Экзистенциализм бывает теистический и атеистический, погруженный в отчаяние и исполненный надежд, эмпирический и мистический – кому что нравится.

Но есть определенные общие черты. Во-первых, это убеждение, что позитивная наука одна не может раскрыть природу человека как бытия-в-мире. Каждая специальная наука слишком узка. Ни одна не способна объединять. И методы позитивной науки склонны к отбрасыванию наиболее подходящего орудия исследований – феноменологии. Недостаточно знать, как человек реагирует, мы должны знать, как он чувствует, как он видит свой мир, что означают время и пространство для него (не для физика), зачем он живет, чего он боится, за что он был бы готов умереть. Такие вопросы, касающиеся экзистенции , должны задаваться прямо человеку, а не внешнему наблюдателю.

Общей также является страсть не быть одураченными в отношении природы человека. Если викторианский образ человека был, возможно, чересчур приятным, то фрейдистский слишком уж неприятен. Но нужно смотреть в лицо всем знаниям о человеке, приятны они или противны. Данные биологии, психологии, антропологии важны, но также важны данные истории, искусства, философии. Мы стремимся узнать человека полностью. Жизнь требует от нас знания худшего, чтобы делать из него лучшее.

Вероятно, правильно будет сказать, что все формы экзистенциализма надеются основать новый вид психологии – психологию человечества. Стержнем такой психологии будут вечные темы и кризисы человеческой жизни. Простые S – R -последовательности, реакции, влечения, привычки, повторения склонны упускать из виду катастрофические оттенки жизни. Психологии надо быть более последовательно человеческой, чем она есть.

Вот некоторые из вечных тем и кризисов. Человек рождается в состоянии зависимости, обычно он воспитывается в любви и у него развивается базовое доверие. Постепенно приходит острое чувство самости и одиночества, которое остается с ним навсегда, интересы связывают его с жизнью и он постоянно стремится к расширению своих ценностных переживаний; он влюбляется, женится, воспитывает потомство; он испытывает базовые формы тревоги (страх смерти, чувство вины и ужас бессмысленности); он всегда ищет ответ на вопрос «зачем»; он умирает в одиночестве. Пока психология как наука не ориентируется на эти центральные темы, она еще не полностью подошла к вопросам человеческого существования.

Вариантов экзистенциализма слишком много, чтобы рассматривать каждый. Многие авторы – Кьеркегор, Хайдеггер, Ясперс, Сартр, Бердяев, Марсель, Бинсвангер, Франкл, Тиллих и другие – внесли весомый вклад [650] . Но мы ограничимся рассмотрением некоторых вопросов, имеющих отношение к этому движению как целому.

Экзистенциализм – идиографический или номотетический подход? Каждый человек интенсивно строит собственное своеобразное созвездие взаимоотношений своего Я с миром. Его мотивы принадлежат ему самому, всегда принимая форму «личных проектов» [651] . Его наследственность уникальна, воспринимаемое им окружение уникально, все его взаимоотношения с миром уникальны. Существование в конечном счете происходит только в мировосприятии индивида. Определенно, ни консультант, ни терапевт не смогут достичь успеха, если не поймут дилемму пациента с точки зрения самого пациента. Миллионы смертных будут переживать затруднительные положения в системе «Я – мир» миллионами способов.

Таким образом, экзистенциалистский подход к человеку в основе последовательно идиографический. До сих пор, однако, он не предложил особых методов для представления уникальной структуры личности. Феноменология, конечно, испытанный метод, но трудно определить, как именно использовать его для адекватного конфигуративного понимания. Используются художественная литература и драматургия (Камю, Сартр), а также анализ отдельных случаев (Минковски, Бинсвангер). Но это движение еще не выработало подлинно новаторских методов репрезентации индивидуальности [652] .

Какова главная цель человека? Все авторы-экзистенциалисты соглашаются, что существование – это, по сути, неугомонность . Но разве эта неугомонность слепа, несвязна и бесполезна? Только несколько экзистенциалистов-«битников» говорят, что это так. Большинство авторов находит в сердцевине жизни нечто более стабильное. Формулировки различаются, но все согласны, что существует беспокойный порыв, непреодолимая жажда жизни, выходящие за пределы животных влечений и простой реактивности. Вспомним, что невролог Гольдштейн настаивал, что только пациенты психиатрических больниц полностью подвластны биологическому давлению секса, жажды, голода, кислородного голодания, сна и т. д. Остальное человечество, по его наблюдениям, занято видами активности, выходящими за рамки этих базовых влечений. Эти виды активности составляют стремление к самоактуализации [653] . Другие авторы формулируют ядерный мотив иначе, но все соглашаются, что квазимеханический взгляд на мотивацию (глава 9) недостаточен для понимания динамики человеческой жизни.

К самым распространенным понятиям, используемым экзистенциалистами, пожалуй, относятся тревога, страх, отчуждение . Человек обнаруживает себя «выброшенным» в непостижимый мир. Он едва ли может избежать подспудного страха с пароксизмами острой паники. Он живет в водовороте нестабильности, одиночества, страдания, его преследует призрак смерти и небытия. Он хочет бежать от груза тревог, но хочет и узнать их смысл. Бессмысленность более мучительна, чем тревога, ибо если в жизни есть ясная цель, то тревогу и страх можно вынести. Ницше сказал: тот, кому есть зачем жить, выдержит почти любое как .

Далее, человек – не гомеостатическое создание. Он не добивается равновесия внутри себя и со своим окружением. Его неугомонность системна и слишком глубоко укоренена, чтобы временное удовлетворение могло заглушить ее. Он ищет более прочной формулы жизни, которая позволит ему выносить отчуждение и страдание. В гомеостазе есть что-то бескровное, он благоприятствует лени и противоречит нашей специфически человеческой способности выходить за свои пределы.

К счастью, мы способны брать на себя обязательства и рисковать. Мы можем, если пожелаем, ставить свою жизнь на карту какого-то «личного проекта», даже если не можем доказать его достоинства или гарантировать его успех. Наша вера в проект может быть только наполовину твердой, но это не означает, что нам не надо быть решительными. Способность ставить на кон свою жизнь – венец человеческих способностей. Члены французского или норвежского подпольного движения Сопротивления в гитлеровской Европе чувствовали, что у них мало шансов на успех. Но цель была такой, ради которой стоит жить и умереть. Страдания и страхи преодолимы, если у нас есть идеал такого масштаба.

Когда людей спрашивают, есть ли у них проекты, ради которых они были бы готовы умереть, большинство отвечает утвердительно. Они могут уточнить: ради благосостояния их детей, или установления мира, или религиозной веры. Их зачем могут различаться, но они присутствуют в большинстве жизней.

Даже у обескураженных и подавленных людей можно освежить восприятие целей простым вопросом: «Почему вы не совершаете самоубийства?» Отвечая на этот вопрос, пациент обнаруживает свои полузабытые ценности и обязательства. Они – твердый фундамент для терапии и выздоровления.

Итак, один ответ на наш вопрос относительно природы человеческой личности состоит в том, что человек склонен к расширению ценностных аспектов своего опыта [654] . Каждый день каждый из нас строит множество отношений «Я – мир». Некоторые из них становятся все более и более значимыми, более проприативными, более настоятельными. Они придают ценность жизни.

Некоторые авторы (среди них и Фрейд) считают, что неугомонность побуждает человека желать окончательного покоя через уничтожение. Религии Востока склоняются к этому взгляду, выраженному анонимным японским поэтом:

Ненавидя моря и жизни, и смерти,

Как глубоко я тоскую

По нагорной стране Нирваны,

Не тронутой приливами перемен.

Западные религии вторят этой мысли в теистических понятиях. Святой Августин писал: «Мое сердце не угомонится, пока не найдет покой в Тебе, Господи».

Испытывая дефицит конечной цели и сосредоточиваясь на нынешнем ходе жизни, многие авторы подчеркивают неизгладимую креативность человека. Бубер пишет:

...

«Каждый человек, рожденный в мир, представляет что-то новое, что-то, чего никогда не существовало прежде, что-то оригинальное и уникальное. Обязанность каждого человека – знать… что в мире никогда не было никого подобного ему, ибо если бы там был кто-то подобный ему, не было бы необходимости ему быть в этом мире. Каждый отдельный человек – это новое в мире; он призван осуществлять свою уникальность в этом мире» [655] .

Здесь акцент смещается на ответственность человека. Человеку недостаточно вопрошать жизнь относительно ее смысла и цели. Важнее вопросы, которые жизнь ставит перед каждым человеком: какие творческие действия вы будете выполнять? Какую ответственность вы примете за свое существование теперь, когда оно у вас есть? Какую из потребностей мира (не ваших потребностей) вы будете удовлетворять?

Этот аспект экзистенциальной мысли выходит за рамки цели «самоактуализации». Ведь фактически он спрашивает, какие из своих возможностей вы выберете для актуализации? Актуализировать их все было бы тривиальным потворством своим желаниям. Человек должен преступить свои границы и взглянуть извне на свои способности и желания в контексте объективного, даже космического смысла. С этой точки зрения способность к выходу за свои границы и к ответственности становится воистину значимым ядром человеческой природы [656] .

Суммируя, скажем, что среди экзистенциалистов существует тенденция искать одну базовую тему в человеческой жизни. Результат – довольно широкий диапазон предложений, и при этом разнообразные предложения большей частью оказываются дополняющими друг друга и согласующимися, а не противоположными. Человек по своей сути беспокоен и тревожен, он желает одновременно и безопасности, и свободы. Он стремится противостоять своему состоянию отчуждения путем поиска смысла существования, который охватил бы трагическую триаду – страдание, вину, смерть. Принимая на себя обязательства, человек обнаруживает, что жизнь может стоить того, чтобы жить. Одновременно он расширяет свои собственные ценностные переживания. При необходимости он пожертвует своей жизнью, чтобы сохранились некоторые основные ценности. Он способен принимать ответственность, отвечать своими поступками на вопросы, которые ставит перед ним жизнь. Таким способом он поднимается над своими собственными органическими и духовными потребностями и достигает подлинной самотрансценденции. Хотя разные авторы ставят акцент на разные части этой формулы, в целом картина последовательна.

Свободен ли человек? Все экзистенциалисты говорят нам, что человек свободен. Давая этот ответ, экзистенциализм резко сталкивается с традиционными взглядами психологии.

Столкновение вызвано радикальным различием в уровне, на котором ставится вопрос. Экзистенциализм всегда принимает точку зрения субъекта. Человек сам знает, что он постоянно принимает решения. Будет ли он выполнять поручение сейчас или отложит на потом? Будет ли он учиться или смотреть телевизор? Если у него что-то болит, пойдет ли он к врачу или усмехнется и потерпит? Если у него течет из носа (позаимствуем пример у Эпиктета), станет ли он жаловаться или будет доволен, что у него есть рукав, чтобы утереться? Ни один из нас не может предупредить удары судьбы, но мы можем определить свое отношение к ее злобным выпадам. Вот что говорит экзистенциализм. Быть может, всеведущий Бог заранее знает наши решения, но человек с его собственной точки зрения свободен. Он чувствует, что его поступки и отношения – дело выбора, а не судьбы. Он не может принимать точку зрения всеведущего Бога, и даже менее мудрых божеств науки.

Психология подходит к делу на уровне полубога. Она не претендует на предсказание каждого поступка или мысли человека, как мог бы всеведущий Бог, но ей известно так много ограничений свободы, что она склонна полагать, что в конечном счете все поведение детерминировано и свободных действий не бывает. Она знает, что личность зависит от многих «данностей»: от природных возможностей и ограничений человеческого рода, от биологической конституции (физического строения, темперамента, интеллекта), от социального окружения, в котором личность формируется и из которого черпает пищу; она также зависит от непосредственной ситуации, которая вызывает тот или другой из возможных видов поведения, доступных нервному аппарату. Такие зависимости сплетают сеть детерминизма, который сильнее, чем человек осознает.

Строгий детерминизм должен был бы сказать, что никто никогда ничего не делает . Человек не живет свою жизнь, она для него живется. Реагируя в треугольнике сил, он не более свободен, чем бильярдный шар. Две главные силы – это внутренние влечения и давление окружения. К этим двум Фрейд добавил третью, а именно, суперэго человека. Однако эта сила – лишь производное родительского и социального обучения (сил окружения). Эго , не имеющее собственной энергии, – жертва этих тиранов.

Детерминизм этого типа рассматривает человека как по сути пассивный, принуждаемый, реактивный и детерминированный продукт. Есть свидетельства в поддержку этого взгляда. За последние пятьдесят лет мы много узнали относительно принуждающего влияния конституции, влечений, бессознательных комплексов, раннего научения и давления ситуаций. Человеку, который «знает», что он свободен, и полагает, что другие люди тоже свободны, детерминизм может казаться возмутительным; но психология предпочитает верить, что в принципе человеческая природа так же предсказуема, как орбита спутника в пространстве.

Но довольно о радикальном детерминизме. Его логическая привлекательность очевидна: он нужен для противодействия щедрому и иногда сентиментальному приписыванию свободы, характерному для некоторых типов экзистенциалистских и теологических работ. Но есть некоторые сложности. Аргументы в пользу жесткого детерминизма не сильнее аргументов в пользу позитивистского ви́дения человеческой природы. А последние, как мы уже знаем, уязвимы.

Во-первых, встает проблема сознания. Мы сознательны главным образом тогда, когда находимся в конфликте, то есть когда есть проблема, требующая решения. Далее, если сознание не играет роли, не включается где-то в последовательность причин и следствий, то для чего оно возникает? Если сознание – это просто «скрип, издаваемый механизмом», то почему в нашей природе заложено это бесполезное трение? Разумнее, казалось бы, допустить, что сознание существует ради какой-то цели; как минимум, оно может слегка касаться чаши весов в момент выбора. Мы говорим: «Пусть будет так, а не так».

Но сознание, похоже, не только выбирает кнопку, на которую нажать. Оно обладает способностью к рефлексии. Когда нам надо принять важное решение, мы обращаемся к своему запасу прошлых переживаний и извлекаем из него те, которые релевантны имеющемуся вопросу. Мы размышляем и взвешиваем, и «в целом» решаем, что лучше пойти таким-то путем. И здесь мы сталкиваемся с явным парадоксом. Человек, чей запас опыта и знаний богат «детерминирующими тенденциями», свободнее, чем человек со скудными запасами. Если у меня есть только одно релевантное умение или мне известно только одно решение, то у меня только одна степень свободы. Я действую единственным способом, каким могу. Но если у меня есть много релевантных знаний, широкое образование и богатый опыт обращения с тем видом проблем, с которым я столкнулся, то я могу выбрать «в целом» самое подходящее решение или создать новое. Многоканальный разум свободнее одноколейного.

Каждая школа психотерапии, даже базирующаяся на позитивизме, предполагает, что цель лечения – привести пациента к относительно большей свободе решения, чем первоначально позволяло его нарушение. У пациента с компульсией, фобией, навязчивыми мыслями вообще нет свободы. Им правит невроз. После терапии у него должна появиться свобода от такого доминирования, а также свобода к жизни, более соответствующей его идеалу Я . Здоровый человек с богатым опытом и зрелым кругозором способен программировать собственную идентичность. Он обозревает имеющиеся возможности и объявляет: «Это встраивается в мой стиль жизни» или «Это его разрушает». Он может сказать: «Этот курс хорошо подходит моему жизненному стилю» или «Этот курс не подходит, это для меня – грех».

Мышление в этом направлении может примирить провозглашаемую экзистенциализмом свободу с провозглашаемым позитивизмом детерминизмом. Повторим: все дело в степени . Что именно мы имеем в виду, когда говорим, что нормальная личность относительно свободна программировать свою собственную идентичность? Не то, что человек свободен от всех своих влечений (он все еще должен спать, есть, получать кислород, и его сильно разжигают сексуальные потребности, импульсы гнева, эго -защиты). И не то, что он полностью свободен от раннего научения: многие диспозиции и установки, приобретенные в детстве, будут с ним до конца. И не то, что он независим от непрерывного притока «пищи» от внешнего окружения, служащей для вознаграждения и поддержания его культурных установок и обеспечения его соответствия ролям, которые он должен играть в семье, в работе, в обществе.

Все это давление существует. Но существует и становление – процесс, посредством которого все эти силы используются творческим побуждением для программирования своего стиля жизни. Базовое экзистенциалистское побуждение развиваться, добиваться смысла, стремиться к единству – такая же «данность». Это главный факт человеческой природы, даже более выдающийся, чем склонность поддаваться давлению окружения. Именно это желание автономии, индивидуализации, самости, экзистенциальной уникальности вносит вклад в формирование результата. Развитие по направлению к этой цели есть закон, которому, похоже, подчиняется большинство личностей. Перспектива ( promise ), которую я вижу для себя, – суть моей свободы. Когда критическая ситуация бросает мне вызов, я вызываю эту перспективу, и она становится главным фактором в решении имеющейся проблемы.

С этой точки зрения свобода лежит в нашей общей позиции по отношению к жизни, в проживании нашей надежды на непрерывное становление. В понятиях Уильяма Джеймса, свобода заключается в «способности сохранять главенство выбранной идеи». Через рефлексию и размышления человек сохраняет образ того, чем хочет стать больше всего, и из этой главенствующей системы вытекают поступки и решения. Слабость теории привычки – в ее допущении, что все действия при равно частом повторении и поощрении будут одинаково сильными. Но на самом деле мы знаем, что привычки появляются и исчезают не только в соответствии с законом поощрения и частоты, но и согласно центральному управлению структуры проприума. Таким образом, «ход» нормальной жизни простирается далеко за пределы специфической зависимости от привычки или обстоятельства.

Верно, что в процессе становления мы часто пускаем в ход значительные усилия для сдерживания импульсов и сохранения главенства выбранной идеи. К несчастью, дискуссии о свободе часто ограничивались темой «силы воли». Ломая пальцы и скрежеща зубами, мы рискуем изменить желаемый эффект на противоположный. Иногда мы делаем как раз то, против чего боремся. Концентрация внимания на импульсе часто несет с собой непреодолимое желание выполнить это действие. Этот «закон обратного эффекта» знаком всем. И в этой форме он делает свободу жестокой иллюзией. Именно в представлении человека о своем собственном развитии, а не в отдельной способности воли, мы можем наиболее ярко увидеть свободу.

Детерминисты правы, говоря, что ткань мира структурирована и упорядочена. Но они не правы, считая, что ткань данной жизни достигла своей окончательной законной формы. Относительная свобода человека заключается в поиске и использовании им знаний, которые позволят ему выявить окончательную форму своей жизни. Она будет включать все зависимости, но будет двигаться по направлению к руководящему образу, нереализованной перспективе.

Индуистская формулировка

Любопытство относительно природы человека проявляет не только Запад. Игнорирование мудрости Востока – непростительный провинциализм со стороны западных ученых. Я не могу в этой книге установить правильный баланс, но могу привлечь внимание к одной формулировке в индуистской психологии (просто в качестве уместного символа).

Теория гласит, что у большинства людей есть четыре центральных желания. До некоторой степени, хотя и очень приблизительно, они соответствуют более ранним и более поздним периодам жизни. Первое желание – удовольствие . Оно преобладает в младенчестве, но остается на протяжении более поздних возрастов. Желание удовольствия вскоре дополняется потребностью в успехе . Молодые и средние годы проходят в погоне за профессиональными и социальными достижениями. Некоторые люди никогда не выходят за эти две стадии желания. Но когда приходит зрелость, обычно возникает сильная ориентация на долг . Человек должен обеспечивать своих детей и престарелых родителей, и этика социальной жизни оказывает огромное влияние на ценности человека. Наконец, особенно к концу жизни, приходит желание понимания философского и религиозного смысла, а с ним – страстное желание освобождения от жизненных стадий удовольствия, успеха, долга [657] .

Интересно отметить, что ни одна большая западная школа психологии не включает всю последовательность четырех стадий в свое ви́дение человеческой природы. Позитивистская психология щедро и полностью уделяет внимание первым двум стадиям: удовольствию – в теориях снижения напряжения, подкрепления, либидо и потребностей, и успеху – в исследованиях власти, статуса, лидерства, достижения, маскулинности. Но позитивистской психологии почти нечего сказать о мотиве долга (за исключением того, что это реакция на интернализованный родительский образ), и еще меньше она может сказать о желании философского и религиозного осмысления (за исключением намека на то, что такое желание есть защитный механизм, средство ухода, внешне не отличающееся от суицида, алкоголизма и невроза). Напротив, экзистенциализм в полной мере отдает должное долгу (ответственности) и воле к смыслу, но удивительно мало говорит об удовольствии и успехе как мотивах.

Следовательно, оказывается, что в этой индуистской формулировке сущностная природа человека представлена обобщеннее и полнее, чем в любой западной школе мысли.

Стили жизни

Многие идеи, которых мы касаемся в этой главе, можно рассматривать в рамках концепции стиля жизни . Индивид, говорит Адлер, вырабатывает определенные способы подстройки себя к жизни. В детстве это просто «стартовый стиль», складывающийся из природных данных и темперамента ребенка и требований общества к нему. Используя эти разнообразные ингредиенты, ребенок формирует и реформирует свой стиль, чтобы быть в состоянии по возможности успешно решать великие проблемы жизни, включая проблему самой жизни [658] .

Не каждый стиль может быть назван зрелым. Легко соскользнуть в самозащитный стиль, посредством которого растущий индивид просто отражает воздействия, угрожающие его самооценке. Чертами такого стиля могут быть предубеждения, невротические защиты, эгоцентрическая религиозность. Напротив, зрелый стиль жизни позволяет человеку справляться со всей суровостью жизни полностью реалистичным образом (знать худшее в жизни и делать из этого лучшее), используя интегративные, а не защитные механизмы.

Взгляд на личность как на процесс стилизации имеет то достоинство, что признает безграничность индивидуальности (хотя, конечно, в целях сравнения можно группировать сходные стили в типы). Такой взгляд полезен и для соединения динамики стремления с формами действия (включая рассмотренные в главе 19 стили экспрессивного поведения). Он допускает позитивистские принципы настолько, насколько они релевантны, как и базовые положения экзистенциализма. Таким образом, понятие стиля обладает ценностью в качестве синтетического понятия. Однако конкретное применение понятия жизненного стиля требует значительных заимствований из других направлений мысли.

Связи с философией

Критики скажут, что исключительно психологическая концепция человека – пустая мечта. Нужно знать также его метафизическую природу и его место в космическом устройстве. Нужно обратиться к древней мудрости (и философской, и теологической) и привлечь ее, чтобы не оказалось, что ты открыл общеизвестное. Психология не так давно вышла на сцену, и ее понимание в лучшем случае фрагментарно. Любая наука, претендующая на подлинную новизну, никогда не будет полностью истинной.

Суть этим хорошо ухвачена. На самом деле, все рассмотренные нами точки зрения имеют скрытые связи с основополагающими философскими представлениями. Позитивистские и психоаналитические взгляды опираются на физикализм или на несколько более широкий натурализм. Персоналистская позиция в разных своих формах связана с немецким идеализмом, с протестантской теологией или томистской школой мысли. Экзистенциализм сам есть широкомасштабная система эпистемологии и теории ценностей. И так обстоит дело со всеми формулировками, которые были или могут быть рассмотрены. Наш обзор касался только психологической поверхности этих доктрин. Чтобы познать человека как целое, мы должны поместить его в космический контекст в соответствии с догматами философской теории. Философия человека неотделима от психологии человека. Исследователю полезно иметь в виду это важное предуведомление.

Но психолог может внести и свой собственный вклад. Он надеется, что его конкретное изучение фактов предупредит ошибочное философствование. Ибо, в конечном счете, ни одна философия человека не может быть верной, если она резко противоречит известным фактам относительно человеческой мотивации, научения, познания, стадий развития, патологии (при условии, конечно, что эти факты твердо установлены и достаточно полны). Но психология не может дать достаточно полного знания для обоснования окончательного выбора одной интерпретации природы человека и отвержения всех остальных. Лучшее, что мы можем сделать в настоящее время, – это искать философскую формулировку, которая в целом кажется наиболее согласующейся с доступными психологическими данными.

Личность как система

Пожалуй, самые большие надежды на обнаружение связности возлагаются нами на подход к личности как целостной функционирующей структуре – то есть, системе . Конечно, это незавершенная система, демонстрирующая разные степени упорядоченности и беспорядка. Наряду со структурой в ней есть и неструктурированность, есть функции, но есть и неправильное функционирование. Как говорит Мэрфи, «у всех нормальных людей есть много свободных концов» [659] . И однако личность обладает достаточной связностью, чтобы ее можно было квалифицировать как систему, которая определяется просто как комплекс элементов во взаимодействии .

Далее, системы могут классифицироваться как закрытые или открытые [660] . Закрытая система определяется как такая, в которую не поступает материя извне и которая, следовательно, «разряжается» (подвергается энтропии согласно второму закону термодинамики). Некоторая внешняя энергия (например, изменение температуры или ветра) может влиять на закрытую систему, но, ввиду того, что у нее нет восстановительных свойств и нет взаимодействия с окружением, она (подобно гниющему амбару) погружается в «термодинамическое равновесие». Ни одна теория личности не придерживается таких взглядов. Закрытыми системами пусть занимается физика. Все живые системы – открытые.

Мы можем сказать, что открытые системы характеризуются четырьмя критериями: (1) Там есть поглощение и выделение вещества и энергии. (2) Там существует достижение и поддержание устойчивого (гомеостатического) состояния, так что вторжение внешней энергии не будет серьезно подрывать внутреннюю форму и порядок. (3) Обычно там со временем увеличивается упорядоченность, что происходит из-за увеличения сложности и дифференциации частей. (4) Наконец, по крайней мере на уровне человека, там есть экстенсивное взаимодействие с окружением [661] .

Все теории рассматривают личность как открытую систему, но не достигают согласия ни относительно акцента, который должен делаться на каждом из критериев, ни относительно количества принимаемых критериев.

1.  Материальный и энергетический взаимообмен. Простейшая форма S – R -теории до такой степени концентрирует внимание на этом критерии, что фактически исключает все остальные. По сути, она говорит, что стимул входит, а реакция испускается (исходит). Конечно, между этими полюсами находится механизм суммации, хранения и задержки. Но для того чтобы изобразить функционирование личности, необходимо изучить только два главных полюса. Некоторые формы методологического позитивизма продвигаются еще на шаг дальше и говорят, что мы можем обходиться совсем без понятия личности, если сосредоточим внимание на измерениях стимульного входа и поведенческого выхода.

2.  Гомеостаз. Как мы видели в предыдущих главах, многие выдающиеся теории мотивации и научения опираются на допущение, что личность – это процесс удовлетворения потребностей, снижения напряжения и тем самым поддержания гомеостатического равновесия. Таким образом, весь ход развития человека может рассматриваться просто как расширение сферы применения принципа, объясняющего терморегуляцию, баланс объема крови и содержания в ней сахара на уровне физического тела. Личность – это попытка сбалансировать внутреннее и внешнее давление для того, чтобы достичь состояния покоя или равновесия. Все теории потребностей и квазимеханические объяснения научения признают этот критерий.

Большинство нынешних теорий личности полностью принимает во внимание эти два первых требования открытой системы. Они учитывают взаимообмен вещества и энергии и тенденцию организмов поддерживать организацию элементов в устойчивом состоянии. Таким образом, они скорее подчеркивают стабильность, а не развитие, «снижение неопределенности» (информационная теория), а не творчество. Короче, они подчеркивают существование , а не становление . Эти теории биологичны в том смысле, что приписывают личности только две черты открытой системы, которые явно присутствуют во всех живых организмах.

Однако есть еще два критерия, не акцентируемые позитивистскими концепциями человеческой личности.

3.  Возрастание порядка во времени. Некоторые теории верно подчеркивают тенденцию человеческой личности выходить за пределы устойчивых состояний и вырабатывать свой внутренний порядок, даже ценой нарушения равновесия. Таковы теории изменяющихся энергий (глава 9) и функциональной автономии (глава 10). Эти концепции учитывают непрестанное увеличение целей человека в жизни и их морфогенетическое влияние на систему как целое. Концепция гомеостаза полезна для краткосрочной «ориентации на мишень», но совершенно не адекватна для объяснения интегрирующего тонуса, лежащего в основе «ориентации на цель» [662] .

Многие из рассмотренных нами в этой и предыдущих главах теорий придают значение этому критерию, например, принцип первичности поведения, выдвинутый Вудвортсом в противовес главенству потребности, а также доктрины самоактуализации Гольдштейна и индивидуации Юнга. Можно вспомнить и мотивы развития Маслоу, противопоставляемые им мотивам нужды. Сюда же относится эго -психология с ее вниманием к автономной и свободной от конфликта мотивации. Акцент на компетентности у Уайта, согласованность Я у Леки, поиск идентичности у Эриксона, стиль жизни у Адлера, чувство заботы о себе у Мак-Дугалла – все ориентированы на этот критерий. Эти формулировки хоть и различаются между собой, но все обнаруживают «движение» личности в некотором динамическом напоре, который не сводится к бледной функции сохранения гомеостатического равновесия. Они признают растущую со временем упорядоченность и рассматривают изменение внутри личности как смещение напряжения, а не его затухание. Нет нужды добавлять, что экзистенциальная мысль движется в том же направлении.

4.  Взаимодействие с окружением. Первые три критерия видят в личности самодостаточную систему, какой она, конечно, является. Все авторы признают, что вход и выход энергии способствуют определенному взаимодействию с окружением, но большей частью они сосредоточивают внимание на «внутренней» системе.

Другие авторы отмечают, что система личности открыта окружающему миру шире, чем любая другая система. Бесчисленные предметы вызывают интерес и воспринимаются как вызов. Ни одно другое создание, помимо человека, не пытается формировать мир и даже внешнее пространство по логике своего сердца.

Человек простирает себя так далеко, что некоторые теории вообще отказываются отделять личность от ее контекста. Даже кратковременная «сенсорная депривация» (изоляция человека от окружения) вызывает серьезные личностные нарушения. Некоторые культуры (например, буддийская) рассматривают индивида, общество и природу как образующих единый треножник существования, единую систему. Почему, спрашивает Мэрфи, западная мысль проводит резкое разделение между человеком и всем остальным? Возможно, основным фактором является иудео-христианская религия, его усиливает растущая роль индивида в индустриальной революции [663] . По тем или иным основаниям, некоторые авторы настаивают на том, что личность – это межличностная система ; она существует только в своем социальном взаимодействии с другими людьми (глава 8).

Здесь мы должны резко остановиться, ибо если мы не будем осторожны, то обнаружим, что изучаем только социальные и культурные системы, включающие человека. Объектом нашего изучения является также нейропсихическая система «под кожей». Это и есть собственно система личности. Мы можем придерживаться этого положения, не отрицая, по крайней мере, что важной чертой этой системы является ее непрерывное взаимодействие с бо́льшими системами и зависимость от них. При всех своих развернутых взаимодействиях с миром, индивид остается отдельной единицей. Правильно рассматривать систему личности как специфический предмет психологии, а социальные и культурные системы, внутри которых находится индивид, как специфические предметы социологии и антропологии [664] .

Взгляд на личность как на живую систему обладает тем большим достоинством, что привлекает внимание к структурной связи частных фактов, из каких бы источников они ни были извлечены. Так в структуру могут войти биологические знания и генетика, номотетические принципы развития, все достоверные фрагменты квазимеханических законов научения, диапазон индивидуальных различий, гомеостаз, принципы эго -защиты, экспрессивное поведение – все, что достоверно установлено позитивистской психологией. Но так как в центре нашего интереса – система , мы должны слить с этими данными все другие наши знания об индивидуальности. Эти знания получены из исследований проприативных функций, образа Я , из конфигуративного понимания, из экзистенциального анализа и из многих других источников.

В рамках «системы» один подход помогает скорректировать другой. Если позитивизм склонен к фрагментации и обезличиванию, этот уклон может смягчаться акцентом на личностные диспозиции и единство. Все, что валидно в каком-либо подходе, должно быть приспособлено. То, что хорошо в экзистенциализме, войдет в наше системное исследование, хоть мы и не можем согласиться с его опрометчивым отказом от всех методов, кроме феноменологии.

И так оно и идет. Неплодотворно утверждать один подход к личности за счет других. Личность является многосторонней и требует многих путей и подходов. Нетрудно будет примирить их, если мы будем рассматривать все данные из любых источников как дополняющие наши знания об отдельной органической системе.

И мы подозреваем, что именно здесь может произойти примирение психологии и философии. Система – это понятие, созвучное большей части философии, ибо упорядоченность в природе всегда была предметом философии. В то время как психология все больше говорит о том, как система личности структурирована, мы можем предоставить слово философии и теологии, чтобы они, насколько смогут, связали эти находки с порядком мироздания.

Перспективы

В данной книге проведен обзор исследований и теорий, касающихся психологической природы человеческой личности. В ходе нашего обзора мы пытались сделать рамки психологической науки более гибкими, чтобы она больше не исключала прямого изучения индивидуальности.

На первой странице читателя предупреждали, что ему придется постоянно перемещаться между номотетической и идиографической точками зрения. Мы старались раскрыть не только то, почему личность (в общем) является интересной темой для изучения, но и то, почему Уолтер (в частности) сам по себе привлекателен.

Мы не отвергаем предложение психологии заниматься поиском общих законов, но мы обратили особое внимание на те законы и принципы, которые говорят о том, как происходит уникальность. Мы также утверждаем, что каждая отдельная жизнь законна, ибо она обнаруживает свой собственный упорядоченный и необходимый процесс развития. Законосообразность определяется не частотой и единообразием, а внутренней необходимостью.

Для нас личность – это реально существующий паттерн. Мы смело спрашиваем, какова личность в своей сущностной природе (не просто как она влияет на других людей или ведет себя в разных ситуациях). Конечно, ее поведение изменчиво, но оно всегда совершается внутри границ и диапазонов, установленных самой личностью.

Анализ личности следует вести на значимых уровнях; искомые нами элементы должны быть подлинными частями личности, а не далекими абстракциями. Элементы не должны быть слишком микроскопичными, ибо личность существует только на высоком уровне сложности. Наиболее значимые единицы – это личностные диспозиции, рассматриваемые как подсистемы целостной органической системы. Самые важные из этих диспозиций – собственные интересы и ценности. Главные движущие силы взрослой личности обнаруживаются именно в функционально автономных мотивах зрелого возраста.

Как мы видели, психология поразительно богата методами и схемами для такой юной науки. Но разногласия неизбежны. Всякий раз, когда мы критиковали теорию или технику, это редко было связано с оценкой их достоверности, а чаще основывалось на том, что некоторая отдельная ограниченная точка зрения ложно претендует на охват всего предмета.

Система личности – комплексный продукт биологической наследственности, культурных форм, когнитивного стиля и духовного поиска. Только при таком рассмотрении все разнообразные методы исследования можно сфокусировать в одной точке. Их разрозненные вклады лучше соединятся, если мы будем рассматривать личность как систему – незавершенную, но готовую развиваться и становиться чем-то бо́льшим, чем она есть. Любое другое допущение приведет к неудаче в постижении человека.

Большинство исследований личности являются сравнительными, они используют инструменты дифференциальной психологии. Это ценные орудия. Опасность в том, что с их помощью личность можно так расчленить, что каждый фрагмент окажется связанным с соответствующими фрагментами других людей, а не с личностной системой, внутри которой он находится. Сравнительные исследования полезны, но больше уместны исследования органические.

Психология является воистину психологией только тогда, когда имеет дело с индивидуальностью. Ни к чему говорить, что другие науки этого не делают, позволяя себе отмахиваться от досадной проблемы уникальности. Правда в том, что предназначение психологии – проявлять любопытство к человеческим личностям, а они существуют только в виде конкретных уникальных паттернов.

В соответствии с этим своеобразным предназначением, психология не может довольствоваться догмой, что понимание человека достигается простым отнесением индивидуума к классу. Никто не будет отрицать важности знаний этого рода. Но вдобавок нужно добиваться знаний через прямое восприятие, конфигуративное понимание, «знакомство с…». В качестве исследовательских инструментов должны быть задействованы все ресурсы нашего познания.

Наиболее полно мы изучаем человеческую личность, когда берем ее как индивидуальность. Индивидуум – больше, чем узел привычек, больше, чем точка пересечения абстрактных измерений. Он – больше, чем представитель вида, больше, чем гражданин государства, больше, чем точка в потоке движения человечества. Он выходит за пределы всего этого. Индивид, всегда стремящийся к целостности и завершенности, существовал при всех формах социальной жизни – таких разнообразных, как кочевые и феодальные, капиталистические и коммунистические. Ни одно общество не сохранит своего единства без уважения человека человеком. И сегодня индивид продолжает бороться против угнетения, продолжая надеяться и проектируя более совершенную демократию, превыше всего ценящую достоинство и развитие каждой личности.

Примечания

1

Цит. по: Evans R.I . Gordon Allport: The man and his ideas. N.Y.: E.P.Dutton & Co., Inc., 1970. Р.19.

2

Allport G.W . Personality: A psychological interpretation. N.Y.: Holt, 1937.

3

Allport G.W . Pattern and growth in personality. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1961.

4

Allport G.W . The nature of prejudice. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954.

5

Цит. по: Evans R. I . Gordon Allport: The man and his ideas. N. Y.: E. P. Dutton & Co., Inc., 1970. P. 14.

6

Ibidem. P. 9.

7

Allport G.W . Personality: A psychological interpretation. N.Y.: Holt, 1937. P. 48.

8

Allport G.W. Pattern and growth in personality. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1961.

9

Allport G.W . Personality: A psychological interpretation. N.Y.: Holt, 1937. P. 52.

10

Ibidem. P. 21.

11

Ibidem. P. 194.

12

См.: Allport G. W . Becoming: basic considerations for the psychology of personality. New Haven: Yale University Press, 1955. Наст. изд. С. 166–216.

13

Цит. по: Evans R. I . Gordon Allport: The man and his ideas. N. Y.: E. P. Dutton & Co., Inc., 1970. Р. 24.

14

См.: Allport G. W . Pattern and growth in personality. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1961. Наст. изд. С. 217–461.

15

Ibidem.

16

Allport G.W., Odbert H.S . Trait-names: a psycho-lexical study // Psychological Monographs. 1936. Vol. 47. № 211. Р. 1–171.

17

Allport G. W . Personality: A psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937. Р. 295.

18

Ibidem. Р. 296.

19

См.: Allport G. W . Becoming: basic considerations for the psychology of personality. New Haven: Yale University Press, 1955. Наст. изд. С. 166–216.

20

Allport G. W. Personality: A psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937. Р. 216.

21

См.: Evans R. I . Gordon Allport: The man and his ideas. N. Y.: E. P. Dutton & Co., Inc., 1970. Р. 122–123.

22

Впервые опубликована в 1967 г. Печатается по изданию: Allport G. The Person in psychology. Boston: Beacon, 1968. P. 376–409.

23

Награда лучшим ученикам в виде книги ( фр .). – Здесь и далее звездочкой (*) обозначены редакционные примечания.

24

Вотан (Водан, Один) – верховный бог в мифах и сказаниях древних германцев и скандинавов.

25

Грязным ( нем .).

26

Домохозяйка ( нем .).

27

Целостность, гештальт, структура, жизненные формы, неделимая личность ( нем .).

28

Отчет ( нем .).

29

Понятием структуры ( нем .).

30

Понимания ( нем .).

31

См.: Powers E., Witmer H . An experiment in the prevention of delinquency. N. Y.: Columbia, 1951.

32

Жизненная психология ( нем .).

33

Выступление на V Межамериканском конгрессе по психологии. Мехико, декабрь 1957 г.

Печатается по изданию: Allport G . Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 155–168.

34

Shoben E. J ., Jr. Toward a concept of the normal personality // American Psychologist. 1957. Vol.　12. P.　183–189.

35

Halmos P. Towards a measure of man: the frontiers of normal adjustment. London: Routledge & Kegan Paul, 1957.

36

Wolff W . The threshold of the abnormal. N. Y.: Hermitage House, 1950. Р. 131 f.

37

Цит. по: Hall C ., Lindzey G . Theories of personality. N. Y.: John Wiley, 1957. P. 492–496. <Рус. пер.: Холл К. С ., Линдсей Г. Теории личности. М.: КСП+, 1997.>

38

Barron F. Personal soundness in university graduate students (Publications of Personnel Assessment Research, № l). Berkeley: California University Press, 1954.

39

Maslow A. H. Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. Ch. 12. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. >

40

Allport G. W . Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937. Ch. 8.

41

Выступление на V Межамериканском конгрессе по психологии. Мехико, декабрь 1957 г.

Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 111–129.

42

См.: Sherrington C. Man on his nature. 2nd ed. N. Y.: Double-day Anchor, 1953. Ch. 1.

43

Гуморальный  – связанный с «соками организма» – кровью, лимфой.

44

Четыре жидкости царствуют в нашем теле ( лат .).

45

См.: Allport G. W . Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937. Ch. 3.

46

Bernard L. L . Instinct: a study in social psychology. N. Y.: Holt, 1924. Р. 220.

47

Неbb D. О . The organization of behavior. N. Y.: Wiley, 1949.

48

American Psychologist. 1957. № 12. P. 51.

49

MacCorquodale К., Meehl P. E . On a distinction between hypothetical constructs and intervening variables // Psychological Review. 1948. Vol. 55. Р. 95–107.

50

См.: Tagiuri R., Petrullo L . (eds.). Person-perception and interpersonal behavior. Palo Alto: Stanford University Press, 1958.

51

James W. Psychology: briefer course. N. Y.: Holt, 1910. Р. 179.

52

Coutu W. Emergent human nature. N. Y.: Knopf, 1949.

53

См.: Олпорт Г. Тенденция в мотивационной теории. Наст. изд. С. 93–104.

54

Tannenbaum A. S., Allport F. H. Personality structure and group structure: an interpretative study of their relationship through an event-structure hypothesis // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1956. Vol. 53. P. 272–280.

55

Murray H. A . et al. Explorations in personality. N. Y.: Oxford University Press, 1938.

56

McClelland D. С . Personality. N. Y.: Dryden, 1951. См.: Personality: an integrative view // Psychology of personality / Еd. by J. L. McCary. N. Y.: Logos, 1956.

57

Witkin H. A., Lewis H. B., Hertzman M., Machover K., Meissner P., Wapner S. Personality through perception. N. Y.: Harper, 1954.

58

Guilford J. P., Zimmerman W. S. Fourteen dimensions of temperament // Psychological Monographs. 1956. № 417.

59

Woodworth R. S., Marquis D. G . Psychology. N. Y.: Holt, 1947.

60

Cattell R. B . Description and measurement of personality. Yonkers (N. Y.): World Book, 1946.

61

Vernon P. E . Personality tests and assessments. London: Methuen, 1953.

62

Heath С. W. What people are. Cambridge: Harvard University Press, 1945.

63

Baldwin A. L. The study of individual personality by means of the intraindividual correlation // Journal of Personality. 1946. Vol. 14. P. 168.

64

Perry R. B. The thought and character of William James. Boston: Little, Brown, 1936. Vol. II. Ch. 90–91.

65

Kelly G. A . The psychology of personal constructs. N. Y.: Norton, 1955. Vol. I. P. 34.

66

Baldwin А. L. Personal structure analysis: a statistical method for investigating the single personality // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1942. Vol. 37. P. 163–183.

67

Allport F. H. Teleonomic description in the study of personality // Character and Personality. 1937. Vol. 6. P. 202–214.

68

Идолы пещеры (Ф. Бэкон) – одна из разновидностей привычек ума, приводящих к заблуждениям, а именно личные суеверия исследователя.

69

Это эссе, написанное по предложению Отделения личности и социальной психологии Американской психологической ассоциации, прозвучало на XIV Ежегодном собрании Отделения в Цинциннати в сентябре 1959 г. и было затем опубликовано в Journal of Abnormal and Social Psychology. (1960). Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 39–54.

70

Bridgman P. W. The way things are. Cambridge: Harvard University Press, 1959. P. 188.

71

Von Bertalanffy L . Theoretical models in biology and psychology // Ed. by D. Krech, G. S. Klein. Theoretical models and personality theory. Durham (N. C.): Duke University Press, 1952.

72

Brunswik E. The conceptual framework of psychology // International Encyclopedia of Unified Science. Chicago: University of Chicago Press, 1955. Vol. I. №. 10.

73

Pumpian-Mindlin E . Propositions concerning energetic-economic aspects of libido theory // Annales of New York Academy of Sciences. 1959. Vol. 76. P. 1038–1052.

74

Определение фон Берталанфи отчетливо признает первые два критерия наличествующими у всех живых организмов. Он говорит, что живой организм – это открытая система, которая постоянно отдает материю во внешний мир и принимает материю из него, оставаясь в процессе этого постоянного обмена в стабильном состоянии, либо приближаясь к такому стабильному состоянию через «вариации во времени» ( Von Bertalanffy K .Problems of life. N. Y.: Wiley, 1952. P. 125). Но в другом месте мы находим у него принятие и других критериев (Ibidem. P. 145; Von Bertalanffy L . Theoretical models in biology and psychology // Theoretical models and personality theory　/　Ed. by D. Krech, G. S. Klein. Durham (N. C.): Duke University Press, 1952. P. 34).

75

Stagner R . Homeostasis as a unifying concept in personality theory // Psychological Review. 1951. Vol.　58. P. 5–17.

76

Cannon W. В. The wisdom of the body. N. Y.: Norton, 1932.

77

В недавней рецензии на книгу Р. Вудвортса «Динамика поведения», Г. Маурер ( Mowrer H. S. A cognitive theory of dynamics // Contemporary Psychology. 1959. Vol. 4. P. 129–133) активно защищает теорию гомеостаза. Его шокирует, что старейшина американских психологов Роберт Вудвортс занял четкую позицию против теории «первичности потребности» в пользу того, что он называет теорией «первичности поведения» ( Woodworth R . Dynamics of behavior. N. Y.: Holt, 1958). Не касаясь здесь подробно достоинств его аргументации, подчеркнем прямую связь с обсуждаемой нами проблемой. Первичность потребностей, которую Маурер называет «гомеостатической» теорией, не выходит за рамки двух первых приведенных нами критериев открытой системы. Вудвортс, настаивая, что контакт с окружением и овладение им составляют универсальную основу мотивации, вводит тем самым дополнительные критерии.

78

Toch H. H., Hastorf A. H. Homeostasis in psychology // Psychiatry. 1955. Vol. 18. P. 81–91.

79

Cannon W. В . Op. cit. P. 323.

80

Cпособ действия ( лат. ).

81

Когда мы говорим о «функции» невроза, нам напоминают о множестве теорий «функционализма» в современной психологии и социальной науке. Однако благодаря тому, что этот ярлык, как показал Мертон ( Merton R. K . Social theory and social structure, rev. ed. Glencoe (Ill.): The Free Press, 1957. Ch. 1), включает в себя очень многое, мы можем спокойно сказать, что функционализм всегда подчеркивает пользу данной активности для сохранения устойчивого состояния личности или социокультурной системы. Коротко говоря, «функциональные» теории подчеркивают сохранение имеющегося направления, почти не оставляя места для отклонения от него или изменения.

82

Allport G. W. Becoming: basic considerations for a psychology of personality. New Haven: Yale University Press, 1955. P. 68–74. <Наст. изд. С. 166–216.>

83

Smith H. The religions of man. N. Y.: Harper, 1958; N. Y.: Mentor, 1959.

84

Frankl V. E. From death camp to existentialism. Boston: Beacon, 1959.

85

Frankl V. E. Das homeostatische Prinzip und die dynamische Psychologie // Zeitschrift für Psychotherapie und Medizinische Psychologie. 1959. 9. Bd. S. 41–47.

86

Gooddy W . Two directions of memory // Journal of Individual Psychology. 1959. Vol. 15. P. 83–88.

87

Э. Пумпиан-Миндлин пишет: «Фокусирование клинического психоанализа на эго-психологии является прямым следствием перехода от закрытой системы к открытой» ( Pumpian-Mindlin E . Op. cit. P. 1051).

88

Roby Т. В. An opinion on the construction of behavior theory // American Psychologist. 1959. Vol.　14. P. 127–134.

89

Hebb D. O. The mammal and his environment // American Journal of Psychiatry. 1955. Vol.　III. P.　826–831. Reprinted in: Readings in social psychology / Ed. by E. E. Maccoby, T. M. Newcomb, E. L. Hartley. N. Y.: Holt, 1958. P. 335–341.

90

Murphy G. Human potentialities. N. Y.: Basic Books, 1958. P. 297.

91

Parsons T. The social system. Glencoe (Ill.): The Free Press, 1951.

92

Allport F. H. Theories of perception and the concept of structure. N. Y.: Wiley, 1955.

93

Miller J. G. Toward a general theory for the behavioral sciences // American Psychologist. 1955. Vol. 10. P. 513–531.

94

Buck R. С. On the logic of general behavior systems theory // Minnesota studies in the philosophy of science / Ed. by H. Feigl and M. Scriven. 1956. Vol. I.

95

Bridgman P. W. The way things are. Cambridge: Harvard University Press, 1959.

96

Elkin F. Specialists interpret the case of Harry Holzer // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1947. Vol. 42. P. 99–111.

97

Feigl H. Philosophical embarrassments of psychology // American Psychologist. 1959. Vol. 14. P. 117.

98

Allport G. W. Effect: a secondary principle of learning // Psychological Review. 1946. Vol. 53. P.　335–347.

99

См.: Hebb D. O. The organization of behavior. N. Y.: Wiley, 1949; Olds J., Milner P. Positive reinforcement produced by electrical stimulation of septal area and other regions of rat brain // Journal of Comparative Psychological Psychology. 1954. Vol. 47. P. 419–427; Chang H. T. The repetitive discharge of cortico-thalamic reverberating circuit // Journal of Neurophysiology. 1950. Vol. 13. P. 235–257.

100

См.: Taylor J. G. Experimental design: a cloak for intellectual sterility // British Journal of Psychology. 1958. Vol. 49. P. 106–116.

101

Впервые опубликовано в 1943 г. Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 71–93.

102

Murphy G . Psychology and the post-war world // Psychological Review. 1942. Vol. 49. P. 298–318.

103

Beth M . Zur Psychologie des Ich // Archiv für die Gesamte Psychologie. 1933. Vol. 88. P. 323–376; Oesterreich T. K. Phenomenologie des Ich in ihren Grundproblemen. Leipzig: J. A. Barth, 1910.

104

Например, Moore J. S . The problem of the self // Philosophical Review. 1933. Vol. 42. P. 487–499.

105

Частная переписка с Коффкой по поводу его собственного использования термина выявила тот интересный факт, что когда он писал свои главы про эго, он никогда не думал о нем как о субъекте познания ( Koffka K . Principles of Gestalt psychology. N. Y.: Harcourt, Brace, 1935). «Откровенно говоря, я никогда не задавался этим вопросом», – писал он, добавив: «Я сомневаюсь, что это мое решение будет сходно с решением Брентано. Сейчас мне кажется, что оно будет найдено в теории подсистем эго, в частности, в отношениях системы Self к другим эго-системам».

106

Amen E. W . An experimental study of the self in psychology // Psychological Monographs. 1926. Vol.　35. № 165; Horowitz E. L . Spatial localization of the self // Journal of Social Psychology. 1935.Vol. 6. P. 379–387; Lundholm H . Reflections upon the nature of the psychological self // Psychological Review. 1940. Vol. 47. P. 110–126.

107

Horowitz E. L. Op. cit. P. 386.

108

Delgado H . Psicologia y psicopatologia de la conscientia del yo // An. Inst. Psicol., University of Buenos Aires. 1938. Vol. 2. P. 135–176; Federn P . Narzissmus im Ichfuge // Internationales Zeitschrift für Psychoanalyse. 1927. Bd. 13. S. 420–438.

109

Lundholm H. Op. cit.

110

Stirner M . The ego and his own / Trans. by S. T. Byington. London: A. C. Fifield, 1912. <Рус. пер.: Штирнеръ М . Единственный и Его достоянiе. СПб., 1910.>

111

Le Dantec F . L’egoisme, seule base de toute societe. Paris: Flammarion, 1916.

112

Freud S.

The ego and the id / Trans. by J. Riviere. London: Hogarth Press, 1927. <Рус. пер.: Фрейд　З. Я и Оно // Фрейд З. Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989. С. 425–439.>

113

French R. M . Some psychoanalytic applications of the psychological field concept // Psychoanalytic Quarterly. 1942. Vol. 11. P. 17–32; Hendrick I . Instinct and the ego during infancy // Ibidem. P. 33–58.

114

Hartmann H . Ich-psychologie und Anpassungsproblem // Internationales Zeitschrift für Psychoanalyse. 1940. Bd. 21. S. 214.

115

McDougall W . The energies of men. N. Y.: Scribner, 1933. Р. 383.

116

James W . Principles of psychology. N. Y.: Holt, 1890. I. Р. 141. <Рус. пер.: Джемс В . Научныя основы психологiи. СПб.: С.-Петерб. Электропечатня, 1902.>

117

Koffka K. Op. cit. P. 670.

118

«Исходя из нашего обсуждения, я убежден, что мы никоим образом не вынуждены предполагать существование специфических влечений… Они являются специальными реакциями в особых ситуациях и представляют собой различные формы, с помощью которых организм как целое выражает себя… Традиционный взгляд постулирует различные влечения, которые выходят на передний план при определенных условиях. Мы признаем только одно влечение, влечение к самоактуализации, но вынуждены допустить, что при определенных условиях склонность к актуализации одной какой-то возможности настолько сильна, что организм управляется ею» ( Goldstein K . Human nature in the light of psychopathology. Cambridge: Harvard University Press, 1940. Р. 144f.).

119

Lewin K. Principles of topological psychology. N. Y.: McGraw-Hill, 1936. Р. 181.

120

Особенно убедительны данные Левина, относящиеся к различиям между национальностями в относительной легкости «включения» эго. Так, американец менее насторожен, менее обидчив, менее сдержан, чем немец, поскольку границы немецкого эго лежат ближе к «поверхности». Он защищается от фамильярности и вторжений, тогда как американец ведет гораздо более «публичную» жизнь и защищает только «сердцевину» своей личной жизни от пристальных публичных взглядов ( Lewin K . Some social-psychological differences between the United States and Germany // Character and Personality. 1936. Vol.　4. P. 265–293 <Рус. пер.: Левин К. Разрешение социальных конфликтов. СПб.: Речь, 2000. С. 106–147>).

121

Sherif M . The psychology of social norms. N. Y.: Harper, 1936. Р. 179.

122

Ibidem. Р. 186.

123

Cantril H. The psychology of social movements. N. Y.: Wiley, 1941. Р. 44.

124

Hartshorne H., May M . Studies in deceit. N. Y.: Macmillan, 1928.

125

Trow W. C. The psychology of confidence // Archives of Psychology. 1923. № 67.

126

Symonds P. M . The nature of conduct. N. Y.: Macmillan, 1928.

127

MacKinnon D. W . Violation of prohibitions // Explorations in personality / Ed. by H. A. Murray. N.　Y.: Oxford University Press, 1938. Р. 491–501.

128

Johnson D. M . Confidence and speed in two-category judgment // Archives of Psychology. 1939. №　241.

129

Allport G. W . Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937.

130

Murphy G., Jensen G . Approaches to personality. N. Y.: Coward-McCann, 1932. Р. 385.

131

Klein G. S., Schoenfeld N . The influence of ego-involvement on confidence // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1941. Vol. 36. Р. 249–258.

132

Cantril H . Gauging public opinion. Princeton: Princeton University Press, 1943. Ch. 3.

133

Marks E. Skin color judgments of Negro college students // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1943. Vol. 38. P. 370–376.

134

Cantril H. Gauging public opinion. Princeton: Princeton University Press, 1943.

135

Ibidem. Ch. 5.

136

Ibidem.

137

Frenkel-Brunswik E . Mechanisms of self-deception // Journal of Social Psychology. 1939. Vol. 10. P. 409–420.

138

Bartlett F. C . Remembering: a study in experimental and social psychology. Cambridge, England: Cambridge University Press, 1932.

139

Edwards A. L . Rationalization in recognition as a result of a political frame of reference // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1941. Vol. 36. Р. 234.

140

Zillig M. Einstellung und Aussage // Zeitschrift für Psychologie. 1928. B. 106. S. 58–106.

141

Watson W. S., Hartmann G. W . Rigidity of a basic attitudinal frame // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1939. Vol. 34. P. 314–336.

142

Wallen R. Ego-involvement as a determinant of selective forgetting // Ibidem. 1942. Vol. 37. Р. 20–39.

143

Levine J. M., Murphy G . The learning and forgetting of controversial material // Ibidem. 1943. Vol.　38. P. 507–517.

144

Edwards A. L . Political frames of reference as a factor influencing recognition // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1941. Vol. 36. P. 34–50.

145

Sells S. B. The atmosphere effect: an experimental study of reasoning // Archives of Psychology. 1936. № 200.

146

National Society for the Study of Education, The psychology of learning, Forty-first Yearbook. Part　2. Bloomington: Publ. School Pub. Co., 1942. Р. 118.

147

Ibidem. Р. 349.

148

Terman L. M . The measurement of intelligence. Boston: Houghton Mifflin, 1916. P. 125.

149

Одна формулировка требующегося правила предложена Френчем: «Пока напряжение не превышает имеющуюся в наличии энергию интегративных механизмов, до тех пор интегративная мощность целенаправленных стремлений возрастает с ростом напряжения. Но как только напряжение потребности начинает превышать имеющуюся в наличии энергию интегрирующего механизма, эффект растущего напряжения становится противоположным» ( French R. M . Goal, mechanisms and integrative field // Psychocom. Med. 1941. Vol. 3. P. 245).

150

Hoppe F. Erfolg und Misserfolg // Psychologische Forschung. 1930. B. 14. S. 1–62.

151

Rosenzweig S. Preferences in the repetition of successful and unsuccessful activities as a function of age and personality // Journal of Genetic Psychology. 1933. Vol. 42. P. 423–441.

152

Israeli N . The social psychology of time // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1932. Vol.　27. Р. 209–213.

153

Huntley C. W . Judgments of self based upon records of expressive behavior // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1940. Vol. 35. P. 398–427; Wolff W . Selbstbeurteilung and Fremdbeurteilung im wissentlichen und unwissentlichen Versuch // Psychologische Forschung. 1932. Bd. 16. S. 251–329.

154

Hoppe F . Op. cit.

155

Frank J. D . Some psychological determinations of the level of aspiration // American Journal of Psychology. 1935. Vol. 47. P. 285–293.

156

Preston M. G., Bayton J. A . Differential effect of a social variable upon three levels of aspiration // Journal of Experimental Psychology. 1941. Vol. 29. P. 351–369.

157

Frank J. D. Op. cit.

158

Roethlisberger F. J., Dickson W. J . Management and the worker. Cambridge: Harvard University Press, 1939.

159

Watson G. Work satisfaction // Industrial conflict: a psychological interpretation / Ed. by G.　W.　Hartmann. N. Y.: Cordon Press, 1939. Ch. 6.

160

Ibidem. Р. 119.

161

Murray H. A . Explorations in personality. N. Y.: Oxford University Press, 1938.

162

Rogers C. R. Counseling and psychotherapy. Boston: Houghton Mifflin, 1942. <Рус. пер.: Роджерс　К.　Р . Консультирование и психотерапия. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000.>

163

Israeli N . Op. cit.

164

«Бог из машины» ( лат .); развязка вследствие вмешательства непредвиденного обстоятельства (в античной трагедии развязка наступала иногда благодаря вмешательству какого-либо бога, появлявшегося на сцене при помощи механического приспособления).

165

Впервые опубликовано в 1953 г. Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 95–109.

166

Stagner R. Homeostasis as a unifying concept in personality theory // Psychological Review. 1951. Vol. 58. P. 12.

167

Brozek J., Guetzkow H., Baldwin M. V., Cranston R. A quantitative study of perception and association in experimental semi-starvation // Journal of Personality. 1951. Vol. 19. P. 245–264.

168

Levine R., Chein I., Murphy G. The relation of the intensity of need to the amount of perceptual distortion: a preliminary report // Journal of Psychology. 1942. Vol. 13. P. 283–293; Sanford R. N. The effect of abstinence from food upon imaginal processes // Ibidem. 1936. Vol. 2. P.　129–136.

169

Getzels J. W. The assessment of personality and prejudice by the methods of paired direct and projective questionnaires. Unpublished thesis. Harvard College Library, Cambridge, 1951.

170

Это упрощенное обсуждение прямых и непрямых техник адекватно целям данного обсуждения. Однако психодиагностика требует гораздо более дифференцированной классификации методов, используемых в настоящее время, и «уровней» организации, имеющихся в норме у любого. Превосходным началом является предложение Розенцвейга различать три класса методов, которые в принципе соответствуют трем уровням поведения ( Rosenzweig S. Levels of behavior in psychodiagnisis with special reference to the picture – frustration study // American Journal Orthopsychiatry. 1950. Vol. 20. P. 63–72). То, что он называет субъективными методами, требует от человека восприятия себя как прямого объекта обследования (опросники, автобиографии). Объективные методы предполагают фиксацию открытого поведения внешним наблюдателем. Проективные методы требуют как от обследуемого, так и от наблюдателя «искать иной путь» и строить диагноз на реакциях обследуемого на предположительно «эго-нейтральный» материал. Вообще говоря, субъективные и объективные процедуры, предложенные Розенцвейгом, соответствуют тому, что я здесь назвал прямыми методами, а проективные процедуры – непрямым методам.

Особенно заслуживает внимания утверждение Розенцвейга, что значимость проективных методов (таких как его собственный рисуночный фрустрационный метод) не может быть определена, пока проективные реакции обследуемого не оценены в свете его субъективных и объективных реакций.

171

Kardiner A., Ovesey L. The mark of oppression. N. Y.: Norton, 1951.

172

Whitehorn J. C. Psychodynamic considerations in the treatment of psychotic patients // University of Western Ontario Medical Journal. 1950. Vol. 20. P. 27–41.

173

Ibidem. P. 40.

174

Kris E. Ego psychology and interpretation in psychoanalytic therapy // Psychoanalitic Quarterly. 1951. Vol. 20. P. 15–30.

175

Rapaport D. The autonomy of the ego // Bulletin of Menninger Clinic. 1951. Vol. 15. P. 113–123.

176

Allport G. W. The individual and his religion. N. Y.: Macmillan, 1950.

177

Belmont L., Birch H. G. Re-individualizing the repression hypothesis // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1951. Vol. 46. P. 226–235; McGranahan D. V. A critical and experimental Study of repression // Ibidem. 1940. Vol. 35. P. 212–225.

178

Allport G. W., Vernon P. E. Studies in expressive movement. N. Y.: Macmillan, 1933.

179

Allport G. W. The nature of personality: selected papers. Cambridge: Addison-Wesley, 1950.

180

Goldstein K. Human nature in the light of psychopathology. Cambridge: Harvard University Press, 1940.

181

Grinker R. R., Spiegel J. P. War neuroses. Philadelphia: Blakiston, 1945.

182

Впервые опубликовано в 1964 г. Печатается по изданию: Allport G . The Person in psychology. Boston: Beacon, 1968. P. 103–120.

183

В качестве стимулов в ассоциативном эксперименте фигурируют марки спиртных напитков.

184

Дух времени ( нем .).

185

Meehl P. E. Clinical versus Statistical Prediction. University of Minnesota Press, 1954.

186

Sarbin T. R., Taft R., Bailey D. E . Clinical Inference and Cognitive Theory. N. Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1960.

187

Holt R. R. Individuality and Generalization in the Psychology of Personality // Journal of Personality. 1962. Vol. 30. Р. 377–404.

188

Allport G. W. Pattern and Growth in Personality. N. Y.: Holt, Rinehart & Winston. 1961. Ch. 14, 15.

189

Cantril H., Free L. A. Hopes and Fears for Self and Country // American Behavioral Scientist. 1962. Vol. 6, Supplement.

190

Shapiro M. B.  The Single Case in Fundamental Clinical Psyhological Research // British Journal of Medical Psychology. 1961. Vol. 34. P. 255–262.

191

Allport G. W. The Unique and the General in Psychological Science // Journal of Personality. 1962. Vol. 30. P. 405–422.

192

Обсуждение этих двух форм совести см. в: Allport G. W . Becoming: Basic Considerations for a Psychology of Personality. New Haven: Jale University Press, 1955. <Наст. изд. C. 166–216.>

193

Allport G. W. The Productie Paradoxes of William James // Psychological Review. 1943. Vol. 50. P.　95–120. <Рус. пер.: Олпорт Г . Личность в психологии. М.: КСП+; СПб.: Ювента, 1998. С. 238–260.>

194

Allport G. W. The Open System in Personality Theory. <Наст. изд. С. 62–74 >

195

Впервые опубликовано в 1950 г. Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 199–216.

196

Suttie I. The origins of love and hate. London, 1935. P. 23.

197

Stouffer S. A . et al. The American soldier: I, combat and its aftermath. Princeton: Princeton University Press, 1949. Ch.II. P. 627.

198

Дополнительные подтверждения можно найти в: Allport G. W. Personality and Social Encounter. Chicago, 1960. P. 181–198; Lewin K. Resolving social conflicts. N. Y., 1948 <Рус. пер.: Левин К . Разрешение социальных конфликтов. СПб.: Речь, 2000.>; Roethlisberger F. J., Dickson W. J . Management and the worker. Cambridge: Harvard University Press, 1939.

199

Allport G. W., Kramer B. M . Some roots of prejudice // Journal of Social Psychology. 1946. Vol. 22. P. 9—29.

200

Suttie I. Op. cit. Р. 23.

201

Simmel E. Anti-Semitism, a social disease. N. Y., 1946. P. 41.

202

Powers E., Witmer H. An experiment in the prevention of delinquency. N. Y.: Columbia University Press, 1950.

203

Escalona S. К . Overt sympathy with the enemy in maladjusted children // American Journal of Orthopsychiatry. 1946. Vol. 16. P. 338.

204

Adorno Т. W., Frenkel-Brunswik E., Levinson D. J., Sanford R. N. The authoritarian personality. N.　Y.: Harper, 1950.

205

Bettelheim В., Janowitz M. Dynamics of prejudice. N. Y., 1950.

206

Suttie I. Op. cit. Р. 23.

207

См.: Allport G. W. Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, 1937. Ch. 7.

208

Well, good-night. / If you do meet Horatio and Marcellus, / The rivals of my watch, bid them make haste. (Ну, доброй ночи. / А встретятся Гораций и Марцелл, / Подсменные мои, – поторопите.) Шекспир В . Гамлет, принц Датский. Акт I, сцена 1. Пер. Б. Пастернака.

209

Stouffer S. A . et al. Op. cit. Vol. II. P. 627.

210

Adorno T. W . et al. Op. cit., passim.

211

Работа была первоначально представлена в виде Ратклиффской лекции в Университете Тафта в апреле 1959 г. и впервые опубликована в «The Crane Review» (1959). Печатается по изданию: Allport　G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 257–267.

212

Campbell E. Q ., Pettigrew T. F. Christians in racial crisis. Washington: Public Affairs Press, 1959.

213

Первое Послание к Коринфянам (4:5).

214

Евангелие от Матфея (13:30).

215

Simons M. A foundation and plain instruction of the saving doctrine of Christ // On the ban: questions and answers, 1550 / Тrans. by I. D. Rupp. Lancaster: Elias Barr, 1863.

216

Newbigin L. Rt. Rev. The quest for unity through religion // Journal of Religion. 1955. Vol. 35.

Р. 17–33.

217

История антисемитизма в католической церкви изложена в книге: Hay M . The foot of pride. Boston: Beacon, 1950, переизданной в 1960 году под названием «Europe and the Jews». В одной из проповедей красноречивого святого Иоанна Златоуста (которого кардинал Ньюман назвал «…чувствительным сердцем, возвышенным, очищенным, измененным прикосновением небес»), мы читаем: «Синагога хуже, чем публичный дом… она – притон негодяев и приют для диких зверей… преступное собрание евреев… дом худший, чем винная лавка… притон воров; публичный дом, жилье несправедливости, убежище дьяволов, гибельная пропасть и бездна… Что до меня, – я ненавижу синагогу… Я ненавижу евреев по той же причине».

218

Лик Божий ( лат .).

219

Для удобства объяснения этих и сходных эпизодов см.: Meyers G. The history of bygotry in the United States. N. Y.: Random House, 1943. См. также: Bainton R. H. The travail of religious liberty. Philadelphia: Westminster, 1951.

220

Kramer H., Springer J. Malleus Maleficarum / Trans. by M. Summers. London: Pushkin Press, 1948. P. XX. См. также: Huxley A. The devils of London.

221

Freedman M. (Ed.) A minority in Britain. London: Valentine, Mitchell, 1955. P. 39 f.

222

Meyers G. The history of bygotry in the United States. N. Y.: Random House, 1943. P. 252, 259 f.

223

Allport G. W. The nature of prejudice. Cambridge: Addison-Wesley, 1954. Ch. 23.

224

Meyers G. The history of bygotry in the United States. N. Y.: Random House, 1943. P. 389 ff. Полезное описание смеси политических предубеждений с протестантским фанатизмом см. в: Roy R. L . Apostles of discord. Boston: Beacon, 1953.

225

Allport G. W., Gillespie J. M., Young J. The religion of the post-war college student // Journal of Psychology. 1948. Vol. 25. P. 3–33.

226

Tertullian.  Apology. Ch. 40 // Migno: Patrologia Latina. Vol. I. Col. 542.

227

Bainton R. H. The travail of religious liberty. Philadelphia: Westminster, 1951. P. 253. См. другие источники, рассматривающие рост религиозной толерантности: Latourette K. S. A history of Christianity. N. Y.: Harper, 1953; Jordan W. K . The development of religious tolerance in England. 4 vols. Cambridge: Harvard University Press, 1932–1940.

228

Этот очерк был написан в соавторстве с Лео Постманом и опубликован в журнале «Public Opinion Quarterly» (1946–1947). Фактически он содержит краткое изложение книги тех же авторов «Психология слухов» (The psychology of rumor), опубликованной в 1947 г. Печатается по изданию: Allport G . Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 311–326.

229

За неимением лучшего ( фр .).

230

Knapp R. H . A psychology ot rumor // Public Opinion Quarterly. 1944. Vol. 8. P. 12–37.

231

Odum H. W. Race and rumors of race: challenge to American crisis. Chapel Hill: University ot North Carolina Press, 1943.

232

Myrdal G. An American dilemma. N. Y.: Harper, 1944.

233

McLean H. V. Psychodynamic factors in racial relations // Annales of American Academy of Political and Social Sciences. 1946. Vol. 244. Р. 159–166.

234

Эта работа написана в связи с Конференцией ЮНЕСКО «Проекты напряжения», состоявшейся в Париже в июле 1984 г. Впервые она опубликована в книге «Напряжения, вызывающие войны» (Tensions that cause wars, 1950) под заголовком «Роль ожиданий». Печатается по изданию: Allport G. Personality and Social Encounter: Selected essays. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 327–346.

235

Впервые опубликовано в 1955 г. Печатается по изданию: Allport G.W . Becoming: Basic Considerations for a Psychology of Personality. New Haven: Yale University Press, 1955.

236

Earned Degree Conferred by Higher Educational Institutions, 1951–1952. Federal Security, Office of Education, Circular № 360.

237

Krutch J. W . The Measure of Man. N. Y.: Bobbs-Merrill, 1954. Р. 32.

238

С любовью, но не чрезмерной ( ит .).

Merriam C. E . The Significance of Psychology for the Study of Politics // American Political Science Review. 1924. Vol. 18. P. 469.

239

Arnold M., Gasson J. A. The Human Person: An Approach to an Integral Theory of Personality. N. Y.: Ronald Press, 1954.

240

Чистая доска ( лат .).

241

Hull C. L . A Behavior System. New Haven: Yale University Press, 1952. P. 4.

242

Я говорю о генетизме не как о врожденной или конституциональной предрасположенности, а как о раннем научении. К сожалению, термин «генетизм» имеет эти два разных значения.

243

Goldstein K . Human Nature in the Light of Psychopathology. Cambridge: Harvard University Press, 1940.

244

Angyal A . Foundations for a Science of Personality. N. Y.: Commonwealth Foundation, 1941.

245

Cantril H . The «Why» of Man’s Experience. N. Y.: Macmillan, 1950.

246

Lecky P . Self-consistency: A Theory of Personality. N. Y.: Island Press, 1945.

247

Revers W. J . Charakterprägung und Gewissensbildung. Nürnberg: Sebaldus Verlag, 1951.

248

Sinnott E. W . The Biology of　Purpose　//　American Journal of Orthopsychiatry. 1952. Vol. 22. P. 457–468.

249

Spitz R. A., Wolf K. M . The Smiling Response: A Contribution to the Ontogenesis of Social Relations // Genetic Psychology Monographs. 1946. Vol. 34. P. 57–125.

250

Игнорирование структурных законов в науке, особенно в науках о человеке, обсуждается (с соблазнительными и конструктивными предложениями) в работе: Allport F. H. Theories of Reception and the Concept of Structure. N. Y.: Wiley, 1955 (especially ch. 21).

251

Порядок любви ( лат .) – такой порядок, согласно которому человек признает этические ценности и сообразует с ними свое поведение (термин М. Шелера).

252

Подробнее об этих и других теориях см.: Allport G. W . Historical Background of Modern Social Psychology // A Handbook of Social Psychology / Ed. by G. Lindzey. Cambridge: Addison-Wesley, 1954. Ch. 1.

253

Jones E . The Life and Work of Sigmund Freud. N. Y.: Basic Book, 1953. P. 13. <Рус. пер.:. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. М.: Гуманитарий, 1997.>

254

Adler A. Problems of Neurosis. N. Y.: Cosmopolitan Book, 1930. P. 48.

255

Bowlby J . Maternal Care and Mental Health // Bulletin of the World Health Organization. 1951. Vol.　3. № 3.

256

Allport G. W . The Nature of Prejudice. Cambridge: Addison-Wesley, 1954. Chs. 18, 25.

257

Подробнее об этом см.: Maslow A. H. Motivation and Personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999.>

258

Подробнее об этом см.: Sorokin P. A . (Ed.) Explorations in Altruistic Love and Behavior. Boston: Beacon Press, 1950; especially ch. 5.

259

Об этой антиномии см.: Bergson H . The Two Sources of Morality and Religion / Trans. by R.　A.　Audra, C. Brereton. N. Y.: Henry Holt, 1935.

260

Аргумент, основанный на выводе из положения, которое само по себе еще требует доказательств ( лат .).

261

Примерно до 1890 г. ряд американских авторов, включая Дьюи, Ройса, Джемса, продолжали рассматривать Я в качестве необходимого понятия. Они считали, что аналитические понятия новой психологии не схватывают очевидную целостность психического функционирования. Но в последующие пятьдесят лет лишь несколько американских психологов использовали понятие Я (в частности Мэри Уайтон Колкинз) и никто не использовал «душу» ( Allport G. W . The Ego in Contemporary Psychology // Psychol. Rev. 1943. Vol. 50. P. 451–478; reprinted in: The Nature of Personality: Selected Papers. Cambridge: Addison-Wesley, 1950).

262

«Бог из машины» ( лат .); см. прим. на с. 92.

263

Bergson H . Introduction to Metaphysics. N. Y.: G. Putnam’s Sons, 1912. P. 30.

264

Adler A . The Fundamental Views of Individual Psychology // International Journal of Individual Psychology. 1935. Vol. 1. P. 5–8.

265

James W . Principles of Psychology. N. Y.: Henry Holt, 1890. Vol. 1. Ch. 10. <Рус. пер.: Джемсъ В . Научныя основы психологiи. СПб.: С.-Петерб. электропечатня, 1902.>

266

Claparиde E . Note sur la localisation du moi // Archives de psychologie. 1924. Vol. 19. P. 172–182.

Другая школа мысли делала значительный акцент на тотальном образе тела. Его вариации отмечают изменения в ходе развития. Например, Шилдер указывает, что при переживании ненависти сам образ тела сжимается, а при переживании любви – расширяется и даже феноменально оказывается включающим другого ( Schilder P . The Image and Appearance of the Human Body // Psyche Monograph. London: K. Paul, Trench, Trubner Co., 1935. P. 353).

267

Allport G. W . Personality. A Psychological Interpretation N. Y.: Henry Holt, 1937. P. 159–165.

268

Термин «проприум» был любимым у Эмануэля Сведенборга ( Swedenborg E . Proprium, with an introduction by John Bigelow. N. Y.: New Church Board of Publication, 1907). Но он придавал ему узкий смысл эгоцентризма и гордости, очень близко соответствующий тому, что мы здесь называем возвеличиванием Я . За прояснение этого вопроса я благодарен профессору Говарду Д. Споерлу.

269

Horney K . Neurosis and Human Growth: The Struggle toward self-realization. N. Y.: Norton, 1950.<Рус. пер.: Хорни К . Невроз и развитие личности. М.: Смысл, 1998.>

270

Allport G. W. The Ego in Contemporary Psychology // Psychological Review. 1943. Vol. 50. P. 451–478; reprinted in: Allport G. W. The Nature of Personality: Selected Papers. Cambridge: Addison-Wesley, 1950. <Наст. изд. С. 75–92.>

271

Amundsen R . My Life as an Explorer. Garden City; N. Y.: Doubleday; Doran, 1928.

272

McQuitty L . A Measure of Personality Integration in Relation to the Concept of the Self // Journal of Personality. 1950. Vol. 18. P. 461–482.

273

James W. Principles of Psychology. N. Y.: Henky Holt, 1890. Vol. 1. Ch. 10.<Рус. пер.: Джемсъ В . Научныя основы психологiи. СПб.: С.-Петерб. электропечатня, 1902.>

274

Позиция Канта по этому вопросу резюмирована в следующем утверждении: «Поэтому можно сказать о думающем Я (душе), представляющем себя в качестве сущности – простой, количественно идентичной во все времена, и коррелятивной всему сущему, из которой должны выводиться все другие сущности, – что оно не познает себя посредством категорий , но познает только категории , а через них – все объекты, в абсолютном единстве апперцепции, что существует через себя» ( Kant I . Critiqe of Pure Reason / Trans. by M. Muller. London: Macmillan, 1881. P. 347.<Рус. пер.: Кант И . Критика чистого разума // Сочинения: В 6 т. М.: Мысль, 1964. Т. 3.>).

275

Подробнее об этом см.: Tennant F. R . Philosophical Theology. Cambridge: University Press, 1928. Vol. I. Ch. 5.

276

Bertocci P. A . The Psychological Self, the Ego, and Personality // Psychological Review. 1945. Vol. 52. P. 91–99.

277

Mowrer O.H . The Law of Effect and Ego Psychology　//　Psychological Review. 1946. Vol. 53. P. 321–324.

278

Prencott D. A . Emotion and the Educative Process. Washington: American Concil on Education, 1938.

279

Allport G. W. The Ego in Contemporary Psychology // Psychological Review. 1943. Vol. 50. P. 451–478; перепеч. в: Allport G. W. The Nature of Personality: Selected Papers. Cambridge: Addison-Wesley, 1950. <См. наст. изд. С. 75–92.>

280

Bettelheim B . The Individual and Mass Behavior in Extreme Situations // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1943. Vol. 38. P. 417–452.

281

Allport G. W . Effect: A Secondary Principle of Learning // Psychological Review. 1946. Vol. 53. P.　335–347.

282

Churchman C. W . Ethics, Ideals and Dissatisfaction // Ethics, an International Journal of Social, Political and Legal Philosophy. 1952. Vol. 63. Р. 64f.

283

Maslow A. H . Motivation and Personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999.>

284

Bertocci P. A . The Psychological Self, the Ego, and Personality // Psychological Review. 1945. Vol. 52. P. 91–99.

285

Некоторые авторы (например, Берточчи) утверждают, что, поскольку чувство морального обязательства феноменологически так отличается от набора детских долженствований, было бы более надежным предположить, что есть врожденная способность формировать чувство обязательства независимо от принуждений со стороны родителей или рода. Моя позиция несколько отлична от этой. Я согласен с тем, что касается феноменологического различия, но полагаю, что наблюдение за детьми убеждает нас: долженствование предшествует обязательству и является необходимым первым этапом процесса становления. По этой причине я предпочитаю теории врожденных моральных обязательств теорию обязательств развивающихся.

286

Heath G. W . Whit People Are: A Study of Normal Young Men. Cambridge: Harvard University Press, 1945. P. 39.

287

Подробнее об этом см.: Allport G. W., Vernon P. E. Studies in Expressive Movement. N. Y.: Macmillan, 1933.

288

Tillich P . The Courage to Be. New Haven: Yale University Press, 1953. <Рус. пер.: Тиллих П. Мужество быть // Тиллих П. Избранное: теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 7–131.>

289

Конечно, есть и исключения. В своей концепции «продуктивной личности» Эрих Фромм ( Fromm E . Man for Himself. N. Y.: Rinehart, 1947 <Рус. пер.: Фромм Э . Человек для самого себя // Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 17–190.>) пытается развить формулу становления взрослого человека. Можно вспомнить также о Курте Гольдштейне, Карле Роджерсе, Ролло Мэе, Абрахаме Маслоу и других клиницистах и академических теоретиках. Мы не должны игнорировать и работы философской школы персонализма, в которых в течение долгого времени требуют, чтобы психологическая наука нашла в своем гроссбухе тот баланс, что придаст должный вес как активам, так и пассивам в человеческой природе.

290

Tillich P . The Courage to Be. New Haven: Yale University Press, 1953. P. 108. <Рус. пер.: Тиллих П . Мужество быть // Тиллих П. Избранное: теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 7–131.>

291

Ibidem. P. 109.

292

Brown W . Science and Personality. New Haven: Yale University Press, 1929. P. 150–152.

293

Этот вопрос имеет большое теоретическое значение. Согласно психоаналитической концепции, побежденный импульс вытесняется и продолжает докучать человеку из подсознания. Я полагаю, что при определенных обстоятельствах (особенно когда присутствует всеобъемлющий собственный мотив) несовместимые импульсы в норме не подавляются, они просто улетучиваются. Фрейд сам сделал сходное наблюдение, хотя и не закончил его теоретическое осмысление. В отрывке, который цитируется слишком редко, он пишет, что проникся «вниманием к различию между простым подавлением и действительным исчезновением желания или импульса» ( Freud S . The Problem of Anxiety. N. Y.: Norton, 1927. P. 82f; курсив мой. – Г. О. ).

294

Witkin H. A . et al. Personality through Perception. N. Y.: Harper, 1954.

295

McClelland D. C. Personality. N. Y.: Sloane, 1951.

296

Понимающей психологии ( нем .).

297

Жизненный настрой ( нем .).

Dilthey W . Ideen uber eine beschreibende und zergliedernde Psychologie; Beiträge zum Studium der Individualität // Gesammelte Schriften. 1895. Bd. 5; Spranger E . Types of Men. Halle: Max Niemeyer Verlag, trans. 1928.

298

Weiss P . Man’s Freedom. New Haven: Yale University Press, 1950. P. 170.

299

«Перечень патологических черт Джеймса включал бы тенденции к ипохондрии и галлюцинаторным переживаниям, ненормально частые и интенсивные колебания настроения и почти болезненный алогизм или антипатию к способу мышления, использующему определения, символы и цепи заключений… Обращаясь к доброкачественным чертам Джеймса, я нахожу четыре особенно глубоко укоренившиеся: чувствительность, живость, гуманность и общительность» ( Perry R. B . Thought and Character of William James: 2 vols. Boston: Little, Brown, 1936. Vol. 2. P. 681f).

300

Wells H. G . Experiment in Autobiography. N. Y.: Macmillan, 1934. P. 12, 348.

301

Allport G. W. The Individual and His Religion. N. Y.: Macmillan, 1950.

302

Rümke H. G . The Psychology of Unbelief / Trans. from the Dutch. London: Rockliff, 1953.

303

Dobzhansky T. The biological basis of human freedom. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1956. P. 56. Данн и Добжански добавляют: «Биолог должен утверждать абсолютную уникальность каждого человеческого индивида. То же самое утверждение, переведенное в метафизические или политические понятия, является фундаментальным и для этики, и для демократии» ( Dunn L. C., Dobzhansky T. Heredity, race and society. N. Y.: Penguin, 1946. P. 46; см. также: Herrick C. J. The evolution of human nature. Austin: Univ. of Texas Press, 1956. P. 115).

304

Williams R. J. Biochemical Individuality. N. Y.: Wiley, 1956.

305

Ibidem. P. 110.

306

Lashley K. S. Structural variation in the nervous system in relation to behavior // Psychological Review. 1947. Vol. 54. P. 325–334.

307

Deaborn W. F., Rothney J. W. M. Predicting the child’s development. Cambridge (Mass.): Sci-Art, 1941.

308

Kinsey A. C. et al. Sexual behavior in the human male. Philadelphia: Saunders, 1948; Kinsey　A.　C. et al. Sexual behavior in the human female. Philadelphia: Saunders, 1953.

309

Утверждение «Sie scheint alles auf Individualität angelegt zu haben» появилось во фрагменте, озаглавленном «Die Natur».

310

Eysenck H. J. The scientific study of personality. N. Y.: Macmillan, 1952. Р. 18. Трудно понять, как автор примиряет эту концепцию индивидуума со своим собственным определением личности как «более или менее стабильной и продолжающейся организации характера человека, его темперамента, интеллекта и телосложения, определяющей его уникальное приспособление к окружению» ( Eysenck　H.　J. The structure of human personality. London: Methuen, 1953. Р. 2).

311

Эти термины первоначально ввел В. Виндельбанд, но сейчас их употребление довольно широко распространено ( Windelband W. Geschichte und Naturwissenschaft. 3nd ed. Strassburg: Heitz, 1904; см. также: Eisler R. Worterbuch der philosophischen Begriffe. Berlin: Mittler, 1904. Р. 512).

Обращаем внимание читателя на написание слова «ид и ографический». Оно происходит от греческого idioz (собственный). Те же корни мы находим в словах идиома, идиосинкразия . Не надо путать со словом «ид е ографический», которое, как и идеология , происходит от idea – идея (то, что видят, видимость). Понятие «номотетический» происходит от nomotheticos (номотетикос – данный, или предписываемый законами).

312

Murray H. A. et al. Explorations in Personality. N. Y.: Oxford, 1938. Р. 716; см. также: Allport G. W. Personality a problem for science or for art? Personality and social encounter. Boston: Beacon, 1960. Ch. 1.

313

Bailey S. Letters on the philosophy of the human mind. London: Longmans, Green, 1855–1958. Vol. II. Р. 265.

314

Об этой точке зрения см.: Spranger E. Types of men / Transl. by P. Pigors. Halle: Niemeyer, 1928.

По существу, такой же точки зрения придерживается Бергсон. Он резко противопоставляет метод анализа, посредством которого мы принимаем окончательно определенные элементарные взаимоотношения и пренебрегаем потоком и непрерывностью жизни, методу «интуиции», который позволяет нам связать родственные аспекты человека в смысле их непрерывного развития (см.: Bergson　H. Introduction to metaphysic. N. Y.: Putnam, 1912).

315

Azam E. Le caractere dans la sante et dans la maladie. Paris: Alcan, 1887. Р. VI.

316

Kluckhohn C ., Murray H. A ., Schneider D. M. Personality in nature, society, and culture. N. Y.: Knopf, 1953. Р. 53.

317

Rozenzweig S. The place of the individual and of idiodynamics in psychology: a dialog // Journal of Individual Psychology. 1958. Vol. 14. P. 3–21.

318

См.: Stern W. Die differentielle Psychologie. 3 Aufl. Leipzig: Barth, 1921; Anastasi A. Differential psychology. 3nd ed. N. Y.: Macmillan, 1958.

319

Toulouse E. Henri Poincare. Paris: Flammarion, 1910.

320

Spranger E. Types of men / Transl. by P. Pigors. Halle: Niemeyer, 1928.

321

Сильное антагонистическое отношение к идиографической (чисто клинической) позиции выражают многие авторы ( Seeman W., Galanter E. Objectivity in systematic and «idiodynamic» psychology // Psychological Review. 1952. Vol. 59. P. 285–289; Lundberg G. W. Case-studies vs. Statistical methods – an issue based on misunderstanding // Sociometry. 1941. Vol. 4. P. 379–383; Eysenck H. J . The science of personality: nomothetic! // Psychological Review. 1954. Vol. 61. P. 339–342; Sarbin T. R ., Taft R ., Bailey　D.　E. Clinical inference and cognitive theory. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1960). Эти и другие авторы откровенно шокированы вопросом, который я здесь отважился поднять. Им кажется самоочевидным, что превалирующая эпистемологическая теория в психологии священна. Общие законы, ведущие к выводам (с помощью статистики), объясняют все наше знание об индивидуальных людях. Эти авторы – устойчивые защитники англо-американских традиций ассоцианизма и эмпиризма. Хотя я не сомневаюсь, что существует знание этого порядка, и оно очень важно в приложении к индивидуальным случаям, я также считаю, что это ведет к грубому рутинному кодированию, а не к подлинному знакомству с индивидуальными личностями. Печальная истина состоит в том, что психологи не слишком успешны в суждениях о личности. Трудности могут заключаться в их одностороннем взгляде на природу человеческих знаний.

322

Meehl P. E . Clinical vs. Statistical prediction. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1954.

323

Так как человек, изучающий личность, не в первую очередь интересуется этимологическими и историческими вопросами, проблемы определения в данной главе изложены максимально сжато. Читатель, интересующийся более полным описанием, может обратиться к главе 2 моей книги: Allport G. W. Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1937.

324

Flemming E. G. The «halo» around «personality» // Teachers College Record. 1942. Vol. 43. P. 1–6.

325

Подробнее о «биосоциальных» определениях личности см.: Allport G. W. Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1937. Р. 39–43.

326

Личность ( англ .).

327

Müller F. M. Biographies of words. N. Y.: Longmans, Green, 1888. Р. 32.

328

Важная персона, священник ( англ .).

329

Stern W. Die menschliche Persönlichkeit. Leipzig: Barth, 1923. Р. 4, 20.

330

Prince M. The unconscious. 2nd ed., rev. N. Y.: Macmillan, 1924. Р. 532.

331

Warren H. C., Carmichael L. Elements of human psychology. Rev. ed. Boston: Houghton Mifflin, 1930. Р. 333.

332

Linton R. The cultural background of personality. N. Y.: Appleton-Centry-Crofts, 1945. Р. 84.

333

Lecky Р. Self-consistency: a theory of personality. N. Y.: Island, 1945. Р. 90.

334

McClelland D. Personality. N. Y.: Sloane, 1951. Р. 69; см. также: Hall C. S., Lindzey G. Theories of personality. N. Y.: Wiley, 1954. Р. 9.

335

Sears R. R. A theoretical framework for personality and social behavior // American Psychologist. 1951. Vol. 6. P. 476–483.

В афоризме Р. Р. Сирcа много привлекательного, но нет необходимого критерия организации. У нейрона есть потенциал для развития, но мы не можем рассматривать такую изолированную структуру как обладающую личностью.

336

Bertocci P. A. Personality // Encyclopedia of psychology / Ed. by P. L. Harriman N. Y.: Philosophical Library, 1946. Р. 458.

337

Подробнее об этом см.: Allport G. W. European and American theories of personality // Perspectives in personality theory / Ed. by H. P. David, H. von Bracken. N. Y.: Basic Books, 1957. Ch. 1.

338

Taylor W. S. Character and abnormal psychology // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1926. Vol. 21. Р. 86.

339

Roback A. A. The psychology of character. N. Y.: Harcourt, Brace, 1927. Р. 450)

340

Hartshorne H., May M. A., Shuttleworth F. K. Studies in the organization of character. N. Y.: Macmillan, 1930; Ligon E. M. Dimensions of character. N. Y.: Macmillan, 1956.

341

Adcock C. J. The differentiation of temperament from personality // Journal of General Psychology. 1957. Vol. 57. P. 103–112.

342

С. Даймонд придерживается мнения, что исследование животных и факторный анализ человеческого темперамента содержат устойчивые подтверждения важности диспозиций к аффилиативному, агрессивному, пугливому и контролируемому (или импульсивному) поведению ( Diamond S. Personality and temperament. N. Y.: Harper, 1957). Многие цитируемые им авторы используют, конечно, разные термины, но Даймонд уверен, что все они указывают на одни и те же базовые измерения темперамента. Моя критика исходит из того, что эти термины предполагают черты личности, а не конституциональные диспозиции (истинный темперамент), однако могут существовать базовые физиологические диспозиции, поддерживающие эту (или какие-то подобные ей) классификацию тенденций темперамента. Необходимы дальнейшие исследования.

343

Berlyne D. E. Recent developments in Piaget’s work // British Journal of Educational Psychology. 1957. Vol. 27. P. 1–12.

344

Spitz R. A. No and yes: on the genesis of human communication. N. Y.: Int. Univ. Press, 1957. Сh. 12.

345

Claparиde E. Note sur localisation du moi // Archives of Psychology. Genиve. 1924. Vol. 19. P. 172–182.

346

Bexton W. A., Heron W., Scott T. H. Effects of decreased variation in the sensory environment // Canadian Journal of Psychology. 1954. Vol. 8. P. 70–76.

347

Dictionary of psychology / Ed. by H. C. Warren. Boston: Houghton Mifflin, 1934.

348

Ames L. B. The sense of self in nursery school children as manifested by their verbal behavior // Journal of Genetic Psychology. 1952. Vol. 81. P. 193–232.

349

Werner H. Comparative psychology of mental development. Rev. ed. N. Y.: Int. Univ. Press, 1957.

350

Lee D. Notes on the conception of the self among the Wintu Indians // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1950. Vol. 45. P. 538–543.

351

Отелло. Акт III. Сцена 3. <Перевод Б. Пастернака.>

352

Strunk O. Attitudes toward one’s name and one’s self // Journal of Individual Psychology. 1958. Vol. 14. P. 64–67.

353

Erikson E. H. Identity and the life cycle // Psychological Issues. 1959. Vol. 1. № 1.

354

Levy D. M. The early development of independent and oppositional behavior // Midcentury psychiatry. Springfield (Ill.): Charles C. Thomas, 1953. Сh. 5; см. также: Ausubel D. P. Negativism as a phase of ego-development // American Journal of Orthopsychiatry. 1950. Vol. 20. P. 796–805.

355

Противоречащий ( фр .).

356

См.: Mead M. Cooperation and competition among primitive peoples. N. Y.: McGraw-Hill, 1937.

357

См.: Hoppe F. Erfolg und Misserfolg // Psychologische Forschung. 1930. Bd. 14. S. 1–62; Combs　A.　W., Snygg D. Individual behavior. 2nd ed. N. Y.: Harper, 1959.

358

The letters of William James / Ed. by H. James. Boston: Atlantic Monthly, 1920. II. Р. 291.

359

Mead G. H. Mind, self and society. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1934.

360

Ames L. B., Learned J. Imaginary companions and related phenomena // Journal of Genetic Psychology. 1943. Vol. 62. P. 147–167.

361

Mead M. New lives for old. N. Y.: Morrow, 1956. Р. 128.

362

Полномасштабная «реципрокность» невозможна примерно до возраста 12 лет, когда ребенок обычно осознает, что точка зрения другого человека может быть так же хороша и верна, как и его собственная. Исследование показывает, что швейцарские дети до 12 лет убеждены, что французы в глубине души на самом деле хотели бы быть швейцарцами. Только в пубертатном периоде они действительно понимают, что другому человеку его взгляды на жизнь кажутся такими же правильными и желательными, какими взгляды ребенка кажутся ему. Полноценная реципрокность достигается медленно. Даже некоторым взрослым не удается ее достичь (См.: Piaget J., Weil A. The development in children of the idea of the homeland and of relations with other countries // International Social Science Bulletin. 1951. Vol. 3. P. 561–578).

363

Stone L. J., Church J. Childhood and adolescence. N. Y.: Random House, 1957. Р. 161.

364

Erikson E. H. Identity and the life cycle // Psychological Issues. 1959. Vol. 1. № 1.

365

McDougall W. The energies of men. London: Methuen, 1932; Bьhler C. Der menschliche Lebenslauf als psychologisches Problem. Leipzig: Hirzel, 1933; rev. ed. Bonn: Hogrefe, 1959.

366

James W. Principles of psychology. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1890. Vol. 1. Сh. 10. <Рус. пер.: Джемсъ В . Научныя основы психологiи. СПб.: С.-Петерб. электропечатня, 1902.>

367

Можно возразить, что сверхвовлеченность эго вредит эффективности научения. Это верно: слишком интенсивная собственная вовлеченность может быть разрушительной (от страха на сцене мы забываем свой тщательно выученный текст). Требуется равновесие, чтобы сопровождающие вовлеченность эмоции не захлестнули интегрирующие нейронные механизмы (обсуждение см.: French　R. M. Goal, mechanisms and integrative field　// Psychosomatic Medicine. 1941. Vol. 3. P. 226–252; Scheerer M. Problems of performance analysis in the study of personality // Annales of New York Academy of Sciences. 1946. Vol. 46. Art. 7. P. 653–678).

368

См.: Allport G. W. The ego in contemporary psychology // Psychological Review. 1943. Vol. 50. P. 451–478.

369

Подробнее об этом см.: Allport G. W. Becoming: basic considerations for a psychology of personality. New Haven (Conn.): Yale Univ. Press, 1955.Р. 36–62.

370

См.: Bertocci P. A. The psychological self, the ego, and personality // Psychological Review. 1945. Vol. 52. P. 91–99; Macmurray J. The self as agent. London: Faber & Faber, 1957; Arnold M. B., Gasson　J.　A. The human person: an approach to an integral theory of personality. N. Y: Ronald, 1954.

371

McKee J. P., Sherriffs A. C. The differential evaluation of males and females // Journal of Personality. 1957. Vol. 25. P. 356–371.

372

Adler A. Organminderwertigkeit und ihre psychische Kompensationen // Nervous and Mental Diseases Monographs Series. 1912; transl. 1917. № 24; см. также: The individual psychology of Alfred Adler / Ed. by H. L. Ansbacher, R. R. Ansbacher. N. Y.: Basic Books, 1956.

373

Jourard S. M., Secord P. F. Body-cathexis and personality //British Journal of Psychology. 1955. Vol. 46. P. 130–138.

374

Nuttin J. Tâche, réussite et échec. Louvain: Éditions universitaires, 1953.

375

Douvan E., Walker W. M. The sense of effectiveness in public affairs // Psychological Monographs. 1956. Vol. 70. № 429.

376

Jenkins C. I. The significance of conscience // Ethics. 1955. Vol. 65. P. 261–270.

377

Fromm E. Man for himself. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1947 <Рус. пер.: Фромм Э . Человек для самого себя // Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 17–190.>; см. также поучительное описание стадий развития совести в: Peck R. F. et al.The psychology of character development. N. Y.: Wiley, 1960.

378

Bertocci P. A. A reinterpretation of moral obligation // Phil. & Phenomenol. Research. 1945. Vol. 6. P.　270–283; Allport G. W. Becoming: basic considerations for a psychology of personality. New Haven (Conn.): Yale Univ. Press, 1955. Р. 68–74. <Наст. изд. С. 166–216.>

379

Более полные аргументы приведены в: Bergson H . The two sources of morality and religion. Garden City: Doubleday, Anchor, 1954. (First publication in France in 1932).

380

The self: explorations in personal growth / Ed. by C. E. Moustakas. N. Y.: Harper, 1956. Ch. 1.

381

Полезная диаграмма, представляющая их появление, предложена в: Sarbin T. R. Preface to a psychological analysis of the self // Psychological Review. 1952. Vol. 59. P. 11–22. Изображаемые там стадии частично совпадают с моими, частично – нет.

382

Район на Юге и Среднем западе США.

383

См.: Culture and personality / Ed. by S. S Sargent, M. W. Smith. N. Y.: Viking Fund, 1949. Р. 17, 41f.

384

Linton R. The cultural background of personality. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1945.Р. 46.

385

Теория функциональной автономии изложена в главе 10. См. также: Lee D. Are basic needs ultimate? // Kluckhon C., Murray H. A., Schneider D. M. Personality: in nature, society, and culture. N. Y.: Knopf, 1953. Сh. 20.

386

Revers W. J. Vorbilder persцnlichen Werdens, Sinnbilder menschlichen Seins // Jahrbuch für Psychologie und Psychotherapie. 1955. Bd. 1. S. 26–36.

387

Применительно к религиозному чувству эти стадии описаны в: Allport G. W. The individual and his religion. N. Y.: Macmillan, 1950. Сh. 2, 3.

388

См.: Stagner R. Psychology of personality. Rev. ed. N. Y.: McGraw-Hill, 1948. Сh. 18, 19; Toman W. Family constellation as a basic personality determinant // Journal of Individual Psychology. 1959. Vol. 15. P. 199–211. В этой главе мы не проводим точного различия ни между культурным и социальным влиянием, ни между культурными и социальными системами. Для этого нужен будет более детальный анализ. Культурная система содержит традиционные обычаи и ценности, влияющие на людей, тогда как взаимодействие человека с другими в реализации этих ценностей создает социальные системы . Таким образом, традиционная религия – факт культурной системы, в то время как взаимодействие духовенства и прихожан данного прихода составляет социальную систему. Третья система – личность – аналитически отличается от обеих, хотя существуют бесчисленные точки пересечения всех трех систем (см.: Toward a general theory of action / Ed. by T. Parsons, E. A. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951. Р. 22f).

389

Kardiner A. The psychological frontiers of society. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1945. P. VI–VIII.

390

Исследования базовой личности, в основном с психоаналитической точки зрения, весьма многочисленны, например: Gorer G. Themes in Japanese culture // Transactions of New York Academy of Sciences. 1943. Ser. II. Vol. 5. P. 106–124; Gorer G., Rickman J. People of Great Russia. London: Cresset, 1949; Goldman-Eisler F. Breastfeeding and character formation // Kluckhon C., Murray H. A., Schneider　D.　M.Personality: in nature, society, and culture. N. Y.: Knopf, 1953.; Whiting J. The cross-cultural method // Handbook of Social Psychology / Ed. by G. Lindzey. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954.Vol. 1. Ch.14.

391

См.: Inkeles A., Levinson D. National character: the study of modal personality and sociocultural systems // Handbook of Social Psychology / Ed. by G. Lindzey. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954. Vol. II. Ch. 26.

392

Обсуждение этого см.: Allport G. W. The nature of prejudice. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954. Сh. 6.

393

Dymond R. Can clinicians predict individual behavior? // Journal of Personality. 1953. Vol. 22. P.　151–161.

394

Dewey J. Human nature and conduct. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1922; Modern Library ed., 1950. Р. 16.

395

Getzels J. W. The question – answer process // Public Opinion Quarterly. 1954. Vol. 18. P. 80–91.

396

Robinson D., Rhode S. Two experiments with an anti-Semitism poll // Journal of Applied Psychology. 1946. Vol.　30. P. 169–181.

397

Schanck R. L. A study of a community and its groups and institutions conceived of as behavior of individuals // Psychological Monographs. 1932. Vol. 43. № 2.

398

Обсуждение ситуационной изменчивости см.: Coutu W. Emergent human nature. N. Y.: Knopf, 1949; Coutu W. Consistency and inconsistency in intergroup relations // Journal of Social Issues. 1949. Vol. 5. № 3; Murphy G. Personality: a biosocial approach to origins and structure. N. Y.: Harper, 1947. Сh. 38, 39.

399

Mann R. D. A review of the relationships between personality and performance in small groups // Psychological Bulletin. 1959. Vol. 56. P. 241–270.

400

Couch A. S. Psychological determinants of interpersonal behavior. Unpublished doctoral dissertation, Harvard College Library, 1960.

401

Понятие «диапазон личностной изменчивости» использовано в: Rosenzweig S . Idiodynamics in personality theory with special reference to projective methods // Psychological Review. 1951. Vol. 58. P. 213–223.

402

См.: Toward a general theory of action / Ed. by T. Parsons, E. A. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951. Сh. 4.

403

См.: Maccoby E. E. Role-taking in childhood and its consequences for social learning // Child Development. 1959. Vol. 30. P. 239–252.

404

Обсуждение возрастных и половых типов см.: Parsons T. Age and sex in social structure of the United States // Kluckhon C., Murray H. A., Schneider D. M. Personality: in nature, society, and culture. N.　Y.: Knopf, 1953. Ch. 22.

405

Gross N., Mason W. S., McEachern A. W. Explorations in role analysis: studies of the school superintendency role. N. Y.: Wiley, 1958.

406

Stouffer S. A., Toby J. Role conflict and personality // American Journal of Sociology. 1951. Vol. 56. P. 395–406.

407

Gerth H., Mills C. W. Character and social structure. N. Y.: Harcourt, Brace, 1953. Р. 80.

408

Znaniecki F. The social role of the man of knowledge. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1940. Р. 14.

409

Я благодарен за него Джону П. Хиллу.

410

Hinkle L. E., Wolff H. G. Ecological investigations of the relationship between illness, life experiences and the social environment // Annales International Medicine. 1958. Vol. 49. P. 1373–1388.

411

Mead M. Cultural discontinuities and personality transformation // Journal of Social Issues Supplement Series. 1954. № 8.

412

Allport G. W., Bruner J. S., Jandorf E. M. Personality under social catastrophe: ninety life-histories of the Nazi revolution // Character and Personality. 1941. Vol. 10. P. 1–22.

413

Lifton R. J . «Thought reform» of Western civilians in Chinese communist prisons // Psychiatry. 1956. Vol. 19. P. 173–195; Idem. Thought reform and the psychology of totalism. N. Y.: Norton, 1961.

414

Bettelheim B. Individual and mass behavior in extreme situations // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1943. Vol. 38. P. 417–452.

415

Farber I. E., Harlow H. F., West L. J. Brainwashing, conditioning, and DDD // Sociometry. 1957. Vol. 20. P. 271–285.

416

Подробнее об этом см.: Lifton R. J . «Thought reform» of Western civilians in Chinese communist prisons // Psychiatry. 1956. Vol. 19. P. 173–195; Sargant W. Battle for the mind. N. Y.: Doubleday, 1957; Schein E. et al.Coercive persuasion. N. Y.: Norton, 1961.

417

Angyal A. Foundations for a science of personality. N. Y.: Commonwealth Fund, 1941.

418

Цитата и пример взяты из: Allport F. H. Theories of perception and the concept of structure. N. Y.: Wiley, 1955. Р. 107.

419

Chesterton G. K. et al.Leo Tolstoy. London: Hodder & Stoughton, 1903. P. 3f.

420

Отношения между мотивом и эмоцией подробно рассматриваются в: Arnold M. Emotion and personality: 2 vols. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1960.

421

Можно заметить, что более молодые исследователи часто страстно доказывают какую-то версию доктрины гедонизма, тогда как более старшие склонны выступать против нее (например, Е. Л. Торндайк и З. Фрейд, став старше, изменили свои взгляды). Может быть, более старшие ученые утрачивают жизнелюбие или приобретают мудрость. Возможно, взгляды человека на эту проблему зависят от того, насколько он стар.

422

На данный конкретный случай ( лат .).

423

Не стоит пренебрегать пользой таких изобретений ad hoc . В своей системе социологической мысли У. И. Томас и Ф. Знанецки элегантно и систематически используют эти четыре желания ( Thomas　W. I., Znaniecki F. The Polish peasant in Europe and America: 2 vols. N. Y.: Knopf, 1927).

424

Bernard L. L. Instinct: a study in social psychology. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1924.

425

В современной психологии понятие инстинкт используется в другом смысле. Современная школа «этологии» изучает перцептивные конфигурации, на которые животные и дети реагируют, не имея прежнего опыта. Так, ребенок 3–6 месяцев обычно реагирует социальной улыбкой на человеческое лицо или его узнаваемое изображение. Лицо может быть маской и даже пугалом, но у него должны быть два глаза, оно должно быть полностью видимым и быть в движении. Нет необходимости ни в том, чтобы это было улыбающееся лицо (факт, исключающий имитацию), ни в том, чтобы оно принадлежало знакомому человеку ( Spitz R. A., Wolf K. M. The smiling response: a contribution to the ontogenesis of social relations // Genetic Psychology Monographs. 1946. Vol. 34. P. 57–125). Этот тип врожденной реакции существует и важен для полного понимания детской психологии. Однако это прямо не связано с мотивацией. Единственные инстинкты, которые нас здесь интересуют, – это инстинктивные мотивы .

426

Базовые положения в защиту этого подхода изложены в: Murray H. A. et al.Explorations in personality. N. Y.: Oxford, 1938.

427

См.: McСlelland D. C., Atkinson J. W., Clark R. A., Lowell E. L. The achievement motive. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1953.

428

См.: Murray H. A ., Morgan C . A clinical study of sentiments // Genetic Psychology Monographs. 1945. Vol. 32. P. 3–149.

429

Этот момент, кажется, признавал Мюррей, который писал: «Каждая потребность связана со следами (или образами), представляющими движения, тропы, инстанции, целевые объекты, которые, вместе взятые, образуют интегрированную потребность» ( Murray H. A. Facts which support the concept of need or drive// Journal of Psychology. 1936. Vol. 3. Р. 27–42). Эта концепция интегрированной потребности значительно лучше «скелетной» потребности. Она хорошо реализует наше требование, чтобы единица анализа была конкретной, жизнеподобной и личной, при условии, что интегрированная потребность понимается не просто как сиюминутная организация, но как психическая структура, устойчивая характеристика человека. Несомненно, что нельзя так же легко сравнить индивидов на основе интегрированных потребностей, как на основе общих потребностей; но сравнение – только вторичная цель психологии личности. Первичная цель – отражение отдельной жизни с максимальной достоверностью.

430

Klineberg O. Social psychology (Rev. ed.). N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1954.

431

Р. С. Вудвортс назвал обе теории теориями «первичности потребности» и противопоставил их доктринам, учитывающим изменение и расширение энергии, которые он назвал теориями «первичности поведения». В определенном отношении наша критика согласуется с аргументами Вудвортса ( Woodworth R. S. Dynamics of behavior. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1958. Сh. 5).

432

Jones E. The life and work of Sigmund Freud. N. Y.: Basic Books, 1953. Vol. I. Р. 13 <Рус. пер.: Джонс Э . Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. М.: Гуманитарий, 1997.>

433

Wolfe J. B. Effectiveness of token-rewards for chimpanzees // Comparative Psychology Monographs. 1936. №. 60; Cowles J. T. Food tokens as incentives for learning by chimpanzees // Ibidem. 1937. №. 71.

434

Solomon R. L., Kamin L. J., Wynne L. C. Traumatic avoidance learning: the outcomes of several extinction procedures with dogs // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1953. Vol. 48. P. 291–302.

435

Hull C. L. Principles of behavior. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1943. P. 101; cм. также обсуждение в: Woodworth R. S. Dynamics of behavior. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1958. P. 113.

436

Dollard J., Miller N. E. Personality and psychotherapy. N. Y.: McGraw-Hill, 1950. P. 88.

437

Goldstein K. Organismic approach to the problem of motivation // New York Academy of Sciences. 1947. Vol. 9. P. 218–250.

438

Woodworth R. S. Dynamics of behavior. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1958. Ch. 5.

439

Обсуждение этого вопроса см.: Ryan T. A. Drives, tasks and the initiation of behavior // American Journal of Psychology. 1958. Vol. 71. P. 74–93; Ansbacher H. R. (Ed.). Symposium on expansion and exploration // Journal of Individual Psychology. 1958. Vol. 14. P. 103–127; обзор экспериментальной литературы см.: Berlyne D. E. Conflict, arousal, and curiosity. N. Y.: McGraw-Hill, 1960.

440

Другие авторы предлагали другие названия: превосходство (А. Адлер), функциональное удовольствие (Ш. Бюлер), господство (Р. Вудвортс и У. Н. Томас), влечение и активность (Дж. Мэрфи, О. Клиннеберг), первичная эго-автономия (Х. Хартман). Уайт в двух статьях доказывает, что теория влечений не может адекватно объяснить здоровое развитие нормальной личности ( White R. W. Adler and the future of ego psychology // Journal of Individual Psychology. 1957. Vol. 13. P. 112–124; White R. W. Motivation reconsidered: the concept of competence // Psychological Review. 1959. Vol. 66. P. 297–333).

Читатель может спросить: «Если компетентность является доминирующей постоянной потребностью, почему она перечислена среди теорий изменяющихся мотивов?» Ответ состоит в том, что в понятии компетентности мы должны учитывать непрерывное изменение специфических мотивов и целей. Быть компетентным во взрослом возрасте означает иметь совершенно отличную от детской целевую ориентацию. Этого нет в теориях фиксированных и классифицированных мотивов.

441

Maslow A. H. Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. Ch. 5. <Рус. пер.: Маслоу А. Г. Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999.>

442

Обсуждение самоактуализации см.: Goldstein K. Human nature in the light of psychopathology. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1940.

443

О дрейфе психоанализа к эго -психологии см.: Rapaport D. The autonomy of the ego // Bulletin of the Menninger Clinique. 1951. Vol. 15. P. 113–123; Idem. The theory of ego autonomy: a generalization // Ibidem. 1958. Vol. 22. P. 13–35.

444

Fromm E. Man for himself. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1947. <Рус. пер.: Фромм Э . Человек для самого себя // Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 17–190.>

445

Hartmann H. The development of the ego concept in Freud’s work // International Journal of Psychoanalysis. 1956. Vol. 37. P. 425–438; Idem. Ego psychology and the problem of adaptation // Organization and pathology of thought / Ed. by D. Rapaport. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1951. P. 362–396.

446

Когда мышление на правильном пути (как в этом примере), вопрос приоритета теряет важность. Но исторически мыслящий читатель, возможно, отметит, что моя собственная концепция функциональной автономии на несколько лет предшествовала «аппарату вторичной автономии» (см.: Allport G. W . Personality: a psychologicalinterpretation. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1937. Ch. 7).

447

Идею своевременности всех мотивов с особой ясностью отстаивал Курт Левин: Lewin K. A dynamic theory of personality. N. Y.: McGraw-Hill, 1935.

448

Maslow A. H. Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954.<Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999.> Подобное положение выдвигала Шарлотта Бюлер, которая на основе обширной работы с историями жизни сделала вывод, что каждый человек стремится и к равновесию, и к экспансии ( Bühler Ch . Maturation and motivation // Dialectica. 1951. Vol. 5. P. 312–361).

449

См.: Allport G. W. Scientific models and human morals // Personality and social encounter. Boston: Beacon, 1960. Ch. 4.

450

Kempf E. J . The autonomic functions and the personality // Nervous and Mental Diseases Monographs. Ser. 1921. № 28.

451

Wallas G. The great society. N. Y.: Macmillan, 1914.

452

Перечисленные ниже авторы по-разному ставят существенный акцент на динамическую силу познавательных процессов: Bartlett F. G. Remembering. Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, 1932; Asch S. E. Social Psychology. Englewood Cliffs, N. Y.: Prentice-Hall, 1952; Cantril H. The why of man’s experience. N. Y.: Macmillan, 1950; Festinger L . A theory of cognitive dissonance. Evanston (Ill.): Row, Peterson, 1957; Existence: a new dimension in psychiatry and psychology / Ed. by L. Festinger, E.　Angel, H. F. Ellenberger. N. Y.: Basic Books, 1958. <Рус. пер.: Экзистенциальная психология. Экзистенция. М.: Апрель-Пресс; ЭКСМО-Пресс, 2001.>

453

Ср.: Heider F. The psychology of interpersonal relations. N. Y.: Wiley, 1958. Ch. 4; Anscombe G.　E.　M. Intention. Oxford: Basil Blackwell, 1957.

454

Diamond S. Personality and Temperament. N. Y.: Harper, 1957. Р. 294.

455

Функциональную автономию (под другими названиями) признавали многие авторы. Много лет назад Ф. Брентано описал ее как «известный психологический закон: то, чего вначале желали просто как средства для чего-то другого, в конце концов из привычки становится тем, чего желают ради него самого» ( Brentano F. The origin of the knowledge of right and wrong / Transl. by C. Hague. London: Constable, 1902. Р. 16). Толмен говорит о «приобретенной приверженности определенным типам средств», обладающих силой возвыситься «в собственных правах» и приобрести «мертвую хватку» (Phil. Sci. 1935. Vol. 2. Р. 370). В другом месте Толмен признает наличие «независимых третичных мотивов», которые для всех практических целей должны рассматриваться как функционально автономные (цит. по: Toward a general theory of action / Ed. by T. Parsons, E. A. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951. Р. 32f).

Более известно утверждение Р. С. Вудвортса, что «механизмы могут становиться влечениями». «Фундаментальным влечением к определенной цели может быть голод, секс, драчливость и т. д., но, когда активность началась, средства для достижения цели становятся сами по себе объектом интереса» ( Woodworth R. S. Dynamic psychology. N. Y.: Columbia Univ. Press, 1918. Р. 201).

В. Штерн отмечает то же самое, когда пишет, что «феномотивы» могут превращаться в «геномотивы» ( Stern W. General psychology from the personalistic standpoint / Transl. by H. Spoerl. N.　Y.: Macmillan, 1938). Как мы видели в предыдущей главе, нашу позицию поддерживает понятие «вторичной автономии эго» Х. Хартмана.

Несмотря на эту широкую поддержку, многие критики заметно сопротивляються этому понятию. В общем, они утверждают: если достаточно далеко распространить теорию инстинктов или теорию редукции влечений, то они охватят все случаи «функциональной автономии» (см.: Bertocci P. A. Critique of Gordon W. Allport’s theory of motivation // Psychological Review. 1940. Vol. 47. P. 501–532; Oppenheimer　O. The functional autonomy of motives // Journal of Social Psychology. 1947. Vol. 25. P.　171–179). Критику, исходящую из признания адекватности S – R -психологии, см. в: McClelland　D.　C. Functional autonomy of motives as an extinction phenomenon // Psychological Review. 1942. Vol. 49. P.　272–283; Rethlingshaefer　D. Experimental evidence for functional autonomy of motives // Psychological Review. 1943. Vol. 50. P.　397–407.

Сомневаюсь, что этих критиков удовлетворит данное изложение фактов в пользу функциональной автономии. Тем не менее я извлек пользу из этой критики и моя аргументация, надеюсь, стала более убедительной, чем в первоначальном изложении ( Allport G. W. Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1937. Сh. 7).

456

Richter C. P. A behavioristic study of the activity of the rat // Comparative Psychology Monographs. 1922. Vol. 1. № 2.

457

Crawford S. C. Characteristics of nocturnal animals // Quarterly Review of Biology. 1934. Vol. 9. P.　201–214.

458

Dodson J. D. Relative value of reward and punishment in habit formation // Psychobiology. 1917. Vol. 1. P. 231–276.

459

Olson W. C. The measurement of nervous habits in normal children. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1929.

460

Так, Д. О. Хебб считает, что «открытые группы клеток в мозге» могут обеспечивать некоторое длительное воспроизведение активности ( Hebb D . The organization of behavior. N. Y.: Wiley,1949). Морган говорит о «центральных мотивационных состояниях» ( Morgan C. T. Physiological psychology. N. Y.: McGraw-Hill, 1943.Ch. 22). Дж. Ч. Экклз утверждает, что старое научение никогда не утрачивается, но может быть реорганизовано таким образом, что уже не проявляется в поведенческих паттернах, к которым раньше «принадлежало» ( Eccles J. C. The neurophysiological basis of mind. Oxford: Clarendon, 1953). Олдз вводит понятие самостимуляции в объяснение «долговременной продолжительности» ( Olds J. The growth and structure of motives. Glencoe (Ill.).: Free Press, 1956).

Близкую линию рассуждений предлагает У. С. Мак-Каллох ( McCulloch W. S. A hierarchy of values determined by the topology of nervous nets // Bull. Math. Biophysics. 1945. Vol. 7. Р. 89). Этот автор утверждает, что нервная система не линейна; кортикальные нейроны организованы в круг. Импульс не возбудит моторный нейрон, пока не пройдет по всему кругу и соответственно не модифицируется. Во всех этих рассуждениях мы замечаем общую идею кортикального отражательного контура. Этот принцип может оказаться объяснением нервной основы персеверативной функциональной автономии.

461

Inmate W. E . Beyond the door of delusion. N. Y.: Macmillan, 1932. Р. 281.

462

Lindesmith A. R. Opiate addiction. Bloomington (Ind.): Principia Press, 1947; Wilker A. Opiate addiction: Physiological and neurophysiological aspects in relation to clinical problems. Springfield (Ill.): Charles C. Thomas, 1953.

463

Holt E. B. Animal drive and the learning process. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1931. Сh. 7, 8. На более высоком уровне анализа Ф. Г. Олпорт поднимает вопрос, не обладают ли все «структуры событий» (по присущей им природе) качеством самоподдержания на физическом, психологическом и социальном уровнях ( Allport F. H. Theories of perception and the concept of structure. N. Y.: Wiley, 1955. Сh. 21).

464

Kendig I . Studies in perseveration // Journal of Psychology. 1936. Vol. 3. P. 223–264.

465

Zeigarnik B . Über das Behalten von erledigten und unerledigten Handlungen // Psychologische Forschung. 1927. Bd. 9. S. 1–5. <Рус. пер.: Зейгарник Б . Запоминание законченных и незаконченных действий // Левин К. Динамическая психология. М.: Смысл, 2001. С. 427–495.>

466

Dewey J. Human nature and conduct. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1922. Р. 78.

467

Piaget J. The moral judgement of the child. N. Y.: Harcourt, Brace, 1932.

468

Maslow A. H. The influence of familiarization on preference // Journal of Experimental Psychology. 1937. Vol. 21. P. 162–180.

469

Murphy G. Human potentialities. N. Y.: Basic Books, 1958.

470

Canning L. et al.Permenence of vocational interests of high school boys // Journal of Educational Psychology. 1941. Vol. 32. P. 481–494; Strong E. Permanence of interest test scores over twenty years //Journal of Applied Psychology. 1951. Vol. 51. P. 89–91.

471

Cantril H. General and specific attitudes // Psychological Monographs. 1932. № 192; Jenkin N. Affective processes in perception // Psychological Bulletin. 1957. Vol. 54. P. 100–127.

472

Cantril H., Allport G. W. Recent applications of the Study of Values // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1933. Vol. 28. P. 259–273; Engstrom W. C., Power M. E. A revision of the Study of Values for use in magazine readership research // Journal of Applied Psychology. 1959. Vol. 43. P. 74–78.

473

См.: Angyal A. A theoretical model for personality studies // Theoretical model and personality theory / Ed. by D. Krech, G. S. Klein. Durham (N. C.): Duke Univ. Press, 1952. P. 141.

474

Miller N. E. Learnable drives and reward // Handbook of experimental psychology / Ed. by S.　S.　Stevens. N. Y.: Wiley, 1951. Сh. 13.

475

Другие попытки приведены выше, в сноске 9.

476

Solomon R. L., Wynn L. C. Traumatic avoidance learning: the principles of anxiety conservation and partial irreversibility // Psychological Review. 1954. Vol. 61. P. 353–385.

477

См. выше сноски 14 и 17, а также: Chang H. T. The repetitive discharge of corticothalamic reverberating circuits // Journal of Neurophysiology. 1950. Vol. 13. P. 235–257.

478

Ferster C. B., Skinner B. F. Schedules of reinforcement. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1957.

479

Hebb D. O. The organization of behavior. N. Y.: Wiley, 1949. P. 224–231; см. также сноску 14.

480

Piaget J. The psychology of intelligence. (Transl.) London: Routledge & Kegan Paul, 1950.

481

См.: Stagner R. Homeostasis as a unifying concept in personality theory // Psychological Review. 1951. Vol. 58. P. 5—17; Mowrer O. H. A cognitive theory of dynamics. Review of R. S. Woodworth «Dynamics of behavior» // Contemporary Psychology. 1959. Vol. 4. P. 129–133.

482

Cannon W. B. The wisdom of the body. N. Y.: Norton, 1932.

483

Ibidem. P. 323.

484

Bühler Ch . Maturation and motivation // Dialectica. 1951. Vol. 5. P. 312–361.

485

Leonard W. E. The locomotive God. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1927. Эта автобиография отличается литературными достоинствами и психологической привлекательностью. О персеверативных неврозах у животных см.: Masserman J. H. Behavior and neurosis. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1943.

486

Levy D. M. On evaluating the «specific event» as a source of anxiety // Anxiety / Ed. by P. H. Hock, J. Zubin. N. Y.: Grune & Stratton, 1950.

487

Цит. по: An anthropologist at work / Ed. by M. Mead. N. Y.: Basic Books, 1959. P. 102.

488

Cabot R. C. What men live by. Boston: Houghton Mifflin, 1914.

489

Среди работ, в которых обсуждается эта проблема, я бы обратил особое внимание на следующие: Jahoda M. Current concepts of positive mental health. N. Y.: Basic Books, 1958; Cole L. B. Human behavior: psychology as a bio-social science. Yonkers, N. Y.: World Book, 1953; Fromm E. Man for himself. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1947. <Рус. пер.: Фромм Э . Человек для самого себя // Фромм Э. Психоанализ и этика. М.: Республика, 1993. С. 17–190.>; Allport G. W. Personality: normal and abnormal // Sociological Review. 1958. Vol. 6. Р. 167–180 <Наст. изд. С. 35–45>. В этой последней работе проводится важное различие между статистическими нормами (на что похожи большинство людей) и этическими нормами (на что должен быть похож здоровый человек). М. Б. Смит уточняет, что единого явления психического здоровья нет ( Smith M. B. Research strategies toward a conception of positive mental health // American Psychologist. 1959. Vol. 14. P. 673–683). Единственный способ справиться с проблемой – перечислить многие ценности, составляющие этот идеал (этой процедуре я следую в данной главе).

490

Jahoda M . Toward a social psychology of mental health // Symposium on the healthy personality / Ed. by M. J. E. Senn. N. Y.: Jociah Macy Jr. Foundation, 1950.

491

Erikson E. H. Identity and the life cycle: selected papers // Psychological Issues Monographs. № 1. N.　Y.: Int. Univ. Press, 1959.

492

Barron F. Personal soundness in university graduate students // Publications in Personality Assessment and Research. Berkley: Univ. of California Press, 1954. № 1.

493

Maslow A. H. Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999.>

494

См.: Allport G. W. The nature of prejudice. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954. Сh. 27.

495

Shoben E. J ., Jr. Toward a concept of the normal personality // American Psychologist. 1957. Vol. 12. P. 183–189; см. также: Halmos P. Toward a measure of man: the frontiers of normal adjustment. London: Routledge & Kegan Paul, 1957.

496

Tillich P. The courage to be. New Haven, Conn.: Yale Univ. Press, 1952. <Рус. пер.: Тиллих П . Мужество быть // Тиллих П. Избранное: теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 7–131.>; Frankl V. From death camp to existentialism. Boston: Beacon, 1959; см. также: Kotchen T. A. Existential mental health: an empirical approach // Journal of Individual Psychology. 1960. Vol. 16. P. 174–181.

497

В одной биографии (см.: Barnes E. The man who lived twice. N. Y.: Scribner, 1956) с необычайной живостью рассказывается о том, как драматург Эдвард Шелдон, пораженный общим параличом и слепотой (болезни были вызваны артритом), преодолел свои трудности и стал мудрым и весьма востребованным консультантом для бесчисленных друзей и коллег по сцене.

498

Allport G. W. The psychology of participation // Personality and social encounter. Boston: Beacon, 1960. Сh. 12.

499

Erikson E. H. Growth and crises of the healthy personality // Identity and the life cycle: selected papers. Psychological Issues. Monographs. № 1. N. Y.: Int. Univ. Press, 1959. P. 96.

500

Terman L. M., Oden M. H. Genetic studies of genius: IV. The gifted child grows up. Stanford (Calif.): Stanford Univ. Press, 1947. <Подробнее о «программе Термана» см.: Шнейдман Э . Душа самоубийцы. М.: Смысл, 2001. С. 210–227.>

501

Подробнее об этом см.: Allport G. W. The use of personal documents in psychological science. N.　Y.: Soc. Sci. Res. Council, Bull. 1942. № 49.

502

Sears R. R. Experimental studies of projection: I. The attribution of traits // Journal of Social Psychology. 1936. Vol. 7. P. 151–163.

503

Norton R. D. The interrelationships among acceptance – rejection, self – other identity, insight into self, and realistic perception of others // Journal of Social Psychology. 1953. Vol. 37. P. 205–235.

504

Vernon P. E. Some characteristics of the good judge of personality // Journal of Social Psychology. 1933. Vol. 4. P. 42–58.

505

Landis C., Ross J. W. H. Humor and its relation to other personality traits // Journal of Social Psychology. 1933. Vol. 4. P. 156–175; Grziwok R., Scodel A. Some psychological correlates of humor preferences // Journal of Consulting Psychology. 1956. Vol. 20. P. 42.

506

Bühler Ch . Der menschliche Lebenslauf als psychologishes Problem. Leipzig: Verlag von Hirzel, 1933; Rev. ed., Bonn: Hogrefe, 1959.

507

Назначение, цель ( нем .).

508

Heath C. W. What people are: a study of normal young men. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1945.

509

Morris C. W. Varieties of human value. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1956.

510

Spranger E. Lebensformen. 3nd ed. Halle: Niemeger, 1923; Idem . Types of men / Transl. by P.　Pygors. N. Y.: Steckert, 1928.

511

Человек власти ( нем .).

512

Allport G. W., Vernon P. E., Lindzey G. A study of values. 3nd ed. Boston: Houghton Mifflin, 1960.

513

См.: Allport G. W. The nature of prejudice. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954; Idem. Religion and prejudice // Personality and social encounter. Boston: Beacon, 1960. Сh. 16.

514

Подробнее об этом см.: Allport G. W. The individual and his religion. N. Y.: Macmillan, 1950.

515

Clark W. H. A study of some of the factors leading to achievement and creativity, with special reference to religious skepticism and belief // Journal of Social Psychology. 1955. Vol. 41. P. 57–69.

516

Nelson E. N. P. Patterns of religious attitude shifts from college to fourteen years later // Psychological Monographs. № 424. 1956; Kelley E. L. Consistency of the adult personality // American Psychologist. 1955. Vol. 10. P. 659–681; Bender I. E. Changing patterns of religious interest // The Humanist. 1958. Vol. 18. P. 139–144.

517

Подробнее о совести «долженствования» и совести «обязательства» см.: Allport G. W. Becoming: basic considerations for a psychology of personality. New Haven (Conn.): Yale Univ. Press, 1955. <Наст. изд. С. 166–216.>

518

McFarland R. A. The psychological aspects of aging // Bulletin of New York Academy of Medicine. 1956. 2nd ser. Vol. 32. № 1. Р. 14–32.

519

DeSilva H. R. Age and highway accidents // Scientific Monthly. 1938. Vol. 47. P. 536–545; McFarland R. A., Moore R. C., Warren A. B. Human variables in motor vehicle accidents. Boston: Harvard School of Public Health, 1955.

520

До определенной степени это обсуждение следует за моей главой под названием «Какие единицы нам использовать?» (What units shall we employ? // Assessment of human motives / Ed. by G. Lindzey. N.　Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1958. <Наст. изд. C. 46–61>). Всеобъемлющая теория «структуры» предложена в книге Ф. Г. Олпорта ( Allport F. H. The nature of perception and the concept of structure. N.　Y.: Wiley, 1955). Эта теория помогает объяснить одновременно и стабильность личностных структур, и модифицируемость их в контактах со «внешними» (природными или социальными) структурами.

521

Bernard L. L. Instinct: a study in social psychology. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1924. P. 220.

522

Murray H. A. Toward a classification of interactions // Toward a general theory of action / Ed. by T.　Parsons, E. A. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951. P. 463.

523

Hartshorne H., May M. A., Shuttleworth F. K. Studies in the organization of character. N. Y.: Macmillan, 1930; Symonds P. M. Diagnosing personality and conduct. N. Y.: Appleton-Century-Crofts, 1931. Сh. 9; Coutu W. Emergent human nature. N. Y.: Knopf, 1949.

524

Lehmann H. C., Witty P. A. Faculty psychology and personality traits? // American Journal of Psychology. 1934. Vol. 44. P. 490.

525

Hartshorne H., May M. A. Vol. I. Studies in deceit, 1928; Vol. II. Studies in service and self-control, 1929; Vol. III (with Shuttleworth F. K .). Studies in the organization of character, 1930. N. Y.: Macmillan.

526

Maller J. B. General and specific factors in character // Journal of Social Psychology. 1934. Vol. 5. P.　97–102. Фактор С определяется как готовность воздерживаться от немедленной выгоды ради выгоды отсроченной, но большей. Недавние исследования У. Мишеля и Р. Дж. Метцнера показывают, что эта черта личности ребенка относительно устойчива. Некоторые дети развивают обобщенную способность воздерживаться, другие дети того же возраста требуют немедленного удовлетворения.

527

Пример взят из: Watson G. B. Next steps in personality measurement // Character and Personality. 1933. Vol. 2. Р. 69.

528

Symonds P. M. The nature of conduct. N. Y.: Macmillan, 1928. P. 294.

529

Олпорт весьма прозрачно намекает здесь на сенатора Дж. Маккарти, печально знаменитого благодаря инициированной им кампании по проверке патриотичности убеждений американцев так называемыми «Комиссиями по расследованию антиамериканской деятельности» в 1950-е годы, с массовыми увольнениями «неблагонадежных».

530

Подробнее об идентичных элементах и релевантных свидетельствах см.: Allport G. W. Personality: a psychological interpretation. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1937. Ch. 10.

531

См., например: Craig R. C. The transfer value of guided learning. N. Y.: Columbia Univ., Teachers College, Bureau of Publications, 1953.

532

О процедуре факторного анализа см.: Anastasi A . Differential psychology. 3nd ed. N. Y.: Macmillan, 1958; Cattell R. B. Factor analysis. N. Y.: Harper, 1952; Thurstone L. L. Multiple-factor analysis. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1947.

533

Guilford J. P., Zimmerman W. S. Fourteen dimensions of temperament // Psychological Monographs. 1956. № 417.

534

Guilford J. P., Christensen R. R., Bond N. A., Jr., Sutton M. A. A factor analysis study of human interests // Psychological Monographs. 1954. № 375.

535

Cattell R. B. The principal replicated factors discovered in objective personality tests // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1955. Vol. 50. P. 291–314.

536

Diamond S. Personality and temperament. N. Y.: Harper, 1957. P. 171.

537

Vernon P. E. Personality tests and assessments. London: Methuen, 1953. P. 12.

538

Osgood C. E., Suci G. J. Factor analysis of meaning // Journal of Experimental Psychology. 1955. Vol. 50. P. 325–338.

539

Harsh C. M. An inventory study of categories of annoyance. Berkley: Univ. of California Library [unpublished], 1936.

540

Cattell R. B. Personality and motivation structure and measurement. Yonkers (N. Y.): World Book, 1957. Фактор О.

541

См.: Anastasi A . Differential psychology. 3nd ed. N. Y.: Macmillan, 1958. P. 336–339.

542

Assessment of men, OSS Assessment Staff. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1948. P. 8.

543

Baumgarten F . Character qualities // British Journal of Psychology. 1936. Vol. 26. P. 290.

544

Shaffer L. F ., Shoben E. J. The psychology of adjustment. (Rev. ed.) Boston: Houghton Mifflin, 1956. P. 317.

545

Bentham J . Principles of morals and legislation. Oxford: Clarendon, 1879. P. 131.

546

May M . Problems of measuring character and personality // Journal of Social Psychology. 1932. Vol.　3. P. 133. Этот аргумент был рассмотрен и обоснованно отвергнут в предыдущей главе.

547

Allport G. W . The nature of prejudice. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954. Ch. 10, 11.

548

MacCorquodale K ., Meehl P. E. On a distinction between hypothetical constructs and intervening variables // Psychological Review. 1948. Vol. 55. P. 95–107.

549

О возможном нейрофизиологическом паттерне, лежащем в основе черт, см.: Hebb D. O. The organization of behavior. N. Y.: Wiley, 1949.

550

Stagner R . Psychology of personality. N. Y.: McGraw-Hill, 1948. P. 151. (Rev. ed., 1961).

551

Allport G. W ., Allport F. H . The A-S Reaction Study. Boston: Houghton Mifflin, 1928.

552

Dudycha G. J . An objective study of punctuality in relation to personality and achievement //Archives of Psychology. 1936. № 204.

553

Слабость формулы S – R в том, что она не может охватить крайне сложную внутреннюю организацию, которая проявляется, когда стимул воспринимается, о нем думают, он направляется по тому или другому пути, неся на себе отпечаток личности все время вплоть до результирующего действия. Более приемлема формула S – O—R ( паттерн стимуляции – внутренняя организация – реакция на продукты этой организации ). Знак « O » в этой формуле является свидетельством признания существования «детерминирующих тенденций» в том смысле, в котором мы используем этот термин. Строгие методологи утверждают, что точно понять, что из себя представляет « О », мы не можем, поэтому правильным было бы назвать « О » «промежуточной переменной». Но если настаивать, то даже самый строгий методолог признает, что под «промежуточной переменной» он понимает такие возможные «конструкты», как влечения, привычки, установки, черты. Те немногие экстремисты, которые пытаются подходить к психологическим проблемам на строгой основе S – R («незаполненного организма»), в основном работают с голубями или крысами и не вносят вклада в исследование личности. Если спросить у них, как они подходят к проблемам личности, последует ответ, имеющий к этому отдаленное отношение: «Если бы мы достаточно знали о стимулах, понятие личности было бы ненужно». Не очень-то убедительно.

554

Johnstone J . «Attitude» in psychology and psychosomatic medicine //Journal of Nervous and Mental Diseasess. 1953. Vol. 117. P. 287–299.

555

Об истории термина «установка» и его использовании в социальной психологии см.: Allport G. W . Attitudes // A handbook of social psychology / Ed. by C. C. Murchison. Worcester (Mass.): Clark Univ. Press, 1935. Ch. 17.

556

Чувству как единице оценки личности отдают предпочтение Мак-Дугалл ( McDougall W . Energies of men. N. Y.: Scribner, 1933) и Мюррей с Кристиной Морган ( Murray H. A ., Morgan Ch. D . A clinical study of sentiments, I // Genetic Psychology Monographs. 1945. Vol. 33. P. 3–149).

557

Goldstein K . The organism. N. Y.: American Book, 1939. Ch. 7.

558

Lewin K. Principles of topological psychology. N. Y.: McGraw-Hill, 1936. Ch. 17.

559

Dilthey W . Weltanschuungslehre // Gesammelte Schriften. Leipzig: Teubner, 1931.

560

Spranger E . Types of men / Transl. by P. Pigors. Halle: Niemeyer, 1928.

561

Allport G. W ., Odbert H. S . Trait-names: a psycho-lexical study // Psychological Monographs. 1936. № 211.

562

Другое приходящее на память возможное обозначение для структурной единицы – морфогенетическая черта . Этот термин уместен применительно к единице, которая сохраняет «форму» личностной структуры и помогает поддерживать эту форму в течение значительных периодов времени.

Морфогенетика – это (относительно заброшенная) ветвь биологии, пытающаяся объяснить паттерны, свойственные организму как целому, обнаружить основные элементы, общие для всей жизни. Молекулярная биология продемонстрировала, что эти конечные единицы (описываемые на языке нуклеиновых кислот, протеинов, генетических принципов) замечательно сходны у всех организмов какой бы то ни было формы. Конечно, это открытие делает более насущным (а не менее насущным) отыскание сил, ответственных за структурное единство индивидуальных организмов. Аналогия с психологией здесь почти полная. С аналитическим усердием мы искали однотипные структурные единицы всех личностей (общие черты, потребности, факторы и т. д.), но утратили на этом пути видение внутреннего морфогенетического структурообразования.

Еще одно полезное предположение вытекает из концепции тенденции Ф. Г. Олпорта. Предлагаемая им единица – это обладающая высокой энергией система смысловых циклов, характерных для личности. «В переводе на обычный язык она представляет собой то, что индивид “пытается сделать характерным образом”, то есть какой смысл он постоянно пытается достичь…» Тенденции «включены в структуры больших систем, таких как единство личности» ( Allport F. H . Theories of perception and the concept of structure. N. Y.: Wiley, 1955. P. 656).

Хотя это предположение подкрепляет аргументы настоящей главы, кажется наилучшим для наших нынешних целей использовать более простой описательный ярлык – личностную диспозицию .

563

Conrad H. S . The validity of personality ratings of preschool children // Journal of Educational Psychology. 1932. Vol. 23. P. 671–680.

564

Морфогенетическая точка зрения в биологии отражена в кн.: Sinnott E. W . The biology of the spirit. N. Y.: Viking, 1955. Этот автор полагает, что конфигурация человеческой личности определяется главным образом целенаправленными мотивами (не влечениями).

565

Следует сказать пару слов об «интенсивности». Если ЛД рассматривается как уникальная, то она не может существовать в какой-то «степени», поскольку нет внешнего стандарта для сравнения. Тем не менее, если мы рассматриваем конкретного индивида как точку отсчета, то можем (как в данном случае) оценить интенсивность одной ЛД по отношению к другим и, таким образом, выйти на нашу грубую шкалу: кардинальная – центральная – вторичная. Однако если мы попытаемся сравнить ЛД со сходными ЛД других людей, то, конечно, трансформируем ЛД в общие черты .

566

Allport G. W . What units shall we employ? // Assessment of human motives / Ed. by G. Lindzey. N.　Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1958. Сh. 9 <Наст. изд. С. 46–61>. Биографические подтверждения см: Perry R. B. The thought and character of William James: In 2 vols. Boston: Little, Brown, 1936. Vol. 2. Ch.　90–91.

567

Allport F. H . Teleonomic description in study of personality // Character and Personality. 1937. Vol.　6. P. 202–214.

568

Baldwin A. L . Personal structure analysis: a statistical method for investigating the single personality // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1942. Vol. 37. P. 163–183.

569

Cр.: Meehl P. E . Clinical vs. Statistical prediction. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1954; Perry R. B. The thought and character of William James. (2 vols.) Boston: Little, Brown, 1936. Vol. 2. Ch.　90–91; см. также: Sarbin T. R ., Taft R ., Bailey D. E . Clinical inference and cognitive theory. N.　Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1960.

570

Murray H. A. et al. Explorations in personality. N. Y.: Oxford, 1938. В одной связи Мюррей говорит о потребностной интеграции . Как мы уже говорили, этот термин сам по себе точно указывает на то, что мы ищем, – на единую систему, в которой потребность, объект и способ поведения интегрированы в единую диспозицию. Но Мюррей, к сожалению, применяет этот термин не к устойчивым системам внутри личности, а только к сиюминутной интеграции потребностей и способов реагирования. Позже этот автор говорил о векторе-ценности как о единице анализа личности. Хотя этот термин в большей мере приписывает потребности предметное содержание, из него по-прежнему вытекает неправильное отделение мотивации от ее цели. См.: Toward a general theory of action / Ed. by T. Parsons, E. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951.

571

McClelland D. C . Personality. N. Y.: Sloane, 1951. P. 216.

572

Sherrington C. S . The integrative action of the nervous system. London: Constable, 1906.

573

Hebb D. O . A textbook of psychology. Philadelphia: Saunders, 1958. P. 160.

574

В. Штерн ( Stern W . Die menschliche Personlichkeit. Leipzig: Barth, 1923. P. 83) различает мотивационные и стилистические диспозиции, используя немецкие термины Richtungsdisposition (направляющая) и Rüstungsdisposition (инструментальная).

575

Stern W . General psychology from the personalistic standpoint / Transl. by H. D. Spoerl. N. Y.: Macmillan, 1938. P. 449; см. также: Brightman E. S . Person and reality. N. Y.: Ronald, 1958. Ch. 14.

576

Cр.: The human person: an approach to an integral theory of personality / Ed. by M. B. Arnold, J.　A.　Gasson. N. Y.: Ronald, 1954.

577

Lecky P . Self-consistency: a theory of personality. N. Y.: Island, 1945. P. 135.

578

Rogers C. R. Some observations on the organization of personality // American Psychologist. 1947. Vol. 2. P. 358–368.

579

Erikson E. H . Identity and the life cycle: selected papers. N. Y.: Int. Univ. Press, 1959. P. 89.

580

Suzuki D. T . Mysticism, Christian and Buddhist. N. Y.: Harper, 1957. P. 105.

581

Fromm E . Psychoanalysis and Zen Buddhism // Psychologia (Kyoto Univ.). 1959. Vol. 2. P. 79–99.

582

Maslow A. H . Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. >

583

Klein G. S., Schoenfeld W . The influence of ego-involvement on confidence // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1941. Vol. 36. P. 249–258.

584

Cantril H . Gauging public opinion. Princeton (N. J.): Princeton Univ. Press, 1943. Ch. 5.

585

Можно пойти дальше и исследовать количество «интегрированности», демонстрируемой отдельными индивидами во многих чертах. Отвечают ли они на вопросы день за днем одним способом, или они изменчивы? Такое средство для измерения общей черты всеохватывающей «интегрированности» предложено в: Cattell R. B . Fluctuation of sentiments and attitudes as a measure of character integration and of temperament // American Journal of Psychology. 1943. Vol. 56. P. 195–216.

586

Franke R . Gang und Charakter / Ed. by H. Bogen, O. Lipmann // Zeitschrift für Angewandte Psychologie. 1931. №. 58. S. 45.

587

Подробнее об этом методе см.: Vernon P. E . The matching method applied to investigations of personality // Psychological Bulletin. 1936. Vol. 33. P. 149–177; Mosteller F., Bush R. R . Selected quantitative methods // Handbook of social psychology / Ed. by G. Lindzey. Cambridge (Mass.): Addison-Wesley, 1954. Vol. 1. P. 307–311.

588

Немногие авторы признают различие между этими тремя значениями термина выразительность . Их смешивают даже авторы теорий выразительности, в результате чего эти теории становятся размытыми и смутными (обзор таких теорий см.: Kirchhoff P. Allgemeine Ausdruckslehre: Prinzipien und Probleme der allgemeinen Ausdruckstheorie. Gцttingen: Hofgrefe, 1957).

589

Экзистенциальный вариант этого определения дал Штраус: «Выразительные движения – это варианты фундаментальных функций, в которых человек соответствующим ему способом осуществляет свое бытие-в-мире» ( Straus E. W . The sigh: an introduction to a theory of expressions // Tijdschrift voor Philosophie. 1952. Bd. 14. S. 1–22).

590

Ponder E., Kennedy W. P . On the act of blinking // Quarterly Journal of Experimental Physiology. 1927. Vol. 18. P. 89–110.

591

Сходный, но не совпадающий список предложен А. Маслоу ( Maslow A. H . The expressive component of behavior // Psychological Review. 1949. Vol. 56. P. 261–272).

592

Klages L . Der Geist als Widersacher der Seele: 3 vols. Leipzig: Barth, 1929–1932. Сам Клагес не был ученым-психологом, но его глубокое влияние на немецкую психологическую мысль раскрыто в сборнике эссе в его честь: Die Wissenschaft am Scheidewege von Leben und Geist / Ed. by H. Prinzhorn. Leipzig: Barth, 1932.

593

Подробнее об этом предубеждении, отраженном даже в словаре американской психологии, см.: Allport G. W. The open system in personality theory // Personality and social encounter. Boston: Beacon, 1960. Ch. 3. <Наст. изд. С. 62–74.>

594

Maslow A. H . Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. >

595

Многие критики современности отмечали это, формулируя свои диагнозы и прописывая лекарства (например: Fromm E . The sane society. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955 <Рус. пер.: Фромм Э . Здоровое общество // Психоанализ и культура: Избранные труды К. Хорни и Э. Фромма. М.: Юрист, 1995. С. 273–529.>; McGregor D . The human side of enterprise. N. Y.: McGraw-Hill, 1960).

596

Cр.: La Barre W . The cultural basis of emotion and gestures // Journal of Personality. 1947. Vol. 16. P. 49–68; Efron D . Gesture and environment. N. Y.: Kings Crown, 1941.

597

Именно это соображение привело В. Штерна к отказу от того, что он называет «моносимптоматическими» методами психодиагностики. Например, графология никогда не должна использоваться одна, поскольку в отдельных случаях она может потерпеть неудачу. Надежнее изучить ряд выразительных средств, прежде чем делать заключения, касающиеся личности ( Stern W . Ausdruck und Leistung // Die Wissenschaft am Scheidewege von Leben und Geist / Ed. by H. Prinzhorn. Leipzig: Barth, 1932).

598

Krout M. H. Autistic gestures: an experimental study in symbolic movement // Psychological Monographs. 1935. № 208; Krout M. H . An experimental attempt to produce unconscious manual symbolic movements // Journal of General Psychology. 1954. Vol. 51. P. 93–152.

599

Johnson W. B . Euphoric and depressed moods in normal subjects //Character and Personality. 1937–1938. Vol. 6. P. 79–98 and 188–202; Wessman A. E., Ricks D. F., Tyl M. McI. Characteristics and concommitants of mood fluctuations in college women // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1960. Vol. 60. P.　117–126.

600

Подробнее об этих экспериментах см.: Allport G. W., Vernon P. E . Studies in expressive movement. N. Y.: MacMillan, 1933.

601

Подробнее об этом см.: Vernon P. E . The matching method applied to investigations of personality // Psychological Bulletin. 1936. Vol. 33. P. 149–177; Idem. Personality tests and assessments. London: Methuen, 1953.

602

Wolff W . The expression of personality. N. Y.: Harper, 1943. P. 21–22.

603

Wallach M. A., Gahm R. С . Personality functions of graphic constriction and expansiveness // Journal of Personality. 1960. Vol. 28. P. 73–88.

604

Wolff W . Selbstbeurteilung und Fremdbeurteilung im wissentlichen und unwissentlichen Versuch // Psychologische Forschung. 1932. Bd. 16. S. 251–329; Huntley C. W . Judgments of self based upon records of expressive behavior // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1940. Vol. 35. P. 398–427.

605

Beloff H., Beloff J. Unconscious self-evaluation using a stereoscope // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1959. Vol. 59. P. 275–278.

606

Secord P. F . Facial features and inference processes in interpersonal perception // Person perception and interpersonal behavior / Ed. by R. Tagiuri, L. Petrullo. Stanford (Calif.): Stanford Univ. Press, 1958; Lange F . Die Sprache des menschlichen Antlitzes. Munich: Lehmann, 1952.

607

Berelson B., Salter P. J . Majority and minority Americans: an analysis of magazine fiction // Public Opinion Quarterly. 1946. Vol. 10. P. 168–190.

608

Brunswik E., Reiter L . Eindruckscharaktere schematisierter Gesichter // Zeitschrift für Psychologie. 1937. Vol. 142. S. 67–134.

609

Cр.: Samuels M. R. Judgment of faces // Character and Personality. 1939. Vol. 8. P. 18–27.

610

См.: Dunlap K . The role of eye-muscles and mouth-muscles in the expression of emotions // Genetic Psychology Monographs. 1927. Vol. 2. № 3. См. также сообщение Г. Рорахера (Rohracher) об исследовании Винклера (Winkler) в Психологическом институте Венского университета (Acta psychologica. 1951–1952. Vol. 8. P. 201–223). Однако Н. Дж. Ханауолт (Hanawalt) полагает, что область рта имеет преимущество как источник только для узнавания счастливых эмоций, но не для удивления и страха (Journal of General Psychology. 1955. Vol. 31. P. 23–36).

611

Lindzey G., Prince B., Wright H. K . A study of facial asymmetry // Journal of Personality. 1952–1953. Vol. 21. P. 68–84.

612

Wolff W . The expression of personality. N. Y.: Harper, 1943.

613

Lynn J. G., Lynn D. R . Face-hand laterality in relation to personality // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1938. Vol. 33. P. 291–322.

614

Cantril H., Allport G. W . The psychology of radio. N. Y.: Harper, 1935.

615

Sanford F. H . Speech and personality: a comparative case study // Character and Personality. 1942. Vol. 10. P. 169–198; подробнее об элементах стиля речи см.: Fahrmann R. Die Deutung des Spreshausdrucks. Bonn: Bouvier, 1960.

616

Chotlos J. W. A statistical and comparative analysis of individual written language samples // Psychological Monographs. 1944. Vol. 56. № 2.

617

Yule G. U . The statistical study of literary vocabulary. Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, 1944.

618

Doob L. W . Behavior and Grammatical Style // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1958. Vol. 56. P. 398–401.

619

Chapple E. D . The measurement of interpersonal behavior // Transactions of New York Academy of Sciences. 1942. Vol. 4. P. 222–233; Matarazzo J. D., Saslow G., Matarazzo R. G . The interaction chronograph as the instrument for objective measurement of interaction patterns during interviews　// Journal of Psychology. 1956. Vol. 41. P. 347–367.

620

Thorndike E. L . Psychology of punctuation // American Journal of Psychology. 1948. Vol. 61. P.　222–228.

621

Straus E. W . The upright posture // Psychiatric Quarterly. 1952. Vol. 26. P. 529–561.

622

Hewes G. W . World distribution of certain postural habits // American Anthropologist. 1955. Vol. 57. P. 231–244.

623

Johnson H. M., Swan T. H., Wiegard G. E. In what positions do healthy people sleep? // Journal of American Medical Association. 1930. Vol. 94. P. 2058–2062.

624

Adler A . Understanding human nature. N. Y.: Greenberg, 1927. <Рус. пер.: Адлер А . Понять природу человека. СПб.: Академический проект, 1997.>

625

Deutsch F . Analysis of postural behavior // Psychoanalytic Quarterly. 1947. Vol. 16. P. 195–213; о значимости выразительного поведения для психиатрической практики см.: Malamud W. Outlines of general psychopathology. N. Y.: Norton, 1935.

626

Efron D . Gesture and environment. N. Y.: Kings Crown, 1941.

627

Halsman P . Jump book. N. Y.: Simon & Schuster, 1959.

628

Giese F . Individuum und Epoche in Taktiebewegung bei verschiedenen Komponisten // Archiv für die Gesamte Psychologie. 1934. Bd. 90. S. 380–426.

629

Mira E. M.K.P.-Myokinetic diagnosis. N. Y.: Logos, 1958. <Рус. пер.: Мира-и-Лопес Е . Графическая методика исследования личности. СПб.: Речь, 2002.>. В одном исследовании, использовавшем адаптированный метод МКР , найдена позитивная (хотя низкая) корреляция между этим тестом и измерением темперамента Терстоуна ( Talmadge M . Expressive graphic movements and their relationship to temperament factors // Psychological Monographs. 1958. № 469).

630

Ecclesiasticus, 19:27.

631

Wilsmann A. C. Charakterologische Bedeutung von Einzelmerkmalen // Gang und Charakter / Ed. by H. Bogen, O. Lipmann. Beihefte zur Zeitschrift für Angewandte Psychologie. 1931. № 6.

632

Drillis R . Objective recording and biomechanics of pathological gait //Annales of New York Academy of Sciences. 1958. Vol. 74. P. 86–109; Kreezer G., Glanville A. D . A method for the quantitative analysis of human gait //Journal of Genetic Psychology. 1937. Vol. 50. P. 109–136.

633

Wolff W. Zuordnung individueller Gangmerkmale zur Individual-charakteristik // Gang und Charakter / Ed. by H. Bogen, O. Lipman. Beihefte zur Zeitschrift für Angewandte Psychologie. 1931. № 6.

634

Eisenberg P., Reichline P. B . Judging expressive movement: II. Judgments of dominance-feeling from motion pictures of gait // Journal of Social Psychology. 1939. Vol. 10. P. 345–357.

635

См., например: Luthe W . An apparatus for the analytical study of handwriting movements // Canadian Journal of Psychology. 1953. Vol. 7. P. 133–139; Tripp C. A., Fluckiger F. A., Weinberg G. H . Measurement of handwriting variables // Perceptual and Motor Skills. 1957. Vol. 7. P. 279–294; Smith K. U., Bloom R . The electronic handwriting analyzer and motion study of writing // Journal of Applied Psychology. 1956. Vol. 40. P. 302–306.

636

Например: Eysenck H. J. Graphological analysis and psychiatry: an experimental study // British Journal of Psychology. 1945. Vol. 35. P. 70–81; Cantril H., Allport G. W., Rand H. A . The determination of personal interests by psychological and graghological methods // Character and Personality. 1933. Vol. 2. P. 134–151; Pascal G. R . The analysis of handwriting: a test of significance // Character and Personality. 1943. Vol.　12. P. 123–144.

637

Eisenberg P . Judging expressive movement: I. Judgments of sex and dominance-feeling from handwriting samples of dominant and non-dominant men and women // Journal of Applied Psychology. 1938. Vol. 22. P. 480–486.

638

Stein-Lewinson Th. Graphische Darstellung der handschriftlichen Dynamik // Ausdruckskunde. 1956. Bd. 3. S. 145–180; Gobineau H. de, Perron R. Génétique de l’Écriture et étude de la personalité. Neuchвtel: Delachaux & Niestlé, 1954; Kaљpárek J . A factor analysis of some quantitative and qualitative signs in handwriting // Československá Psychologie. 1957. Vol. 1. P. 338–352.

639

Хорошее описание системы Клагеса дано в.: Stein-Lewinson Th . An introduction to the graphology of Ludwig Klages // Character and Personality. 1938. Vol. 6. P. 163–176; см. также: Bell J. E . Projective techniques. N. Y.: Longmans, Green, 1948.

640

Wolff W. Diagrams of the unconscious. N. Y.: Grune & Stratton, 1948; McNeil E. B., Blum G. S . Handwriting and psychosexual dimensions of personality // Journal of Projective Techniques. 1952. Vol.　16. P. 476–484.

641

Cantril H., Allport G. W., Rand H. A . The determination of personal interests by psychological and graghological methods // Character and Personality. 1933. Vol. 2. P. 134–151.

642

Scheerer M., Lyons J . Line drawings and matching responses to words // Journal of Personality. 1957. Vol. 25. P. 251–273.

643

Allport F. H., Walker L., Lathers E . Written composition and characteristics of personality // Archives of Psychology. 1934. № 173.

644

Gough H. G., Woodworth D. G . Stylistic variations among professional research scientists // Journal of Psychology. 1960. Vol. 49. P. 87–98.

645

Важность этой темы ясно признается в: Bonner H. Psychology of personality. N. Y.: Ronald, 1961.

646

См. также: Allport G. W . The open system in personality theory // Personality and social encounter: selected essays. Boston: Beacon, 1960. Ch. 3. <Наст. изд. С. 62–74.>

647

Maslow A. H . Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. >

648

Глава 7 не включена в настоящее издание.

649

Наиболее детализированную систему можно найти в работах немецкого психолога Вильяма Штерна ( Stern W . General psychology from the personalistic standpoint / Transl. by H. D. Spoerl. N. Y.: Macmillan, 1938; см. также: Allport G. W . The personalistic psychology of William Stern // Character and Personality. 1937. Vol. 5. P. 231–246). Примеры американской философской школы см.: Brightman　E.　S . Introduction to philosophy. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1925; Bertocci P. A . Psychological self, ego, and personality // Psychological Review. 1945. Vol. 52. P. 91–99. Критическое обсуждение см.: Allport　G.　W . The psychological nature of personality // Allport G. W. Personality and social encounter. Ch.　2. Томистская версия персонализма дана в: The human person / Ed. by M. B. Arnold, J. A. Gasson. N. Y.: Ronald, 1954. Образцом эклектичного учебника является: Murphy G. Introduction to psychology. N. Y.: Harper, 1951.

650

См. обзоры Heinemann F. H . Existentialism and the modern predicament. N. Y.: Harper, 1958; Existence / Ed. by R. May, E. Angel, H. F. Ellenberger. N. Y.: Basic Books, 1958. Ch. 1, 2. <Рус. пер.: Экзистенциальная психология. Экзистенция. М.: Апрель-Пресс; ЭКСМО-Пресс, 2001.> Сильное впечатление производят небольшие книги Frankl V . From death camp to existentialism. Boston: Beacon, 1959; Tillich P . The courage to be. New Haven (Conn.): Yale Univ. Press, 1953. <Рус. пер.: Тиллих П. Мужество быть // Тиллих П. Избранное: теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 7–131.>

651

Nuttin J. Personality dynamics // Perspectives in personality theory / Ed. by H. P. David, H. von Bracken. N. Y.: Basic Books, 1957.

652

Авторы-экзистенциалисты могут оспорить вытекающую из этого критику. Они могут сказать, что экзистенциалистский анализ не претендует на то, чтобы называться объективным и научным. Загонять существование в теоретическую систему – значит, разрушать его: «Я – момент индивидуальности, но я отказываюсь быть параграфом в системе» ( Wahl J . A short history of existentialism. N.　Y.: Philosophical Lib., 1949. Р. 32). Если кто-то желает изучать несущийся поток воды, он не может окунуть черпак и взять образец, по крайней мере, не упустив то беспокойное стремительное движение, которое есть жизнь. Существование другого нельзя поймать или транслировать с помощью приборов; не поддающееся научному объяснению понимание – лучшее, на что мы можем надеяться. Психоаналитик Отто Ранк дает крайнюю формулировку этой точки зрения: «Следовательно, не может быть ни естественной, ни интеллектуальной науки психологии, а только психология воли и чувств…» ( Rank O . Will therapy and truth and reality. N. Y.: Knopf, 1950. P. 92).

653

Goldstein K. Human nature in the light of psychopathology. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1940. См. также резкое различение «мотивов нужды» и «мотивов роста» у Maslow A. H . Motivation and personality. N. Y.: Harper, 1954. <Рус. пер.: Маслоу А. Г . Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. >

654

Cantril H . The «why» of man’s experience. N. Y.: Macmillan, 1950.

655

Buber M . Hasidism and modern man / Transl. and ed. by M. Friedman. N. Y.: Horizon Press, 1958. P. 139.

656

В. Франкл пишет: «…Те теории человека, которые ограничиваются самим индивидом, базируются ли они на редукции его напряжения, как в гомеостатической теории, или [на] осуществлении максимального количества имманентных возможностей, как в самоактуализации, при пристальном рассмотрении оказываются недостаточными. Автор убежден, что адекватное видение человека может быть сформулировано должным образом, только если оно выйдет за пределы гомеостаза, за пределы самоактуализации – даже за пределы самого человека! – в трансцендентную сферу человеческого существования, в которой человек выбирает, что он будет делать и чем он будет в объективном мире смыслов и ценностей» ( Frankl V . Beyond self-actualization and self-expression // Journal of Existential Psychiatry. 1960. Vol. 1. P. 17. <Рус. пер.: Франкл В . По ту сторону самореализации и самовыражения // Франкл В. Воля к смыслу. М.: Апрель-Пресс; ЭКСМО-Пресс, 2000. С. 45–59.>).

657

См., например: Smith H. The religions of man. N. Y.: Harper, 1958.

658

Адлеровская психология, сердцевиной которой является понятие стиля жизни, хорошо рассмотрена в книге: The individual psychology of Alfred Adler / Ed. by H. L. Ansbacher, R. R. Ansbacher. N. Y.: Basic Books, 1956. Также ценен обзор: Gilbert A. R . The concept of life-style: its background and its psychological significance // Jahrbuch für Psychologie, Psychotherapie und Medizinische Anthropologie. 1960. Vol. 7. P. 97–107. Я признаю здесь, как и в главе 19, что «стиль» – трудное для определения понятие. Но оно высоко релевантно морфогенезу личности, и психологии придется иметь с ним дело в будущем.

659

Murphy G . Personality: a biosocial approach to origins and structure. N. Y.: Harper, 1947. P. 661; см. также: Idem . Human potentialities. N. Y.: Basic Books, 1958.

660

Подробнее об этом см.: Allport G. W . The open system in personality theory // Allport G. W. Personality and social encounter: selected essays. Boston: Beacon, 1960. Ch. 3 <Наст. изд. С. 62–74.>

661

Эти критерии взяты из различных работ по теории систем. Четыре критерия хорошо соответствуют тому, что Шарлотта Бюлер назвала «базовыми тенденциями жизни» ( Bühler Ch . Theoretical observations about life’s basic tendencies // American Journal of Psychotherapy. 1959. Vol. 13. P. 561–581; Idem . Basic tendencies of human life: theoretical and clinical considerations // Sinn und Srin: ein philosophisches Symposion / Ed by R. Wisser. Tubingen: Niemeyer, 1960).

662

Cр.: Bull N . An introduction to attitude psychology // Journal of Clinical Experimental Psychopathology & Quarterly Review of Psychiatry and Neurology. 1960. Vol. 21. P. 147–150.

663

Murphy G . Personality: a biosocial approach to origins and structure. N. Y.: Harper, 1947. P. 297.

664
Полнее об этом см.: Parsons T . The social system. Glencoe (Ill.): Free Press, 1951; Allport F. H . Theories of perception and the concept of structure. N. Y.: Wiley, 1955.

Content

Олпорт Гордон Виллард Становление личности. Избранные труды

Гордон Олпорт Становление личности. Избранные труды

ГОРДОН ОЛПОРТ – архитектор психологии личности

АВТОБИОГРАФИЯ

СТАТЬИ РАЗНЫХ ЛЕТ

Личность нормальная и аномальная

Какие единицы нам использовать?

Открытая система в теории личности

Эго в современной психологии

Тенденция в мотивационной теории

Воображение в психологии: некоторые необходимые шаги

Базовая психология любви и ненависти

Религия и предрассудки

Анализ слухов

Ожидания и война

СТАНОВЛЕНИЕ: основные положения психологии личности

СТРУКТУРА И РАЗВИТИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава 1. Психология и индивидуальность

Глава 2. Личность, характер, темперамент

Глава 6. Развитие чувства Я

Глава 8. Культура, ситуация, роль

Глава 9. Развитие мотивов

Глава 10. Трансформация мотивов

Глава 12. Зрелая личность

Глава 13. Поиск элементов

Глава 14. Теория общих черт

Глава 15. Личностные диспозиции

Глава 16. Единство личности

Глава 19. Выразительное поведение

Глава 22. Личность в психологии