Михаил Ахманов

Али Бабаев и сорок покойников

Роман-мечта

Предисловие автора

Умом Россию не понять.

Предупреждаю читателей: не пытайтесь определить время действия этого романа. Неоднократно указывая даты «200… год», я не имею в виду, что события приурочены к первому десятилетию XXI века; все описанное могло бы случиться в прошлом, в конце девяностых годов, или еще произойдет в будущем. Другие вехи времени – война в Ираке, пленение Саддама Хуссейна и так далее – тоже вам не помогут. Честно признаюсь, что я разбросал их произвольно, не привязываясь к конкретному году и дню – и здесь я в своем праве, так как роман мой не исторический, а фантастический. Читая его, вы можете заметить, что описанный в нем парламент больше соответствует времени Ельцина, а не времени Путина, но это тоже ни о чем не говорит; сейчас наша Дума как будто другая, но есть ли гарантии, что она не станет такой, какой была, или еще худшей? Я, во всяком случае, таких гарантий не усматриваю.

Итак, я сообщил вам о небулярности времени действия, но столь же туманным является и жанр моего повествования. Альтернативная история? Очень возможно. Политическая сатира? Тоже возможно. Авантюрный роман? Не исключается. Пародия на нашу действительность, а временами – клоунада? Само собой. Фантастика? Конечно, фантастика, но в ней масса реального, такого, что произошло на самом деле.

Вот Али Саргонович Бабаев – это точно вымысел. Нет и не было такого человека.

Иногда я готов об этом пожалеть.

Михаил Ахманов

Петербург, декабрь 2007

Пролог

Докладная записка директора ФСБ президенту РФ.

Тема: оценка экономической ситуации в России.

Строго секретно.

Проведенный нами анализ подтверждает тот общеизвестный факт, что значительная часть экономики страны относится к криминальной или, в лучшем случае, теневой области, контролируемой олигархами. Изменить ситуацию в рамках правового поля не представляется возможным; согласно обоснованным прогнозам, любой крупный передел собственности чреват огромными затратами на производство следственных мероприятий, а также действий прокуратуры и судов. При этом надо учитывать три реальных фактора: активное сопротивление Объекта-5, массовую коррумпированность в правовой сфере (что приведет к бесконечным судебным процессам) и практическую бесполезность работы по отдельно взятому делу или даже десяти-пятнадцати делам. Напоминаю также, что Объект-5 обладает не только финансовыми ресурсами, но и реальной политической властью, полученной в период президенства Б.Н.; в данный момент от этой группы следует решительно дистанцироваться. Необходимо атаковать всю область криминального и теневого бизнеса, сделав это быстро и максимально эффективно, вплоть до физического устранения наиболее одиозных фигур. Первый этап атаки предусматривает уничтожение связей между Объектом-5 и госаппаратом, прежде всего – высшим законодательным органом, которым является Дума. Мероприятие такого масштаба требует отставить демократию в угол и отдать власть «сильной руке» с целью «прополки сорняков». Однако не исключается, что данный вариант будет негативно воспринят обществом и СМИ, поэтому считаю более разумным выполнить «прополку» в тайне. Всвязи с этим прошу Вас санкционировать проведение операции «Морана».

Резолюция президента: Ввести в действие план «Морана».

* * *

Приказ директора ФСБ от 5 мая 200… года.

Строго секретно.

Отозвать агента 007/54П, кодовое имя Дабир, из служебной командировки. Подготовить документы для его легализации в Москве. Обеспечить указанное лицо жильем, денежным довольствием и всеми средствами, необходимыми для выполнения поставленной ему задачи.

* * *

Администрация президента РФ.

Директору Государственного тульского оружейного завода N 4 Селянину Ю.П.

Информируем Вас, что, согласно решению президента РФ, Вашему предприятию надлежит в двухнедельный срок подготовить проектную документацию на изделие ПД-1 и приступить к его выпуску. Соответствующим правительственным органам дано распоряжение о финансировании работ, которые должны рассматриваться Вами как госзаказ особой важности. В срок, указанный выше, необходимо подготовить два образца изделия и предъявить их Приемной комиссии. Всвязи со срочностью заказа выделен премиальный фонд в размере трехсот тысяч рублей для поощрения наиболее отличившихся работников ГТОЗ N 4.

Приложение: технические требования к изделию ПД-1 и программа выпуска изделия в текущем году.

* * *

Запись беседы директора ГТОЗ N 4 Ю.П.Селянина с главным конструктором того же завода М.И.Пищуком.

Селянин: Вижу, ты, Михал Ильич, с техзаданием на ПД-1 уже ознакомился. Ну и какие впечатления?

Пищук (крутит пальцем у виска): У кого-то в президентской администрации крыша поехала. Это надо же такое учудить! Сорок шесть лет оружием занимаюсь, а подобной ахинеи не видал! Ни при Хрущеве, ни при Брежневе, ни при их последышах! Ерунда, и только!

Селянин: Триста тысяч премиальных – это тебе не ерунда! Очень даже не ерунда! А что до самого заказа… хмм… Может, это сувенир для подарков иностранцам. Они, знаешь ли, падки на всякую экзотику.

Пищук (шелестит бумагами): Вот тут, Юрий Петрович, тут у меня программа выпуска на семь месяцев этого года. Тысяча двести экземпляров! Какие подарки! Драгунский полк можно вооружить! Только нет уже в природе этих драгун. И гусаров нет, и кавалергардов, и…

Селянин: А ведь это мысль, Михал Ильич! Предположим, решил президент устроить парадный полк в старинной амуниции… Во славу России! Для всяких парадов, торжественных встреч и съемки кинофильмов… Резонно?

Пищук: Делать ему нечего, только деньги на ветер бросать. Заказ-то тянет!

Селянин: Тянет, так и хорошо. Не те времена, чтобы такими заказами разбрасываться. Сделаем? Срок ведь небольшой отпущен – две недели…

Пищук: Да мои ребята за пару дней чертежи изготовят, а на третий выточат и соберут! Что тут делать, Юрий Петрович? Это ведь не громобой для охоты на слонов! Это самая что ни на есть пустяковина!

Селянин: А украшения?

Пищук: С этим к Астаховой, она у нас главный дизайнер. Но думаю, тут затруднений не будет – есть откуда срисовать. Сделаем гравировку, пустим на щечки слоновую кость, серебра добавим, то да се… Ну, максимум неделя.

Селянин: Хорошо. Приступай, Михал Ильич. Как говорится, цели ясны, цены определены… Приступай!

Часть 1. Первая фаза операции

Глава 1, в которой читатель знакомится с полковником Али Саргоновичем Бабаевыи, а заодно – с изделием ПД-1

Зрелый муж, вернувшись мыслию к дням юности, испытывает сожаление о несбывшемся.

Комментарий к шестьдесят пятой гексаграмме китайской гадательной «Книги Перемен».

В ясный полдень середины мая перед проходной Тульского оружейного завода N 4 остановились неприметные серые «жигули». Из них выбрался мужчина яркой восточной внешности: черные волосы и глаза, густые брови, нос с горбинкой, впалые щеки и губы твердых очертаний. Не очень молодой – в волосах уже мелькает седина, и минувшие годы отметились тонкими морщинками у глаз и рта. Но, несмотря на эти приметы прожитых лет, подъехавший к заводу человек обладал той мужественной красотой, что безотказно пленяет слабый пол, всех женщин без исключения, от юных наивных студенток до видавших виды светских львиц. К тому же был он высок и крепок, с осиной талией, широкими плечами и стремительной походкой. В каждом его жесте, в каждом движении угадывались уверенность и сила, та сила, что говорит об опыте, перенесенных испытаниях и гордом нраве.

В проходной мужчину встречали директор завода Селянин и главный конструктор Пищук. Сунув им папку с документами, приехавший бросил два пальца к виску и произнес:

– Бабаэв Али Са-аргонович, па-алковник в атставке.

Говорил он с акцентом, напевно растягивая некоторые слова. Его принадлежность к армии подчеркивали синяя габардиновая тужурка, похожая на офицерский китель, и выправка бывалого солдата. О своих полномочиях полковник в отставке не сказал ни слова, но, очевидно, их подтверждали бумаги со множеством подписей и печатей, что находились в папке. Взглянув на них, Селянин и Пищук представились, потом директор спросил:

– Когда подъедут остальные члены приемной комиссии?

– Ныкогда, – отрезал Бабаев. – Мой адын.

Директор и конструктор недоуменно переглянулись.

– Так не бывает, Али Саргонович. Это все-таки госприемка! сказал Селянин. – В комиссии должно быть, как минимум, четыре человека.

– Мой здэсь. Ты, уртак [1], и еще Михал Ильич – трое. При-иглашай четвертого. Кого хочэш.

– Ладно, воля ваша, – согласился директор. – А что вы меня уртаком зовете? Это по-каковски?

– Па турецки. Таварыщ значит, – объяснил Али Саргонович.

Приняв это разъяснение к сведению, Селянин велел позвать главного дизайнера и повел гостя на территорию завода.

Четвертый оружейный был предприятием особым, не имевшим никакого отношения к такому вульгарному предмету, как общевойсковой «калаш». Этот завод, самый новый в тульском военно-промышленном комплексе, разрабатывал и выпускал нетиповую продукцию, уникальные модели, подарочное и наградное оружие. Здесь собирали двустволки для Брежнева, Гречко и других сановных любителей пальнуть по кабану, здесь делались крупнокалиберные «громобои» на дичь посерьезнее, крокодилов, львов, слонов, здесь выпускали мелкими партиями пистолеты «Багратион» и штуцеры «рябина». Слоны, крокодилы и прочая нечисть в родных палестинах не водились, так что «громобои» шли в подарок прогрессивным лидерам жарких стран; один экземпляр, с ложем из черного дерева, некогда преподнесли Фиделю Кастро. «Багратионы», «рябины» и двустволки дарили своим, когда наградить необходимо, а орден уже не дашь, есть у человека все мыслимые ордена, на пиджаке уже не помещаются. Оружие Четвертого завода было произведением искусства: приклады – из ценных древесных пород, стволы – с гравировкой и чеканкой, отделанные серебром. Для украшений применяли также перламутр, янтарь и моржовую кость. Имелись на заводе такие мастера, что блоху подкуют, а комару намордник оденут.

Бабаев выслушал все это от директора, пока они добирались до художественных мастерских. Под мастерскими, в подвале, был тир, а при нем – особая комната, где подписывали бумаги и отмечали успех испытаний. Тут уже суетилась девица-буфетчица, накрывала стол, и Али Саргонович, скосив черный глаз, определил, что потчевать его будут икрой, лососиной, бастурмой, шампанским и коньяком «Наполеон». По военной привычке он редко отказывался от угощения, помня солдатское правило: что полопаешь, с тем и потопаешь. Однако предпочитал угощаться с людьми достойными, если только служба не требовала иного. Службу и долг он ставил превыше всего и, если была необходимость, мог выпить на брудершафт хоть с аллигатором.

Увидев Бабаева, девица сомлела и расплылась в улыбке. Он тоже улыбнулся; в тех краях, где пришлось ему куковать в последние годы, рыженькие и сероглазые не попадались. Правда, хватало чернооких гурий, но были они закутаны в три слоя тряпок и скрыты под паранджой. Закон шариата! – подумал Али Саргонович и вздохнул – незаметно, но облегченно. Не уважал он этот закон, особенно строгость шариата к женщинам.

Втроем они подошли к двери стрельбища.

– Открывай, Дьяченко, – сказал директор, и когда дверь откатилась в сторону, спросил: – Дизайнерша наша здесь? Нет? Почему? Где ее носит?

– Дела у нее какие-то в мастерских, – сообщил Дьяченко, тощий конопатый парень. – Сказала, минут через сорок подойдет, к подписанию акта.

Директор кивнул. Пищук, главный конструктор, мужчина пожилой, одышливый, уселся на табурет у стойки, что перегораживала помещение. Бабаев тоже подошел к ней, осматривая тир без особого интереса.

За стойкой, широким барьером из лакированных досок, тянулось ровно на пятьдесят метров пустое пространство. Пол, потолок и стены этого коридора покрывали деревянные щиты, чтобы не срикошетила случайная пуля. В дальнем конце висели на тугой проволоке мишени, но не в виде человеческих фигур, а самые простые, с кольцами и цифрами от единицы до десятки. На барьере была установлена зрительная труба, а слева, на стене, виднелся пульт – наверняка для управления мишенями. Тир как тир, решил Али Саргонович.

За его спиной переговаривались.

– Все у тебя готово, Дьяченко?

– Так точно, Юрий Петрович.

– Патроны?

– Четыре пачки.

– К «макарову»?

– Как заказывали.

– Футляр где?

– Уже достаю.

– На барьер его, к полковнику.

Расторопный Дьяченко положил перед Бабаевым плоскую шкатулку из палисандра, с гербом Четвертого оружейного – бурым медведем. Затем придвинул к нему коробки с патронами.

– Два? – спросил Бабаев, поглаживая крышку футляра длинными чуткими пальцами.

– Пара, – отозвался Пищук. – Согласно техническим требованиям, полковник. И поставляться будут только в парном варианте.

Кивнув, Али Саргонович поднял крышку. Внутри, в затянутых черным бархатом ячейках, лежали два пистолета, изящные, как ювелирное изделие. Темные шестигранные стволы длиной в ладонь, плавно изогнутые, отделанные слоновой костью рукояти, серебряные насечки у замков, узоры, пущенные по металлу искусным гравировщиком… На оружие они не походили, скорее на украшение, которое полагалось носить вместе со старинным костюмом. Камзол, шляпа с пером, ботфорты, шпага – и пара таких пистолетов за поясом…

Бабаев был очарован. Вздохнув с восхищением, он потянулся к чудесному оружию, и пистолет покорно лег в ладонь. Ощущение было совсем другим, чем от угловатой рукояти «гюрзы», жесткого приклада «калаша» и прочих смертоубийственных предметов, к которым он прикасался на своем веку. Иная форма, иные материалы, иное назначение… Благородная вещь, подумал Бабаев, распечатывая коробку с патронами.

Голос Пищука бился над ухом:

– За образец взят испанский кремневый пистолет восемнадцатого века. Это что касается внешности, конфигурации и отделки… Наш дизайнер этим занималась, а начинкой – мои конструкторы. Согласно техзаданию, мы имеем однозарядный гладкоствольный пистолет марки ПД-1, рассчитанный под патрон от «макарова». Заряжается с казенной части, гильза извлекается вручную. Прицельная дальность – пятнадцать метров, дальность поражения сорок, так как пуля быстро теряет убойную силу. Но если сделать ствол нарезным…

– Нэт, уртак, – сказал Али Саргонович. – Со-орок хватыт.

Он повернулся к Дьяченко, сделал знак, чтобы тот передвинул мишени поближе, потом зарядил оба пистолета.

– На пятнадцать метров ставь, – велел директор.

Щиты с мишенями поехали к барьеру. Они еще двигались, когда Бабаев резко вскинул оружие и выпалил с двух рук. Грохнуло, в подвале заметалось эхо, щиты покачнулись. Дьяченко приник к трубе и почтительно молвил:

– Десятка! Оба выстрела в яблочно!

– Стрелок, видно, добрый, – с коротким смешком произнес Пищук.

Следующие полчаса Али Саргонович стрелял, меняя дистанцию и положение рук, то становясь в пол-оборота к мишеням, то целясь от пояса или от груди. Результат был один – в яблочко, как выразился Дьяченко. Заводское руководство, что директор, что главный конструктор, следили за Бабаевым с интересом и уже без того внутреннего напряжения, которым чревата любая проверка. Ясно было, что этому странному полковнику, который с трудом изъяснялся на русском, пистолет пришелся по душе.

Пищука мучило любопытство. Сначала он делал заходы издали, намекая, что можно сохранить старинную форму ПД-1, значительно его усовершенствовав – например, добавить механизм выброса гильзы, удлиннить ствол, переделать всю конструкцию под патрон от спортивного пистолета – калибр меньше, зато оружие станет многозарядным. На эти прожекты Бабаев реагировал одинаково – невнятным мычанием, в котором угадывалось все то же «нэт». Наконец конструктор отбросил реверансы и произнес:

– Мне кажется, полковник, что в материалах, полученных нами оттуда, – тут Пищук вскинул многозначительный взгляд к потолку, все параметры ПД-1 урезаны. Специально урезаны, вы уж поверьте моему конструкторскому опыту! Можно было бы сделать более совершенную модель в той же старинной оболочке. А так… Кому нужен гладкоствольный пистолет без обоймы, без подачи патронов в ствол, стреляющий на тридцать-сорок метров? Это не боевое оружие и даже не средство самозащиты. Пятизарядный дамский браунинг – и тот мощнее! А к тому же гораздо меньше.

– Грм… – ответил Бабаев, развернулся к мишеням спиной, сунул пистолет под мышку и выпалил не глядя. Но опять попал в самое яблочко.

– Вот Юрий Петрович считает, что это декоративное оружие для нового президентского полка, – продолжал конструктор. – У английской королевы солдатики в медвежьих шапках, у папы римского – швейцарская гвардия, а мы чем хуже? Будет у нас эскадрон гусар летучих… или там драгун… Вы, Али Саргонович, не идете ли туда командиром?

– Ммнэ, – буркнул Бабаев, лег спиной на стойку и разрядил оба пистолета в мишени.

– А может, фильм решили снять? – поддержал коллегу Селянин. Новую «Войну и мир» в пятидесяти сериях? Не все же нам бразильскую лабуду глядеть! Опять же есть кому взяться за такое дело – сынок у Бондарчука очень талантливый.

– Хош, – согласился Бабаев, перезаряжая пистолеты.

– Так будем делать новую модель? ПД-2? – поставил вопрос ребром Пищук.

Али Саргонович пробил десятку, повернулся к директору и молвил:

– Все нормално, акил [2]. Чего подписать будэм?

– Пожалуйте к столу, – произнес Селянин, делая гостеприимные жесты. – Все готово… акт приемки, шампанское… ну и прочее, что бог послал… Отметим дело по русскому обычаю.

– Наш русски обычай очэн ха-арош, – с довольным вздохом заметил Бабаев. Несмотря на восточную внешность, он от России себя не отделял. Много в нем намешалось кровей, и хоть русской не было, зато была татарская. А ведь известно: русского поскреби, татарином запахнет.

Прихватив футляр с оружием, они направились к столу. Директор мигнул Дьяченко, тот разлил по рюмкам коньяк, а рыжая девица, стреляя глазками в Бабаева, придвинула к нему тарелку с копченой бастурмой. Чокнулись, выпили, закусили. Селянин побрызгал коньяком на пистолеты, сказал: «Пусть стреляется без промаха…» – после чего выпили по второй и расписались в актах. Сложив их аккуратной стопочкой, директор повернулся к Дьяченко:

– Дизайнерша куда запропастилась? Сбегай-ка, найди ее. Опять, наверное, художников своих песочит! А пора бы уже…

Он не договорил – открылась дверь, и вошла главный дизайнер ГТОЗ Нина Астахова. Не вошла, вплыла белым лебедем! Случайно ли, намеренно, была она в этот день чудо как хороша: фигура статная, лицо белое, глаза синие, чуть тронутые тенями, волосы цвета темного меда разметались по плечам. В свои тридцать пять она казалась юной девушкой, только какая девица могла сравниться с ней, с женщиной в расцвете красоты?…

И Бабаев, взглянув на нее, прошептал: «Гульбахар…» [3] – и замер, как громом пораженный.

* * *

Неловкая пауза была прервана директором, поднаторевшим в политике и общении с самыми разными людьми. Плеснув в фужер шампанского, он протянул его Астаховой и по-отечески улыбнулся.

– А вот и Ниночка, художник, красавица наша! Теперь в полном сборе комиссия! Знакомься, это Бабаев Али Саргонович из Москвы, главный приемщик. Полковник…

– В атставке, – с трудом выдавил Бабаев, не спуская с Нины глаз. Она тоже смотрела на него, и щеки женщины то бледнели, то наливались румянцем. На заводе было сотни четыре мужиков, и едва ли не все, кроме безнадежно пожилых, были влюблены в Астахову, но она слыла недотрогой и предпочтения никому не оказывала. Однако Бабаевым впечатлилась! Это было заметно не только по смене румянца и бледности, но и по глазам: они то метали синие молнии, то смотрели на Али Саргоновича с затаенной нежностью.

Директор подсунул Астаховой бумаги.

– Ты пей, пей, Нина… И вот здесь распишись…

Она пригубила шампанское и расписалась.

– Все, Юрий Петрович? Тогда я пойду.

– Нэт! – выкрикнул Бабаев. – Нэт! – И забормотал что-то неразборчивое, мешая персидские и арабские слова. Пищук с Селяниным с персидским и арабским не были знакомы и уловили только: джан… бишр… афсунгар… кумри… зарбану [4]… Но хоть не знали они этих слов, но догадались, что происходит нечто странное. Может быть, Али Саргонович, человек восточный, с пламенной кровью, был сражен наповал любовным недугом?…

Так было или не так, но он овладел своими чувствами. Прикоснулся к пистолету и спросил:

– Ты это дэлать, джан?

– И я в том числе, – ответила Нина Астахова дрогнувшим голосом.

– Мой… я… хотэт… это… – Бабаев замялся.

– Хотите посмотреть эскизы? – нашлась Нина. – Пожайлуста, покажу.

– Покажи, Ниночка, покажи, – распорядился директор. – И мастерские пусть Али Саргонович увидит, и наших искусников, которые трезвые. – Он озабоченно нахмурился и пояснил: – Чудные у нас умельцы, однако пьют. Не все, правда, но через одного. И мы тоже выпьем!

– Непременно, – поддержал его Пищук. – Заказ сдали, теперь самое сложное начинается – дележка премии. Трезвым за такое дело браться нельзя.

Застолье продолжалось, пока не опустели бутылки и блюда. Пищук, Селянин и Дьяченко захмелели, но Бабаев, хоть выпил больше – ему, как гостю, щедро подливали, – был ни в одном глазу. Он пожал руки мужчинам, улыбнулся рыженькой буфетчице и принял от директора папку с подписанными актами. Затем вышел и вслед за Ниной направился к лестнице. Поднимался чуть позади, любуясь украдкой ее стройными ножками.

Наверху был коридор меж двух стеклянных стен: слева – резчики по кости, справа – граверы по металлу. Потом слева – художники, а справа – участок обработки древесины. Потом что-то еще, то ли слева, то ли справа… Нина и Бабаев шли в молчании, не глядя по сторонам и лишь искоса посматривая друг на друга. Добрались до конца коридора и двери с табличкой «Главный дизайнер». Нина отворила дверь и сказала:

– Мой кабинет. Прошу вас, Али Саргонович.

Бабаев переступил порог, но что было в том кабинете, не заметил, хоть отличался профессиональной наблюдательностью. Видел он только синие нинины глаза.

Она плотно закрыла дверь и повернула ключ в замке. Прижалась спиною к двери, сложила руки на груди и уставилась на Бабаева. Пристально смотрела, долго, минут пять. Потом шагнула к нему, размахнулась и влепила оплеуху. Прищурилась, разглядывая алое пятно на щеке Али Саргоновича, и влепила вторую. Голова Бабаева мотнулась в одну сторону, потом – в другую. Нина не была субтильной особой и приложилась крепко.

И в третий раз ударила, ибо всякому известно, что бог троицу любит. Потом бросилась на грудь Бабаеву, обняла, прижалась и зарыдала, орошая слезами его новенький пиджак. Сквозь рыдания он расслышал:

– Негодяй ты, Али, негодяй… где же ты был пятнадцать лет?… где тебя носило, мерзавца?… я ведь все глаза по тебе выплакала… я думала, убили тебя, а все равно ждала… долго ждала… ты ведь что мне обеща-ал?… ты ка-акие слова говори-ил?… джан говорил, любимая, век с тобою не расста-анусь… золотая моя говорил… солнышко мое, ла-асточка… а сам исче-ез… на пятнадцать лет!.. на пятнадцать, чтоб тебе про-овалиться!..

Али Саргонович Нине плакать не мешал, только сопел виновато. Знал, что плачет она сейчас по минувшей своей юности, по первой сладкой любви, по времени, которое не возвращается, по счастью, что улыбалось ей, да обернулась та улыбка недоумением и горем. Ей тридцать пять, ему сорок восемь… Лучшая пора прошла! И не вернешь, не вернешь!..

Нина затихла в его объятиях, и он, путаясь в словах, тихо зашептал:

– Служба, джан… отправить меня… отправили… далэко, долго… так долго, что русский забыть… говорю как чэрез колода пень… Ты нэ сэрдис, зарбану… ты прощать бахлул [5] эсли можна…

В дверь постучали, и Нина быстро отпрянула от Бабаева.

– Нина Сергеевна, – раздался девичий голосок, – Пахомов опять с перерыва пьяный заявился. Чего делать-то?

– В шею его гони! – со злостью сказала Нина.

– Так не идет, паршивец!

– Ладно, я сейчас приду. – Шагнув к столу, Нина чиркнула что-то на клочке бумаги, шмыгнула носом, сунула записку Бабаеву. – Тут мой адрес. Вечером, Али, приходи. На работе ни поговорить, ни поплакать…

В дверь опять забарабанили.

– Нин Сергеевна, а Пахомов буянит!

– Ну я его! – Нина торопливо приводила лицо в порядок.

– Мой помочь? – спросил Бабаев.

– Сама разберусь. Твой идти вон, – ответила Нина и открыла дверь.

* * *

Вечером Али Саргонович явился с огромным букетов роз, с бутылкой вина, конфетами и закусками – еле дотащил все до скромной нининой квартирки. Устроились они на кухне, ели, пили, говорили – правда, больше говорила Нина, рассказывала, как закончила в Москве училище дизайна, как послали ее в Тулу на Четвертый оружейный, как бедствовала в начале девяностых, в голодное время инфляции, а сейчас, пожалуй, ничего живет, только одиноко. Еще говорила она о несчастливом своем замужестве и скором разводе, о том, как ездила в Москву, в известное ведомство, и пыталась дознаться про Бабаева – где он?… что с ним?… жив ли?… – и как ее посылали все, кому не лень. Говорила, плакала и глядела на Бабаева счастливыми глазами.

А потом и он разговорился, вспоминая полузабытую русскую речь, такую сладкую в устах Нины! Не все он мог ей поведать, а потому о своей работе рассказывал мало, ни слова не сказав, что был агентом и резидентом КГБ, затем резидентом ФСБ и главным советником в Ираке. Носило его и кидало по Северной Африке и Ближнему Востоку: Ливия, Египет, Турция, Сирия и, наконец, Ирак, где пробыл он долго в самых ответственных чинах, свел знакомство с большими людьми в Багдаде, а когда пришли американцы, перебрался в Тегеран. Оттуда его и выдернули в Москву для дальнейшего прохождения службы.

– Как для дальнейшего? – спросила Нина. – Ты же в отставке!

– Нэт. Новый заданий у меня, – промолвил Бабаев.

Они замолчали. Нина ждала от него каких-то важных слов, а Али Саргонович глядел в светлое ее лицо и думал, какие слова сказать, чтобы не поступиться служебными тайнами. Потом заговорил, стараясь объяснить, что поручили ему особую миссию, и, выполняя ее, не должен он ни друзей иметь, ни родичей, ни жены, ни возлюбленной. Все они – слабое звено, острый крючок; подцепят на него полковника Бабаева и поставят перед выбором: долг или любовь, дело или жизнь близкого. Нина слушала, кивала и становилась все печальнее. Потом спросила, долго ли будет длиться новое его задание. Год, ответил Бабаев, год или полтора, и на это время нужно хранить их отношения в тайне. Какие еще отношения?… – молвила Нина. Нет никаких отношений! Тут он поцеловал ей руку и зашептал, что вот увидел свою зарбану и понял, что жить без нее не может, что будет приезжать к ней из Москвы, что хватит пятнадцати лет разлуки – теперь он ее не оставит, что встреча их – кисмет, судьба! Нина вздохнула, погладила его волосы и сказала: седеть ты начал, милый… Зато ума побольше, откликнулся Бабаев.

Потом они стояли у окна, глядели, как угасает день, как падают на город сумерки и вспыхивают в поднебесье звезды. Звезды были не такими яркими, как в аравийской пустыне; здесь струился от них ласковый свет, и небо, со всеми его светилами, отражалось в нининых глазах. Теплый ветер залетел в раскрытое окно, растрепал ее волосы. Где-то вдали ударили колокола, и малиновый звон поплыл над городской окраиной.

– Обними меня, – сказала Нина.

Он прижал ее к себе, вдохнул ее запах, коснулся губами ресниц. Пятнадцать лет! Были они или не были? Годы катились вспять, как арба по пыльной дороге…

Враги. Эпизод 1

Счастливая ночь выдалась у Бабаева и Нины. Счастливая, ибо не ведали они грядущего и ничего не знали о людях, чьи судьбы сплетутся с их судьбой – да так тесно, что только смерть разрубит этот хитроумный узел. Смерти под силу любые узлы – ведь она, как говорят на Востоке, великая Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, воздающая каждому по делам его.

Спали Бабаев и Нина под пологом весенней ночи, и спали пятеро мужчин, назначенных им в тайные спутники, но еще не ведавших об этом. Кто их назначил? Рок? Судьба? Магические чары? Божество, играющее человеческими жизнями?… В иные времена так, возможно, и сочли бы, но в прагматический век теплых клозетов, кока-колы и виагры привыкли ссылаться на политическую ситуацию, финансовые интересы, распоряжения вышестоящих и обстоятельства неодолимой силы. Их следствием является то или это, одно или другое, и всякий результат понятен и объясним без мистики, без помощи неясных слов, обозначающих судьбу и Бога.

Однако нет следствий без причин, а причины, сингулярные точки в цепи событий, возникают внезапно, вдруг, самым загадочным образом. Вот агент Дабир отозван на родину… вот его рука коснулась пистолета… вот он встретил женщину своей мечты… Все вдруг, и все определяет поворот судьбы. Бесспорно, особые события! Но где меж них первопричина? Где точка прорастания грядущего? Возможно, здесь ее нет вообще, а тайна первичного импульса зарыта глубже и связана не с Ниной и Бабаевым, а с другими людьми, что спят сейчас в своих постелях? С их замыслами, их амбициями, их понятиями о добре и зле?…

Денис Ильич Полуда, принц алюминия, герцог никеля и меди, барон полиметаллов, почивал в своей усадьбе в Пущино. Спал спокойно, так как помнил даже во сне, что все вокруг принадлежит ему – на много, много километров.

Желтый Владимир Аронович, магнат масс-медиа, ночевал у восходящей эстрадной звезды. В эту ночь, утомленный звездными ласками, он забылся тяжелым сном. Звезде не исполнилось двадцати, а Желтый разменял седьмой десяток.

Пережогин, как и Полуда, спал один. Спал в апартаментах на вершине билдинга в тридцать этажей, штаб-квартиры корпорации РНК. В его пентхаузе не было ни женщин, ни мужчин; охрана дежурила на крыше и в нижних этажах. Пережогин, нефтяной король, не доверял никому.

Петр Аркадьевич Семиряга дремал впол-глаза, вдыхая тонкий аромат лежавшей рядом женщины. Она была одной из постоянных любовниц, сменявшихся в его «охотничьем домике» по строгому графику, с точностью часового механизма. Петр Аркадьевич находился в зрелом возрасте, и сил ему хватало на жену, на трех дам сердца и на случайные связи. Сил хватало, не говоря уж о деньгах! Семиряга владел ста двадцатью двумя банками, фондами, страховыми компаниями, сетью ломбардов, несколькими крупными универмагами и гостиницами. Его считали крупнейшим финансистом на постсоветском пространстве.

Сосновский Борис Иосифович, примерный семьянин, олигарх и доктор философских наук, мирно похрапывал в своей московской квартире. Храп, солидные годы и потеря интереса к женщинам уложили его в одинокую кровать, но его собственная спальня и спальня супруги оставались смежными. Сосновский прожил с женой тридцать восемь лет и не изменил ей ни раза; вместе они проделали долгий путь от нищих аспирантов до богатейших из российских нуворишей. Термин «нувориш», «nouveau riche» [6] на французском, обозначает человека, разбогатевшего на спекуляциях, чему Сосновский соответствовал на сто процентов – по сути своей и призванию он был спекулянтом. Но гениальным.

Информация к размышлению

Выписка из личного дела полковника Али Саргоновича Бабаева

(Это личное дело в архиве Министерства обороны – фальшивка)

Полковник Али Саргонович Бабаев на протяжении последних пятнадцати лет (с 200… года) служил в различных частях и гарнизонах Дальневосточного военного округа (десантный полк, морская пехота, батальон ПВО), а также был временно прикомандирован к подразделениям, несущим охрану государственной границы. За указанный выше срок он неоднократно повышался в воинском звании (от капитана до полковника) и в должности. Награжден орденом «Красная звезда» (за выслугу лет) и рядом медалей; имеет три благодарности командующего округом.

На всех занимаемых должностях А.С.Бабаев демонстрировал качества ответственного офицера, хорошо подготовленного в профессиональном отношении. Исполнителен, вежлив, точен, имеет превосходные физические данные. Легко сходится с людьми, быстро устанавливает контакт с подчиненными, но к панибратству не склонен и требований к подчиненным не снижает. Способен командовать подразделением от батальона до полка. Владеет многими видами оружия: личным стрелковым – в совершенстве; установки «Птурс», «Град» и т. д. – опытный оператор-наводчик; водит катер, вертолет, легкий танк, артиллерийский тягач; инструктор по рукопашному бою.

Проявляет интерес к чтению и театральному искусству. Кроме русского свободно говорит на татарском, армянском и некоторых других языках.

Не женат. Родители умерли. Братьев и сестер не имеет.

Глава 2, в которой Бабаев приобщается к интеллектуальной жизни столицы

Путь доблестного мужа – странствия и битвы. Когда кончается то и другое, муж занимает место в курултае.

Чингисхан, монгольский полководец.

На следующий день, к вечеру, Бабаев вернулся домой. Квартиру ему определили на московской окраине, в Выхино, на Ташкентской улице, но она являлась временным пристанищем – до той поры, пока не завершится его легализация. Прилетев в Москву неделю назад и вселившись в пятиэтажку на Ташкентской, Али Саргонович даже не стал распаковывать свои сундуки и чемоданы – казенная обстановка нового жилья его вполне устраивала. Багаж он сложил в меньшей из двух комнат, а большая служила ему спальней и рабочим кабинетом. Здесь разместились диван, стенка курской мебельной фабрики, телевизор и стол с компьютером. У компьютера он и сидел большую часть дня, знакомясь с различными материалами. Были среди них обзоры по делам экономическим – не мелким, а тем, что двигали шестерни политики, были досье на множество персон, с которыми предвиделись контакты, были директивы Центра, уточнявшие его задачу и круг назначенных к решению проблем. Эта работа являлась для Бабаева знакомой; он обладал аналитическим талантом, любил распутывать паутину интриг и ловить карасей в мутной водице. В Багдаде, при дворе Хусейна, без этого было не обойтись, там всякий чих имел значение: чихнут, мигнут, и покатятся головы. Тонкое дело восток! – думал Бабаев. Но Москва еще тоньше, ибо здесь не откровенная тирания, а вроде бы демократия. Демократию Али Саргонович считал хитрым западным изобретением, не очень подходящим для России.

За Россию душа у него болела, хоть не был он русским и лет до семи, до школы, на русском языке почти не говорил. Родился Бабаев в Ереване, и в жилах его смешались всякие крови: по четверти ассирийской и армянской, татарской и аварской. Именем он был обязан мусульманке матери, а отчеством – деду, христианину и ереванскому сапожнику, который очень гордился своим ассирийским происхождением. Отец Бабаева хоть и являлся полукровкой и членом КПСС, тоже дорожил древними генами, не зная или не желая знать, что ассирийский царь Саргон был деспотом и угнетателем трудящихся Ниневии и сопредельных территорий. Отец, человек способный, дослужился до третьего секретаря горкома и смог отправить сына пусть не в Москву, так в Ленинград. Юный Али учился на Восточном факультете и, владея с детства несколькими языками, добавил к ним арабский и фарси. Затем последовали практика в Тегеране и Каире, работа в посольствах и вербовка в КГБ. К тридцати годам Бабаев был уже майором, имел за плечами ряд успешных дел и был переведен в Москву, в академию внешней разведки. Закончил ее с отличием, встретил Нину, влюбился, однако согласно присяге жениться не мог – а о том, чтобы поехать с молодой женой в аравийские пустыни, не было и речи. Оперативный агент – не стукач-сероглазик в посольстве, сердечная привязанность не для него, жизнь агента беспокойна и чревата массой неприятностей. Случалось, что Бабаев еле ноги уносил, скитался в горах и песках, и лучшим другом был ему ишак или верблюд; случалось, преображался в дервиша или феллаха, в муллу и даже в евнуха; случалось, сидел в нужнике, в зловонных нечистотах, подстерегая персону, назначенную к ликвидации. Время, правда, шло, и стал он из агента резидентом, из майора – полковником, однако с должностями и чинами пришла ответственность: теперь не только награды сыпались из Москвы, не только ордена и поздравления, но окрики и разносы. Побили израильтяне арабов, а кто виноват?… Бабаев, разумеется! Сбежал в Эмираты сотрудник посольства – опять же втык Бабаеву: потеря бдительности, резидент! Украли гулящую барышню, что отдыхала в Анталье, – чей недогляд?… Само собой, Бабаева! А как случилась «Буря в пустыне», тут уж он огреб на всю катушку, чуть в лейтенанта не разжаловали!

Впрочем, последние годы прошли спокойнее: был Бабаев главным военным советником в Ираке, но, конечно, не в посольстве, а у местного халифа. Халиф Хусейн и вся его родня отличались редкой кровожадностью, резали своих без счета и канючили что-нибудь такое, чтобы Иран в распыл пустить и присосаться к нефти у Персидского залива. Лучше всего водородную бомбу с ракетой «Сатана», но если с бомбой не проходит, тогда хотя бы штамм чумы или сибирской язвы… Опасные желания! Тут приходилось маневрировать, чтобы остался Багдад в сфере российской политики, но без вирусов, ракет и бомб. Али Саргонович даже вздохнул с облегчением, когда пришли американцы – тем более, что сей аншлюс в вину ему не поставили. Месяц он сидел на конспиративной квартире в Багдаде, ждал инструкций относительно Хуссейна – вдруг прикажут отыскать и вывезти в Москву. Не приказали, отступились от злодея… Перекрестился он обеими руками, законсервировал местных агентов до лучших времен и перешел иранскую границу. А там и вызов домой подоспел – правда, не на отдых.

Ну, ничего, ничего! – думал Бабаев то на арабском, то на персидском. Пусть не на отдых, зато Нину-джан нашел! А работа… что работа?… работа когда-нибудь кончится… Нам бы только день простоять да ночь продержаться…

Он не сомневался, что справится с новым заданием, сколь бы странным и непривычным оно ни казалось на первый взгляд. Всякий хороший разведчик – политик, тут он фору даст любому клоуну из Думы, любому генералу, шоумену, бывшему секретарю ЦК и даже строителю пирамид. Для Бабаева Дума была чем-то наподобие оранжереи, где выращивались цветы самомнения и нетерпимости. В ней разве что стенка на стенку не ходили, но все другие непарламенские методы применялись без стеснения: могли облить нарзаном, устроить мордобой и оттаскать за волосы даму-оппонента. Народ глядел на эти фортеля с усмешкой и пиетета к Думе не испытывал; то был позор России, несовместимый с древней ее культурой и героической историей. Драки и коррупционные скандалы сменялись в Думе пустопорожней болтовней, а в Чечне тем временем резали пальцы детишкам, дабы побудить их родителей к щедрости, в Москве гремели взрывы, рушились всюду ветхие дома, люди травились поддельными лекарствами, и море суррогатной водки грозило захлестнуть страну.

Чтоб им мокрым джариром [7] удавиться! – со злостью думал Али Саргонович, сидя у компьютера и всматриваясь в лица будущих своих коллег. Кто не хадидж, тот чуян, кто не чуян, тот буджайр разжиревший! [8] От этих людей нужно было решительно дистанцироваться, что на жаргоне КГБ и ФСБ означало физическую ликвидацию. Бабаев уже чувствовал в руке тяжесть пистолета, он был уверен в своих силах, он знал, что справится с любым из этих клоунов. Попасть бы только в этот цирк, на тесную арену власти… Как произойдет внедрение, он мог лишь догадываться, ибо в такие нюансы его не посвящали. Но опыт подсказывал, что всякую крупную операцию сопровождают акты поддержки, особенно в начальной фазе. Это придает ей нужную динамику, чтобы процесс не тормозился, а нарастал с каждым часом и днем. Пока произошло немногое: вызвали его в Москву, снабдили информацией, а в Туле, на Четвертом оружейном, запущен в серию ПД-1… Но не сегоднязавтра дело сдвинется, события помчатся, цепляясь друг за друга, и он окажется в стремительном потоке перемен. Куда принесет его течение? Выбросит на камни, захлестнет водой или позволит доплыть до берега?

Бабаев оторвался от компьютера, встал и начал мерить комнату шагами. Дверь – окно, окно – дверь, между ними с одной стороны – курская стенка, а с другой – диван… Комната была не очень большой и абсолютно безликой; конспиративная дыра, где фээсбэшники званием не выше капитана встречались со всякой шушерой, с осведомителями, филерами и стукачами. Серые обои, серый линолеум на полу, серая обивка дивана, пыльная люстра, а за диваном, у самой двери – зеркало в дешевой раме… Убожество! Впрочем, это не волновало Али Саргоновича. Он размышлял о том, почему его отозвали в Москву, именно его, а, предположим, не резидента ФСБ из Аргентины. В Аргентине сидел Лопес Кузьмич Петров-Ибарурри по кличке Матадор, большой искусник политического закулисья, Бабаеву ни в чем не уступавший. Да и в Нью-Йорке, в Англии и прочих европейских странах, не говоря уж о Кубе или Корее, нашлись бы компетентные специалисты. Почему же выбрали полковника Бабаева? Бесспорно, у него имелся нужный опыт, но разве он – единственный? Есть, есть коллеги столь же подготовленные, эрудированные, изворотливые и к тому же не позабывшие русский язык! Он превосходно владел оружием, но это не являлось редкостью – в секретном ведомстве стрелков, отстрельщиков, забойщиков хоть пруд пруди. Награды? Романтическое прошлое? Хороший козырь для депутата, но среди вышедших в тираж чинов из внешней разведки нашлись бы персоны посолиднее, люди-легенды, служившие по двадцать лет в МИ-5 и ЦРУ… Совокупность всех упомянутых факторов?… Возможно, возможно… Но было что-то еще. Что-то, определившее выбор. Что?

Али Саргонович остановился перед зеркалом, заглянул в него и вдруг прищелкнул языком. Потом хлопнул себя по коленям и расхохотался.

– Вот оно! Мой… я… такой колоритный фигура!.. Фото… как на русски?… фотогеничный, да! Бейбарс, бургут! [9] А депутата должен быть фотогеничный! Очэн важна! – Он подбоченился, прищурил глаз, вытянул руку с воображаемым пистолетом и сказал: – Пиф-паф! Прывет чуян от колоритный Бабаев!

Ему захотелось пройтись. Он облачился в синюю габардиновую тужурку и вышел из дома.

* * *

Добравшись до станции метро «Белорусская», Бабаев заглянул на вокзал и тут же очутился в объятиях блюстителей порядка. Его тормознули два мента: упитанный прапорщик и тощий сержант с мрачной, украшенной пунцовым носом физиономией.

– Откуда, куда, зачем? – поинтересовался прапор, играя дубинкой.

– Из Выхи-ино, – сообщил Бабаев. – В цэнтр. Гулаю.

– А зачем ты гулаэшь? – передразнил сержант. – Чего тебе тут надо, шашлык?

– Погладэть, – чистосердечно признался Али Саргонович. Давно нэ был.

– Не был, и не надо. Вали обратно, кавказская рожа, – сказал прапор, уперев в живот Бабаева дубинку.

Али Саргоновичу захотелось выругаться, но отечественный лексикон он подзабыл, и в голову лезла сплошь персидско-арабская нецензурщина вроде шармута-хаволь. [10] Наконец что-то мелькнуло в памяти, и он, ухватившись за дубинку, рявкнул:

– Ты, шмуровоз! Как стоять прэд па-алковник? Смиррна!

Толстый прапор непроизвольно дернулся, но сержант был невозмутим.

– Па-алковник, говоришь? – протянул он. – А ну как документики проверим!

Проверили, козырнули и удалились с хмурыми рожами. Документы у Бабаева были железные, с тремя печатями, одна другой солиднее.

– Эта что ж тваритса? – пробормотал Бабаев. – Эта… как его?… произвол! Чистый безо-образий!

Он направился к выходу на площадь, но до дверей не дошел – на этот раз его поймали жрицы любви.

– Хочешь отдохнуть с девушкой, капитан? – спросила дебелая красотка, обволакивая Бабаева душным облаком поддельной «шанели».

– Я, ханум, не капитан, я полковник, – отозвался Али Саргонович.

Но произнес он это на фарси, так что девица ничего не поняла. Вероятно, ей почудилось, что клиент уже дозрел. Вцепившись в локоть Бабаева, она оскалила в улыбке частокол золотых зубов и промурлыкала:

– Угости барышню папироской, морячок!

Синяя тужурка Бабаева, похожая на морской китель, ввела путану в заблуждение. Стряхнув ее руку, Бабаев прошипел:

– Нэ куру, ханум. Иди свой дорога!

Но товарки дебелой не собирались упускать клиента. Одна с с серьезным видом предложила:

– Мужчина, хотите улучшить свою сексуальную жизнь?

Вторая с игривым видом толкнула Бабаева в бок, а третья прижалась пышной грудью и шепнула:

– Поцелуй меня! Страстно!

– Пу-уст ишак тебе цэлует, – сказал Али Саргонович, растолкал девиц и выскочил на площадь, сразу напоровшись на другой милицейский патруль. Помахав перед стражами закона своим удостоверением, он пересек площадь и быстрым шагом двинулся по Тверской в сторону Кремля. Он помнил эту улицу, когда она еще носила имя великого писателя, когда мчались по ней «волги» и «жигули», а вывески были такими знакомыми, пришедшими из прошлых лет: «гастроном», «кафе», «ресторан», «ателье мод». Но все – или почти все – изменилось. Собственно, прежними остались только дома, такие же основательные, как раньше, облицованные понизу гранитом, взирающие на прохожих сотнями окон. Но вывески на первых этажах были уже другими, сплошь «салоны», «бары», «бутики» и «шопы», а по мостовой струилась река иномарок, «БМВ» и «мерседесов», «субару» и «лендроверов», «ниссанов» и «пежо». «Жигули» казались в ней редкими гостями – что-то вроде нищих, явившихся на пир жизни, где их совсем не ждут. Москвичи, которые всегда были людьми торопливыми, теперь спешили еще больше – должно быть, боялись что-то упустить или хотели кого-то обскакать. Чуть ли не каждый третий прижимал к уху мобильник и орал, стараясь перекричать рокот моторов: мужчины были озабочены бизнесом, а женщины – мужчинами. Все разговоры были похожи, и до Бабаева то и дело доносилось: «растаможка…», «нет проблем…», «разберусь…», «тормоз…», «классный мужик…», «а он говорит… а я говорю…» Но чаще всего слышалось другое: «деньги перевели?» Еще заметил Бабаев, что прохожие, встретившись с ним глазами, быстро отводят взгляд, а вот милиция смотрит долго и пристально – так смотрит, будто под его тужуркой автомат или, как минимум, пояс шахида. Это внимание было Бабаеву неприятно. Прежде он был своим в многолюдной интернациональной Москве, а теперь ему казалось, что он пришелец и чужак – хуже того, лицо кавказской национальности.

Вот только какой? Называться армянином не стоило, ибо Армения, вместе с родным Ереваном, превратилась теперь в заграницу. Про аварцев в Москве слышали разве что этнографы; для прочих граждан они были безликой «народностью Дагестана» и варились в одном котле с лезгинами, даргинцами и остальными кумыками. Ассирийцы тоже не подходили – ввиду кровавого прошлого, известного всем, кто обучался в средней школе. Так что Бабаев, по зрелом размышлении, решил, что он татарин. В нынешней России, от которой отделились Украина с Белоруссией и другие жаждущие самостийности территории, татары сделались народом уважаемым, вторым после титульной нации. У татар была своя земля, место исконного обитания, были своя древняя столица и свои лидеры, были энергия и ум, а еще была нефть. А вот миллионов евреев, способных составить им конкуренцию, в России уже не было. Те евреи поднимали израильскую целину или трудились в Штатах, в секретных лабораториях, где куется мощь заокеанской державы.

Али Саргонович печально вздохнул. К евреям – не к израильтянам, а к российским евреям – он относился с пониманием. Евреи, как и сам он, были нацменами. Причем без всяких шансов выбиться в татары. Что касается современной Москвы, то она Бабаеву определенно не нравилась. Пестрая и суетливая как Багдад, она была лишена милых его сердцу багдадских реалий – не встречались на улицах ишаки и верблюды, не тянулись ввысь минареты, не слышался клич муэдзина и слишком сильно воняло выхлопными газами.

Он свернул на Кузнецкий Мост, прошел мимо МХАТа и остановился, вспоминая. Где-то тут был уютный ресторанчик с кавказской кухней, скромное такое заведение в полуподвале, чей вид, белоснежные скатерти и вкусные запахи хранил он долгие, долгие годы. Он бывал там с Ниной… Там коллеги по академии внешней разведки обмывали звездочки… Там он пил на брудершафт со многими людьми – иных уже нет, другие – важные чины в коммерческих структурах, а третьи сделали карьеру в ФСБ, сидят в генеральских кабинетах и надевают по праздникам штаны с лампасами… Памятный ресторан! Как же он назывался? «Чинара»?… «Кипарис»?… Определенно, «Чинара»! Зайти, поужинать, вернуться в прошлое…

Но ресторанчик исчез. Вместо него таращил наглые окна секс-шоп, в витринах коего были выставлены надувные куклы, огромные резиновые пенисы и еще какая-то непонятная техника. Бабаев плюнул и прошел мимо. Где-то дальше находился Дом Художника, и там тоже был ресторан. Возможно, был – если художников не выселили бутики с дамским бельем и колготками.

Близился вечер. Небо над столицей слегка померкло, сделалось прохладнее. Майский ветерок скользил в ущельях улиц, впитывал запахи бензина и асфальта и, выбравшись из каменных джунглей, чистил перышки на просторах Яузы и Москва-реки. Ветер казался Бабаеву дыханием гигантского города, чуть смрадным, чуть приторным, не очень благоуханным, но зато знакомым. Каир и Дамаск, Багдад и Стамбул пахли иначе… Бензина меньше, но больше испарений от тысяч и тысяч человеческих тел, запахов острой пищи, нагретого солнцем камня и сложных ароматов, источаемых базарами… Вдруг ему вспомнилось, как пах по весне Ереван – цветами, зеленью и свежестью, что струилась с гор. Но, очевидно, того Еревана, города его детства, уже не было; тот Ереван канул в Лету, как Москва с улицей Горького и сладкими губами юной Нины.

В таком ностальгическом настроении Бабаев приблизился к Дому Художника и увидел, что перед выставочным залом сгрудился народ – не меньше, чем с полсотни девиц и парней богемного вида. Решив, что с ужином спешить не стоит, Али Саргонович протолкался к двери, украшенной объявлением: «Вернисаж Детей Четверга. Драпеко, Паленый, Бей-Жигулев, Клинский». Вероятно, то были имена живописцев, а почему звались они Детьми Четверга, Бабаев выяснил из жужжавших кругом разговоров: эти мастера палитры и кисти работали один день в неделю, а именно в четверг. Причина такой избирательности была проста: пить они начинали в пятницу и к четвергу как раз просыхали.

Заметив, что в двери пускают не всякого, Бабаев ощутил желание туда попасть. Было ли это праздным любопытством или жаждой человека, изголодавшегося по искусству? Восточные красоты, мечети и дворцы ее утолить не могли, ибо Аллах запретил изображать людей и животных, а без них что за живопись! Арабы строго выполняли сей запрет, турки и персы его нарушали, но в скромных масштабах. Так ли, иначе, но Бабаев вдруг понял, что за пятнадцать лет его нога не ступала ни в один музей. Точнее, в картинную галерею, ведь музеи с памятниками древности были и в Багдаде, и в Каире. Но их он тоже не посещал – служба не оставляла времени для развлечений.

Сейчас ему хотелось приобщиться к московской интеллектуальной жизни. Очень хотелось! Может быть для того, чтобы при следующей встрече с Ниной сказать: знаешь, джан, я побывал на выставке, и там…

Али Саргонович открыл дубовую дверь и очутился лицом к лицу с мускулистым молодым человеком.

– Ваш пригласительный билет?

– Нэ имею. Но хачу па-асматрет, – произнес Бабаев.

Мускулистый страж сунул руку под пиджак и напрягся.

– Мой нэ бандит, мой па-алковник, – со вздохом вымолвил Бабаев и показал свое удостоверение.

– Без пригласительного даже полковникам нельзя, – сообщил мускулистый, но руку вытащил.

– А так можна? – Бабаев протянул ему купюру. Страж уставился на нее с выражением хирурга, узревшего в животе больного свисток от чайника.

– Это что, папаша?

– Эта денги. Динар из Ирак.

– А почему не монгольские тугрики? – осклабился мускулистый. И добавил: – Цвет не тот. На капусту не похоже.

– Эта похоже? – Бабаев показал охраннику двадцать баксов.

– Самое то. Проходи! И не вздумай бузить!

Распахнув пиджак, мускулистый предъявил кобуру с «ТТ».

– Для дураков Аллах припас тупые мечи, – пробормотал Бабаев на арабском. О пистолете «ТТ» Али Саргонович был невысокого мнения.

Кивнув, он проследовал дальше и очутился среди кавалеров и дам, круживших по залам, увешанным крупноразмерными полотнами. Дамы были молоды и хороши собой или казались таковыми в макияже и туалетах от Версаччи, Кардена и Диора. Кавалеры носили более явные приметы возраста: среди этих шоуменов, бизнесменов и средней руки политиков одни были толстыми, другие – лысыми, а лица третьих намекали на близкую дружбу с зеленым змием. Публика явно состояла из любителей потусоваться; они фланировали туда-сюда в облаке ароматов от Коко Шанель, сбивались в группки, пересмеивались, что-то обсуждали, мужчины солидно кивали головами, женщины, восторженно ахая при встрече, целовали воздух у накрашенных щечек приятельниц. Компания журналистов отоваривалась у буфета коньяком и бутербродами, персоны в крепком подпитии бродили в поисках сортира, гламурные барышни щебетали и закатывали глазки, суетясь вокруг хмыря в заляпанном красками халате – должно быть, одного из живописцев, устроителей выставки. Но на картины никто не смотрел.

Кроме, разумеется, Бабаева. Не будучи наивным, он, тем не менее, полагал, что в картинной галерее нужно смотреть на стены с развешанными там полотнами, а не топтаться по паркету и не хлестать коньяк. К тому же изучение картин не мешало вникать в разговоры и собирать полезную информацию. Как всякий разведчик высокого класса, он владел искусством заниматься сразу двумя-тремя делами – в данном случае разглядывать одно, а слушать другое.

Перед ним красовались пейзажи и натюрморты Паленого. Их сюжетообразующим моментом была бутылка: бутылка в окружении селедочных голов, бутылка с ядовито-зелеными огурцами, с консервами, с парой стаканов, бутылка на фоне стиральной машины и плошек с чипсами. Бутылку художник выписал очень тщательно, а остальное тонуло в тенях или казалось слегка размазанным; несомненно, то был особый прием, концентрирующий внимание на главном предмете. В пейзажах тоже не обошлись без бутылок – из их горлышек произрастали ветви, усеянные вместо листье опять крохотными бутылочками.

За такое в прежние годы в Магадан ссылали, подумал Бабаев. В лучшем случае, на сто первый километр!

Он навострил уши – мимо проходили два интеллигента, похожие на критиков. Один, скользнув небрежным взглядом по бутылочной роще, сказал:

– Сплошная эклектика. Все вторично, все!

– Увы! Паленый – не Поленов, – согласился другой. – Да и Драпеко с этим Клинским те еще уроды, не говоря уж про Бля-Жигуля…

– Однако Папа Жо придет, – понизив голос, произнес первый. – Он…

Критики удалились, а Бабаев переместился к полотну художника Клинского. Оно называлось «Кто пойдет за Клинским?» и являло толпу голых молодых людей и барышень с унылыми физиономиями, окруживших огромную пивную бутылку – видимо, пустую. Глядя на эту бутыль, Али Саргонович пытался вспомнить, кто же такой Папа Жо, но ничего на ум не приходило. Модный певец? Знаменитый спортсмен? Тележурналист со скандальной репутацией?… Он терялся в догадках.

Из толпы донеслось:

– Сам будет…

Бабаев скользнул поближе к кружку девиц и дам. С бокалами шампанского они стояли под картиной «Черная дыра». Это и была дыра – дырка в полотне, заклеенная черной бумагой.

– Сам будет, – прошелестело снова.

– Неужели?

– Точно тебе говорю!

– Что ему тут делать?

– Он по всем тусовкам шастает. И потом… – тише, однако не шепотом, – Драпеко ведь гомик, а он с «голубенькими» в дружбе.

– И сам… сам тоже?…

– Ну что ты! Просто импотент. Не раз проверено.

– Тут и раза хватило бы…

Дамы захихикали. Сексапильная девица с длинным носиком и основательной челюстью покосилась на Бабаева да так и застыла, пожирая его взглядом. Он поспешил затеряться в толпе. Вслед ему понеслось:

– Ка-акой мужик! Чур, мой! Я первая глаз положила!

Бабаев скрылся в другом зале – в том, где функционировал буфет. Здесь, под картиной «Тусовка», выполненной в стиле «сюр» (розовые полоски, напоминавшие глистов, сине-зеленый фон и подпись «Бей-Жигулев»), болтали два журналиста – один совсем пьяный, другой подвыпивший.

– С-сегодня ч-что за день? – спрашивал труженик рюмки и пера, держась за стену.

– Четверг, – отвечал тот, что потрезвее.

– А п-почему?

– А потому, что вчера была пятница! Мы на вернисаже у Драпеко, идиот! Он из Детей Четверга!

Бабаев сделал вид, что изучает бумажку с ценой в углу картины. Цена кусалась. Чтобы ни говорили критики, Бей-Жигулев задешево не продавался.

Кто-то ущипнул Бабаева за локоть. Основательно так ущипнул пробило даже сквозь тужурку.

Он обернулся. Перед ним была девица – та сексапилка с длинноватым носиком. Вообще-то Али Саргонович считал, что девичий возраст кончается на двадцати годах, но в Москве на это смотрели иначе. Барышне, удостоившей его вниманием, было под тридцать, и этот факт просвечивал сквозь грим не спасали даже декольте, загар из солярия и накладные ресницы. Все это лишь подчеркивало, что перед ним не просто девица, а особа с изрядным опытом.

– Шарлотта Бронтеева, репортер, – представилась Лошадиная Челюсть. – А ты, брюнетик?

– Бабаэв, – буркнул Али Саргоновмч.

Шарлотта стрельнула глазками. Казалось, она ждала продолжения или, возможно, комплиментов, но черты Бабаева не дрогнули. Сейчас он походил на сфинкса – такой же невозмутимый, загадочный и абсолютно каменный.

– Не узнаешь меня, Бабаев? – сказала дева, призывно улыбнувшись. – Я – дрянная девчонка.

– Таких нэ знаю, – ответил Али Саргонович, обошел ее и направился к выходу. После знакомства с шедеврами Детей Четверга настроение у него упало, но хороший ужин мог его исправить.

Шарлотта, однако, не отставала от Бабаева ни на шаг и пыталась пробудить интерес к собственной персоне:

– Я очень дрянная девчонка!

Сухой кивок.

– Я алкоголичка!

Снова кивок.

– Я наркоманка!

Кивок.

– Еще я писательница. Бабаев, ты читал мои книги?

Молчаливое покачивание головой.

– Еще я снимаюсь в порнофильмах. Оральный секс, лесбийские игры и все такое… Но ты не беспокойся, брюнетик, я и с бабами могу, и с мужиками. Хоть с козлами и бульдогами… Разочарован не будешь.

– На тебя, бикеч, [11] даже верблюд не помочится, – сказал Али Саргонович – но, разумеется, на турецком.

Это было ошибкой. Услышав восточную речь, Шарлотта решила, что перед нею нефтяной магнат из Эмиратов и вцепилась в Бабаева обеими руками. Хватка как у краба, не отдерешь, подумал Бабаев и поволок девицу к выходу.

Но до дверей не добрался – толпа внезапно раздалась, и на пороге возник мужчина за пятьдесят, с отвислыми щеками и всклокоченной шевелюрой. Выглядел он слегка потасканным, однако волны энергии так и расходились от него, сотрясая воздух и вгоняя публику в испарину. Можно было ожидать, что он сейчас взорвется словно бомба, или превратится в смерч, или хотя бы кого-то укусит – последнее, судя по лихорадочному блеску зрачков, казалось самым вероятным. За этим типом двигалась свита, дюжина или больше персон, а рядом вышагивал упитанный человечек с бледно-голубыми навыкате глазками, жалкой кнопкой носа и срезанным подбородком. Размахивая руками, всклокоченный что-то толковал упитанному.

– Возможно, Россия станет зоной пассионарного толчка… долетело до Бабаева.

– Насчет толчка верно подмечено, – пробормотал кто-то за бабаевской спиной.

Он наклонился к Шарлотте, морщась от приторного запаха ее духов.

– Эта что за кулсум? [12]

– Бабаев, ты на каком свете живешь? – изумилась дрянная девчонка. – Это же Папа Жо! Наш Вованчик! Я с ним спала… то есть пыталась…

– А полное имя знаэшь?

– Жоров Владимир Маркович, лидер национал-либералов, сообщила Шарлотта. – Большой хохмач! Продажная шкура, импотент, но очень влиятельный.

Пожалуй, знакомство с этой бикеч полезно, решил Бабаев. Пусть алкоголичка и порнозвезда, зато неплохой источник информации! Впрочем, о Жорове он знал, хотя в директивах Центра прозвище его не сообщалась. Папа Жо являлся депутатом Госдумы, главой фракции НЛП и возможным клиентом Али Саргоновича.

– А кто другой? – спросил он. – Тот, бэзносая?

– Помукалов по кличке Мутантик. – Шарлотта усмехнулась. – Мой издатель-благодетель… С ним я тоже спала. Три таблетки виагры, и все у нас было тип-топ. Очень даже! Он немного шизофреник, на транквилизаторах сидит, а на этом фоне виагра…

Но Бабаев ее не слушал, а пристально глядел на Папу Жо. Тот, одобрительно кивая, прошелся мимо нескольких полотен, мимо портрета «Голый в шляпе», мимо пейзажа «Осенний свист», мимо картины Клинского, изображавшей одноименную бутылку пива, взлетающую, подобно ракете, в космос. Дальше висело гигантское полотно Бей-Жигулева «Заседание ЦК КПСС». Члены ЦК обозначались живописцем символически, кто бровями, кто лысиной или усами, кто фуражкой или золотыми звездами, и все эти знаки были как бы впечатаны в спинки кресел, а над главным сиденьем в виде трона парил ангельский нимб. Папа Жо остановился перед картиной и обвел ее горящими глазами. Его щеки налились кровью, волосы встали дыбом, и синие электрические искры сорвались с них, ударив в потолок. Он вскинул руки, стиснул кулаки и заорал:

– Коммунисты! Монстры, упыри, позор России! Терпеть не могу! Когда я прохожу мимо коммуниста, задерживаю дыхание – воняет мавзолейной гнилью! Шпана большевистская! Ворье, бандиты! Насосались крови народной и пустили страну в распыл! Просрали державу! Святую нашу миссию!.. Чтоб от Ледовитого океана до Индийского… от Тихого до Атлантического… От Аляски до Кубы…

Мужчина бешеного политического темперамента, подумал Али Саргонович. Но стрелять наверняка не умеет.

К лидеру НПЛ подскочила тощая дама, увешанная микрофонами и камерами, и зачирикала, мешая русский с английским и французским – брала у политика интервью.

– Что за жэрдь? – спросил Бабаев.

– Марсельезка, – пояснила Шарлотта и, сообразив, что Бабаев не понимает, добавила: – Марсельеза Пежо-Ренуар из Парижа, обозреватель «Матэн». С ней я тоже спала. И с Тойфелем спала, ее любовником.

С кем ты только не спала!.. – подумал Бабаев, вздохнул и решительно двинулся на улицу, а оттуда – в ресторан. Первый выход в свет его утомил, и к тому же он проголодался. Дрянная девчонка Шарлотта Бронтеева тащилась следом, жарко дышала в ухо, шептала, что у нее черный пояс по сексу, и обещала массу интимных радостей. Как источник ценной информации, ужин она заслужила. Бабаев записал ее телефоны и адрес, потом велел тащить шампанское, коньяк и виски, напоил Шарлотту в дым и отправил на такси в бессознательном состоянии.

Враги. Эпизод 2

Утром Кира Львовна, супруга Сосновского, напомнила ему:

– Яше позвони. Пусть займется Хорватией.

– Но зачем Яше?… – возразил Борис Иосифович. – У меня есть юридический отдел. Скажу им, и все сделают.

Кира Львовна пренебрежительно отмахнулась.

– Знаю я твоих юристов! Все будет не там, не то и не по той цене. Яше звони! Он хоть и гоблин, а свой человек.

Сосновский почесал в ухе и кивнул, не желая спорить с женой. Речь шла о покупке острова Трач или даже целого архипелага у адриатических берегов Хорватии, где-нибудь напротив Сплита. У Бориса Иосифовича уже имелся островок в Тихом океане, а еще четыре виллы в таких приятных местах, как Брайтон, Ницца, Флорида и Коста дель Соль под Малагой, но Кира Львовна предпочитала Хорватию, где понимали русский язык и относились к богатым россиянам с особым уважениям. Степень уважения была пропорциональна капиталу Сосновского, который приближался к двадцати шести миллиардам; это гарантировало улыбки и поклоны всех хорватов, общавшихся с его женой, с дочерью и внуками. Что касается более продвинутых держав, то их Кира Львовна не очень любила, утверждая, что смотрят там на нее как на чукчу из поселка Сусуман. Выражалась она еще крепче: дашь, мол, официанту сто евриков на чай, а этот французик кислую рожу корчит, словно ему дрек в бумажке протянули. В Хорватии за эти деньги можно было день прожить, тем более на собственном острове. Там за лишний доллар кланялись до земли.

Приехав в офис, Борис Иосифович звонить Яше не стал, велел связаться с ним третьему секретарю. Не та птица этот Яша, чтобы сам Сосновский с ним беседовал и поручения давал! Пропасть между ними была огромна, ибо таких людей, как Сосновский, на планете обитало сотни две, а всяких Яш насчитывались миллионы. К тому же Борис Иосифович был занят – в голове у него зрел гениальный план, некий гешефт, работа над которым требовала уединения и ничем не нарушаемого полета мысли. Он приказал, чтобы его не беспокоили, заперся в кабинете, закурил сигару и начал медленно кружить вокруг стола, обдумывая новую спекуляцию, взвешивая мощь и решимость своих партнеров и размышляя о политическом резонансе, каким всегда отзывается крупная финансовая афера.

Уши у него горели и чесались. Верный знак, что посетившая его идея не только гениальна, но и глобальна! Ему вдруг вспомнился роман Эренбурга «Трест Д.Е.», читанный-перечитанный в молодые годы. Трест по уничтожению Европы… Уничтожить не трудно, подумал Сосновский, куда сложнее подмять и покорить!

Информация к размышлению

«Бюллетень Государственной Думы»

С прискорбием извещаем о трагической гибели нашего коллеги Федора Мокеевича Расстегаева, пламенного коммуниста, депутата Госдумы от Талды-кейнарского национального округа. Он принял смерть от рук пока неизвестных злоумышленников: утром 22 мая сел в машину, собираясь отправиться на заседание Думы, но когда водитель включил зажигание, последовал мощный взрыв. Расстегаев, его водитель и охранник погибли на месте. Ведется следствие, и мы надеемся, что преступники будут изобличены и наказаны.

Память о Федоре Мокеевиче Расстегаеве, видном государственном деятеле, который занимал ряд ответственных постов и являлся примером служения стране и народу, вечно будет жить в наших сердцах.

Председатель Российской партии коммунистов-ленинцев С.М.Жиганов и группа товарищей.

* * *

Распоряжение главы Центризберкома К.К.Троеглазова

В связи с гибелью депутата Ф.М.Расстегаева, назначить внеочередные выборы в нижнюю палату Госдумы по Талды-кейнарскому национальному округу на 31 мая 200… года. Регистрацию кандидатов провести в срок до 29 мая 200… года.

* * *

«Оппозиционная газета», 25 мая 200… года

Ушел из жизни еще один замшелый мастодонт советской эпохи, сделался жертвой террористического акта, направленного неведомо чьими руками – то ли мафия постаралась, то ли алчущие власти молодые коллеги по партии, то ли кто-то еще. Впрочем, сейчас модно валить все такие преступления на чеченских бандитов, хотя г-н Расстегаев ничего дурного им не сделал – он даже не посещал заседания Думы, когда там ставились вопросы по Чечне. Его, как депутата, занимали сугубо нравственные категории; он прославился на поприще, связанном с сексом.

Ф.М.Расстегаев родился в 1933 году, но где, точно не известно – может быть, в Москве или другом городе средней полосы России. Закончил ремесленное училище по специальности слесарь-сантехник, но с трубами и кранами не возился ни дня – отслужив в армии, пошел по партийной части. С пятидесятых годов до начала перестройки продвинулся от третьего секретаря райкома ВЛКСМ до члена ЦК КПСС, завотделом коммунистического воспитания молодежи. В девяностые годы, пользуясь мощной поддержкой Российской партии коммунистов-ленинцев, был избран губернатором Смоленска, а затем Калуги. На склоне лет отрешился от беспокойной губернаторской должности и пролез, хотя не без скрипа, в Думу по Талды-кейнарскому округу. Поговаривали, что его избрание случилось в результате сговора между коммунистами и национал-либералами – последние сняли своего кандидата. Для талды-кейнаров Расстегаев являлся типичным московским «варягом», который, пробившись в депутаты, прочно забыл о своих живущих в тундре избирателях. Во всем остальном он был ординарным политиком нынешней эпохи: голосовал по зову сердца, которое всегда прислушивалось к велениям компартии и г-на Жиганова, карман держал открытым для даяний, ездил на «БМВ», пристраивал друзей и родичей на теплые местечки и пил исключительно французский коньяк. Он прославился двумя законопроектами – разумеется, не получившими статус законов: первый предусматривал налог на проституток в размере 90 %, второй касался мер борьбы с лицами нетрадиционной сексуальной ориентации. Поэтому вполне возможно, что Расстегаева взорвали голубые или гулящие девицы.

* * *

Справочник «Народы России», раздел «Талды-кейнары»

Талды-кейнары относятся к малым народам Крайнего Севера; их численность в настоящее время не превышает двух тысяч человек. Они принадлежат к той же самодийской языковой группе, что нганасаны и ненцы; до револющии все эти народы называли «самоедами». Талды-кейнары обитают в тундре, на берегах пролива Лаптева, между устьями двух крупных рек, Яны и Индигирки. Традиционные занятия: охота, кочевое оленеводство, разведение ездовых собак. Административный центр Талды-Кейнарск; находится на семьдесят второй параллели и является одним из самых северных поселений на нашей планете.

* * *

Центр – агенту 007/54П, кодовое имя Дабир

Открылась вакансия. Вы зарегистриваны кандидатом. Действуйте.

Дабир – Центру

Информация о соперниках?

Центр – Дабиру

Они вам не соперники. Слизняки.

Глава 3, в которой описано, как Бабаева избрали депутатом по Талды-кейнарскому округу

Выбирайте шерифом того, кто лучше стреляет.

Закон Дикого Запада.

Пегасов с Берендейским в самом деле походили на слизняков оба гладкие, упитанные, лоснящиеся. Пегасова выставили нацлибералы, но он являлся кандидатом-фикцией, ибо депутатское кресло от талды-кейнаров предназначалось Берендейскому, верному сыну РПКЛ, то есть Российской партии коммунистов-ленинцев. Так уж повелось, что от всех дальних и темных уголков России, от всех ее малых, почти исчезнувших народов, в Думу или в иные руководящие органы избирались коммунисты. Эта традиция шла с советских времен, с той эпохи, которая не баловала граждан разнообразием мнений и политических платформ. Партия была одна, и малые народы тундры и тайги доверили ей представительство своих национальных интересов. Главный из них заключался в том, чтобы спирт поступал бесперебойно, а к нему прилагались сахар, мука и патроны.

Новые крупные партии, пропрезидентская «Солидарность», ППП и аграрии, на Крайний Север без нужды не лезли, считая эти дальние края коммунистической вотчиной. У демократов, как «левых», так и «правых», не было денег, чтобы туда долететь, развернуть пиар-компанию и поучаствовать в выборах. У «Персика» деньги водились, но не было резона тратить их на малочисленный и столь дремучий электорат, что о персиках в тех палестинах никто слыхом не слыхал и видом не видывал. И потому конкуренцию РПКЛ составляли одни нацлибералы, и то лишь по причине наглой всеядности. Впрочем, эта тактика имела смысл: хоть Папа Жо был на ножах с коммуняками и неприязнь свою демонстрировал часто и пылко, от выгодных альянсов он все-таки не отказывался. Так что схватки национал-либералов с РПКЛ походили на борьбу нанайских мальчиков: где-то Папа Жо трубил отбой, пропуская ленинцев вперед, а где-то ленинцы включали конкурентам зеленую лампу Ильича. Случалось это в глухих углах, куда эмиссарам Центризберкома не добраться, а уж глуше Талды-Кейнарска во всей России места не было.

Путь туда оказался нелегким: три кандидата-соперника летели из Москвы до Якутска, от Якутска до городка Казачье, что в устье Яны, а дальше, как предполагалось, их повезут на местном транспорте. Возможно, на снегоходах, вертолетах, оленьих упряжках или чем-то более экзотическом. В Казачий летели на стареньком «Яке», и в салон, рассчитанный на полтора десятка пассажиров, еле влезла свита Берендейского – менеджеры, пиарщики, журналисты и охрана. Пегасов был скромнее и ограничился двумя помощниками, тогда как Али Саргонович, считавшийся независимым кандидатом, обреченным на проигрыш, летел в одиночестве. Перегруженный «Як» еле оторвался от взлетного поля, поскольку кроме пассажиров был набит пачками агиток Берендейского и его же дарами избирателям. Главным из них были тридцать ящиков водки и закуска – бычки в томате и завтрак туриста.

В дороге Пегасов с Берендейским мирно беседовали, невзирая на разницу в политических взглядах, а на Бабаева посматривали с пренебрежением и в разговор с ним не вступали. Бабаев был для них темной лошадкой, причем не слишком сытой: то, что он отправился в Талды-Кейнарск один, без помощников и подарков, говорило о скудости средств, ассигнованных на избирательную кампанию. Оба соперника полагали, что Али Саргонович – чеченский авторитет, возмечтавший, по тем или иным причинам, о депутатской неприкосновенности. Но, вероятно, он был не очень состоятельным авторитетом или же не понимал цены вопроса. Неприкосновенность нынче стоила дорого.

Бабаев однако не печалился и не выказывал свой гордый нрав. В дороге было у него занятие – он приобрел в Москве две книги Шарлотты Бронтеевой и читал их с большим удивлением и, можно сказать, даже с интересом. Книги были полезны во всех отношениях: он вспоминал русский язык в его современной версии, знакомился с образчиком физиологической прозы и вникал в личную жизнь новой своей приятельницы – возможно, небесполезного информатора. Первая книга называлась «С кем я спала», вторая – «С кем я сплю сейчас», и в предисловии к ней сообщалось, что авторесса собирает материал для третьего тома – под заглавием «Я сплю с кем попало». Образ Шарлотты, встававший с книжных страниц, был для Бабаева неожиданным: не просто гулящая девка, плевок верблюда, а истинный коллекционер. Коллекции бывают разные, думал Али Саргонович; одни собирают картины, другие – роскошные яхты, третьи, как покойный Хуссейн, головы врагов, а эта бикеч – знаменитых мужчин. Ну и Аллах с нею! Главное, не попасть в ее коллекцию…

«Як», пробив облака, пошел на посадку. За иллюминатором мелькнул засыпанный снегом городок, трубы, коптившие небо сизыми дымами, река, еще скованная у берегов тонким льдом. Под колесами расстелилось белое поле, последовал сильный толчок, взревели и смолкли двигатели. Машина замерла. Из кабины появился второй пилот, откинул дверцу люка, выдвинул трап и молвил:

– Прибыли, господа!

– За дело, раз прибыли, – сказал Берендейский, набросил на плечи бобровую шубу и полез к выходу. За партийным лидером потянулась его свита и Пегасов с помощниками. Али Саргонович, в теплой куртке и с рюкзаком за плечами, вышел одним из последних.

Встречали их с северным гостеприимством: развевались на холодном ветру триколоры, оркестр играл российский гимн, симпатичная девушка с раскосыми глазками поднесла каравай хлеба с водруженной на нем солонкой. Были еще какие-то молодцы в кухлянках – одни обменивались с прибывшими рукопожатиями, другие бросились к самолету, потащили из грузового отсека плакаты Берендейского, консервы и ящики с водкой. На краю аэродрома виднелась еще одна толпа, не меньше сотни человек; там приветственно махали руками и длинными шестами, и оттуда доносился протяжный вой собак.

К Бабаеву подошел полный человек в летах с двумя спутниками помоложе, протянул руку и представился:

– Яков Абрамыч Гыргольтагин, гунбернантор. Ты Бабай? – Али Саргонович кивнул. – Холосо! Тогда будь знаком: Кукун Кац и Шлема Омрын. Они помогать тебе на выболах.

Губернатор округа, понял Бабаев, пожал Гыргольтагину руку, поздоровался с Кацем и Омрыном и спросил:

– Едем?

– Сколо-сколо. Пока ешь по обычай. Ривка поднесет.

Губернатор направился к ящикам, которые выгружали из самолета, а к Али Саргоновичу подскочила девушка Ривка с караваем и солонкой. Каравай был слегка обглодан – видно, Пегасов с Берендейским к нему уже приложились.

– Ешь, Бабай, – сказал Кукун Кац.

– Ешь, Бабай, – повторил Шлема Омрын.

Ветер посвистывал, вздымал ледяную поземку и холодил лицо. На четыре стороны света тянулись снежные поля, такие же бескрайние, как пустыни юга. Полуденное солнце стояло в зените, светило, но не грело: весна в этих краях еще не началась. Дыхание расплывалось в морозном воздухе серебристым облачком. Оркестр – три трубы и барабан – закончил с гимном и принялся наяривать «Увезу тебя я в тундру».

Бабаев отломил кусочек хлеба, обмакнул в солонку, пожевал. Девушка Ривка, Шлема и Кукун глядели на него с приятными улыбками. Круглые простодушные лица, темные волосы, полные губы, высокие скулы… Глаза, однако, светились затаенной хитрецой, волосы слегка вились, и в чертах проглядывало нечто южное, столь же не свойственное самоедскому племени, как имя Шлема или фамилия Кац. Может быть, кого-то это удивило бы, но только не Бабаева – генеалогию талды-кейнаров он изучил от альфы до омеги.

К семидесятым годам прошлого века этот народ незаметно вымирал. Талды-кейнары не могли пережить заботу партии и правительства: колхозы и охотничьи хозяйства, деревянные дома и огороды, библиотеки с собраниями классиков марксизма и остальные затеи, которым полагалось вырвать их из тьмы невежества. Они доверяли шаманам, а им говорили, что религия – это опиум; они привыкли кочевать, а их сгоняли в поселки и заставляли сеять картошку в вечной мерзлоте; им спускали план по оленьему мясу и песцовым шкуркам, но песцов и оленей уже не было: одних перебили, других доели. Правда, оставался главный двигатель прогресса – спирт; потребность в нем не иссякала, словно люди в тундре размножались быстрее кроликов.

Почти на том же меридиане, где догнивали талды-кейнары, только южнее на две с половиной тысячи километров, располагался заповедник под именем Биробиджан. Думало советское правительство, куда бы загнать евреев, чтобы в столицах не мелькали, думало и придумало: на границу с Китаем, в уссурийскую тайгу. Однако евреи, со свойственным им коварством, там не задержались, а расползлись по ближним городам, Хабаровску, Владивостоку, Благовещенску. В тех краях платили прибавку за дальность, но были места еще соблазнительней, с полярным коэффициентом. И потянулось еврейское племя от китайских рубежей на север, в далекую Арктику, решив: где рубль длиннее, там и страна обетованная. Не все, конечно, ехали, а самые крепкие и предприимчивые, и набралось их сотен пять. Прибыли они на берега пролива Лаптева, глядят – а там талды-кейнары, в том же примерно количестве, считая с младенцами и стариками. Все пьяные, кроме младенцев, но и те хлебный мякиш со спиртом сосут. Удивились евреи, пожалели убогих и решили частично ассимилироваться. Закупили песцов и оленей на свои полярные прибавки, сожгли дома, воздвигли чумы и ввели сухой закон. Постепенно дело наладилось. Шел год за годом, кто уезжал, кто приезжал, а в чумах уже пищали хитроглазые детишки, и скакали на оленях парни и девицы семитской внешности, но по паспорту все, как есть, талды-кейнары. Такое у евреев было свойство в СССР: хоть с чертом породнятся и станут вовсе уже не евреями.

Так ли, иначе, но свежая кровь спасла талды-кейнаров от вырождения. Их племя плодилось и размножалось, но к простодушию сынов природы добавились хитрость и гибкость, а также тонкое искусство соответствия моменту. Во времена Андропова был у них партком, в эпоху Горбачева – комитет по перестройке, а с явлением в Россию демократии они избрали губернатора. Только с думским представителем им не везло: своих такого калибра не водилось, а из Москвы им слали сущих крысюков.

Самолет разгрузили. За штабелем ящиков, где крутились парни в кухлянках, раздался характерный звон. Бабаев прислушался, склонив голову к плечу, потом спросил:

– Бьют?

– Бьют, – подтвердил Шлема Омрын. – Бутылка нам не надо. Нам надо компутел.

– Выбрать меня, будет компутер, – проворчал Али Саргонович.

– Ты, Бабай, еще не агитируй. Рано! – посоветовал Кукун Кац. – Приедем в Талды-Кейнарск, тогда агитируй. Тогда всему народу скажешь. Речь будешь говорить?

– Эсли нада, – отозвался Бабаев. – Мой не мастер болтат. Из речей, уртак, шубы не сошьешь.

– Мудлое слово! – восхитился Шлема Омрын. – А сам ты, Бабай, из каковских? На русского влоде не похож.

– Мой из татар, – сказал Бабаев, немного подумав. Потом спросил: – Ехать нэ пора? Далэко до Талды-Кейнарска?

– Девяносто километлов, – ответил Шлема и прищурился на солнце. – Засветло будем, птицей долетим. – Он сдвинул шапку на лоб и почесал в затылке. – Значит, ты из татал, Бабай… А еще мы слышали, что ты полковник. Велно?

– Палковник в отставке, – уточнил Али Саргонович.

– Палтийный?

– Теперь нэт. Теперь мой вольный стрэлок.

– Это холосо. Бизнусман?

– Вроде как, – молвил Али Саргонович и сам удивился – вырвались эти слова на чистом русском языке, без всякого акцента. Вот и польза от книжек Шарлоттки, подумалось ему.

Шлема с Кукуном продолжали свой деликатный допрос.

– Значит, бизнусман… А чем толгуешь?

– Шнурками для ботинок, – объяснил Бабаев.

– Выгодно?

– Очэн. Шнурки всем нужны. – Тут Бабаев усмехнулся, хлопнул Кукуна по спине, подтолкнул Шлему локтем и буркнул: – Раскалоть меня хатите, парни? Нэ выйдет! Мой… я… как эта на русски?… притертый калач! А вы кто? Вы ярманд [13]! Вот и памагайте! А про сэба я народу скажу.

Они неторопливо шагали к краю взлетно-посадочного поля – туда, где толпился народ в кухлянках и мохнатых шапках и слышался собачий визг. Снежок хрустел под ногами, ветер с Ледовитого океана пощипывал лицо. Где-то за спиной Бабаева разорялся Берендейский – жаль ему было бутылок со спиртным. Кричал он что-то такое про дикость и бескультурье, а Пегасов ему поддакивал. Менеджеры и пиарщики старались успокоить хозяина, толковали про имидж и партийный долг.

– Кансервы тоже на помойку? – поинтересовался Бабаев.

– Нет, консервы берем, – сказал Кукун. – На бычка в томате нерпу хорошо ловить, а завтрак туриста песец кушает. Скушает и сразу дохнет, а шкурка целый.

Очень гуманный способ охоты, подумал Али Саргонович.

Толпа перед ним расступилась, и он увидел множество нарт, запряженных собаками. Псы были упитанными – шерсть лоснится, хвост крючком, глаза сверкают. Настоящие лайки! На Бабаева они глядели с симпатией – уловили тонким своим чутьем, что этот двуногий любит собак, только не комнатных, а пролетариев и честных тружеников.

– Твои! – Шлема кивнул на упряжку с десятком крупных псов. Рядом топтался коренастый длиннорукий парень с веселой физиономией – приплясывал, подпрыгивал и напевал: «На оленях мы помчимся… ай, помчимся утром ранним!»

– Гутытку Лившиц, знатный умелец. И стрелок, и повар, и погонщик, внук самого деда Мойше, – с уважением произнес Кукун. – Тоже будет тебе помогать, Бабай. Хорошо?

– Даже очэн, – молвил Али Саргонович, разглядывая лукавую рожу Гутытку. Затем подошел к собакам, потрепал каждую за ушами. Гутытку двигался следом, называл клички: Буря, Клык, Кураж, Чебурашка… Лучшие собачки за Полярным Кругом!

До Бабаева долетели громкие вопли – неподалеку разгорался скандал. Берендейский в ярости махал руками, наступая на губернатора Гыргольтагина, кричал о самоуправстве, о нарушении выборной процедуры, о том, что он не допустит таких издевательств и безобразий. Бледный Пегасов то и дело высовывался из-за спины Берендейского, вставляя возмущенную реплику. Их помощники криво усмехались, а журналистская братия, дуя на коченеющие пальцы, вовсю строчила в блокнотах.

– Что за эрыш [14]? – полюбопытствовал Бабаев.

– Плаздник у нас, – сообщил Шлема. – А в плаздник мы делаем олимпиаду. Такой налодный обычай.

– Праздник нынче совпал с выборами, – произнес Гутытку Лившиц, щуря хитрые глазки. – Так уж вышло, Бабай. Случайно. Дед Мойше говорил: тот праздник хорош, что мало-мало ко времени.

– Кто хочет в Думу выбираться, должен себя показать, – добавил Кукун Кац. – На празднике. Там соревнований. Очень интересный!

– Поточнее, ярманд, – сказал Али Саргонович. – Какие еще интересный?

– Гонки на собачьих упряжках, – пояснил Гутытку и с гордостью оглядел своих псов. – Прямо сейчас и начнем. Ты правишь нартой, я катаюсь. Те двое, что на Яков Абрамыча кричат, тоже так. С каждым наш парень, но не гнать собачек, а только дорогу показывать.

– Ладна, – кивнул Бабаев. – Что еще?

– Еще гусей будем стрелять, – предупредил Кукун, зажмурился и пропел: – Летя-ат гу-уси, летя-ат гу-уси… Каждую весну летят, а мы их стрелять. Ты винтовку в руках держал, Бабай?

– Мой палковник, – напомнил Бабаев. – Все дэржал, из чего по птичкам стреляют.

– И ты, навелное, знатный болец.

– Чего? – Не поняв, Бабаев приподнял брови.

– Борец, – уточнил Кукун невнятную речь Шлемы. – Будет у нас борьба с медведь. Самый интересный соревнований! Медведь белый, большой! Зубы – во!.. когти – во!.. – Он развел руки на полметра. – Ты, Бабай, такого медведя видал?

– Видал. В зоопарке. – Натянув меховые варежки, Али Саргонович кивнул погонщику. – Садись, Гут, показывай дорогу. Хватит болтать. Поэдем!

Он встал на запятки нарт, гикнул, свистнул, псы налегли на постромки, сани дернулись и заскользили по плотному снегу. О том, как править нартами, Бабаев имел самые общие представления – его готовили к работе на южных территориях, и жаркие пески были ему много привычнее, чем снежная тундра. Но учили его на совесть, и курс выживания предусматривал все коллизии и ситуации, какие могут случиться с агентом. В горах и джунглях, в тайге и тундре, в океане и пустыне – всюду Бабаев мог побороться за жизнь и рассчитывать в этом деле на успех. Но сейчас бороться не было нужды. Он не скрывался от погони и не выслеживал врагов, а был всего лишь участником забавного фарса, придуманного хитрым северным народцем. Ибо достали этот народ, допекли столичные воротилы, и оборониться он мог лишь тем, чем владел. Нарты с собаками… Гуси… Белый медведь… Национальный обычай, придуманный к выборам…

Ловкие ребята! – с одобрением решил Бабаев. Когда изберут, непременно куплю им компьютер. Даже два!

Он поглядел на Гутытку Лившица, развалившегося в нартах.

– Как думаэшь, джадид [15], не догонят нас?

– Те, что с тобой прилетели? Ха! – Гутытку пренебрежительно ухмыльнулся. – Дед Мойше говорил: червяк оленю не соперник!

– Значит, победа мой, – сказал Бабаев. – И что это даст?

– Будешь последним речь говорить, а гуся стрелять первым.

– Хмм…

– Кто последним сказал, того люди лучше помнят, – объяснил Гутытку. – А гусь, он стаей летит – стрельнешь мало-мало, и нет гуся, весь разлетелся. Потому надо первым бить.

– Велика народная мудрость, – обронил Бабаев и гикнул на собак.

– Мудрость велика, а сила того больше, – согласился Гутытку. Мой дед говорил: народ пукнет, царь обкакается.

Бабаев нахмурился, вспомнил друга своего Хуссейна, вспомнил несчастных его подданных и покачал головой.

– Если бы так, ярманд, если бы так… Чтоб все вмэсте ветры пустили, договориться нада, а это не просто. Люди – разные, у каждого свой джабр [16], свой судьба в узелке, и тащит он эту ношу как верблюд, от люльки до могилы.

– Мы ведь смогли договориться, мы, талды-кейнар! – заявил Гутытку с апломбом молодости. – Ходим по тундре, ловим песца, олешек разводим и не пьем!

– Ваше счастье, что договорились, – произнес Бабаев. – И еще счастье, что земля ваш дальний-дальний, и нет в ней ни алмаз, ни золота, ни нефти.

– Отчего же нет… – начал Гутытку, но быстро прикусил язык. Приподнялся в нартах, вытянул руку, показывая, куда править, и молвил: – Хорошо едешь, Бабай! Где научился?

– Там, где из осла дурь выбьют и мудрецом сдэлают, – пробормотал Али Саргонович.

Больше они не разговаривали. Негреющее солнце медленно ползло по небу, напоминая, что в преддверии лета ночь в этих широтах коротка – не ночь даже, а так, сумерки. Вокруг раскинулись снежные пространства, и не было им ни края, ни конца – казалось, можно мчаться и мчаться в этом холодном суровом безмолвии до самого полюса, преодолеть его и ехать дальше, до другого континента, до Аляски или севера Канады. Псы бежали быстро, и Бабаеву чудилось, что несется он на своих нартах точно ведьма на реактивном помеле. Погода ему благоприятствовала: снег был плотным, мороз – небольшим, ветер – попутным. Тундра выглядела ровной, как убранная инеем постель, загадочно молчаливой, отливающей серебром. Этот драгоценный блеск словно бы намекал: покопайтесь, люди, в вечной мерзлоте и найдете все, чего душа желает – и нефть, и золото, и алмазы.

Один раз они остановились, чтобы покормить собак, а на середине дороги сменили упряжку. В этом месте было разбито кочевье: три юрты, полтора десятка девиц и молодых парней, котел с кипятком и сотня ездовых псов. Бабаева, лидера гонки, встретили с музыкой – били в бубны, дудели в берестяные рога и гоняли магнитофон с патриотическими песнями. Али Саргонович выпил чаю из огромной кружки, съел пару галет и, чтобы не обидеть молодежь невниманием, произнес краткую речь. Суть ее сводилась к тому, что гусям и медведям завтра придется несладко.

В восьмом часу вечера нарты въехали на главную и единственную площадь Талды-Кейнарска. О том, что здесь жилой пункт, отмеченный на карте, говорили здания школы, больницы, почты, магазина со складами и местной администрации. За ними ряд за рядом тянулись юрты, сотни юрт, похожих на меховые конусы с рожками шестов при вершинах. Взмывали к блеклому небу дымки, говор людей мешался с собачьим лаем, скрипел снег под полозьями нарт, развевались флаги над школьной крышей, а за рубежом цивилизации, за крайними шатрами, колыхалось море оленьих рогов. До этого дня Бабаев даже не представлял, что в одном месте могут собраться столько оленей – больше, чем антилоп в заповедниках Кении, больше, чем верблюдов у всех арабских шейхов. Север был к человеку суровее, чем юг: статистика утверждала, что туарег в Сахаре способен выжить с двумя-тремя верблюдами, а в тундре каждый, считая младенцев, нуждался в десятке оленей.

Нарты остановились. Бабаева встречала тысячная толпа, всюду мелькали темноглазые смуглые лица, крутились под ногами взрослых ребятишки, похожие в своих кухлянках на меховые шарики. К Али Саргоновичу приблизился осанистый талды-кейнар, Каквыргин Шульман из избирательного штаба, и сообщил, что комната для гостя готова – ночевать предстояло в лучшей больничной палате. Не хочу в больницу, хочу в юрту, сказал Бабаев, и Каквыргин одобрительно кивнул.

– Тогда прошу ко мне, гость дорогой. – На русском он говорил чисто, без акцента. – На песцовых шкурках спать будешь! Жена уже мацу печет, сын олешка режет, дочки гуся жарят! Все свежее, кошерное!

– Это почему же к тебе? – заспорил Гутытку, выбираясь из нарт. – Или у меня юрты нет? И маца тоже найдется, и олешек!

– У тебя двадцать оленей, а у меня четыреста, – с важным видом произнес Каквыргин Шульман. – У тебя одна юрта, а у меня пять. У тебя радио на батарейках, а у меня бензиновый движок и телевизор. И ни жены у тебя нет, ни сына, ни дочерей. Молод ты еще, Гутытку! Не по чину тебе таких гостей принимать!

Надо же, четыреста оленей, пять юрт, да еще с телевизором! подумал Бабаев. Впрочем, почему бы и нет?… Есть новые русские, почему не быть новому талды-кейнару?…

Он улыбнулся Гутытку – мол, не огорчайся, джадид! – и зашагал за Каквыргином. Толпа перед ними раздалась, парни с винтовками принялись палить в воздух, два пацана подхватили бабаевский рюкзак, миловидные девушки то и дело прикладывались к его щеке пухлыми свежими губками. Выходит, нравился здешнему народу Али Бабаев! Уж очень он был не похож на прежних кандидатов, которых присылали из Москвы – не толстый и сытый, не мутноглазый, не хитрожопый лжец с раздвоенным языком… Мужчина! А настоящих мужчин здесь ценили, ибо выжить в северном краю без силы их и отваги, без их труда и готовности к самопожертвованию было никак невозможно.

По дороге Каквыргин объяснял Бабаеву, что завтра утром народ послушает приехавших, а потом отправятся все к ближней речке, где лед уже вскрылся и можно пострелять гусей. После обеда назначены схватки с медведем и голосование, а к вечеру люди разъедутся. Нехорошо, когда столько оленей в одном месте, корма им не хватит, и потому на праздник и выборы отведено два дня. Сегодняшний почти прошел, и пройдет совсем, когда доберутся в Талды-Кейнарск два отставших кандидата. А что с ними? – спросил Бабаев. Везут, отвечал Каквыргин. Сообщили по рации, что везут точно мешки с дерьмом, и те мешки еще скандалят – нарты им подали, а не шестисотый «мерседес». Часа через два довезут… Ты, гость дорогой, уже спать будешь. Ты сам собачек гнал, сам трудился, и надо тебе поесть и выспаться, чтобы завтра сердце и рука не дрогнули. Не дрогнут, отвечал Бабаев. А с мишкой сладишь? Лютый ведь! – с тревогой интересовался Каквыргин. Слажу, успокаивал его Бабаев. Видали мы этих мишек в гробу в белых тапочках!

Он поужинал вместе с приветливым семейством Каквыргина, отведал гуся и олений язык, похвалил мацу и улегся спать в просторной юрте, под песцовым покрывалом. И снились в ту ночь Али Саргоновичу мужские сны, снилась Нина, его джан, его зарбану: будто стоит она вечером у окна, ждет его, и лицо ее соткано из алмазного инея и лунного света.

* * *

Берендейский говорил долго и проникновенно. Развевались над ним алые стяги, колыхались плакаты, гремели предвыборные обещания, томился и скучал народ, позади толпы мальчишки гоняли банку с бычками в томате. На транспарантах пламенели лозунги давних времен, будившие у Бабаева ностальгию: «Один народ, одна партия!», «Вперед, к победе коммунизма!», «РПКЛ – ум, честь и совесть эпохи!». Правда, кое-что изменилось: вождь у коммунистов-ленинцев нынче был другой. Его огромный портрет парил над головой оратора, а под ним была надпись: «Семен Михайлович Жиганов, радетель народный».

Отговорив свое, Берендейский уступил место Пегасову, и тот завел волынку по-новой. В толпе откровенно зевали, рассказывали еврейские анекдоты, а кое-кто из опытных охотников тревожился: мол, гуси ждать не будут, не пропустить бы утренний лет. Наконец губернатор Яков Абрамыч и председатель избирательного штаба Каквыргин деликатно оттеснили Пегасова от микрофона, и на трибуну поднялся Бабаев. Он испытывал вполне понятное волнение; не доводилось ему раньше выступать перед таким многолюдством, и служба его, можно сказать, была тихой – чем незаметнее, тем лучше.

Поглядел Али Саргонович на истомленных избирателей, набрал в грудь воздуха, выдохнул и произнес:

– Мой много не болтать, мой стрелять. Гдэ тут наши гуси?

Он сошел с трибуны под гром аплодисментов и дружный облегченный вздох. Гутытку подал ему винчестер, Шлема Омрын протянул коробку с патронами, а Кукун Кац – термос с горячим чаем. Отменные помощники, настоящие бургуты, подумал Бабаев и передернул затвор.

Толпа повалилила к реке, но уже без шума, чтобы не спугнуть гусей. Трое соперников со своими помощниками и репортерами из команды Берендейского шли впереди, шагах в ста от избирателей. Пегасов нес ружье с брезгливой миной, словно в руках у него оказался переполненный ночной горшок. Более опытный Берендейский, небрежно поигрывая двустволкой, рассказывал всем, кому хотелось слушать, что гуси – это мелочь, ерунда, не добыча для настоящего охотника. Он, Берендейский, кабанов стрелял вместе с Леонидом Ильичем, стоял за его спиной вторым номером и фляжку подавал, когда случалось Ильичу хлебнуть для сугрева. И лосей они били, и волков, и зубров в Беловежской Пуще, только до амурских тигров не добрались. Тут Берендейский пустился в детальные воспоминания, но Шлема Омрын с невинным лицом напомнил: тиглов у нас нет, зато белый медведь пожалуйста! Здоловый звелюга, тиглу не уступит! Берендейский вздрогнул и заткнулся.

У речного берега был сложен невысокий вал из льда. Речка, вбиравшая тающий снег, уже начала разливаться – посередине виднелось зеркало темной воды, неторопливое течение размывало ледяной припой, несло из тайги сухие ветви и листья. Расставив охотников за стенкой и проверив, что винчестеры заряжены патронами с крупной дробью, Кукун Кац напомнил:

– Первым стреляет Бабай, а дальше – по жребию. Два выстрела у каждого.

– Это почему он первый? Это что за привилегия? – вскинулся Берендейский.

– Народный обычай, – пояснил Кукун. – Кто вчера первый приехать, тот и первый стрелять.

Берендейский нахмурился, но промолчал. Помнилось ему, что против народных обычаев можно лишь на танках и БМП переть – так, как было в Праге, Будапеште и других местах. Но здесь танка не было.

Бросили жребий. Вторым выпало стрелять Пегасову, а Берендейскому – последним. Он недовольно отвесил губу и буркнул, что при Ильиче его больше уважали.

Охотники затаились в своем укрытии. Легкий ветерок рябил воду. От припоя отрывались льдины и плыли вниз по течению в большой реке Индигирке, а оттуда – прямиком в Ледовитый океан. Утреннее солнце сияло в небесах и даже вроде бы грело.

Наконец круглолицый талды-кейнар из помощников Пегасова прищурился на небо и сказал:

– Летят, однако.

– Летят, летят!.. – загомонили остальные.

– Стрелять по моей команда, – промолвил Кукун Кац. – Бить в лет. Помощникам – считать!

Белая пушинка падала с небес, спускалась к тундре, превращаясь в облачко, в облако, в тучу. Били сотни крыльев, сотни шей вытягивались вниз, сотни лап готовились погрузиться в темные речные воды. Огромная стая кружила над рекой и берегом, затмевая солнечный свет, оглашая воздух протяжным заунывным криком. На метель похоже, подумалось Бабаеву, на метель с живыми снежинками.

Зажужжали камеры журналистов.

– Готовься, Бабай, – прошептал Кукун. И сразу, тоже шепотом, скомандовал: – Огонь!

Бах-бабах! – раскатилось под небом тундры, и гуси, роняя перышки, посыпались вниз, шлепаясь друг за другом на берег. «Один, два, три… – усердно считали помощники, – четыре, пять, шесть… семь!» Кто-то промолвил: «Счастливое число!», а Гутытку громко восхитился:

– Ну глаз-ватерпас! – И добавил: – Так дед Мойше говорил.

– Господин Пегас, ваш очередь. Огонь! – Кукун махнул рукой.

Пегасов вытянул руки с ружьем, зажмурился, выпалил в белый свет и получил прикладом по челюсти. Стая возмущенно загоготала и ринулась подальше от пугающего шума. Берендейский, дождавшись команды, стрельнул дуплетом, поразил гуся в корму, но и этот единственный успех не принес ему радости: мертвый гусь шлепнулся в воду, и течение потащило его в Индигирку.

– Собирай добыча, – распорядился Кукун. – Возвращаемся.

Помощники – те, что помоложе – помчались к толпе, потрясая гусями.

– Семь! – вопил один.

– Бабай! – кричал другой.

– Все видели! – орал третий.

Берендейский с Пегасовым угрюмо молчали. Их соперник возвращался овеянный славой.

У первых юрт Талды-Кейнарска кандидатов поджидали Каквыргин и губернатор Яков Абрамыч.

– Пожалуйте на обед, – молвил Гыргольтагин с широкой улыбкой. – Холосый обед – печень олешка, и жаркое, и гусь тозе поджалим. Бычка в томате отклыть? Или завтлак тулиста?

– Не надо, – с мрачным видом буркнул Берендейский.

Обед, поданный в столовой школы, прошел в напряженной тишине, нарушаемой лишь чавканьем и хрустом разгрызаемых костей. Али Саргонович, памятуя о свидании с медведем, ел мало, решив, что оттянется за ужином у гостеприимца Каквыргына. У его конкурентов пропал аппетит, но их свита наворачивала так, что за ушами трещало – и оленью печень, приправленную морошкой, и тающие во рту языки, и жаркое на косточках, и гусей. Особенно спешили репортеры, глотавшие все с жадностью и профессиональной сноровкой. Они торопились, ибо близился их звездный час. Ни один коллега, оставшийся в Москве, не смог бы похвастать столь редким сюжетом, как схватка человека и медведя. Кровь журналистов кипела в предчувствии сенсации. Смертельная коррида за Полярным кругом! Драма в Талды-Кейнарске! Клыки и когти против ножа и рогатины! Три кандидата-матадора – коммунист, нацлиберал и темная лошадка независимый – против грозы арктических льдов! За такую запись даже CNN продала бы душу дьяволу, не говоря уж про российские каналы.

К трем часам площадь снова заполнилась людьми. На этот раз не было ни флагов, ни трибуны, ни разговоров и смешков, ни даже шушуканья. Последнее испытание обещало стать кровавым, и потому здесь присутствовали лишь полноправные избиратели от восемнадцати и старше. Никаких решеток, забора или иных ограждений на будущем ристалище не замечалось; люди просто встали широким кругом, пропустив вперед десяток мужчин с винчестерами и острогами. Казалось, талды-кейнары вовсе не опасаются медведя, будто заранее условившись с диким зверем, что рвать и когтить он будет только чужаков.

Берендейский побледнел, Пегасова била дрожь; похоже, они лишь сейчас сообразили, что медведь – не фантазия местных шутников, а суровая реальность. Надежда, что вместо медведя им подсунут медвежонка, таяла с каждой минутой – из прочного склада при магазине слышался жуткий рев, и дверь тряслась под напором могучего тела. Медведь бушевал и ярился; видно, не терпелось ему добраться до столичного мясца.

Бабаев, первый поединщик, стоял в окружении губернатора и своих помощников. Каквыргин Шульман и Гутытку маячили у двери склада; за спиной у каждого – вооруженные охотники. Рык медведя ненадолго стих, но потом зверь взревел с такой силой, что затряслась бревенчатая стена.

– Каким олужием будешь биться, Бабай? – спросил Шлема Омрын. Нож хочешь? Или топол? Или остлогу? Клепкая остлога, мой пладед с ней на кита ходил.

– Лучше весь причиндал бери, – посоветовал Кукун Кац. – Примешь зверя на острогу, остановишь, дашь топором по башке, а ножиком кишки выпустишь.

– До кишек еще доблаться надо, а это не плостое дело. Ой, не плостое! – мудро заметил Яков Абрамыч. – Ты, Бабай, лучше ему по лапкам тяпни, жилочки подсеки, а уж потом…

– Ошеломить его нужно, – перебил Шлема. – А чтобы ошеломить, спелва тополиком по носу, а после остлогой в пятку! Пятка самое чувствительное место!

Губернатор насупился.

– А я говолю, по лапкам, по лапкам! Ты, Шлема, молод еще со мной сполить!

– Так чего берешь? – снова спросил Кукун Кац, протягивая Бабаеву острогу с зазубренным лезвием.

– Ничего, – ответил Али Саргонович. – Ничего мне не нужно.

Он сбросил куртку, снял свитер и рубаху, напряг литые мышцы. Мускулатура у него мощной и рельефной – Шварценеггер мог бы позавидовать. В бытность свою в аравийских пустынях он валил верблюда ударом кулака.

– Ну и здолов, Бабай! – одобрительно сказал губернатор и помахал рукой Гутытку. – Эй, палень! Выводи!

Каквыргин Шульман откинул засов на двери и быстро шмыгнул в сторону. Медведь, перестав рычать, высунул морду с разинутой клыкастой пастью, огляделся и попер прямо на Гутытку. Тот неторопливо отступал, сопровождая свою ретираду плавными жестами, водил перед глазами зверя ладонями, словно приманивал его к себе. Это было удивительное зрелище: вроде бы беззащитный человек и огромный хищный зверь, послушно шагавший на середину круга. Из его пасти капала слюна, но он не делал попыток наброситься на Гутытку.

По толпе прокатился возбужденный шепоток, кто-то ойкнул, кто-то ахнул. Застрекотали камеры журналистов.

– Как у него такое получается? – в изумлении спросил Бабаев.

– Колдовство! – Гыргольтагин важно поднял палец. – Настоящее длевнее колдовство! Дед Мойше его научил.

Медведь стоял посередине круга и, словно зачарованный, смотрел на Гутытку. Матерый зверюга! – мелькнула мысль у Али Саргоновича. Он напряг и снова расслабил мышцы, потом ровным шагом направился к хищнику. Зверь, конечно, был сильным и злобным, но это Бабаева не смущало – в Думе водились еще не такие чудовища.

Гутытку, улыбаясь во весь рот, повернулся к нему.

– Вот твой медведик, Бабай. Мало-мало голодный, два дня не кормили… Ты с ним поосторожнее!

– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, – проворчал Бабаев. Он вдруг обнаружил, что русская речь идет легко и свободно, прям-таки катится с языка как в прежние годы. Было ли это естественной адаптацией или сыграли роль связаные с выборами потрясения?… Он этого не знал – он просто говорил.

Гутытку исчез. Медведь тут же уставился на Бабаева, раскрыл слюнявую пасть и заревел. Клыки у него были размером с палец, когти точно кривые кинжалы, и весил он, пожалуй, вдвое больше, чем африканский лев. Словом, достойный противник!

– Ты, бахлул, слюни-то не пускай, мех не пачкай, – сказал ему Бабаев. – Шкурка у тебя пушистая, хороший коврик выйдет. Стану депутатом, в своем офисе положу.

Медведь с оскорбленным рыком рванулся к нему, но Бабаев отскочил и приласкал зверюгу кулаком по темечку. Удар был страшен, ибо Али Саргонович владел тайным китайским искусством кхун-фук, то есть энергетической концентрации – ему в КГБ обучали особо способных. Бабаев как раз таким и являлся. Он мог перешибить ладонью восемь кирпичей, а в запале – так целую дюжину.

Зверь покачнулся, замотал башкой. В толпе раздались восхищенные выкрики.

– Сразу сдохнешь или желаешь помучаться? – спросил Али Саргонович медведя.

Но кажется, ни тот, ни другой исход зверюгу не устраивал. Оклемавшись после первой неудачи и убедившись, что противник не так-то прост, медведь зашел сбоку. Минуты три или четыре зверь и Бабаев кружили по площадке, присматриваясь друг к другу и выбирая момент для нападения. В крохотных глазках медведя разгоралась ярость, когти скребли плотный снег, оставляя длинные глубокие полосы. Бабаев, напряженный, как пантера перед прыжком, двигался чуть согнувшись; под смугловатой кожей вздувались и опадали могучие мускулы.

Медведь снова бросился в атаку и снова промахнулся. Али Саргонович пнул его ногою в зад, ухватил было за хвост, но хвост оказался коротким и скользким, в руке не удержать. Они сдвинулись к краю площадки, но зверь по-прежнему не обращал внимания на талды-кейнаров, будто и не было здесь тысячной людской толпы. Белые полярные медведи, в отличие от бурых лесных, очень сообразительны; вероятно, хищник понимал, где его главный враг тот, от которого исходит смертельная опасность.

Противники сошлись нос к носу, но Бабаев совету Шлемы не последовал и бить по ноздрям не стал. Вместо этого он попытался свернуть медведю шею, но обхватить ее не смог – шея была куда потолще слоновьей ноги. Злобно оскалившись, зверь мотнул башкой, отбросив Бабаева на пару метров. Тот приземлился на спину и не успел подняться, как над ним уже нависла разинутая пасть с огромными клыками. Али Саргонович уперся рукой в нижнюю челюсть зверюги и скользнул под его мохнатым брюхом, мимо широко расставленных лап. Медведь повернулся с неожиданной резвостью и ухватил противника когтями за штаны. В его глазках читалось, что из Бабаева тоже выйдет хороший коврик, а постелить его можно где-нибудь на льдине или в берлоге под сугробом.

Ткань треснула, Бабаев откатился в сторону и вскочил. На его бедре алели две основательные царапины. Почуяв кровь, медведь совсем разъярился, встал на дыбы и с жутким ревом рухнул всей тушей на врага. Но Али Саргоновича в том месте уже не оказалось, там была лишь его тень. Сдвинувшись на два шага влево, он примерился и прыгнул на необъятную медвежью спину. Его ноги стиснули клещами ребра хищника, пальцы вцепились в шерсть у загривка. Долю секунды он удерживался в этом положении, потом его руки скользнули вниз, под страшные медвежьи челюсти. Он свел пальцы в замок и дернул изо всей силы – резко, отклоняясь телом назад, запрокидывая голову медведя. На какой-то миг почудилось, что зверя ему не побороть, что исполинский владыка льдов не поддастся человеку… Потом хрустнули шейные позвонки, и медведь бесформенной грудой рухнул в снег.

Бабаев поднялся и вытер пот со лба. В толпе закричали, загомонили, кто-то выпалил из ружья, и эхо выстрела еще не смолкло, как грянул залп из сотни винчестеров. Люди хлынули к Бабаеву, кто хлопал его по спине, кто совал полотенце или флягу с водой, кто, присев у его ног, мазал царапины йодом. Девушки повисли на его плечах, гладили щеки ладошками и восхищенно щебетали. Бурные потоки радости изливались на Али Саргоновича, ибо талды-кейнары были искренни и прямодушны – конечно, в те минуты, когда жизнь не заставляла их хитрить. Суровое лицо Бабаева смягчилось и показалось ему, что не татарин он, не ассириец, не армянин и не аварец, а тоже талды-кейнар. Вот стоит он посреди своего народа, стоит как сказочный богатырь, принимая дань уважения и отвечая улыбкой на улыбки, и чтут его люди не за убитых гусей и медведя, а за мужество и честность. Он сыграл по их правилам – и значит, он один из них.

Девушек было много, и Бабаев, мысленно попросив прощения у Нины, перецеловал их всех. Это была приятная процедура, не мешавшая однако слушать и смотреть – а глядел Али Саргонович на своих соперников. Те с кислым видом толковали с губернатором.

– Дикий обычай, – мямлил Пегасов, кутаясь в шубу. – Собачьи гонки или там отстрел гусей, это я еще могу понять, это соответствует традициям. Но медведь!.. Увольте, господа!.. Мы же не в Древнем Риме на гладиаторских игрищах!

Яков Абрамович благодушно улыбнулся.

– В Лиме белых медведиков не было. А мы что имеем, тем и лады.

– Это сравнительный образ! – закипятился Пегасов. – Были в Риме медведи, не были – в этом ли проблема? Там хищные звери рвали людей на потеху публике! Кушали их, понимаете?

– Но медведь Бабая не скушал, Бабай ему шею сломал, – возразил губернатор. – И никто над ним не потешается. Наоболот, все очень довольны.

Берендейский отвесил губу.

– Прекратим этот бессмысленный спор. Медведь сдох, и говорить не о чем, пора перейти к голосованию. Надеюсь, у вас все готово? Урны, бюллетени, наглядная агитация?

– Какое-такое голосование? – Яков Абрамович наморщил лоб. Мало-мало подождать плидется. Мы еще с медведем не закончили.

– Так сдох ваш медведь! – рявкнул Берендейский. – Лежит себе дохлый и падалью воляет!

Губернатор снял шапку и почесал в затылке.

– Этот дохлый, велно. А кто вам сказал, что он у нас один? Повернувшись к складу, Гыргольтагин помахал рукой. – Гутытку, эй, Гутытку! Втолого выводи! Для господина Пегасова!

Подбежала новая партия юных барышень, и минут пять или больше Али Саргонович занимался срочным делом – целовал круглые щечки и пухлые губки. Когда он снова увидел губернатора, тот был один. Берендейский и Пегасов торопливо шли к больнице, где их разместили, и кандидат от РПКЛ зычным голосом сзывал свою команду. «Выносить чемоданы, собак запрягать!» – донеслось до Бабаева.

Очередная девушка влепила ему сочный поцелуй.

* * *

Вечером, празднуя победу Бабаева, пировали в гостеприимной юрте Каквыргина. Али Саргонович сидел на почетном месте, между хозяином и губернатором, вел беседу с ними и еще с одним старейшиной по имени Тутун Лазаревич Зензинсон, ел вареные медвежьи мозги, закусывал морошкой. Оказалось, что сухой закон у талды-кейнаров давно отменен, но пьют они не спирт и водку, а чумыс, хмельной напиток из оленьего молока. Бабаеву и старейшинам чумыса не жалели и наливали его в стаканы с серебряными подстаканниками. На них был изображен Кремль со всеми башнями и мавзолей под кремлевской стеной.

Когда Бабаев разомлел от еды и питья, Яков Абрамович склонился к его уху и тихо произнес:

– Просьбу имеем, Бабай. Выполнишь, большое будет для нас одолжений.

– Какую просьбу? – спросил Али Саргонович.

– Ты теперь депутат, очень важный человек, – зашептал с другой стороны Каквыргин Шульман. – Такой важный, что не должен быть один. Вон, те шлемазлы, что с тобой приехали… У каждого свои люди, верные и послушные. Целое стадо!

– Они верные, пока деньги платят, – сказал Бабаев. – А шлемазл кто такой?

– Недоумок на идише, – пояснил губернатор. – Каквылгин, однако, плав: тебе, как и тем шлемазлам, тоже люди нужны. Велные и честные, но не за деньги.

– А что им делать при мне, этим людям? – прищурив с иронией глаз, полюбопытствовал Бабаев.

– Как что! – Гыргольтагин отхлебнул из стакана и принялся загибать пальцы. – Еда готовить нужно? Нужно! За дом следить нужно? Нужно! Еще ружье чистить, твой пелсона охранять, а когда ты будешь пьяный, нести тебя в кловать.

– Еще машина водить, – подсказал Тутун Лазаревич Зензинсон. А если полезет в твой юрта злодей, дать по башке топориком. Топорик у меня хороший, я тебе подарю.

– Еще переводчик нужен, – добавил продвинутый Каквыргин. – Напишут про тебя в американских газетах, он прочитает и расскажет. Пригласит тебя в Англию королева, будет говорить ей твои комплименты. Королева договор подпишет, чтобы торговать с талды-кейнар… Нет, без переводчика тебе никак!

– Шофер, охранник, повар и знаток английского, – перечислил с улыбкой Бабаев. – Это уже четыре человека! Где я столько верных и честных найду?

– Столько и не надо, – сказал Яков Абрамович. – Один будет. Гутытку!

– Хороший парень, – сообщил Тутун Лазаревич. – Внук самого деда Мойше!

– В Якутске учился, в Хабаровске учился, везде пять получал. Очень способный! – добавил Каквыргин.

– Налты может гнать…

– Оленью печенку вкусно готовит…

– Собачки его любят…

– Книг много прочитал… все книги, какие есть в Талды-Кейнарске…

– А стреляет как!..

В принципе верно говорят, подумал Бабаев. Нужны верные люди, ох нужны! Депутат без помощников что бедуин без верблюда… Только какой из Гутытку помощник?… Ну, бывал он в Якутске и Хабаровске, так Москва ведь совсем другое дело! Книг много прочитал? Наверное, двадцать – больше во всем Талды-Кейнарске не сыщешь! Нарты может гнать? Так по Москве на нартах не ездят! Английский знает? Наверняка через пень-колоду!

Но старейшины продолжали нашептывать:

– Парень молодой, сильный, верткий…

– Якутск видел, Хабаловск видел, тепел надо ему Москву посмотлеть…

– Тут ничто его не держит. Жены и детей нет, родители рано умерли… Дед его вырастил. Мудрый был дед, да тоже помер…

– Ты ему нлавишься, Бабай. Два дня знакомы, а пликипел к тебе как к лодному…

– Бери его, Бабай! Не пожалеешь!

Знал Али Саргонович, что такие решения лучше принимать на ясную голову, а не на хмельную. Однако уговорили его. Да и сам он не хотел обижать новых своих знакомцев – тем более, избирателей. А потому кивнул головой и произнес:

– Ладно, согласен! Только давайте Гутытку спросим. Может, и нет у него желания ехать со мной в Москву.

Но желание было – Гутытку, призванный к старейшинам, выразил его со всей определенностью. Осмотрев парня с ног до головы чуть замутненным оком, Бабаев сказал:

– Каквыргин говорит, что ты оленью печенку хорошо готовишь. А что еще?

– Суп из ягеля с потрохами, гуся на вертеле, китовый бифштекс, вареную треску, оленину с морошкой… – начал перечислять Гутытку, но Али Саргонович его прервал:

– Харчо умеешь? Плов, кебаб, шашлык?

– Научусь, Бабай! – Парень ударил в грудь кулаком. – Обещаю, научусь! Я понятливый!

– Смотри мне! – Бабаев погрозил ему пальцем. – Будешь плохо кебаб готовить, пристрелю и скормлю собакам, а после и собак пристрелю!

– Этим ты его не напугаешь, – ухмыльнулся Каквыргин. – Лучшая могила для талды-кейнара – в собачьем желудке.

Но Гутытку, услышав про собак, пригорюнился.

– Жаль собачек оставлять… Без них какая жизнь? Взял бы я с собой упряжку, катал бы тебя по Москве… Нельзя, однако!

– А почему? – спросил Бабаев. – Упряжку многовато будет, а пару собачек возьми. Разрешаю.

– Нельзя, Бабай. Лайка – вольная собака, для тундры, для тайги. Заскучает в городе и помрет. Нельзя!

И такая тоска была в его голосе, что Бабаев не выдержал, хлопнул парня по плечу и сказал:

– Не печалься, Гут, я тебе ротвейлера куплю. Тоже хороший пес. Зубастый! Жрать любит. Думаю, от оленьей печенки не откажется.

…Ночь Али Саргонович снова провел в гостевой юрте Каквыргина. И опять приснилась ему Нина – будто катаются они по заснеженной Москве, но не в автомобиле, а в нартах, запряженных ездовыми лайками, и правит той упряжкой Гутытку Лившиц, лихой погонщик. Во сне проехали улицу Горького от Белорусского вокзала до Красной площади, потом свернули на Арбат, и все машины, даже шестисотые «мерседесы», уступали им дорогу.

Проснулся Бабаев в отличном настроении.

Враги. Эпизод 3

Петр Аркадьевич Семиряга вел переговоры с владельцем женевского банка «Хорман и сыновья». Герр Эрик Хорман был лощеным джентльменом слегка за пятьдесят, источавшим сладкие улыбки и массу комплиментов русским девушкам, русской погоде, русской предприимчивости и лично Петру Аркадьевичу, которого он без лишних церемоний называл другом Пьером. Но Семиряга, слушая переводчика, на эту клюкву не поддавался, помнил, что перед ним не плейбой сидит, а матерый зверюга, банкир в десятом поколении, который без тайного умысла лишним словом не обмолвится. Иначе говоря, швейцарец был великий хитрован, но и Петра Аркадьевича тоже не пальцем делали. Он хорошо подготовился к встрече с Хорманом, разжился информацией у своих доброжелателей в ФСБ, в Центробанке и министерстве финансов, так что понимал, с кем имеет дело. Если говорить начистоту, с финансовой акулой, чье состояние не уступало капиталам Семиряги.

В мировом рейтинге банков «Хорман и сыновья» стояли невысоко, как и любой финансовый институт, где щеки зря не надувают и в первые ряды не лезут. Официальная отчетность являлась тут верхушкой айсберга, а все остальное умело прятали в черных нелегальных водах, в землях, далеких от послушной законам Швейцарии. Банк Хорманов не играл на курсах валют, не подпитывал деньгами частную или государственную экономику, а работал исключительно с населением, принимая вклады под скромный процент и выдавая кредиты под несколько больший. На нормальном языке это называлось ростовщичеством – занятием, снискавшим дурную славу еще в античные времена. Но слава – славой, а деньги – деньгами! Разница между процентными ставками приносила сотни миллионов, хотя проворачивать такие дела удавалось лишь в странах с зыбким законодательством и склонными к взяткам чиновниками. Например, в Индии. Например, в Турции. Например, в России.

Но в России иностранным банкам это не было позволено. Допускались инвестиции в промышленность, в строительство и даже в госпроекты, но обирать российских граждан разрешалось лишь своим – что и делали с успехом всякие пирамидальные структуры. Однако горький опыт дефолтов и банкротств пришелся к пользе населения: граждане спрятали в чулки рубли и валюту, не доверяя их родимым кровопийцам. В подобных условиях западный банк с хорошей репутацией – особенно швейцарский! – мог бы извлечь из чулков миллиарды и сказочно обогатиться. О чем, собственно, и толковал герр Эрик Хорман.

Предполагалось, что друг Пьер задействует свои связи в правительстве и Думе и добьется лицензии на этот род занятий для друга Эрика. Затем друзья создадут консорциум, пустят в ход древний слоган: «Надежно, как в швейцарском банке» – и начнут месить денежную массу, принимать и выдавать с разницей в шесть процентов, что при тридцати миллиардах «чулочных» долларов составит очень неплохую прибыль. Вопрос заключался в том, сколько достанется компаньонам: друг Эрик считал справедливой дележку «фифти-фифти», а друг Пьер – семь на три. Конечно, в свою пользу.

Они торговались долго и упорно, сравнивая цену швейцарской порядочности с коррупционными связями российского банкира, без коих проект повисал в пустоте. Сошлись на долях шесть к четырем. Но герр Эрик Хорман обязался сделать дополнительный взнос – сорок миллионов евро на подкуп российских чиновников и депутатов Думы.

Информация к размышлению

Указ Президента Российской Федерации

В соответствии с многочисленными пожеланиями трудящихся и рекомендацией обеих палат Государственной Думы, настоящий Указ предоставляет гражданам Российской Федерации право на дуэль для защиты чести и достоинства. Указ вводится в действие с 1 сентября сего года. Соблюдение норм и правил, изложенных в приложениях к настоящему Указу, возлагается на Министерство юстиции РФ.

Приложение 1: Дуэльный Кодекс.

Приложение 2: Перечень запрещенного к использованию оружия.

Москва, Кремль

1 июня 200… года

* * *

«Известия РФ», 3 июня 200… года

В соответствии с Указом Президента от 1 июля 200… года в Минюсте создан Отдел контроля дуэльного права. Главной функцией ОКДуП, как следует из его названия, является контроль за соблюдением Дуэльного Кодекса и всех вытекающих из него норм и требований при осуществлении законного права граждан на сатисфацию. Мы попросили начальника Отдела Л.П.Поцелуйко прокомментировать некоторые положения Дуэльного Кодекса. По словам г-на Поцелуйко для дуэли используется специальное изделие ПД-1 (пистолет дуэльный) – гладкоствольное однозарядное оружие ограниченной убойной силы. Во избежание вольных интерпретаций этого пункта Кодекса, его дополняет Перечень запрещенных средств, в котором 1255 наименований – от рогатки и обычной дубины до гаубицы и установки «Град». Дуэлянты имеют право стреляться с дистанции от сорока до десяти шагов. В первом случае их жизням вряд ли угрожает опасность, но во втором нельзя исключить тяжких ранений или смертельного исхода. При каждом из дуэлянтов должен находиться как минимум один секундант и, при желании обеих сторон, сотрудник возглавляемого г-ном Поцелуйко контрольного Отдела, врач-хирург и оператор, документирующий событие на пленку. Но последнее не является обязательным – Кодекс допускает проведение дуэли приватно, только при двух секундантах. Кодекс также не ограничивает дуэлянтов в выражении неприязни друг к другу с помощью ненормативной лексики, оскорбительных жестов, плевков и демонстрации интимных частей тела. Как сказал г-н Поцелуйко: «Мы не французские дворяне эпохи Людовика XIV. Если уж русский человек решился на дуэль, то было бы глупо запрещать ему сквернословие. Во всяком случае, в этот момент».

* * *

«Столичный комсомолец», 3 июня 200… года

…увы, увы! Если даже дуэлянты согласятся обнародовать видеозапись поединка, мы будем лишены самого увлекательного: блеска смертоносной стали, изящных выпадов, молодецких ударов сплеча и других свидетельств тонкого фехтовального искусства. Еще раз увы! Скакания по столам и курбетов а ля «три мушкетера» не будет! В список запретного оружия попали шпаги и рапиры, сабли и мечи, палаши, тесаки и даже перочинные ножики…

* * *

«Огни Владивостока», 4 июня 200… года

…дрожите! Дрожите, ворье, мошенники и коррупционеры, ибо народный гнев…

* * *

«Военный альманах», 5 июня 200… года

Демобилизованные офицеры восприняли новый президентский указ с большим энтузиазмом. Многие из них полагают, что дело с обещанным им жильем сдвинется с мертвой точки – ведь условия, в которых они оказались, можно с легкостью интерпретировать как урон офицерскому достоинству и чести. А потому…

* * *

«Факты и домыслы», 6 июня 200… года

Указ, которым вводится в действие Дуэльный Кодекс, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Если ссылку президента на просьбы жаждущих сатисфакции граждан еще можно как-то понять и обосновать, то никаких рекомендаций Думы мы не обнаружили. Реальность таких документов маловероятна – ведь Указ дает право рядовому члену общества вызвать на дуэль обидевшего его чиновника и даже депутата Думы. Разумеется, представитель власти может одержать победу, однако, если он лицо сомнительной репутации, вызовы будут повторяться, и рано или поздно кто-то его прикончит. Наш народ упрям и жаждет справедливости! Если же персона, снискавшая неприязнь граждан, будет снова и снова отказывать ищущим сатисфакции, то вышестоящая власть может объявить ее лишенной чести и снять с должности. В этом случае бесчестного депутата не защитит никакая неприкосновенность, ибо отказавшись от дуэли он не только продемонстрирует свою трусость, но и…

* * *

«Ведомости северной столицы», 7 июня 200… года

…шаг, вызванный отчаянием. У нас в Петербурге, как и в Москве, Нижнем Новгороде и других крупных городах, суды завалены исками к творцам всевозможных «пирамид», недобросовестным строителям, которые перепродают жилье по три раза, к государственным и коммерческим структурам, так или иначе нарушившим права граждан. Возможно, новый способ сведения счетов не станет слишком популярным, но все же он позволяет…

* * *

Канал «Российская Федерация», 9 июня 200… года.

Беседа с адвокатом Пензер-Янковским.

Прямой эфир

Журналист, ведущий передачу: Сегодня у нас в гостях Кузьма Петрович Пензер-Янковский, известный специалист по гражданскому и уголовному праву. Мы будем обсуждать новые возможности, которые предоставляет нам последний указ президента. – (Пауза.) – Как вы уже догадались, речь идет о Дуэльном Кодексе, и первый мой вопрос к нашему гостю будет таким: как вы считаете, Кузьма Петрович, насколько целесообразна эта мера? Ведь она довольно жесткая, не так?

Пензер-Янковский: Я не собираюсь давать оценок решению президента, для этого я слишком его уважаю. Указ введен в действие, и давайте воспринимать его как еще одну возможность законного разрешения споров и конфликтов, назревших в нашем обществе.

Ведущий: Но не приведет ли дуэльное право к тому, что всякие неадекватные личности примутся бросать вызов другим гражданам? Люди, как известно, завистливы… Не станут ли успешные предприниматели, политики, шоумены целью для ненормальных дуэлянтов?

Пензер-Янковский: Не станут. Дуэльное право распространяется на совершеннолетних и дееспособных граждан обеих полов, не имеющих криминального прошлого. К тому же граждане обязаны пройти перед поединком психиатрическое освидетельствование, так называемый тест вменяемости. И, конечно, они должны иметь веский повод для вызова на дуэль.

Ведущий: Оскорбление?

Пензер-Янковский: Да, прежде всего оскорбление, затрагивающее их честь или честь другого человека, который не может защитить себя сам.

Ведущий: Вы имеете в виду оскорбление словом или действием?

Пензер-Янковский: И то, и другое.

Ведущий (усмехаясь): Мне вспомнился случай, когда один известный певец, считающий себя персоной звездного уровня, обругал на пресс-конференции девушку-журналистку… Случись такое сейчас, она могла бы вызвать его на дуэль!

Пензер-Янковский: Безусловно. Но Кодекс допускает и другой исход событий: того грубияна-певца мог бы вызвать муж или друг той журналистки. Собственно, любой мужчина, доказавший, что он знаком с оскорбленной дамой. В подобной ситуации даже не требуется ее согласия.

Ведущий: Что произойдет в том случае, если один из дуэлянтов будет убит?

Пензер-Янковский (пожимает плечами): Думаю, его похоронят.

Ведущий: Но его убийца…

Пензер-Янковский: Нет, батенька мой, нет! Победителя ни в коем случае нельзя называть убийцей – закон трактует это совершенно однозначно! Повторю еще раз: он победитель, а не убийца. Ибо он рисковал своей жизнью точно так же, как и его соперник.

Ведущий: И никакой уголовной ответственности?

Пензер-Янковский: Абсолютно никакой. Разумеется, если не был нарушен Дуэльный Кодекс.

Часть 2. вторая фаза операции

Глава 4, в которой у Бабаева появляются помощники

г

е

н

п е н и с и и

е м и н е т

д у р д о м Б Л Я а

и е к л

э к с г и Б и ц и о н и з м

к Л и п и

з о о ф и л и Я л у с

л ш л ю х а

т о р ч о к я д

г Б Л Я ц и

к и д а л а и с

Б Л Я о Б Л Я т

м

Фрагмент из партии в «Эрудит».

Депутатский мандат Бабаеву вручали в конце июня, в большой спешке и без всякой торжественности – обе палаты Думы спешили разойтись на летние каникулы. В Белом Доме ему был выделен кабинет, но из самых незавидных, ибо только такие, тесные и наспех обставленные канцелярской мебелью, предназначались для беспартийных депутатов, не относящихся ни к какой фракции. Их в Думе не уважали, да и с чего бы им требовать уважения? Голос этих отщепенцев был тоньше писка комара.

Бабаев качать права не стал, вселился в предложенные ему апартаменты, но из личных вещей оставил в них только медвежью шкуру. Шкура, знак его победы, выглядела роскошно: три метра от носа до куцего хвоста, оскаленная пасть, натуральные когти и стеклянные глазки, позаимствованные из какого-то учебного пособия в школе Талды-Кейнарска. За выделку шкуры он отдарился – вернувшись в Москву, тут же отправил своим избирателям два компьютера и египетский сувенир, небольшую копию сфинкса, приобретенную некогда в Каире. Стараниями Гутытку шкура была доставлена в думский кабинетик и легла там на пол, заняв все место от двери до окна.

На том, если не считать депутатского оклада, и кончились щедроты Думы. Но Али Саргоновича финансировало другое ведомство, так что недостатка в средствах он не испытывал и снял себе офис в центре столицы, на Лесной улице, дом 45. Офис тоже был не очень просторен; еще недавно тут пускала пузыри прогоравшая котлетная, где могли закусить шесть, а в лучшем случае, восемь посетителей. Рядом, на первом этаже того же здания, находилась аптека, дела в которой шли не лучше, чем в котлетной, но захватить еще и эту территорию Бабаев не успел, перебежали ему дорогу другие арендаторы. Хотел он у них откупить аренду, но соседи оказались очень неуступчивы; промышляли они целительным бизнесом, выдавая себя то ли за тибетских лам, то ли за алтайских шаманов.

Но все же в распоряжении Бабаева имелись обеденный зал (ныне – приемная), кухня (место для будущих помощников), кабинет котлетного директора, две подсобки и кладовая, в которой он устроил кордегардию, сиречь – помещение охраны. Это позволяло набрать необходимый штат, ибо прав был Каквыргин Шульман: депутат – важный человек, и не должен трудиться в одиночестве. Вскоре, кроме верного Гутытку, появилась у Али Саргоновича секретарша, юное воздушное создание в миниюбке по имени Земфира, а еще он заключил контракт с частным охранным предприятием.

Обстановка в офисе пока что была спартанской: два письменных стола с художественными надписями – для Бабаева и секретарши, один обеденный – в кордегардии, и дюжина хромоногих стульев. Все это было брошено за ненадобностью директором котлетной, а бабаевский вклад состоял из фотографий в рамочках и сундука, купленного некогда в Багдаде и перевезенного из квартиры на Ташкентской. Сундук с резной крышкой служил украшением, как и фотографии, изображавшие Бабаева: Али Саргонович на танке в аравийских пустынях, Али Саргонович на параде, рядом с президентом Хуссейном, Али Саргонович мчится в бой с эскадроном верблюжьей кавалерии, Али Саргонович в горах – изучает в бинокль позиции персов. Не все снимки были такими воинственными: самый любимый и памятный запечатлел его во дворце эмира Фарука, в гарем которого он наведывался «пошалить». Конечно, с благосклонного эмирского разрешения – Фаруку стукнуло семьдесят семь, и он, уже не помышляя о земном, готовился отыграться в садах Аллаха с гуриями.

Через неделю после вручения мандата Бабаев сидел в своем кабинетике на Лесной, знакомясь с выписками из личных дел присланных ему телохранителей. Как человек военный, он первым делом комплектовал бойцов, а не имиджмейкеров-пиарщиков, однако с бойцами были сплошные неувязки. ЧОП «Георгий Победоносец», организация известная в столице и вроде бы серьезная, дважды его подводил, присылая не нюхавших пороха сопляков-огулов [17]: все на одно лицо, шеи бычьи, глазки – оловянные, а в них – никакого желания заслонить клиента собственным телом. Ни от пуль, ни от тухлых яиц! Огулы, сидя в кордегардии, матерились, резались в буру, хлестали пиво и травили анекдоты, а тот, что дежурил в приемной, пытался залезть под юбку к юной Земфире и заработал пару оплеух. Стволы у них были такими же грязными, как мысли насчет секретарши, и Бабаев счел, что это не охранники, не бойцы-харисы [18], а сущее фуфло. Меред кунем [19]! Что за харис, который не чистит оружие на завтрак и не любуется им в обед? Верблюжий плевок, а не харис!

Он дозвонился до босса «победоносцев» и пообещал, что вырвет ему печень, если еще раз заявятся ленивые ослы или гориллы-педофилы. Бабаеву, независимому депутату, нужны самые лучшие, арсланы и бейбарсы! То есть львы и тигры, и, к тому же, люди достойные, зрелые, интеллигентных понятий. Таких ему и прислали, и сейчас Али Саргонович, хмуря брови и что-то нашептывая на армянском, персидском и арабском, вникал в их личные дела.

Маркелов Иван Ильич, охранник-рядовой, бывший преподаватель словесности и русской литературы… служил в ВДВ, первый разряд по самбо… у «победоносцев» восьмой месяц… характер нордический, твердый…

Калитин Валерий Вениаминович, охранник-стажер на испытательном сроке, бывший врач-эндокринолог… высшей категории, между прочим… после окончания мединститута призывался на действительную – морская пехота, Северный флот… мастер спорта по биатлону… охранником трудится месяц… вежлив, внимателен, склонен к самопожертвованию…

Пожарский Сергей Альбертович, старший охранник, физик, доцент и кандидат наук, в армии не служил, но в юности занимался боксом и классической борьбой… вес – девяносто пять килограммов, рост – метр восемьдесят восемь… в ЧОП около года… честолюбив, с высокоразвитым чувством ответственности…

А ничего мужички, решил Бабаев, не залежалый товар, получше, чем прихлебатели у Берендейского! Врач, ученый, педагог, пролетарии умственного труда с самыми почетными дипломами… совсем, видать, оголодали… ясное дело, почет – не овца, шерсти с него не настрижешь! Пойти, что ль, взглянуть на харисов да побеседовать…

Он поднялся, выскользнул из кабинета в коридор, тихо, на носках, проследовал к кордегардии, замер около дверей и прислушался. Ни анекдотов, ни мата, ни характерного бульканья… зато стук… негромкий, но вполне отчетливый… Стук-стук-стук… И снова – стук-стук… Бабаев слушал и темнел лицом. Наконец, мрачно усмехнувшись, пробормотал под нос: «Интеллигенты!.. Бейбарсы трахнутые! «Козла» забивают!..» – и распахнул дверь.

Однако играли не в домино. На столе лежала черная квадратная доска, поделенная на малые квадратики, а на ней – фишки, тоже квадратные, с буквами, и, похоже, составляющие слова. Какие именно, Али Саргоновичу разглядеть не удалось, ибо при его появлении игроки в пятнистых комбинезонах вскочили, тряхнув стол и смешав написанное. Самый рослый и здоровый – видимо, Пожарский – рявкнул командирским басом: «Шеф!..» – и все трое застыли по стойке «смирно». Выдержав трехсекундную паузу, Пожарский, в соответствии с уставом, доложил:

– Готовы к несению службы, Али Саргонович! Какие будут це-у?

С минуту Бабаев подозрительно разглядывал их, отмечая про себя, что комбинезоны у всех потертые, но чистые, башмаки надраены до блеска, на поясах – кобуры со старенькими ТТ, а в карманах ничего не оттопыривается – ни банок с пивом, ни бутылок с горячительным. Судя по всему, на этот раз людей прислали положительных и, как он просил, не молодых и не старых, а в самом репродуктивном возрасте, от тридцати пяти до сорока. И различить их было нетрудно: Маркелов, словесник, оказался темноволос, со строгим учительским взором и ранними морщинами у губ; Калитин, самый молодой, был белобрыс и длинноног, с крепкой сухопарой фигурой лыжника, а старший, доцент Пожарский, хоть и не мог похвастать шевелюрой, зато комплекцией напоминал медведя с большим лысоватым черепом. Конечно, не такого огромного, как в Талды-Кейнарске, но все же вполне приличных габаритов.

Налюбовавшись, Али Саргонович кивнул доценту и вытянул руку ладонью вверх:

– Твой пистолет, уртак!

Пожарский покачал головой.

– Нельзя, шеф, запрещено инструкцией. А инструкция свята, как Библия… и сказано в ней на странице четыре: служба службой, но пистолеты – врозь.

– Оружие предъявить к осмотру. Из твоих рук, – велел Бабаев и через тридцать секунд убедился, что со стволом порядок: ружейное масло и никаких следов нагара. Хмыкнув, он бросил взгляд на стол: – Чем развлекаемся?

– «Эрудитом», – откликнулся темноволосый Маркелов и, стрельнув глазами на Бабаева, сообщил: – Старинная игра под названием крестословица… Желаете присоединиться?

– Нет. Болельщики нужны, а? Вот он я, болельщик. Играйте!

Так забавнее собеседования, решил Али Саргонович и опустился на колченогий табурет. Трое стражей, восприняв это как разрешение садиться, придвинулись к столу.

– Начнем по новой? – спросил Маркелов и, дождавшись кивка Пожарского, смешал фишки.

– На тебе остановились, Валера, – пробасил доцент. Давай-ка, выставляй. Что-нибудь медицинское, заумное, и в сексуальном аспекте.

Калитин, нахмурив светлые брови, выложил, что заказали: «эксгибиционизм». Словесник Маркелов почесал темя и алчно облизнулся.

– Какие возможности! Велик и могуч наш русский язык…

Застучали фишки, и на доске появилось «имбецил». Пожарский прищурил глаз, зацепился за букву «м» и написал: «минет». «Гениталии», отбил выпад доктор, соединив «т» от минета с «и» от эксгибиционизма.

– Ведешь в счете, – отметил Пожарский. – Только что-то мы вправо уклоняемся… Нехорошо, коллеги, недопустимо! В нынешний век многопартийности и демократии нужно стремиться к равновесию.

– Сейчас исправим, – согласился Маркелов и выставил слева вверху «педик». «Пенис» – продолжил доцент.

– Тоже нехорошо, вверх полезли, – констатировал Калитин, пересчитал свои фишки, призадумался и протянул вниз слово «экология».

– Как-то не в тему, – усомнился словесник. – Не в тему, однако попробуем уравновесить… – Он приласкал пальцами первое экологическое «о», выложил «зоофилия» и с довольной улыбкой взглянул на Пожарского.

– Атака на нижний левый угол, – объявил тот, нацелившись на хвост эксгибиционизма. – Копуляция!

«Торчок» написал доктор, использовав второе экологическое «о», и Маркелов тут же выставил поперек «копуляции»: «шлюха».

– Нездоровые мысли у тебя, Иван Ильич, – вздохнул Пожарский. – Хотя ассоциация верна.

– А с мыслей что возьмешь, доцент? Хотя они, конечно, мрачноваты… А все от того, что я девять лет трудился в училище коммунального хозяйства, пытаясь привить сантехникам любовь к Пушкину и Блоку… Понимаешь, что это значит?

– В теории – да, – снова вздохнул Пожарский и произвел на свет слово «садист». – Но можно выслушать развернутые тезисы.

– Мысли – одно, дела – другое, – пояснил словесник. – Ведь что такое мысли? Пчелы, пьющие скрытый нектар разума… Они роятся в лугах воображения, и кружат их ветры тайных желаний, поливают дожди ассоциаций, греет солнце фантазии… – (Ну, завернул!.. – подумалось Бабаеву. – Златоуст!) – Есть пчелы, что собирают сладкий мед, а есть такие, что любят мерзкий – собственно, не мед, а сущее дерьмо. И если бы каждая мерзкая мысль, пришедшая мне в голову, была реализована на практике, я бы давно срок мотал. За грабеж, растление малолетних и тяжкие телесные повреждения… Впрочем, скорее всего не за это.

– А за что? – с профессиональным интересом полюбопытствовал врач и написал под «торчком»: «кидала».

Соединив их словом «облом», Маркелов признался:

– За массовое смертоубийство учащихся. Что вполне естественно, если вспомнить род моих занятий.

Вдруг погрустнев, Пожарский с горечью пробасил:

– Занятия… лекции и семинары… студенты, аспиранты, экзамены и конференции, доклады и статьи… Где вы? Ау!.. – Он хлопнул себя по коленке и, нарушая правила, выставил всюду, где можно, слово «бля».

Пять раз, машинально отметил Бабаев. Крепко доцента разобрало! Видать, тоскует… Он ткнул пальцем в последнее «бля», прилепившееся к копуляции, и воззрился на Пожарского:

– Это почему, уртак?

– А потому, что жизнь такая, Али Саргонович. Жизнь, градиентом ее по ротору… А бытие, как известно, определяет сознание.

В личном деле сообщалось, что Пожарский, в прошлом доцент Технического института имени Кулибина – расстался с наукой не добровольно, а был сокращен, когда американцы внесли Кулебяку в черный атомный список и лишили грантов. Отчасти по вине Бабаева – в своих ближневосточных палестинах он занимался не только делами военными, но вербовал вдобавок местных студиозусов, желавших получить образование в России. Собственно, еще в Союзе – в те времена, когда заокеанские буржуи были Союзу не указ, и лишь Политбюро решало, чему, когда и как учить народы Азии и Африки. Кто же знал, что цепь причин и следствий замкнется на Пожарском! А также на Калитине и Маркелове, если взглянуть на проблему пошире…

Острое чувство вины вдруг обожгло Бабаева, хоть он и понимал, что, в общем-то, ни в чем не виноват – как не виновны другие служилые люди, творившие дело свое без жестокости, по велению сердца и долга. Но ощущение вины не проходило; иррациональный порыв, не поддающийся разуму, не склонный считаться с логикой, вдруг захватил его и, словно змея, таившаяся в руинах памяти, жалил и жалил, пуская в раны жгучий яд. Такое с ним уже бывало – в тот миг на Тульском оружейном, когда он повстречался с Ниной.

Али Саргонович встал, не покачнув стола и не смешавши фишек, прочистил горло, оглядел своих телохранителей и молвил:

– Вот что, уртаки… такая, значит, диспозиция… вы мне подходите. Я вас беру! Всех! Только без вашей победоносной лавочки. Лавочка мне – как шайтану благословение Аллаха… Контракты ваши выкуплю и вдвое положу оклад, плюс транспортные и сверхурочные… еще – на представительство… оружием обеспечу, «гюрзой», не этими пукалками… – он ткнул пальцем в кобуру с ТТ на поясе Маркелова. – Подъемные дам, чтобы справили костюмы, а не таскались в пятнистых робах, людей не пугали… Все могу, что обещал! Депутат я или не депутат?

– Депутат, – подтвердил Маркелов, переглянувшись с коллегами, чьи лица особой радости не выражали. – А делать-то что, Али Саргонович? Чем заниматься прикажете? Таскаться по бутикам с вашей супругой, а с сыном – по кабакам? Дочку возить на шейпинги? Тетю – на рынок, дядюшку – в баню? Словом, служить семейству, лизать задницы, беречь и охранять, так? – Щека его дернулась, он грохнул фишками, выложил «дурдом» и сообщил: – Мы низко пали, Али Саргонович, но не настолько же!

– Хотя свободное падение продолжается, – с кривой усмешкой добавил Пожарский.

Бабаев наклонился над столом и заглянул в лицо Маркелову. Глаза у того были белые, бешеные.

– Себя уважаешь… хорошо… Мужчина должен себя уважать, иначе он и не мужчина вовсе, а так, ослиная моча… А в остальном ты, ашна [20], ошибся. Йок жены, йок детей, я бэр, [21] как скорпион в пустыне, и сам могу себя сберечь и защитить. Ты, златоуст, мне для другого нужен. В катибы пойдешь, а? В спичрайтеры? Речь мне писать такую, чтобы в Думе всех слеза прошибла, и тех, кто слева от падишаха, и тех, кто справа! А ты, – он повернулся к белобрысому Калитину, будешь мой личный табиб [22]. Пульс мне щупать будешь, банки ставить и раны врачевать.

– Какие раны? – всполошился Калитин. – Конечно, Дума у нас не подарок, но вроде не случалось ни поножовщины, ни стрельбы, как у армян… На кулачках дрались – было! И нарзаном поливали… Так ведь нарзан не серная кислота!

– Все под Аллахом ходим, – философски заметил Бабаев. – Ты про указ президента слыхал? Про Дуэльный Кодекс и все остальное? Вижу, слыхал… Так что будут у нас, табиб, и пули, и боевые раны. Я ведь не обычный депутат, а независимый – таких, знаешь ли, не жалуют. Политика – штука опасная, серьезная… – Он выдержал многозначительную паузу и поглядел на доцента. – Очень серьезная, а потому мне нужен политический советник. Ярманд… Ты, Сергей Альбертович!

Стул под Пожарским крякнул и с жалобным стоном присел на задние ножки. Выбираясь из его обломков, доцент отдувался и растерянно басил:

– Помилуйте, шеф… ффу… помилуйте, Али Саргонович… Конечно, подъемные и сверхурочные, курьерские и представительские… очень даже соблазнительно, очень… Однако какой из меня хармант? Какой политик и советник? Во-первых, я – ффу!.. – честный человек… а, во-вторых, всю жизнь занимался гомеополярными связями в нитридах и карбидах бора! Что я смыслю в политике? Ничего! Ровным счетом ничего!

– Это ты врешь, уртак, – прервал его Бабаев. – Ведь связями занимался? Занимался! Значит, связь с общественностью обеспечишь. А что до всего остального, так в политике главное – реализм! Намерения политика должны быть реальны как у жеребца, что бежит за кобылой… А у тебя очень практичный ум, ты верно оценивашь ситуацию. – Он кивнул на доску с пятью «бля» и добавил: – И не скули, как шакал под луной! Сказал – советник, значит, будешь советник!

С этими словами Али Саргонович решительно повернулся, вышел в неширокий коридор и встал там, размышляя: то ли идти направо, в кабинет, звонить «победоносцам», то ли двинуться налево, в приемную к Земфире – сказать, чтобы зачислила в штат новых сотрудников. Но не успел он обдумать эту проблему, как за спиной послышалось осторожное покашливание.

Это был эндокринолог Калитин, взиравший на него, как правоверный бедуин на пророка Мухаммеда.

– Чего тебе? – проворчал Бабаев.

– Хмм… Я, так сказать, готов к исполнению обязанностей… табибских обязанностей. Прямо и неотложно! Сей момент! Ручку… позвольте ручку, Али Саргонович…

Бабаев с недоуменной гримасой протянул ему руку. Врач, жадно схватив ее, приложил к запястью большой палец и уставился на часы. Лицо его выражало почти неземное блаженство.

– Пульс у вас как у космонавта… еще бы давление измерить, кровь на анализ взять и кардиограммку… кардиограммку тоже бы не помешало… – Калитин прикрыл глаза, шмыгнул носом и выдохнул: – Ах! Месяц не подходил к больнице и не касался пациента… не выписывал рецепты, не смотрел анализы, не ругал за то, что нарушают диету… Месяц! Бог мой, целый месяц!

Дивана, догадался Бабаев. Это персидское слово имело два значения, бесноватый и блаженный; как полагали персы, всякий лишившийся разума блажен, ибо над ним простерта рука Аллаха. Калитин, безусловно, не был бесноватым, а вот блаженным – наверняка. Из тех врачей божьей милостью, что Клятву Гиппократа ценят больше прочих клятв… Как там в личном деле? Вежлив, внимателен, склонен к самопожертвованию…

Отобрав руку, он вцепился в обшлаг калитинского комбинезона.

– Почему ушел из больницы? Тебе белый халат нужен, а не эти пестрые обноски!

– Почему ушел? А потому… Три тысячи рэ, двое детей, жена, теща и больная мама… Жена тоже врач… и ее мать, и моя, и покойный отец… все были врачами, а до того, в екатерининские времена лекарями… И нищих в нашем роду не водилось! Ни в прошлом, ни теперь! – Голос Калитина дрогнул, глаза подозрительно заблестели, и Бабаев, чтобы не смущать его, отвернулся.

Врач, успокоившись, снова взял его за руку.

– Ну, а как у нас с железами дела? Главное, с поджелудочной и щитовидной? Будьте со мной откровенны, Али Саргонович… Вы мужчина видный, крепкий, однако в вашем возрасте могут быть деликатные проблемы… аденома, сексуальная дисфункция и все такое… Как у вас с этим? Не угнетает?

– Не жалуюсь, – буркнул Бабаев. Потом подумал о Нине и усмехнулся.

– А диабет? Есть подозрения на диабет? – Теперь глаза Калитина сияли искренней надеждой.

– Подозрения были, – признался Али Саргонович. – Как-то в детстве, когда я переел зеленых слив…

– То был понос, а не диабет, – разом потускнев, определил Калитин. – У диабета совсем другие симптомы… Ну, ничего! Все у нас впереди! – Он приободрился и добавил: – Пятнадцать процентов населения старше шестидесяти лет страдает диабетом. И знаете, Али Саргонович, число пожилых больных все время растет!

– А это обязательно? В процент твой попасть?

– Не обязательно, но желательно. Диабет пожилых это такой недуг… – Калитин мечтательно закатил глаза. – Диету заставляет соблюдать, не пить и не курить, и в результате, при легких формах заболевания, пациенты живут лет до девяноста. И есть еще один фактор, даже пословицу сочинили: кто диабетом заболел, от рака не умрет.

– Вот так утешение! – Ухмыльнувшись, Бабаев обошел врача и двинул прямиком к Земфире, уже не сомневаясь, что штат его пополнился очень ценными сотрудниками. Может, не бейбарсы, зато какие мудрецы! Один из трех так просто находка… будет кому лечить диабет в преклонных годах.

«Если случится диабет, – подумал Али Саргонович, – и если я доживу до шестидесяти».

* * *

Домой Бабаев вернулся к восьми часам. Жил он по-прежнему в Выхино, на Ташкентской, хотя им с Гутытку было в двухкомнатной хоромине тесновато. К тому же они завели здорового пса, ротвейлера по кличке Кабул, который вселился в прихожую, потеснив вешалку для одежды. Неудобство, конечно, зато пес помогал Гутытку адаптироваться в столице. Молодой талды-кейнар гулял с ним трижды в день, а в остальное время катался на метро, разглядывал московские небоскребы и приобщался к другим достижениям цивилизации. Но Бабаева кормил отменно, освоив приготовление харчо, плова и люля-кебаба.

Две живые души скрашивали одиночество, и все же Бабаев тосковал. Странно, но прежде тоска в его сердце не гостила – в своих зарубежных вояжах он вспоминал о родине без печали, с гордостью человека, несущего тяжкий, но необходимый крест. Родина была крепкой опорой, и мыслилась ему как нечто мощное и светлое, прочное и неделимое. Родина была огромна – шестая часть суши, что простиралась от южных гор до северных морей. И эта Родина принадлежала ему, Али Бабаеву, и сотням миллионов других людей, честных мирных тружеников, нуждавшихся в его защите. Он, боец невидимого фронта, старался их защитить. Собственно, ради этого он жертвовал всем семьей, любовью, нормальной жизнью, своими нерожденными детьми. И вот он вернулся на Родину, пусть не такую большую, как прежде, зато до одурения свободную, вернулся и узнал, что нищих здесь больше, чем в Багдаде, что учителя с врачами служат в охранниках, и что сам он, Али Бабаев, – лицо кавказской национальности…

Ему захотелось увидеть Нину – страстно, до боли в сердце. Нина была как якорь, заброшенный в прошлое, неизменный якорь в переменившемся мире.

Али Саргонович доел кебаб, напился чаю и сказал Гутытку:

– Завтра у нас выходной и послезавтра тоже. В Тулу поедем, Гут. Все трое.

– На митинг, Бабай?

– Нет. Я же сказал – выходной. Отдыхать будем. В ресторан пойдем, в театр, в парке погуляем.

– А почему не в Москве? Москва хороший город. Мне нравится. Ресторанов много, театров много, и парк тоже есть.

– Почему, почему… – пробурчал Бабаев. – Ты, джадид, уже месяц в Москве, пора и с окрестностями познакомиться. Недаром у арабов сказано: увидев Мекку, отправляйся в Медину.

Гутытку наморщил лоб, задумался, потом глаза его хитро блестнули:

– Ты иногда спишь беспокойно, Бабай, кричишь то на арабском, то на персидском. Непонятное кричишь, но одно слово я понял: Нина. К ней в Тулу поедем?

– Догадливый! – сказал Бабаев. – Ну, тогда понимаешь: ночевать тебе в гостинице.

– А Кабул?

– Кабул мне не помешает.

Выехали утром, на сером «жигуленке», который Бабаев собирался заменить на что-то более престижное, да так и не собрался. Али Саргонович у руля, рядом – Гутытку, а на заднем сидении Кабул, тут же уснувший после сытного завтрака. Отстояли положенное в заторах, выбрались на Тульское шоссе, и тут Бабаев ударил по газам, выжал из машины сотню с гаком. Водитель он был опытный, ездил на всем, что движется, от ишака и верблюда до вертолета. Понеслись мимо леса и поля, сады и луга, ельники и березовые рощи, щеголеватые дачные поселки и деревушки с вросшими в землю избами. Гутытку, полюбовавшись на это зеленое изобилие, вздохнул мечтательно и сказал:

– Не тундра однако. Красиво! А под Багдадом тоже так?

– Под Багдадом персиковые сады, – ответил Бабаев. И добавил: – Были.

Гутытку снова вздохнул.

– Счастливый ты, Бабай. В таких местах бывал, такие видел чудеса! Багдад видел, Каир видел, Тегеран… Нил, пирамиды, Великого Сфинкса… Мекку с Мединой тоже видел, да?

– Да, – бросил Али Саргонович, а про себя подумал: век бы на них не глядеть. В Мекку он прибыл под видом дервиша, проинспектировать местных агентов – было подозрение, что служат они трем хозяевам, денег сосут немерянно, а толку – как шерсти с осла. Подозрение подтвердилось, и он ликвидировал ренегатов. Неприятная работа! К тому же пришлось обойти вокруг Каабы и целовать священный камень. Это в сорокаградусную жару, в толпе завывающих паломников!

– Не хочешь рассказывать, не надо, – произнес Гутытку, любивший послушать про сады Семирамиды и вообще про сказочный Восток. – Однако какая дорога без беседы? Давай я мало-мало расскажу. Еврейский анекдот хочешь? Дед Мойше их столько знал, что…

Ссс… Фрр! Рры-ы!

Мимо пронеслась огромная машина, «ландкрузер» или что-то в этом роде. С таким шумом пролетела, что Кабул рыкнул со сна и заскреб когтями по сиденью.

Обогнали Бабаева справа, едва не сбив кронштейн с зеркальцем в последний миг он успел отвернуть и пересек сплошную осевую, заехав передним колесом на встречную полосу. Быстро выправив свой «жигуленок», он пробормотал сквозь зубы: «Хакпур [23] трахнутый! Ну, я тебя!» – и прибавил газу. Но догнать обидчика было нереально – тот шел на скорости сто семьдесят, рассекая воздух подобно метеору. Бабаев снова выругался, уже на ассирийском; к этому языку он прибегал в крайнем раздражении.

– Как ездит, верблюжий плевок! Где дорожная полиция? Как их теперь называют?… ГАИ?… ГИБДД?… Куда они смотрят, дети слепцов? Кого за руль пускают? В Багдаде за такое…

– Успокойся, Бабай, – сказал Гутытку. – Кто гонит нарты с закрытыми глазами, найдет свою смерть. Найдет, не сомневайся! Божьи мельницы мелют не быстро, но верно.

– Так твой дед Мойше говорил?

– Нет, это английская пословица.

– Ну конечно, ты ведь у нас знаток языков, – буркнул Али Саргонович и через некоторое время произнес: – Давай свой еврейский анекдот. Хочу слегка развеселиться.

Гутытку оживился.

– Однажды Кац решил записаться в ниндзя и купил черный плащ с капюшоном…

Позади взвыла сирена. Кабул, окончательно проснувшись, зарычал. Прервав историю, Гутытку произнес:

– А вот и дорожная полиция, Бабай. Однако нам сигналят.

Бабаев свернул на обочину и остановился. Полез было в карман за депутатским удостоверением, да вспомнил, что оно в столе, в офисе на Лесной. Чертыхнулся, вытащил права, паспорт и воинский билет.

В окне замаячила усатая рожа.

– Сержант Кузьмин. Нарушаем, господа-товарищи? Документы!

– Это федеральная трасса, – сказал Бабаев. – Я ехал быстро, но с дозволенной скоростью.

– С дозволенной, – подтвердил сержант Кузьмин, изучая бабаевские документы. – Тут претензий нет. Но ехали быстро и выехали на встречную полосу. В неположенном месте. Хоть ты и пан полковник, а в неположенном нельзя. Никак нельзя.

– Меня подрезали! И ты, сержант, это видел! – рявкнул Бабаев.

Сержант ухмыльнулся и махнул в сторону своей машины.

– Кого я могу догнать на этой развалюхе, тот и виноват. Штраф платить будем?

Бабаев понял, что пререкаться бесполезно.

– Сколько?

– Пятьсот по квитанции или триста сюда.

Сержант Кузьмин подставил широкую ладонь. Кабул грозно рыкнул и потянулся куснуть наглеца.

– Придержи собачку, полковник. Я ведь к тебе со всей душой… А могу две квитанции выписать, и обе – по пятьсот.

– Знал бы ты, от кого бакшиш получаешь, – с горечью молвил Али Саргонович, отсчитывая три сотенные. – Не от полковника Бабаева – от законодательной ветви власти! От депутата Государственной Думы!

– Загибаешь, полковник. Депутаты на «жигульках» не ездят, отозвался сержант Кузьмин, спрятал деньги и был таков.

Кабул скалил зубы и глухо рычал – должно быть, не нравились ему мздоимцы. Развернувшись на сиденьи, Гутытку потрепал пса по спине, почесал за ушами. Задумался, что-то вспоминая, и произнес:

– Предупреждал дед Мойше: береги задницу от геморроя, а мошну от гаишника. Так и есть! Однако ты расстроился, Бабай… Хочешь, я за руль сяду?

– Я думал, Гут, ты на собаках да оленях ездишь, – сказал Бабаев в изрядном удивлении. – Где водить научился?

– Научился… – Гутытку неопределенно повел рукой.

Они поменялись местами. Вскоре Али Саргонович убедился, что на джадида можно положиться: ехал он точно по струнке, скорость держал уверенно и не лихачил. Вспомнились Бабаеву слова Тутуна Зензинсона насчет «машина водить» и невольно подумалось, что всех талантов своего помощника он еще не знает. Вдруг Гутытку и в английском спец?… Вдруг и с топориком управится, если злодей полезет в юрту?…

– Гляди-ка, Бабай, – вдруг сказал Гутытку. – Не тот ли хакпур, что нас обогнал?

На обочине виднелся знакомый силуэт. Хозяин, покинув свой наземный крейсер, облегчался в придорожных кустиках, а его приятель курил, облокотившись на заднюю дверцу. Оба – мужики под тридцать, коротко стриженые, с квадратными плечами, одетые щеголевато: золотой цепью курильщика можно мамонта удавить. То ли бандиты, то ли новые русские, подумалось Бабаеву.

– Тормози, – велел он Гугытку и, когда «жигуль» замер метрах в пяти от «ландкрузера», вылез из машины. Хозяин заморского дива уже закончил свои дела в кустах и с сосредоточенным видом подтягивал штаны. Его приятель бросил равнодушный взгляд на Бабаева и отвернулся.

– Слушай, хурдак [24], – сказал Али Саргонович, – ты мне триста рублей должен. Плюс моральную компенсацию.

Водитель «ландкрузера» застегнул ширинку и покосился на Бабаева. Так чугунная сковорода могла глядеть на ситечко для чая.

– Я тебе ничего не должен, чурка. Разве, бля, по чучмекской твоей роже.

Голос у него тоже был как у чугунной сковороды.

Холодная ярость охватила Бабаева. Гневался он редко, но в гневе был страшен и отвечал на оскорбление с той скоростью, с которой молния падает с небес.

– Придется обойтись моральной компенсацией, – процедил он сквозь зубы и метким ударом поставил хурдаку фингал под левым глазом.

Лицо стриженого побагровело. Он размахнулся, целясь Бабаеву в висок, и заорал:

– Ты, падла черномазая! Ты откуда взялся, бля? Из Душанбе? Ну, сейчас будет тебе дюшанбей по яйцам и почкам! Жеваной бумагой станешь харкать!

Его кулак просвистел мимо уха Бабаева.

– У молодого льва больше страсти, у старого – злости, – заметил Али Саргонович и поставил хурдаку фингал под правым глазом. Потом свернул нос на бок.

– Колян! Бля, Колян! – завопил его противник. – Ты че стоишь, Колян?

Но Колян вовсе не стоял, а лежал на асфальте, корчась, подвывая и держась за промежность. Стоял Гутытку, с сочувствием глядя на мучения Коляна. Кабул, приподнявшись на заднем сидении, тоже обозревал поле сражения. Удивительно, но сейчас ротвейлер не скалился и не рычал, как на сержанта Кузьмина, а вел себя спокойно, как подобает псу, которому не подали команду «фас!». Должно быть, понимал, что случай совсем другой, чем с сержантом, и что хозяева справятся своими силами.

Водитель «ландкрузера» ощупал нос и уставился на пальцы. Пальцы были в крови.

– Бля! Ты мне лицо разбил, гнида!

– А зачем ты его подставил? – откликнулся Бабаев и приемом кхун-фук сшиб противника на землю. Потом приказал: – Лезьте под машину, ослиный кал. Оба!

Места под «ландкрузером» было много, и оба стриженых там поместились. Али Саргонович заглянул в салон, ухватился за руль, выдрал его вместе с рулевой колонкой и зашвырнул в кусты. Это его немного успокоило.

– Мужик, а, мужик! – послышалось из-под машины. – Не жить тебе, фраер недорезанный! Своей смертью помрешь, так выкопаем и кишки на шкворень намотаем! Бля буду, а достану! Номер твоей тачки я запомнил! Пробьем через легавых!

Опять «бля», всюду сплошное «бля», и никакого благолепия! – с горечью подумал Али Саргонович, вспомнив партию в «Эрудит». Несчастная, несчастная ватан [25]!

Ярость его улеглась, он направился было к своим «жигулям», но вдруг замер словно пес у лисьей норы и внимательно оглядел стоявший на обочине «ландкрузер». Что-то скользнуло мимо него… скользнуло, но отложилось на задворках памяти… Что-то он заметил, но сразу не обратил внимания… И что-то ему подсказали… Что?

Номер! Номер у джипа был замечательный – «я 007 аб». Очень впечатляющий номерок!

Али Саргонович разглядывал его минуту, и две, и три. Затем сказал Гутытку:

– В багажнике – инструментальный ящик. Возьми там отвертку, Гут, и открути номера с этой колымаги. С собой их заберем.

Гутытку принялся за дело. Из-под машины донеслось:

– Не делай этого, мужик! Знаешь, чьи это колеса? Знаешь, на кого ты, бля, наехал? Мы, бля, арбатские, из бригады Два Кадыка! Он тебя с дерьмом сожрет!

– Было бы три кадыка, я бы, пожалуй, испугался, – сказал Бабаев. – А так – нет!

Прихватив трофей, они с Гутытку сели в машину и поехали своей дорогой, все ближе и ближе к городу Туле, куда и прибыли без новых приключений. И были те два дня для Бабаева счастливыми, были такими, какие на Востоке отмечают белым камушком, и вспоминают долго, и говорят о них – бишр! И значит это – радость.

Но о делах Бабаев не забыл – посетив оружейную лавку в Туле, приобрел красивый ящичек из палисандра. В нем, на мягком черном бархате, покоились пистолеты, дремали, ожидая, когда коснутся их руки дуэлянтов.

Враги. Эпизод 4

Денис Ильич Полуда, алюминивый магнат, финансировал не меньше сотни боевых группировок, выполнявших при его управляющих структурах роль цепных псов. Часть из этих команд принадлежала ему безраздельно, другие были в совместном владении с Пережогиным, Семирягой и прочими партнерами, включая думские фракции и ФСБ. По функциям и составу группы существенно различались. В элитные подразделения разведки и личной охраны привлекали бывших сотрудников спецслужб, людей компетентных, искушенных во всяких хитростях, дисциплинированных и преданных. Ниже стояли «черные рейдеры» и продажная ментовка, решавшие вопросы конкуренции силовым путем, и при нужде готовые усмирить рабочее быдло и слишком независимые профсоюзы. К следующему уровню относилась мафия чистой воды, бандитские «бригады», используемые для особо грязных дел, погромов, взрывов и прочих акций устрашения. Из их среды набирали киллеров, ибо расходный материал, особенно кавказский, украинский и среднеазиатский, был недорог: после выполнения задачи убийцу устранял другой убийца, его – третий, и так далее по цепочке. Имелись и другие уровни, включавшие людишек всякого сорта: бритоголовых неофашистов, антисемитов, радикальных мусульман и даже пенсионеров – эти могли устроить бучу где угодно, хоть на Красной площади. Но с таким фуфлом, как и с откровенными бандитами, Денис Ильич не контактировал, то была забота службы безопасности. Впрочем, и с рейдерами он общался лишь в исключительных случаях, если хотел убедиться, что его приказы будут выполнены точно и в должный срок.

Это общение носило односторонний характер: сидя в своем кабинете Полуда слушал, как Литвинов, шеф разведки, инструктирует наемников. Он не знал ни имен их, ни кличек, только помнил, что один – милицейский майор, уволенный из органов, а другой – казах, то ли бывший учитель, то ли инженер. Люди опытные и надежные – настоящие ландскнехты-ветераны! В их отрядах было сотни полторы бойцов, вполне достаточно для намеченной операции.

«Казах, – думал Денис Ильич, всматриваясь в скуластое лицо на видеопанели, – это хорошо, что он казах. Молодец Литвинов! С умом подбирает исполнителей!»

Хмыкнув, он поинтересовался, сколько в группе уроженцев Средней Азии, выслушал ответ и одобрительно кивнул. То, что надо! Аязбаев, карагандинский резидент, добавит своих узкоглазых джигитов, и все будет выглядеть как местная разборка. Ни единой ниточки не потянется! Ни к «Норильским полиметаллам», ни к Красноярскому алюминиевому, ни к прочим фирмам и компаниям предпринимателя Полуды! Политические осложнения ни к чему; все же Зыряновск нынче в Казахстане, а этот вшивый Казахстан, как ни крути, чужая страна, хоть кормится за счет России.

«Ничего, и там порядок наведем, – размышлял Денис Ильич, слушая ровный уверенный голос Литвинова. – Наведем! Были тугрики ваши, а станут наши… Независимости захотелось?… Жрите! Жрите ее в своих кибитках вместе с бараньим дерьмом и запивайте кумысом! Жрите, а нашего не трогайте! Ни заводов, что русскими поставлены, ни шахт, где мы ломались, но возведенных нами городов!»

Сам Полуда нигде не ломался и ничего не возводил, однако душа за державу болела. В Союзе российских предпринимателей его считали государственником и прочили на пост министра черной и цветной металлургии. Он уже входил в правительство при бывшем президенте, который его отличал и ценил. А как не ценить! Без Полуды, без Пережогина, без Сосновского, президент не стал бы президентом и не обрел бы неувядающей славы спасителя отечества. Такова потаенная суть демократии: президенты приходят и уходят, а капитал остается…

Вслушиваясь в неторопливую речь Литвинова, бывшего генерала КГБ, Денис Ильич довольно кивал головой. Зыряновский медно-никелевый комбинат являлся лакомым куском! И процедуру его аннексии разработали до мелочей, с той основательностью, с которой в Генеральном штабе планировалось вторжение в Будапешт и Прагу и операции в Афганистане, Никарагуа и прочих местах. Правда, все это не привело к победе, но экономическая экспансия не похожа на военную: танки горят, солдат убивают, а деньги бессмертны.

Полуда наклонился к Литвинову и прошептал ему в ухо:

– Скажи этим оглоедам: сделают все как надо, премирую. Каждому – по сотне штук. С выражением скажи, чтобы слюна у байстрюков закапала!

Информация к размышлению

«Оппозиционная газета», 23 июня 200… года

По данным Госстата все большее число специалистов покидают сферы образования, медицины, науки и культуры, радикальным образом меняя профессию и источники дохода. Бедственное положение врачей, учителей и сотрудников научных институтов общеизвестно; опытный работник получает оклад три-шесть, в лучшем случае десять тысяч рублей, что составляет в пересчете на международную валюту от полутора до пяти тысяч долларов в год. Ставки в Европе для этих представителей миддл-класса – тридцатьпятьдесят тысяч долларов в год, а в Соединенных Штатах – вдвое больше. Стоит ли удивляться, что перспективные ученые покидают страну, а самые энергичные и толковые из оставшихся меняют профессию! Вчерашний химик становится юристом, учитель – бухгалтером, врач – массажистом, грузчиком или дворником. Мы теряем интеллект нации. Отсюда следует печальный вывод: в школах и ВУЗах трудятся плохие преподаватели, в больницах и поликлиниках – плохие доктора, в научных институтах – плохие ученые. Почему так? А потому, что хороших там уже не осталось. Предвидим, что ситуация еще ухудшится, ибо приличные специалисты, еще работающие в указанных сферах, – люди пожилого возраста, естественная убыль которых скоро низведет Россию на уровень Нигерии и Берега Слоновой Кости.

Естественно, существуют элитные школы, институты и медицинские центры. Там можно получить образование (какое – большой вопрос!) и врачебную помощь (качество тоже под вопросом), но лишь за немалые деньги.

* * *

«Военный альманах», 25 июня 200… года

Министерством обороны приобретен разведывательно-ударный вертолет RAX-66 «Команч». Эта боевая машина поступила на вооружение ВВС США в 2001 году. Цель многомиллионной покупки – сравнение тактико-технических данных «Команча» с отечественными аналогами и усовершенствование последних.

«Команч» может выполнять боевые задачи в любых погодных условиях, на равнине и в горной местности. Длина фюзеляжа около 13-ти метров, высота и ширина – 3,3 и 2,3 метра соответственно, взлетная масса – около восьми тонн, крейсерская скорость – до 315-ти км/час. Вертолет способен оперировать на дистанции, превышающей две тысячи километров. Вооружение: противотанковые ракетные снаряды, ракеты класса «воздух-воздух» и «воздух-земля», две 30-мм авиационные пушки. Вертолет размещен на военном аэродроме Тушино-прим, где и проводятся его испытания.

* * *

«Театральный монитор», 29 июня 200… года

Известный композитор Зураб Церетшвили завершил работу над партитурой своего нового балета «Белое солнце пустыни», созданного по мотивам одноименного фильма советских времен. Можно сказать, композитор попал в яблочко: популярность этого кинобоевика была огромной, что автоматически обеспечит успех балетной версии. По словам Церетшвили, он не испытывал сомнений в тематике произведения, но долго колебался, как ее разрабатывать, в виде оперы или балета. Остановился на балете, поскольку эта форма более динамична и лучше соответствует боевым сценам из фильма. Балет принят к постановке Большим театром.

* * *

«Известия РФ», 29 июня 200… года

Указ президента о дуэлях для защиты чести и достоинства с воодушевлением воспринят большинством граждан. Результаты опроса, проведенного нашей газетой в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде и Казани, выявили следующие мнения (цитируем): «Давно пора!», «У нас только силой можно отстоять справедливость», «Мы забыли, что такое честь. Теперь придется вспомнить», «Где продают оружие? Покупаю!», «Не знал, как справиться с пьяным соседом. Теперь знаю», «Очень своевременная мера», «Президент, как всегда, мудр», «Есть не буду, пить не буду, а на пистолет скоплю!», «А можно ли вызвать на дуэль иностранца – например, таджикского гастрабайтера? Из-за них я потерял работу.» Эти и некоторые другие высказывания свидетельствуют, что люди не совсем верно поняли указ. Повторим еще раз: он направлен на защиту чести и достоинства, а не на физическое устранение персон, которые не по нраву тем или иным гражданам.

* * *

«Столичный комсомолец», 2 июля 200… года

Указ президента о дуэлях опубликован 1 июня, но вводится в действие с 1 сентября сего года. Трехмесячный срок понадобился для производства оружия и его доставки в торговую сеть (кстати, пара пистолетов ПД-1 стоит немалых денег, около пятидесяти тысяч рублей), а также для создания контролирующих структур – ОКДуП, медкомиссий, выдающих справки о вменяемости, и так далее. Месяц уже прошел, осталось два, и чем ближе мы к знаменательному моменту, тем яснее вырисовывается вопрос: КТО? Кто же станет первым дуэлянтом в новейшей истории России? Безусловно, этот человек (и его противник, если он выживет) получит заслуженную славу, которая сравнится лишь с известностью Чкалова, Стаханова и первого космонавта. А слава привлекает деньги, внимание прессы и слабого пола, а также прочие дары Фортуны… По нашим сведениям, многие уже наготове – закупили пистолеты, озаботились справкой и присмотрели вероятного противника. Мы рассматриваем это как признак боевого духа, который не угас в нашем народе со времен Пугачева и Стеньки Разина.

Глава 5, в которой Бабаев знакомится с папой Жо и вступает в схватку в ресторане «Эль Койот»

Балабона судьба им послала сама:

По осанке, по грации – лев!

Вы бы в нем заподозрили бездну ума,

В первый раз на него поглядев.

Льюис Кэррол «Охота на Снарка», Вопль Второй.

Хочешь – не хочешь, а кабинет, выделенный Бабаеву в Белом Доме, приходилось обживать. Кроме медвежьей шкуры имелся в нем стол с одиноким телефоном, три венских стула, пустой стеллаж для всякой канцелярии, лампочка у потолка и сейф. Сейф выглядел самым ценным предметом обстановки; это было сооружение времен царизма, метр в ширину и два в высоту, на котором еще сохранился лейбл: «Первый Акционерный Банкъ города Самары». Запирался сейф с помощью огромного ключа со следами тусклой позолоты. За массивной дверцей уже кое-что хранилось: во-первых, дуэльные пистолеты и коробки с патронами, а во-вторых, пара жестяных пластин с номером «я 007 аб», снятых с бандитского «ландкрузера». На сейфе, в рамке под стеклом, стояло свидетельство, гласившее, что Али Саргонович Бабаев, депутат Государственной Думы, прошел тест вменяемости и имеет право вызвать на дуэль любого оскорбителя. За то время, что Бабаев устраивался на Лесной, свидетельство успело покрыться пылью верный знак, что уборщица в бабаевские хоромы не заглядывала.

Али Саргонович заявился сюда со своими ярмандами Маркеловым, Калитиным и Пожарским, дабы провести небольшое совещание. Помощники, все трое в новых костюмах, чинно расселись вдоль стены, стараясь не задеть башмаками, тоже новыми и блестящими, медвежью шкуру. Стул под Пожарским тоскливо покряхтывал, да и Калитин с Маркеловым старались не делать лишних движений – мебель могла рассыпаться. Сам Бабаев довериться ей не рискнул и прислонился к сейфу.

– Ну, ашна, что скажете? – Он обвел кабинет рукой.

Помощники переглянулись. Потом Пожарский, на правах старшего, промолвил:

– Не уважают нас, Али Саргонович. Тесновато, да и мебелишка того…

– На тебе, боже, что нам не гоже, – добавил словесник Маркелов.

– И пыли много, – заметил Калитин. – Негигиенично.

– Пыли тут и правда много, – согласился Али Саргонович. – Ну ничего, повыметем! А что до тесноты… Подам осенью заявление, чтобы переселили нас в другой хане [26]. Расстегаевский кабинет еще не заняли.

Федор Мокеевич Расстегаев, предшественник Бабаева в депутатском кресле от талды-кейнаров, имел хоромы куда роскошнее, как и полагается великому человеку. В полной мере его величие засверкало после смерти в многочисленных некрологах, и три города, Москва, Смоленск и Калуга, объявили себя его родиной и пустились в споры за честь упокоить его в своей земле. В июне по этому поводу шли серьезные дебаты, но, к счастью, бомба разорвала Федора Мокеевича на три куска, так что претензии всех конфликтующих сторон были удовлетворены.

– Совет мне нужен, уртаки, – сказал Бабаев, покосившись на свидетельство вменяемости. – Вот начну я с сентября ходить в диван [27], глядеть на народных избранников, слушать их умные речи, голосовать за то и это… Но доверие избирателей обязывает! Я тоже должен что-то мудрое промолвить! И не просто промолвить, а предложить! Это называется… называется…

– …законопроектом, – подсказал Маркелов.

– Точно! Давайте, советники, трудитесь. Желаю ваши речи выслушать.

После недолгого раздумья Калитин, бывший врач, предложил:

– Министра здравоохранения на мыло. В аптеках ни инсулина, ни манинила [28], ни других препаратов, старики рыдают, инвалиды в обморок падают. Деньги отпущены, а лекарств нет! Где эти деньги? И где лекарства?

– Этот вопрос задавали в Думе пятьсот пятьдесят четыре раза только за минувший год, – сообщил Бабаев, обладавший профессиональной памятью разведчика. – Я читал протоколы заседаний. Пятьсот пятьдесят четыре раза! А мыла из министра так и не сделали.

– Сто первое китайское предупреждение, – пробасил Пожарский.

– Каждый новый депутат хочет на этом нажить капиталец. Не оригинально! – согласился Маркелов. – Я бы другое предложил. Не начать ли нам кампанию за чистоту русского языка и его обогащение? Чтобы ударения ставили правильно, общались культурно, не засоряли наш великий и могучий матом, всякими «бля», – тут он поглядел на Пожарского, – и другой ненормативной лексикой, и чтобы…

– «Бля» не мат! – взвился Пожарский, и стул под ним угрожающе заскрипел.

– Не мат? А что же? – с насмешкой спросил Маркелов.

– Это… это… крик души народной! Ты что же, Ваня, против народа хочешь пойти? Знаешь, чем это кончится? Пошлют нас всех на три буквы!

– И на четыре тоже, – кивнул Калитин. – А еще на пять.

Маркелов обиженно надулся.

– Вы, друзья, не понимаете…

– Стоп! – прервал Бабаев начавшуюся перепалку. – Мысль, может, и дельная, но не для меня. Я ведь татарин… или ассириец… или кто-то там еще… Не мне русский язык… как это?… обогащать и чистить! Скажу глупцу, что он бахлул, скажу презренному, что он хакзад [29], все смеяться будут! Другое надо придумать. Общероссийское и без национального оттенка.

Воцарилась тишина. Потом заскрипели ножки стула под Пожарским. Он полез в карман, вытащил паспорт и покачал его на огромной ладони.

– Вот!

– Что – вот? – спросил Маркелов.

– Паспорт, – уточнил Пожарский. – Пятая графа уже изъята, но есть страничка со штампом прописки. То есть регистрации по месту жительства. А зачем? Что за бля… – Доцент покосился на Маркелова и выбрал другое слово: – Что за нелепые игры? Что за любопытство к частной жизни граждан? Ну, паспорт есть паспорт… фото, имя и фамилия, дата рождения и все такое… пусть остается… Но место прописки зачем? Почему милиция и прочие органы должны знать, где я живу? Почему они требуют, чтобы я им это непременно сообщил? Зарегистрировался! – Он выплюнул это с возмущением. – Мы что, в зоопарке обитаем, где всякий зверь приписан к своей клетке и к табличке, что на ней висит? Может, мы в тюрьме? Рассажены по своим камерам-квартирам, занесены в ведомость и…

– Погоди, Сергей, не горячись, от этого давление повышается, – сказал Калитин и повернулся к Бабаеву. – А идея-то неплохая, Али Саргонович – взять и отменить прописку! Это ведь парадокс какой-то: адрес в паспорте сообщается, а группа крови – нет! Или там сведения о хронических болезнях, о страховке и так далее… или хотя бы телефон – куда звонить в критических случаях…

– Потому и не сообщается, что паспорт – документ не для нас, а для контрольных органов, – ворчливо заметил Маркелов. – А так называемая регистрация – элемент тотальной слежки за гражданами. Нет такого института ни в Штатах, ни в европейских странах, а у нас всех желают по головам пересчитать и к месту приписать! Так что я с Валерой согласен: богатая у нашего доцента родилась идея! И чрезвычайно популистская!

Бабаев одобрительно хмыкнул. Идея и правда была популистской – дальше некуда! Тут намечался повод поговорить о демократии и свободе, о конституции и произволе властей, о чиновниках, жирующих за счет прописки, и правах мигрантов. Все это, с точки зрения ведомства, к которому принадлежал Бабаев, являлось чистой крамолой, но поговорить – не значит сделать. Он не сомневался, что прописку не отменят никогда, ведь у нее, кроме тотальной слежки, был еще один смысл, почти сакральный, укоренившийся в сознании масс столь глубоко, что никаким бульдозером не сдвинешь: штамп в паспорте фиксировал право на жилье, на сколько-то квадратных метров. Их, этих метров, было немного, вдвое или втрое больше, чем нужно для могилы, но они являлись «священной коровой» любого режима в стране. Территория огромная, однако не Индия, не Ирак и не Египет, без крыши не проживешь… А мест под крышей было меньше, чем желающих.

– Годится! – сказал Али Саргонович. – Ты, ярманд Сергей, продумай идею и набросай эти… как их… тезисы. А ты, катиб Иван, развернешь их в речь минут на двадцать. Что-нибудь так к началу октября… самое время будет выступить и засветиться.

– С примерами из арабской, персидской и тюркской литературы? – деловито спросил Маркелов.

– Это можно. Только без лирики! Ходжа Насреддин подойдет, а еще Омар Хайам и…

В дверь ударили ногой, она с грохотом распахнулась, прервав Бабаева, и в кабинет ввалился Владимир Маркович Жоров, он же – Папа Жо. За ним, вихляя на ходу задом, шагал упитанный мужчина с бледно-голубыми глазками. Помукалов, кличка Мутантик, вспомнил Али Саргонович.

Лидер нацлибералов небрежно пнул медведя в оскаленную пасть, прошелся по шкуре в середину комнаты и обвел ее орлиным взором. Энергия брызгала от него молниеносными разрядами, и казалось, что одинокая лампочка под потолком сейчас ослепительно вспыхнет и взорвется, не выдержав накала электрополитических страстей. Такая уж была атмосфера в Белом Доме: тут электричество обращалось в политику, а политика – в электричество, только не у всех, а у самых высоковаттных персон. Папа Жо, все всякого сомнения, к ним принадлежал.

Он вытянул руку к Бабаеву жестом Наполеона, посылающего на смерть батальоны гренадеров.

– Все отдыхают. Греют задницы в Ницце. Шмудилы! А я работаю. И ты работаешь. Уважаю!

Владимир Маркович говорил отрывисто, командным тоном и короткими рубленными фразами. Эта его манера проистекала из убеждения, что избиратели, а паче того – депутаты Думы, в основном дебилы, способные усвоить мысль лишь из двух-трех слов. Мысли же у Папы Жо были великими, а такая продукция гениального ума всегда отличается лапидарностью.

Бабаев, приподняв брови, спокойно ждал продолжения. Его советники взирали на гостя с нескрываемым любопытством. Никто из них еще не был так близок к средоточию могучей воли и государственной мудрости.

Помукалов, замерший у двери, почтительно вымолвил:

– Вы великий труженик, Владимир Маркович. Если бы все тут были такими, как вы…

– Вот этого не надо! – оборвал его Папа Жо и уставился на бабаевских советников. – Кто такие?

– Мой консультант, мой спичрайтер и мой личный табиб, промолвил Бабаев. – А ты кто такой, сын ишака?

Гость, однако, не оскорбился – в политических баталиях ему приходилось и не такое слышать. Еще раз оглядев советников, Папа Жо повел рукой, будто отгоняя муху.

– Брысь! Все брысь! И ты, Помукалов, тоже! Нечего вам тут штаны протирать. У нас, политиков, свои дела.

Но Маркелов, Калитин и Пожарский сидели как сидели. Пожарский зевнул, Калитин положил ногу на ногу, а Маркелов что-то прошипел сквозь зубы – может, «клоун», а может, «козел».

– Свободны, – сказал Бабаев. – Слышали ведь: у нас, политиков, свои дела.

Его ярманды тут же поднялись и направились к двери. Первым шагал доцент, едва не стоптавший Мутантика. Обиженно пискнув, тот исчез в коридоре, потом раздался басовитый голос Пожарского – кажется, он советовал Помукалову сунуть отдавленную ногу в таз с холодной водой.

– Дисциплина у тебя, Алик! – с одобрением сказал Владимир Маркович. – Это я тоже уважаю!

Бабаев насупился.

– Уважаешь, значит… Тогда в другой раз стучись ко мне, Вован.

– А зачем? – удивился лидер нацлибералов. – Я двери всегда ногой отворяю. И знал бы ты, в какие кабинеты!

– Ко мне будешь стучаться, – повторил Али Саргонович. – Ногой откроешь, вперед ногами вынесут.

Папа Жо бросил взгляд на рамочку, что примостилась на сейфе, и ухмыльнулся.

– Стреляться вздумал со мной? Зря, зря! Не выйдет! Я тест вменяемости не пройду.

– Как же ты в Думу попал? – изумился Бабаев и услышал в ответ:

– Народ меня любит, а глас народа – глас божий. – Затем, окинув пренебрежительным взглядом обстановку комнаты, Папа Жо сказал: – Ну, хватит о возвышенном. От кого ты кормишься, Али? От чеченов?

– Я сам по себе, ашна. Бизнес имею. Хомяков на шерсть развожу, пояснил Али Саргонович.

– Хрень, а не бизнес, – молвил гость, снова озираясь. – Бедно живешь. Мало шерсти настриг.

– Еще настригу, – отозвался Бабаев.

Как сообщалось в материалах Центра, самих нацлибералов кормили не очень крупные фирмешки, в которых Папа Жо оттяпал долю еще в девяностые безбашенные годы. Кое-какая деньга у него водилась, но к делам серьезным, к газу и нефти, лесу и рыбе, алюминию и оружейному бизнесу его не подпускали. Так что Жоров Владимир Маркович был для Бабаева не той персоной, что подлежала кардинальному дистанцированию. Проще говоря, не ему предназначалась пуля из ПД-1 – во всяком случае, не первая, не вторая и даже не третья.

На лицо Папы Жо легла тень задумчивости.

– Я ведь что к тебе пришел? Ах, да… Одни говорят, ты на Дальнем Востоке служил, другие – что в Ираке… Было дело?

– Командировка. Очень недолгая, – сказал Али Саргонович.

– Хмм, недолгая… Ладно! Вот хочу про Хуссейна узнать. Большой мой друг! Как поживает?

– Прежде жил неплохо, – сообщил Бабаев. – Все дворцы строил, хитрые такие! Сверху – гарем и фонтан, а в подвалах наши вирусологи из Свердловска. Новый штамм холеры вывели, понос в пустыне называется. Теперь хуже живет. Прячется!

– Прячется! – Гость шумно вздохнул и стиснул кулаки. – От поганых натовских придурков! От фуфла американского! А я ведь говорил, говорил! Ввести наши войска… через Черное море на всех плавсредствах… марш по турецкой территории… они бы в штаны наложили, эти турки… и в Багдад, а потом к Персидскому заливу! В союзе с Саддамом! И на восток!.. Месяц, и наши солдаты моют сапоги в Индийском океане! – Глаза Владимира Марковича сверкнули грозно и мечтательно. – Еще месяц, и мы в Гималаях!

Прям-таки джахангир [30]! – подумал Бабаев, а вслух поинтересовался:

– А к чему нам Гималаи? Йети ловить? Так у нас на Памире тоже водится.

– Памир уже не наш, – заметил Папа Жо. – А Гималаи естественный плацдарм для наступления на Китай. Шире нужно мыслить, Алик, шире! Впрочем, я не о том… Я вот что думаю: Россия должна предоставить убежище Саддаму! Обязана! Хочу вынести на первую сессию. Поддержишь?

– У меня есть свои предложения, – уклончиво сказал Бабаев. – Как облегчить жизнь талды-кейнаров и прочих трудящихся севера.

Владимир Маркович с подозрением уставился на него.

– А ты, часом, не коммунист? Не наследник ли Федьки Расстегаева? Не красный ли питекантроп или там левый неандерталец?

Бабаев покачал головой. Партии, куда его зачислили как офицера КГБ, уж не было в природе, да и формально он к ней не относился, ибо взносов не платил лет десять. Поэтому Али Саргонович с чистой совестью промолвил:

– Я – независимый депутат. Бэр… один, как медведь. – И он показал на огромную шкуру.

Лидер нацлибералов поморщился.

– Любой независимости есть цена. Знаю, на «жигульках» ездишь и на помойке в Выхино живешь. Несолидно, Алик!

– Несолидно, Вован, – со вздохом согласился Бабаев. – А сейчас – кит бередан [31] из моего хане! Пошел прочь, ослиная блевотина!

Хоть не в его правилах было гостя поносить, а все же Бабаев не выдержал. Но Папе Жо любая ругань – что с гуся вода; выпятил грудь, отвесил губу, потряс щеками и промолвил:

– Раз ты не коммуняка, то мы – политические союзники. А решишь квартирку сменить или прикупить колеса – заходи. Посоветую гоблина.

С этим загадочным намеком Владимир Маркович вышел вон.

А ведь верно говорит, плевок верблюжий! – подумалось Бабаеву. Нельзя депутату ютиться в скудости, точно он сасан или последний из мискинов [32]! Бедность, конечно, не порок, но уважения не прибавит! Вот и сержант Кузьмин не уважил, сказал: не ездят депутаты на «жигульках»… Правда, не ездят! Положение обязывает! Все должно быть солидно и достойно: квартира, дача, гараж, машина, спецсигналы и номер на бампере – лучше тот, с двумя нулями и семеркой… А квартира, думский кабинет и офис на Лесной нуждаются в мебели и прочей обстановке – не куковать же депутату в голых стенах! За офис еще повоевать придется с алтайскими шаманами, что захватили аренду аптеки… В Белом Доме выбить хане поприличнее, приодеться и лоск навести… И работать тоже нужно! Летом хотя бы по клубам пройтись, по ресторанам и злачным местам, где тусуются потенциальные клиенты…

Али Саргонович был человеком разумным и в себе уверенным, но при мысли о бытовых проблемах, о дачах и квартирах, о стульях и шкафах, о подобающем гардеробе, штиблетах и галстуках, в голове у него слегка помутилось. Но продолжалось это недолго. Буркнув: «Где эта дочь греха, сестра порока?…» – он выудил из кармана блокнот, раскрыл на нужной странице и, склонившись к телефону, набрал номер. Три гудка. Затем трубку подняли и раздался деловитый голос:

– Дрянная девчонка у аппарата. Я с тобой уже спала?

– Еще нет, – ответил Али Саргонович. – Скажи-ка мне, бикеч, ты сейчас трезвая и не под кайфом? И в порнофильме тоже не снимаешься?

Тон Шарлотты сразу изменился, став из делового радостным. Не просто радостным, а даже сладким точно кленовый сироп.

– Так это брюнетик мой Али, который Бабаев! Девушка истомилась, а он все не звонит и не звонит… А позвонивши, глупые вопросы задает! Или тебя мой моральный облик беспокоит?

– Ни в малейшей степени, – молвил Бабаев. – Узнать хочу, не занята ли. У алкоголиков и наркоманов пропасть всяких забот.

– Я трезвая и скучаю, – сообщила Шарлотта. – И готова расстелить тебе шелка любви.

– С шелками подождем. Дело есть.

– Что за дело?

– Квартира нужна в хорошем доме. Снять или купить, обставить и все такое… Еще автомобиль хочу, даже два, и чтоб гараж в удобном месте. Есть и другие поручения. Возьмешься, небесная пери?

– Да ты никак разбогател, Бабаев! – с энтузиазмом воскликнула Шарлотта. – Или был уже богатый?… Был, был, знаю, у меня нюх на таких! Ты не иначе как нефтяной чеченский принц! Или дагестанский?

– Я депутат Государственной Думы, – сказал Бабаев.

– Ну и что? Одно другому не мешает, – заметила собеседница. А что до дел твоих, так сама не возьмусь, не мой это профиль, но с полезными людьми сведу. Есть тут зараза, тоже с Кавказа… классный гоблин, но дерет три шкуры.

Вован опять же про гоблина толковал, подумалось Бабаеву. Бросив взгляд на дверь, за которой скрылся великий политик, он спросил:

– Гоблин – это кто? Дома строит? Тачки продает? Или мебель?

– Бабаев, ты с Эльбруса свалился или что там у вас? послышалось в трубке. – Это мужик, который копает глубоко и резво, такой, что у него все схвачено. Агент, посредник! Надо, так я его вызвоню. Но обойдется! Тебе! Я в кабак хочу! В самый дорогой!

– Принцы денег не считают, – сказал Бабаев, перебирая в памяти лучшие столичные заведения. – «Прага» тебя устроит, бикеч? Или «Славянский базар»? «Баку», «Пекин», «Арагви»… Выбирай!

– Нет, ты не с Эльбруса свалился, а прямо с луны, – буркнула Шарлотта. – Какие «Пекины» и «Базары»? Все в прошлом, Бабаев, в прошлом! В «Нефтяные поля» пойдем! В «Черный перец»! А лучше – в «Эль Койот» на Петровке. Там барсука подают.

– А зачем нам барсук, красавица? – полюбопытствовал Бабаев.

– Чтобы есть и коньяком запивать! – взвизгнула Шарлотта. Все, брюнетик! В восемь ты будешь у «Койота», а в одиннадцать – в моей постели!

Она бросила трубку, а Али Саргонович, нахмурившись, уставился в потолок. Лицо Нины в ореоле золотых волос маячило перед ним, и чудные ее глаза смотрели на Бабаева с укором, напоминая без слов, что есть у него любимая женщина, и значит, нечего искать в чужих постелях. А ведь тут не обойдется братским поцелуем в щечку! – подумалось ему. Напоить эту стерву?… В первый раз получилось, но вдруг сейчас не выйдет… Опять же повторение не к чести разведчика!

Бабаев вздохнул и вытащил мобильник с шифровальным устройством. В Центре откликнулись сразу – один из трех сотрудников, что были с ним на связи в любое время суток. Он никогда их не видел, но различал по голосам: женский, голос молодого мужчины и человека постарше. Сейчас у аппарата была женщина.

– Дабир, – сказал Бабаев.

– Слушаю вас.

– Полагаю, меня ищут люди криминального авторитета Два Кадыка, из арбатской группировки. Сегодня вечером я буду в ресторане «Эль Койот». Пусть они об этом узнают.

– Принято. Нужна поддержка?

– Да. Действовать аккуратно и только в том случае, если вытащат оружие.

– Что-нибудь еще?

– В «Койоте» я буду занят до одиннадцати вечера.

– Попробуем сделать так, чтобы раньше они не появились.

– Благодарю. Конец связи.

Бабаев выключил мобильник, направился к сейфу и извлек оттуда пару жестяных пластин с номером «я 007 аб». С минуту он глядел на них с улыбкой – уж больно номер был хорош! Прямо визитная карточка! Ты кто? Агент 007, Али Бабаев! Надо же, какое совпадение!

Налюбовавшись, он сунул номера под мышку и покинул кабинет. У порога обернулся, поглядел в стеклянные глаза медведя, подмигнул ему и промолвил:

– Барсука буду кушать. Завидуешь, лохматый?

* * *

«Эль Койот» был стилизован под мексиканскую таверну: стойка на огромных бочках, сводчатый потолок, небрежно оструганные столы и скамьи, по стенам развешаны лассо, мачете, карабины и прочий бандитский инструмент. Кухня в «Койоте» была экзотической, цены – запредельными, однако посетителей хватало – большей частью юнцов, наследников щедрых родителей, и эскортных девиц в боевой раскраске. Кроме цен и антуража другим приятным элементом оказались официантки в коротких юбочках, кружевных передничках и туфельках на шпильках, столь же аппетитные, как жаркое из барсука и лягушачьи лапки под клюквенным соусом. Шарлотту тут знали и усадили в почетном углу – на деревянном помосте, в нише у стены, за занавеской из стекляруса. Это создавало иллюзию уединения.

За столом их было четверо: Гут, доставивший Бабаева в это злачное местечко, дрянная девчонка Шарлотта, посредник Яша и сам Али Саргонович. Яша – точнее Яков Ширишвили по прозвищу Сникерс – оказался тбилисским евреем, что было Бабаеву приятно: во-первых, без пяти минут земляк, а во-вторых, почти сородич его избирателей. Кушал Яша деликатно, но быстро, и не отставал от Шарлотты, глотавшей овощное и мясное в темпе голодного аллигатора. Пил гоблин в меру; от пульке и текилы отказался, а спросил коньяк «Брежневский» с пятью героическими звездочками. Это пробудило в душе Бабаева ностальгию; тбилисец Яша и портрет генсека на бутылке вернули его к дням счастливой юности. Он даже чокнулся со Сникерсом, назвав его не ашной, а уртаком и кунаком.

Когда тарелки опустели, Яша вытащил лаптоп, раскрыл его и улыбнулся Бабаеву.

– Какие у нас прроблемы? Нет вопрросов, уважаемый, которрых мы не сумели бы ррешить.

По-русски он говорил чисто, и лишь раскатистое «р» напоминало о Тбилиси.

– А что ты можешь, кунак? – спросил Бабаев.

– Все могу. Даже веррнуть невинность вашей даме.

– Ну, удивил!.. – буркнула Шарлотта и пояснила Бабаеву: Это он про рефлорацию. Мелкое чудо современной медицины.

– Без этого обойдемся, – сухо сказал Али Саргонович и принялся расспрашивать Ширишвили о том и об этом. Вскоре он выяснил массу интересного про умельцев, чьи услуги мог предложить Яша Сникерс. Одни занимались благотворительным бизнесом, прописывая в базах данных разнообразных ведомств орденоносцев, ветеранов, инвалидов, узников концлагерей – с обязательным документальным подтверждением. Другие охмуряли настоящих узников, чтобы вчинить от их имени иск немецкой стороне – и не какие-то тысячи евро, а сотни тысяч, за погибших родичей и подневольный труд. Третьи разводили собак особой породы, чья шерсть годилась для пересадки человеку и оволосения самых безнадежных плешей. Специальностью четвертых являлся шоу-бизнес, подделки под «Блестящих», «новых русских бабок», Жасмин, Салтыкову, «Виагру» и прочих обожаемых публикой кумиров. Пятые оказывали ритуальные услуги по захоронению утерянных конечностей, а также пальцев, носов и ушей – даже с установкой памятника. Шестые предлагали двери и жалюзи на окна, стрелявшие слезоточивым газом и ослеплявшие преступный элемент яркой вспышкой света. Седьмые без затей торговали оружием, и было у них все, от пистолета ТТ до вертолета «Апач» и танка «Абрамс».

Так, постепенно, клиент и посредник добрались до дач и квартир, японских машин и итальянских гарнитуров, английских штиблет и костюмов от Кардена. Сделав глоток коньяка, Сникерс потыкал пальцем в клавиши и спросил:

– Желаете поместье на Ррублевке? Трри этажа, шестнадцать комнат, бассейн и две сговоррчивые горрничные… Охррана от ЧОП «Георргий Победоносец». Если пожелаете, с собаками.

– Собаки пусть будут, а горничные ему не нужны, – ревниво заметила Шарлотта. – Зимний сад там есть? Сад мне совершенно необходим, я буду там новый роман писать. – Она бросила на Бабаева томный взгляд и пояснила: – Называется «Мой чеченский принц».

– Я не чеченец, – сказал Али Саргонович, – я татарин, ассириец и немного талды-кейнар. Особняк мне ни к чему, квартиру ищи, уртак. Комнат пять или шесть, и в приличном доме.

– Исторрическое жилье подойдет? Только на эти кварртирки цена особая… – Гоблин лукаво прищурился.

– Что за жилье?

Яша объяснил, что речь идет о домах, где обитали когда-то в Москве и Петербурге гении прошлого, Пушкин, Достоевский, Репин, Блок или, к примеру, творец Периодической системы Менделеев. Выше всего у новых русских ценились квартиры художников и литераторов, особенно с фамильным привидение либо с каким-нибудь проклятьем; ниже шли ученые и знать, всякие князья и графы, так что случалось, что двух корнетов Оболенских меняли на одного Тургенева, давая в придачу еще и Попова, изобретателя радио. Что до мест, связанных с революцией, квартир марксистов, где скрывался Владимир Ильич, то их избегали ввиду нехорошей, даже убийственной ауры.

Бабаев выслушал все это, задумался, потом сказал:

– Такого мне не нужно. Ни к чему поливать медом финик. Выбирай обычный дом.

Официантка, шустрая девица, принесла им кофе. Сникерс покосился на стройные девичьи ножки, причмокнул и ударил по клавишам.

– Элитная новострройка в Трретьем Беррендеевском прроезде, у Садового кольца… Вторрой этаж, семь комнат, ванна джакузи, парркет марркетри, гарраж и частная охррана, опять-таки с собаками.

– Собачка у нас уже есть, зачем нам чужие? – недовольно буркнул Гутытку. В «Эль Койоте» ел он совсем чуть-чуть, не прельщали его ни седло тапира, ни барсучье жаркое, ни хвост анаконды с реки Ориноко, ни прочие изысканные яства. Должно быть, скучал по оленьей печенке.

Отхлебнув напиток из крохотной чашечки, Бабаев поморщился.

– Джакуза, маркатри… Не хочу элитный дом, хочу высотный! Не такой, как на Новом Арбате, а старый. Чтобы с башнями и шпилями! И этаж повыше.

– Да ты охренел, брюнетик! – вмешалась Шарлотта. – Ты «Пожар в небоскребе» с Брюсом, который Уиллис, глядел? А слышал про одиннадцатое сентября?… Случись что, с этой поганой верхотуры живым не слезешь!

– Молчи, женщина! У нас такого не бывает! Это сталинские небоскребы! – рявкнул Али Саргонович и послал Шарлотту к дьяволу правда, на персидском. Потом велел официантке, что крутилась рядом, нести две порции мороженного, самого дорогого, с мексиканским кактусом агавой. Пусть ест и заткнется!

Что до квартиры, то тут он не нуждался в советчиках. Когда-то мечтал майор Бабаев жить с любимой женой в высотном доме, чтобы вся Москва была видна, и чтобы первые лучи рассвета падали в их окна. Но те высоты предназначались не майорам, даже не всякий генерал мог в них поселиться. Майору же легла дорога на восток, где тоже попадались небоскребы, но вот любимой жены с ним не было.

– Желание клиента – закон, – молвил Яша Сникерс. – Есть подходящее жилье недалеко от тррех вокзалов [33]. Трридцать седьмой этаж, пять комнат, балкон… Но нуждается в рремонте. Беррем?

– Берем, – согласился Бабаев. – Ремонт сделаешь? Мебель купишь?

– Без прроблем. Найму дизайнерров из Трретьяковки… Какой пожелаете стиль? Соврременный еврропейский, ррусская старрина, восточный «а ля Гаррун Ррашид», эпоха застоя?

– Застой подойдет, – сказал Али Саргонович и бросил взгляд на бутылку с коньяком. – Но в меру, в меру! Портреты генсеков на стенах мне не нужны.

Они принялись оговаривать цену и прочие нюансы, а после этого перешли к транспортным делам, в которых Яша Сникерс тоже был докой, к гаражу, маркам машин и спецсигналам. Бабаев выбрал джип «тойоту» и «ниссан», затем поглядел на часы, призадумался и заменил «ниссан» на чешскую «шкоду». Гутытку подавал советы, шустрая официантка – кофе, а Шарлотта сидела с обиженным видом и кушала мороженое. Но ближе к одиннадцати она оживилась, подкрасила губки и стала бросать плотоядные взгляды в сторону Бабаева, напевая: «В краю магнолий плещет море». Но в ушах Али Саргоновича звучал другой романс: «Мы странно встретились, и странно разойдемся».

В три минуты двенадцатого у входа в «Эль Койот» затеялась какая-то возня. Оттеснив оробевшего швейцара, в зал вошли семь или восемь парней, а среди них – два бабаевских знакомца: стриженый водитель «ландкрузера» и его приятель Колян. Увидев их, Али Саргонович мигнул Гутытку, и тот, с призывным скрипом жести, бросил на стол номера. Вот и сыр для крыс, подумалось Бабаеву.

Он отпил кофе и молвил:

– Еще одно: как друга прошу, сделай мне этот номер. Якши? Очень, очень нравится! За расходами не постою!

Сникерс завертел головой, с беспокойством посматривая на приближавшихся мордоворотов.

– Сделаю, уважаемый, сделаю… А эти кто? Не к нам ли?

– К нам, к нам, – кивнул Бабаев. – Так что лучше, кунак, тебе тут не задерживаться. Дело… как это по-русски?… пахнет керосином.

Вероятно, Яша Ширишвили был гоблином опытным и искушенным, из тех подземных жителей, что чуют керосин за километр. Он сгреб со стола компьютер и жестянки с номерами, вскочил и тут же исчез, словно сквозь землю провалился. Это случилось так стремительно, что официантка, грузившая пустые чашки на поднос, лишь удивленно ойкнула.

В следующий миг ее оттолкнули, звякнула стеклярусная занавеска, и стриженый навис над Бабаевым. Его приятели окружили стол.

– Глянь, Колян! Та самая гнида! – раздался знакомый голос чугунной сковороды.

– Та самая, – подтвердил Колян. – И второй чурка тут.

– Сидят со своей прошмандовкой, выпивают… – начал стриженый, но вдруг захрипел и рухнул на стол, прямо в вазочку с мороженым.

Бабаев поднялся, поглаживая свой кулак. В зале орали, свистели и топали.

– По рогам их, пацаны! – выкрикнул Колян.

– Я тебе покажу прошмандовку, козел! – взвизгнула Шарлотта, выдвинула челюсть и потянулась к бутылке с брежневским портретом.

– Милиция! Милиция! – вопили у стойки, но голоса паникеров перекрывал свист: «Эль Койот» готовился развлечься.

На Бабаева навалились двое, он швырнул их на стену, добавил по ребрам ногой и кивнул Гутытку:

– Пора спасать нашу ханум. Вези ее домой.

Кто-то – не Колян ли?… – задел его велосипедной цепью, рассек рукав, содрал кожу с предплечья. Гут обхватил визжавшую Шарлотту и поволок к двери; она рвалась в бой, отбивалась, лягалась и обещала дать в хрюкальник всем козлам. Каблук ее туфли попал Коляну в голень, и тот, зарычав, бросил цепь и выхватил нож. Бабаев ринулся к нему, но тут словно колокол ударил – официантка грохнула подносом Коляна по затылку. Шустрая бикеч, мелькнуло у Бабаева в голове. На мгновение он поймал взгляд девушки: она смотрела спокойно, холодно, а руку держала под кружевным передничком. Знать была та ручка не пустой!

Смена растет… – подумал с нежностью Али Саргонович и двинул под дых очередного бандита. У стойки все еще вопили, звали милицию, но милиция не торопилась. Зато Гут и пришедший на помощь швейцар вынесли вон дрянную девчонку, и от сердца Бабаева отлегло. Хоть и дрянь, а жаль, если ножиком пырнут…

С этой мыслью он сорвал мачете со стены.

Дальнейшее слилось в симфонию рева и стонов, звона посуды и грохота падавших лавок. Ударами мачете – бил он, конечно, плашмя Бабаев сшиб еще двух противников, но двое других отлепились от стены и повисли на его плечах. Одного он пнул в колено, второму заехал локтем в челюсть, но в боку стрельнула боль – чем-то его кольнули, шилом или финкой. Колян начал подниматься и получил еще раз подносом по башке. Стриженый пришел в себя, отполз на четвереньках в сторону и вытащил было «макаров», но ему в спину уперся ствол и девичий голос прошипел: «Лежи, ублюдок!» Одобрительно кивнув, Бабаев разрубил клинком скамейку, которой замахнулся самый рослый из бандитов. Обломок сиденья попал нападавшему по носу и скуле, хлынула кровь, рослый всхлипнул, выронил скамью и схватился за лицо. Но у Али Саргоновича тоже имелись потери: кровоточили бок и предплечье, рубаха была разорвана, болели костяшки пальцев на левой руке, а в ухе звенело. Убивать противников он не хотел, так что смертельное искусство кхун-фук в этот раз не пригодилось, и битва велась по правилам рядовой кабацкой драки. Конечно, не считая мачете, которым Бабаев размахивал очень осторожно. Как-никак, эта шайка принадлежала к электорату, и депутат Государственной Думы не мог зарубить восьмерых избирателей. Это было плохим пиаром!

Наконец с улицы донеслись гул моторов, топот ног и командные выкрики – прибыл ОМОН. Бандиты, орошая кровью пол, сметая посуду и посетителей, ринулись к стойке и исчезли в служебном помещении. Очевидно, в кухне – Бабаев слышал проклятия поваров и грохот переворачиваемых кастрюль. Он аккуратно повесил мачете на место, задрал рубаху и осмотрел свой бок. Похоже, пырнули шилом, но ранка была неглубокая – так, царапина. Залепив ее салфеткой, Али Саргонович подмигнул шустрой девице и растопырил пальцы знаком «V». Victory! Победа!

Два следующих часа прошли в изрядной суете, составлении протокола, интервью нахлынувшим корреспондентам, вспышках блицев и стрекотании камер. Владелец «Эль Койота», дородный пожилой плейбой, рассыпался в извинениях и сожалениях, милицейские чины допрашивали свидетелей, репортеры атаковали Бабаева: кто напал и почему, есть ли в том политический умысел и как расценивать случившееся: покушение на депутата или наезд конкурентов по бизнесу. Али Саргонович сказал им, что бизнес тут ни при чем, бизнес у него скромный, торговля саженцами малины и смородины. Политика тоже вряд ли, ибо как депутат он себя еще не проявил, не отдавил кому-то ноги и не взял за глотку, хоть в будущем это не исключается. А что до повода к скандалу… Был, конечно, повод, был! Приглянулась бандиту ханум, с которой он, Бабаев, ужинал; ну, слово за слово, и началась мужская разборка.

Тут посыпались новые вопросы: что за ханум, и в каких с ней депутат отношениях, и не супруга ли она министра Игрек или олигарха Икс, и где живет – не на Рублевке ли? Али Саргонович молчал, щурил глаза и загадочно улыбался. Но когда спросили, боится ли он нового наезда, ответил персидской пословицей: «Возделывай сад свой несмотря ни на что».

Затем он направился к выходу и сел в машину, в скромный свой «жигуленок», который подогнал Гутытку. Одежда джадида была в беспорядке, а на щеке багровела царапина – видимо, спасение Шарлотты стоило больших усилий. Он что-то бубнил под нос, и Бабаеву, чей слух не оставлял желать лучшего, удалось разобрать:

– Верно дед Мойше говорил… обычная баба – сука, а столичная гадюка…

Усмехнувшись этой еврейской мудрости, Бабаев велел ехать домой. По дороге он обдумал предстоящий разговор с Шарлоттой и решил сослаться на серьезное ранение. Это было почти правдой: салфетка пропиталась кровью, а костяшки пальцев прям-таки горели.

Враги. Эпизод 5

Мрачно насупив брови, Владимир Аронович Желтый размышлял над сделанным ему предложением. Оно было не из тех, от которых можно отказаться, так как исходило из Кремля. Утром Желтому позвонил Сергей Коновалов, шеф президентской администрации, человек влиятельный, умевший изложить самую неприятную новость в двух-трех обтекаемых фразах. В данном случае фраз оказалось пять, и речь в них шла о НРТ.

Новое Российское Телевидение было жемчужиной медиа-империи Владимира Ароновича. Канал считался оппозиционным, что привлекало к нему зрителей и многих известных журналистов, а также внимание западной прессы и российских спецслужб. Капустин, директор НРТ, толковый менеджер, умел из дерьма сделать конфетку и раззадорить публику: скандалы в Думе подавались во всей красе, политические дрязги – с ехидным комментарием, авиакатастрофы и прочие бедствия – во всех ужасающих подробностях. Что до сериала о бывших лидерах страны «От Ленина до Ельцина», то он неизменно собирал аудиторию в двадцать-тридцать миллионов. Словом, НРТ процветал и приносил стабильные доходы.

Ни одно из этих обстоятельств и все они вместе не являлись криминалом. Власть раздражало другое: субсидии с Запада, что текли на счета НРТ нескончаемой рекой. В любой момент канал мог сделаться рупором, призывающим к недовольству или – упаси Господь! – к мятежу, а его влияние на умы было бесспорным, что искажало сценарии выборов и прочих затеянных властью мероприятий. Желтый это понимал и оттого не удивился предложению расстаться с НРТ. По словам Коновалова, некая богатая структура, возможно «Газприм», выкупит канал по твердой цене, но не сразу, а через шесть или восемь месяцев. Этот срок давался Желтому, чтобы прикрыть кое-какие программы и избавиться от видных журналистов и телеведущих, переместить их в другие СМИ концерна, а лучше – выпихнуть на улицу. Затем НРТ переменит хозяев и будет реорганизован, что и закроет проблему. Вопрос Желтого насчет цены Коновалов воспринял с мягким юмором, сказав, что бог велел делиться и что с государством не торгуются. Это означало, что НРТ придется отдать намного ниже реальной стоимости.

Владимир Аронович мог отказаться от столь невыгодного бизнеса. В верхней и нижней палатах Думы были у него доверенные личности, больше среди «персюков», нацлибералов и коммунистов, но также и в правящей «Солидарности». Он был знаком со спикером нижней палаты Бурмистровым и с председателем Совета Федерации Бобриком; имелись прочные связи с РПКЛ, с Жигановым и Угрюмовым, с Маниловым, лидером «Персика», и даже с истеричным и непредсказуемым Папой Жо, который мог пообещать и взять подачку, но ничего не сделать. Все они нуждались в пиаре и рекламе, а еще в деньгах и компромате друг на друга, и последним Владимир Аронович снабжал их с особым удовольствием. Так что он мог оказать сопротивление даже без поддержки партнеров, а уж с их помощью – тем более. Взять хотя бы Пережогина… Вся фракция ППП была под ним, и от его щедрот кормились независимые депутаты и часть сенаторов в Совете Федерации. У Семиряги, Полуды и Сосновского тоже были свои клиенты и клевреты – только ручку позолоти, трупом лягут за хозяина. Конечно, имелись глаза и уши в президентской администрации, совете министров и всяких фискальных органах вроде Налогового управления и Центробанка. Взвесив все это, Желтый решил, что НРТ он не отдаст.

Информация к размышлению

«Столичный комсомолец», 28 июля 200… года

Обзор светской жизни

…Кто сказал, что летом в Москве глухое затишье? По мнению публики, что угощалась вчера в модном кабачке «Эль Койот», это совсем не так. Жизнь бьет ключом – а вернее, мачете! Ах, вы не знаете, что такое мачете? Это большой ножик, метр в длину, десять сантиметров в ширину, которым на Кубе рубят сахарный тростник. Иначе говоря, нечто среднее между косой и топором, смертоносное холодное оружие, которым увешаны стены «Эль Койота». С этим сельскохозяйственным приспособлением депутат Госдумы Али Бабаев дал отпор атаковавшим его отморозкам и выиграл бой, хотя нападавших было не меньше семи человек. Надо заметить, что Бабаев – бывший офицер, что объясняет его ловкость в обращении с оружием: он ухитрился не прикончить никого из нападавших, бил плашмя и разогнал бандитов еще до появления ОМОНа. Он защищал честь дамы, своей спутницы, назвать которую отказался. Женщине удалось скрыться во время боевого столкновения, но часть посетителей «Эль Койота» ее узнала – то была супруга министра транспортных коммуникаций. Правда, другая часть публики утверждает, что дама – известная светская львица Елена Аморалова, телеведущая программы «Секс: от очевидного к невероятному» и, по слухам, любовница олигарха Семиряги. Впрочем, есть и такие, кто опознал в ней других красавиц – Инессу Торчак, Карину Ростер и Дину Киканделову. Что не удивительно – текила, граппа и мескаль очень крепкие напитки.

А депутат Бабаев хорош, ничего не скажешь! Настоящий русский боевой офицер, вступившийся за женщину! То есть он не совсем русский и представляет в Думе талды-кейнаров, которые тоже к русским не относятся, но в этом ли суть!.. Безусловно, он пример для молодых лейтенантов, образец доблести, отваги и боевого искусства. К сожалению, он был неразговорчив, и о его прошлом мы смогли выяснить немногое…

* * *

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований, 29 июля 200… года

…о его прошлом мы смогли выяснить немногое. Этот Али Саргонович Бабаев, герой позавчерашней потасовки в «Эль Койоте», очень загадочная личность. Он, несомненно, полковник, только какого рода войск? Судя по ухваткам, из десанта, спецназа или «морских котиков»… Однако в Афгане не воевал и в Чечне тоже. По непроверенной информации, служил то ли на Ближнем, то ли на Дальнем Востоке, а может, в Индии или Вьетнаме. О его подвигах у талды-кейнаров ходят легенды: будто бы в период избирательной кампании он свернул шеи трем медведям (голыми руками!), загарпунил кита и, встав на лыжи, обогнал лучшую собачью упряжку. Словом, этот депутат отлично подготовлен физически, и мы не сомневаемся, что в думских дебатах он себя еще покажет. У Рубайло, Чумакова, Момота, Волкодава и генерала Погромского есть теперь достойный соперник!

Кстати, где он научился обращаться с саблей? А его мастерство впечатляет: во время драки Бабаев не нанес противникам ни единой колотой или резаной раны, однако перерубил скамейку – доску в ладонь толщиной… Выводы делайте сами.

* * *

Райотдел МВД Центрального округа г. Москвы.

Выдержка из протокола от 27 июля 200… года.

Означенный гр. Бабаев Али Саргонович, депутат Государственной Думы, сообщил, что причиной конфликта была его спутница, чье имя и фамилию он отказался назвать как не имеющие отношения к обстоятельствам дела. По словам гр. Бабаева, один из молодых людей, с которыми затем возникла драка, обратился к даме с «грязным предложением», а затем, когда Бабаев попросил его уйти и оставить женщину в покое, допустил действия развратного характера, как то: хватание за грудь, задирание юбки и щипание ягодиц. Эти действия сопровождались бранью в адрес Бабаева; в частности, ему обещали «сделать гуляш по почкам», «обломать рога» и «сунуть фитиль в грызло». Эта терминология обличает в нападавших участников ОПГ или, не исключено, группу хулиганов, пытавшихся выдать себя, с целью устрашения, за бывалых рецидивистов. Установить их личности не представляется возможным, так как введенный план-перехват результата не дал.

* * *

«Оппозиционная газета», 30 июля 200… года

Столичная желтая пресса заполнена, как обычно, небылицами и всякой ерундой. Пишут о г-же Канделябровой, жене министра транспортных коммуникаций, изменившей супругу с неведомым кавказским джигитом, о телеведущей Елене Амораловой, будто бы отдавшейся любовнику в «Эль Койоте» на глазах у публики, прямо на обеденном столе, о компании придурков, устроивших побоище в «Еловой лапе» или в том же «Эль Койоте». Верхом нелепости стала история про депутата Бабаева, нового Тарзана, который душит голыми руками белых медведей, тигров и львов. Мы присуждаем ей еженедельный приз за глупость «Дырка от бублика», так как по сведениям нашей редакции, совершенно точным и многократно проверенным, никакого депутата Бабаева в природе не существует.

На фоне этой болтовни почти незамеченным прошло важное событие, случившееся на минувшей неделе – силовой захват Зыряновского медно-никелевого комбината. После того, как цеха и горные разработки были оккупированы «черными рейдерами», права на владение этой собственностью предъявил Нурат Аязбаев, местный казахский бизнесмен. Документы Аязбаева, мягко говоря, сомнительны, но с ними, вероятно, придется согласиться, так как в противном случае треть населения Зыряновска останется без работы и без денег. Правительство Казахстана, не желая провоцировать социальный взрыв, не пыталось выбить рейдерские отряды с территории комбината, а его новый хозяин Аязбаев заверил власти, что предприятие начнет нормально функционировать в течение недели.

Захват был чрезвычайно дерзким, совершенным силами большой группы отлично вооруженных наемников – их насчитывалось не меньше двух с половиной сотен. Вряд ли Нурат Аязбаев, до того никому не ведомый, решился бы на такую крупномасштабную операцию, стоившую, как минимум, десять-пятнадцать миллионов долларов. Поэтому закономерен вопрос: кто за ним стоит? Одна из гигантских компаний MIC US [34]? Или лукавые британцы – GKN, «John Brown», «Rio Tinto-Zink Corporation» [35]? Или все-таки российский капитал?

Не праздный вопрос, если вспомнить, что медь и никель стратегическое сырье.

* * *

Агент 007/54П, кодовое имя Дабир – Центру

Благодарю за поддержку. Отмечаю действия сотрудницы, прикрывавшей меня во время конфликта. Хотел бы включить ее в свой штат.

Центр – Дабиру

Принято. Лейтенант Вересова направляется в ваше распоряжение.

* * *

Один телефонный разговор

– Про тебя, милый, уже в газетах пишут… Смешное пишут, а мне грустно… Пишут, что ты с женщинами гуляешь в кабаках и дерешься из-за них с бандитами.

– Это ерунда, зарбану. Арабы говорят: язык лжеца длиннее его тени… Ты, что прочитаешь в газетах, сразу на пять подели, а лучше на десять.

– А что на самом деле было?

– Одна женщина и одна драка. И женщина тут ни при чем. Тех бандитов я сам обидел.

– Но женщина все-таки была?

– Была. Как это по-русски?… деловая встреча, джан. Я просил ее посредника найти, чтобы снять квартиру. Она помогла.

– Снял?

– Да, моя ханум.

Глубокий вздох.

– Хотелось бы мне посмотреть…

– А мне хотелось бы показать… Я за тобой Гута пошлю, якши? Приедешь?

– Приеду. Если я тебе нужна, приеду. – Снова глубокий вздох. – А та женщина… она кто?

– Длинноносая наркоманка и психопатка. Нет у меня других женщин, джан, одна ты и только ты. Каждую ночь мне снишься… Хочу тебя в Москву привезти, хочу по свету с тобой поездить, на мир поглядеть… на Венецию, Париж, Мадрид и Лондон, а особенно на Прагу… Чудный город Прага… Поедем туда, джан?… А в газеты ты не смотри, там один бахлул напишет чушь, другой перепишет, третий вранья добавит. А правду знаем только мы.

– Ох, милый, милый… В чем она, наша правда?

– Приедешь, моя кумри, я тебе на ушко шепну…

Глава 6, в которой Бабаев торгуется с шаманом

С точки зрения современной физики торсионные поля души (то есть поля кручения души) широко распространяются вокруг. Добрые мысли «раскручивают» торсионные поля в одну сторону, а злые – в противоположную.

Э. Мулдашев, «От кого мы произошли».

Бабаев водил Нину по новой своей квартире, показывал: вот спальня, вот гостиная, кабинет, комната Гутытку… Гостиную оборудовали в восточном стиле: здесь были мягкие широкие диваны, низкие восьмиугольные столики, а на полу и стенах – ковры. На коврах Али Саргонович развесил оружие, привезенное из Багдада: кривой арабский меч, йеменские кинжалы, персидские сабли. Самым ценным в этой коллекции был старинный дамасский клинок, подаренный Саддамом Хуссейном – в знак дружбы между великим Ираком и великой Россией. Рукоять украшали багровые гранаты, и, глядя на них, Али Саргонович думал, сколько крови изведала эта сталь за минувшие века.

Спальню дизайнер оформил в стиле застойной брежневской эпохи, и потому она была особенно уютной: ореховый румынский гарнитур, трельяж с большими зеркалами, хрустальная люстра и непременные ковры. Кабинет был строгим, в деловом американском вкусе: письменный стол, компьютер, телефоны, стеллажи (пока еще без книг) и кресло, крутившееся в любую сторону. Единственным украшением здесь был плоский аквариум с рыбками – они пучили глаза на Бабаева и Нину и лениво пошевеливали хвостами. В комнате Гута, обставленной новоделом под русскую старину, лежала в уголке подстилка для ротвейлера. Сам Кабул ходил по пятам за гостьей и хозяином, тыкался мордой в круглые нинины коленки и одобрительно сопел – уж больно сладко пахла Нина. Этот аромат кружил Бабаеву голову.

Осмотрев его апартаменты, они вышли на балкон. Перед ними простиралась вся Москва или хотя бы ее половина: нитки железных дорог и здания вокзалов, Каланчевка, Сокольники, ближняя часть Садового кольца, а за ним, в отдалении, центр с Кремлем и Белым Домом. Наступил вечер, и тысячи, десятки тысяч огней горели и перемигивались внизу, будто приветствуя их, приглашая спуститься и пройтись по московским улицам. В этот миг Бабаеву казалось, что его мечты исполнились: вот жилище, в котором он хотел поселиться, а вот – любимая женщина, госпожа его хане, и есть в нем пятая комната, пока что пустая, но просторная и светлая, как раз для детишек. Для сына и дочки… нет, пусть будет двое мальчишек и столько же дочерей…

Он вздохнул, сожалея об упущенном времени. Вдруг подумалось Бабаеву, что он у многих отнял жизнь, а никому ее не подарил, не продолжил свой род, не баюкал сына, не слушал его лепет, не сделал и другого, что положено мужчине: дом не построил и дерево не посадил. Какие деревья, какие дома и сыновья! Он был служилым человеком сегодня здесь, а завтра там, словно лист, гонимый ветрами, словно всадник, обреченный на скитания в бесконечном степном просторе. Горько стало ему от этой мысли, горько и обидно, но, превозмогая это чувство, он прошептал:

– Ничего, ничего… Если ты родился в седле, это не значит, что в нем ты и помрешь.

Нина встрепенулась, отвела взгляд от сиявшей огнями пропасти, спросила:

– Что ты сказал, Али? Какое седло?

– Кисмет, – отозвался Бабаев. – Рок, судьба!

– Ты думаешь о нашей судьбе? О прошлом или будущем?

– О будущем, джан. О наших детях. Два мальчика, две девочки…

Она кивнула, словно это само собой разумелось. Потом промолвила:

– Хочу спросить… не обижайся, Али… столько лет прошло… наверное, у тебя были женщины?… там, куда тебя послали?…

– Были, – подтвердил Али Саргонович. – Женщины были, любимой не было.

Он знал, что когда-нибудь Нина об этом спросит. Что ж, он сказал ей правду! Были девушки на одну ночь, были шалости в гареме старого Фарука, было кое-что еще. Как мужчине в расцвете лет прожить без женщин?… Было, было! Только не было любви.

Нина прижалась к нему.

– Я понимаю… Пятнадцать лет – такой огромный срок… Я тоже не безгрешна.

– Не надо об этом, бахтаали, – пробормотал Али Саргонович. – Что случилось, то случилось, и нет в том ни твоей, ни моей вины.

По ее губам скользнула улыбка.

– Ты прав, не надо, милый… Как ты меня назвал? Не афсунгар, не зарбану… Бахтаали?… Что это значит?

– Счастье Али, моя горлинка. Знаешь, на фарси столько ласковых слов… тех, что говорят любимой…

– Я хочу их услышать. Все! – потребовала Нина.

Слов и правда было много – лалегун, анар, аху, бахар, гаухаршад, аржан, ашуб [36]… Чтобы все сказать, нужно было время. Но в этот вечер они никуда не торопились.

* * *

Утром Гутытку привез Бабаева и Нину в офис на Лесной – Али Саргоновичу хотелось представить лалегун своих сотрудников. Галантный Маркелов поцеловал Нине ручку, Калитин осведомился о здоровье, а Пожарский спросил, есть ли в городе Туле еще такие красавицы и не польстятся ли они на бывшего доцента. Что до юной секретарши Земфиры, то та, соблюдая внешний политес, поглядывала на Нину с легкой завистью. К мужскому обаянию Бабаева Земфира не осталась равнодушной и, вероятно, строила некие планы, но теперь сообразила, что шансов у нее не было и нет. Однако, будучи девицей трезвого образа мыслей и вспомнив о своих семнадцати годах, она решила, что для нее Бабаев староват, и пожилая дама в тридцать пять подходит ему лучше.

В одиннадцатом часу Бабаев распрощался с Ниной, усадил ее в новенькую «шкоду» («тойота» пока что скучала без номеров), и Гут повез афсунгар в город Тулу. Что до Али Саргоновича, то он направился в свой кабинет. Душа его пела, глаза искрились счастьем, ибо память о минувшей ночи была еще реальна и жива.

Он сел к компьютеру, собираясь просмотреть кое-какие материалы, поступившие из Центра, но тут зазвонил телефон.

– Насчет поррученного вами, – раздалось в трубке. – Есть интерресная инфоррмация.

Что-то невежлив кунак! Не поздоровался и себя не назвал, подумалось Бабаеву, но тут же он сообразил, что Яша действует как настоящий гоблин, обитатель темных мест: никаких имен и никаких фамилий. В ФСБ человек с его опытом уже дослужился бы до майора, но вряд ли Яшу устраивал майорский оклад.

– Слушаю, – произнес Али Саргонович, невольно понижая голос.

– Вы в куррсе, чей это номерр?

– В курсе. Одного шакала с двумя кадыками.

– Тогда вы понимаете, что возникают сложности.

– Не было бы сложностей, я бы тебя не нанимал, уртак, заметил Бабаев.

– Вы непрременно хотите его получить? – спросил Сникерс. У меня есть дрругие прредложения, не хуже. Вот, к прримеру: «я 002 ух» или номер с сосом «с 101 ос». Эти без прроблем. Годится?

– Йок! Не годится! – решительно сказал Бабаев. – Действуй в указанных рамках. Это вопрос престижа.

– Пррестиж доррого выйдет, – отозвался Яша. – Прравда, ситуацию можно по всякому разррулить… Есть умельцы, устрроят эксидент [37], да такой, чтобы номерра сняли на законном основании. Потом прроплатим в ментовке кому положено… Но есть и прроще варриант – дать отступного владельцу. Перрекупить!

– Нет. Нужен эксидент, пусть будет эксидент. Только без жертв.

– Жерртвы сметой не прредусмотрены, – молвил гоблин и отключился.

Только Бабаев повесил трубку, как в дверь постучали.

– Кер [38]!

Вошел Калитин с тонометром, искательно улыбнулся.

– Давление бы измерить, Али Саргонович… Вы говорили, йок жены, а оказалось-то по другому! Мужское здоровье внимания требует!

Бабаев засопел в раздражении, хотел было послать его к шайтану, но, поглядев на доктора, устыдился и стал, ворча, закатывать рукав.

– Совсем стариком меня делаешь, да? Думаешь, Али под пятьдесят, совсем он ослаб, кровь не кипит, коленки трясутся? Думаешь, Али не бейбарс, а так, мудар [39] в дырявом кувшине? Думаешь, если я прошлой ночью… хмм… это самое… если мы с ханум… как это по-русски?…

– По-русски это будет ай-люлю, – сказал Калитин, накачивая воздух в манжету. – А думать я ничего не думаю, я своим делом занят. Табиб я или не табиб?… – Он поглядел на манометр. – Кстати, давление у вас как у космонавта.

– А ты сомневался?

Калитин выпустил воздух из прибора, снял с руки Бабаева манжету и сообщил, что ай-люлю способствует приливу жизненной энергии. Так что Али Саргонович может продолжать в том же духе – тем более, что его ханум – красавица в расцвете сил и возраст у нее подходящий. Для чего? – спросил Бабаев. Для регулярной овуляции, ответил табиб и пояснил, что речь идет о детишках.

Затем он удалился, оставив Бабаева наедине с компьютером.

Али Саргонович расшифровал присланные файлы и погрузился в работу. В том, что касалось VIP-персон, таких, как спикер Бурмистров, председатель верхней палаты Бобрик, лидеры партий и фракций, его уже ориентировали, но в Думе были и другие яркие личности. Изучение их политических пристрастий и финансовых обстоятельств являлось делом трудоемким, но поучительным. Этих фигурантов второго плана насчитывался легион и не всех полагалось вывести в расход – или, говоря языком эвфемизмов, кардинально от них дистанцироваться. Задача глобального отстрела перед Бабаевым не ставилась, речь шла о самых одиозных персонажах, которых темная воля народа и партийные интриги забросили в неподобающее место. Глотка у них была сорок пятого калибра, кулак увесистый, карман – бездонный, но мозги – комариные. Изучая их intra et extra [40], Бабаев с неодобрением хмыкал, а временами его указательный палец сгибался сам собой, будто давил на спуск пистолета.

Он ознакомился с родословными агрария Рубайло, генерала Погромского и других красно-коричневых персон, принадлежавших к мелкой думской шелупони, Партии чистокровных коммунистов, Союзу председателя Мао и Пятому Интернационалу. Знакомое имя бросилось ему в глаза; он передвинул курсор, стукнул по клавише, и на экран выплыла физиономия с выкаченными бледно-голубыми глазками, жалкой кнопкой носа и срезанным подбородком. Еще одно касание клавиши, и фотография отъехала вверх и влево, а рядом с нею появился текст:

ПОМУКАЛОВ ИЛЬЯ АНДРЕЕВИЧ (прозвище Мутантик). Родился в 1959 г в Ташкенте, в семье сотрудника Статуправления Узбекистана (см. ссылку 1). Помукалов-старший пошел в гору в восьмидесятых годах (см. ссылку 2 – приписки к урожаю хлопка), переехал в Москву, устроил сына в МГИМО. Закончив институт в 1981 г, Помукалов выгодно женился (тесть – чиновник министерства иностранных дел) и на протяжении ряда лет работал в советских посольствах в Чехословакии, Югославии и Польше. Высшая ступень дипломатической карьеры – атташе по культурным связям в Варшаве; уволен в 1989 г. после скандала, который не удалось замять (жена застала его в постели с польской проституткой). Вернулся в Москву. Тесть и отец помогли открыть кооператив, который затем преобразился в «Издательский дом «Афродита» (книги эротического содержания – см. ссылку 3). Политическая ориентация: нацлиберал. С 1997 г активно сотрудничает с лидером НЛП Жоровым и его политическим течением; в 2005 г стал депутатом Госдумы по партийному списку. Жорову чрезвычайно предан. Обеспечивает связи руководства НЛП с Объектом-5, кормится за счет комиссионных и своего издательского бизнеса. Слабости: Основная – болезненное состояние психики. В 1995 г диагностирована шизофрения в легкой форме, принимает транквилизаторы. Находится под башмаком у супруги, но проявляет активный интерес к противоположному полу.

Когда Бабаев закончил просматривать ссылки, пробило полдень, и Земфира принесла диетический ланч, одобренный Калитиным: капустный салат, ломтик брынзы с сухариком, яблоко и чай. Лениво ковыряясь в салате, Али Саргонович разглядывал свою секретаршу. Она была девицей современной, из тех, кто большей частью состоит из ног, и о ком реклама шепчет: все в восторге от тебя! Ресницы – накладные, в ноздре – пирсинг, каждое ушко проколото в четырех местах и украшено блескучими висюльками, а в голый пупок вставлено колечко. Всей одежды – топик, юбчонка да босоножки с бубенчиками… К такому, после консервативного Багдада, Али Саргонович привыкал с трудом.

– Колбасы хочу. Мяса! – сказал он, прожевав капустный листик.

– Валерий Вениаминович, наш доктор, говорит, что Ай-Кью у вегетарианцев на пять пунктов выше, чем у мясоедов, – возразила секретарша.

Бабаев снова оглядел ее – от висюлек в ушках до босоножек с бубенцами. Происходила Земфира из семьи московских татар, в мае закончила школу с секретарским уклоном, и ее опыт был пока что невелик. Кроме того, она отличалась строптивостью и высоким мнением о собственной персоне. Но Бабаев все же выбрал ее из тридцати претенденток – имя ему понравилось, как созвучное арабскому «Самир», что означает «собеседник». Она и в самом деле любила поболтать по телефону.

– Был бы у тебя сердечный друг, ты бы ему такое подала? – Али Саргонович с хрустом разгрыз сухарь.

– Когда заведу сердечного друга, он у меня не то еще съест, возразила Земфира и, подумав, добавила: – Вообще-то самые сердечные друзья девушек – бриллианты.

– Бриллиантов от меня не дождешься, а вот чадру я тебе подарю, молвил Бабаев. – Даже не чадру, а паранджу с чачваном, чтобы от макушки до пяток. – Он покопался в бумажнике и вытащил несколько тысячных. Вот, возьми, бикеч, приличную юбку купишь. Увижу еще раз с голым пупком, выгоню!

Возмущенно хлопнув ресницами, Земфира выскочила за дверь. Но деньги не забыла.

Расправившись с ланчем и выпив чай, Бабаев опять погрузился в работу. Позвонил Гутытку, сообщил, что ханум уже дома, а сам он возвращается из Тулы. Заглянул Пожарский – уточнить кое-что по проекту отмены прописки. Звякнул Мутантик (легок на помине! – подумалось Бабаеву) и от имени Папы Жо стал приглашать в кабак «Лепрозорий». Бабаев сказал, что подумает. Наконец, уже в седьмом часу, селектор проворковал голосом Земфиры:

– К вам девушка, Али Саргонович. Говорит, ей назначено.

– Какая девушка? – Вспомнив почему-то о Шарлотте, Бабаев покрылся холодной испариной. – Длинноносая и с челюстью как у бульдога?

– Нос у нее нормальный и челюсть в порядке, но выглядит очень крутой. На Рыжую Соню похожа, – сообщила секретарша. – Сказала, что зовут ее Вересова.

– С этого и нужно начинать, – буркнул Бабаев, вытирая лоб. Пусть заходит.

Лейтенант ФСБ Елена Вересова, без кружевного передничка и туфелек на шпильке, и правда смотрелась круто. Джинсы, сапожки и кожаная куртка с заклепками сделали из нее лихую амазонку, а суровый взгляд предупреждал, что подкатиться к ней не так-то просто. Глаза у нее были серыми – этот цвет еще в КГБ считался знаком профессионализма.

Четким строевым шагом Вересова прошла от двери к столу, вытянулась по стойке «смирно» и доложила, что готова к несению службы. Бабаев с одобрением кивнул. Приятно взглянуть – никаких висюлек и пупков с колечками! Хотя блямб на куртке многовато.

– Пойдешь ко мне шефом безопасности, лейтенант? – предложил он.

– Не по чину, товарищ полковник, – раздалось в ответ. – Это майорская должность. Как минимум.

– Повысим, – отозвался Али Саргонович. – Майора сразу не обещаю, но капитаном сделаю. Или я не депутат?

– Когда прикажете приступать? – спросила Вересова. На лице ее было написано, что приступать она готова сей момент.

– Завтра, – сказал Бабаев. – Завтра или послезавтра. Есть у меня одна проблема… Как решу, так и приступишь.

Отправив лейтенанта восвояси, он встал, вышел в приемную (бывший обеденный зал, где размещалась Земфира) и осмотрел свои владения. В одной из двух подсобок сидели Пожарский с Маркеловым, погруженные в бездну законотворчества, другую занимал Калитин и там же находился багдадский сундук. В кладовой (то есть в кордегардии) дежурила охрана, но уже не из «Георгия Победоносца», а из ЧОП «Латышские стрелки». С «победоносцами» Бабаев рассорился – контракты трех его ярмандов он выкупил по атомной цене, а на замену им прислали все тех же хмельных сопляков-огулов. «Стрелки» серьезнее работали с кадрами, набирали в штат непьющих татар, а еще евреев и немцев из Прибалтики, которые, собственно, и считались латышами. Пока Бабаев был ими доволен.

Остановившись у снимка под стеклом – того, где он мчался в атаку с верблюжьей кавалерией, – Али Саргонович грустно вздохнул. В этих скудных метражах девать новую сотрудницу было решительно некуда. Разве только в багдадский сундук.

– Меред кунем! – выругался он и добавил кое-что на арабском, про помет шелудивого ишака и верблюжий плевок. Это относилось к соседям, а точнее, к калантару [41] их шаманской банды, Петрову, Сидорову или Иванову – Али Саргонович даже не желал вспоминать его презренную фамилию. Лично Бабаев с ним не общался, вел переговоры через чиновников московского КУГИ, и оказались они безрезультатными – все равно, что песок таскать в пустыню. Этот мошенник был хитрее цыгана-конокрада и увертливее змеи! Выбить его с позиций в бывшей аптеке никак не удавалось, сидел он прочно, будто в бетонном блиндаже. Наверняка кто-то в столичной мэрии ему ворожил.

– Что, Али Саргонович? – спросила Земфира, покончив с важным занятием – она пудрила носик. – Чаю хотите? Или сбегать за колбаской? Пока доктор наш не видит?

Бабаев с мрачным видом покачал головой. Офис был приведен в порядок, покрашен, отремонтирован и уже не пах котлетной. Мебель тоже сменили; Земфира теперь восседала за новеньким секретарским столом, у стен разместились диванчики и кресла для посетителей, в простенке меж окнами висел роскошный портрет президента. Казалось, депутатствуй и радуйся! Но места катастрофически не хватало. И сейчас Али Саргонович прикидывал, не озадачить ли гоблина Яшу еще одной проблемой. Яша, по словам Шарлотты, копал глубоко – может, и шамана закопает?…

Под окном раздалась трель сигнала, потом вошел джадид, послал Земфире нежную улыбку и доложил, что происшествий по дороге не случилось, а Нина-джан шлет Бабаю пожелания бахта и бишр [42]. Гутытку был на редкость переимчив к языкам и нахватался от Бабаева арабских и персидских слов; длинноногую Земфиру он звал теперь не иначе как джундуб, что означало «кузнечик».

Подумав о Нине, Али Саргонович улыбнулся, затем снова помрачнел и махнул рукой.

– Езжай домой, Гут, кебаб делай, сам ешь, Кабула корми. Я сегодня буду поздно.

– Дела, Бабай?

– Дела! – Он уставился яростным взглядом в стену, что отделяла бывшую котлетную от бывшей аптеки. – Загляну к шаману сам, пригрожу или пообещаю денег… Вдруг договоримся!

– К шаману, – повторил Гутытку, широко улыбнулся и произнес на английском: – Set a thief to catch a thief!

Бабаев его понял, удивился лишь отличному прононсу и резвости, с которой вылетела фраза, а вот Земфира не ухватила смысл, но испытала потрясение. На Гутытку она посматривала так, как глядит жираф, столичный житель, на провинциала-кролика: вроде бы что-то живое шевелится в норе, но уж больно мелкое и далекое. Она искренне считала, что за Московской кольцевой не знают других языков кроме русского, да и тот сводился к известному слову из трех букв – ну, в лучшем случае, из пяти.

– Наша бикеч плохо в школе училась, – молвил Бабаев, заметив изумление секретарши. – Переведи ей, Гут.

– Пословица такая: нужен вор, чтобы поймать вора, – произнес Гутытку и вдруг стукнул кулаком о грудь, подпрыгнул и заверещал: А вор – вот он вор! Мало-мало понимаем в шаманской выкрутасе! Мухомор жуем, в бубен бьем, пляшем-камлаем, духов вызываем! Захочу, Санги Мапа позову, или На Идени, или Алха Ама [43]! Дам печенки оленьей, дам крови медвежьей, дам еды великим духам, порчу сниму или порчу нашлю!

Земфира побледнела и выронила пудреницу.

– Ты, джадид, не пугай девушку, – сказал Али Саргонович. – Все равно у нас ни бубнов, ни мухоморов нет, и крови медвежьей тоже. От медведя одна шкура осталась, и та в Думе лежит.

– На крайний случай без мухоморов обойдемся, – пообещал Гутытку. – Можно, я с тобой пойду, Бабай?

Бабаев кивнул и направился к выходу. Они покинули офис и, очутившись на Лесной, полюбовались вывеской соседей – золотые буквы на черном фоне мерцали так загадочно, так маняще! Затем взошли по четырем ступенькам, отворили дверь и проникли в Тибетский центр биоэнергетики «Аюрведа». Пол тут был устлан циновками из тростника, со стен улыбались изображения Будды и разевали пасти страхолюдные демоны-ракшасы, вместо светильников висели китайские фонарики, а в главном зале дымились курильницы и стояло колесо, какое крутят в монастырях Тибета, отсчитывая мантры. Словом, обстановка была таинственной, располагающей к нирване и быстрому облегчению кошелька. Бабаева и Гутытку встретила дама с сотней косичек, торчавших во все стороны, что делало ее похожей на Горгону Медузу. Выяснив личность посетителей и цель их визита, Горгона велела ждать – мол, Учитель сейчас медитирует, отрешившись от земного. Впрочем, медитация скоро закончилась, и гостей провели в кабинет, попросторнее бабаевского и весьма уютный, с окнами не на шумную улицу, а во двор. Сердце Али Саргоновича переполнила черная зависть.

Он сел и уставился на шамана Петрова, а может, Михайлова или Сергеева. Тот выглядел очень пристойно: сытый мужчина лет сорока, белолицый, светловолосый, с физиономией миссионера, несущего заблудшим душам слово Божие. Имидж портили лишь хитрые бегающие глазки да тонкие бледные губы – казалось, что их подпирают вампирьи клыки. Но этот тип не был вампиром – во всяком случае, официально: стены его кабинета украшали совсем другие дипломы и грамоты.

Памятуя о правилах вежливости, Али Саргонович откашлялся и произнес:

– Здоров ли и бодр почтенный ага? Идет ли караван его дней среди благоухающего сада, тешат ли слух голоса сыновей и смех дочерей? Полон ли дом его счастья и радости, крепки ли стены жилища, надежна ли крыша, не умышляют ли злого враги? Простер ли Бог свою длань над светлым эмиром?

Именно так приветствовал Бабаев старого Фарука, своего багдадского приятеля, а случалось, и самого Хуссейна. На Востоке действуют без поспешности и быка за рога не берут – это считается оскорбительным.

Шаман, однако, в таких нюансах не разбирался и тотчас перешел к делам.

– Про стены и крышу – это намек, любезный? Ну так знайте: крыша у меня надежная, все схвачено, и я не собираюсь никуда съезжать. Зачем? Центр Москвы, самая прибыльная клиентура! Да я вам и метра не уступлю!

– Мы могли бы договориться, – сказал Али Саргонович и полез за чековой книжкой. – Как утверждают персы, звон серебра приятнее звона сабель. Назовите вашу цену, Сидоров-бей.

– Я, собственно, Захиров, – отозвался его собеседник с язвительной усмешкой и указал на свои дипломы. – Извольте видеть: Захиров Юлий Николаевич, скромный труженик астрала, касаты-шаман, панчен лама [44], академик, доктор индийской, китайской и тибетской медицины.

Бабаев повернулся к стене с дипломами, и глаза его разбежались. Тут были аттестаты Пекинского, Мадрасского и Непальского университетов, свидетельства о стажировках в Шаолине, Лхасе, Бангкоке, Шри Ланке и множество грамот, подтверждавших целительный дар Захирова. Он также был членом семи академий, обозначенных неясными аббревиатурами, гранд-доктором философии и медицины, фулл-профессором и специалистом по тайскому массажу, простатиту, сексопатологиям, ушу и раковым заболеваниям. На самом же почетном месте висел сертификат с двуглавым орлом, где черным по белому значилось: Ю.Н.Захиров, доктор медицинских наук, является советником Политического консультативного совета при Президенте РФ.

Крутая бумага! – подумалось Бабаеву, а труженик астрала, проследив за его взглядом, снова с ехидцей ухмыльнулся – мол, нас ни серебром, ни саблей не возьмешь!

– Кажется, зря я пришел, – проворчал Али Саргонович, поднимаясь и кивая Гутытку.

– Это как посмотреть, сосед, – довольно миролюбивым тоном заметил гранд-доктор и фулл-профессор. – Мелкое дело вы не решили, но, может быть, преуспеете в крупном.

Бабаев вновь опустился на стул.

– Вы что имеете в виду?

Прищурившись, касаты-шаман разглядывал его минуту-другую, затем произнес:

– Что вам известно о чакрах, ауре и тонком мире? О состоянии сомати, переселении душ и генофонде человечества? Например, о древних расах атлантов и лемуров, что ныне спят под гималайскими горами?

Гутытку заерзал на сиденье, а Али Саргонович признался с искренним удивлением:

– Ничего не известно. Ровным счетом ничего.

– Профессор Умдашев, которого я считаю единомышленником и близким другом, бывал с Гималаях. В тех самых пещерах бывал, где спят лемуры и атланты, – с таинственным видом сообщил президентский советник. – Другие тоже удостоились… немногие, очень немногие, но все же… некоторые касаты-шаманы… еще мадам Блавацкая, Лобсанг Рампа… Вы знакомы с их книгами?

– Я больше по части бизнеса, – молвил Али Саргонович, бросив строгий взгляд на хихикнувшего Гутытку. – Гладильными досками торговал. Сейчас вот, по воле народа, иду в политику.

– Воля народа – высший закон, – согласился панчен лама. – Но раз вы нынче политик, то вам необходимо знать о тонком мире. Он включает паранормальные явления и, как утверждают физики, основан на сверхвысоких частотах и торсионных полях. Проявлением этих полей является душа, сгусток психоэнергии, который вращается в ту или иную сторону в процессе мышления. В результате пространство закручивается: от добрых мыслей – по вихревому импульсу астрала, а от злых – против него. Этот феномен, называемый аурой, мы можем зафиксировать и изучить.

– Очень интересно, – сказал Бабаев. – А при чем тут гималайские пещеры и эти… как их… тланты с мумурами?

– При том, уважаемый, что пребывание в сих пещерах открывает третий глаз, позволяющий видеть ауру, читать мысли и прозревать грядущее, – проинформировал академик. И, выдержав паузу, многозначительно произнес: – Я тоже посетил эти места. И я могу…

– Что – могу?… – Гут с возмущенным видом подскочил на стуле. – Что – могу?… Можешь хотя бы сказать, куда закрутились мои мысли?

Шаман одарил его презрительным взглядом.

– Никуда, юноша, никуда. По причине полного их отсутствия.

– Вот как? – зловеще произнес Гутытку и поднялся, делая руками плавные жесты. – Говоришь, мыслей у меня нет? Так я сейчас…

– Угомонись, джадид, – велел Бабаев. – Гость не должен угрожать хозяину.

– Да что ему наши угрозы, Бабай? – Гутытку ткнул пальцем в один из дипломов. – Ты на это посмотри! Тут сказано, что он учился в Шаолине и имеет черный пояс! Захочет, вышибет нас в окно с переломанными костями!

– Тебя, дерзец, непременно вышибу, – подтвердил фулл-профессор. – Я с шефом твоим говорю, а ты, чурка, заткнись, не то увидишь свет в конце тоннеля. – Проговорив это, он с любезной улыбкой повернулся к Бабаеву. – Так на чем мы остановились?

Эта речь не слишком понравилась Али Саргоновичу, но, взяв себя в руки, он произнес:

– На том, ага, что вы посетили пещеру.

– Вот именно. И, обладая зрением третьего глаза, я могу предсказить, будут ли успешными ваша карьера и ваша судьба. Могу защитить от порчи, сглаза и других негативных влияний, восстановив целостность защитной ауры… она у вас, кстати, с изрядными прорехами. Могу открыть вам чакры, от сахасрары до муладхары и провести энергетический массаж. Все это очень полезно для политика – я бы даже сказал, необходимо.

Бабаев поднял взгляд к потолку, где висели китайские фонарики и колокольчики фэн-шуя, почесал в затылке и произнес:

– Может, не возиться с чакрами-макрами, а сразу третий глаз открыть? Но только чтобы без пещер. Я, понимаешь, занятой человек, некогда в Гималаи ездить.

Касаты-шаман откинулся в кресле, смежил веки и погрузился в глубокую задумчивость. Что до Бабаева, тот разглядывал президентского советника, стараясь выяснить, где у него третий глаз. За галстуком? В штанах? Или в районе темечка?… Еще Али Саргонович косился на Гутытку, который вел себя странно – шевелил руками, будто поглаживая что-то невидимое, и временами делал академику «козу».

Наконец труженик астрала промолвил:

– Попробуем без пещер, ибо даны мне нужная власть и сила. Глазки его раскрылись и впились в Бабаева как два буравчика. – Но это очень дорогая операция! И я не могу гарантировать успех без предварительной подготовки.

– Деньги как-нибудь наскребем, – успокоил шамана Бабаев. – А что за подготовка?

– Очищение организма. Прежде всего, правильный акт дефекации, по способу индийской медицины.

– Де… фе… чего? – ошеломленно переспросил Али Саргонович.

– Это когда на горшок ходишь, – буркнул Гутытку, продолжая свои пассы.

– Именно, – откликнулся гранд-доктор. – Акт дефекации следует совершать после глубокого вдоха, при этом диафрагма опускается и органы брюшной полости, надавливая на прямую кишку, способствуют ее опорожнению. Это одномоментный акт, но если… [45]

Вдруг глаза академика закатились, он судорожно вздохнул и обмяк в кресле.

– Вот так, – сказал Гутытку, довольно потирая руки. – Коль объявил себя шаманом, рискуешь встретить другого колдуна и нарваться на неприятности. Как известно, actions speak louder then words… Что означает: дела громче слов.

На лице президентского советника застыло выражение ужаса. Казалось, он спускается сейчас по семи кругам дантова ада, на самое дно преисподней, где поджидают корыстолюбцев и мошенников котлы с кипящей смолой, раскаленные сковородки и дьяволы с острыми вилами. Его челюсть отвисла, щеки побледнели, и на подбородок скатилась струйка слюны.

Встревоженный Бабаев поднялся.

– Что ты с ним сделал, джадид?

– Отправил в гималайские пещеры, к лемурам и атлантам. Они ему сейчас третий глаз открывают, – ухмыльнулся Гутытку. – Да ты не тревожься, Бабай, он оклемается! Мало-мало подремлет, потолкует с лемурами… ну, может еще кишечник опорожнит со страха… Только и всего!

– Уже, – сказал Али Саргонович, втянув носом воздух. – Оставим этого хакзада, Гут.

С каменными лицами они прошли мимо молитвенного колеса, мимо статуэток Будд и жутких демонов и мимо дамы с сотней косичек. Бабаев вежливо с ней распрощался и, очутившись на улице, бросил взгляд на окна собственного офиса. Там было уже темно. Достав мобильник, он вызвал дежурного «стрелка», убедился, что тот сидит в кордегардии, и полез в машину. Гутытку занял место водителя. Некоторое время они в молчании петляли по московским улицам, потом джадид завел любимую: «На оленях мы помчимся… ай, помчимся утром ранним!» – но взглянул на Али Саргоновича и осекся.

Бабаев же раздумывал о Гуте и о том, что сказали ему в Талды-Кейнарске. Еда готовить, за дом следить, ружье чистить, – говорил Гыргольтагин, а Тутун Лазаревич добавлял: – Машина водить, а если полезет в юрта злодей, дать по башке топориком… Еще, как обещал Каквыргин, может потрудиться переводчиком и комплимент сказать английской королеве… Все это Гут знал и умел, но получалось, что и другое ему ведомо, некое тайное искусство, непонятное Бабаеву. Непростым человеком был Гутытку Лившиц! Ох, непростым!

Когда «шкода» добралась до Третьего Самотечного, Али Саргонович нарушил молчание.

– Где ты этому научился, джадид? Шаманству или как там у вас зовется?

– Так и зовется, – промолвил Гутытку. – А учился я у деда Мойше, у кого же еще… Вот это был шаман! Чего он только не умел! А лучше всего – глаза отводить, когда начальство из Якутска наезжало. Они у деда с одной стопки хмелели и отправлялись к этим… к гуриям… Но мог и туда послать, где нынче соседушка наш пребывает. Боялись его!

– Выходит, колдовство у тебя – семейный дар, – с уважением заметил Бабаев.

– Ненаучный термин, – возразил Гутытку. – Правильнее сказать, суггестия, то есть внушение или гипноз. Полезная штука! Вот помается соседушка в пещерах – глядишь, сбежит с Лесной… А не сбежит, приглашу к нему духа Санги Мапу. Тот ему насверлит дырок в ауре!

Машина свернула в Грохольский переулок.

– Помню, ты еще в Якутске учился и в Хабаровске, – сказал Бабаев. – Выкладывай, чему. Что еще умеешь?

– В Якутске я ветеринарный техникум закончил. Олешек могу лечить, собачек…

– А в Хабаровске?

– Университет.

– Специальность какая?

Хоть было в машине темновато, Али Саргонович заметил, что щеки джадида заалели и вспыхнули. После долгой паузы он шепнул:

– Смеяться будешь, Бабай…

– Не буду, Ниной клянусь!

– Дед Мойше говорил, это еврейская кровь бунтует… еврею все бы учиться да учиться… жаден еврей до науки… – пробормотал Гутытку и, решившись, признался: – Магистр я, Бабай. Магистр английской филологии!

– И что же здесь смешного? – удивился Али Саргонович.

– Не знаю. Только смеются все! Поглядят на меня, подумают зачем талды-кейнару английская филология? – и смеются! В самом деле, зачем?

«Шкода» затормозила у подъезда огромного здания. Али Саргонович вылез из машины, вдохнул теплый летний воздух и произнес:

– Как – зачем? Вот прорубим из Талды-Кейнарска окно в Европу, станем в Лондоне торговать рогами да шкурами, прославимся, разбогатеем, и пригласит нас к себе королева. Кто ей ручку поцелует? Кто скажет комплимент?

Враги. Эпизод 6

Помимо денег, у Пережогина имелись две страсти – яхты и футбол. То был след нищего сиротского детства, которое прошло частью в приюте, частью у дальних родичей, не слишком его любивших и баловавших. К футболу Пережогин прикипел еще с тех пор, когда гонял на пустыре консервную банку с детдомовскими пацанами. О яхтах же в детские годы было ему твердо известно, что эти игрушки есть лишь у миллионеров, и что миллионер без яхты все равно что пролетарий без штанов. Став взрослым и очень богатым, он понял разницу между миллионером и миллиардером, которая измерялась не только деньгами и властью, но также яхтами, замками, скаковыми лошадьми, футбольными клубами и женщинами. Впрочем, к замкам, лошадям и женщинам он был равнодушен.

Он приобрел три футбольных клуба, английский, аргентинский и испанский, а количество яхт разного класса и назначения перевалило за дюжину. Пережогин строил свои корабли на норвежских верфях, откупал у арабских шейхов, у банкиров из Сингапура и Токио; он был богаче большинства из них. Это казалось ему справедливым: он – российский миллиардер, а разве сравнишь огромную и изобильную Россию с Аравией или Японией!

Яхты вселяли в него чувство превосходства и дарили уединение. Конечно, относительное: хотя сейчас он пребывал на корабле где-то между Испанией и Мальтой, вокруг него суетились десятки людей от капитана до юнг и стюардов. Но их можно было не замечать, а глядеть на бескрайнюю морскую синеву, слушать, как за бортом шумит вода, пить апельсиновый сок и обдумывать тайные планы. Экипаж на океанской яхте «Золотая лань» был отлично вышколен и, зная о привычках босса, моряки на ют не совались.

Пережогин, сидевший в шезлонге у бассейна, выглядел сонным, расслабленным и ленивым как перекормленный гусак. Обманчивая иллюзия! Размышляя на стратегические темы, он скорее походил на кракена, затаившегося в мнимой неподвижности, чтобы подстеречь добычу. Добыча была соблазнительной – сахалинская нефть, а в перспективе – танкерный флот, трубы в Китай и Японию, но за нее предстояло схватиться не с безобидным китом и даже не с акулой, а с кашалотом. С очень, очень крупным хищником!

РНК, «Российская нефтяная компания», владельцем которой был Пережогин, являлась крупнейшим экспортером черного золота в Европу. Успешный бизнес, суливший как финансовые, так и политические выгоды, нуждался в защите и стабильности, к чему имелись два пути: во-первых, проводить экспансию и постоянно расширяться, а во-вторых, давить соперников. То и другое – взаимосвязанные процессы, ибо захват новых нефтяных полей не обходился без конфликтов, а их разрешение в пользу РНК вело к победе над бросившими вызов конкурентами. За это, конечно, приходилось платить, но Пережогин не скупился, подкармливал и депутатов, и чиновников, и президентскую администрацию, и самого президента. Правда, не нынешнего, а прежнего; нынешний вел себя так, словно рассчитывал переизбраться без финансовой поддержки, за счет народного энтузиазма. Но позиции Пережогина были и сейчас крепки, так что в борьбе за Сахалин он мог потягаться с любым кашалотом.

Даже с таким зубастым, как «Газприм».

Информация к размышлению

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 2 августа 200… года

Фельетон Рэма Крыжака «Чудеса, чудеса, чудеса! Подходите и платите!»

Развелось на Москве колдунов-мошенников! Куда не плюнь, в великого мага попадешь, или в экстрасенса, или, на худой конец, в тибетского лекаря либо алтайского шамана. И все они не просто так, а с докторскими степенями и профессорскими званиями, все как есть академики: и в Нью-Йоркской академии состоят, и в Супернаучной Информационной, и в Особой Космической, и в Ноосферной, и Аллах ведает, в какой еще. Но не черные они, а, как всегда предупреждается, белые и пушистые. Черной магии ни-ни! Только белая. В крайнем случае, голубая – для лиц нетрадиционной ориентации.

А лечат от всего, хоть от зубов, хоть от рака, хоть от тараканов в голове. Венец безбрачия снять – нет проблем! Ауру подштопать – за милую душу! Чакры открыть, для ума там или для секса – ноль минут, пять секунд! Избавить от сглаза – в момент, только свечку зажжем и воском на темечко капнем! Сделать запойного пьяницу любящим мужем – как два пальца обо… Простите, увлекся. В общем, от всего лечат.

Но берут! Круто берут! А чего же с дураков-то не брать? Дурак, он не от Адама с Евой происходит, а от обезьяны, он специально Богом выведен, чтобы адамовы детки с него кормились. У дурака и болезни дурацкие – вроде дырок в ауре или этого безбрачного венца… Сказать по правде, у него и с венцом не стоит, и без венца не стоит, однако размножается дурак с огромной скоростью. В Советском Союзе все умными были, ходили лечиться к бесплатным докторам и не тревожились, что чакры закупорены. А как накрылся Союз, все резко поглупели и к колдунам пошли. За хорошие деньги! Кое-кто квартиру продал, чтобы избавиться от опупения. Опупение – это такая новая болезнь, препятствует карьерному росту. Ну, вылечились, болезни нет и роста тоже. Никакого! И квартира, сами понимаете, тю-тю…

Я квартиру не продал, а наскреб три сотни баксов и решил заглянуть к одному шаману на Лесной улице. Захожу, а там все крутится и сияет, сияет и крутится! Протягиваю триста, а мне говорят…

* * *

«Финансы России», 4 августа 200… года

Близится схватка за сахалинскую нефть. Основными конкурентами в этой борьбе являются «Российская нефтяная компания», принадлежащая олигарху Пережогину, и «Газприм», крупнейший государственный комплекс в сфере добычи и транспортировке голубого топлива. Интерес «Газприма» к нефти вполне закономерен: во-первых, нефтяные и газовые месторождения иногда соседствуют, а во-вторых, любая крупная корпорация стремится расширить сферы влияния. Кто же выйдет победителем? Ситуация пока неясна. На стороне г-на Пережогина – солидные капиталы и поддержка частных банков, а у «Газприма», по мнению наших аналитиков, возможны финансовые трудности. Последнее связано с рядом газпримовских проектов, поглотивших изрядные средства – новыми трубопроводами, которые тянут в Западную Европу и, по слухам, в Китай. Однако «Газприм» может рассчитывать на кредиты государственных банков, и в этом случае…

* * *

«Литературное обозрение», 6 августа 200… года

Уже четырнадцать месяцев верхнюю строчку в нашем рейтинге самых популярных книг занимает труд Э.Умдашева о результатах его экспедиции в Индию и Гималаи. В книге описано, как доктор медицинских наук Умдашев странствует с группой спутников по горам в поисках тайных пещер, где в состоянии транса дремлют лемуры и атланты, прародители нынешнего человечества. Идея не нова, она принадлежит г-же Блавацкой, выпустившей в прошлом веке массу книг на эту тему. Умдашев, однако, утверждает, что добрался до тайной пещеры. Правда, за порог его не пустили (нет у доктора нужной чистоты помыслов!), но он наблюдал некую тень, похожую на саргофаг. Это, в сущности, все – если не считать разного рода нелепых сведений, присутствующих в книге. Так, автор пишет, что в Индии «преступность, особенно грубая, с убийствами и насилием, не распространена» и связывает этот сомнительный факт с главенством буддийской религии. Но Индия – не буддийская страна! По статистике 83 % ее жителей исповедуют индуизм, 11 % – ислам, а остальные 6 % – христианство, буддизм и сикхизм. С убийствами в Индии тоже все на уровне – там убивали даже руководителей страны, а недавно ограбили наших туристов и одного из них убили.

Ошибся г-н Умдашев… Но ничего, ничего! Скоро он порадует нас новыми сказками о египетских пирамидах или, быть может, о статуях острова Пасхи. Легковерные всегда найдутся, и тираж несомненно раскупят.

* * *

«Оппозиционная газета», 9 августа 200… года

Видный член московского правительства, пожелавший сохранить анонимность, опроверг информацию о том, что Москва поделена между преступными группировками. Он признает, что когда-то так и было, но времена «солнцевских», «арбатских», «казанских» и прочих лихих «пацанов» давно уже в прошлом, а их легендарные главари Аденома, Два Кадыка, Тягач, Самец, Спинакер и другие или покинули земную юдоль, или валят енисейскую сосну. Позволим с ним не согласиться. Уже тот факт, что член правительства настаивал на анонимности и согласился беседовать с нами лишь в результате определенного прессинга, говорит о многом. Если боятся чиновники такого ранга, что же делать гражданам? Тут даже президентский указ не поможет – бандита на дуэль не вызовешь…

Но ситуция в Москве – не самая устрашающая. У нас хотя бы командуют половозрелые «братки», крепкие бойцы с огнестрельным оружием, от которых не стыдно драпать со всех ног. А вот в Ульяновске положение страшнее и много унизительнее – там город делят подростковые банды, в которых в полном смысле слова «пацаны», лет так от двенадцати до семнадцати. Численность некоторых группировок доходит до полутысячи, но с оружием плоховато, мало стволов. Зато арматурные прутья в избытке.

* * *

«Столичный комсомолец», 16 августа 200… года

Светская хроника. Где отдыхают «звезды», политики и олигархи

Миллиардер Пережогин, возглавляющий список самых богатых людей России, отбыл на своей яхте в Средиземное море, где пробудет неопределенный срок – вероятно, до объявления тендера на сахалинское месторождение. Предполагают, что он посетит Палермо с целью приобретения лучшей футбольной команды Италии «Крестные отцы». В его активе уже числятся три футбольных клуба: английский «Френсис Дрейк», испанский «Великая Армада» и аргентинский «Санта Гаучо». Но страсть истинного коллекционера беспредельна!

Две известные московские красавицы были замечены в кабачках Марбельи и Торремолиноса, на солнечных испанских берегах, где начинается бархатный сезон. Одна из них – очаровательная блондинка Елена Аморалова, телеведущая передачи «Секс: от очевидного к невероятному»; другая прелестная брюнетка Дина Киканделова с канала «Под грифом «секретно». Девушек сопровождал солидный мужчина зрелых лет, в котором за пятьдесят шагов можно было признать преуспевающего московского адвоката.

Эльвира, дочь олигарха Сосновского, чья фамилия после трех замужеств нам неясна, предпочла Испании британский курорт Брайтон. И не мудрено: у ее родителя (третий в списке российских богачей) есть особняк в Лондоне, замки в Корнуолле и Сассексе, а в Брайтоне – скромная вилла на восемнадцать комнат. Не потому ли за Эльвирой увиваются два лорда и «принц благовоний», сын владельца парижской косметической фирмы?

Лидер ПАП Придорогин отдыхает в Ницце, а с ним – все главные фигуры его партии. Вице-спикер Сенегальский отправился на Мальту, главный коммунист страны Жиганов – в Хорватию, и там же вкушает отдых у лазурного моря председатель «Персика» Манилов.

В Турции нет никого. На турецкие курорты серьезные люди не ездят, это дурной тон; в Турцию можно заглянуть на пару дней, чтобы полюбоваться Стамбулом. Хотя, с другой стороны, что там любопытного? Стамбул, как известно, город контрастов, а их теперь и в Москве хватает.

Поэтому два депутата Госдумы Момот и Чумаков, приятели-анархисты, никуда не поехали, а отправились в клуб «Лепрозорий», перепились и устроили там дебош. За битую посуду и синяки официантов рассчитался Момот. Он, конечно, не олигарх, но в Охотском и Японском морях у него целая рыболовная флотилия. А вот Чумаков гол как сокол. Хотя в «Лепрозорий» приехал на шестисотом «мерседесе».

Часть 3. третья фаза операции

Глава 7, в которой Бабаев приступает к депутатским обязанностям и становится членом Комитета Национальной Символики

Тут не было «раз, два, три – и вперед!». Каждый начинал бежать, когда хотел, и останавливался тоже когда хотел. Таким образом, узнать, окончен ли бег, было нелегко.

Льюис Кэррол, «Алиса в Стране чудес».

Как говорится в Коране – а может, в сказках «Тысячи и одной ночи» – пересыпался песок времен, сроки истекли и предначертанное исполнилось. В урочный час Али Саргонович Бабаев взошел по лестнице к залу заседаний Думы, остановился у стенда объявлений и прочитал повестку дня:

1. Доклад спикера о планируемых законопроектах.

2. Прения по докладу.

Стенд находился около гипсовой статуи Сократа – она, очевидно, символизировала бескомпромиссность в партийной борьбе. Нахально выставив босую ногу, философ готовился испить из чаши с ядом, как бы намекая депутатскому корпусу, что истина дороже жизни. Однако жизнь у нынешних парламентариев была хороша, гораздо сытнее, чем у афинских архонтов, и расставаться с нею они не спешили. Впрочем, Бабаев мог им в этом посодействовать.

Толпа обтекала его слева и справа, мелькали знакомые по снимкам лица, суетились репортеры, оттиравшие друг друга в попытках взять интервью, метались депутатские помощники с грудами бумаг, секьюрити бдительно следили за людским водоворотом, высматривая шпионов и шахидов, неторопливо и важно шествовали лидеры фракций, окруженные свитой, а те, кто рангом помельче, пристраивались в кильватер больших кораблей или тусовались в думской столовой и многочисленных буфетах. Словом, коридоры власти шумели и бурлили как начинающий закипать Везувий. Но лава еще не текла и пепел пока не летел – вероятно, то было делом грядущего.

Укрывшись в тени Сократа, Али Саргонович ловил обрывки фраз, полные государственной мудрости:

– Согласие есть продукт непротивления сторон…

– Думаю, это происки Пентагона…

– Политик из тебя, Василий, как из козьей задницы труба…

– Судьбоносные проблемы страны не решаются экспромтом…

– Мой голос дорогого стоит…

– Геннадий Михалыч сказал: ясно, как шесть по горизонтали…

– Это все равно, что затыкать квадратную дыру круглой пробкой…

– «Персик» не пойдет на компромисс…

– Он хоть был в ЦК, а идиот…

– Нажрался водки в «Нефтяных полях», спустил штаны и говорит…

– В России две проблемы – дороги и дураки…

– «Муромцы» это продавят, не блокируясь с Чайником…

– Наша стратегическая концепция…

– Ты в «Лепрозорий» ходил? Ка-акие там девки!..

Наконец гул, шелест, гомон, шарканье ног были перекрыты громким уверенным голосом:

– Он коммунист! Это клинический факт! Вякнет, я ему печенку вырву!

Растопырив локти, расталкивая думскую мелкоту, к дверям шагал Папа Жо. За ним, словно подхваченные ураганом, неслись соратники, восемь или девять человек, и среди них Помукалов. Хоть и страдал он шизофренией, но глаз имел острый – заметил Бабаева, притормозил, вцепился в рукав и зашептал:

– Что же вы, мой драгоценный, коллег сторонитесь? Нехорошо, нехорошо! В единстве, знаете ли сила… И укреплять его мы будем в «Лепрозории», в ближайший выходной. Непременно приходите! Владимир Маркович приглашают.

– А почему не в «Эль Койот»? Или в «Нефтяные поля»? – спросил Али Саргонович.

– Фуй! «Койот» и «Поля» уже не в моде! Теперь все ходят в «Лепрозорий», – сообщил Мутантик и исчез.

Бабаев двинулся следом, отыскал свое место и сел. На узеньком столике, рядом с прорезью УПГ [46], лежало несколько страничек доклад спикера Бурмистрова, где среди трехсот пятнадцати законодательных инициатив был и бабаевский проект отмены прописки. Это радовало, но огорчало то, что шел он под двести семьдесят третьим номером, а перед ним стояли другие предложения, плод лукавого думского ума: о развитии пчеловодства в Мурманской области, о заселении Курильских островов русскими экспатриантами из стран Прибалтики, об истреблении диких кроликов на Кубани с целью минимизации потерь зерновых. Перелистав странички, Бабаев печально вздохнул, повернул голову и встретил взгляд соседа справа. То был худощавый мужчина примерно в его годах, с пышной прической, щегольскими усиками и довольно приятной внешностью.

– Кузьма Васильевич Находкин или, если угодно, КВН, представился сосед и тут же добавил: – Я веселый, но не находчивый.

– А я не веселый, зато находчивый, – ответил Бабаев и назвал свое имя. Они обменялись рукопожатием.

– Прекрасная пара из нас получится, – молвил КВН. – Кстати, слева от вас – Федор Борисович Рождественский, он же – ФБР. Горячо рекомендую.

Али Саргонович пожал руку другого соседа, полного красноносого мужичка с кудлатой бородкой. Подмигнув, тот сообщил Бабаеву:

– А известно ли вам, батенька мой, почему вы тут сидите?

– По воле избирателей, – строго произнес Али Саргонович.

– Конечно, конечно… Но я имел в виду конкретное место, вот это! – ФБР хлопнул по подлокотнику и улыбнулся. – Тут сидят большей частью независимые, члены нашего думского комитета, к которому вы можете присоединиться. Предлагаю официально, от имени председателя.

– Соглашайтесь, – сказал КВН, в свой черед подмигивая Бабаеву. – Раз в Думу прошли, надо вам обкомитетиться! В хорошую компанию попадете. У нас… хмм… очень дружное сообщество. Никаких политических разногласий.

– Я вот сразу вижу, что вы – наш человек, – поддержал ФБР. – Есть кое-какие процессуальные тонкости, но мы их преодолеем. Совместными усилиями, разумеется.

– Что за комитет? – спросил Бабаев.

– Национальной символики. Флаг, герб и гимн у державы уже имеются, так что теперь мы занимаемся субъектами федерации. Тонкая проблема, деликатная! Казани, например, мы зеленый цвет запретили.

– А почему?

– Чтобы не поощрять исламистских настроений. Не положено! пояснил КВН и, к изумлению Али Саргоновича, пропел сочным баритоном: – Ах ты, Коля-Николай, сиди дома, не гуляй!

Затем оба соседа принялись энергично вербовать Бабаева, пока не добились согласия. В конце концов, должен ведь он состоять в каком-то комитете! – подумал Али Саргонович. Лучше, в целях конспирации, чтобы комитет был не очень заметным, не связанным с обороной, экономикой или щекотливыми нацвопросами. Решив так, он начал расспрашивать новоявленных коллег, кто где сидит, и делать заметки на полях спикерского доклада.

Зал постепенно наполнялся. Это огромное помещение плавно шло вверх от подиума, где находились первые лица, спикер и его заместители, а также трибуна для выступавших перед высоким собранием. Два широких прохода делили зал на три сектора с мягкими креслами, сзади и по бокам тянулись ложи для прессы, для почетных гостей и членов правительства. В стене над подиумом поблескивали огромные экраны, сейчас пустые и терпеливо ожидавшие подсчета кворума. Все выглядело очень солидно и торжественно; с первого взгляда любой понимал, что тут не хунта Чунго-Чанги, а средоточие власти великой российской державы.

Центральный, самый обширный сектор был отдан крепким центристам, то есть фракциям пропрезидентских партий: ПГС, Партии гражданской солидарности, чьим символом был Илья Муромец на чалом битюге, и ППП, Партии просвещенного патриотизма. Примкнувшие к ним члены ПАП, Прогрессивной аграрной партии, размещались подальше, а за ними, на «галерке» под самым балконом, было место для двух десятков независимых депутатов и всякой партийной мелкоты. Эти союзы, фронты и объединения, представленные двумя-тремя персонами, эксплуатировали слово «Россия» в различных сочетаниях: Матери России, Пенсионеры России, Профсоюзы России и даже Возмущенная Россия.

Левый сектор, как и положено, занимали левые, а правый – правые. Правые, хоть и делились на два не способных слиться потока, «Персик» и российскую демпартию, были людьми интеллигентными, конфликтовали меж собой умеренно и не устраивали потасовок с оппонентами. С левыми все было сложнее, так как за фракцией РПКЛ, партией коммунистов-ленинцев, сидели нацлибералы, их непримиримые противники, а за ними – малочисленная, но очень активная шелупонь из Партии чистокровных коммунистов, Пятого Интернационала, Союза председателя Мао и Партии большевиков-анархистов. Кроме Папы Жо с его сподвижниками, тут имелись и другие легендарные фигуры: Левон Макарович Рубайло, Сергей Момот, Максим Волкодав, генерал Погромский и Степан Чумаков по кличке Степа Чума. Лозунги прошлых эпох «Буржуев – на штык!» и «Булыжник – оружие пролетариата» были милы их пламенным сердцам, а дискуссий они не любили, предпочитая им кулачный бой. «Мои клиенты», – думал Али Саргонович, поглядывая на них с плотоядным интересом.

Тем временем лидер «Солидарности» спикер Бурмистров и четыре вице-спикера заняли свои места, депутаты отметились, сунув карточки в щели УПГ, и на экранах вспыхнули цифры. Кворум был бесспорный; не смогли явиться лишь больные и депутат Рылеев, он же Паша Рыло, лишенный неприкосновенности и сидевший в Матросской Тишине. Бумистров зачитал приветственную телеграмму от президента, представил трех новых коллег (в том числе – Бабаева) и предложил открыть заседание, что не вызвало ни у кого возражений. Даже у Рубайло, который выкрикнул с места, что пора гадским волдырям вернуться из Ницшей и Майямей и отрабатывать народную деньгу. Затем Бурмистров разложил бумаги, выпил минеральной и принялся бубнить доклад. Никто его не слушал; в зале стоял сдержанный гул, как бывает, когда приятели и неприятели, собравшись после летних вакаций, спешат обменяться впечатлениями. Не слушал и Бабаев, а склонял ухо то к одному соседу, то к другому – оба с охотой просвещали новичка.

За следующий час он узнал, что члены «Солидарности» зовут себя «муромцы», имея в виду былинного богатыря, но у остальных коллег по Думе ходит кличка «муромские», к которой добавляют всякое, «мафиози», «козлы» и «веники». Прогрессивных аграриев называли не иначе, как партией агрессивного паразитизма – они лоббировали Минсельхоз, вымогая бесконечные дотации и грозя повышением цен на хлеб, молоко и прочие яйца. В прошлую сессию их лидер Придорогин поспорил с Чайниковым из ППП – кто больше почитает президента. Знаком любви Чайникова стал монумент (бронза, метр девяносто, оплачен из партийной кассы), но Придорогин его обскакал в глазах народа – наладил выпуск коньяка и водки, назвав их президентским именем. Впрочем, ходят слухи, что президент был недоволен.

О коммунистах-ленинцах и генсеке Жиганове поговаривали, что в их мошне звенит тайное золото КПСС, и не только звенит, но и приносит доходы, будучи вложенным в исландскую компанию «Серп и молот», в уругвайский банк «Маркс Капитал», в англо-швейцарское турагенство «Призрак бродит по Европе» и систему игорных домов «Экспроприация». Либералы «Персика» в таких секретных фирмах не нуждались, ибо поддержка с Запада шла им от гуманитарных фондов, однако в том же географическом направлении, что у коммунистов. Поэтому они не задевали Жиганова, не связывались с Папой Жо, считая его дебилом, а критиковали правительство и пропрезидентские партии. Критиковали вяло, в рамках скудного времени, отпущенного центральными телеканалами, но все же их лидер Манилов успел заработать кличку Тунгусский Метеорит. Вообще-то он был достойной личностью, но увлекался розовыми мечтами и яркими словесными оборотами, что для российского политика опасно – могут не так понять. Прозвище приклеилось к нему после дебатов с Бурмистровым на НРТ, когда лидер «персюков» сказал: «Если я приду к власти, все закоулки государственной тайги осветятся как при падении Тунгусского метеорита».

К полудню спикер закончил с докладом, и после перерыва начались прения. Перерыв Бабаев провел в кафешке «Жорик», где был представлен председателю комитета национальной символики. Своим названием кафешка – а точнее, рюмочная – была обязана бармену Жоре, личности легендарной, пересидевшей у себя за стойкой не одного депутата и помнившего всех и каждого по имени и отчеству. Жора славился искусством приготовления коктейлей «Залп «Авроры» и «Особый думский», способствующих бодрости и просветлению мозгов. В комитете это ценили и собирались обычно в рюмочной Жорика на пятом этаже, причем без посторонних – догадливый бармен вешал табличку «Спецобслуживание».

Председатель Эмилий Харитонович Михайлов-Арзамасский (кличка ЭХМА) одновременно возглавлял неформальную группу, известную как Клуб Дегустаторов, о чем Бабаеву сообщили за закрытыми дверями. Впрочем, значительной разницы между клубом и комитетом не замечалось – только один комитетчик, депутат ПАСЕМ, партии сексуальных меньшинств, в клуб не входил, так как были сомнения насчет его ориентации. Вдобавок его инициалы не складывались в что-нибудь разумное, а это являлось обязательным условием членства в клубе.

ЭХМА, пожилой жизнерадостный толстяк, оглядел Бабаева, прищурил левый глаз, потом прищурил правый и проворчал:

– Бабаев Али Саргонович… получается БАС… с натугой, но сойдет… А что у нас нынче с дегустацией?

С этим не задержалось – Жорик был шустрым типом и настоящим умельцем. Коктейль «Молотов», водка, перец и яйцо – для председателя, пара «Залпов «Авроры» – для КВНа и ФБРа, а остальным – «Особый депутатский». Выпили, крякнули, закусили, и Кузьма Находкин пропел:

– Эх раз, еще раз, еще много-много раз! Лучше сорок раз по разу, чем ни раза сорок раз!..

Затем принялись знакомить Бабаева с коллегами. Владимир Владимирович Семенов, он же – ВВС, принадлежал, как и Находкин с Рождественским, к группе независимых; Олег Руфиевич Закиров или ОРЗ числился в ПАП, а Дмитрий Дмитриевич Терентьев по кличке ДДТ был нацлибералом, но не очень близким к Папе Жо, потому его и сунули в самый захудалый комитет. Что касается ЭХМА, просидевшего в Думе многие годы, то он сменил десяток партий, а сейчас прибился к «муромцам». Но партийные разногласия никак не влияли на комитетчиков, объединенных более крепкими узами – можно сказать, такими, что, подобно браку, вершатся на небесах. К концу перерыва Бабаев сообразил, что очутился в компании записных алкашей и бабников, людей с особым органолептическим даром. Эта способность, как известно, включает зрительные, тактильные, обонятельные и вкусовые ощущения, и все они, в данном случае, замыкались на женских ножках и бюстах, на стопках, рюмках и прочей нацсимволике.

Слегка нагрузившись, комитетчики вернулись в зал, и Бабаев снова уселся в кресло между ФБРом и КВНом, от которых попахивало бодрящими напитками. Приступили к прениям, происходившим удивительно мирно, как если бы все сговорились не скандалить на первой осенней сессии и не портить парламентский имидж. Естественно, список законодательных инициатив возглавлялся пунктами о депутатских льготах, о повышении пенсий и окладов, о выделении квартир и служебного транспорта; это было давней традицией, и никто из народных слуг не посягал на святое. Под горячую руку утвердили даже проект о вступлении России в НАТО, предложенный вице-спикером Сенегальским, одарив его пятым номером. Затем началась баталия, но не очень масштабная – не Куликовская битва, а так, схватка в Диком Поле с печенегами. Каждый депутат старался убедить коллег в ценности своих проектов и продвинуть их в голову списка, но Бабаев вскоре понял, что суть речей была не в этом. Речь вообще не имела значения; главном было встать перед камерой, влезть на экран и показать народу, что его избранник кушает хлеб с ветчиной не даром, а трудится в поту и в мыле. Популизм! Иными словами, трепотня.

Раз-другой, а может, и третий, в зале наблюдалось оживление. Когда заговорили о депутатских дачах, Рубайло поднялся, огладил лысый череп и завопил, чтоб энтим буржуям-паскудам дачей в Горках не давали, в Горках сам Ильич помер – сталбыть, свято место, и он, сталевар и потомственный пролетарий, не позволит всяким харям свиным и поганому змейству устроить там гадюшник. Левон Макарович Рубайло был обладателем узкого лба, крепкой глотки и редкостного имени, происходившего не от грузинских корней, а от слов «Ленин – вождь народа»; именем и пролетарской своей биографией он чрезвычайно гордился, но где Рубайло наживал мозоли, было тайной за семью печатями. Орал он громко, и из ора получалось, что он сталевар и шахтер, кузнец и слесарь, каменщик и кровельщик, а в иные дни – докер и паровозный машинист. Еще – сержант Советкой армии из боевой афганской десантуры и погранец, словивший лично шестерых шпионов. Лоб у него был узковат, зато фантазия богатая.

Спикер Бурмистров Геннадий Михалыч, хитрая лиса, проворковал в микрофон, что пусть коллега успокоится, на ленинские Горки никто не посягает, и это ясно, как шесть по горизонтали. Всем ясно, кроме почтенного Левона Макарыча! Дачи будут выделяться в Горках-10, а это совсем иной компот, это все равно, что Альпы перепутать с Пиренеями. Рубайло буркнул: «Не изучали мы ваших Альпов в горячем цеху» – и сел.

Не вызвал энтузиазма и проект Папы Жо заменить депутатские «хонды», «ниссаны» и прочие «БМВ» на родную «волгу». Правда, коммунисты-ленинцы смолчали, но среди «муромцев», аграриев и просвещенных патриотов поднялся недовольный гул, да и правые, которым «вольво» были куда роднее «волги», начали кривиться. Общее мнение выразил Чумаков: грохнул кулаком по столику и крикнул: «Одумайся, братва! Берем «волгарь», а то он всех на «запорожец» пересадит!» Чумаков хоть и был анархистом, но современной выпечки – не на тачанке ездил, как батька Махно, а рассекал на шестисотом «мерседесе».

– Я еще помочусь на ваши могилы, – пообещал Папа Жо, не уточняя персонально, когда и на чьи. – «Волга» – танк! В столб въедет нет столба! В горящую избу войдет, коня на скаку остановит! Это вам не шведский драндулет! И не японский!

Впрочем, в списке проект оставили; было ясно, что провалят его с полным единодушием.

Так, строка за строкой, пункт за пунктом, добрались до последнего номера, под которым шла совсем уж странная экзотика: генерал Погромский предлагал отставить министра по чрезвычайным ситуациям. Министр – редкий случай! – был во всем хорош: болел за дело, не давал лентяям спуска, не лихоимствовал, не пил и не имелось у него кровавых счетов с генералом. Но, по мнению Погромского, были веские причины указать ему на дверь: просидел министр долго на ответственном посту – а ведь есть еще желающие! Первый – сам Погромский, военная кость, дивизионный командир с наградами и безупречной родословной. Коренной туляк, а не какой-то инородец! К инородцам генерал испытывал большую неприязнь, видя в них губителей России.

Устав от прений, парламентарии решили не сопротивляться генеральскому напору. Коллективное бессознательное подсказывало, что до проекта за номером триста пятнадцать очередь дойдет не скоро, возможно, в следующем столетии. Или ишак помрет, или падишах, подумал Али Саргонович, вспомнив притчу о Ходже Насреддине.

Его соседи исчезли с завидной резвостью, решив, должно быть, позаседать у «Жорика». Прочий народ тоже потянулся к выходу, смолкло жужжание камер, начали меркнуть огромные люстры у потолка, экраны над столом президиума подернулись серым туманом. Бабаев с непривычки утомился и чувствовал себя словно бедуин, бродивший неделю среди песков пустыни, но не выследивший никого – ни врага, ни купеческого каравана, ни даже скорпиона. Впрочем, он знал, что это не так; пройдет день-другой, и все увиденное и услышанное уляжется в памяти, распределится по ее ларям и закромам: важное – туда, мелкое – сюда, а вовсе ненужное – прочь, как выметенный мусор. Он встал, расправил плечи, потянулся и, глядя на толпу парламентариев, негромко произнес:

– Поле за один день не вспашешь, но прополоть огород можно. Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Покинув зал, Бабаев направился к лифту. Прополка огорода была серьезной задачей, но кроме нее имелись и другие, более мелкие вопросы. Часть разрешилась в последние недели: шаман Захиров, устрашенный Гутом, очистил территорию, и Али Саргонович смог нанять нескольких сотрудников, имиджмейкеров и спичрайтеров в помощь Маркелову, главному катибу. Яша Сникерс тоже не подвел, разрулил проблему с номерными знаками, устроив бандитам эксидент или другую коварную хитрость, известную лишь гоблинам. Теперь Гутытку возил Али Саргоновича на «тойоте» с уникальным номером и положенными спецсигналами, так что были они неподвластны всяким сержантам, лейтенантам и даже гаишным генералам. Иногда тревожила Бабаева Шарлотта, звонила ему и обещала неземные наслаждения, но он оборонялся стойко и на контакты не шел, отговариваясь то депутатским приемом, то другими срочными делами. Так что и здесь пока не предвиделось каких-то сложностей.

Последней и до сих пор нерешенной проблемой являлся думский кабинет. Бабаев бывал в нем не часто, испытывая всякий раз чувство обиды и ущемленной гордости. Кабинет напоминал, что в Думе он чужак, что его избрали в дальнем мелком округе, и что его проекты и любые предложения пойдут всегда в двухсотых пунктах, после мурманского пчеловодства и отстрела диких кроликов в полях Кубани. Да и комитет, в который его запихнули, вряд ли был почетным назначением.

Размышляя на такие темы, Бабаев поднялся наверх и вошел в свою думскую хане. Здесь его уже ждали: Пожарский устроился на самом прочном стуле, Гутытку подпирал спиною сейф, а табиб Калитин шарил в медицинском саквояже. Лица у всех были мрачные.

– Какие новости, уртаки? – сказал Али Саргонович и, вспомнив анекдот про Ходжу Насреддина, поинтересовался: – Кто у нас сдох, ишак или падишах?

– Про ишака не знаю, а падишах жив-живехоник, ротором его по дивергенции, – доложил Пожарский. – Ничем мерзавца не проймешь!

Речь шла про Мамаева, управделами Белого Дома, а попросту коменданта. Фамилия эта прижилась на Руси после Мамаева побоища, и награждали ею скандалистов, буянов и драчунов. Но комендант Мамаев был не таким, был скорее тихим, нежели буйным, и в кулачных потасовках не участвовал. В то же время отличали его каменная твердость, редкая изворотливость, а еще неподкупность, хотя последний момент казался спорным – возможно, был Мамаев опытен и знал, с кого брать, когда и как.

Еще в начале сентября Али Саргонович заслал к нему ярманда, то-бишь Пожарского, чтобы прощупать ситуацию с кабинетом Расстегаева, до сих пор не занятого. На ярманда можно было положиться – Сергей Альбертович обладал здравомыслием и доцентской привычкой говорить гладко, долго, убедительно и брать собеседника измором. Но вскоре выяснилось, что этих талантов не хватает; Мамаев был персоной не того калибра, чтобы Пожарский мог с ним совладать. Мамаев сидел на должности многие годы и повидал различных тварей в депутатских креслах – бандитов и мошенников, банкиров и воров, дипломатов, генералов и бывших партаппаратчиков. Что ему доцент! И что ему Али Бабаев из талды-кейнарских пустошей!

Али Саргонович покосился на Гутытку.

– Почему молчишь, джадид? Как твои успехи?

Гут смущенно отвел глаза. Сегодня он ходил к Мамаеву с Пожарским, чтобы воздействовать на коменданта неформальным методом, по рецепту деда Мойше. Расправа с академиком-шаманом произвела на Бабаева впечатление, и он решил, что коменданту тоже стоит посетить пещеры в Гималаях. Пусть атланты его уговорят… а не атланты, так лемуры… а не лемуры, так дух Санги Мапа! Словом, надеялся он на Гутытку как на верного скакуна и дамасский клинок.

– Не получилось у меня, Бабай, – начал джадид, уставясь в пол. – Дед Мойше говорил: есть такие, что внушению не поддаются… мало-мало, но есть… три процента… Другой метод нужно попробовать… НЛП к примеру…

– Ты что же, к Папе Жо хочешь его записать? – спросил Бабаев, у которого аббревиатура «НЛП» ассоциировалась лишь с национал-либеральной партией.

– При чем тут Папа Жо? Я о нейро-лингвистическом программировании говорю, – сообщил Гутытку.

Али Саргонович вздохнул.

– Слова-то какие знает… И правда, магистр филологии…

Уловив нотку раздражения в его голосе, табиб Калитин вытащил из саквояжа пузырек с валокордином.

– Накапать успокоительного, Али Саргонович?

– Нет, – отмахнулся Бабаев, поворачиваясь к Пожарскому. – А ты что скажешь, Сергей Альбертович? Как нам этого Мамая взять?

Пожарский глубокомысленно наморщил лоб.

– С точки зрения науки ситуация понятна: идет конкурентная борьба, и на важные посты пробиваются самые невменя… то есть я хотел сказать, самые невнушаемые. Чиновник обязан быть индифферентным к внешнему воздействию. Вот представьте: явится к нему вдова из коммуналки, без одной ноги, но с пятью детьми, и квартиру попросит или другую какую помощь, а он расчувствуется и даст… Это не годится! Чиновник должен понимать, что на всех одноногих вдов и их детей квартир не напасешься! Он должен… должен… – Пожарский пошевелил пальцами, – должен быть таков, как наш Мамаев. И скажу вам честно, шеф: я не знаю, как с ним совладать.

– Ладно, – молвил Бабаев. – Сам к нему загляну.

Он вышел в коридор. Вслед полетел вопль табиба: «Успокоительное, Али Саргонович, успокоительное!..» Но Бабаев только передернул плечами.

Спустившись вниз на два этажа, он остановился перед дубовой дверью с табличкой «Управделами» и хмуро ее оглядел. Мощная дверь! подумалось Бабаеву. А еще вспомнились знакомство с Папой Жо и его слова: «Я двери всегда ногой отворяю. И знал бы ты, в какие кабинеты!». Что он ответил Вовану? Ногой откроешь, вперед ногами вынесут…

– Ну, меня не просто вынести, – буркнул Али Саргонович и пнул дверь башмаком. Вошел, огляделся, увидел осанистого мужчину за необъятным столом, пересек комнату и опустился в кресло.

– Бабаев Али Саргонович, депутат от Талды-кейнарского округа. Дело у меня, дадаш [47].

– Слушаю вас. – Мамаев чуть склонил голову. Рожа у него была каменная, глаза оловянные. Никакой реакции на то, что дверь к нему открыли ногами, подметил Али Саргонович. Может, он к этому привык?…

– Другой хане мне нужен, – произнес Бабаев. – То есть новое помещение. Депутат я или не депутат? Сижу, понимаешь, как страус в голубятне – ни шею вытянуть, ни хвост распустить! Всего-то поместилось – стол, сейф да шкура медвежья… – Он наклонился к коменданту и молвил доверительным шепотом: – Хочешь, шкуру подарю? В знак уважения?

– Подарков не принимаем, – сказал управделами, не дрогнув лицом.

– Хорошая шкура, большая, – словно не слыша, уточнил Али Саргонович. – У тебя, дадаш, от стены до окна ляжет. Не какой-то там бурый мишка, а белый, прямо с Индигирки… Мех по колено, зубы – во! – Он отмерил руками сантиметров тридцать. – И когти… не когти, а кинжалы!

– Без надобности, – сказал комендант и, положив ладони на стол, добавил: – Когти у меня свои есть.

Бабаев усмехнулся.

– Шутишь, да? Веселишься? Не люблю таких шуток, а потому расскажу, откуда эта шкура. Медведя я сам добыл, во время избирательной кампании. Один на один мы с ним схватились. Уж он меня драл и ломал, ревел и клыками лязгал, однако перешиб я ему хребет. Вот этими самыми руками.

Али Саргонович изобразил, как крушит медведю позвоночник, но комендант не впечатлился; как сидел истуканом, так и продолжал сидеть. Только заметил:

– Бывает. Бывает, что и рак свистит, а козел родит.

Этого не запугать, решил Бабаев и сменил тактику: придвинулся ближе и негромко произнес:

– Ты, кунак, Мамаев, я Бабаев. Неужели не придем к консенсусу?

– Я не кунак, а комендант, – сообщил управделами. – И я не понимаю, на что вы намекаете.

– Не намекаю, прямо говорю: кабинет мне нужен другой, побольше. Что можешь предложить?

– Ничего. Нет свободных помещений.

– Как нет? Хане Расстегаева не занято!

– Не занято, – подтвердил комендант. – Не занято, но находится в резерве руководства. Прикажут – отдам, не прикажут…

– Кто должен приказать? – перебил его Бабаев.

– Как кто? Бурмистров Геннадий Михайлович. Он тут главный. Имя спикера управделами произнес с великим почтением, даже глаза прикрыл. – Еще Бобрик Кузьма Егорыч… Но он в верхней палате начальствует, а в нижней, где вы состоите, только Геннадий Михайлович решает, что кому положено. Каждому – по делам его. Вот вы, к примеру… – Каменная щель комендантского рта изогнулась, и Бабаев понял, что собеседник ехидно улыбается: – Вы медведя задавили, а какая в том заслуга? Медведь животное безвредное… Вот был бы не медведь, а чеченский террорист… особо из полевых командиров… другой вопрос! Это была бы заслуга! Сразу бы и решилось с кабинетиком.

– Где же я тебе террориста-чечена найду? – спросил огорошенный Али Саргонович.

– А вы поищите, поищите, – посоветовал Мамаев. – Их много по Москве бегает.

На том их встреча и закончилась. Выйдя из логова управделами, Бабаев подумал, что на Гутытку надежды нет, а надо вдарить из тяжелой артиллерии. Только где ее возьмешь? Подключать ФСБ ему не хотелось мелкий был вопрос, из тех, с какими он сам обязан справиться. Да и не имело ФСБ особого влияния в Думе; может, удалось бы шефу Бабаева, сыграв на патриотизме депутатов, припугнуть Украину либо Грузию, но с кабинетом вряд ли что-то вышло бы. В России проблема жилплощади была кровавой, как мировая война.

Бабаев спустился в думский коридор к Сократу, постоял у его гипсовых колен и решил, что придется идти к Папе Жо. Не так чтоб на поклон, однако же за помощью… Хоть и звонарь, а все-таки партийный лидер, человек влиятельный! Придется посидеть с ним в «Лепрозории», куда Мутантик зазывал, выпить, послушать его бахвальство и поймать на слове в удобный момент. Наверняка он знает, как подкатиться к коменданту… Такой прохиндей, да чтоб не знал!

Али Саргонович подмигнул Сократу и молвил на арабском:

– Финики с кривой пальмы так же хороши, как и с кривой.

Враги. Эпизод 7

Собрались, как обычно, на даче Полуды в Пущино. Дачей это называлось по прежней советской памяти – больше подошли бы полузабытые с царских времен термины «поместье» и «усадьба». Место было удобным для секретных совещаний: дом – точнее, замок, – располагался в центре лесного массива, тщательно охраняемого и недоступного для посторонних. Кроме всяческих мелких удобств вроде турецких бань и крытого бассейна, в замке имелось оборудование для дальней связи, так что в дискуссию мог включиться Пережогин. Он пребывал сейчас на яхте у испанских берегов, а остальные партнеры сидели в шезлонгах у бассейна, где была установлена огромная, четыре метра в поперечнике, видеопанель. За стеклянными стенами помещения виднелся зеленый, чуть тронутый золотом осени лес, а на панели сияла голубая морская даль. В Подмосковье время близилось к вечеру, в Средиземном море была середина дня, и Пережогин только-только отобедал.

– Этот проект вполне реален, уверяю вас, – произнес Сосновский. Сегодня он являлся основным докладчиком и был изрядно возбужден – на впалых щеках рдели багровые пятна, лоб с высокими залысинами блестел от пота. – Реален, – повторил он, – если мы объединимся и если будем действовать внезапно, быстро и тайно.

– Хмм… – с сомнением буркнул Денис Ильич Полуда. – А что нам это даст, кроме головной боли? До сих пор мы не связывались с газовым бизнесом. Даже РНК! – Он бросил взгляд на Пережогина. – Я прав? Ваши дочерние структуры гонят только жидкое топливо?

Пережогин молча кивнул.

– Власть, – сказал Сосновский. – Прежде всего, это даст нам власть. Над страной и большей частью золотого миллиарда [48].

– Золотой миллиард… Сучары гребаные! – В выражениях Полуда не стеснялся. – Ржавый металлолом! Можно оптом купить, можно в розницу, как и наших голоштанных. А что до власти… Ее мы и так имеем. Имеем в любую дырку, и этого вполне достаточно.

– Власти много не бывает, – откликнулся Владимир Аронович Желтый.

Из-за покушения на НРТ Желтый был раздражен и неспокоен. Металлургический бизнес Полуды не подвергался пока атакам со стороны правительства, и потому он мог сомневаться и ерничать. К тому же его богатство было скрытым; раскопать, чем он владеет и на каких основаниях, не смог бы даже Шерлок Холмс. Желтый находился совсем в другой ситуации – СМИ, особенно телеканалы, всегда на виду.

Сосновский промакнул платочком лоб.

– Газом мы действительно не занимались. Большое упущение! Не занимались, и у нас под боком вырос гигант-монополист. А для массового потребителя голубое топливо важнее жидкого. Напомню вам, Денис Ильич: газовых плит в России и Европе все-таки побольше, чем автомобилей.

– Про автомобили вам лучше знать, Борис Иосифович, – заметил Полуда с ехидной усмешкой. – Тут вы у нас дока!

Он намекал на аферу с концерном ВАВА, ставшую краеугольным камнем состояния Сосновского. Но Борис Иосифович провернул ее давно, лет восемнадцать назад, так что афера стала уже не аферой, а гениальной финансовой комбинацией, вошедшей в учебники по экономике. Сосновский этим гордился и зла на подначки Полуды не держал.

Семиряга вытащил крохотный компьютер, потыкал в клавиши. Затем сказал:

– Не занимались? Тут вы не правы, Борис. – У банкира Семиряги отношения с компаньонами были настолько тесными, что он звал всех по именам – разумеется, кроме Пережогина. – «Южсибгаз» ведь ваша фирма? И у нас с Володей есть кое-какие активы в газовом промысле.

Сосновский отмахнулся.

– Крохи! Крохи, мой дорогой! А в этом деле надо мыслить глобально, в масштабах «Газприма»!

– Я понимаю, что глобально, – кивнул Петр Аркадьевич. – Но как бы боком нам не вышло. Глобальное действие есть посягательство на основы – компания-то государственная! Одно название чего стоит! Ну, был бы там «Газпром», «Росгаз» или как-то еще… Нет, «Газприм»! А «прим» значит «первый»! С намеком назвали. К тому же их поддерживает ГТЭБ [49], тоже государственная фирма. Реакция может последовать самая крутая!

– Мы не в заговорщиков играемся и обсуждаем не путч, а деловую операцию, – возразил Сосновский. – Ну государственная компания, и что? Сейчас государственная, а будет наша! А ГТЭБ… Что ГТЭБ!.. Завалим и его!

При этих словах Бориса Иосифовича банкир Семиряга невольно облизнулся. Государственные банки, самые крупные в стране, были его наиглавнейшими конкурентами. Завалить ГТЭБ, а за ним «Сбербанк»… завалить и прибрать к рукам… Мечта жизни для любого банкира!

Владимир Аронович Желтый снова вступил в разговор:

– Эти, – он показал глазами вверх, – обирают нас по-черному. Что захотят, то и возьмут! Государство у нас грабительское, и живут в нем не по законам, а по понятиям. Чего же нам стесняться?

– Один такой, из не очень стеснительных, уже в зоне, – напомнил Полуда.

– В зоне, потому что дурак. Нечего было в президенты лезть! молвил Борис Иосифович. – За то дураку и наука!

Речь шла о Холодилине, что первым из российских миллиардеров покусился на президентский пост. Он и подписи собрать не успел, как вывезли его в Матросскую Тишину, а затем – к теплому Карскому морю.

– Однако вернемся к нашей проблеме. – Сосновский с назидательным видом поднял палец. – Было сказано: действовать внезапно, быстро и тайно! Тайно – значит, аккуратно… так, чтобы ниточки к нам не вели – по крайней мере, на первых порах… Скупку акций организуем через фирмы-посредники и подставные фигуры. Государственная машина так неповоротлива! Когда очнутся и спохватятся, все уже возьмем под свой контроль, включая президента.

– Будет ли он управляем? – усомнился Полуда.

– А куда ему деваться в такой ситуации? «Газприм» – это государство, а государство – «Газприм»…

Вымолвив это, Сосновский оглядел партнеров. Желтый, обиженный на президентскую администрацию, явно был на его стороне. Семиряга колебался, потирал висок, посматривая на экран своего компьютера. Пережогин, имевший кровавые счеты с «Газпримом», помалкивал – слушал, кивал и переваривал обед. Надо убедить Полуду, мелькнула мысль. Полуда был упрям и неподвластен сторонним влияниям, но доводы логики воспринимал адекватно – особенно чувствуя в них намек, где и чем удастся поживиться. Имелось у него еще одно ценное качество: приняв решение, он шел до конца и сметал преграды как взбесившийся бульдозер. Жесткие меры его не пугали.

– Я тут прикинул, – произнес Семиряга, не отрывая взгляда от компьютера, – что у нас газпримовских акций семь процентов. Как остальное наберем? Скупать по нынешней цене дороговато будет.

– По нынешней ни к чему, – согласился Сосновский. – Мы их слегка опустим. Аварии на газопроводах, воровство в сопредельных державах – я имею в виду Украину, срыв европейских поставок плюс недоимки в Закавказье, Прибалтике и Белоруссии – оно вниз и поползет… Попробуем кредиты из ГТЭБа задержать… Дополнительная эмиссия тоже не помешает [50]. На сей счет наши друзья в «Газприме» позаботятся… Возможно, проведем через Думу закон об эмиссии – под тем предлогом, что деньги граждан надо извлечь из чулков и в дело пустить.

– Об этих деньгах я сам позабочусь, – проворчал Семиряга, памятуя о договоре с другом Эриком. – Впрочем, неважно; я понимаю, что эти акции народу и понюхать не дадут.

– Разумеется, – подтвердил Сосновский, – разумеется. Но напомню, что в «Газприме» и ГТЭБе есть у нас друзья и есть противники. Вы, Денис Ильич, беретесь их санировать? А заодно и аварии учинить? С помощью вашего Литвинова?

– Аварии устроим, – отозвался Полуда. – Устроим, если я в дело войду. А вот санации… это сложнее. Одно, профессионалы нужны, другое, серия таких… гмм… изъятий чревата скандалом.

Сосновский хитро усмехнулся.

– Всякий скандал следует ориентировать в нужном направлении об этом Владимир Аронович позаботится. А профессионалов нам не надо… ну разве один-другой для острастки… Вы с президентским указом знакомы? С тем, что о дуэлях?

– Для защиты чести и достоинства? – встрепенулся Желтый. Под этим предлогом можно треть России отстрелять! И уже началось!

– Вот-вот. Найдем подходящих людей, желательно в Думе и высших эшелонах власти… тех, кто имеет выход на ГТЭБ и «Газприм» – того же Момота например… или недовольных… Чумакова, Волкодава… найдем, проплатим, и пусть себе геройствуют. Им – гонорар и слава храбрецов, нам – полезные результаты. Владимир Аронович проследит, чтобы события освещались под нужным углом в этой… как ее… «Сатисфакции».

– И в «Поедике Плюс», – добавил Желтый.

– Разумно, – согласился Петр Аркадьевич. – Очень разумно! Кстати, давно пора разобраться с госбанками. Прибрать к рукам!

Пережогин молча кивнул. Полуда почесал за ухом и, хмыкнув, произнес:

– Пожалуй.

– Надо понимать, вы входите в дело? – спросил Сосновский.

– Вхожу. Разделать этих козлов… Такое удовольствие! Не могу себе отказать!

Они пустились в обсуждение нюансов и деталей, затем кандидатур возможных исполнителей для всяких акций, как санитарного свойства, так и вполне бескровных. Прозвучали имена Жиганова, Угрюмова и Папы Жо, потом персон помельче, Печерникова, Помукалова, Рубайло. Вскоре помянули тех, кого полагалось санировать, и Желтый добавил к банкирам из ГТЭБа и газпримовцам кандидатуру Коновалова, главы президентской администрации. Сосновский, однако, возразил, заметив, что Коновалов человек полезный, нужно лишь найти к нему подход. И вообще нельзя разбрасываться чиновниками такого ранга – вот уйдет с поста, тогда пожайлуста… Полуда был с Сосновским солидарен, полагая, что санация всяких газпримовских веников – нормальный бизнес, а Коновалова тронуть – это уже политика. Тут Петру Аркадьевичу припомнилось, что пил он с Коноваловым на брудершафт, то ли в Монако, то ли в Куршавеле, и вопрос о его изъятии был отложен.

Пережогин слушал и молчал. То была его обычная манера; он относился к людям, что на слова скуповаты и говорят по существу. И в этот раз он подвел итог дискуссии – моргнул сонными глазами, отвесил губу и произнес:

– Если будет у нас профит и успех… Как будем делиться, господа?

Информация к размышлению

«Бюллетень Государственной Думы»

С 20 сентября сего года возобновилась деятельность верхней и нижней палат российского парламента. На первом заседании был рассмотрен и утвержден список, включающий более трехсот законодательных инициатив, которые будут приняты или отвергнуты депутатами в процессе их дальнейшей работы.

* * *

Газета «Сатисфакция», 22 сентября 200… года

С момента вступления в законную силу президентского указа о праве граждан на дуэль для защиты чести и достоинства прошло три недели, и уже зафиксировано несколько десятков вызовов на поединок. По совершенно точным данным, установленным нашей газетой, первая дуэль состоялась между жителями Калуги Кубасовым и Рябчуком. Старшина Кубасов – сотрудник одного из районных отделений милиции; Рябчук – лицо без определенных занятий, перебивается случайными заработками, злоупотребляет алкоголем. В силу последней причины Кубасов неоднократно доставлял его в медвытрезвитель и, вероятно, выполняя свой служебный долг, не слишком церемонился с Рябчуком. 5 сентября Рябчук прошел тест вменяемости и тут же бросил вызов своему обидчику. Дуэль состоялась 20 сентября на стадионе «Динамо», в присутствии секундантов, медперсонала Калужской областной больницы, столичных и местных журналистов, чиновника Отдела контроля дуэльного права (ОКДуП) и при огромном стечении публики, как калужан, так и других любопытных, наехавших из Москвы, Петербурга и соседних с Калугой областей. Оценить их количество не представляется возможным, но, по сообщению нашего корреспондента, трибуны стадиона были переполнены, люди стояли в проходах, и места, что называется, брались с боя. К счастью, обошлось без пострадавших.

Дуэлянты стрелялись с тридцати пяти шагов, что, по заверению представителя ОКДуП, фактически исключает смертельный исход. Но результаты калужского поединка доказывают, что с этим трудно согласиться, если один из стрелков обладает опытом и умением. У старшины Кубасова (он служит в органах тринадцать лет) было то и другое, и его пуля просвистела у щеки Рябчука, отстрелив ему мочку на правом ухе. Рябчук в старшину не попал; хотя в этот день он выглядел совершенно трезвым, руки у него дрожали. Присутствующий на стадионе хирург перевязал Рябчуку ухо, чиновник ОКДуП составил протокол, и все подробности схватки были показаны в реальном времени по двадцати семи телеканалам. Публика осталась довольна: с одной стороны, ей было представлено необычное, даже шокирующее зрелище, с другой, все обошлось малой кровью. Трудно сказать, на чьей стороне были зрительские симпатии, но букмекеры, работавшие на трибунах, принимали ставки на Кубасова один к пяти.

Так завершилась эта дуэль, первая в современной истории России. Независимо от ее исхода Кубасов и Рябчук стали людьми знаменитыми, что обещает им в будущем внимание прессы и множество дивидентов – например, от рекламных агенств. А потому волей-неволей закрадывается мысль: была ли эта дуэль на самом деле дуэлью или предметом сговора? Тем более, что дуэльные пистолеты, весьма недешевые, приобретены за счет Калужского городского управления МВД.

* * *

«Оппозиционная газета», 22 сентября 200… года

Как множество явлений в России, поединки для защиты чести и достоинства тоже стали поводом к наживе и бессовестному стяжательству. Около сорока букмекерских контор, легальных и нелегальных, огребли изрядные деньги в Калуге, что позволяет предположить: а не спектакль ли был там разыгран? Но букмекеры – это лишь вершина айсберга. Место события – а именно, калужский стадион – было обклеено и завешано рекламой колготок, памперсов, чипсов и, разумеется, пива; не остались в накладе и владелец стадиона (городская администрация), и всевозможные издания и телекомпании, особенно те, хозяином которых является известный медиа-магнат Желтый. Что говорить, если буквально в последнюю неделю только в столице появились четыре газеты, паразитирующие на дуэльной тематике! «Поединок Плюс» и «Сатисфакция» принадлежат г-ну Желтому, «Дуэльный вестник» финансируется по слухам одним из центральных телеканалов, а «Дело чести» основано издателем Помукаловым, депутатом Госдумы и довольно известной фигурой в НЛП.

* * *

Газета «Дело чести», 23 сентября 200… года

Средствами массовой информации была широко разрекламирована дуэль, состоявшаяся 20 сентября на калужском стадионе «Динамо», якобы первая в нашей стране. Сообщаем читателям, что эти сведения недостоверны и могут считаться прямым обманом общественности, учиненным по заказу рекламных компаний. Вот абсолютно точные данные, собранные нашей газетой:

12 сентября в Омске стрелялись нацлиберал Бескудников и член городского ЗАКСа коммунист Привальских. Причина: идеологические разногласия и теледебаты, в ходе которых Привальских стащил с ноги ботинок и швырнул его в Бескудникова. Результат: Привальских тяжело ранен.

13 сентября в Хабаровске стрелялись офицеры Дальневосточного военного округа Рублев и Первушин. Точная причина неизвестна, но подозревается женщина, ревность и нанесенные всвязи с этим оскорбления. Оба ранены; Рублев – в плечо, Первушин – в мясистую часть бедра. В этот же день состоялась дуэль в Москве между известным издателем и не менее известным автором, чьи имена нас просили не называть. Причина: невыплата гонорара (по слухам, автора в грубой форме выставили из издательства). Результат: издатель получил пулю в слепую кишку, состояние тяжелое, но жизнь вне опасности.

15 сентября произошла дуэль в Петербурге – первая со смертельным исходом. С расстояния в десять метров стрелялись студенты Гаврюченков и Лаптинов, фанаты «Зенита», не поделившие какой-то раритет, полученный во время последнего матча от нападающего Романецкого, майку или трусы знаменитого футболиста. Результат: Гаврюченков скончался на месте, Лаптинов в крайне тяжелом состоянии доставлен в Елизаветинскую больницу.

Еще одиннадцать дуэлей (в двух стрелялись женщины, а в одной звезды шоу-бизнеса) произошли в период с 16 по 19 сентября. Убитых более нет, но пять дуэлянтов ранены, и среди них – известный певец. Эти данные полностью опровергают сообщение «Сатисфакции» о том, что дуэль в Калуге стала первой. Кстати, была ли она вообще? И если была, то дуэль ли это или цирковое представление?…

* * *

Газета «Поединок Плюс», 25 сентября 200… года

…безответственные инсинуации «Дела чести» от 23 сентября. Остается только развести руками или, если угодно, пожать плечами. Список, который приводится в указанном выше издании, крайне сомнителен, тогда как дуэль Кубасова и Рябчука наблюдали тысячи зрителей…

* * *

Газета «Дуэльный вестник», 26 сентября 200… года

Необходимо поставить точку над «i» в споре, завязавшемся между «Сатисфакцией» и «Поединком Плюс» с одной стороны (издания принадлежат мультимиллионеру В.А.Желтому) и «Делом чести» с другой (владельцем этой газеты является видный член НЛП Помукалов). Мы хорошо понимаем, что первая дуэль в демократической России есть событие историческое – возможно, в той же степени, что и первый полет человека в космос. Отсюда следует, что участники данного поединка обретут заслуженную славу и все прилагаемые к ней бенефиции, как материального, так и морального порядка. «Сатисфакция» и «Поединок Плюс» сделали ставку на калужан Кубасова и Рябчука, а «Дело чести», по вполне понятным причинам, протежирует нацлибералу Бескудникову, якобы всадившего пулю в грубияна Привальских, члена РПКЛ. Мы же сторонники объективности и потому должны уточнить, что 13 сентября в Хабаровске стрелялись капитан Сергей Рублев и старший лейтенант Антон Первушин. Они были первыми, и причиной дуэли действительно является женщина. Что касается поединка в Омске, то о нем жителям города, его администрации и органам охраны правопорядка не известно ровным счетом ничего.

* * *

«Огни Владивостока», 26 сентября 200… года

Не капитан с лейтенантом стрелялись в Хабаровске, а два генерала интендантской службы, и не женщина была тому причиной, а склад военного имущества, который они не могли поделить, а также выгодные сделки с китайской мафией. Как удалось выяснить нашему корреспонденту, генерал Рублев нанес оскорбление действием генералу Первушину, после чего…

* * *

«Хабаровская звезда», 26 сентября 200… года

Возможно, в Хабаровске служат капитан Рублев и старший лейтенант Первушин, возможно даже, что кто-то из них является генералом, но только не оба участника гипотетической дуэли. Хабаровск все же не Москва и не Петербург – двух генерал-интендантов для нашего города многовато.

* * *

«Ведомости северной столицы», 26 сентября 200… года

Центральный нападающий «Зенита» Ник Романецкий сообщил нашему корреспонденту, что фамилии Гаврюченкова и Лаптинова ему неизвестны. Он также признался, что не дарил фанатам никаких сувениров, ни своей майки, ни трусов, ни носков, и что это его принципиальная позиция: он уважает зенитовских болельщиков, а фанатизм в любой ипостаси ему неприятен. Но болельщикам Романецкий тоже ничего не дарит, тем более предметы футбольной формы, которая является казенным имуществом.

* * *

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 26 сентября 200… года

Сенсация! Нам удалось раскопать все подробности о писательско-издательской дуэли, случившейся на Москве 13 сентября! Поводом к ней послужил вовсе не гонорар, якобы не выплаченный известным издателем не менее известному писателю, а причина сугубо грамматическая. Писатель, чье имя мы назовем далее, известен в литературных кругах особо трепетным отношением к собственным текстам. Сдав издателю очередной роман, он пожелал… Увы, мы не в силах сформулировать его требование в краткой форме – ведь типографский набор нашей газеты тоже отличается от фонетики русского языка и не содержит букву «е» с двумя точками сверху, ту самую, с которой начинаются слова «ежик», «елка» и «еколомене». В печатном тексте такие слова пишутся через обычное «е», а две точки читатель домысливает самостоятельно. Однако литератор, о котором идет речь, пожелал – а точнее, выдвинул обязательным условием, – чтобы в его книге присутствовало «е» с двумя точками во всех нужных местах, дабы текст не терял выразительности. Что и было клятвенно обещано издателем – так, во всяком случае, утверждает сам автор. Но когда книга вышла в свет и он раскрыл ее, то обнаружил обман и бессовестное надувательство – вместо «е» с двумя точками всюду стояло самое обычное «е». И тогда наш писатель сделал то единственное, что подсказывали ему честь и достоинство: он приобрел дуэльные пистолеты, выбрал секунданта и отправил издателю вызов.

Перед тем, как рассказать в подробностях об этом поединке и его драматическом завершении, мы назовем имена двух наших героев, писателя и издателя. Это…

* * *

Государственный телеканал (ГТК), 28 сентября 200… года.

Эксклюзивное интервью руководителя ОКДуП Л.П.Поцелуйко.

Прямой эфир

Ведущий передачи: В последнее время средства массовой информации уделяют большое внимание поединкам для защиты чести и достоинства, состоявшимся в сентябре. Наших зрителей и публику вообще эта тема также очень интересует. Во всяком случае, рейтинги телепередач, посвященных известным событиям в Калуге, превзошли любой мыслимый уровень… Ваш комментарий, г-н Поцелуйко?

Поцелуйко: Римляне, как мы знаем, требовали хлеба и зрелищ. С хлебом насущным у нас напряженно. Что ж, остаются зрелища.

Ведущий передачи: Вы хотите сказать, что человеческая природа не изменилась со времен Древнего Рима?

Поцелуйко: Горько признать, но это так.

Ведущий передачи: По-вашему дуэли – своеобразная замена гладиаторских боев?

Поцелуйко: Этого я утверждать не буду. Проводить подобные аналогии мне по должности не положено, все же я – государственный чиновник. Однако хочу обратить ваше внимание на низкий уровень, даже убогость ряда телепередач. Вполне естественно, что люди предпочитают реальные драматические события Дому-4 или или шоу «Только дурак не поверит».

Ведущий передачи: Это камешек в наш огород… признаю его справедливость… Однако вернемся к нашей теме. В СМИ буквально схватка разгорелась из-за того, кто же стрелялся первым. Зарегистрированы новые издания – я имею в виду «Дуэльный вестник», «Поединок Плюс», «Дело чести» и так далее – и каждое из них отстаивает своего кандидата. Кто же на самом деле стал пионером сатисфакции?

Поцелуйко: Не готов ответить на этот вопрос. Мы работаем в данном направлении и постараемся ознакомить ваш телеканал с полученными результатами.

Ведущий передачи: А в чем, собственно, проблема?

Поцелуйко: В том, что состоялось несколько поединков в разных часовых поясах, но в очень близкие реальные сроки. Напомню, что наша страна велика, и когда в Смоленске полдень, в Хабаровске уже смеркается.

Ведущий передачи: Но разве первыми не стали калужане Кубасов и Рябчук?

Поцелуйко: Безусловно нет.

Ведущий передачи: Тогда есть шансы у нацлиберала Бескудникова и члена РПКЛ Привальских? Или у офицеров Рублева и Первушина? Или у питерских студентов… как их… да, Лаптинов и Гаврюченков, фанаты «Зенита»? Гаврюченков, кажется, был убит?

Поцелуйко: Шансов у названных лиц не имеется, так как никого из них в природе не существует.

Ведущий передачи (в изумлении): Как это понимать?

Поцелуйко: Так и понимайте. В Омске среди членов НЛП и РПКЛ нет ни Бескудникова, ни Привальских. Среди военнослужащих Хабаровска не удалось обнаружить офицеров Рублева и Первушина. Вообще-то такие лица в списках Минобороны есть, но капитан Рублев служит в наших миротворческих частях в Абхазии, а старший лейтенант Первушин – в отряде космонавтов. В Хабаровске они не бывали, и никаких претензий друг к другу у них не имеется. Что до Лаптинова и Гаврюченкова, то они действительно проживают в Петербурге и состоят в знакомстве, но не являются фанатами «Зенита». Один из них – журналист, другой – театральный критик, и оба пребывают в добром здравии.

Ведущий передачи: А писатель с издателем, чьи имена названы газетой «Вы не поверите!»?

Поцелуйко: По моим сведениям, они уже вчинили газете иск за дезинформацию, так как на самом деле находятся в нежной дружбе. Писатель послал вызов главному редактору «Вы не поверите!», но редактор стреляться не может, ибо не прошел тест вменяемости. Такова ситуация на данный момент.

Ведущий передачи: Что же тогда мы должны думать о поединке в Калуге между старшиной милиции Кубасовым и алкоголиком Рябчуком?

Поцелуйко: Это была инсценировка, заказанная возглавляемым мною отделом. Мы продемонстрировали публике и СМИ, как должна происходить идеальная дуэль – в присутствии медперсонала, секундантов, репортеров и представителя ОКДуП.

Ведущий передачи (возбужденно): Инсценировка? В самом деле инсценировка? Вы не шутите? Нет? Я потрясен! Ведь Рябчук был ранен! Ему отстрелили ухо!

Поцелуйко: Не ухо, а мочку, и старшина Кубасов уже получил за это взыскание.

Ведущий передачи: Я не о Кубасове говорю, о Рябчуке! С ним-то как?

Поцелуйко: Да никак. Он, как вы изволили заметить, имеет пристрастие к горячительным напиткам… С такими людьми всегда легко договориться.

Ведущий передачи: То есть вы ему просто… гмм… поставили?

Поцелуйко: Ну, что-то в этом роде. Но еще мы оформили Рябчуку инвалидность и ветеранский билет.

Ведущий передачи: И почем нынче мочка на правом ухе?

Поцелуйко: По расценкам Росстраха. У них имеется тариф на любую часть тела.

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

На первой сессии Думы спикером Г.М.Бурмистровым были представлены три новых члена российского парламента. Информация о наших коллегах приводится ниже.

Аграрий Виктор Ильич Сердюк, в прошлом – директор совхоза «Огни Ильича»; занимал другие руководящие должности в агропромышленном комплексе. Баллотировался по Брянскому избирательному округу.

Член ПГС Михаил Сергеевич Ахматский, главный научный сотрудник Института полупроводников РАН, известный ученый, лауреат премии им. А.Беляева. Баллотировался по Шестому петербургскому избирательному округу.

Независимый депутат Али Саргонович Бабаев, полковник в отставке. Баллотировался по Талды-кейнарскому избирательному округу.

* * *

Центр, директору ФСБ – от группы наблюдения «Робин Гуд»

Обнаружена активность Объекта-5. Место сбора обычное, меры защиты повышенные, перехват имеющимися техническими средствами невозможен.

Глава 8, в которой Бабаев первый раз исполняет свой долг перед государством и народом

Если грек встречает грека, без войны не обойтись.

Английская пословица

Миновала первая неделя думских заседаний. Утром в субботу, когда Бабаев пил на кухне чай и закусывал курагой и сушеными фигами, Гутытку, смущенно откашлявшись, молвил:

– Выходной хочу, Бабай. Мало-мало погулять нужно.

– И где ты собираешься гулять? – спросил Али Саргонович.

– Ну-у… – Джадид неопределенно повел руками. – Москва большой город!

Бабаев дожевал фигу, уставился на Гутытку проницательным взором и сказал:

– Так! С бикеч познакомился, да? Хорошая девушка?

Порозовев, Гутытку молча кивнул.

– Ладно, иди, гуляй! Хорошая девушка – мархам [51] для души… Бабаев вздохнул, подумав о Нине. Затем поинтересовался: – Я ее знаю?

Новый кивок.

– Кто? Земфира?

Но Гутытку презрительно сощурил узкие свои глаза и замотал головой.

– Я в твою личную жизнь не лезу, – заметил Бабаев, прихлебывая чай. – Однако, учитывая ответственность, которую принял за тебя и весь талды-кейнарский народ, хотел бы знать, кто твоя пери. Надеюсь, не Шарлотка?

Джадид изобразил высшую степень отвращения, затем расплылся в улыбке и шепнул:

– Лена… Леночка…

– Это какая еще Леночка? – Бабаев нахмурился.

– Наша. Шеф службы безопасности.

– Якши! – одобрил Али Саргонович, затем погрозил Гутытку пальцем. – Только ты с ней без глупостей! Серьезная бикеч… Ты с ней без своих шаманских штучек! Ну-ка признайся, айар [52], научился у деда приворотное зелье варить?

– Не варил дед таких зелий и меня не учил, – произнес Гутытку.

– Как не варил? Все колдуны и шаманы варят!

Присев к столу, Гутытку налил себе чай, полюбовался его янтарным цветом, выпил чашку и сказал задумчиво:

– Понимаешь, Бабай, не всегда мой дед в шаманах ошивался. Был он раньше профессор психологии, в Ленинграде работал, в самом большом университете. С ректором сильно дружил, с академиком Александровым… Ходили они вместе на Памир снежного человека ловить, еще телепатов изучали, а главное – всяким партийным шишкам не больно кланялись. За такое вольнодумство вышла им опала: академика в Новосибирск сослали, а деда моего – в Биробиджан. Ну, оттуда он на север подался, взял в жены бабку мою Тамыне и стал шаманом.

– А что же он так? – спросил Али Саргонович, весьма удивленный этой историей. – Почему шаманом? Мог в школе сделаться учителем. Все-таки профессор!

– Талды-кейнар ни профессора, ни учителя не слушали, пили крепко в те времена, – пояснил Гутытку. – А шамана уважали! Шаман – это тебе не учитель и даже не райкомовский инструктор! Дед с топориком ходил, бил бутылки со спиртом, а к неслухам звал демона Делириум Тременс [53]. Очень, очень его боялись! Кто боялся, но верил ему, а кто боялся и ненавидел. Спирт, он такой… из человека зверя делает…

Джадид вдруг помрачнел лицом и как-то весь осунулся, став лет на тридцать старше. Наверное, с дедом было непросто, и Гутытку мучали некие тяжкие воспоминания.

– Что мы все про деда да про деда, – сказал Али Саргонович, желая направить разговор в другое русло. – А родители твои где? Ата и ана [54]?

– Я их не помню, Бабай, – раздалось в ответ. – Я еще из люльки не вылез, как их убили. То ли по пьяному делу, то ли хотели деду мало-мало досадить. Давно было… никого уже в живых нет… ни отца с матерью, ни тех, кто в спину им стрелял.

Нечего было сказать Бабаеву – только вытянул он руку, стиснул плечо Гутытку и подтолкнул его к дверям. Иди, джадид! Иди и забудь о горе! Иди к девушке, гуляй с нею, говори, улыбайся и не думай о прошлом! Хорошая девушка – мархам для души…

Гутытку исчез. Клацая когтями по паркету, к Бабаеву приблизился Кабул, пристроил тяжелую голову на его колене, уставился на хозяина преданным взглядом.

– Видишь, уртак, непростая жизнь была у Гута, – сказал псу Али Саргонович. – Ну, как у арабов говорится, Аллах берет, Аллах дает! Гут хороший парень. Пусть воздастся ему по заслугам.

Допив чай, он перебрался в кабинет и сел к компьютеру. Первая рабочая неделя прошла в беспорядочной суете, раздражавшей Бабаева. На сессиях Думы шли дебаты о льготах перламентариев, и о том же толковали в кулуарах; первой проблемой слуг народа были оклады и пенсии, приватизация казенного жилья, выплаты в связи с инфляцией и прочее в таком же роде. Все это обсуждалось с завидным энтузиазмом и единодушием, в отсутствие прессы; мелкие разногласия касались только конкретных сумм и сроков компенсаций. В перерывах Бабаев трудился в комитете ЭХМА, решая вопрос исключительной важности: кому принадлежит символика минувшей советской эпохи. На красную звезду, серп и молот претендовали коммунисты, пенсионеры и аграрии, а за спутник и полет Гагарина готовы были биться все – вплоть до Верховного суда и общенародного референдума. С задачей комитет частично справился, отдав звезду пенсионерам, молот – коммунистам, а серп – аграриям, но с космосом зашел в тупик. К тому же оказалось, что шустрый бизнесмен из Пскова зарегистрировал спутник в качестве бренда своей продукции, мыла и стиральных порошков.

Занятый этими делами, Бабаев испытывал чувства верблюда, бредущего среди песков Сахары: путь бесконечен, солнце палит, груз давит на спину, и в обозримом будущем – ни еды, ни питья. Однако коллеги его утешали, заверяя, что все образуется: мол, спутник проще поделить, чем в космос запустить, а что до Гагарина, так у него имеются наследники пусть решают, кого поддержать, а кому отказать.

Вечер субботнего дня был у Али Саргоновича занят – собирался он отозваться на приглашение Мутантика и заглянуть в «Лепрозорий». Вдруг присоветует Папа Жо, как разрулить проблему с кабинетом! Вот одна причина, а другая заключалась в том, что инспекции злачных мест тоже входили в функцию Бабаева, ибо там кучковались партийные элиты, авторитеты теневого бизнеса, разбойный люд и всякая другая шушера. Незаменимый источник слухов и сплетен! Не говоря уж о знакомствах, полезных для депутата-новичка.

Но до вечера было еще далеко, так что Бабаев мог поработать, изучить присланные из Центра ориентировки и досье. Проглядев список имен и фамилий, он занялся соратниками по комитету, где тут же нашлись любопытные факты. Воистину бог спал, когда этих хадиджей избирали в Думу! Бог спал, а дьявол не дремал и здорово повеселился!

Возглавлявший комитет ЭХМА мог, пожалуй, считаться политиком. Вынырнув в конце девяностых из недр ЦК, он перебрался в Верховный Совет, поддержал заговор путчистов, но был амнистирован, и больше в разборки высокого уровня не ввязывался. Осаду Белого Дома пересидел на даче, затем прибился к коммунистам-ленинцам, ушел от них в «Наш дом – Россия», а после того, как «Дом» развалился, побывал у «персюков», у демократов и пенсионеров и даже в партии «Матерей России». Став на исходе времен правоверным «муромцем», ЭХМА имел репутацию ценного кадра, умевшего менять окраску, шкуру, убеждения – все, вплоть до метаболизма.

Таланты прочих членов комитета были разнообразны, но не имели отношения к политике и руководству государством. Кузьма Находкин, он же КВН, оказался певцом-звукоподражателем, способным спеть за Пугачеву, за Кобзона и даже целиком за всю «ВиаГру». Очевидно, этот редкий дар так восхитил избирателей, что КВНу открылась дорога к державному кормилу. Рождественский по кличке ФБР в прошлом был писателем; сценарий о буднях советской милиции, вершина его творчества, к счастью в производство не попал. Электорату однако помнилось, что писатель – инженер человеческих душ; на этом хромом Пегасе Рождественский и въехал в Думу. Семенов-ВВС прежде трудился в банном тресте, и значит, по мнению избирателей, был чист, как ангел. У Закирова имелась доходная профессия стоматолога; сам Придорогин, лидер ПАП, лечился у него, так что в думское кресло ОРЗ попал через «первый рот» аграриев. Судьба Терентьева-ДДТ была такой же прихотливой: бывший спортсмен-теннисист тренировал президента – правда, не нынешнего, а бывшего. Рука у президента оказалась легкая; одним касанием ракетки он переправил ДДТ с корта прямо к нацлибералам в Белый Дом.

Ознакомившись с этим зверинцем, Али Саргонович решил, что нужно подкрепиться. Сделав себе бутерброды и предложив Кабулу кость с аппетитным хрящиком, Бабаев принялся жевать, глядя на плывущие за окном облака. Тяжкие мысли одолевали его. Думалось Бабаеву, что от певцов, спортсменов и банщиков в управлении страной толка не больше, чем от кухарок – а уж кухарки вместе с доярками порезвились в СССР, науправляли так, что развалилась держава! Он полагал, что всякий труд почетен и нужен, но на своем месте; если же допустить к кормилу власти неподготовленных людей, то обернется это обманом – прячась за наивными кухарками, другие будут властвовать и править. Бесконтрольно, ничего не опасаясь, попирая законы с вельможной наглостью… Так было и так есть, думал Бабаев, вспоминая о владыках Ливии, Египта и Ирака. Там хотя бы не лицемерили, правили по законам деспотии и если рубили головы, не прикрывались мнением кухарок и доярок. С другой стороны, Россия – не Ливия и не Ирак… Пусть несчастная страна, зато великая!

– Великая страна, великие ошибки, – со вздохом произнес Бабаев.

– Ррр… – подтвердил Кабул.

– Человек должен быть там, где он есть, – продолжил мысль Али Саргонович. – Повар – на кухне, доярка – в коровнике, а при законе законник. А над всеми – президент! Али, азим, абулкарим! [55] Верно я говорю?

– Р-рау, – согласился Кабул.

– А вот меня взять – на своем ли я месте? – спросил Бабаев. Гусей я бил и с мишкой дрался без всякого обмана, так что выбрали меня по справедливости. Это с одной стороны, а с другой, разве не должен я делать то, чему обучен, что знаю лучше всех? Сидеть в Персии там или в Аравии и блюсти… как это по-русски?… наш геополитический интерес?

– Грр… – с сомнением заметил Кабул.

– То-то и оно! – кивнул Бабаев. – То-то и оно, уртак! Есть еще третья сторона, и зовут ее Ниной… А Нина заждалась! Уходит время ее и мое, мы уже не молоды, и нужны нам дом, семья и дети… Потому я здесь, а не в Аравии. Так?

Одобрительно рыкнув, Кабул продолжил глодать кость, а Али Саргонович снова отправился в кабинет и вызвал ориентировку на Момота. На экране появился широкоскулый молодец с узкими глазками, затем поплыли строки досье:

УМОМОТО СЕЙКИ. Родился во Владивостоке в 1968 г, в семье сотрудника японского консульства, женатого на русской (см. ссылку 1). В 1995 г принял российское подданство, изменил имя и фамилию: ныне – Момот Сергей Петрович. Закончил школу бизнеса в Токио, занялся предпринимательством в Приморье, откупил около тридцати сейнеров, добился необходимых квот и в 1995–2004 гг. активно занимался поставкой морепродуктов в Японию. В 2005 г. избран депутатом Госдумы, переехал в Москву. Владеет рыболовным флотом, сохранил обширные связи на Дальнем Востоке, близок к группе олигархов, известных как Объект-5. Не женат. Резок, но не лишен хитрости, злопамятен и самолюбив. Политическая ориентация: неопределенная. Считает себя анархистом, но понимает анархию как вседозволенность и абсолютное безвластие, позволяющее сильной личности доминировать над обществом. С трудами теоретиков анархизма (Прудон, Бакунин, Штирнер, Кропоткин и др.) не знаком. Слабости: Любит женщин (предпочитает стройных длинноногих блондинок). Интересуется предметами искусства (картины, исполненные в манере «ню»). Примечание: см. С.Чумаков.

– Раз сказано «смотри», так посмотрим, – сказал Али Саргонович, обращаясь к вернувшемуся из кухни Кабулу. – Дисциплина, уртак, прежде всего. Ты ученый пес, ты это понимешь. Вот скажу я «фас!», что ты сделаешь?

Кабул грозно оскалился и лязгнул зубами.

– Правильно! Молодец! А теперь ложись вот там, у аквариума, и гляди на рыбок. Красивые, правда?

В аквариум дизайнер, трудившийся у Бабаева, запустил двух зеленых и двух красных меченосцев. Обязанность ухаживать за ними была возложена на Гутытку, а сам Али Саргонович дал им имена: тех, что покрупнее, звали Обойма и Пуля, а тех, что помельче – Штык и Затвор. Рыбки не только украшали кабинет, но, по мнению дизайнера, являлись психотерапевтическим средством: их плавные движения успокаивали и навевали дрему. Кабул поглядел на них, смежил веки и уснул.

– Займемся Чумаковым. Кажется, я его видел на первой сессии, пробормотал Бабаев, тыкая в клавиши. – КВН с ФСБ показали… Здоровый чуян и очень нахальный…

На экран выплыла угрюмая физиономия с раздавленными ушами и сломанной переносицей. Лет восемь-десять назад Чумаков, он же – Степа Чума, был участником боев без правил. На его внешности это сказалось отрицательно, зато проложило дорогу в большую политику. Он слыл настоящим мачо, неустрашимым, как самурай, и бездонным, словно протекающая бочка. И, как у всякого мачо, серьезных денег у него не водилось.

ЧУМАКОВ СТЕПАН АНДРЕЕВИЧ (кличка Степа Чума). Родился в Москве в 1971 г, в семье потомственного слесаря-сантехника (см. ссылку 1). Семейной профессией пренебрег, закончил Ростовское пехотное училище, служил в звании лейтенанта в десантных войсках, участвовал в боевых действиях (первая чеченская война). Наград не имеет. Уволен без права ношения формы (пьянство, жестокое обращение с местным населением). Вернувшись в Москву, открыл школу боевых искусств, преобразованную в 1998 г в ЧОП «Юго-Запад»; ЧОП расформирован через шесть лет по решению суда (рэкет и поборы с мелких предпринимателей). Следствие по делу прекращено при неясных обстоятельствах (см. ссылку 2); подозревается давление со стороны покровителя Чумакова олигарха Д.И.Полуды. При его финансовой поддержке в 2005 г победил на выборах и прошел в Госдуму. Был четырежды женат (см. ссылку 3), с последней супругой развелся летом текущего года. Вспыльчив, груб, самолюбив, не терпит возражений, склонен к кулачной расправе с оппонентами. Политическая ориентация: большевик-анархист. Понятия об анархизме такие же, что у С.Момота (см.), с которым состоит в приятельских отношениях. Пользуется определенным авторитетом у криминальных структур и маргинальной молодежи. Был участником ряда скандалов в Думе, которые сам спровоцировал; неоднократно устраивал беспорядки (пикеты, митинги и уличные шествия), сопровождавшиеся физическим насилием, битьем стекол, расправой с уроженцами Кавказа и Средней Азии. Цель этих акций очевидна: создание Чумакову ореола истинно русского героя. Слабости: Жаден к деньгам (состояния и крупной недвижимости не имеет). Генетическая, унаследованная от родителя тяга к спиртному. Склонен к кутежам в шикарных ресторанах. Примечание: Так как Чумаков – фигура одиозная, он, вероятно, не пройдет в Госдуму на предстоящих выборах. Догадываясь об этом, хочет заработать репутацию сильной личности и крайнего радикала, противника действующей власти.

– Тот еще финик, – резюмировал Бабаев. Чтение досье вызвало у него естественную реакцию, и он отправился в туалет. Этот укромный уголок был оформлен шикарно: испанский кафель с рисунками корриды, подсветка розовыми лампами и унитаз, напоминавший кресло пилота НЛО. Вода спускалась автоматически, воздух пах лавандой, а процесс дефекации шел под мелодию «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Вероятно, по мысли дизайнера, Бабаеву полагалось сидеть в туалете большую часть суток.

Но для депутата такая роскошь была непозволительна. Закончив свои дела, Бабаев вернулся к компьютеру, потом прогулял Кабула, потом поработал еще с часок и стал облачаться к визиту в «Лепрозорий». В его распоряжении были двенадцать костюмов и два полковничьих мундира, но выбрал он другое одеяние – то, что привез из Багдада в своем сундуке. Подарок эмира Фарука – шитый золотом чапан, а к нему шаровары, пояс и сапоги телячьей кожи. Осмотрев себя в зеркале, Бабаев остался доволен – только пожалел, что Нина его не видит. Затем набросил плащ, велел Кабулу стеречь имущество и спустился вниз, в гараж на подземном уровне.

* * *

Среди московских тусовщиков и светских львиц «Лепрозорий» считался последним писком моды. Собственно, то был не ресторан, а клуб для избранной публики, желавшей просадить за вечер пару-другую тысяч баксов. Отстроили это заведение на Рублевке, и искусственные скалы, накрытые стеклянным куполом, смотрелись очень стильно рядом с замками и виллами новой российской элиты. Скалы, песочного цвета ковер, пальмы в кадках и купол с изображением жаркого солнца и синих небес являлись имитацией пустыни, какого-то места в сарацинских землях, где тысячу лет назад ютились прокаженные. Этот антураж дополнялся нишами в стенах или пещерами, где могли уединиться от двух до пятнадцати гостей, грубо сработанными столами и кособокими табуретами. Пещеры шли амфитеатром в два яруса вокруг танцпола, служившего для плясок и различных зрелищ. Сегодня ожидались «Арбатские ведьмы», чей шлягер «Я хочу быть сверху» вторую неделю с триумфом гулял по столице.

Бабаева, сверкавшего как новогодняя елка, проводили в пещеру на восемь персон. На столе уже охлаждалось шампанское в серебряных ведерках, отсвечивал янтарем коньяк, топорщили клешни омары, ласкали взор салаты, ветчина и прочие излишества, полезные для прокаженных. Этих бедолаг тут было трое: Папа Жо в зеленых штанах и пиджаке с вензелем клуба «Чикаго Буллз», Помукалов в шотландском кильте, с огромной сумой, притороченной к поясу, и вице-спикер Кирилл Модестович Сенегальский. Он выбрал не столь экзотичный наряд – твидовую тройку «а ля доктор Ватсон».

Пожав руки честной компании, Бабаев опустился на сиденье, оглядел пустые табуреты и спросил:

– Кого ждем, уртаки?

– Девочек, – откликнулся Мутантик, провожая похотливым взглядом порхнувшую мимо официантку. Затем уточнил: – Девочек-ведьмочек! Алису, Инессу, Карину, Земфиру.

– Гюльчетай тоже будет? – осведомился Али Саргонович.

– Нет, их четверо. Зато какие ножки! Какие груди, какие…

– Заткнись, Мутант, – велел Папа Жо.

– Однако, Владимир Маркович! Я ведь должен огласить весь список!

– Если я скажу «жаба», ты должен подпрыгнуть и квакнуть. И больше ничего! – Лидер нацлибералов повернулся к Бабаеву. – Отменный прикид! Где покупал?

– Не покупал. Подарок. Из Багдада.

Папа Жо кивнул с пониманием.

– От Хуссейна?

– Нет. Хуссейн мне другое подарил. Саблю.

– А мне только ножик, и тот кривой, – произнес Владимир Маркович с явной завистью. Потом царственным жестом обвел стол. – Угощайся, Алик. Коньячку налей, ветчинки возьми… Девочки придут, омара распатроним.

– Рахмат, Вован.

Выпили по первой – за то, чтоб думские кресла не скучали без задниц присутствующих. Вице-спикер крякнул, закусил и стал рассуждать на любимую тему, о вступлении России в НАТО. Речь в Думе репетирует, мелькнула мысль у Бабаева. Слова Сенегальского кружили в сознании стаей вспугнутых ворон: встать по одну сторону зеркала – зеркала, не баррикады… отразить амбиции Китая… Сибирь – решающее звено, которое замкнет глобальный пояс обороны… новые факторы – сепаратизм, терроризм, фундаментализм… не противостояние, а сплоченный союз… По отдельности все выглядело разумным, а в сумме как-то не складывалось. Вскоре мысль докладчика затерялсь между салатом оливье и маринованными креветками, и Али Саргонович переключился на арену.

Там уже разминались музыканты, кто с гитарой, кто с барабаном, кто с трубой. Официантки, вздымая подносы, скользили от пещеры к пещере, в вышине сиял бирюзой стеклянный небосвод, публика – пара сотен челюстей – дружно жевала, чавкала, гундела, всасывала спиртное. В ярко освещенных нишах мелькали знакомые и полузнакомые личности – компания комитетчиков во главе с ЭХМА, телеэкранные молодцы и дивы, нефтяной барон, купивший недавно театр в Самаре, актер Ханыгин, игравший благородных уголовников и зэков, лидер аграриев Придорогин с министром по делам религий (оба – при женах), модный художник Бей-Жигулев из Детей Четверга, Пал Палыч Угрюмов – третье лицо в РПКЛ, Бильдык-Попойло, хозяин сети универсамов «Крохобор», председатель ЦИК Троеглазов и, наконец, Марсельеза Пежо-Ренуар, обозреватель «Матэн». Только Шарлотты не хватает, подумал Али Саргонович и содрогнулся.

Тем временем музыканты сыграли туш, стеклянное небо померкло, грохнул барабан, и в свете прожектора на арену порхнули четыре красотки. С минуту они вертелись, приплясывали и подпрыгивали, потом завели что-то про любовь, про бриллианты и разбитые сердца. «Здорово мясом трясут! Одобряю!», – послышалось Бабаеву. Он пригляделся к соседней пещере, к той, что слева, и различил в полутьме рыботорговца Момота и Степана Чумакова. Анархисты только-только появились – бутылки на их столе еще были полны, а закуски хранили девичью непорочность. Чумаков курил с небрежным видом, Момот щурил узкие глазки и с интересом посматривал на ведьмочек.

Предпочитает стройных длинноногих блондинок, вспомнил Бабаев и усмехнулся. Против средневековых традиций, все четыре арбатские ведьмы были блондинками, а ноги у них росли от плеч. Нелегкий выбор для ценителя!

Грянули аплодисменты, кто-то бросил на арену розы. Сенегальский перегнулся через стол, вытянул пухлую руку, погладил златотканный чапан Бабаева и шепнул:

– А правда, что в вашем думском кабинете лежит медвежья шкура?

– Правда, – подтвердил Али Саргонович и, сообразив, что Сенегальский – вице-спикер, тут же произнес: – Только вот кабинетик маловат, а с управделами я не смог дого…

Но Сенегальский не слушал, бубнил свое:

– А правда, что вы его убили? Или агитка?

– Все верно, Аллахом клянусь! – вздохнув, сказал Бабаев.

Блондинистые ведьмы на арене лихо отплясывали канкан и пели, что голуби – парами, и суслики – парами, и туфли, и фары, и гитары. Про дуализм песня, про Канта и Декарта, подумал Бабаев, вспомнив лекции по философии.

– А правда, – молвил Сенегальский, – что вы его убили голыми руками?

– Ну не ногами же, – буркнул Али Саргонович. И добавил на фарси: – Любопытный шакал может остаться без хвоста.

– А правда, что ваше политическое кредо…

– Отвянь, Кирюша, не пойдет он в твою фракцию, – ревниво заметил Папа Жо. – Он наш человек! Он за народ и против коммуняк. Уяснил? А ты до сих пор партбилет прячешь. Знаю, знаю!

– Не прячу! – оскорбился Сенегальский. – Я его сжег! Публично! Перед Белым Домом! И ты, Владимир Маркович, там был и все видел!

– Ладно, ладно. Шучу! – Папа Жо хлопнул вице-спикера по упитанному боку. – Сжег! Верю! Видел! Но к Алику не лезь. Алик хоть и небогат, зато с идеалами. Уважаю!

– Отчего же небогат, – сказал Али Саргонович. – Я, Вован, уже на «жигульках» не езжу и в Выхино не живу. И на роль «кушать подано» точно не гожусь.

– Кушать нам уже подали, а скоро и девочек подадут, – заметил Владимир Маркович и в энергичной своей манере тут же переключился на Сенегальского. – Значит так: валить мы твой проект не будем. Воздержимся! А ты своих накрути, пусть вякнут за Саддама. По рукам, Кирилл?

– По рукам, Владимир.

– Тогда за успех!

Звякнули рюмки. Лидер нацлибералов шумно глотнул. Кажется, Папа Жо все еще носился с идеей вывезти иракского диктатора в Россию – что, по мнению Бабаева, было химерой из химер. Он знал, где прячется Саддам Хуссейн, и с точностью до дня мог предсказать, когда до него доберутся агенты ЦРУ и кто продаст им информацию. Знал он и другое: если кто и мог упаковать Саддама в контейнер и вывезти в Россию, так только некий полковник Али Бабаев. Но такого задания он не получил, а получивши, крепко бы призадумался. В России хватало своих крокодилов и гадюк.

Ведьмы грянули шлягер «Я хочу быть сверху», на арену опять полетели цветы, а Степа Чума по-разбойничьи свистнул и заорал:

– Ай да девки! Самый сок!

Бабаеву почудилось, что на столе у соседей лежит, среди тарелок и бутылок, знакомый ящичек из палисандра. Впрочем, он мог ошибиться бутылок было много и стояли они плотной шеренгой, как римские легионеры против варварской орды.

Вспыхнул свет. Арбатские ведьмы раскланялись, подобрали букеты и, грациозно покачивая бедрами, обошли арену, словно выбирая, у какого столика присесть. Мутантик расправил на коленях юбку цветов клана Мак-Дугал и в крайнем возбуждении зашептал Бабаеву на ухо:

– Та, что повыше – Земфира Блин… С черными глазками Инесочка… Инесса Торчак… Длинноволосая, с колечком на пупке – Карина Ростер… И еще Алиса Кокс, у нее самые большие… – Растопырив пальцы обеих рук, он показал, что у Алисы самое большое.

– Странные у них фамилии, – произнес Бабаев.

– Это не фамилии, а сценические псевдонимы, – пояснил Мутантик и причмокнул. – Что за девочки! У меня бригада «негров»-писак сидит, пишет про них сериал из восемнадцати романов… «Инесса – маркиза ангелов»… «Земфира и султан»… «Неукротимая Алиса»… «Ведьмы в Париже», «Ведьмы в гареме»…

– А «Ведьмы в Думе» будут? – спросил Али Саргонович, наблюдая за шествием красавиц.

– О! Богатая идея! – восхитился Мутантик и начал шарить в поясной сумке. – Где тут ручка и блокнот?… записать надо… велю своим «неграм», чтобы…

Алиса, проходившая мимо столика соседей, взвизгнула – Чумаков ущипнул ее за ляжку.

– К нам, девочки, сюда! – Рыботорговец Момот приподнялся с гостеприимной улыбкой. – Составьте счастье двух одиноких мужчин!

– Хам! – прошипела Алиса. Остальные ведьмы в гордом молчании миновали анархистов и подошли к пещере Папы Жо. Он расцеловался с каждой, сообщил, что таких красавиц на постсоветском пространстве осталось ровно четыре и мигнул Помукалову. Тот принялся рассаживать девиц, отворять шампанское и наполнять бокалы.

– Эти курвы нас в упор не видят, – громко произнес Степа Чума.

– По старичью специалистки, – добавил Момот. – На крепких мужиках скакать боятся.

Сенегальский бросил опасливый взгляд на соседей, но Папу Жо их шпильки не смутили. Покачивая фужер с шампанским, он заявил:

– Когда марксизм изнасиловал мальтузианство, родилась анархия, прибежище дебилов и гомиков. На этом все, конец дискуссии! А теперь мы выпьем за красоту. За красоту, что явилась нам в облике четырех граций!

– Хорошо проплаченных, – буркнул Чума, но на него внимания не обратили и дружно выпили.

Затем принялись за омаров. Девицы ели с аппетитом, а запах их духов и разгоряченной плоти придавал трапезе особо пикантный оттенок. Сенегальский галантно ухаживал за черноглазой Инессой, Владимир Маркович шептался с Кариной и все подливал и подливал ей коньяку, Мутантик жадно пялился на Алису, мысленно расстегивая ей бюстгалтер. Бабаеву досталась Земфира, самая рослая из девиц. Будучи рыцарем и кавалером, он развлекал ее всякими историями – о багдадских модах и египетской косметике, о гареме эмира Фарука, о кальянах с гашишем и способах преодоления границы между Ираком и Персией. Однако видение палисандровой шкатулки его не оставляло. У него была такая же, и лежала она сейчас в сейфе, в думском кабинете. Эти вещи в сейфах хранят, размышлял Али Саргонович, в сейфах, письменных столах и оружейных шкафах. С собой берут в случае нужды – а какая здесь нужда в пистолетах?… Здесь пьют, закусывают и флиртуют с девицами…

Когда от омаров осталась груда панцирей и клешней, ведьмочки резво вспорхнули и исчезли, чтобы попудрить носики. Паузу заполнил Папа Жо – поднялся, принял позу Бонапарта и начал излагать свой план решения чеченского вопроса и остальных грузинских заморочек. Что тут трудного, что неясного?… Срыть Кавказ до основания, и все! Срыть, благо техники хватает, а рабочих рук полно – есть китайцы и мигранты из Средней Азии! Срыть и засыпать Черное море! Выгода двойная: во-первых, нет Кавказа, нет проблем, а во-вторых, держава увеличится и выйдет прямо к Дарданеллам и Босфору. А уж посуху мы турок надерем! Пальцем сделаем!

– Особенно в союзе с НАТО, – добавил Сенегальский.

Голос у Владимира Марковича был зычный, и слова его неслись по «Лепрозорию» словно снаряды из установки «Град». Кто зааплодировал, кто рюмку поднял в знак солидарности, а Марсельеза Пежо-Ренуар принялась судорожно рыться в сумочке в поисках магнитофона. Но кавказский план нацлибералов понравился не всем – Придорогин морщился, Троеглазов хмуро теребил салфетку, а министр по делам религий возмущенно хмыкал. Наконец не выдержал Угрюмов, третье лицо в РПКЛ, секретарь московской организации: встал, ткнул перстом в Папу Жо и выкрикнул:

– Милитарист! Маньяк кровавый!

– Марксиський слизняк! – отпарировал Владимир Маркович. Почем фунт интернациолизьма? За сколько шекелей вы разбазарили страну? Отвечай, иуда большевицкая! Ну, подойди сюда, подойди! Посмотрим, у кого шворц длиннее!

Энергетика у него была такой, что Угрюмов плюхнулся на стул будто от мощного удара и захлопнул рот. В пещерах начали топать, бить в ладоши и свистеть, но постепенно шум утих, ментальный заряд Папы Жо рассеялся, и общество вернулось к досужим разговорам. На верхнем ярусе, прямо над головой Бабаева, обсуждали последнюю, семьдесят седьмую серию голливудского триллера «Драконы Техаса». Всем очень понравилась сцена, когда герой, отняв у плохишей кейс с миллионом долларов, открывает его, а там записка: fuck you!

Соседи справа беседовали о политике:

– Владимир Маркович дело говорит. Нам нужен лебенсраум.

– Сра… чего?

– Жизненное пространство.

– В Сибири его до фига.

– В Сибири холодно, болван! Я бы всю Сибирь обменял на Анталью!

– А нефть откуда качать?

– Из Каспия. Эх, отдали чучмекам этакий клад!

Соседи слева негромко говорили о своем.

– Жадный? – спрашивал рыботорговец Момот.

– Не то слово, – отвечал Чума. – Из задницы гвоздь клещами не выдерешь. Тружусь за щепотку говна.

О Полуде толкует, своем покровителе, решил Али Саргонович, улавливая чутким ухом вопрос и ответ. Судя по ориентировкам Центра, король российской металлургии и правда не был фонтаном щедрости.

– Ничего! – Снова голос Момота. – Рейтинг свой сегодня приподнимешь, другая деньга пойдет. Кто крут, тому и платят круто!

Чума заржал.

– Приподниму! Попробую! Как утверждали классики марксизма, попытка – не пытка!

– Выбрал уже, кого?…

– Да хоть кого! Любого козла, что подвернется! – ответствовал Чума. – Хоть сволочь Троеглаза, хоть гада Придорожника! Был бы только из властных структур… С другими не стоит возиться, в прессе резонанс не тот. Я бы Жопу прихватил, да у него нужной справки нет. Он…

Над головой что-то грохнуло и покатилось, послышались возбужденные голоса, заглушившие Чумакова. В верхней пещере вопили:

– Вот чмо пьяное! Посуду перебил!

– Что с ним делать, с алкашом?

– Я за руки беру, ты – за ноги… Вынесем, в тачку усадим, отвезем на Красную площадь и привяжем к пальме у кремлевской стены.

– Нету там пальм!

– А что есть?

– Ели серебристые.

– Тоже годится! Берем и тащим!

Вернулись девочки, все в свежей боевой раскраске. Официантки быстро очистили стол, приволокли огромный торт с надписью «Долгие лета НЛП!», мороженое, непочатое шампанское, коньяк и разные запивки и заедки. Выпили на брудершафт, ведьмочки расслабились и перешли с депутатами на «ты» – со всеми, кроме Владимира Марковича, внушавшего им слишком большое почтение. Мутантик опять пристроился к Алисе, приподнял краешек кильта и завел с ней интеллигентный разговор:

– Мой янь хочет познакомиться с твоей инь. Сольемся в экстазе, дорогая?

– Не выдвигай штатив из-под юбки, – предупредила Алиса. – Даром не обломится!

Помукалов тяжело вздохнул – очевидно, его финансы пели романсы. Потом пробормотал:

– Ты стерва, но я тебя хочу. Три рецензии в прессе устроят? С цветными фото и на полный разворот?

– Пять! Еще интервью и мой портрет в «Неукротимой Алисе»! Тоже цветной!

К столу приблизилась делегация Клуба Дегустаторов во главе с ЭХМА. Кроме председателя, в ней были Рождественский, Семенов и Находкин, все изрядно под шафе, но на ногах еще держались крепко. ФБР тащил охапку роз, которые КВН с ВВСом стали бросать на колени девушкам.

– В знак в-восхищения… – промолвил Эмилий Харитонович слегка заплетавшимся языком. – И п-прек… п-преклонения… м-можно сказать, в-восторга…

– Перед изяществом, талантом и красотой, – пояснил ФБР, а КВН, принюхавшись к витавшему в пещере коньячному аромату, пропел:

– Ямайским ромом пахнут сумерки…

Тут он выразительно покосился на чистые рюмки, но Папа Жо сделал вид, что намека не понимает.

Дальнейшее произошло в считанные секунды. Наклонившись, ЭХМА потянулся к ручке Земфиры, бормоча: «Окажите м-милость… п-позвольте облобызать…» – но в трудной позе не устоял; то ли нога подвернулась, то ли стрельнуло в поясницу. Чувствуя, что падает, председатель дегустаторов сделал поспешный шаг назад, потом другой и третий, и свалился на колени Чумакову. Табурет под ними крякнул и рассыпался, чей-то башмак въехал в ножку стола, зазвенели тарелки и бутылки, блюдо с салатом подпрыгнуло и свалилось на голову Степе Чуме. Он яростно рявкнул, поднялся и, ухватив за шиворот ЭХМА, другой рукой начал соскребать с волос картошку, мясо, яйца, зеленый горошек и приговаривать:

– Ты, старый пень, жеребчик лысый! На блядки потянуло? Гульнуть захотел? Ну, будет тебе гульба… прямо по указу президента… сейчас, немедленно… только дерьмо с ушей стряхну…

Бабаев тоже встал. Теперь ясно виделась ему плоская палисандровая шкатулка с бронзовым медведем, эмблемой Четвертого оружейного. От удара по столу она сдвинулась на край и тоже могла свалиться, но уперлась в массивную пепельницу.

Али Саргонович шагнул к Чумакову. «Не пройдет в Госдуму на предстоящих выборах, – мелькнуло у него в голове, – а потому хочет заработать репутацию сильной личности…» Он понимал, каков дальнейший ход событий: стычка с ЭХМА закончится дуэлью, и Чумаков убьет старика. Или ранит – смотря по тому, сколько спиртного плещется в желудке анархиста.

Рука Бабаева опустилась на плечо Чумы.

– Отпусти его, уртак. Пожилой человек оступился… Не повод, чтобы угрожать да за воротник хватать. Депутат ты или моча верблюжья?

– Ты как меня назвал? Уркой и ссытью верблюжьей?

Лицо анархиста побагровело. Он выпустил ворот ЭХМА и с угрозой уставился на Али Саргоновича. Председатель дегустаторов ворочался на полу среди обломков табурета, кряхтел, бормотал извинения. Комплекция у него была солидная и, зажатый между столом и Чумаковым, он никак не мог подняться.

– Кузьма, Федор, помогите ему встать. – Бабаев кивнул застывшим комитетчикам, оттирая Чумакова подальше. – Вижу, уртак, ссориться хочешь? Так я не против. – Он бросил взгляд на плоский ящичек, приосанился и громко произнес: – Али Саргонович Бабаев, депутат Госдумы! Весь в твоем распоряжении.

К ним уже бежали – метрдотель, целый взвод местных секьюрити, помощник Сенегальского и три телохранителя Папы Жо. Народ, в предчувствии скандала, высыпал из пещер, мужчины тянули шеи, дамы визжали, просили подсадить и взбирались на табуретки. Владимир Маркович что-то вопил и потрясал кулаками, Мутантик и Сенегальский испуганно ежились, а ведьмочкикрасавицы вдруг поднялись, грохнули ложками о ведра с шампанским и запели в полный голос:

– Ты бей штыком, а лучше – бей рукой,

Оно надежнее, да оно и тише.

И ежели останешься живой -

Гуляй, рванина, от рубля и выше! [56]

Ай, молодцы, хоть и блондинки! – подумал Бабаев, глядя в бешеное лицо Степы Чумы. А ведь казались гулаба [57], и только!

– Ну, держись, курбаши недорезанный… – тихо, но с угрозой молвил анархист. – Ты, значит, тоже депутат? А знаешь, что мы с такими депутатами в Чечне делали? Танками на части рвали! И я тебя порву.

– Без танка трудновато будет, – сказал Али Саргонович.

Рыботорговец Момот встал на пути охранников, помахал депутатскими корочками и растопырил руки.

– Спокойно, ребята, спокойно! Никаких драк и битья посуды! Все будет в соответствии с законом. Два джентльмена поспорили и решат свой спор по-джентльменски. Ты, Степан Андреич, кого вызываешь? Этого или этого? – Момот ткнул пальцем в Бабаева, а затем – в ЭХМА. Тот уже поднялся и стоял в полном ошеломлении, подпираемый с боков Находкиным и Рождественским.

– Что со старичьем возиться, – презрительно фыркнул Чума. Вот этот меня оскорбил, назвал мочой верблюжьей! Этот курбаши в золотых перышках! Его вызываю, мать-перемать! Ради защиты своего достоинства и чести!

– Вызов принят. – Бабаев плюнул под ноги противнику и повернулся к секьюрити. – Кто у вас за командира?

– Я, – отозвался охранник постарше.

– Очистить арену, убрать людей с линии выстрелов. Мы встанем там и там. Стреляемся с десяти шагов. Согласны?

На лбу Чумакова выступила испарина – кажется, он понял, что на кону не честь и достоинство, а его жизнь. Но отступть было некуда.

– Согласен, – буркнул анархист.

– Ваши секунданты?

– Один есть, – Чума кивнул на Момота. – А другой…

– Могу подсобить. – К ним протолкался Ханыгин, актер-уголовник. – Я анархистов уважаю. Фильм скоро будут снимать про батьку Махно, так мне главная роль обещана.

– Анархисты с тех пор измельчали, – сказал Бабаев, оглядывая пещеры и столы. – А я секундантами выберу господ Придорогина и Троеглазова. Конечно, если они не возражают и согласны оказать мне честь.

Вслед за Чумаковым он спустился на арену, где уже не было публики. Гости торопливо поднимались на второй ярус, кто-то целился в Бабаева мобильником, молниями сверкали фотовспышки, мадмуазель Пежо-Ренуар, поймавшая репотерское счастье, тараторила на французском в микрофон. Из дверей, ведущих к служебным помещениям, высыпала целая толпа – официанты и официантки, повара и уборщики, менеджеры и посудомойки. Там тоже снимали – у кого-то даже нашлась камера.

К Бабаеву подошли секунданты. Придорогин, лидер ПАП, выступал важно, с полным сознанием ответственности, длинный сухопарый Троеглазов выглядел, как обычно, бесстрастным. По роду занятий он повидал всякое; трижды в него стреляли и пару раз пытались взорвать.

– В чем наши… ээ… функции? – поинтересовался Придорогин.

– Отмерьте расстояние в десять шагов, убедитесь, что оружие заряжено, и дайте сигнал к началу поединка, – сказал Али Саргонович. – Это все.

– Насчет… ээ… оружия… Мы люди гражданские и не очень понимаем, как…

– За себя говорите, – каркнул Троеглазов. – Я бывший офицер. Я проверю пистолеты.

Четким строевым шагом он направился к Момоту, державшему раскрытый ящик, и принялся осматривать оружие. Ханыгин и Придорогин развели дуэлянтов по позициям. Шум среди публики нарастал, и Ханыгин, привстав на носках, выкрикнул:

– Тише, тише, господа! Никто не будет обижен, все увидите! Член за член, пасть за пасть!

Бабаев усмехнулся, бросил взгляд на покинутую им пещеру и помахал рукой арбатским ведьмам.

– Спойте, бикечлар! Что-нибудь жизнерадостное!

Они только того и ждали:

– Считает враг, морально мы слабы…

За ним и лес, и города сожжены…

Вы лучше лес рубите на гробы -

В прорыв идут штрафные батальоны!

Под эту боевую песню Бабаев всматривался в людей, столпившихся на верхнем ярусе. Тут была московская элита, важные осанистые мужи, дамы и девы в бриллиантах и роскошных платьях, стоимость коих превосходила годовой бюджет любой больницы. Ароматы лакомых блюд и духов «Коко Шанель» витали над ареной, сияли серьги, кольца, ожерелья, и искусственный ветерок мягко шевелил ткань богатых платьев. Да, с туалетами, косметикой и прочим убранством все было в порядке… Лица – вот что смущало Бабаева! Лица собравшихся в «Лепрозории» и тех, кто не мог сюда попасть, отгороженный рвом нищеты от богатства и успеха.

Все потеряли лица, подумал он. Офицеры потеряли лица благородных и бесстрашных защитников Отечества. Врачи потеряли лица сострадания и милосердия. Лица учителей лишились ума, терпения и доброты. Лица ученых не озаряет больше святая тяга к поиску истины, теперь это лица оголодавших нищих. Исчезли возвышенные лица музыкантов, художников и поэтов. Нет лиц честных тружеников, гордых своим ремеслом, искусных рабочих, механиков, инженеров… Что же до малопочтенных профессий политиков и чиновников, торговцев, банкиров и звезд шоу-бизнеса, то у них человеческих лиц отродясь не бывало, а были рожи, морды, хари и мурло. Рожи развратников, морды пьяниц, хари хапуг, мурло продажных тварей…

Троеглазов приблизился к нему и протянул пистолет. Рукоять удобно легла в ладонь, накладки из слоновой кости ласкали кожу. Подняв ствол вверх, Бабаев развернулся впол-оборота к противнику. В сердце его не было жалости. Он выполнял свой долг, тяжкий и неприятный, как работа ассенизатора. Отчего-то все обязанности, возлагаемые на граждан любой страной в любую эпоху были сплошь тяжкими и неприятными, связанными с насилием, с поиском средств для убийства врагов или, как минимум, с самопожертвованием. Такова, должно быть, природа власти на планете Земля, где всякая власть отнимает у людей свободу – что заметили отцы анархии, Прудон, Бакунин, Штирнер и прочая вольнолюбивая публика.

Но об этом Али Саргонович не думал, а вслушивался в голос актера Ханыгина, считавшего мгновения как при запуске ракеты. Десять, девять… шесть, пять… три, два, один… Пли!

Он опустил пистолет и выстрелил. Во лбу Чумакова вспыхнула алая звездочка, ноги анархиста подогнулись, и он мешком свалился на ковер.

Ледяная тишина стыла под куполом «Лепрозория». Провожаемый сотнями глаз, Бабаев подошел к рыботорговцу Момоту, сунул ему пистолет и молвил:

– Вы лучше лес рубите на гробы. Давно пора!

Враги. Эпизод 8

От своей супруги Сосновский ничего не скрывал. Причин к тому имелось две: во-первых, Кира Львовна была не из тех спутниц жизни, от которых можно что-то утаить, а во-вторых, она обладала практической сметкой, и Борис Иосифович прислушивался к ее советам. Выражаясь высоким философским стилем, Кира Львовна постигала каузальные [58] связи между разнородными объектами и делала это – что особенно ценно! – априори [59]. Предвидеть же результат до опыта было очень важным в хитроумных комбинациях Сосновского. Ошибка грозила как минимум убытками, а в самом неприятном случае – поражением в правах и дальней дорогой в холодные края. Так что Борис Иосифович рассказал супруге о планах экспроприации «Газприма» и покорения Европы. Утром рассказал, сразу после завтрака.

Выслушав его, Кира Львовна вздохнула и спросила:

– Значит, мы станем еще богаче?

– Несомненно, дорогая, – подтвердил Сосновский, допивая кофе.

– А нам это нужно, Боря?

– Всякое богатство, которое не прирастает, начинает убывать.

Минуту-другую Кира Львовна обдумывала эту мысль, потом произнесла:

– Детский садик на Таганке закрыли… и на Сретенке тоже… Не купить ли их? Купим, откроем…

– Зачем? – искренне удивился Борис Иосифович. – Наши внуки в садик не ходят.

– Бог велел делиться, Борис, – сказала Кира Львовна.

– Бог – трансцендентное понятие. В этом качестве он не может распоряжаться моими деньгами, – ответил Сосновский и удалился покурить в свой кабинет. В домашний, так как было воскресенье, и в офисах всех его компаний торчали только дежурные менеджеры и охранники.

Не успел он устроиться в кресле с сигарой и газетой, как звякнул телефон прямой линии, соединявшей особняки партнеров. Включив громкую связь и видеопанель, Борис Иосифович обнаружил, что у аппарата Желтый, давний его приятель – можно сказать, почти что друг. Почти, ибо дружба между олигархами имеет свои особенности.

– Новости слышал, Борис? Из «Лепрозория»? – Медиа-магнат сходу взял быка за рога.

– Что, изобрели вакцину от проказы? – Сосновский выпустил дымное колечко. – Так это не мой бизнес, а Брынцалова.

– «Лепрозорий» – это кабак, – терпеливо пояснил Владимир Аронович. – Модное такое заведение на Рублевке… пляски, бабы, выпивка, жратва… И там вчера убили Чумакова.

– Убили? – Сосновский стряхнул пепел, выпрямился и тотчас обрел боевую форму. Смерть депутата Чумакова не слишком его взволновала, но этот урод был полезен. И в планах, касавшихся «Газприма», ему отводилась некая роль – не первого любовника, но и не статиста. – Он человек Полуды, – произнес Борис Иосифович. – Кто его заказал? Киллера поймали?

Желтый поморщился.

– Нет никакого киллера и заказа тоже нет. Никто, Борис, на нас не наезжает. Этот идиот сцепился с другим думаком – девок там не поделили или еще что… Сцепился, вызвал супротивника на дуэль, и тот его ухлопал. На всех законных основаниях! А в секундантах были Момот, Троеглазов, Придорогин и еще какой-то тип… Ну, что скажешь?

– Полная безответственность! – раздраженно изрек Сосновский. – Этому Чумакову платили! За то, кстати, чтоб оставался в живых и делал дело! Пла-ти-ли! – проговорил он по слогам, всякий раз тыкая сигарой в пепельницу. – А этот болван позволил себя прикончить! Разве так можно? Пусть мелкая сошка, но как он теперь деньги отработает?… – Внезапно Борис Иосифович нахмурился и с подозрением спросил: – Ты уверен, Володя, что все было именно так? Может, подставили его? Может, разнюхали что-то о наших… гмм… обстоятельствах? Интрига тут не просматривается?

– Нет, нет и нет! У меня в «Лепрозории» репортеры дежурят, а с ними оператор… ну, понимаешь, на случай скандала, достойного прессы. Они наблюдали эту акцию, потом гостей опросили и персонал. Определенно Чумаков был в зачинщиках! Ввязался в склоку с одним старичком, тоже из думских, за старикана заступились, и пошло-поехало… Нет, просто глупая случайность! Когда мы были у Полуды, я сказал, что на этих дуэлях треть России можно отстрелять… Помнишь?

– Помню, – мрачно кивнул Сосновский.

– Вот и отстреливают.

– Да ради бога! Но заметь, не с тех персон отстрел начался. Планировалось…

– Я не забыл, что планировалось, – ухмыльнулся Желтый и, передразнивая Сосновского, произнес: – Найдем подходящих людей, того же Чумакова например, проплатим, и пусть себе геройствуют. Им – гонорар, нам – результат… Кажется, ты такие планы строил?… А что, собственно, изменилось?

Борис Иосифович внезапно успокоился.

– Верно, Володя, что изменилось? Один кретин пришил другого… Как его, кстати, зовут-величают? Этого умельца-удальца?

– Некто Бабаев, из независимых. Данные на него соберем, но, судя по внешности и ухваткам, человек восточный. Джигит! И, кажется, никем еще не куплен.

– Бабаев… – повторил Сосновский и улыбнулся в ответ партнеру. – Выходит, больше у него удачи, у этого джигита, и нам он лучше подойдет, чем безответственный покойник Чумаков. К тому же…

Он не закончил фразу, но Желтый его понял. У него, как и у Сосновского, были неплохие связи в Думе и Совете Федерации, но в основном среди людей заметных, глав комитетов, лидеров партий и фракций. А Бобрик Кузьма Егорыч, или Бурмистров, или Манилов были неподходящими фигурами для запланированных акций. Чтобы они стрелялись с менеджерами «Газприма»? Смешно подумать! Тут требовались люди помельче и пошустрей, привычные к делам, которые Сосновский называл санацией, люди вроде Чумакова, Рубайло и генерала Погромского. И такие имелись, но состояли под рукой Полуды или Пережогина. А кто девице платит, тот ее и танцует…

– Полуда в курсе этой истории? – спросил Борис Иосифович.

– Да.

– И какая реакция?

Желтый хихикнул.

– Ну, ты же Дениса знаешь… Пожал плечами и сказал: таких Чумаковых у меня до чумы. В смысле, другой найдется.

– Найдется, это он прав. Наш умелец-удалец хотя бы… Но желательно, чтобы кормился он отсюда. – Сосновский хлопнул по карману. – Чтобы не Полуду слушал, а меня… Надо сделать предложение, Владимир. Пусть твои щелкоперы разведают в какой цене джигиты, и подкатятся к нему. Есть у тебя толковый посредник?

– Как не быть, – сказал Владимир Аронович, распрощался и отключился.

Раскурив свежую сигару, Сосновский пустил колечки дыма к потолку, полюбовался на них и буркнул:

– Кира говорит, бог велел делиться… Я и делюсь! Но с нужными людьми.

Враги. Эпизод 9

Закончив разговор с Сосновским, Владимир Аронович все еще улыбался. Вообще-то он пребывал в твердом убеждении, что Борис голова, и что такие люди рождаются раз в столетие, однако и на старуху бывает проруха. Даже гений наподобие Сосновского не может все предвидеть. Вот составил он план и обозначил, какие люди займутся тем-то и тем-то, сделают то и другое, а одного человечка р-раз – и вышибли! Смешно! Будто судьба, или рок, или Господь намекнули: ты предполагаешь, а я располагаю… Но гениальность в том и состоит, чтобы реагировать на все события правильно и быстро, не допуская отклонений от заданной траектории. Борис это умел. Расправился джигит с кретином Чумаковым – наймем джигита… Что, собственно, изменилось?

Погасив улыбку, Владимир Аронович выдвинул ящик стола и начал копаться в личной картотеке. Здесь были сведения, которые не доверялись никому, ни референтам, ни секретарям, ни менеджерам самого высокого полета. В медиа-империю Желтого входило множество издательств, журналов и газет, кинокомпаний, радиостанций и телеканалов, рекламных агенств и продюссерских центров – столько, что ни один человек, даже из тех, что рождаются раз в столетие, на смог бы их запомнить. Помнили и управляли директора, ведущие редакторы и прочие ответственные лица, которым Желтый вполне доверял. Но кроме официальной сферы, включавшей подготовку книг, статей, программ, раскрутку передач и разных личностей из шоу-бизнеса, организацию кастингов и конкурсов, вручение наград и премий, существовала теневая сторона и теневые люди, к ней причастные. О них и сообщалось в картотеке – кто что может и для чего пригоден. Так, Владимир Аронович знал, что директор НРТ Капустин взяток давать не умеет, а вот у Милюкова со студии записей «Домашнее видео» с этим нет проблем. И хотя Капустин был умнее Милюкова на порядок, был честен, а Милюков воровал, оба они представляли равную ценность. Поймать сенсацию и вынести ее на экран и в газеты – дело Капустина; сунуть взятку за контрафакт или иной проступок – дело Милюкова. А вот редактор «Сатисфакции» Бурдо был незаменим при всяких деликатных переговорах, когда желаемое излагается намеками, точные суммы не фигурируют, но каковы они, переговорщикам понятно.

Большой искусник этот Бурдо! Послать его к джигиту?… Нет, не годится, решил Владимир Аронович. Много чести, да и связь с ним, с медиа-магнатом Желтым, видна без лупы и очков. Тут нужны другие люди – зависимые, но напрямую с ним не связанные.

Он начал просматривать картотеку, сопя и бормоча под нос:

– Каменев… кретин, завалит дело… Бакунин… неглуп, но язык без костей, протрепится под водку… Жданов… командирован в Петербург, и отзывать его не стоит… Кто тут у нас еще?… Василий Муха… ну, этот мальчик с пальчиком проворовался и уже покойник, надо карточку изъять… Так, Моисеенко… слишком прыткий, слишком наглый, как бы джигит его не прибил… И вообще лучше бабу! Если не согласится, бабца не тронет… Послать нахальную тертую бабу, но не прямо от меня, а, скажем, вот от этого придурка…

Заложив картотеку пальцем, Желтый потянулся к телефону.

Информация для размышления

«Факты и домыслы», 28 сентября 200… года

Наш еженедельник начинает публикацию ряда статей, посвященных экспедиции доктора Умдашева в Египет. Знаменитый российский ученый займется исследованием пирамид, которые, в отличие от мнения ретроградов-археологов, не были построены древними египтянами и вообще людьми нашей планеты. Согласно новейшим данным торсионной физики, пирамиды являются творениями инопланетян, посетивших Землю в те времена, когда на ней не было разумных существ. Нуждаясь в технических средствах для изучения нашего мира, пришельцы развернули производство биороботов, и пирамиды являются теми самыми машинами, в которых этих роботов собирали и программировали.

А теперь главная сенсация: МЫ с ВАМИ – их потомки! Биологические роботы, оставленные на Земле, начали прогрессировать и спустя тысячелетия породили человеческую расу! А помощь в этом благородном начинании им оказали лемуры и атланты, которых доктор Умдашев обнаружил в предыдущем своем путешествии, в гималайских пещерах.

Читайте в нашей газете о новых чудесах! О том, как строились пирамиды, о загадочных шарах праны, о египетских богах – существах с головами животных и птиц, о вратах в параллельные миры и о многом другом, столь же невероятном, но существующем в реальности. Факты, факты, только проверенные факты!

* * *

«Столичный комсомолец», 28 сентября 200… года

Сенсация! Раскрыта тайна Ангара-18!

Напомним читателям, что Ангар-18 находится на территории базы ВВС США Райт-Паттерсон в штате Огайо. Это хранилище и одновременно центр по изучению инопланетных артефактов, собранных американскими учеными и военными. Именно здесь в глубоком холоде лежат тела пришельцев с двух летающих тарелок, потерпевших крушение в пустыне Нью-Мексико в конце сороковых годов. Именно здесь был снят знаменитый фильм, обошедший все экраны мира – о расчленении мертвого инопланетянина. Именно здесь исследуются двигатели, оружие и энергетические установки летательных аппаратов из иного мира. Именно здесь проведен анализ соединений с фантастическими свойствами, из которых изготовлены корпуса, силовые установки и другие модули разбившихся инопланетных машин. Вот что такое Ангар-18! Не будет преувеличением сказать, что это – передовой рубеж американской технологии.

До недавнего времени такая информация являлась строжайшей тайной, и общественность могла лишь гадать, что тут истина, что – намеренная ложь и измышления журналистов. Но теперь все стало на свои места. Это произошло после выхода в свет книги Шона Дугласа Мэлори, полковника американских ВВС, который на протяжении двух десятилетий возглавлял на базе Райт-Паттерсон спецотдел с кодовым названием «Ангар-18». Иными словами, полковник Мэлори – главный «инопланетный эксперт», поскольку все проекты по изучению чужой техники проводились под его руководством и при его непосредственном участии. Он рассказал об этом в книге «Тайна Ангара-18. Доля ангелов» (под «ангелами» имеются в виду пришельцы, а «доля» – намек на постигшую их печальную судьбу). Книга вышла в США в июле, в течение двух дней стала бестселлером, и уже переведена на русский язык (кстати, перевод великолепный).

Высказывается вполне обоснованное мнение, что технологический рывок США во второй половине двадцатого века связан с изучением инопланетных артефактов. Именно они послужили толчком к стремительному развитию компьютерной техники, созданию новых материалов, разработке телекоммуникационных систем и многому другому. Тогда уместно спросить: а что же мы?… В небе над нашей огромной страной происходили удивительные вещи… И что же?… Где наш Ангар-18?… Или коммунистический режим не признавал ни иномирян, ни их загадочных аппаратов, ни жизни во Вселенной?… Если так, то это печально. Это еще одна область, в которой мы отстали от Америки. И кто знает, не с этим ли связан развал Советского Союза?

* * *

«Оппозиционная газета», 30 сентября 200… года

«Перевод бумаги в мусор» – так известный физик, академик РАН Фаддей Киркеров охарактеризовал статьи о пришельцах, звероголовых монстрах и биороботах, появившиеся недавно в «Столичном комсомольце», еженедельнике «Факты и домыслы» и другой московской прессе желтоватого оттенка. Что вы печатаете, господа? Зачем морочите людям голову? Для чего мараете бумагу, забыв про долг журналиста: правда, правда и только правда? Разве ничего иного не происходит в нашей многострадальной России? Разве не о чем писать?

В Москве черные рейдеры захватили здание академического института Проблемной химии. Дирекцию и сотрудников выкинули вон, крушат и выбрасывают в окна дорогое оборудование, жгут библиотеку и научные отчеты. Милиция и прокуратура безмолвствут, ОМОНа тоже не видать, хотя директор кланялся уже у всех чиновничьих порогов. Но если бы только это! В институте велись работы с токсичными веществами, и если захватчики разрушат боксы строго хранения, вымрет половина Москвы.

В северной столице начата акция против литературного центра, который стал последней цитаделью бездомных питерских писателей. Кто-то хочет поживиться скромным помещением центра, а чтобы дело двигалось быстрей, его руководство обвинили в финансовом преступлении – перерасходе туалетной бумаги и лампочек.

Повсеместно процветают спекуляция и мошенничество с жильем, ущемление прав трудящихся, подделка лекарств, ввоз не соответствующих санитарным нормам продуктов, коррупция, произвол со стороны органов охраны правопорядка – никак они не могут очистить свои ряды от «оборотней в погонах». К пьянству, которое всегда было бедой России, добавились СПИД, наркомания и даже казалось бы полностью побежденный туберкулез.

Прогрессивных журналистов отстреливают, честных государственных чиновников взрывают, офицеров, радеющих за службу, объявляют преступниками. В Ульяновске лютуют бандиты-подростки, в Питере, Воронеже, Москве бьют студентов из Индии и Африки, жестоко бьют, до смерти. Помните о главном преимуществе Советского Союза перед загнивающей Америкой? Пусть МЫ живем небогато, зато у ВАС негров вешают… Так вот, у НИХ давно не вешают вешают у НАС.

Об этом пишите, коллеги! Об этом, а не про доктора Умдашева и его бредни!

Глава 9, в которой Бабаева пытаются купить

Деньги являются самым искренним из всех видов лести. Женщины любят, чтобы им льстили. Мужчины тоже.

Роберт Хайнлайн, «Жизни Лазаруса Лонга».

В воскресенье, завтракая с Али Саргоновичем, Гутытку сказал:

– Путь к сердцу этой девушки лежит через желудок.

– Ест много? – сочувственно спросил Бабаев.

– Аппетит хороший, но дело не в том. Мороженое любит. Очень.

– Ну и корми ее мороженым!

Джадид с несчастным видом поскреб в затылке.

– Тяжелый случай, Бабай. В Талды-Кейнарске нет мороженого. Не увезти мне ее в тундру!

– В Москве живи. Тоже хороший город.

– Олешков здесь нет, – с тоской сказал Гутытку. – И слышал я, что снега мало, а какой есть, не белый, а серый. Это разве снег?

Они доели яичницу, и Бабаев молвил:

– Жизнь, джадид, такая штука, что приходится все время выбирать. Та работа или другая… этот край или другой… серый снег или белый… долг или женщина.

– Я понимаю. Мало-мало учил про дуализм.

– А раз учил, то знаешь: одна рука и в ладоши не хлопает!

Закончили с чаем, и Гутытку принялся мыть посуду. Вид у него стал озабоченный – должно быть, пришла в голову какая-то новая мысль.

– Вот что я думаю, Бабай – ружье нам надо! Винчестер!

– Зачем нам ружье? – спросил Али Саргонович.

– Как зачем? Для обороны! Ты вчера крысу убил, а они стаями бегают. Отомстить тебе захотят, а у нас тут только сабли да кухонные ножи… Как мне тебя защищать? Надо, надо ружьишко!

Бабаев усмехнулся, вздернул брови.

– А Лена твоя на что? Она у нас шеф безопасности! У нее пистолет! Вот пусть и защищает!

– Тогда мне жениться надо, чтобы Лена с пистолетом здесь была, сказал Гутытку.

– Правильно мыслишь, – одобрил Али Саргонович и хотел добавить из арабской мудрости, что человек без жены как верблюд без горба, но тут зазвонил телефон. Бабаев удалился в гостиную, сел на мягкий диван под ковром с клинками и снял трубку.

– Ты что же, брюнетик? Ты за кого меня держишь?! – тут же заверещало в ухе. – Вскружил голову девушке, она тоскует и скучает, а ты в «Лепрозории» стервочек снял, этих гадюк арбатских? С Вованом гуляешь, водку пьешь, и без меня? Верно бабы говорят: все мужики сво!.. Забыл, что между нами было?

– А что было? – поинтересовался Бабаев, слегка отодвинув трубку от уха.

– Вот!.. – трагическим шепотом сообщила Шарлотта. – Вот!.. Он уже не помнит!.. Не забывай, я о тебе роман пишу! А роман не идет – материала мало! В мыслях я с тобой сто раз переспала, а голым не видела! Как мне постельные сцены изображать? И как…

– Напряги фантазию, – посоветовал Бабаев.

– Фантазию! Он советует напрячь фантазию! Ты не ошибся, брюнетик? Девушке другое предлагают в напряженном виде! – Бабаев отодвинул трубку еще дальше – от воплей Шарлотты она могла взорваться. – Я не научную фантастику пишу, а физиологическую прозу! Мне впечатления нужны! Личные! Страстные! А тут мне Инеска Торчак звонит, змея подколодная, и начинает – сла-адким таким голоском! – рассказывать, как вы в «Лепрозории» гуляли! Без меня!

Шарлотта всхлипнула. Вот чертов шоу-бизнес! – подумал Бабаев. Все в нем повязаны, и ничего не скроешь! Торчак ей, видишь ли, звонила… Еще такого раззвонят, что не отмоешься!

Тон дрянной девчонки внезапно изменился – она уже не орала, не визжала, а почти мурлыкала.

– Слушай, Бабаев… Инеска тут про дуэль сболтнула… правда, что ты Чумакова убил?… Эту хрень долбаную?… Прямо в «Лепрозории»?

– Правда.

– И без меня! Как же так, Али! Что за подлость! – снова взвыла Шарлотта. – Знаешь, соберешься еще кого-то пришить, чтоб я была рядом! Чтоб мне из первых рук! Чтоб кровь и порох нюхнула! Чтоб…

– Не женское это дело, – строго сказал Бабаев.

– Предрассудки! Лучше подумай, Бабаев, что творишь! Я репортер, а ты кусок хлеба вырвал! У меня! Из глотки! И трахаться не хочешь!

– Не хочу, – подтвердил Али Саргонович и вдруг, неожиданно для самого себя, признался: – У меня ханум есть. Красавица!

– Изменщик, – произнесла Шарлотта, но на удивление спокойно. Бросаешь меня, Бабаев? Ради красотки-ханум? Ну ничего, ничего… опять же шекспировские страсти лишь украсят мой роман… Но за тобой должок, раз ты в любви такой коварный. Я могу твоей ханум глазки выцарапать, могу не трогать… Так что веди меня в «Койот», все расскажи про гниду Чумакова, а я репортаж сделаю. Эксклюзивный! Как-никак, первая дуэль в вашей сраной Думе… Сенсация!

Сообразив, что от Шарлотты не отвяжешься, Бабаев буркнул:

– Хорошо. Во вторник вечером пойдем. Устроит?

– Вполне.

Она говорила что-то еще, но Али Саргонович повесил трубку и вытер лоб платком. Мнилось ему, будто трудился он в каменоломне, камень рубил для фараоновой пирамиды, истекая потом. Отдышавшись, он пошел на кухню, выпил чаю. В доме царила успокоительная тишина. Гут исчез, а с ним – Кабул; должно быть, отправились прогуляться.

– Эта бикеч двух шайтанов до инфаркта доведет! Что-то надо с этим делать… – произнес Али Саргонович и крепко призадумался. С одной стороны, Шарлотта была ценным агентом влияния, незаменимым в распространении слухов: скажешь ей слово, и через день о сказанном узнает вся Москва. С другой, ее сексуальные атаки очень не нравились Бабаеву, и сейчас он размышлял о том, как бы перевести их отношения в чисто деловую плоскость. Способ для этого имелся, но несколько рискованный: он мог бы вывести Нину в свет, появиться со своей ханум на людях, в театре или модном ресторане, чтобы избавить прочих дам от соблазнительных иллюзий. В любой компании Нина сияла бы как изумруд среди малахита, и никакие ведьмы, ни с Арбата, ни с Рублевки, сравниться с нею не могли. Куда уж там Шарлотте! Ее шекспировских страстей Бабаев вовсе не боялся; может, годились они для романа, но в реальности вели обычно в вытрезвитель или под стол. Другое его беспокоило – не засветить бы Нину… Волей случая Чума возглавил список лиц, которых полагалось радикально дистанцировать, а список этот был изрядным. И Али Саргонович не сомневался, что будут на него давить, будут пугать и шантажировать – а что для этого подходит лучше, чем близкий человек?… Так делалось в Алжире и Ираке, в Ливии и Персии, в Афганистане и Китае, но в странах, мнивших себя цивилизованными, этот метод тоже процветал и считался самым эффективным.

Но, думал Бабаев, депутат – фигура публичная, с разнообразными контактами; сотни людей приходят к депутату, и сам он является в обществе то с одним, то с другим. В том числе с дамами, с топ-моделями и теледивами… Необходимы депутату имидж и пиар, и может он сегодня пить шампанское с Земфирой, завтра встретиться на вернисаже с Лаймой Вайткуле, а послезавтра танцевать на льду с Анной Семенович. Все они достойные внимания красавицы, но это не значит, что депутат к одной из них неровно дышит. Пиар, он и есть пиар… Так что появиться с Ниной раз-другой вроде можно бы без риска. Ну примут ее за светскую львицу или журналистку с телевизии… Для него, Бабаева, – случайное знакомство… И Аллах с ним!

Так обманывал себя Али Саргонович. Обманывал, ибо влюбленный мужчина склонен к помрачению рассудка. Тешился иллюзией, не вспоминая и не желая вспоминать, что мир суров и безжалостен, и что копают в нем широко и глубоко, доискиваясь тайных побуждений интересующих персон. Но так хотелось ему увидеться с Ниной! Увидеться не в Туле, а в Москве, не в депутатском офисе, а в месте, дорогом обоим… В Большом театре например, куда ходил он с юной Ниной пятнадцать лет назад… Это желание было острым, непреодолимым, и он решил рискнуть.

Что поделаешь! Даже опытный муж совершает ошибки.

* * *

На следующий день, едва Бабаев появился в Думе, его окружила плотная толпа. Ядром ее были члены Клуба Дегустаторов, за ними – еще три или четыре десятка депутатов, включая сановитых, возглавлявших всякие комиссии, а на периферии толкалась разная мелочь, депутатские секретари и помощники. Сквозь этот заслон тщетно пытались пробиться репортеры; двое даже забрались на колени к Сократу, выставив над толпой длинные удочки с микрофонами. Знакомые и незнакомые личности хлопали Бабаева по спине и одобрительно бурчали – похоже, Степа Чума всем насолил, от коммунистов до либералов. Во всяком случае, парламентарии горючих слез не проливали и не скидывались на венки; кто-то даже предложил лишить Чумакова посмертно депутатской неприкосновенности.

ЭХМА жал Бабаеву руку, слезно благодарил и обещал поставить ящик коньяка; ДДТ-Терентьев и ОРЗ-Закиров громко сожалели, что не было их в «Лепрозории», и не могли они врезать Чуме с обеих сторон; Кузьма Находкин пропел грозным басом «Наверх вы, товарищи, все по местам!», а Рождественский расцеловался с Бабаевым и шепнул ему в ухо: «Один за всех, все за одного!». Сопровождаемый этими знаками внимания и любви, Бабаев проследовал в зал и уселся на место.

В тот день обсуждался проект Сенегальского о вступлении России в НАТО. Кое-какие доводы вице-спикера – о том, что нужно отразить амбиции Китая и замкнуть Сибирью пояс обороны – были знакомы Али Саргоновичу, но сейчас Сенегальский взмыл к еще большим геополитическим высотам. Он толковал о парадоксах истории и ветрах перемен, о резком повороте и сломе стереотипов, который положит конец нелепой конфронтации, о крушении коммунистической империи, что открывает путь к объединению, о ядерном оружии в странах третьего мира и политике разумного сдерживания, о боевых спутниках в ближнем космосе и переходе на стандарты НАТО.

Речь Сенегальского неоднократно прерывалась выкриками с мест. «Буржуйский выкормыш!» – вопил Рубайло, потрясая кулаками. «Ренегат! Почем Россию продаешь?» – кричали коммунисты, хором которых дирижировал Угрюмов. «Матку выверну! Пасть порву!» – орал Волкодав из Пятого Интернационала. «Пенсионеры России» стучали по пюпитрам и топали ногами, а «Матери», представленные адвокатом Лысаком и детским поэтом Хрипуновым, развернули транспарант с надписью: «Не для НАТО дети наши, провались оно в парашу!». Погромский, видевший в любом прозападном движении еврейские интриги, делал вице-спикеру «козу» и ревел «Иуда! Сионист!». Евреев генерал ненавидел люто; по слухам, бабушка его была еврейкой – очень неприятный факт, позоривший славное имя Погромских. Что до рыботорговца Момота, то он в этот раз не кричал, а искоса поглядывал на Бабаева, усмехался и щурил узкие глазки. Что творилось в его русско-японской голове, не знали ни Аллах, ни Будда, ни Христос.

«Муромцы», аграрии и просвещенные патриоты тоже молчали, и это было верным знаком, что проект завалят. Парламентское большинство не суетилось, сознавая собственную мощь; инструкции получены, решение принято, и опускаться до уровня мелкой рыбешки не было нужды. Так что процесс шел демократическим путем: отговорив свое, Сенегальский вернулся в кресло вице-спикера, уступив трибуну сначала Жиганову, а потом Манилову.

Речь председателя РПКЛ была впечатляющей – в основном потому, что Семен Михайлович Жиганов владел загадочным искусством оквадрачивать лицо. В нужный момент его челюсти и скулы раздавались в ширину, физиономия приобретала сходство с жестяной личиной робота, а в голосе гремела сталь. Как всякий большевистский лидер, он мог говорить часами и на любую тему, от экономики и политики до рецепта манной каши, полезной детям ясельного возраста. Ничего странного в том не было – как полагали коммунисты, вождь знает все обо всем и лучше всех, будь то ядерная физика или разведение жирафов в Подмосковье. Но депутаты прочих фракций знаний Жиганова не ценили и, утомившись от его речей, пускали в ход главный калибр, то есть Папу Жо. Лишь его бешеный напор, крепкая глотка и непрошибаемая наглость могли остановить Жиганова, а иногда согнать с трибуны. За то и уважали Владимира Марковича, и прощали ему мелкие грешки вроде водных процедур, которые он устраивал оппонентам.

Жиганов отговорил первый час, разнес в пух и прах проект Сенегальского, но кончать не собирался, плавно расширив тему и перейдя к преимуществам социализма над гнилым болотом частной собственности. Правящая коалиция взволновалась, зашумела, а спикер Бурмистров Геннадий Михалыч огладил лысину и многозначительно кашлянул. Очевидно, это было сигналом: Папа Жо тут же поднялся и, перебив докладчика, сообщил депутатам, что социализм – помесь Лернейской гидры с электрификацией, а коммунизм – их ублюдочное потомство. Ядовитый электрический скат! Всех ядом оплюет и током пришибет! Лидер РПКЛ пытался возразить, но Владимир Маркович отворил бутыль с нарзаном и шагнул к трибуне. Сомневаться в его намерениях не приходилось, и Жиганов, дабы спасти честь и свой костюм, торопливо ретировался.

Выступление Манилова было не таким ярким; как всякий российский интеллигент он выражался изысканно и туманно, мусолил доводы «pro» и «contra», вспоминал эпизоды из римской истории, поход Наполеона на Москву и русско-турецкие войны. С одной стороны получалось, что единение с Западом – благо, а с другой, что единиться нужно с силами прогресса и, значит, обсудить, принадлежит ли НАТО к ним или, возможно… Тут демократ Погребняк пронзительно свистнул и выкрикнул: «Метеорит Тунгуссий! Долго будете летать? Пора бы приземлиться!». Манилов смешался и покинул трибуну.

Проект благополучно провалили, и депутаты разошлись на перерыв. Али Саргонович тоже направился к выходу, но был перехвачен порученцем спикера и доставлен пред светлые очи начальства. Пожав ему руку, Бурмистров молвил:

– Мы тут с народом посовещались… – Взгляд спикера метнулся к Сенегальскому. – Да, посовещались и решили, что к вашей иницитиве стоит присмотреться. Хмм… прописка… или, как нынче именуют, регистрация… Важная проблема, сударь мой! Ясно, как шесть по горизонтали! Мы ее продвинули для обсуждения. Какой у вас был номер, голубчик?

– Двести семьдесят третий, – отвечал Бабаев.

– А будет семнадцатый. В ноябре рассмотрим ваш проект. Только… – Спикер доверительно понизил голос: – Вы уж, батюшка, не огорчайтесь, если предложение блокируют. Ретроградов у нас полно, а еще такие есть, что у МВД под колпаком… Сами понимаете, органы охраны правопорядка будут против. И милиция, и – хе-хе! – юстиция во всех ее видах. Им нужно знать, куда приписан каждый. Мы ведь для них не люди, а фигуранты!

– Печально, – со вздохом произнес Бабаев.

– Ну-ну, я ведь сказал, не огорчайтесь, голубь сизый! В нашем деле главное не добежать, а поучаствовать. – Тон Бурмистрова стал еще более интимным. – У вас складывается прекрасная репутация… И будет еще лучше, если вы… хмм… обратите внимание на кое-кого из наших коллег.

– А можно конкретнее? – спросил Бабаев.

– Можно. Момот, Рубайло, Волкодав, Погребняк, Угрюмов, – тут же отозвался Геннадий Михайлович. – Еще наш драгоценный Гром, орденоносец…

– А это кто?

– Генерал Погромский, прозвище себе придумал… Только не очень свирепствуйте, сударь мой. Момота, Рубайло и остальных отдам с потрохами, а c генералом прошу аккуратнее. Попугать бы слегка, и хватит. – Тут Геннадий Михалыч подмигнул Бабаеву и прошептал: – Трудитесь, голубчик, трудитесь, и меня слушайте. Одно дело делаем.

Он удалился, оставив Бабаева в ошеломлении. Неужели из наших?… – думал Али Саргонович. Агент под прикрытием?… Но если даже так, откуда он знает?… «Морана» являлась сверхсекретной операцией, и о цели ее было известно лишь президенту и директору ФСБ. У них, конечно, хватало недостатков, но ни тот, ни другой болтливостью не отличались.

Поразмыслив, Бабаев все же пришел к верному выводу. Не был спикер Бурмистров ни агентом, ни креатурой ФСБ или другого ведомства, но, поварившись сорок лет в котле политики – от Ильича до Ильича, как говорилось в былые годы, – имел невероятный, почти фантастический нюх. Есть, есть такие люди! Вроде умом небогаты, не обладают особой харизмой и волей, рисковать не любят, в вожди не годятся, однако нет им равных в умении держать по ветру нос. Инстинкт подсказывает им, из какой щели сквозит и куда повернуться, чтобы не подхватить простуду. Бурмистров был из таких. Как говорят на Востоке, знал, когда султану кланяться, а когда – визирю.

Башкул [60], подумал Бабаев, продвигаясь к выходу из зала. Такой штаны через голову снимет, а из песка веревку совьет. Одно слово, башкул!

Он вышел в коридор к статуе Сократа и наткнулся там на ярманда Пожарского. Сергей Альбертович был сильно возбужден – щеки его порозовели, галстук съехал на бок, и мощная грудь под шелковой сорочкой колыхалась в ритме бурных океанских вод.

– Новость у нас, шеф, – пробасил Пожарский. – Уж не знаю, как сказать… Час назад Мамаев к нам нагрянул. Заявился с рулеткой, измерил шкуру на полу и буркнул… буркнул…

– Успокойся, дуст [61], – молвил Али Саргонович, поправляя на Пожарском галстук. – Буркнул, значит… А что?

– Одно слово: поместится. Буркнул, ушел, а потом звонят от него и говорят: получите ключ от офиса на пятом этаже.

– Получил?

– Да. И уже осмотрел.

– И как?

Пожарский закатил глаза.

– Не офис, а царские покои! Приемная, три кабинета и комната отдыха… Кухня, душ, испанская мебель… Бар! Какой там бар! Что это значит, Али Саргонович? Вас вице-спикером прочат?

– Это аванс, – сказал Бабаев. – Вот что, Сергей Альбертович: вызови наших с Лесной, пусть обживают территорию. Управделами позвони, чтобы грузчиков прислал. Надо сейф перенести и шкуру.

– Будет сделано, Али Саргонович.

Пожарский заторопился к лифту. Глядя ему в спину, Бабаев пробормотал:

– Вице-спикером… Почему бы и нет? Огород полоть – нелегкая работа…

Он спустился к «Жорику», чтобы перекусить и выпить «Особого думского», но у кафе его перехватили два незнакомых депутата. Один был высокий и крепкий, примерно в летах Бабаева, с крестьянской физиономией и кучерявой бородой. Лицо и осанка другого изобличали интеллигента: лысина, очки, телесная хрупкость, сгорбленная спина, мятый пиджак и взгляд человека, причастного к тайнам природы. Этот был старше – должно быть, слегка за шестьдесят.

– Сердюк Виктор Ильич, аграрий, – представился высокий.

– Ахматский Михаил Сергеевич, физик и доктор наук из ПГС, – сообщил интеллигент.

Бабаев обменялся с ними рукопожатиями. То были депутаты, призванные в Думу вместе с ним, на свободные вакансии. Правда, эти места освободились при менее трагических обстоятельствах – их прежних насельников не взорвали, а отставили от дел по причине преклонного возраста: одного разбил паркинсон, другой лежал в кремлевской клинике с инсультом.

– Отметить нужно бы знакомство, – произнес аграрий Сердюк и облизнулся.

– Нужно, – подтвердил интеллигент Ахматский. – Но по маленькой. Сегодня нам еще работать.

К «Жорику», где заседал Клуб Дегустаторов, они не пошли, а поднялись на пятнадцатый этаж в уютное заведение «Под крышей». Спецкоктейлей здесь не подавали, но водка была холодной, бифштексы сочными, а картофель фри – выше всяких похвал. Как-то так произошло, что о работе, то есть о вечернем заседании, никому не вспомнилось, и когда бутылка опустела, пришлось заказывать вторую. Аграрий Сердюк быстро перешел с коллегами на «ты» и ознакомил их с секретом повышения надоев, Ахматский изложил проблему дуализма в квантовой механике, а Али Саргонович, чтоб не остаться в долгу, поделился самым приятным воспоминанием о гареме эмира Фарука. Вторая бутылка кончилась, взяли третью, и аграрий, похлопав доктора по плечу широкой ладонью, сказал:

– А ты, Михал Сергеич, молодец! Хоть и физик, а пьешь крепко!

– Само собой, – согласился доктор. – У нас, Витя, спирт дают, приборы промывать… Как думаешь, куда он девается?

– Прибор без спирта обойдется, а человек нет, – молвил аграрий. – Человек как трактор, ему заправка нужна. Верно, Али?

– Верно, – подтвердил Бабаев и прочитал из Омара Хайяма – насчет того, что истина в вине.

Чокнулись, выпили, и Сердюк произнес:

– Ты, Али, в гору лихо пошел. Нам с Мишей тоже надо как-то выделиться.

– Заявить свою индивидуальность, – добавил доктор Михал Сергеич.

– Ногу Рубайле подставь, – посоветовал Бабаев Сердюку. – Он на ногу наступит, ты его вызовешь и ухлопаешь.

Аграрий с сожалением покачал головой.

– Стреляю я плохо. А ты, Миша, как?

– Никак, – отозвался Ахматский, протирая очки. – Я больше по сегнетоэлектрикам. Еще пришельцами занимаюсь, но только в свободное время.

– А я по коровкам специалист. Как кормить, как доить, куда навоз выносить… – Сердюк прищурился, задумчиво глядя на бутылку. – Однако призвали нас нынче к управлению державой, и должны мы соответствовать! Найти бы что-то этакое… – Он пошевелил пальцами.

– Экономическое, – заметил Ахматский.

– Криминальное, – уточнил Али Саргонович.

– Вот-вот… Чем криминальней, тем лучше. Кстати, Михал Сергеич, в твоем институте с чем-нибудь мухлюют? Со спиртом, например?

– Спирта давно уже нет, одни воспоминания, – вздохнул физик. – Ни спирта, ни денег, ни сотрудников… Кто в Австралию подался, кто в Канаду…

– На науке имени не сделаешь, наука у нас ишак некормленный, – сказал Бабаев. – Глубже надо копать, глубже! Вы в расходных статьях бюджета поищите. Народу денег не даем, так куда они деваются?

– Бюджет большой, – усомнился Сердюк. – В нем год шарить можно, и все без толку.

– Северные ассигнования надо проверить. Я вот, – Бабаев ткнул в грудь, – в депутатах от талды-кейнаров. Им дотации положены как малому сибирскому народу… А где они? Пройдитесь, уртаки, по этой статье. Народы малые, а ведь их много! Эвенки, хакасы, якуты, орочи…

– Чукчи, – подсказал Ахматский.

– Чукчи непременно, – кивнул Али Саргонович. – Но прошу, с моих начните, с талды-кейнаров. А я вам поддержку окажу. Если будет какое препятствие, устраним! – Тут он согнул руку в локте, вытянул указательный палец и молвил: – Пахх!

– Серьезная помощь! – вздрогнув, произнес Сердюк.

– Надеюсь, не дойдет до этого. Не такие уж мы амбициозные политики, – добавил доктор Михал Сергеич и приподнял стакан. – А сейчас выпьем, друзья! Выпьем за наш триумвират!

– Выпьем, – согласился Сердюк.

Чокнулись, выпили, закусили. Потом Бабаев спросил у пожилого физика:

– Ты вот, калантар, пришельцами занят в свободное время. А какими? Теми, что в Европу из Азии пришли?

– Нет, Али. То было переселение народов, а я про космос говорил. Про НЛО и космических пришельцев.

– Что, и такие были? – изумился аграрий.

– В точности никто не знает. Вся информация засекречена, и у нас в России, и в Штатах. Но если вам интересно…

– Интересно! – в один голос сказали Бабаев и Сердюк.

Под водку истории доктора шли хорошо и были так невероятны, так чудесны, что Бабаев позабыл не только о заседании Думы, но и о новом своем офисе. Когда он очнулся, уже наступил вечер, и в окно глядела ущербная луна. Сердюк похрапывал, уткнувшись носом в стол, да и доктор Михал Сергеич казался утомленным. Они разбудили агрария, довели до лифта и спустились вниз, к автостоянке, где терпеливо поджидал Гутытку. Он развез новых бабаевских знакомцев по домам.

* * *

В «Эль Койоте», где Бабаев встретился с Шарлоттой, было в этот раз немноголюдно, а список экзотических блюд ограничен – то ли крокодилятину не завезли, то ли мексиканского тушкана. Пришлось довольствоваться карибским салатом и жарким из анаконды. Анаконда оказалась жесткой, как шина «тойоты» и примерно того же вкуса, но салат из ананасов с креветками Али Саргонович одобрил. Но Шарлотта, против своего обыкновения, энтузиазма к еде и питью не проявила, ковыряла нехотя салат, к анаконде не притронулась, а хлопнув пульке, сморщилась, будто угостили ее ядом. Выглядит плохо, отметил Бабаев; нос заострился, щеки бледные и с ресницами что-то не так – похоже, вообще их не наклеила.

– Здорова ли, бикеч? – поинтересовался он, доедая вторую порцию салата.

– Здорова, – буркнула Шарлотта. – У меня, Бабаев, крепкий организм. Но неприятности заедают. Мелкие.

– Что, наркоманишь помаленьку?

– Сейчас не до кайфа. Говорила ведь, что роман пишу! Аванс взяла у Мутантика, у него и выйдет. В январе.

– Так ты в воскресенье жаловалась, что книжка плохо идет и меня виноватила, – сказал Бабаев. – Потому такая мрачная?

– Нет, – оскалилась Шарлотта. – У мужиков одно на уме: если девушка печальна, так из-за них! Думаешь, бросил меня, к ханум какой-то переметнулся, так я страдаю?… Ничуть не бывало!

– Я тебя не бросал, потому что не подбирал, – произнес Али Саргонович. – Водки мексиканской хочешь? Или текилы? А может, коньяка?

Но дрянная девчонка замотала головой.

Боится чего-то, решил Бабаев. Не пасут ли ее?

Он осторожно огляделся. У дальней стены, где висели заржавленный клинок, карабин и портрет Панчо Вильи, сидела компания сорокалетних мужиков при дамах из породы телок. Дам было две, мужиков – трое, один явно некомплектный и потому озабоченный. Хоть лейтенант Вересова уже покинула «Койот», здесь хватало других тружениц подноса, длинноногих и соблазнительных; озабоченный поглядывал на них с меркантильным интересом. Ближе к Шарлотте и Бабаеву расположился мрачный тип в красном пиджаке; этот на девушек не обращал внимания, а пил как истомленный жаждой верблюд, пересекший Сахару. У окна закусывал мужчина в клетчатом, с физиономией иностранца; обгладывал свиную ножку и запивал рейнтвейном. Дальше всех, у барной стойки, маячила парочка: смутно знакомая девица, из тех, что примелькались на телеэкране, и господин с приятной внешностью. Было ему под шестьдесят, но выглядел он живчиком: щечки румяные, глазки веселые, полный рот зубов, и волос на голове еще хватает. Должно быть, он баловал спутницу комплиментами – она то и дело хихикала и нежно хлопала его ручкой.

Девять гостей, три официантки и швейцар у входа, подсчитал Бабаев. Кто же Шарлотту пасет? И пасут ли вообще?… Если кто ее и выслеживал, так мрачный в красном пиджаке – взгляд у него был что шило. Не простой взгляд, профессиональный! Но, с другой стороны, кто же оденется в красное, чтобы таскаться за объектом? Топтуны – народ неприметный…

– А знаешь, – произнес Бабаев, наскучив молчанием Шарлотты, я тут с одним хакимом познакомился. Очень ученый человек! Что ни слово, то рубин и жемчуг! И он сказал, что к нам на Землю прилетали из космоса. Только это большой секрет.

– Блин! Такой большой, что всякому дебилу про него известно, пробормотала Шарлотта. – Ты, Бабаев, будто не знаешь, что пришельцы над Москвой пачками летают! И над Парижем, над Римом, над Пекином, а особенно над пустыней Нью-Мексико!

– Вот как! – удивился Али Саргонович. – И люди их в самом деле видят?

– Не важно, что пипл видит, важно, что хавает, – цинично заметила дрянная девчонка и вдруг окрысилась на Бабаева: – Слушай, брюнетик, ты зачем меня сюда привел? Резиновую анаконду жрать и байки про пришельцев слушать?

– Я тебя сюда не приводил, я здесь по твоему желанию, с достоинством молвил Бабаев. – Ты ведь кричала, что хлеб из глотки вырвали… хотела из первых рук, чтобы понюхать крови и пороху… не далее, как позавчера. А если тебе змею не прожевать, так я другое закажу. Гляди, мард [62] в клетчатом свинину кушает… Хочешь?

– Это Тойфель из «Берлинен цайтунг», хахаль марсельезкин, пояснила Шарлотта. – Я с ним спала.

– Помню, помню. А вот с тем мударом в красном? Тоже спала? Али Саргонович покосился на мрачного типа.

– С мудаками не сплю! – отрезала Шарлотта. – Слушай, Бабаев, что ты пену гонишь? Что ты ко мне пристаешь, интернет твою мать?

– Я? – изумился Али Саргонович. – Меред кунем! Какая мать, какая пена? Забываешься, бикеч! Ты с депутатом говоришь! Интервью у него берешь!

– Беру, беру, – прошипела Шарлотта, сунула руку в бюстгальтер и что-то включила. – Ну, рассказывай, как ты Чуму ухайдакал. Время пошло!

Бабаев пустился в воспоминания, не забывая поглядывать по сторонам. Делал он это в высшей степени профессионально: то наклонялся салфетку поднять, то подзывал официантку и требовал сок из агавы, то доверительно нашептывал Шарлотте в ухо. Но результаты наблюдений были скудными. Клетчатый Тойфель грыз вторую ножку и временами, закрыв глаза, откидывался в кресле и с наслаждением чмокал. Мрачный тип опорожнил все емкости и велел тащить графин текилы. Живчик и теледива покинули бар, перебрались в уголок потемнее и заказали ужин. Румяный господин рассказывал случаи из адвокатской практики, затем перешел к пикантным анекдотам; девица жеманилась и хихикала. Некомплектный мужик, сидевший под Панчо Вильей, пялился на официанток, но, очевидно, еще не дошел до нужного градуса и рук не распускал.

– Все? – спросила Шарлотта. Бабаев кивнул, и она отключила магнитофон. Ни благодарности, ни радости, даже нахальство пропало… Определенно что-то с ней не так! – подумал Али Саргонович. Может, не с тем переспала? СПИДом заразилась или еще какой-то мерзкой хворью? Или все же роман не идет?… Сам Бабаев не имел к сочинительству склонности, но творческие муки литераторов наблюдал не раз и относился к ним с большим сочувствием. В Багдаде, при дворе Хуссейна, были штатные поэты, которым полагалось воспевать отца отечества, величие державы и мудрость партии. Арабы вообще-то привержены к поэзии, но к благородной и тонкой любовной лирике – такая уж у них ментальность. Губы любимой – алые розы, стан как стройная пальма, поступь – как у газели… Но Хуссейна, не говоря уж о стране и партии, нельзя было сравнить ни с розой, ни с газелью, и поэты мучились ужасно.

– Бабаев, ты богат? – нарушила его воспоминания Шарлотта.

Так, понятно! – решил Али Саргонович. Деньги ей нужны! Наверное, приличная сумма… из-за мелкой она бы тосковать не стала… Ну, хвала Аллаху, хоть не больна!

– Я не богат, бикеч, но и не беден. У меня свой бизнес есть, так что если хочешь одолжиться…

– Что за бизнес? – перебила Шарлотта, никак не реагируя на предложение одолжиться.

– Я чайники делаю. Китайские.

– Почему китайские?

Бабаев пожал плечами.

– Можно немецкие или английские. Все от наклеек зависит, а напечатать их нет проблем. Те, что как бы европейские, подороже будут, а те, что из Китая – подешевле.

Писательница недоуменно поджала губы.

– Не понимаю… Отчего не все европейские, раз они дороже?

– Зачем китайцев обижать? Тоже люди, – пояснил Бабаев. Так сколько ты хочешь, бикеч? Сто тысяч? Двести? Конечно, в рублях, добавил он с поспешностью.

– Ничего не хочу, а вот для тебя есть предложения. Просили передать.

– Кто и когда?

– Мутантик. Вчера. Но он в посредниках, а просьба – от больших персон. Очень больших и очень богатых. Ты бы, Али, прислушался…

Кажется, бакшиш сулят, подумал Бабаев и грозно насупил брови.

– Даром деньги не даются… Что за работа?

– Обычная… Обычная для тебя. Как с Чумой. – Шарлотта выглядела так, словно подавилась костью. – Ты, Бабаев, брови не хмурь и на меня не зыркай… Я что… Меня попросили, я передала… Я…

– А ведь ты боишься, – сказал Бабаев и крепко стиснул ее руку. – Боишься, бикеч! Ты у нас алкоголичка, наркоманка и вообще… как это по-русски?… крутая стерва! А боишься… Почему?

– Пусти! Больно! Руку мне сломаешь! – пискнула Шарлотта, и Бабаев расслабил пальцы. – Боюсь, конечно же боюсь! Знаешь, кто всегда крайний? Посредники! Не так передали, не то сболтнули… Особенно если из наших посредничают, из журналюг… Борьку Кривошеева за что пришибли?… И Васю Муху?… Ну, этого не жаль, полный кретин… заказчик процент ему обещал, так захотелось и с исполнителя сорвать…

– А ты с меня не рви процент и цела будешь, – произнес Али Саргонович. – Ты лучше скажи, сколько за баш дают… за голову то есть. И в какой валюте.

Шарлотта назвала, и Бабаев презрительно сморщился.

– Богатые люди, говоришь? Большие? А по мне – так жадные! Что они, киллера с улицы нанимают? А я ведь депутат! Это са-авсем другое дело! Так и скажи. Я на своих утюгах больше заработаю.

– На каких утюгах?…

– Ну на чайниках. – Бабаев покосился на мрачного в красном, внушавшего ему большие подозрения. Тот пил, но была ли в графине текила или подкрашенная вода?… Слева, как раз под мышкой, пиджак у него оттопыривался. – Словом, передай, что цена не устраивает, – молвил Али Саргонович. – И еще список мне нужен. Кто их знает, этих больших людей! Втемную подпишешься, а потом такое подсунут!

– Например? – спросила Шарлотта, слегка успокоившись.

– Хотя бы президента. Нет, вру… – Бабаев покачал головой. – Я депутат, но президента мне на дуэль не вызвать. Хан с нукером не дерется!

– Ну и шуточки у тебя, Бабаев, – печально сказала Шарлотта. Знаешь что? Доедай свою змеюку и поедем ко мне. Скинем шмотки, в ванну залезем, и ты увидишь, какая я сладкая.

– Нет, бикеч. Ты езжай, а у меня еще дела. Гутытку тебя отвезет.

Прекословить она не посмела – хлопнула водки для бодрости, попудрилась, бросила на Бабаева виноватый взгляд и исчезла. Стыдно девушке, подумал Али Саргонович. Такое человеку предлагать! Депутату да в наемные убийцы! Но хоть и пишет про физиологию, а совесть все же есть. Нехорошо ей! Стыдно!

Отставив тарелку с анакондой, он оглядел ресторан. Новых лиц не прибавилось, а старые были при тех же делах: мрачный пил, Тойфель кушал, теледива и живчик болтали, а компания под Панчо Вильей развлекалась коньяком и граппой. Некомплектный, кажется, дозрел: ему таскали то и это, а он пытался ущипнуть девиц за мягкое и бормотал, что хочет чего-то послаще морковки, что у него немеряно бабла и нечего телкам двигать закидоны. На скандал нарвется, решил Али Саргонович, взял бутылку и стакан и перебрался за столик к мрачному.

– Что невесел, уртак? Друзей нет, пьешь в одиночку?

Красный пиджак уставился на Бабаева смутным взором.

– Кхак н-нет? Дрр… дррузей у меня п-полно, наши есть и энти… инс… инстаранцы… Кх… Кхалаш, М-макар, Коля-Кольт, Смити-В-Веси… И в-все мои дррузя!

Пьян в стельку, догадался Бабаев. Пьян, однако держится. И за Шарлоттой точно не следил.

– Горе у м-меня, – сообщил тем временем мрачный. Похоже, он был рад собеседнику. – Т-ты, м-мужик, ук… укхаз перзиденский з-знаешь? Дилелтантам н-нынче лафа, стреляй кхого хошь, а вот у м-меня заказов н-нету. Сосем н-нету! Вот жисть порклятая! Н-никакого ув… увважения к турдящимся!

– Это точно, – посочувствовал Бабаев. – А какие тебе заказы нужны?

– Т-такие! – Мрачный хлопнул по оттопырке под пиджаком. – Кх… кхилер я… отстрельщик Федя Брр… Брроневой… Выпьем, а, м-мужик?

– Выпьем, – согласился Бабаев и подумал в смущении: вот, хлеб у человека отбиваю…

Выпили, и он спросил:

– Что пиджак у тебя красный? Сильно коммунистов уважаешь?

– П-плевал я на них, – отозвался киллер Федя. – Р-рабочая одежка. На крр… кррасном крровь не в-видна.

Тем временем около портрета Панчо Вильи затеялся скандал. Ухватив официантку за фартук, озабоченный допрашивал:

– Текила у вас тут почем?

– Порция сорок долларов, – отвечала девушка, незаметно старясь освободиться. – Принести?

– Нет. А коньячок в какой цене?

– Пятьдесят, «Наполеон». Желаете?

– Желаю, но не коньяку. Ножки сколько?

– Ножки не продаются.

– А если стольник на каждую коленку и триста посередине?

Официантка, должно быть, имела опыт с такими гостями – расстегнула фартук и удалилась под защиту барной стойки. Озабоченный поднялся, сжимая в кулаке кружевную ткань. Его приятели загоготали, Тойфель перестал жевать, а теледива испуганно взвизгнула.

Мрачный, с тоской оглядевшись, наклонился к Бабаеву, дыхнул в лицо спиртными ароматами.

– Слышь, м-мужик, тебе н-никого пришить не надо? М-может, кхто из энтих хануриков б-бабу у тебя отбил или что др… дрругое… П-подумай, пс… пс-сыабражай… Я тебе скидку д-дам в честь вт… вторника. У м-меня по вт… вторникам две гх-ловы идут по цене одной.

– Я тоже умею стрелять, – сказал Бабаев.

– Н-ну, тогда из-звини… Одначе в-вот, н-на всякий сслучай…

Киллер Федя вытащил визитку и сунул Бабаеву.

Между тем некомплектный облапил другую официантку. Эта была пошустрее, за словом в карман не лезла и с успехом отбивалась веничком для сбивания коктейлей.

– Иди ко мне, красотка…

– Я лучше с папуасом лягу, чем с тобой, пьяная морда!

– А разве еще не лежала? Папуасы, сказывают, очень хороши, и зелени у них навалом…

– Руки убери!

Озабоченный повернулся к приятелям, подмигнул.

– Что сидите, олухи? Пошли курочек ловить!

Те начали подниматься, но Али Саргонович встал первым.

– Ой, я его помню! – вскрикнула одна из девушек. – Он у нас летом был и тоже с Шарлоткой! Помню! Вот это мужчина! Когда бандиты к нам наехали, а он их саблей порубил!

– Этих тоже порубите? – с надеждой спросила другая, а третья молча сорвала со стены ржавое мачете и протянула Бабаеву. Приняв клинок и убедившись, что он туповат, Бабаев ткнул некомплектного в ягодицу. Потом негромко промолвил:

– Быстро рассчитались и на выход, кал ослиный. Друг мой очень сердится – этот вот, в красном пиджаке. Боюсь, мне его не удержать.

– Н-не уд… держать! – рявкнул киллер Федя, полез за пазуху и вытащил огромный револьвер. – П-порешу гадов!

– Не сейчас, – сказал Бабаев. – Что девушек пугать? Они тебя текилой поили.

– Пр… прравильно. П-пугать н-не будем.

Револьвер исчез. Оробевшая компания заторопилась к дверям; что до Тойфеля, то его след давно простыл. Али Саргонович, взглянув на часы, удивился: вроде недавно приехали, а уже час ночи без пяти. Гутытку, должно быть, отвез дрянную бикеч и дремлет теперь в машине… Пора, пора домой!

– Йэхх! – Киллер бросил на стол деньги и зигзагом направился к выходу, бормоча: – Дрржись, п-пацан, дрржись Ф-Федька… главное в д-дверь впис-саться…

Али Саргонович тоже рассчитался, наделив официанток щедрыми чаевыми. Большой нужды в том не было – девушки и так глядели на него влюбленными глазами.

– Заходите почаще, – сказала шустрая.

– Всегда рады вас видеть, – хором добавили две другие.

– Зайду, красавицы, непременно зайду. Вы саблю наточите. Вдруг пригодится.

У двери Бабаев столкнулся с румяным господином и его пассией. Теледива томно ему улыбнулась, а живчик протянул руку и представился:

– Кузьма Петрович, адвокат. А со мной – прошу любить и жаловать! – Леночка Аморалова, которая знает все о сексе… Смотрели? Тринадцатый канал… Мы восхищаемся вами, сударь! Как вы этих merde [63] из обращения изъяли! Одним жестом и короткой речью! У вас несомненный талант оратора!

– В моей работе без этого нельзя, – сказал Али Саргонович, пожимая пухлую ладошку. – Бабаев, депутат Госдумы.

– О! Даже так! – Адвокат с экспрессией взмахнул руками. – Тогда визиточку возьмите, вдруг пригодится. Многие ваши коллеги – мои клиенты.

Парочка проскользнула в дверь. Бабаев вышел следом, сел в машину и бросил:

– Домой, Гут. Что-то я сегодня утомился…

– Ничего, если выпил, Бабай. Я тебя к лифту доставлю, наверх подниму и спать уложу, – отвечал джадид.

– Я на ногах крепко стою, – буркнул Бабаев, но вспомнились ему речи Гыргольтагина, талды-кейнарского губернатора: еда готовить, за дом следить, ружье чистить, твой пелсона охранять, а когда ты будешь пьяный, нести тебя в кловать…

Али Саргонович отвернулся и смахнул с ресниц непрошенную влагу. Не было у него детей, а мог быть сын, такой, как Гутытку! Сын, продолжатель рода, хранитель старости! Но не было сына, не было… Зато был Гут. Чем не сын?…

На заднем сиденье громыхали какие-то длинные ящики.

– Что там? – спросил Бабаев, стараясь, чтоб не дрогнул голос от наплывших чувств.

– Ружья, – пояснил Гутытку. – Хорошие ружья, тульские. Два купил. Одно дома держать, одно с собой возить.

Бабаев повернул голову, разглядел надписи на ящиках и вдруг расхохотался.

– Ну, джадид, ты это… как по-русски будет?… ты даешь! Это ведь «громобои», ружья на слонов! Ты что же, в Африку собрался?

– Зачем в Африку? Мало-мало тут пригодятся, – спокойно сообщил Гутытку. – Я лучшие взял, самые мощные. Чтоб бандита в клочья.

– Кровожадный ты, братец, – проворчал Али Саргонович.

– What is a workman without his tools? [64] – ответил Гут. – Я не кровожадный, я предусмотрительный.

Бабаев спорить не стал, сунул руку в карман, вытащил две визитки и принялся из разглядывать. Адвокатская была изготовлена из отличного полукартона, обрез золотой, надпись изящным шрифтом, тоже позолоченным:

____________________

ЮРИДИЧЕСКАЯ КОНТОРА «АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ»

КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ ПЕНЗЕР-ЯНКОВСКИЙ АДВОКАТ

Гражданское и уголовное право, бракоразводные дела.

Консультации и защита в суде.

____________________

У киллера все выглядело скромнее – бумага тонкая, шрифт простой, и никакого золочения. Зато надпись впечатляла больше, чем у юриста:

____________________

ФЕДОР БРОНЕВОЙ

Мозольный оператор, массажист и банщик

Парим по полной программе

____________________

– Один Аллах знает, когда и где ступишь в кучу дерьма. Пригодится! – сказал Али Саргонович и сунул визитки в бумажник.

Враги. Эпизод 10

В первой половине дня Борис Иосифович обычно принимал референтов, готовивших сводки по текущим событиям. Он занимался этим в офисе холдинга «Сосновский и К», его управляющей компании, которая держала контрольные пакеты всех остальных предприятий. Разумеется, никакие реальные «К» во владельцах компании не числились, что давало свободу маневра: в критический момент можно было прикупить пару-другую «фуксов» и списать на них различные грехи.

Референтов было полтора десятка, и очередность их свиданий с боссом регулировал Виктор Копп, первый секретарь. Но сегодня пришлось нарушить процедуру: едва хозяин покинул персональный лифт и направился к двери кабинета, как секретарь сказал:

– Он не согласен, Борис Иосифович.

– Зайди. – Сосновский дернул головой, что означало приглашение последовать за ним. Утвердившись в кресле и закурив сигару, он поинтересовался: – Кто вел переговоры?

– Женщина, журналистка. Владимир Аронович лично с ней не связан, но имеет надежный выход. По его словам, очень ловкая особа и абсолютно беспринципная.

– Ловкая, ловкая… – недовольно проворчал Сосновский. – Была бы ловкая, так уговорила бы! На этих кретинов из штата Желтого ни в чем нельзя положиться… Одно слово, журналюги! Жадны, глупы и не слишком убедительны… – Он выпустил ровное колечко дыма. – В чем там дело, Виктор? Почему этот тип отказался?

– Хочет больше.

– Конкретнее.

– Мне передали: намного больше.

Сосновский с минуту помолчал, размышляя над услышанным. Затем произнес:

– Хочет больше, больше и получит. Свяжись, Витюша, с людьми Полуды. В конце концов, их человека застрелили… Пусть примут меры.

– Жесткие?

– Самые жесткие, – сказал Борис Иосифович. Не нравилось ему, когда планы нарушаются из-за человеческого фактора. Люди порой вели себя просто оскорбительно! Предлагаешь хорошие деньги, а человек воротит нос и требует больше!

Копп осторожно прикрыл дверь кабинета и, запустив к хозяину первого из ожидавших в приемной референтов, позвонил Литвинову, шефу безопасности Полуды.

– Георгий Олегович, это Копп. У нас просьба была – не торопиться с тем депутатом. Снимаем ее. Теперь он ваш.

– Со всеми потрохами? – Литвинов, бывший генерал КГБ, любил определенность.

– Так точно. С потрохами и с головой. Все ваше!

– Понял.

Выключив трубку, Копп занялся референтами, а Литвинов потребовал досье на депутата Думы А.С.Бабаева. Помнилось отставному генералу, что учился он в академии внешней разведки с каким-то Бабаевым, но куда того отправили, на запад, юг, восток или вообще в расход, оставалось тайной за семью печатями.

Досье принес Оболенский, курировавший связи с парламентом. Принимая от него папку, Литвин поморщился и спросил:

– Что такая тонкая?

– Помилуйте, Георгий Олегович!.. Он же в Думе без году неделя… Со временем станет толще.

– Не станет, – сказал Литвин.

Оболенский усмехнулся краешком рта. Намеки шефа он понимал в единый миг и без подсказок.

– Пригласить ребят из ГСК [65]?

– Нет. Своих привлекать не будем.

Литвинов взглянул за фотографию и покачал головой – не помнил он того Бабаева в лицо. Затем вскинул глаза к потолку и придумался. В империи Дениса Ильича Полуды шеф безопасности обладал немалой властью и мог решать самостоятельно множество вопросов. Устранение депутата, ничем себя не проявившего на политическом поприще, но успевшего вызвать недовольство влиятельных лиц, являлось мелким вопросом. Гораздо более мелким, чем, например, несчастные случаи, которые скоро произойдут с менеджерами «Газприма» и торгово-экономического банка… И Литвинов размышлял сейчас не о том, казнить или миловать Бабаева, а о том, кому поручит эту акцию. В кандидатах не было недостатка.

Наконец он молвил:

– Привлечем Аденому. Он недешево стоит, но в его бригаде аккуратные работники.

– Я бы других посоветовал, – произнес Оболенский. – Арбатскую группировку, где лидером Два Кадыка.

– Почему?

– А вы в папочку загляните, Георгий Олегович. Личные счеты у них с этим Бабаевым.

Литвинов просмотрел досье, ухмыльнулся, пробормотал: «Ловок! Номера оттяпал!» и одобрительно кивнул.

– Пусть Два Кадыка. Но чтобы сработали чисто! Никакой стрельбы на улицах, никакой поножовщины в ресторанах, никаких свидетелей! В тихом месте пусть сделают и лучше за городом. Сроку им дай… мм… ну, скажем, восемь дней. Ставка «депутатская», категория «Б» согласно нашему прайс-листу.

– Будет исполнено, Георгий Олегович.

Оболенский исчез, а Литвинов принялся раздумывать о менеджерах «Газприма» и банкирах ГТЭБ. Двоих предполагалось убрать легально, вызвав на дуэль, к чему имелись основания: один был женолюбом, другой – тайным гомиком. У третьего, члена правления ГТЭБ, имелась дача в Подмосковье с садом и бассейном, куда он наведывался круглый год; вода еще не замерзла, и Литвинов подумал, что нужно устроить налет на дачу, связать клиента проволокой и утопить в бассейне. Для острастки! Чтоб у остальных в животе холодело и колени тряслись… Четвертый, самая крупная фигура, входил в совет директоров «Газприма» и отличался осторожностью: ездил на бронированном «кадиллаке» с хорошей охраной, не посещал тусовок и контактировал лишь с немногими коллегами и собственной семьей. Тут был нужен снайпер, дорогой специалист, а для гарантии – два или три… Но, обдумав проблему, Литвинов решил, что лучше все-таки взорвать – вместе с «кадиллаком» и охраной.

Информация к размышлению

Газета «Дело чести», 27 сентября 200… года

Циркулирующие по Москве слухи о первом поединке, состоявшемся между депутатами Государственной Думы, абсолютно достоверны. Дуэль произошла в минувшую субботу, в элитном клубе «Лепрозорий». Героями дня (точнее – вечера) стали независимый депутат нижней палаты А.С.Бабаев и парламентарий С.А.Чумаков, личность одиозная, приверженная анархизму самого грубого толка. Причина дуэли – несовпадение политических взглядов, повлекшее оскорбления как словом, так и действием (разумеется, со стороны Чумакова). Бабаев уложил его одним выстрелом. Секундантами с его стороны были…

* * *

Газета «Дуэльный вестник», 27 сентября 200… года

Оказывается, у депутатов Госдумы тоже есть честь и достоинство, которые они готовы защищать с оружием в руках. Это продемонстрировал инцидент в «Лепрозории», закончившийся гибелью депутата Чумакова – пуля другого депутата, Бабаева, уходила ему точно в лоб. Говоря откровенно, Чумакова (более известного как Степа Чума) не жаль, так как он давно уже обладал сомнительной славой скандалиста, драчуна и персоны, близкой к преступным кругам. Чем еще проводить его в вечность, как не народной присказкой: ну, Степа, ты нарвался! Что до Бабаева, то этот депутат темная лошадка, попавшая в Думу неведомым путем. По слухам, он из бывших офицеров и, вероятно, не разучился держать в руках оружие. Причиной дуэли стала женщина, одна из «Арбатский ведьм», выступавших в тот вечер в «Лепрозории». Чему не приходится удивляться – при виде этих красоток у любого парламентария не старше семидесяти закапает слюна. Кстати, напомним, что Бабаев уже известен как поклонник прекрасных дам: 28 июля он вступил в схватку с группой молодых людей в ресторане «Эль Койот» за благосклонность Елены Амораловой, нашего бесценного секс-символа с тринадцатого канала.

* * *

Газета «Сатисфакция», 28 сентября 200… года

…И, наконец, пара слов о депутатской дуэли в «Лепрозории» вернее, о поводах к ней. Чего не понапишут конкуренты из «Дела чести» и «Дуэльного вестника», чего только не нагородят! Будто стрелялись из-за женщины, из-за политики или по иным причинам романтического свойства… Все проще, много проще! Истинная подоплека такова: оба дуэлянта были пьяны в стельку и захотелось им порисоваться перед публикой, блеснуть удалью. Палили они в белый свет, но Чумакову не повезло – пуля Бабаева (разумеется, случайно) угодила ему между глаз.

* * *

«Берлинен цайтунг», 5 октября 200… года

Нравы русской столицы. Что изменилось за двести лет?

От нашего собственного корреспондента Вернера Тойфеля

Пару веков назад Россия считалась дикой страной, где по улицам бродят медведи, а народ, помолившись в церкви и попарившись в бане, пьет водку и дерется на кулачках. Двадцатый век немногое изменил в этой картине – разве что молитвы заменились партсобраниями. Что же принесло новейшее время? Пожалуй, самой значительной метаморфозой является исчезновение медведей, которых кушали в голодные двадцатые, голодные тридцатые и сороковые, а доели в голодные девяностые, в период распада СССР и чудовищной инфляции. В остальном все как будто бы без перемен. Церквей и верующих стало больше, чем при коммунистическом режиме, но партсобраний никто не отменил, их число даже выросло, так как партий в России столько, что хватило бы на всю Европу. Самое загадочное, что с одной и той же программой могут выступать несколько партий, искренне декларирующих идеи единства, справедливости, поддержки президента и тому подобное. Лишь русский человек способен усмотреть различия между ними и решить, кто достоин его драгоценного голоса. Среди российских политиков очень мало женщин, но многие голосуют именно за них, независимо от партийной принадлежности. Почему? А потому, что они – не мужчины.

Что касается пьянства и побоищ, двух других национальных забав, то двадцать первый век не слишком изменил ситуацию. Хотя в чем-то прогресс налицо: пьют не только водку, но виски, бренди, шнапс, текилу и все остальное, а дерутся уже не на кулачках, а с применением гранат и пистолетов. В этой связи напомню указ российского президента, воскресивший дуэли – событие, которое летом широко обсуждалось в западной и мировой прессе и которое, возможно, станет препятствием для вступления России в ВТО. Однако я считаю, что данный указ – меньшее из зол; в конце концов, если два идиота решили стреляться, то это делается по правилам и с помощью довольно безобидного оружия, так что у них есть шансы выжить. Гораздо серьезнее и опаснее рядовая практика – я говорю не о бесчинствах милиции, а о том, что происходит на улицах Москвы, в домах, во дворах, на стадионах и даже в элитных клубах. Ужас! Ужас, ужас, ужас!

Не далее, как на прошлой неделе, я, ваш корреспондент, посетил московский ресторан, который считается приличным и очень дорогим – обед здесь обходится много дороже, чем в «Опернкафе» [66] Но, несмотря на цены, зал был полон, причем гости не столько ели и пили, сколько напивались. Драка была неизбежна, и она вспыхнула в первом часу ночи, когда пятеро мужчин, под гогот публики, стали насиловать официанток. Но официанток было меньше, чем гостей, и те, кому не досталось сладкого, набросились на счастливчиков. Мерзавец, сидевший за соседним столиком, вытащил из портфеля базуку и разнес бар, после чего началось побоище. В воздухе свистели пули и осколки, после взрыва гранат вылетели окна, на кухне вспыхнул огонь… Самое время для нормального человека убраться прочь, но я не из пугливых. Где бы я ни очутился, я помню о долге журналиста, который укладывается в два слова: увидеть и рассказать.

Я ужасался, но смотрел. Как всегда, милиция не торопилась; здесь полагают, больше покойников, меньше хлопот. Что до происходящего, то в Москве это считается не дракой, не побоищем, не смертоубийством, а «разборкой». Боюсь, моим читателям не понять смысл этого сугубо русского термина.

Итак, я ужасался, но смотрел! Я слышал стоны раненых, затоптанных ногами, и крики женщин, которых, срывая с них одежду, тащили на пол, под столы; я видел, как потоком льется кровь, как бьют по голове бутылкой, стреляют в промежность, всаживают нож под ребра, выковыривают вилками глаза, режут горло битым стеклом… Я запомнил одного дикаря – из тех, кого тут называют «лицом с кавказской внешностью». Монстр, настоящее чудовище! Размахивая огромным, побуревшим от крови топором, он…

* * *

«Литературное обозрение», 5 октября 200… года

«Издательский дом «Афродита» объявил о предстоящей публикации нового романа Ш.Бронтеевой «Мой чеченский принц». «Дрянная девчонка» Шарлотта Бронтеева, авторесса, пишущая в жанре физиологической прозы, снискала скандальную известность благодаря своим книгам, которые балансируют на грани между эротикой и откровенным порно. Неувядающий интерес публики к ее творчеству огромен и подогревается тем, что, по утверждению Бронтеевой, ее книги документальны, а в качестве главной героини постельных приключений выступает сама писательница. Зная ее привычки (в частности, пристрастие к спиртному) в это легко поверить.

Как заявил на пресс-конференции глава издательского дома «Афродита» г-н Помукалов, новое произведение Бронтеевой также имеет документальную основу. Мужчина, зашифрованный кодом «чеченский принц», якобы известная на Москве личность, но кто он такой пока не раскрывается. В книге будет не менее шастидесяти сцен в постели, не считая пикантных эпизодов в ванной, зоопарке, на письменном столе и так далее. Еще г-н Помукалов сообщил, что после выхода «Принца» авторесса вновь подаст заявления в Союз писателей России и Союз писателей Москвы. В прошлом она делала это неоднократно, но в приеме ей было отказано.

* * *

«Оппозиционная газета», 5 октября 200… года

Дожили! Уже депутаты убивают друг друга! Не удивительно, что это случилось в «Лепрозории», закрытом клубе для распущенной богемы и жирующих подонков!

Есть, однако, новости поважнее: «Газприм» вмешался в схватку за сахалинскую нефть. Но исход борьбы не очевиден, ибо у «Газприма» есть серьезный конкурент – «Российская нефтяная компания» олигарха Пережогина. Два хищника, государственный и частный, сошлись в битве за народные богатства россиян…

* * *

«Вечерняя Самара», 6 октября 200… года

Вторую неделю перед зданием городской администрации дежурит пикет обманутых дольщиков. В его составе – Ильяс Курмуков, чемпион России по стрельбе из спортивного пистолета. Курмуков вызывает на дуэль губернатора Самары, так как имеются подозрения, что именно он отвел землю для застройки группе мошенников, ныне исчезнувших вместе с деньгами трехсот двадцати двух горожан. Губернатор на вызов не реагирует. Это привело к возмущению общественности Самары, требующей досрочной отставки чиновника.

* * *

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 6 октября 200… года

Нашей газете удалось взять интервью у Максима Волкодава, депутата Госдумы и видного члена Пятого Интернационала. Главной обсуждавшейся темой явилась так называемая «депутатская дуэль» в клубе «Лепрозорий», жертвой которой пал С.Чумаков. Отвечая на вопрос, не боится ли наш собеседник разделить его участь, г-н Волкодав сказал, что профессия депутата всегда была опасной, но хотя сейчас опасность возросла, это его не пугает. Одно дело, когда некий Бабаев стреляется с анархистом, фигурой неопределенных политических очертаний, и совсем другое, если его противником будет большевик, избранник народа. Народная рука тверда! Народ не промахнется по своим врагам!

* * *

«Театральный монитор», 7 октября 200… года

От нашего собственного корреспондента

Напряженная ситуация, возникшая в Большом театре всвязи с постановкой балета Зураба Церетшвили «Белое солнце пустыни», наконец исчерпана, и премьера состоится, как намечалось раньше, 12 октября. Напомним, что предметом раздоров явилась партия Гюльчетай, из-за которой спорили солистки Большого Анастасия Виленкова и Елена Шанга. Дирекция театра приняла соломоново решение, оставив ту и другую на скамейке запасных, так что в первом составе Гюльчетай будет танцевать юная звезда Анфиса Чеховская. Мужские партии распределились следующим образом: красноармеец Сухов – М.Поречкин, Петруха – М.Галкинд, Саид – Е.Петросьянц, Верещагин – Г.Хазанинов; на роль Абдуллы приглашен великолепный танцор и мастер боевых искусств с Тайваня Джеки Чан. Среди жен Абдуллы тоже ожидаются несколько зарубежных звезд – Моника Белуччи и, возможно, Шерон Стоун. Сейчас, за пять дней до премьеры, билеты продаются по цене от восьмисот до трех тысяч долларов. Но это не предел, и завтра цены могут возрасти, если дирекция театра порадует публику сюрпризом. Дело в том, что в фильме, послужившем основой либретто, есть персонаж, который упоминается, но на экране не появляется. Это Джавдет, смертельный враг Саида, о котором Саид просит Сухова: «Встретишь Джавдета, не убивай его… Он мой…» Джавдет введен в спектакль, но кто будет его танцевать, пока что тайна. Называют имена многих прекрасных актеров, мастеров балета: Д.Нагиевского, Н.Фоменкова, Е.Сидиханова и даже Нюрку Сердючку.

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

Представитель президента в Думе Б.К.Пуук обратился к спикеру нижней палаты Г.М.Бурмистрову с просьбой срочно обсудить положение на Кавказе – в первую очередь, проблемы, связанные со спорными автономиями. По словам президента, переданным Б.К.Пууком, «Дума должна выработать четкую позицию в отношении Абхазии, Южной Осетии, Карабаха и других территорий, объявивших о своей независимости или желающих войти в состав РФ». Сессия, посвященная этим вопросам, назначена на 9 октября сего года.

Глава 10, в которой Бабаева пытаются убить

Кто здесь хозяин?

Кто платит за масло?

Кто платит за женщин?

И кто, кто платит за сирийские духи?

Лион Фейхтвангер, «Иудейская война».

Сладка жизнь депутата, народного слуги! Сидишь себе в мягком кресле, слушаешь умные речи, глядишь на государственных мужей и, голосуя, ощущаешь, как трепещет под ладонью руль правления державой. После утренней сессии отправляешься в бар с коллегами, принимаешь для бодрости стопку, ешь шашлык или бифштекс, выходишь, сытый и довольный, к журналистам, что пасутся в коридорах власти; алчут они твоей мудрости, а молоденькие журналистки – всего остального, чем располагает депутат. Можно выбрать и отвести в свои апартаменты, благо перерыв не короток… Потом идешь на вечернюю сессию (можно, кстати, не ходить), а после нее – в ресторан или в клуб, чтобы подкрепиться основательно и поискать чего-нибудь на сладкое. Всюду рады депутату! И депутат тоже рад особенно если выпадет случай отправиться с комиссией в Париж, или в Лондон, или хотя бы в Копенгаген… Сладка депутатская жизнь!

Это с одной стороны, а с другой…

Сидишь часами в кресле, поясницу ломит, сердце колотится, уши вянут от бесконечного потока слов, а лица вокруг такие, словно в зоопарк попал, в гнусный обезьянник. Суешь карточку в щель УПГ и знаешь, что твой голос – ноль; все предрешено, и все повернется туда, куда захочет дрессированное стадо «муромцев», аграриев и патриотов. С горя хлопнешь стопку в перерыв, потом – другую-третью, выйдешь к журналюгам-хищникам и пошлешь их на три буквы. Плюнешь, спустишься вниз, сядешь в машину и будешь слушать с ужасом, не тикает ли где – может, взорвать тебя решили?… Проедет «джип», шарахнешься – может, в нем убийцы?… В парадную войдешь озираясь – не ждет ли кто с гранатой и обрезом?… Но это половина бед, а другая – люди, убогий наш народец. Так и лезут к депутату, лезут, просят, требуют того и этого, пятого и десятого… Чтобы хлеб не дорожал, чтоб лекарства были, а чиновники не хамили… Поневоле завопишь: дал я вам себя избрать, чего же вы еще хотите?! Так и проходит время – то бандитов ждешь, то на сессиях сиднем сидишь, то собачишься с электоратом, некогда поесть и некогда пописать… А в Парижи и Лондоны ездят другие!

Тяжела, тяжела депутатская жизнь…

Однако Али Саргонович не унывал, а нес свой крест с мужеством рыцаря, что проливает кровь за Гроб Господень, сражаясь с сарацинами. Правда, были в этом крестовом походе и светлые минуты, наполнявшие Бабаева чувством исполненного долга: комитет, то бишь Клуб Дегустаров, собирался дважды, выпивал по ведру «Залпа «Авроры» и «Особого думского» и решал державные проблемы эффективно и лихо. С серпом, звездой и молотом разобрались, бизнесмена из Пскова, наложившего лапы на спутник, припугнули налоговой полицией и Колымой, но спутник не отдали никому постановили числить его в комитетском резерве. Гагарина решили не считать национальным символом и запретить любые посягательства на космонавта все же он был человек, а не серп и молот, и память о нем принадлежала лишь его потомкам и мировой истории. Справившись с этой проблемой, рассмотрели запрос ПАСЕМ, партии сексуальных меньшинств, желавшей обзавестись своей символикой: два целующихся голубка на фоне голубого неба. Постановили: отказать, ибо голубь – символ мира, голубой цвет принадлежит ООН, а в рисунках птиц нельзя передать их принадлежность к одному и тому же полу. Проект вернули на доработку, с рекомендацией обдумать более ясные символы.

На этом заседании Бабаев встретил Игоря Петровича, последнего члена комитета и представителя ПАСЕМ (он, конечно, не удостоился чести быть принятым в Клуб Дегустаторов). Бледный, изящный, субтильного сложения молодой человек обладал изысканными манерами: двигался легким шагом и чуть-чуть припрыжку, сок пил лишь манго и мелкими глотками, мяса не ел, а пробавлялся морковным салатом с орехами. Одежда на нем была странная: обтягивающие лосины, сапожки с узором, рубаха с кружевами и что-то похожее на крылатку из зеленого шелка. Все это Бабаев счел знаками сексуальной ориентации Игоря Петровича, но отнесся к нему с вниманием, сожалея, что такой приятный кавалер не ценит волнующих душу ханум и пери. Но встреча с новым знакомцем оказалась недолгой: получив у ЭХМА выписку с отказом и доев салат, Игорь Петрович удалился в глубокой задумчивости – должно быть, размышлял над новым партийным гербом.

На неделе обсуждался проект Папы Жо о легализации постельного бизнеса: создание профсоюза путан в рамках сферы услуг и борьба с сутенерством. Проект был разработан капитально и предусматривал трудовые книжки для жриц любви, медкарты и особые журналы, куда заносится вид услуги, сумма и фамилия клиента – конечно, с паспортными данными. Идея вызвала сочувствие у многих, но «Матери России», поэт и адвокат, а также коммунисты и аграрии возражали – не в принципе, а против слишком точных данных о клиентах. Лидер нацлибералов взбеленился, обозвал оппонентов фарисеями и начал было открывать бутыль с нарзаном. Но до водных процедур и кулачных боев не дошло – Владимир Маркович вдруг махнул рукой и заявил, что согласен доработать предложение.

Разведка, догадался Бабаев. Демарш с путанами – проба сил перед более серьезной акцией, возможно связанной с другом Саддамом, которого Папа Жо намерен одарить московским гостеприимством. Как опытный политик, запускает он фейерверки и глядит, у кого какой глаз прищурится…

В перерыве, столкнувшись с Папой Жо у доски объявлений, Бабаев пожал ему руку.

– Поздравляю, Вован.

– Не с чем, Алик. Завалили коммуняки бедных девочек. На словах за народ, а трудящихся женщин им не жаль! Вышли бы сами на панель, гниды красные! Это им не Зимний брать!

Он мог еще долго распространяться в том же духе, и Али Саргонович уточнил:

– Я не про твою инициативу, я про твою выдержку. Ведь никого не полил лимонадом! Молодец!

Владимир Маркович уставился на Бабаева в недоумении, потом сообразил, за что его хвалят, и произнес:

– Во-первых, я поливаю не лимонадом, а нарзаном, что для здоровья исключительно полезно. А во-вторых, пойми, я ведь не со зла… я, в сущности, добрый человек и даже баб уважаю. Просто полива – часть моего имиджа. Знаешь, сколько я за него заплатил?

Подскочили репортеры, забросали Папу Жо вопросами и увлекли в соседний бар, где подавали пиво «Дипломат», «Федеральное» и «Пролетарская диктатура». Но зычный его голос долго еще разносился по коридорам:

– Вы говорите, куртизанки? Почему я за них? А что вам не нравится в куртизанках, любезный?… Я – национал-либерал! Это значит, что я ратую за страну и все ее население, за русских, чукчей и татар, за космонавтов и куртизанок! Это либеральное и единственно верное понимание национализма, а остальное – фашизм, шовинизм, антисемитизм и прочие «анти»! Вы что, антисемит? Нет? Тогда почему вы против куртизанок? Все-таки не против? Лучше, уже лучше… Эй, там, пиво откройте! «Федеральное», конечно! Я пролетарскую мочу не пью!

Отключив усилием воли голос Папы Жо, Бабаев повернулся к стенду с информацией. Тут было много интересного: список ведомственных дач – с призывом подавать заявки; постановление суда – о том, что бывший депутат Рылеев осужден на восемь лет; программы ближайших заседаний – девятого числа были назначены слушания по Абхазии, Южной Осетии и другим конфликтным регионам; объявление демократов, приглашавших отметить двести лет со дня рождения Линкольна. Также сообщалось, что на грузинское село упала бомба – к счастью, не взорвавшаяся. По этому поводу был заявлен протест по дипканалам, но Министерство обороны заверило грузинскую сторону, что бомба – не российская. Российские бомбы взрываются всегда.

В самом низу был пришпилен листок с извещением о премьере в Большом театре. «Белое солнце пустыни», 12 октября, билеты по депутатской квоте – в комнате 325… То, что надо, полумал Бабаев. Можно сказать, знак Аллаха или провидения! Он представил, как идет в театр с Ниной, с дорогой своей афсунгар, и счастливо улыбнулся.

* * *

Доклад по кавказской проблеме сделал спикер Бурмистров, что подчеркивало ее важность, а также являлось реверансом президенту. Собственно, был целый ряд вопросов, касавшихся Кавказа, и все как один скользкие: признание или не признание самопровозглашенных республик, свары с Грузией, недовольной присутствием миротворцев, приток в Россию нелегальных гастрабайтеров, укрепление новой границы, тайная помощь чеченским террористам, и, наконец, политика Азербайджана, мечтавшего направить свою нефть в обход российской нефтяной трубы. Целый клубок проблем, шипевших и исходивших ядом точно гадюки! Но Бурмистров выбрал то, что указали свыше: Абхазия, Аджария, Южная Осетия и Карабах.

Признать их или не признать?… Как обычно бывает в политических играх, твердого «да» или твердого «нет» здесь не существовало. Ждали прецедента, которым стало бы отделение Косова от Сербии или, к примеру, басков от Испании. Последний вариант был фантастическим, но первый вполне реальным, сулившим простор для спекуляций и всевозможных инициатив. Признает Запад Косово, и карта Европы тут же изменится; может, даже Украина сама себя располовинит на голубых и оранжевых. Что уж говорить о мелочах, о Приднестровской республике или Абхазии!

Но пока – ни «да», ни «нет»… Впрочем, глава государства, поставив перед Думой сей вопрос, не надеялся на кардинальное решение. Важнее было показать свой интерес к проблеме, чтобы новые друзья особенно заокеанские – сообразили: если отнимется что-то от Сербии, то что-то прирастет к России.

Дебаты оказались бурными. Левые, включая «чистокровных коммунистов» и Пятый Интернационал, стояли на том, что угнетенные тиранами народы следует освободить, а тех, кто будет препятствовать процессу, развешать на фонарных столбах. Правые, демократы и «персюки», призывали к осторожности, напоминая, что Кавказ велик, столбов там много, так что места хватит всем. К тому же Запад не одобрит радикальных мер и резких заявлений, что скажется на инвестициях, кредитах и вступлении России в ВТО. У центристов, то есть у пропрезидентских партий, мнения разделились: «муромцы» ждали руководящих «це-у» и вздыхали по абхазским мандаринам, с коими не сравнятся ни испанские, ни турецкие, а лидер аграриев Придорогин склонялся к половинчатым решениям – не признавать, но ввести по дивизии в каждый спорный регион. Что до «патриотов», то их больше занимали проблемы нефти, газа и трубы. Не удивительно; ведь ППП объединяла хозяйственников, бывшую номенклатуру, что перекрасилась сначала в демократов, затем в сторонников «Наш дом – Россия» и, наконец, в центристов. Всегда и везде они отстаивали справедливость, понимая под этим свой карман.

Нацлибералы не были, по серьезному счету, ни левыми, ни правыми, ни центристами, но могли при случае оказаться в любой позиции и в любом месте. Такая гибкость ценилась, и соратники Папы Жо сидели в креслах по три, а то и по четыре срока. В данный момент они поддерживали левых, но не ради борьбы с тиранией, а потому, что Владимир Маркович имел имперские замашки; грела его сердце мысль о возвращении Кавказа и прочих стран и территорий – от Аляски на востоке до проливов на западе. О проливах он выражался туманно: иногда это были Дарданеллы, а иногда – Гибралтар.

Прения шли по нарастающей, депутаты вскакивали с мест, азартно размахивали руками, толпились в проходах у микрофонов. Кавказ для России был открытой раной, и всяк старался изложить свой рецепт лечения: то ли прижечь огнем из пушек, то ли зашить колючей проволокой вдоль границ, то ли сбрызнуть бальзамом льгот и денежных вливаний. Но постепенно тема депутатских выступлений изменилась, перетекла каким-то чудом от осетиноабхазских проблем к нефти и газу, к трубопроводу в обход российских рубежей и ценовой политике «Газприма». На последнем моменте задержались.

– Мироеды! – орал Рубайло. – Семь шкур дерут! Даром, что государственные, а державе – не налог и прибыль, а шиш в кармане!

– Украину задавили! – вторил ему демократ Погребняк. – Скоро с Лукашенко нас рассорят!

Угрюмов, третий человек в РПКЛ, пробился к микрофону и сказал, мрачно сдвинув брови:

– Это пиявка на теле страны. Присосалась к общественным богатствам, жрет их, перегоняет на запад в так называемый стабфонд! Это не газ и нефть, а наша кровь пролетарская! – Тут он стукнул кулаком в грудь. – И пьют ее люди с волосатыми сердцами!

– Вы, батенька, поаккуратнее в выражениях… – начал спикер, но его перебили выкриками с мест:

– Правильно Угрюмов говорит!

– Зажрались господа у государственной кормушки!

– Там ведь и частный есть капитал! А кто владельцы?

– Ревизию им! От Счетной палаты!

– Зачем от Счетной? Сами комиссию организуем!

Бабаев привстал в удивлении, озирая разбушевавшийся парламент. Затем повернулся к соседу, к Кузьме Находкину.

– Что за крик? Почему? Вроде о другом говорили, про Кавказ…

– Проплачено, вот и кричат. Финансы отработать нужно, – с меланхолическим видом пояснил КВН и пропел вполголоса: – Финансы, финансы, волкам авансы…

– Не обращайте внимания, БАС, – заметил ФБР-Рождественский. Смотрите, любуйтесь… Что у микрофонов творится! Прямо танец с саблями!

– Пятое па марлизонского балета, – поддержал КВН. – В перерыве к Жорику пойдем, коллеги?

– Заметано, – откликнулся ФБР.

Тем временем страсти не утихали.

– Менеджеры у них, блин! Большие экономисты! – ревел Волкодав из Пятого Интернационала. – Это что за экономика такая? Даже не пещерная, а панельная!

– Жадные придурки! – вторили его коллеги. – Из-за них теряем союзников на Кавказе!

– Теряем! – выкрикнул кто-то из «персюков». – Уже трубу прокладывают от Каспия на Ереван и прямо в Турцию!

– Успокойтесь, судари мои, – снова вмешался спикер. – Какая труба на Ереван, какая Турция? Бред! Армения от турок натерпелась и испокон веку тянется к России. Ясно, как шесть по…

Бурмистрова опять прервали – на этот раз Погромский, дорвавшийся до микрофона.

– Хорошо, что Армения тянется к России. Плохо, что там живут армяне! – рявкнул генерал. – Говорите, от турок они натерпелись? Ну и что? Мы – православные, господа, люди простые и честные, доверчивые папуасы. Не исповедуем еврейский принцип: от кого выгода, тот и друг! А армяне это знают… Так что не сомневайтесь – будет, будет труба в Ереване!

Щеки Бабаева вспыхнули. Внезапно он ощутил себя армянином, да еще с примесью дикой ассирийской крови; она кипела и взывала к отмщению. «Меред кунем! Ах ты чуян убогий!» – сквозь зубы пробормотал он, вставая. Затем перешагнул через ноги Рождественского, выбрался в коридор и устремился к микрофону.

Многое хотелось ему сказать. Что армяне – древний народ, народмученик и народ-воитель со времен Давида Сасунского; что приняли они Иисуса и крест, когда предки Погромского мазали жиром деревянных идолов; что писали армяне книги, строили храмы и дворцы и сражались с врагами и было так тысяча, две и три лет назад. Достойный народ, не запятнанный изменой, отстоявший землю свою и честь от римлян и гуннов, от персов и арабов, от монголов и турок! А к русским армяне пришли с открытым сердцем, как братья к братьям, как христиане к христианам! И нечего болтать про ереванскую трубу… Трубу, конечно, строят, но вовсе не в Армении, а в Грузии.

Но пока Али Саргонович пробирался к микрофону и ждал своей очереди, гнев его утих, кровь охладилась, а разум подсказал другие слова. Решил он напомнить, что обсуждаются сегодня не «Газприм» и нефтяные трубы, а судьбы народов, что смотрят на Россию с надеждой и доверием. И если не можем мы пока принять к себе Абхазию, Осетию и прочие осколки великой державы, так скажем им хотя бы: мы не забыли о вас! Вы для России не пыль на ветру, вы наши соотечественники! И мы вас в обиду не дадим!..

Так хотел сказать Бабаев и потянулся уже к микрофону, как вдруг его оттолкнули, и что-то потное, сопящее, лысое возникло перед ним словно шайтан из преисподней. Толкнули не только его – вскрикнула женщина, стоявший рядом депутат чуть не упал, и очередь возмущенно загудела.

Согнув палец, Али Саргонович постучал по голому черепу Рубайла.

– Эй, хакзад! Моя очередь говорить. Отойди-ка в сторону.

Депутат-пролетарий обернулся и поднял пудовый кулак. Левон Макарович Рубайло был человеком широкой души и нехитрых правил: пить, так ведрами, прикуривать, так от паяльной лампы, бить, так президента. Впрочем, депутатами он тоже не брезговал, пол и возраст не различал, ибо борцы за идею не больше склонны к компромиссам, чем светлой памяти Павлик Морозов.

– Прочь с дороги! – прошипел Рубайло, демонстрируя кулак. Не вводи, свиная харя, в грех! Не видишь, кто перед тобой? Народ! Прям из горячего цеха!

– Видел я тебя в мазаре [67] в белых тапочках, – сказал Бабаев и добавил пару фраз на персидском. – Говорить будешь в свой черед. Хотя не думаю, что у тебя в башке есть дельные мысли.

Рубайло метнул кулак, затем другой; Бабаев поймал их и крепко стиснул пальцами. Очередь шарахнулась врассыпную, Дума замерла. Лишь спикер Бурмистров что-то бормотал под нос и благостно улыбался.

– Да я тебя… как папу Карлу! – просипел пролетарий, напирая на противника. Но Али Саргонович стоял как скала. Рубайло был крепким мужиком и весил побольше центнера, но с белым медведем сравниться не мог – шея хоть и толстая, а все же не того размера. Бабаев скрутил бы его без проблем, да место не подходило – все же не украинская Рада, где потасовки каждый день.

– Что ждешь, Левон Макарыч? – выкрикнул кто-то. – Вызывай! Или перегорел в горячем цеху?

Рубайло вырвался и отступил от микрофона. Лицо его шло красными пятнами.

– Завтра поутру… чтоб защитить… достоинство мужицкое… завтра, сталбыть, я тебе мозги вышибу, паскуда. – Он вскинул кулак и проревел: – Крепка рука у ворошиловского стрелка! Пачками клали этаких в Афгане! Ордена имеем!

– Будет что перед гробом нести, – сказал Али Саргонович и отправился на место. Выступать ему расхотелось, исчезли нужные слова, и размышлял он сейчас о том, как некстати пришлись эта ссора и дуэль. В субботу Нина приезжает, в воскресенье – премьера в Большом, как-никак байрам [68], и лучше обойтись без трупов. Но не обойдется…

Джабр! – подумал он. Что поделаешь, джабр!

* * *

Стрелялись в восемь утра, в Битцевском лесопарке. Место, выбранное секундантами, было безлюдным и удобным – прогалина в сорок пять шагов, окруженная деревьями, неподалеку – шоссе, а в полукилометре – забегаловка с пивом, шашлыками и интересной вывеской «Чтоб вы сдохли». По этой ли причине или по какой другой пустырь в будущие дни станет излюбленным для дуэлянтов и назовут его в прессе «депутатским пятачком». Что до хозяина забегаловки, то он разбогатеет на любопытствующих и журналистах, отстроит новый кабак и составит договор с московской мэрией об эксклюзивной аренде хлебного места на девяносто девять лет.

По договоренности приехали без помпы: с каждым из поединщиков лишь шофер и секундант. Кроме этих шестерых были еще табиб Калитин, на случай оказания скорой помощи, и чиновник-регистратор ОКДуП Мурашкин с телекамерой. В секунданты Бабаев выбрал Ахматского, за рулем сидел Гутытку, а с Рубайло приехал депутат Печерников из Союза председателя Мао. Али Саргонович знал его только в лицо, но помнилось ему, что Печерников не криклив, в парламентских сварах не замечен и вообще себе на уме. Даже странно, что такой нескандальный человек – маоист и левый крайнего толка.

Машины поставили в двух концах пятачка, секунданты отмерили двадцать шагов, зарядили и выдали оружие. Насчет пистолетов Бабаев был спокоен – его личные, привезенные из Тулы, хорошо пристрелянные.

Поединщиков развели на позиции. Мурашкин поднял камеру, готовясь снимать. Физик Михал Сергеич – строгий, как на похоронах или при каком-то важном научном опыте, – занял место у «тойоты» и вытащил белый платок. Но Печерников не спешил отойти в сторонку, а, повернувшись к Бабаеву спиной, что-то втолковывал своему дуэлянту. «Спокойнее… не торопитесь…» – донеслось до Али Саргоновича. Рубайло и правда казался возбужденным – глаза лихорадочно блестят, щека подергивается. Если и случилось ему бывать в Афгане, то вряд ли он стоял под пулями – скорее ползал и лежал. Но насчет Афгана и воинских подвигов Рубайло были крупные сомнения – в присланном Бабаеву досье сообщалось, что в армии он не служил по причине паховой грыжи.

– Пусть врач измерит давление, – сказал Печерников и покосился на шоссе.

– Зачем? – спросил Бабаев, тоже посматривая на дорогу. Она была пустынной.

– Для протокола, – с важным видом произнес Печерников. – Есть возражения?

– Нет, – ответили одновременно Бабаев и Ахматский.

Калитин достал из саквояжа тонометр, направился к Рубало, затем – к Али Саргоновичу.

– Пульс – шестьдесят, давление – сто двадцать на семьдесят… Ваш противник в худшей форме. Волнуется!

– Ничего, – сказал Али Саргонович. – Скоро перестанет.

Калитин сделал большие глаза.

– Вы его убьете?

– А ты как думаешь?

Белый платок подрагивал в пальцах Ахматского. Печерников взглянул на часы и сморщился. Ждет чего-то, мелькнула мысль у Бабаева. Чего же?… Ему показалось, что с шоссе доносится рокот моторов. Звук становился все сильнее – видимо, машина приближалась.

– Готовы? – спросил Ахматский.

– Я готов, – откликнулся Али Саргонович и поднял пистолет к плечу, дулом вверх.

– Гхх-тов, – прохрипел Рубайло, повторяя жест Бабаева.

– Стреляете, когда я уроню платок, – произнес Михал Сергеич и повернулся к Мурашкину. – Что со съемкой?

– Уже идет. Можно приступать, – ответил регистратор. Он стоял за «тойотой», опираясь локтями на крышу салона и глядя на крохотный экранчик камеры. Гутытку и второй водитель опустили стекла, чтобы лучше видеть, но оставались на своих местах. Калитин и Печерников отошли в сторону, к деревьям.

– Ну, пусть вас рассудят демоны Максвелла. – Физик поднял руку с платком. – Начина…

На шоссе хищно взревели моторы, и два черных джипа ворвались на дуэльный пятачок. Из-под колес тормозивших машин полетела земля, закружились в воздухе опавшие листья, взвизгнули покрышки, распахнулись дверцы. Эта картина была знакома Бабаеву. Наблюдал он ее или делал то же самое не меньше сотни раз, и суть подобных акций хранилась в его памяти, запечатленная на уровне инстинктов. Суть была проста: а вот и мы! Кто не спрятался, мы не виноваты!

– На землю! – рявкнул Али Саргонович, в длинном прыжке бросаясь к «тойоте». Он сшиб с ног Ахматского и успел толкнуть его под днище автомобиля, когда из джипов выглянули стволы. Шесть автоматных стволов, как шесть глаз всевидящего сказочного дракона… Потом дракон зарычал, забился в судорогах, и над прогалиной свистнули пули.

Рубайло рухнул, как набитый сеном мешок. Протяжно завопил Печерников, и у Бабаева отметилось: громко кричит! Ранен, но жив. Он лягнул Ахматского, задвигая его поглубже под машину, прицелился и нажал на спуск. Из джипа вывалился автоматчик. На его груди расплывалось багровое пятно.

Стреляли, должно быть, секунды две или три. Прячась за колесом и прикрывая Ахматского, Али Саргонович сжимал бесполезный пистолет и что редко с ним случлось – молился. Не жизни просил, не пощады, а чуда чтоб обернулось изделие ПД-1, однозарядное и гладкоствольное, в «гюрзу», «кипарис» или, на худой конец, в «беретту». Но не бывает таких чудес! Не бывает, кого ни проси, Аллаха, Будду или Иегову…

Затем над его головой раздался грохот, и джип – тот, что слева – подпрыгнул, будто всадили в него снаряд из гаубицы. Грохнуло снова, и этот выстрел попал в бензобак; столбом взметнулось пламя, полетели обломки, кто-то заорал от боли и ужаса, и две фигуры в пылающей одежде поползли от адского костра. Бах, бах, бах! – и второй джип взлетел на воздух. Бах-бабах! – и горящие люди замерли. Вместо голов – кровавая каша, куртки тлеют, рыжие язычки огня весело отплясывают на плечах и спинах…

В обойме «громобоя» семь патронов, кончилась стрельба, подумал Бабаев и вылез из-под машины. Присел на корточки, протянул руку и помог выбраться доктору Михал Сергеичу. Тот был слегка ошеломлен. Протер очки, водрузил на нос и осведомился:

– Налет пришельцев с Сириуса?

– Нет, дорогой, эти из другого места. – Бабаев выпрямился и крикнул: – Табиб! Валера! Ты цел?

– Цел, Али Саргонович. – Калитин поднялся из кустов метрах в пяти от площадки. – У меня реакция хорошая. Жаль, пистолета нет. А вы, кстати, обещали!

– Будет, раз обещано, – буркнул Бабаев, вспоминая, что Калитин не только врач, но офицер морской пехоты и мастер биатлона. – Рубайло, похоже, мертв. Проверь и займись Печерниковым, табиб – он кричал, думаю ранен. И на рубайлова водителя взгляни, не пострадал ли… Где наш регистратор?

– Тут я. – Мурашкин вылез из-за багажника «тойоты», поднял камеру и с невозмутимым видом сообщил: – Все зафиксировано. Теперь сниму крупным планом. Для нашего отдела и для милиции.

– Вызывай их. Еще «скорую» зови и пожарных. – Бабаев на секунду призадумался. – Только, Мурашкин, требуй, чтобы из милиции солидный чин приехал, не кто-нибудь из лейтенантов. Майор, а лучше – полковник! Депутат я или не депутат? – С этими словами он распахнул дверцу «тойоты», наткнулся на ствол огромного ружья и буркнул: – Молодец, Гутытку! Бейбарс! Абулфатх [69]! Ну, вылезай, вылезай, народ должен видеть своего героя… Вылезай, говорю! Что сидишь?

– Ружье заряжаю, – ответил Гут. – Дед учил: дохлый волк – все равно волк. – Щелкнул затвор. Гутытку вылез, баюкая «громобой» в руках словно любимое дитя, огляделся, приосанился и заявил: – Эх, Леночка меня не видит… Мало-мало жаль!

– Я ей расскажу, – пообещал Бабаев и направился к покойникам. Гутытку и Ахматский шли за ним.

Зрелище было жуткое, а запах – и того хуже. Машины догорали, и в одной из них виднелись среди закопченых рваных обломков почернелые трупы. Этим троим выбраться не удалось, и пламя, пожрав одежду и кожу, лениво облизывало мертвецов, словно подготавливая их к кремации. Двое, которых добил Гутытку, обгорели меньше, а потому выглядели еще ужаснее: спины прожжены до ребер, по краям огромных ран запеклась обугленная плоть, осколки черепных костей плавают в кровавой луже. До убитого Бабаевым огонь не добрался; этот лежал на боку, раскрыв рот в предсмертной конвульсии.

Бабаев наклонился над ним, морщась от мерзких запахов.

– Вроде знакомый хадидж… Точно! Узнаешь?

– Его Коляном звали, – подтвердил Гутытку. – А другой нам не представился, но кричал много и грозил, пугал двумя кадыками. Теперь, должно быть, на чертей орет.

– Это как понимать? – спросил доктор Михал Сергеич – похоже, пробудился у него научный интерес. – Что за коляны? Что за кадыки?

– Арбатские бандиты, калантар. Подставил нас кто-то под пули. А кто, я кажется знаю. – Бабаев повернулся к опушке, где Калитин бинтовал Печерникову ногу. – Ну, Аллах знает, что послать шакалу, а что – льву!

Пронзительный вопль сирены долетел с шоссе. Мигали синие огни, мигали красные, визжали шины, спешили милиция, медики, пожарные… Над прогалиной тянуло смрадом, и поднимался к небу сизый дым. По щеке гангстера Коляна ползла вялая осенняя муха. В десятке шагов от него застыл депутат Левон Макарович Рубайло. Смерть стерла признаки возраста, и лица у них были как у братьев-близнецов. Сегодня им обоим выпала непруха… А при ином раскладе не исключалось, что Колян когда-нибудь тоже стал бы депутатом.

* * *

Только в полдень, когда закончили с формальностями и приехала труповозка, чтобы забрать убитых, Бабаев, Ахматский и Калитин уселись в машину и покинули залитый кровью, усыпанный обломками пятачок. Погода стояла солнечная, ясная, на небе – облачка, березы, клены и дубы красуются осенним убранством, сосны – точно золотые колонны в сказочном храме… Но на душе у всех четверых было тяжело. Гутытку, выбираясь из лабиринта аллей и дорожек, помалкивал, Калитин возился со своим саквояжем, проверяя, чего туда нужно доложить, и шептал недовольно, что ни бинтов, ни ваты, ни успокоительного не осталось. Бабаев, сидевший на заднем сиденьи с Ахматским, держал на коленях шкатулку с оружием и думал, как не повезло Рубайло – мог ведь пасть от честной руки, а убили его мерзавцы-отморозки. Физик Михал Сергеич смежил веки и задремал; вероятно, для его возраста и интеллигентных занятий впечатления были слишком сильные.

Наконец Бабаев нарушил молчание:

– Как себя чувствуешь, калантар? Сердце не прихватывает?

– Нет. – Глаза Ахматского раскрылись. – Я, Али, прожил жизнь, но к оружию не прикасался, не воевал и в армии не служил. Университет, аспирантура, диссертация, другая диссертация и работа, работа… так все и катится… Жизнь вроде бы мирная, благополучная, но было в ней столько всякого! Были друзья, бежавшие в Израиль, и партийные чистки, были смерти и самоубийства в девяностых, когда наука развалилась, было презрение детей – что ж ты, отец, на хлеб заработать не можешь… В общем, я закаленный человек. – Он вздохнул и добавил: – Знаете, что оказалось самым страшным? Зависть! Я думаю, от этой черной зависти и рухнула наша страна. Завистники – репеллент от умных и талантливых, а без ума и таланта разве выстоишь? Проклятая трость Фрасибула… сколько умных голов снесли, сколько талантов сгноили…

– Трость? – переспросил Али Саргонович. – Что за трость?

– Это, Али, термин социологии, а в основе его лежит притча из древнегреческих времен. Периандр, став правителем Коринфа, отправил гонца к милетскому тирану Фрасибулу, слывшему мудрецом, чтобы спросить о наилучшем способе удержания власти. Фрасибул привел гонца в поле и начал сшибать посохом самые высокие колосья. А потом велел гонцу отправляться назад и рассказать об увиденном.

– Понимаю, – кивнул Бабаев. – Я такое тоже видел. В Ираке видел, в Персии, в Египте… да, собственно, везде.

– Но те, что собирались нас убить – не высокие колосья, внезапно промолвил Гут. – Вообще не колосья. Не рожь, не овес, не пшеница… Сорняки!

Ахматский вздрогнул от неожиданности. Потом протер платком очки и спросил:

– Вас что-то мучает, молодой человек? Вы уничтожили их и теперь ищете оправданий?

– Не ищу. Если придется, я снова… – Джадид замолчал.

– Почему? Откуда такое ожесточение? – с грустью произнес Михал Сергеич.

– Родители мои погибли. Давно. Я стрелял и думал: такие вот убили отца, убили мать, – послышалось в ответ. – Ружье тяжелое… Но руки у меня не устали.

Снова воцарилась тишина. Машина выехала их парка, Гутытку включил сигналы, и они помчались к Варшавскому шоссе, мимо многоэтажных домов, бензоколонок, торговых центров и постов ГИББД. Никто не свистел им вслед, не махал повелительно жезлом, не пытался догнать и стребовать мзду; лейтенанты и сержанты козыряли и вытягивались, вытягивались и козыряли – некоторые даже обеими руками. Хоть депутат – опасная профессия, а все же есть в ней преимущества, подумал Бабаев.

Доехали до Шаболовки, и физик Михал Сергеич сказал:

– Кстати, Али… Мы с Сердюком покопались в бюджете, в северных ассигнованиях. Есть там неясные моменты. Вот, например, почтовый ящик Арзамас-22… Знаете, что это и где?

– Не знаю. Как это по-русски?… ни сном, ни духом, калантар. Арзамас – это ведь город, да? Разве их много?

– Город один, а при нем – закрытые зоны с секретными объектами, пояснил физик. – Например, Арзамас-17 – ядерный центр, у меня там знакомцы трудятся. Еще есть Арзамас-9… ну и всякое другое. А вот про двадцать второй я не слыхал!

– Я тоже. И что?

– То, что Арзамас – на широте Москвы, а все закрытые объекты финансируются обычным путем. Академия наук, Минобороны, Министерство авиации, резервный президентский фонд… Все, кроме Арзамаса-22. Этот ящик на северных средствах сидит и пожирает едва ли не половину.

Али Саргонович насупился.

– Получается, от него обида моим талды-кейнарам? И другим народам Заполярья? Расследуйте, калантар, очень прошу! Давно ли такая обираловка?

– С шестьдесят седьмого года, – сообщил Ахматский. – Очевидно, тогда и создали это заведение. Я справки навел – не в Думе, а среди коллег, физиков, химиков, математиков… Никто ничего не знает. Такое впечатление, что в землю этот объект закопали, в вечную мерзлоту, а сверху булыжником завалили.

– Булыжником… хмм… – протянул Бабаев. – Булыжник – оружие пролетариата, а наше – депутатский запрос. Вот и запросите с Сердюком. Надо, так мы комиссию организуем, поедем туда и разберемся на месте.

– Комиссия – это хорошо, – согласился физик. – Нас трое. Чем не комиссия?

– Tres faciunt collegium [70], – сказал Гутытку и затормозил у дома Ахматского.

* * *

Театр был переполнен. На премьеру собрались не просто сливки общества, а самые густые из них – можно сказать, сметана стопроцентной жирности. Кроме парламентариев из верхней и нижней палат здесь были министры культуры, финансов и чрезвычайных ситуаций, верхушка президентской администрации с самим Коноваловым, глава Центризберкома Троеглазов, генеральный прокурор с парой заместителей, сотрудники Счетной палаты, губернаторы и чиновники московской мэрии. Мелькали и другие лица, не менее важные в российском истеблишменте: Владимир Аронович Желтый, директор НРТ Капустин, банкир Семиряга с женой и любовницей, высшие менеджеры «Газприма», «Сбербанка» и РАО ЕС. На ярком фоне богатства и власти терялись журналисты, критики и всякая шелупонь из шоу-бизнеса, которым удалось проникнуть в зал; без этих, понятно, не обошлось, но рассадили их на галерке, подальше от чистой публики. Ждали президента или хотя бы премьер-министра, но, в силу занятости, они явиться не смогли; поэтому в императорской ложе расположился Кузьма Егорыч Бобрик, председатель Совета Федерации. Бабаеву тоже достались неплохие места – первая ложа бенуара.

Нина, посетившая утром элитного визажиста, была ослепительна. Разоблачаясь в гардеробе, Бабаев наткнулся на Помукалова – тот с отвисшей челюстью смотрел, как лалегун поправляет у зеркала прическу. Волосы Нины рассыпались по плечам, ее глаза сияли, и пальцы, порхавшие у виска, казались выточенными из слоновой кости.

– Ваша фемина? – спросил Мутантик, шумно сглатывая.

– Да, – гордо ответил Али Саргонович.

– Слушайте, а она настоящая?

– Нет, голограмма с обложки «Плейбоя», – буркнул Бабаев. – Что пялишься на мою женщину? Тут их вон сколько… Брысь!

Мимо, покачивая бедрами, прошла стройная дама с кошкой на плече. Кошка была в шикарных бело-рыжих мехах.

У Мутантика закапала слюна.

– Верно, бабцов тут хватает, – заметил он и удалился длинными прыжками охотника на львиц.

Бабаев и Нина проследовали в зал. Оркестр сыграл увертюру, взлетел занавес и действо началось. Сердце Бабаева дрогнуло: сцена изображала пустыню, такой знакомый для него пейзаж, и над барханами пылал огромный шар белого солнца. В центре торчала голова Саида, закопанного в песок, а вокруг него метался, подпрыгивал и размахивал саблей торжествующий Джавдет. Эта роль досталась зарубежной звезде Антонио Бандеросу, и, завидев его, публика сошла с ума: в зале и на ярусах люди поднимались с мест, аплодировали стоя, на сцену полетели цветы.

Явился красноармеец Сухов, прогнал Джавдета, откопал Саида и сплясал с ним танец нерушимой дружбы. Дальше все пошло по сценарию: выпорхнули жены Абдуллы в легких гаремных нарядах, завели хоровод, изящно поднимая ножки; Сухов и Саид сразились с басмачами, уложив их из пулемета, подаренного Верещагиным; Петруха признался Гюльчетай в любви и Абдулла зарезал обоих. Это было так трогательно, что Нина всплакнула, и ресницы пришлось накрашивать заново.

Юная прима Чеховская, танцевавшая Гюльчетай, была бесподобна, но Сухов и Саид тоже не раз срывали овации. Джеки Чан в роли Абдуллы бился с ними руками и ногами, копьем и клинком, секирой и китайской штуковиной под названием ганьцзыбянь [71]. Пиротехнические эффекты вызвали у публики восторг – особенно сцена, где Верещагин взрывает корабль с награбленным имуществом. Моника Белуччи (Фатима) и Шерон Стоун (Зарина) тоже в грязь лицом не ударили, хотя, конечно, до Чеховской им было далеко.

Четыре часа на сцене плясали, рубились кинжалами и саблями, кололи штыками, взрывали гранаты и умирали под звуки бессмертных мелодий Зураба Церетшвили, но в антрактах публика тоже не скучала, пила шампанское «Клико», закусывала бутербродами с икрой и обсуждала новости. Главных было две: дуэль Бабаева с Рубайло, которую прервал налет бандитов, и гибель видного банкира Гурченко, члена правления ГТЭБ. Труп банкира обнаружили в бассейне, на его собственной даче; руки и ноги Гурченко были связаны колючей проволокой, а к шее прикреплена двухпудовая гиря.

Последняя сцена была печальной: красноармеец Сухов пересчитывал жен Абдуллы и горевал над телами Гюльчетай и Петрухи. Нина снова прослезилась.

Враги. Эпизод 11

– С огнем играешь, Боря, – вздохнув, промолвила Кира Львовна. Ты вот рассказывал про этого человека, а представила, как он Эльвирочку убивает и Вадика с Мишуткой… Так и мерещится, так и стоит перед глазами!

– Валерьянку пей, раз мерещится, – буркнул Борис Иосифович и, чтобы загладить грубость, тут же пустился в рассуждения: – Эльвиру и мальчишек охраняет целый батальон! И рядом идут, и впереди, и сзади, явно и тайно, по два пистолета у каждого и не знаю, чего там еще! А про дома и дачи говорить не приходится! Под всяким кустом… А где кустов нет, там под любой занавеской и во всех сливных бачках… И здесь, и в Лондоне, и в Париже!

Эльвира была их разведенной дочерью, а Вадик и Мишутка – ее детьми от второго и третьего замужества. Кира Львовна души во внуках не чаяла и очень убивалась из-за дочкиного невезения с мужьями. Все были такими обходительными, пока ухаживали за Эльвирой! Цветы – корзинами, подарки – мешками… папе Борису – коньяк и сигары, маме Кире – фрукты с Азорских островов, а саму Эльвирочку просто осыпали бриллиантами, золотом и мехами… И чем все кончилось! Первый муж, из перспективных молодых банкиров, сбежал к певичке, второй, строитель пирамид, стал в одночасье нищим и попался на подделке векселей, а третий, красавец-актер из МХАТа, пил, гулял и бросил Эльвиру беременной, сказав, что этой вашей стерве только ведьм шекспировых играть… Кира Львовна горевала, но дочка вовсе не расстраивалась. Дел у нее было много – премьеры, приемы, бутики, подруги с Рублевки и вояжи по разным приятным местам.

– Ну, если внуков и Эльвиру не достанет, так нас убьет, тебя или меня, – снова вздохнув, сказала Кира Львовна. – Тоже жалко.

– Да что ты такое говоришь! – всполошился Сосновский. – Как это возможно! Ты дома, а дом у нас что крепость! Думаешь, он на вертолете «Команч» прилетит и ракету пустит? Смешно!

– Не знаю, смешно ли. Пусть я дома, а ты вот целый день мотаешься… один офис, другой, третий…

– Ну мотаюсь… ну целый день… так ведь со мной охрана! Впереди машина, сзади машина, и в каждой по пять лбов… Да и вообще, что ему на нас покушаться! Мы ведь его пока не убили!

– Пытались убить, – кротко напомнила Кира Львовна и добавила: – Ты сказал, он вроде бы с Кавказа, а кавказцы такие злопамятные… И террористов мусульманских там полно… Захотят отомстить, так и вертолет раздобудут.

– Какие кавказцы! Что за кавказцы! Все кавказцы у меня вот здесь! – Борис Иосифович показал стиснутый кулак. – Здесь они, Кира! Я им плачу, я и мои… гмм… компаньоны! Свистнем, Кавказ разберут, кирпичей наделают и сложат стену вдоль всех границ, от Баренцова моря до Японского! А террористы эти… ты же знаешь: один звонок в Эр-Рияд, другой – в Сану [72], и ни гроша они не получат! Ни цента! И это им известно! – Он перевел дух и выложил главный довод: – Кстати, этот джигит про нас не знает. Откуда ему знать? Кто доложит? Где мы, и где он!

Кира Львовна вздохнула в третий раз.

– Ну не сердись, Боренька, не сердись… Говорят: знать бы, где упадешь, так соломки подстелил бы… Я ведь о тебе забочусь, об Эльвирочке и внуках…

– Заботься, – сказал Сосновский. – Прислугу гоняй, на кухне командуй, внуков к морю вози, за Вадюшей присматривай, чтобы читать учился. Советуй мне что-нибудь умное… ну, например, кого назначить канцлером в Германии. А хочешь развлечься, в гости езжай к английской королеве. Вместе с внуками! Я это устрою.

– Надо подумать, – сказала Кира Львовна и вздохнула в четвертый раз.

Враги. Эпизод 12

Полуда был разгневал. Да что там разгневан – разъярен! В таком состоянии Денис Ильич в выражениях не стеснялся.

– Какого хера ты нанял этих мудаков! – орал он на Литвинова. – Я что, мало зеленых тебе отстегиваю? Или экономить вздумал?… Или жадность взыграла?… Так не твоя забота деньги мои беречь, я их сам сберегу! А ты надежных людей выбирай, а не козлов сраных! Тоже мне, Два Кадыка с Арбата! Да я эту перхоть в Колыму сошлю! Я его…

Литвинов стоял в хозяйском кабинете в позиции «руки по швам». Ковра здесь не имелось, и провинившихся Полуда не «на ковер» вызывал, а «под картину». Это было большое полотно, изображавшее всадника, который мчался галопом на добром жеребце, а за ним, умоляюще вытянув руки, ковылял истощенный оборванец. Вокруг простиралась каменистая пустошь, ни дерева, ни ручейка, так что было ясно: шансов выбраться живым у безлошадного нет. Картина называлась «Боливару не снести двоих». Под ней и стоял Литвинов.

За время прошлой его карьеры в КГБ такие выволочки бывали не раз, и сам он их устраивал, когда дослужился до генерала. Поэтому, обладая изрядным опытом, он знал, что возражать нельзя, надо показывать начальству, что ты – дурак, но честный, верный и благонамеренный. А тут не начальство, тут посерьезнее – хозяин! Ну и ладно… Покричит, покричит и успокоится – на то он и хозяин, чтобы шкуру драть. Злоба, конечно, душила. Ну, у самого Литвинова есть подчиненные, можно выпустить парок… На том же Оболенском! Подбил ублюдка Кадыка нанять! А ведь собирался Аденому… Да и другие имеются, вполне надежные… Ригель, Самец, Гоша Тягач, Мавлат Хахманов… Мерзавцы, но бойцы отменные!

– Что молчишь?! – наконец рявкнул Денис Ильич. – Язык отсох?

– А что говорить? Виноват!

– Виноват, так исправляй!

Откричался. Переходим к делу, мелькнуло в голове Литвинова.

– Прикажете, так я его достану, – молвил он. – Но стоит ли торопиться с изъятием?

– Почему нет? – произнес Полуда. Голос его был холоден, как полярные льды.

– Явно неординарный человек, и потому может быть полезен или хотя бы интересен, – объяснил Литвинов. – Нужно его разработать, выяснить связи, контакты и остальное в том же роде. Ну например: для кого он старается? Санируем его, так не узнаем. А хотелось бы!

Полуда задумался. Его прагматический ум не отвергал идею убийства, но только в случае конкретной выгоды.

– Думаешь, с «кузенами» повязан?

– Не исключаю.

«Кузенами» или «младшими братьями» называли в олигархической среде разбогатевших госслужащих. Это был особый клан хозяйственников и финансистов, причастных не столько к власти, сколько к державному имуществу; они возглавляли банки, компании, корпорации, не перешедшие в частные руки, все, над чем государство пока сохраняло контроль, от коммунальных услуг до полетов в космос. От космоса больших доходов не предвиделось, но производство оружия, управление электросетями, газовый комплекс, атомная энергетика и прочие такого рода сферы сулили неплохую прибыль. Не только стране, но и тем, кто сидел в директорских креслах и мог отщипнуть крошку-другую от государственного пирога. Насосавшись, они отваливались, и каждый что-то уносил в кармане, двадцать миллионов или двести, а были случаи, что и пятьсот. Хоть не в рублях, но все же суммы не такие крупные, чтобы влиять на политику и конкурировать с мегабизнесом. Власть их не опасалась, власть боялась независимых и сильных, тех, чьи состояния зашкаливали за десять-двадцать миллиардов, а богачи помельче, из партайгеноссе и бывших чиновников, могли пригодиться на многих постах. Из них комплектовался губернаторский корпус и законодательные собрания в крупных городах, и все эти люди входили в партии власти, в «Солидарность» или к просвещенным патриотам. Богатые, но не чрезмерно! Вполне лояльные, готовые сотрудничать с властями и со «старшим братом»-олигархом… Но полные к нему смертельной зависти.

Поразмыслив, Полуда сказал:

– Не думаю, что он для «кузенов» старается. Если мы распатроним ГТЭБ и «Газприм», это их, конечно, ущемит, но не так, чтобы очень. Пристраивали деток к государственной кормушке – ну, пристроят к нашей. Мы не против, лишь бы не воровали помногу. – Он уставился на картину с Боливаром, окинул презрительным взглядом безлошадного и продолжил: – О наших планах никто пронюхать не мог, если Желтый не проболтался. Месяца не прошло, как приступили к реализации… ясно, что крыша над «Газпримом» потекла, но кто там сверлит дырки, поди угадай… Так что для осознанного противодействия рановато.

Литвинов спорить не решился, хотя являлась ему идея о прежних соратниках из КГБ, людях хитроумных и с хорошим нюхом. Может, на них и работает Бабаев? И он – тот самый капитан или майор, что смутно помнится по академии?… Литвинов, однако, не произнес ни слова – хозяин возражений не любил. Человек, сделавший из пустоты огромное богатство, мог полагать себя непогрешимым.

– Все же ты его убери, – произнес Денис Ильич. – Можешь выяснять контакты и связи, но попутно с главным, то есть с санацией. Тут не в Чумакове дело, тут повод посерьезнее: он меня болваном выставил перед партнерами. Взялись изъять эту кавказскую сволочь, наняли банду кретинов, а они Рубайло пришили, небесполезного человечка… Нехорошо! Очень даже плохо! Так что убери засранца. Чтоб я о нем больше не слышал!

– Будет исполнено, Денис Ильич. Кадыка, если не возражаете, мы тоже изымем. За провал операции.

– Возражаю! – Полуда нахмурился и хлопнул ладонью по столу. – Возражаю! Вот что, Литвинов, есть у меня урановый рудник? Хоть один, самый завалящий?

– Насколько мне известно, нет. Этим бизнесом мы не занимались.

– Хмм… Прикажу купить! Возьмешь этого Кадыка, и в рудник его, в гору! – Денис Ильич снова разъярился и начал орать и брызгать слюной. – В гору ублюдка! Под землю! Под радиацию! Чтобы пару лет помучался и сдох! Чтоб волосья выпали, чтоб язвами покрылся, чтобы шкура слезла, чтоб его…

– Простите, босс… – Литвинов прищелкнул пальцами. – Я вспомнил. Рудника у нас не имеется, зато есть полигон для токсичных химических отходов. Под Челябинском, и как раз в горе. Шкура слезет, волосы выпадут, и язвы тоже гарантирую. Это подойдет?

Информация к размышлению

«Оппозиционная газета», 13 октября 200… года

Жуткая смерть Гурченко, одного из главных менеджеров Государственного торгово-экономического банка, несомненно является предупреждением. Закономерен вопрос: кому? ГТЭБ, разумеется, многим насолил, но с частными банками он все же конкурирует на равных, и с этой точки зрения акция против Гурченко (понимай: против руководства ГТЭБ) не совсем ясна. Вспомним, однако, что ГТЭБ тесно связан с «Газпримом», и что сейчас планируется объем кредитов, которые будут предоставлены «Газприму» в ближайшие семь-восемь месяцев. Вспомним также о заседании Думы 9 октября, когда целый ряд депутатов, нарушив регламент, предъявили «Газприму» претензии – хоть и на уровне кошачьего визга, однако повлекшие за собой дуэль. В кого же метят убийцы Гурченко? Над кем – или чем – занесен их нож? Возможно, над «Газпримом», самым лакомым из пирогов российской экономики?

* * *

«Известия РФ», 13 октября 200… года

В последнее время участились аварии на газопроводах западного направления – дважды на границах с Украиной и Белоруссией, один раз непосредственно на территории Украины в районе Ужгорода, и позавчера – на месторождении Изобильное. Результат – семь потерянных пунктов котировки акций «Газприма». Однако, как сообщили нам в этой крупнейшей государственной компании, причин для беспокойства нет. Аварии обошлись без жертв, их последствия оперативно ликвидируются. Что до колебаний курса акций на бирже, то это нормальная ситуация. Свободный рынок есть свободный рынок.

* * *

«Биржевой вестник», октябрь 200… года

Очевидно, «Газприм» столкнулся с определенными трудностями, как в производственной, так и в финансовой сферах. Акции компании в последние две недели демонстрируют тенденцию к снижению, кредиты от ГТЭБ еще не поступили, и то же касается платежей от Украины, Польши и Белоруссии. Сумеет ли государственная компания аккумулировать достаточно средств, чтобы участвовать в тендере на разработку сахалинской нефти, как объявлялось прежде? Это вопрос! Несомненно одно: если тендер будет выигран «Российской нефтяной компанией», принадлежащей г-ну Пережогину, это приведет к дальнейшему падению акций «Газприма».

* * *

«Столичный комсомолец», 15 октября 200… года

Пресс-конференция В.А.Желтого, владельца ряда российских газет, радиостанций и телекомпаний

…Самый острый вопрос, заданный г-ну Желтому, касался ситуации с «Новым российским телевидением». Будет ли продана эта компания?… Верно ли, что в этом вопросе на него оказано давление?… Последуют ли какие-то чистки среди сотрудников НРТ, ее обозревателей и телеведущих, известных своими радикальными взглядами?… Сохранит ли пост ее нынешний руководитель, крупный журналист Капустин?…

Магнат масс-медиа сообщил, что расставаться с НРТ в его планы не входит, какое бы давление на него не оказывали. В принципе, он может уступить контрольный пакет НРТ, но только в одном-единственном случае: если за него предложат двойную цену. Или тройную, добавил г-н Желтый с улыбкой.

* * *

«Финансы России», 17 октября 200… года

В ближайшее время возможна серьезная интервенция в национальный банковский сектор: швейцарский банк «Хорман и сыновья» добивается права развернуть в России ряд филиалов, ориентированных на работу с частными инвесторами. По слухам, «Хорман» имеет поддержку среди российских финансовых структур, с которыми вступил в партнерские отношения. Если швейцарцы получат искомую лицензию, число вкладчиков «Сбербанка» и ГТЭБ существенно сократится.

* * *

«Дуэльный вестник», 17 октября 200… года

…трагические события, жертвой которых пали депутат Рубайло и шестеро нападавших. Это порождает множество вопросов. Кто и почему покусился на двух депутатов, желавших тихо-мирно разрешить свой спор?… От кого бандиты узнали о месте дуэли, известном лишь самим поединщикам и их секундантам?… И, наконец, что за оружие использовали оборонявшиеся?… Судя по результатам (два сгоревших автомобиля и шесть обугленных трупов) это был мощный армейский огнемет или противотанковая пушка. Мы надеемся, что следствие внесет ясность в эти вопросы и…

* * *

Один телефонный разговор

– Как это получилось?! Как, я спрашиваю?!

– Откуда мне знать, Владимир Аронович? Мое дело простое: что Печерников сказал, то я и передал. Все претензии – к нему.

– Он в клинике. Выйдет, поговорим насчет претензий. А сейчас я тебя спрашиваю, Помукалов. Не о том, что в Битцево случилось – знаю, что тебя там не было. Меня интересует общая оценка ситуации.

– Это в каком смысле, Владимир Аронович?

– Я же сказал – в общем! Сняли мне копию милицейского протокола… Написано, что стрелял наш клиент, стрелял его водитель, а остальные прятались. Два человека! Всего двое! Шестерых уложили, машины сожгли… Это как понимать? Как, Помукалов?

– Так и понимайте. Я к нему уже три месяца присматриваюсь… Трудный клиент, тяжелый, зато стреляет хорошо и быстро. Телохранитель при нем, чукча этот… тоже фрукт… Вы хоть знаете, что о клиенте нашем говорят? Про его избирательную кампанию?

– А что?

– Он медведя голыми руками задавил, вот его чукчи и выбрали.

– Враки! Пиар дурацкий!

– Шкура в его кабинете лежит. От двери до окна.

– Шкура не доказательство. У меня таких шкур…

– Так я с Пегасовым говорил. Наш партиец, которого выставляли по талды-кейнарскому округу… Живой свидетель! Все своими глазами видел! Так что насчет медведя и гусей, которых клиент пачками отстреливал, вы, Владимир Аронович, не сомневайтесь.

Тишина. Потом:

– Хорошо, верю, верю! Медведя задавил, гусей пострелял, а заодно и отморозков… И какие отсюда выводы?

– Не надо подсылать к нему растяп. Слишком серьезный человек.

– Не мои это люди были. – Молчание. Тихий шелест в трубке, будто перебирают бумажные листы. Наконец: – Сколько он стоит, Помукалов?

– Не могу сказать, Владимир Аронович. Он, похоже, из идейных.

– А на кого работает?

– Тоже не знаю.

– Так узнай! Зря, что ли, папашка ваш нацлиберальный по кабакам его таскает? Узнай!

– Есть другая мысль, Владимир Аронович. Я фемину его засек. В прошлый выходной, в театре.

– Женщину? Так у него их полный воз! С одной его видели, с другой… Даже Бронтееву не пропустил!

– Эту кобылу? Нет у них ничего, сплошная виртуальность, тема для писательских фантазий. Нужна ему эта сучка! А на фемину свою он глядел как на гурию из садов Аллаха… Точно говорю!

– В самом деле? Хмм… интересный факт! Ладно, запомним на будущее. Вдруг пригодится! А ты, Помукалов, трудись, не расслабляйся.

– Рад стараться, Владимир Аронович. Только мне бы субсидию небольшую… миллиона два-три… деревянными, разумеется. Буду Бронтееву издавать. Как раз о нашем клиенте книжку пишет.

– А конец какой? Печальный или хэппи энд?

– Какой прикажете, Владимир Аронович, такой и будет…

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

Всвязи с прискорбным инцидентом, имевшим место 10 октября сего года и завершившемся гибелью депутата Л.М.Рубайло, председателем верхней палаты К.Е.Бобриком и спикером нижней палаты Г.М.Бурмистровым сделано представление в органы охраны правопорядка и Генеральную прокуратуру. Следствие по делу о нападении на депутатов Л.М.Рубайло и А.С.Бабаева поставлено Генпрокуратурой под особый контроль.

Глава 11, в которой звезда Бабаева восходит в зенит славы

Стреляй быстрее. Пусть он растеряется, второй раз не промахнешься.

Роберт Хайнлайн, «Жизни Лазаруса Лонга».

Прошло два месяца, близился Новый год. Немного времени миновало, но Али Саргонович успел заслужить репутацию страшного человека. Само собой, «страшным» его называли шепотом, в приватных беседах тет-а-тет где-нибудь в темном углу, в курилке или в гальюне, а в местах более оживленных использовались эвфемизмы: «твердая рука», «соколиный глаз», «охотник на вампиров». Последняя кличка была особо лестной, намекавшей, что в депутатском массовом бессознательном произошел определенный сдвиг: правота Бабаева как бы не подвергалась сомнению, а его противников причисляли к вурдалакам, сосущим народную кровь. Что, в общем-то, было близко к истине.

Четыре раза Бабаев дрался на дуэли, и четырежды та или иная думская фракция скидывалась на похоронные венки. Действовал он не по списку, предъявленному спикером; существовала другая очередность, куда входили не только горлопаны и кулачные бойцы, но люди с весом и связями. Связи эти тянулись из прошлого, с времен т о г о президенства, когда политика и экономика страны напоминали гуляй-поле после виктории над турками. Атаман разгульной вольницы, спешно натянувшей тоги демократов, раздавал угодья и поместья щедрой рукой, и вдруг оказалось, что все уже роздано – рыба и лес, нефть и металл, лицензии на водку и лекарства, на земли в крупных городах и на торговлю оружием. Атаман исчез, но его приспешники остались – уже не вожди демократии, а короли. И, как положено в приличных королевствах, были у них свои министры, армии, тайные службы и агенты влияния.

Отдавать легко – возвращать трудно… Такой процесс не обходится без крови.

Пример Бабаева вдохновил депутатов, и тропку к битцевскому пятачку натоптали основательно. Вдруг обнаружилось, что Икс не терпит Игрека, Игрек ненавидит Зета, а у того камень за пазухой на некоего Би, который заявил публично, что Зет – придурок. Теперь эти старые обиды всколыхнулись, вызовы посыпались градом, а отказаться от дуэли не было никакой возможности – отказ означал политическое самоубийство. Что за депутат без чести и достоинства!

За перманентной депутатской битвой СМИ следили в четыре глаза, комментируя каждую дуэль в «Поединке Плюс», «Сатисфакции», «Дуэльном вестнике» и «Деле чести». От них не отставали другие газеты, телеканалы и радиостанции, так что всякий парламентарий, взявшись за оружие, мог рассчитывать на бесплатный пиар. Это придавало ситуации особую пикантность – победителя славили и облизывали, побежденному вспоминали все грехи, чтобы закончить традиционным: справедливость восторжествовала! Торжество, связанное с похоронными венками, случилось восемь раз; в остальных случаях дело кончилось ранами, и не всегда почетными – кому-то отстрелили ухо или загнали пулю в ягодицу.

Убыль депутатского корпуса была значительной. Можно сказать, она приняла угрожающие размеры, ведь стрелялись не в одной Москве, но и в регионах – по обвинению в коррупции или криминальном бизнесе, из-за женщин, квартир и политических разногласий, а в Твери спор возник из-за пива: один депутат был сторонником «Клинского», а другой отстаивал честь и достоинство «Трех медведей». На Четвертом оружейном трудились не покладая рук и собирали ежедневно сотню изделий ПД-1. Отдел Поцелуйко в Минюсте срочно расширили и укрепили кадрами из судов, где наблюдался явный отток исковых заявлений. ЦИК и избирательные комиссии на местах были сверх меры перегружены, и Троеглазов отправил письмо в Министерство финансов, требуя дотаций для новых штатных единиц. Заполнение вакантных мест шло туго; мерзавцы и мошенники уже не спешили скрыться за щитом депутатской неприкосновенности, треснувшим после указа президента. Мафиози и рэкетиры, авторитеты и строители пирамид, торговцы водкой и фальшивыми лекарствами вдруг осознали, что депутат всегда на виду, а в заметный лоб пуля так и просится. Кое-кто сложил полномочия и скрылся в тенях, а точку в этом процессе поставил рыботорговец Момот, исчезнувший в восточном направлении. Объявился он в Токио и сообщил репортерам, что мечта его жизни – сидеть у горы Фудзияма и любоваться цветущей сакурой.

Все эти перемены политической жизни не обошлись без последствий для Бабаева. Что-то было приятным, что-то – не очень, но Али Саргонович не унывал, памятуя, что дни человеческие как россыпь камней; есть среди них белые, есть пестрые, и черные тоже попадаются. Белым камешком была, конечно, Нина, любимая его ханум, но не только она. Гутытку, ярманд Пожарский, Лена Вересова и прочие сотрудники, даже взбамошная Земфира, тоже являлись белыми камнями. Когда Бабаев думал о них, на сердце его теплело и вспоминалась пословица: ищи спутника прежде дороги, а соседа прежде дома.

Серые камни оставляли его равнодушным. Почет, опаска и знаки уважения, с какими относились к нему в Думе, новый просторный кабинет, испанская мебель, которую Мамаев пытался заменить на совсем уж роскошную итальянскую, квартира в престижном небоскребе, спецсигналы и остальные блага – все это были серые камни, что душу не греют, а существуют для престижа. Имелись среди них увесистые – поговаривали, что Али Саргоновича надо бы продвинуть в вице-спикеры, ибо тогда порядка будет больше. Как он встанет, все замолкают; ни выкриков с мест, ни потасовок у микрофонов, ни – упаси Господь! – нарзанных дождиков, полезных для здоровья, но вредных для костюма. После третьей или четвертой дуэли Папа Жо так полюбил Бабаева, что расстался с прежним имиджем, и хотя неукротимый темперамент все-таки брал свое, но извергался уже не нарзаном, а словами. Лидер аграриев Придорогин преподнес Бабаеву модель комбайна, а Чайников из ППП – поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», подарочное издание in folio. Остальные партийные бонзы жали руку и вежливо улыбались, а спикер Бурмистров намекал, что будет, будет Али Саргоновичу хорошая командировка. Не сразу, конечно, на остров Мальту или в Лиссабон, до Лиссабонов много у нас охотников, но все же в теплые края, где зреют апельсины.

Пожалуй, проект об отмене прописки тоже стал серым камешком. Катиб Маркелов и его помощники речь сотворили превосходную, и Бабаев ее произнес с чувством, с толком, с расстановкой. Он говорил о том, что жизнь переменилась, и нынче граждане имеют ИНН, и СПС, и СМП, а недвижимость их, квартиры, дачи и земельные участки, записана во всяких ГБР и ОРП [73]. Каждый присутствует в базе данных, и не в одной, а в четырех-пяти, и все там о гражданине сказано: где живет и чем владеет; женат ли, холост или разведен; какие у него болезни и что за лекарства страдальцу прописаны; какая пенсия или зарплата, какая кредитная история и нет ли недоимок по налогам. Эти ниточки соединяют гражданина с государством, и стало их намного больше, чем в минувший век; теперь любое ведомство о гражданине знает все, от адреса до состояния здоровья. Может, это плохо, может, хорошо, но вопрос не в этом, а в институте прописки, что именуется нынче регистрацией. Пережиток прошлого, постыдный для демократической страны! Синекура для кормления чиновников! Ни в Европе нет такого, ни в Америке! Давайте, уртаки, подумаем и вырежем этот уродливый аппендикс, а средства, что освободятся, вложим в северные территории, где проживают малые народы. И сделаем это побыстрее, ибо многим из них грозят деградация и полное уничтожение. Кто им поможет, кроме Старшего Русского Брата?… Кто сумеет повести в светлое завтра, где не будет прописки, зато у полярного круга встанет город-сад?… Пусть под стекляным колпаком, но встанет! Чтобы узнали люди Севера вкус яблок и хурмы, персиков и мандаринов, а еще…

И далее в том же роде. Прекрасную речь составил Маркелов! Когда Али Саргонович упомянул о персиках, Манилов, лидер «персюков», пролил слезу, и вся его фракция голосовала за бабаевский проект. Нацлибералы и демократы-западники тоже его поддержали – видимо, по той причине, что коммунисты в лице Жиганова были против. Жиганов высказался в том смысле, что у нас не Европа, что прописка – краеугольный камень страны, и никакие базы-шмазы ее не заменят. Наш человек привык к чему-то быть приписанным, к партии, жилплощади или трудовому коллективу. А потому не посягайте на святое! – закончил Старший Русский Брат и важно сошел с трибуны.

Думское большинство, «муромцы», аграрии и патриоты, сочли проект разумным, но преждевременным. Бурмистров заметил, что идея ценная и, шесть по горизонтали, стоит к ней вернуться лет через двадцать-тридцатьпятьдесят, а вице-спикер Сенегальский пояснил, что отсутствие прописки может вызвать у народа чувство неполноценности и привести к массовым психозам.

Инициативу провалили, но Бабаев не слишком огорчился. Главное, он заявил о себе; теперь коллеги знали, что Али Саргонович не просто хороший стрелок, но муж государственного ума. Это надо же, на прописку замахнуться! Потрясение основ, глобальная идея!

Были, однако, и черные камни. Не оставались труды Бабаева без реакции, так как третий закон Ньютона, утверждающий, что действие ведет к противодействию, справедлив не только в физике, но и в социальных сферах. В полном согласии с этим законом Бабаева пытались пристрелить, взорвать, размазать по асфальту – словом, изъять из обращения, переселив в райские сады, к ангелам и гуриям. Но Али Саргонович туда не торопился. Предки его почитали Аллаха, Христа или бога Мардука, и при таком разнообразии Бабаев вышел атеистом. При всей неоднозначности натуры, вера у него была простой: что сделаешь на Этом Свете, с тем и отправишься на Тот.

На Тульском шоссе, по дороге к Нине, Бабаева зажали два фургона: передний притормаживал, задний ринулся на таран, однако промахнулся Гутытку съехал на обочину, и трейлеры столкнулись. Дальше все пошло по голливудскому сценарию – грохот, дым, огонь, летящие обломки и четыре трупа с внешностью злодеев. С бомбами тоже старались, подкладывали то в машину, то к дверям квартиры, но их вынюхивал Кабул. Бабаев об этих случаях помалкивал, лично обезвреживал заряд, но однажды наткнулся на хитрую бомбу – пришлось саперов вызывать, а где саперы, там и газетчики. Информация просочилась в СМИ, и две недели Бабаева одолевали папарацци, дежурили у дома, лезли в офис на Лесной, но Вересова держала оборону крепко, и никому прорваться не удалось.

Все это были, в сущности, мелочи, а вот в начале декабря случился наезд посерьезнее: атаковали Лесную – вечером, во время депутатского приема. Пришлось упрятать посетителей в кладовку, где не было окон, и пока Земфира их успокаивала, Гутытку с Вересовой, Маркеловым и двумя охранниками из «Арбалета» палили по наседавшим бандитам. Али Саргонович вылез с черного хода, просочился в тыл противника, снял троих ножом, а шестерых расстрелял из «кипариса». Отличный пулемет! С откидным прикладом и глушителем, с магазином на тридцать патронов, а вес – не больше пары килограмм! После рандеву на Тульском шоссе Бабаев затребовал ящик гранат и боевое оружие; то и другое прислали из Центра, и с этих пор он не расставался с «кипарисом».

К счастью, прохожих на Лесной не оказалось и на балконы окрестных домов никто не вылез, но стекла кое-где были побиты. ОМОН приехал минут через десять, когда живых не осталось – лишь Али Саргонович стоял среди покойников точно лев над трупами шакалов. Эта бойня могла ему очень навредить, отпугнуть людей, что шли в его офис за помощью, но в Центре ткнули в нужные кнопки, и Бабаев из участника событий стал свидетелем, а вскоре и совсем исчез из милицейских протоколов. «Лесное дело» было представлено как бандитская разборка между двумя авторитетами, Аденомой из Мытищ и Гошей Тягачом из Бирюлево. Среди погибших в самом деле обнаружились бойцы из этих группировок.

Белые камни, серые камни, черные камни… Жизнь! Подобно реке она течет среди этих камней и выносит иногда к камешку странного цвета. Не белый, не серый и не черный… Может, голубой?…

* * *

Хмурым декабрьским вечером Бабаев сидел в своем думском кабинете и пил чай. День выдался утомительный – с подачи Папы Жо занимались иракской проблемой, а точнее – Саддамом Хуссейном. Идею послать в Ирак пятнадцать бронетанковых дивизий и сбросить америкосов в море, отвергли с колес – тут Владимир Маркович все же палку перегнул. Но о спасении Хуссейна, о том, чтобы выкрасть его из тайного убежища и переправить в Москву, говорилось немало и на полном серьезе. Уже решили голосовать, но тут поднялся депутат Ахматский и сказал, что не имеется данных, в какой ячейке локализована пси-функция. То есть выкрасть, наверное, не проблема, но откуда красть? Ирак – страна большая, а Хуссейн, должно быть, спрятался неплохо, раз американцы не нашли.

Сенегальский, лоббировавший проект, тут же заметил – мол, чего янки не знают, то нашим органам давно известно. Следует их запросить, отпарировал Ахматский, въедливый, как муха це-це. Коль известно, есть предмет для обсуждения, а в противном случае нужно не спасать Хуссейна, а искать. Совсем другая проблема!

Постановили: отложить до выяснения всех обстоятельств. Папа Жо, правда, кипятился и обещал сплясать качучу на костях Ахматского, но дело было сделано, паровоз уехал. Что до Бабаева, тот полагал, что отложить – мудрое решение. Отложить, а там или падишах помрет, или осел, или найдут Хуссейна и повесят.

После споров и утомительных прений чай с лимоном пришелся в самый раз. Прикрыв глаза, Бабаев довольно засопел и уже собрался попросить вторую чашку, как дверь приоткрылась и в кабинет заглянула Лена Вересова. Вторую секретаршу Али Саргонович еще не нанял, и Вересова помогала ему в Думе. Иногда и домой провожала – возможно, чтоб посидеть в «тойоте» рядом с Гутытку.

– К вам посетитель, Али Саргонович. Говорит, что тоже депутат, но не похож, – сказала Вересова.

– Почему не похож?

– Тощий и не нахальный. Примете?

– Приму. А ты, лейтенант, чайку сообрази на двоих.

Вересова исчезла, а в кабинет робко шагнул Игорь Петрович, бабаевский со-комитетчик и представитель ПАСЕМ. Шагнул, пригладил длинные светлые волосики и замер в изумлении.

Да, тут было на что посмотреть! Медвежья шкура у двери, огромная модель комбайна (масштаб – в одну десятую), старинный сейф и рядом, на подставке, большая книга в золоченом переплете. Испанский стол – как аэродром с телефонами, компьютером и переговорным устройством, над креслом – портрет президента и российский флаг, а по стене, что напротив окон, развешаны фотографии – не те, что из Ирака, те остались на Лесной, а новые и очень свежие. Али Саргонович над трупом Чумакова… Али Саргонович в Битцевском парке, у догорающей машины… Али Саргонович бросает вызов Жабскому из комитета по делам национальностей… Али Саргонович на панихиде по депутату Опанасенко… Снимки были сделаны разными людьми, чиновниками ОКДуП или репортерами, считавшими высокой честью одарить Бабаева. Но не от всех он принимал подарки; например, журналюгам «Сатисфакции» и прочих желтых газетенок было отказано раз и навсегда.

Игорь Петрович со страхом покосился на комбайн (должно быть, принял его за агрегат для изощренных пыток) и перевел глаза на книгу.

– Это Коран, Али Саргонович?

– Это, дорогой, бессмертная поэма Руставели. Коранов не держу.

– Разве вы не мусульманин?

– Нет. Я… ээ… поклонник тантрической йоги.

– Что-то вроде камасутры, да?

Бабаев ухмыльнулся.

– Что-то вроде. И обязательно с оргиями. Хочешь присоединиться?

– Нет… Пожалуй, нет, – вздрогнув, пробормотал Игорь Петрович.

– Тогда прошу садиться. От чая не откажешься, уртак?

В дверях возникла Вересова с подносом. Над чашками тонкого китайского фарфора вился парок. Нежный аромат наполнил комнату.

– Печенье? Вафли? Сахар? – спросил Бабаев.

Игорь Петрович остановился на вафлях. Некоторое время он деликатно прихлебывал чай, хрустел вафлей и разглядывал фотографии. Особенно ту, где Али Саргонович бросает вызов Жабскому, сейчас уже покойному.

– Ты, уртак, по делу или просто навестить? – поинтересовался наконец Бабаев. – Если дела нет, так пойдем в комнату отдыха и перекусим. Урюком тебя угощу и вяленой дыней. Дыню любишь?

– Люблю, но я п-по делу, – произнес Игорь Петрович с небольшой заминкой.

– Ну, тогда излагай. Есть проблемы?

– Есть. – Игорь Петрович отставил чашку, приподнялся и словно в воду прыгнул с высоты: – Вызвать хочу! На дуэль! Депутата Волкодава! А вас прошу быть секундантом.

Бабаев чуть не подавился чаем.

– Волкодава? Знаю, знаю! «Пятый Интернационал», да? Очень неприятный тип. Чуян! Помесь ишака с шакалом… А что он тебе сделал, дорогой?

Игорь Петрович расправил узкие плечи и выпятил грудь.

– Оскорбил! Грубо оскорбил, Али Саргонович!

– В детали посвятишь? Мне ведь договариваться надо… то ли с десяти шагов стреляетесь, то ли с сорока… Дистанция зависит от тяжести обиды.

Гость внезапно начал краснеть. Сначала запылали щеки, потом лоб, виски и даже шея. Игорь Петрович вытащил кружевной платок, смахнул испарину, помялся и молвил:

– Оскорбление такого рода, что о сорока шагах и речи нет. Десять… может быть, пятнадцать… Он, Али Саргонович, меня гомиком назвал.

Тут уж Бабаев в самом деле подавился чаем. Пришлось откашляться. Сделав это, он в смущении отвел глаза и буркнул:

– А разве ты не…

Игорь Петрович аж взвился.

– Если я состою в ПАСЕМ, это не значит, я тоже… это самое! Я женат и двух детей имею! Мальчика и девочку! И третьего в проекте! Но я – враг предвзятости! У сексуальных меньшинств тоже есть права! Конституция для всех писана! Для геев и лесбиянок тоже! И я их предста…

– Успокойся, уртак, успокойся! – прервал его Бабаев. – Ты геев и лесбиянок представляешь, я – талды-кейнаров… Тоже ведь меньшинство! Так что я тебя понимаю. – Тут Али Саргонович оглядел собеседника и отметил, что одежда у него такая же вычурная, как при первом знакомстве: лосины, узорчатые сапоги, кружева и плащ, но на этот раз не зеленый, а модного цвета «свекла в маринаде». Хмыкнув, Бабаев поинтересовался: – Вопрос можно, дорогой?

– Можно, – кивнул Игорь Петрович и деликатно вытер платочком нос.

– Странно ты одеваешься… Почему? Это в ПАСЕМ такая форма?

– Моя одежда не связана с политикой и работой в Думе, – ответил гость. – Она отражает другую сторону моей натуры. Я, Али Саргонович, эльф.

– Эльф? – Бабаев вцепился в волосы. – Почему эльф? Как эльф? Они ведь такие маленькие и с крылышками!

– Распространенное заблуждение. Эльф – вот он! – Заметно успокоившись, Игорь Петрович коснулся своей кружевной рубашки. Я ролевик, и на эльфийском мое имя Леголас.

– Леголас… эльф… ролевик… – произнес Бабаев в некоторой растерянности. – И что же ты делаешь в качестве эльфа?

– Что м ы делаем, – отозвался Игорь Петрович, выделив это «мы». – Собираемся вместе с гномами, хоббитами, белыми магами и воюем с гоблинами, троллями и другой нечистью.

– Интересно! Я, кстати, с одним гоблином знаком. Полезный человек! Яша Ширишвили зовут. Слыхал про такого?

Игорь Петрович помотал головой. Кажется, речь шла о других гоблинах.

– А как вы с ними воюете? На компьютере? – с надеждой спросил Бабаев.

– Нет, на природе, в лесах и полях. Иногда на Ладогу выезжаем или на Селигер, русалок с собой берем. Они, кстати, все лесбиянки.

Али Саргонович глубоко вздохнул. Потом повторил. Трижды. Приток кислорода действовал освежающе и расширял восприятие. Эльфийская сущность Игоря Петровича уже не чудилась Бабаеву чем-то несовместимым с реальностью. У каждого свои тараканы в голове… Взять хотя бы эмира Фарука – тот обожал рядиться бедуином и кормить верблюдов… Или взять Хуссейна… У него тоже были свои причуды и совсем не безобидные, когда дело касалось курдов.

– Ладно, – молвил Бабаев, – ты, значит, эльф, скачешь по лесам и воюешь с джиннами… то есть с троллями… Полагаю, боевой опыт у тебя имеется? Ведь эти джи… то есть тролли – серьезные ребята?

– Ну, не всегда ребята, есть и девушки, – сообщил Игорь Петрович. – Жена вот у меня троллиха… такая симпатичная брюнеточка… а ребятишек мы в хоббиты записали.

Бабаев ткнул в клавишу переговорного устройства.

– Лена, аржан, чайку еще принеси… что-то в горле пересохло. – Затем он повернулся к гостю. – Раз жена у тебя троллиха, значит, троллей и этих гоблинов вы саблями не рубите и пиками не колите. Я верно понимаю?

– Верно, – согласился гость, принимая от Вересовой чашку. – Такая игра. Поддерживает бодрость и самоуважение.

– Бодрость, это хорошо, – пробормотал Бабаев. – А вот из пистолета ты когда-нибудь стрелял?

– Я пацифист! – с гордостью заявил Игорь Петрович. – Если бы не это гнусное оскорбление, я бы не прикоснулся к оружию!

Бабаев вздохнул и допил чай.

– Выходит, ты у нас эльф, депутат, пацифист и наверняка… как это по-русски?… да, вегетарианец. Очень, очень многогранная натура! Жаль, если тебя пристрелят. А еще больше жаль, если детки твои останутся сиротами… Ты хорошо подумал, уртак?

– Да!

– Упрямый однако… Ладно, я передам твой вызов. – Али Саргонович поднялся, отворил сейф, вытащил шкатулку с пистолетами и десять коробок патронов. – Вот, возьми! В тир пойдешь, учиться будешь. День учись, два учись, три учись… На четвертый в Битцево поедем, Волкодава стрелять. А там что получится. Кисмет! От судьбы не уйдешь!

– Эльфы тоже так считают, – сказал Игорь Петрович и, распрощавшись, вышел вон.

Бабаев запер сейф, вернулся в кресло, посидел, повздыхал. Жаль ему было эльфа и его детишек, малолетних хоббитов, и троллиху, что вдовой могла остаться, тоже было жаль. Еще он себя ругал – за то, что не разделался сам с членом «Пятого Интернационала» Волкодавом. Этот Волкодав ел с руки олигарха Сосновского и был редкостным хамом правда, после Чумы, Рубайло и других показательных акций Бабаева вроде бы притих. Выходит, не совсем, раз эльфа обидел!

Повернувшись к компьютеру, он вызвал нужное досье и прочитал:

ВОЛКОДАВ МАКСИМ ВИКТОРОВИЧ. Родился в Петербурге (Ленинграде) в 1965 г в семье партийного функционера (см. ссылку 1). Закончил строительный техникум и четыре месяца отработал в тресте N 9 помощником прораба. В дальнейшем к производству отношения не имел, пошел по стопам отца: в 21 год – секретарь комсомольской организации треста; в 22 года – инструктор Фрунзенского райкома КПСС; в 24 года – инструктор горкома партии. Рассчитывал сделать блестящую карьеру, но, в связи с событиями девяностых годов, надежды не сбылись. По этой причине обозлен на власть; считает, что при прежнем строе мог бы занять гораздо более высокое положение. В 2001 году вышел из состава РПКЛ и организовал совместно с рядом единомышленников «Пятый Интернационал», партию крайне левого толка. Неоднократно был женат, с женами расставался при скандальных обстоятельствах (см. ссылку 2). Политическая ориентация: черносотенец, левый коммунист; находится на той грани, где коммунизм смыкается с фашизмом. Слабости: Вспыльчивость, жадность к деньгам, пьянство. Малообразован. Последний недостаток восполняет исключительной грубостью; вероятно, эта привычка возникла в период его работы помощником прораба.

– Огрызок, – произнес Бабаев. Так в депутатской среде называли молодых партийцев, делавших в восьмидесятых, в начале перестройки, быструю карьеру. Они могли бы стать секретарями горкомов и обкомов или трудиться в Москве, в ЦК КПСС – словом, сложись ситуация иначе, они были бы сейчас элитой, хозяевами страны. Полновластными и всемогущими! Они это знали, и потому их злобе не было предела.

В кабинет вошла Вересова, стала собирать на поднос пустые чашки и поглядывать искоса на Али Саргоновича – видно, хотелось ей спуститься вниз и поворковать с Гутытку, а заодно мороженое съесть. Бабаев вздохнул, выключил компьютер и сказал:

– Знаешь, Елена, кто к нам в гости заявился? Видела сапожки? А плащ? А кружева? Эльф, настоящий эльф! Леголасом зовут!

– Тогда я королева Галадриэль, – отозвалась лейтенант Вересова и хихикнула. – А может, Белоснежка и семь гномов.

* * *

Огрызок Волкодав явился в Битцево с двумя хмурыми соратниками по «Пятому Интернационалу». Один из них, Красильников, был секундантом, уже знакомым Бабаеву – с ним обсуждались время и условия дуэли; другой, ражий детина метр девяносто, представиться не пожелал. Приехали они на «мерседесе» и привезли с собой Мурашкина, чиновника ОКДуП, курировавшего парламентские поединки.

Выезд Али Саргоновича выглядел куда роскошнее: за его «тойотой» двигались два бронированных чудища, в которых обычно развозили мешки с деньгами, и в каждом – по пять парней из ЧОПа «Арбалет». Надо сказать, что «арбалетами» Бабаев был доволен: щек они не надували, как «победоносцы» и «латышские стрелки», но службу несли исправно и атомных счетов не выставляли.

Бронированные джипы развернулись, съехали на обочины шоссе и ощетинились стволами. Из «тойоты» вылезли Гутытку с ружьем, лейтенант Вересова с автоматом и табиб Калитин с медицинским саквояжем. Протоптав дорожки в снегу, троица окружила «депутатский пятачок» и спряталась за деревьями. Затем и Бабаев покинул машину, а вместе с ним – виновник торжества, вцепившийся мертвой хваткой в ящик с пистолетами.

Али Саргонович вылез, приподнялся на носках, оглядел диспозицию и кивнул с довольным видом. Все подъезды и подходы были перекрыты.

– Выходи, уртак! Здесь встанешь! – Он показал Игорю Петровичу нужное место. – Оружие мне отдай. Тир посещать не забывал? Пристрелялся?

– Да, – судорожно сглотнув, выдавил дуэлянт.

– Тогда все в порядке. Разве Волкодаву эльфа одолеть? Особенно, если эльф – Легколаз!

– Леголас, – прошептал Игорь Петрович. – Леголас, стрелок из лука.

– Ты пока расслабься, – произнес Бабаев, – а я пойду на противников взгляну. Да и Мурашкину надо бы салам сказать. Хороший человек, старательный!

Он положил шкатулку с пистолетами на сиденье, поздоровался с чиновником ОКДуП и зашагал к машине комбатантов. Снега этой зимой выпало немного, легкий ветерок гнал поземку и ерошил Бабаеву волосы. Деревья стояли припудренные инеем, морозец пощипывал кожу, солнце пряталось за облаком, но было достаточно светло. По дороге Бабаев расстегнул дубленку на бараньем меху, проверил, что «кипарис» и пара гранат удобно устроились под мышкой. Потом оглянулся. Два броневика смотрели на дорогу темными щелями амбразур.

К нему подошли Красильников с рослым приятелем.

– Это что за выставка? – Метр Девяносто ткнул пальцем в сторону машин с охраной.

– Это на всякий случай, – пояснил Бабаев и добавил на арабском: – Аллах любит предусмотрительных.

– Чего? – удивился Красильников.

– В Коране, в третьей суре, сказано: если кто не верует в знамения Аллаха, то ведь Аллах быстр в расчете! А знамения уже были. И не одно! – Еще раз оглядев прогалину и своих людей, Бабаев повернулся к Волкодаву. – Готов? Помолиться не хочешь? Или спеть «Интернационал»?

Огрызок хрипло выругался. Помянул вонючих педиков, пролезших в депутаты, и черножопых мудаков, с которыми тоже стоит разобраться. И разберемся, не сомневайтесь! Воспрянет отечество, и будут в нем чрезвычайные тройки и «красные бригады», а голубые и черные в нашей Рассее будут каналы копать от Волги до Енисея.

Бабаев намек понял, но сдержался. Только заметил, сдвинув брови:

– Вижу, поединщик наш готов. Ведите на позицию!

Вернулся к Игорю Петровичу, шепнул: «Ручки-то у огрызка дрожат!» – принялся наставлять своего дуэлянта:

– К противнику правым боком встань, руку вытяни и держи твердо. В расстроенных чувствах он… Ты долго не целься, первым стреляй. Умные люди так советуют: всегда стреляй первым! Кто к пальме раньше поспел, тот ее и обтрясет… Стреляй, и ни о чем не думай! Ни про хоббитят своих, ни про жену-джиннию!

– Троллиха она, – произнес Игорь Петрович окрепшим голосом должно быть, Бабаев вдохнул в него энтузиазм. – Я ей ничего не говорил… Знала б она, так меня бы без соли съела.

– Еще съест, – сказал Бабаев. – Если узнает.

Дважды промерили дистанцию, зарядили пистолеты, раздали оружие дуэлянтам. Игорь Петрович казался белым, как снег, но стоял хорошо, расправив плечи и гордо запрокинув голову. Пальто он сбросил. Под ним был короткий плащ цвета индиго, шитый по вороту серебром. Где он их берет?… – удивился Бабаев. Совсем несовременная одежка…

Метр Девяносто отступил к деревьям, Мурашкин, укрывшись за «тойотой», приготовился снимать. Условились, что сигнал для дуэлянтов подаст Красильников. Он поднял перчатку, подержал ее на весу и, резко выдохнув, метнул на снег. Не медля ни мгновение, Игорь Петрович вытянул руку, прищурился, и сразу грохнул выстрел. Бабаеву показалось, что пуля просвистела над плечом огрызка, хотя, конечно, он не мог заметить ни ее полета, ни разглядеть древесный ствол, принявший свинец. Реакция Волкодава была такой, какую предвидел Али Саргонович – напуганный грохотом, он инстинктивно нажал на спуск и выпалил не целясь. Кажется, он даже не приподнял пистолет – пуля взбила снег и землю метрах в трех от его башмаков.

Может, обойдется, подумал Бабаев и выкрикнул:

– Хватит, уртаки! Выстрелами обменялись, честь восстановлена… Довольны? Мир?

– Какой мир? – рявкнул в ответ Волкодав. – Какой еще мир? С голубыми жопами никакого мира! Я этому гомозеку матку выверну! Я его в асфальт утрамбую, вошь геморройную! Задницу прострелю!

Он потряс пистолетом, и Бабаев понял: мира, увы, не будет. Ненависть, сжигавшая огрызка, имела ясный источник – Игорь Петрович был другим. Не в смысле его сексуальных пристрастий, оказавшихся вполне нормальными, а по причине более глубокой, укоренившейся в сознании за много лет советской власти. Кто любит книги – враг! Кто странного желает – враг! Кто носит необычную одежду, шляпу и очки – тоже враг! Интеллигент, тайный подлый враг трудящихся, не класс, а мелкобуржуазная прослойка! Взять за глотку мозолистой рукой и давить его, гада, давить! К станку его, в горячий цех, на самую вредную химию, которую он же и придумал! Ну, не на химию, так на овощную базу и в колхоз… профессоров, студентов, инженеров, а заодно – эльфов и книжников… Всех, кто мечтает, всех, кто учится и учит! На гнилую картошку и тухлую капусту!

Но время колхозов и баз прошло, и это очень обижало Волкодава.

Под присмотром Красильникова Бабаев зарядил пистолеты. Отдавая оружие Игорю Петровичу, шепнул:

– Молодец, уртак! Все верно делаешь!

Его дуэлянт лишь головой помотал – кажется, он находился в прострации. Однако не бледнел и на ногах стоял твердо.

Вновь промерили дистанцию в пятнадцать шагов, Красильников подобрал свою перчатку, а Бабаев оглядел окрестности. Ни вида бандитского, на запаха… Может, на сегодня в покое оставили, а может, устрашились… С броневиками без артиллерии не повоюешь!

– Готовы? – спросил Красильников, и оба поединщика кивнули. Игорь Петрович выглядел сосредоточенным, а по лицу Волкодава бродила неприятная ухмылка. Сущий злодей, решил Бабаев.

Перчатка снова полетела в снег, и едва она коснулась укутавшего землю белого покрова, как грянули два выстрела. Бабаев с ужасом увидел, как по накидке Игоря Петровича расплывается кровавое пятно. Эльф, тем не менее, не падал, а стоял вполне уверенно, только морщился от боли. Ранен в плечо, догадался Бабаев и перевел взгляд на Волкодава.

Огрызок, раскинув руки, лежал на мерзлой земле, уставившись в затянутое облаками небо. Прошел миг первого ошеломления, и все двинулись к нему: побежал Калитин со своим чемоданчиком, вынырнули из-за деревьев Лена Вересова и Гутытку, бросились к лежащему Игорь Петрович, Бабаев и Красильников, а за ними – рослый приятель Волкодава. Лишь Мурашкин остался на месте, целился камерой и снимал, снимал…

– Мертв, – произнес Калитин, склонившись над остывающим телом. – Горло пробито и основание черепа… Нужно труповозку вызывать, в морг вести.

– Ясени Лориэна! – в панике воскликнул Игорь Петрович. – Я его убил!

– Похоже на то, уртак, – отозвался Бабаев, наморщил лоб и прочитал на арабском строки из Корана: – Аллаху принадлежит то, что в небесах, и то, что на земле; и к Аллаху возвращаются дела. – Подумал секунду и добавил: – Прими, Господь, его грешную душу. Аминь!

– Аминь! – повторил Гутытку за спиной Али Саргоновича. – Верно дед говорил: кто ищет беды на свой тохес, тот ее схлопочет. Предлагал ведь Бабай замириться!

– Что такое тохес? – спросила Вересова.

– Задница, – объяснил Гутытку. – Но теперь и задницы нет, а только покойник.

Калитин, убедившись, что Волкодаву его услуги не нужны, отвел эльфа в сторону, начал бинтовать ему плечо. Игорь Петрович стонал и охал; но, очевидно, не рана его мучила, а чувствительная совесть – не привык он убивать. Появился Мурашкин, велел всем отодвинуться, снял труп крупным планом, забормотал в микрофон, фиксируя время смерти. Остальные угрюмо молчали.

Прошло минут десять, и на дороге взвыла сирена. Черный автомобиль свернул на прогалину, из него вылезли два деловитых санитара, упаковали огрызка в мешок и швырнули в кузов.

Враги. Эпизод 13

– Ничего не изменилось! Ни-че-го! – Борис Иосифович сопровождал каждый слог взмахом руки. – Ну потеряли нескольких ублюдков… Что с того! Другие найдутся!

– Мы не ублюдков потеряли, а темп, – возразил Полуда. – По плану пора уже акции скупать, а мы топчемся на прежнем месте. Почему?

– Потому, что кое-кто пожабился, – произнес Владимир Аронович Желтый, бросив косой взгляд на Сосновского. – Не прав ты, Боря, не прав! Просил этот Бабаев денег, ну так дали бы… сколько бы ему захотелось, столько бы и дали… Все равно эти дурацкие покушения обошлись в хорошую копейку!

– Кто же мог предполагать! – буркнул Сосновский, чувствуя свою вину. – Раньше таких проблем не возникало. Человек либо брал, что дают, либо его паковали в деревянный ящик и в крематорий везли.

– Этого так просто не упакуешь, – заметил Полуда. – Этот джигит нам еще попортит крови! Он же кого не пристукнул, тех начисто блокировал! Наши думаки, с потрохами купленные, денег теперь не берут, боятся! Жизнь, говорят, дороже! Молвишь лишнее слово, а этот амбал за галстук возьмет, на ногу наступит, завопит, что его оскорбили, и пожалуйте бриться! В парк, на этот сраный пятачок! В общем, – продолжал Полуда тоном ниже, – наше влияние на Думу в последний месяц равно нулю. А без ее поддержки ни «Газприм», ни ГТЭБ нам не свалить.

– С этим я согласен. – Сосновский кивнул с озабоченным видом. – Аварии, диверсии, акты санации – все это хорошо, но силовой напор нуждается в политическом обрамлении. Это и ежу понятно.

Полуда и Желтый кивнули. Кивнул и Пережогин, не сказавший до сих пор ни слова. Как бы там ни тормозились глобальные планы, он уже был с выгодой: чуть пошатнувшийся «Газприм» отступил от сахалинской нефти. Концессия на девяносто девять лет досталась РНК.

Партнеры сидели в уютном зимнем садике, примыкавшем к помещению с бассейном. Садик был не маленький; в нем помещались сорок пальм, три эвкалипта, магнолии, кактусы, цветущие рододендроны, пара фонтанов и масса статуй, вывезенных Денисом Ильичем из вояжей по Египту, Греции и Италии. Имелся даже настоящий сфинкс, который, как уверяли ушлые египетские археологи, стоял когда-то во дворце Рамсеса. Полуда не очень им верил и предпочел бы купить пирамиду, хотя бы небольшую, но предложили сущий брак – без гранитной облицовки, без саргофага и фараоновой мумии.

Как и прошлый раз, партнеров было пятеро – теперь отсутствовал Семиряга, вручивший свои полномочия Сосновскому. Уже много лет Петр Аркадьевич отправлялся на Рождество в Куршавель, пошалить и слегка встряхнуться; ехал, конечно, не один, а со свитой топ-моделей и красавиц с «Фабрики звезд» и «Ледникового периода». Непременно прихватывал с собой целые ансамбли: прошлый год – «Коленки врозь», «Бижутерию» и «Простамол», а нынче – арбатских ведьмочек и трио «Вашу мать».

Сосредоточенно хмурясь, Сосновский шагал взад-вперед вдоль стеклянной стены, разделявшей зиму и лето. Как бывший философ-марксист, он верил только в объективную реальность, не отвергал ее подсказок и признавал свои ошибки. Бабаев, этот думский террорист, несомненно являлся ошибкой, а также весьма неприятной реальностью. Справиться с ним в рамках бинарной логики «купить или убить» было слишком примитивным ходом, и Борис Иосифович полагал, что найдутся другие решения. Более изящные и кардинальные!

Он остановился перед огромным окном. На заснеженной площадке у входа в замок виднелись десятка полтора машин и с полсотни охранников, люди Желтого, Пережогина и собственный его эскорт. Топтались, болтали, мерзли, курили… Гвардейцы кардинала, подумал Сосновский. Вернее, кардиналов; они кормились из хозяйских рук и, при обильном кормлении, были верны – ведь каждый тоже кого-то кормил, детей, жену или любовницу. И каждый знал, что отвечает за ошибки не только своей головой.

Мысль сформировалась, и Борис Иосифович повернулся к Полуде.

– Этот ваш Литвинов… Помнится, вы говорили, что он понаблюдает за объектом… И что же?

Щека у Дениса Ильича дернулась, что было признаком большого раздражения.

– Вообще-то я велел ему убрать мерзавца. Не получилось. Пока! А все его связи и контакты – на поверхности. Дума, слуги, помощники, бабы… Баб много, но все по пустякам.

– Семья? Бизнес? – с вопросительной интонацией обронил Пережогин, уже уловивший мысль Сосновского.

– Нет никакой семьи и никакого бизнеса! Литвинов проверил. Хитрый жук! То он гладильными досками торгует, то утюгами или чайниками… Ерунда все это! Деньги, однако, водятся.

– Может, от «кузенов»? – предположил Пережогин.

– Точно не от них. Это проверено. Не от них!

– Тогда откуда? Из государственного кошеля?

– Хрен его знает! – хмуро буркнул Денис Ильич.

– Разве трудно выяснить? – снова включился в разговор Сосновский. – Литвинов ваш из КГБ… не шестерка, генерал!.. старые друзья, прежние связи… Если наш джигит из тайного ведомства, это нужно знать. Пусть Литвинов покопается.

– Уже копался, да ничего не накопал. Одни смутные воспоминания… Нет о нем информации! Ни о нем, ни о родичах его!

– Что-то должно быть, – заметил Пережогин. – Что-то всегда есть. Что-то или кто-то.

Владимир Аронович заворочался в кресле.

– Мне говорили… правда, источник не первой свежести… говорили про его любовницу…

– Одну? – насторожился Сосновский. – Или одну из многих?

– К сожалению, это мне не известно. Но Денис Ильич мог бы напрячься и разведать, – молвил Желтый. – Служба у него поставлена как надо, отличная служба… не только Литвинов, но и другие сотрудники.

– У меня не хуже, – произнес Пережогин, но так тихо, что его не услышали.

Враги. Эпизод 14

Покинув Пущино, Владимир Аронович велел ехать не домой, не в особняк на Неглинной, а к Елене, новой своей пассии. Временами он нуждался в дамском обществе, в той теплоте и уюте, которые создают лишь женщины. В Москве он жил один. Его семья давно перебралась в Израиль, да и сам он держал в потайном шкафчике израильский паспорт – так, на всякий случай. Но бывал на родине предков раз в году, и то по обещанию. В Израиле его не покидало чувство раздражения – жарко, душно, пыльно, и территория такая крошечная, что он казался самому себе китом, которого сунули в пруд, подходящий разве что для лягушек. Израиль тоже его не жаловал – там опасались людей, способных запросто скупить половину страны. К тому же нравы в Израиле были суровыми, а Желтый привык наслаждаться свободой.

Елена Шанга, солистка Большого, очаровательная балерина, являлась новым экспонатом в его коллекции. Ей стукнуло тридцать три; она могла бы танцевать еще двенадцать лет, выйти на пенсию с разбитыми ногами и поблекшим личиком и подрабатывать на детских утренниках. Но Елена была женщиной неглупой, и такой вариант ее не устраивал. Она нуждалась в солидном спонсоре, а к этой роли Владимир Аронович подходил как нельзя лучше. Не только по причине богатства и щедрости, но и от того, что мог устроить судьбу любовницы с гораздо большим успехом, чем администрация театра. Например, сделать ее ведущей какой-нибудь программы вроде «Фабрики звезд» или «Танцев на льду». Они оба это понимали, так что Шанга не скупилась для спонсора на половецкие пляски, а Желтый при случае намекал, что раскрутит ее до уровня Кобзона или даже Аллы Пугачевой.

Откинувшись на мягкие подушки лимузина, он закрыл глаза и попытался настроиться на предстоящую встречу с любовницей. Однако деловой азарт не проходил, в голове крутились цифры и проценты, оттесняя прелести Шанги куда-то на периферию. В гешефт, затеянный партнерами, Владимир Аронович вложился меньше всех и не столько живыми деньгами, сколько поддержкой СМИ и информационным сопровождением – что, разумеется, тоже выливалось в изрядные средства. За это он получал пять процентов награбленной добычи и гарантии, что на его корпорацию никто не посягнет. Ни государство, ни зарубежные ловчилы, мечтающие внедриться в российский медиа-бизнес… Гарантии были много важнее процентов, так как означали, что Желтый станет монополистом в сфере СМИ. А СМИ, особенно телесети, являлись главным фактором, определяющим общественное мнение. Любые министры и депутаты и даже сам президент будут выглядеть так, как пожелают Владимир Аронович и его партнеры – может, ангелом, а может, бесом. Да и сами они из богатеев-олигархов и врагов народа превратятся в меценатов и спасителей отечества. Кстати, меценатство было очень действенным приемом: бросишь денежку детишкам-даунам, купишь краденую икону и церкви подаришь – вот ты и благодетель! И поют тебе славу во всех музеях, храмах и сиротских домах!

Остальная добыча также делилась не поровну: Семиряга получал ГТЭБ со всеми потрохами и десять процентов акций «Газприма», Пережогин – двадцать пять, а Полуда и Сосновский – по тридцати. Решили, что «Газприм» разделят на несколько компаний, якобы конкурирующих, но только для вида; их ценовую политику должен был согласовывать и направлять картель под председательством Сосновского. Это справедливо, размышлял Владимир Аронович под мерное покачивание авто; справедливо, так как, в конце концов, идея принадлежит Борису. На Полуду легло силовое обеспечение операции и связанный с этим риск, так что ему уготовано место вице-председателя. Тоже справедливо! Хотя с джигитом он не справился… Ну ничего, ничего! Денис Ильич что скорпион – зубом не укусит, так хвостом достанет.

Сам Желтый уже имел кое-какие дивиденты от задуманного по поводу НТР ему больше не звонили. Хороший знак! Коновалов, глава президентской администрации, был не из забывчивых и походил манерами на клеща: вопьется, не отдерешь. Раз не звонит и никого не присылает, значит, поважнее есть дела… А какое дело важнее «Газприма»? Опора страны, фундамент державы… Нет «Газприма», и президента тоже нет, как и его администрации и министров… во всяком случае, тех, что правят сейчас и грозятся отобрать то и это.

Мысли Желтого переключились наконец на очаровательную балерину. Но не совсем – где-то на заднем плане присутствовал лихой джигит Бабаев, а также его дама сердца. Было б интересно на нее взглянуть, подумал Владимир Аронович и решил, что пустит по следу пару шустрых репортеров. Пусть снимают! Пока Литвинов до красотки не добрался…

Лимузин мягко притормозил, его окружили машины охраны, захлопали дверцы, полезли наружу крепкие качки. Пятеро сразу сунулись в подъезд, остальные встали с двух сторон поперек улицы. До Желтого донеслась привычная перекличка:

– Чисто?

– Чисто!

– Чисто!

– На крышах?

– Тоже чисто! Никого!

– Солопченко справа, Разуваев слева… Выводим!

Дверца лимузина распахнулась, и старший охранник сказал:

– Можно выходить, Владимир Аронович.

Информация к размышлению

Газета «Русский пролетарий», печатный орган «Пятого Интернационала», 17 декабря 200… года

С горечью в сердце сообщаем о гибели в поединке чести Максима Викторовича Волкодава, депутата Думы и одного из лидеров нашей партии. Наша скорбь усугубляется тем, что этот отважный борец пал от недостойной руки некоего И.П.Фандорина, подозреваемого в грязных сексуальных пристрастиях – зоофилии, некросадизме и эребофобии. С этой дуэлью не все определенно и понятно – есть мнение, что Волкодава подставили. Неблаговидную роль в этом поединке сыграл инородец Бабаев, который…

* * *

Телеканал «Под грифом «секретно», 19 декабря 200… года.

Интервью депутата Государственной Думы А.С.Бабаева.

Прямой эфир

Дина Киканделова, ведущая передачи, знойная брюнетка: Сегодня в нашей студии человек, чьи имя получило громкую известность буквально в последние месяцы – депутат Государственной Думы Али Саргонович Бабаев. Можно сказать, человек-легенда, личность во всех отношениях загадочная! И потому у меня к вам просьба, Али Саргонович: хотя бы в общих чертах расскажите о себе.

Бабаев: Ничего загадочного в моей биографии нет, ханум. Обычная судьба, обычная жизнь военнослужащего.

Киканделова (кокетливо): Но ходят слухи, что вы – арабский принц… Я даже знаю, что одна авторесса пишет роман на эту тему… роман о романе с принцем.

Бабаев (усмехается): Для арабского принца я слишком хорошо говорю на русском. А что до авторесс, так пусть пишут. Есть дамы с очень богатой фантазией.

Киканделова (ослепительно улыбается в ответ): Ладно, не будем об этих дамах, бог им судья… Так расскажите правду, Али Саргонович: откуда вы родом, где учились, где служили и как пришли в политику.

Бабаев: Все не загадочней, чем косточка от финика. Родился в Ереване, учился в Москве, в военной академии, служил на Дальнем Востоке, дослужился до полковника, вышел в отставку и решил попробовать себя на политическом поприще. Силы еще есть, могу потрудиться на благо народа. Особенно на моих избирателей с севера.

Киканделова: А можно узнать, в каких частях вы служили? Или это военная тайна?

Бабаев: В разных служил, ханум. Погранвойска, морская пехота, ПВО, служба дальнего оповещения… Последняя должность – пом. зам. нач. ракетной обороны острова Кунашир.

Киканделова (делает большие глаза): А правда, что во время избирательной кампании вы голыми руками задавили медведя?

Бабаев: Правда. Но медведь был очень маленький. Не больше шакала.

Киканделова: А правда, что летом, в одном из московских кабачков, вы разогнали целую банду мафиози?

Бабаев: Правда. Но я был не один. Мне помогла очень смелая бикеч… то есть девушка.

Киканделова: А правда, что вы сожгли другую банду огнеметом? Ту, что напала на вас и депутата Рубайло?

Бабаев: Неправда! Банда была та же самая, и сгорели они в своих машинах, когда взорвался бензин. С бензином надо обращаться аккуратно!

Киканделова (вздыхает): Вы очень, очень скромный человек, Али Саргонович…

Бабаев: Что есть, то есть. Легче верблюду пройти в игольное ушко, чем хвастуну попасть в рай.

Киканделова: Разве это сказано не о богатых?

Бабаев: И о богатых тоже, ханум. Но богач может оказаться достойным человеком, а хвастун – всегда враль, и нет ему дороги в сад Аллаха,

Киканделова: Кстати, о богатстве… Вы богаты, Али Саргонович?

Бабаев: Мне хватает.

Киканделова: Кажется, вы занимались бизнесом?

Бабаев: И сейчас занимаюсь. Жить-то надо! А у депутата расходов тьма!

Киканделова (с явным интересов): В чем же состоит ваш бизнес? Или это коммерческий секрет?

Бабаев: Не секрет. Я, ханум, занимаюсь биотуалетами.

Киканделова (с изумлением): Простите, чем?

Бабаев: Я же сказал. Могу повторить.

(Начинает со вкусом и знанием дела рассуждать о производстве биотуалетов).

Киканделова (машет руками): Я верю, верю! Простите, что прервала вас, но лучше перейти к другой теме. Скажем, к политике. Кто вы, Али Саргонович? Левый, правый или центрист? Демократ, либерал или сторонник монархии? Может быть, вы за парламентскую республику?

Бабаев: Я за президента.

Киканделова: Но этого мало!

Бабаев: Этого вполне достаточно, ханум. У нас хороший президент. А если кто не согласен, с теми мы можем встретиться в Битцевском парке.

(Делает характерный жест – вытягивает руку с указательным пальцем).

Киканделова: Очень, очень впечатляющая демонстрация! Пожалуй, о политике мы больше не будем… А как с личной жизнью? Вы такой видный мужчина… – (Облизывается и стреляет в Бабаева глазками). – Вы женаты?

Бабаев: Пока хожу в женихах.

Киканделова (с большим интересом): А невеста уже есть?

Бабаев: Кюб [74]! Как это лучше сказать… да, целый табун!

Киканделова: Вот как! Вы, случайно, не сторонник многоженства?

Бабаев: Нет. В другом дело, ханум.

Киканделова: А в чем же?

Бабаев: Понимаешь, ханум, я на Дальнем Востоке служил, в разных медвежьих углах, где мало женщин, особенно таких красивых, как ты. Изголодался! Надо погулять.

Киканделова (с надеждой): И долго вы собираетесь разгуливать?

Бабаев (пожимает плечами): Не очень. Лет до шестидесяти.

* * *

«Биржевой вестник», декабрь 200… года

Несмотря на ряд аварий на газопроводах и покушения, жертвами которых стали два менеджера высшего звена, ситуация в «Газприме» стабилизировалась. Даже проигранный тендер на разработку сахалинского нефтяного месторождения не слишком сильно сказался на курсе акций. Очевидно, это связано с позицией Государственной Думы и кабинета министров, которые блокировали дополнительную эмиссию. Известно, что рост массы акций позволяет, с одной стороны, привлечь необходимые средства, а с другой может привести к снижению стоимости ценных бумаг, причем довольно резкому. Следует признать, что Дума проявила мудрость, исключив подобный вариант. Кто бы ни копал под «Газприм», он просчитался.

* * *

«Финансы России», 20 декабря 200… года

Две новости активно обсуждаются в финансовых кругах: ГТЭБ наконец выделил долгожданные кредиты для «Газприма», а «Центробанк» все еще не подтверждает лицензию швейцарской фирме «Хорман и сыновья». Напомним, что швейцарцы добиваются права работать с частными российскими инвесторами, то есть аккумулировать средства, спрятанные населением «в чулок». Хотя в законодательных органах были сторонники этой идеи, пропихнуть ее не удалось. Что касается кредитов «Газприму», которые предполагалось использовать в борьбе за сахалинскую нефть, их потратят на другой проект – прокладку «трубы» по дну Балтийского моря, в обход Украины, Белоруссии и прибалтийских стран.

* * *

«Литературное обозрение», 21 декабря 200… года

Рецензия Алекса Стервятника на роман Ш.Бронтеевой «Мой чеченский принц», изд-во «Афродита», 557 стр.

Шарлотта Бронтеева, любимый автор сексуально озабоченных подростков и старичков-импотентов, одарила нас новым шедевром. Действие ее романа происходит большей частью в постели, а также в ванной, на и под столом, на сиденье мотоцикла, в купе поезда Москва-Париж и в других интересных местах. Места различны, но суть одна: проникновение, колыхание и продолжительные стоны. Герой, как и ожидалось, принц, героиня – сама авторесса. Описывая свои прелести и туалеты, г-жа Бронтеева не скупится: «Я была в черных кружевных трусиках…», «Он схватил мои упругие груди и впился губами в сосок…», «Вид моих стройных ножек возбудил его, и спустя мгновение я ощутила, как жаркий язык…» – ну и далее в том же роде. Не менее красочны описания ее партнера: «Он набросился на меня как дикий зверь…», «В миг оргазма он испустил тигриное рычание…», «Мышцы его живота затрепетали, а то, что ниже…». Не сомневайтесь – о «том, что ниже» авторесса поведает вам во всех подробностях. Надо признать, она постаралась и сделала все, чтобы тираж в пятьдесят тысяч экземпляров буквально «улетел» с прилавка.

Да здравствует пипл, который хавает!

* * *

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 21 декабря 200… года

Наша газета выяснила, что у героя нового скандального романа Ш.Бронтеевой есть реальный прототип. Не генеральный прокурор и не министр по кредитам, а депутат Государственной Думы, лицо кавказского происхождения. Мы не можем назвать его имя, но уверяем читателей, что он весьма известен в определенных кругах. Недавно канал «Под грифом «секретно» посвятил ему трехчасовую передачу, после которой ведущая, известная теледива Дина Киканделова, призналась, что встретила мужчину своей мечты. Может быть, она тоже напишет роман о чеченском принце. Или о арабском. Или о персидском.

* * *

«Известия РФ», 25 декабря 200… года

Получены первые данные о причинах аварий на газопроводах западного направления. Все эти случаи, по мнению экспертов, носят явный характер диверсии. Подозреваются украинские националисты, российские олигархи, американские шпионы и, разумеется, чеченские боевики.

* * *

«Столичный комсомолец», 27 декабря 200… года

Вчера наш корреспондент посетил клуб «Под голубой луной», где состоялось двойное торжество: предновогодний банкет и чествование видного члена ПАСЕМ, известного ролевика и депутата Госдумы И.Фандорина. Как уже сообщалось, двумя неделями раньше Фандорин дрался на дуэли с депутатом от «Пятого Интернационала» М.Волкодавом, застрелил противника и сам был ранен в левое плечо. Утверждают, что причина дуэли – публичное оскорбление, связанное с сексуальной ориентацией Фандорина, которое нанес ему Волкодав. Это, однако, кажется странным – Фандорин был в клубе с беременной супругой и двумя своими малолетними отпрысками. Выступая перед собранием геев и лесбиянок, он заявил, что, несмотря на рану, чувствует себя отлично, а затем произнес яркую речь, упомянув Чайковского, Нуриева, Оскара Уайльда, Тьюринга и других гениальных персон, отливавших голубизной.

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

В преддверии Нового года депутаты приняли решение о традиционном «выезде в народ», который запланирован на первый весенний месяц. Массовые встречи с избирателями состоятся во всех регионах России, начиная с юга и юго-запада и кончая Дальним Востоком. На Кубань, в Краснодарский край, отправятся депутаты Погромский, Бабаев и Рыжов, в Ростовскую область Сердюк и Ахматский, в земли Поволжья – лидер ПАП Придорогин с коллегами, а глава НЛП г-н Жоров выбрал для своего визита…

Центр, директору ФСБ – от группы наблюдения «Робин Гуд»

Обнаружена активность Объекта-5. Место сбора обычное, меры защиты, как всегда, повышенные. Наблюдения со спутника полезной информации не принесли. Удалось сфокусировать лазерный луч на поверхности окон, но отраженный сигнал крайне нечеток, зашумлен и расшифровке не поддается.

Глава 12, в которой Бабаев отправляется в теплые края, к славным кубанским казакам

У некоторых людей лица бывают так неприличны, что лучше бы уж они их прятали в штаны…

Лев Куклин, «Мысли россыпью».

Али Саргонович Бабаев покачивался на мягком диванчике скорого поезда Москва-Краснодар. Напротив сидел табиб Калитин, напросившийся в эту поездку – у его жены были в Краснодаре родичи, которых доктор собирался навестить. В соседнем купе, тоже двухместном, расположились Вересова и джадид Гутытку; не мог важный московский гость путешествовать один, без свиты и охраны. Поезд был обычным, но вагон – особенным, депутатским, сиявшим чистотой от пола до потолка. Красные коврики, шелковые занавески, свежее постельное белье, диваны, обтянутые плюшем и накрытые сейчас пушистыми одеялами, мельхиоровые подстаканники, лучший английский чай… В общем, сервис был на уровне. Кроме Бабаева, в этом вагоне ехали Сердюк, Ахматский и еще три или четыре депутата, которых Али Саргонович не разглядел в посадочной суете. Завтра он их поприветствует, а сейчас дело двигалось к ночи, за окном царила тьма, мелькали редкие заснеженные полустанки и, навевая дрему, мерно стучали колеса.

Начало года выдалось спокойным – ни бандитских наездов, ни перестрелок, ни бомб, подложенных в машину. Вероятно, мафиози тоже отдыхали – где-нибудь на пляжах Акапулько или в Ницце. Половина января пришлась на рождественские праздники, которые Бабаев провел у Нины в Туле, затем начались приемы в посольствах, то у британцев, то у японцев, а под занавес – роскошный банкет, устроенный чрезвычайным послом Уругвая, с дегустацией экзотических блюд под зажигательную румбу. На банкет Бабаев пришел с Диной Киканделовой, знойной брюнеткой с канала «Под грифом «секретно», поднял тост за уругвайско-российскую дружбу и подписал протокол о намерениях – Уругвай нуждался в оружии, в боевых вертолетах, чтобы выкурить из джунглей партизан. Собственно, ради этих вертолетов и затевался банкет.

Февраль – короткий месяц, очень подходящий для раскачки и для того, чтоб отдышаться после новогодних празднеств. Дума раскачивалась неторопливо, успев рассмотреть за февраль пять новых законопроектов и повторный демарш Папы Жо насчет спасения Саддама. Его наконец-то изловили; бывший иракский диктатор куковал в темнице, а ЦРУ мылило ему веревку. Папа Жо требовал дипломатического вмешательства, отправки в Персидский залив атомных подводных крейсеров и грозил эмбарго Штатам, но его не поддержали. Однако эпизод был яркий, вызвавший споры и обличительные речи в адрес наглых янки вообще и их тупого президента в частности.

Пришел март с женским праздником, и депутаты-мужчины стоя приветствовали слабый пол в составе Думы. Все в этот день играли в джентльменов, хоть в прошлом случалось всякое – могли не только нарзаном облить, но и вцепиться даме в волосы. Правда, теперь имелся гарант достоинства и чести – Али Саргонович Бабаев; и, пока другие расточали дамам комплименты, Находкин-КВН пропел ему на ухо: «Мы мирные люди, но наш пистолет – на запасном пути».

Отпраздновали, и наступила пора пообщаться с народом, явить депутатскую милость, узнать о его надеждах и чаяниях, услышать наказы и зафиксировать жалобы. Али Саргонович хотел отправиться в Талды-Кейнарск, но, по настоянию Бурмистрова, дорога выпала ему на юг, в «красный пояс», вотчину РПКЛ. Там требовался противовес Жиганову, Угрюмову, Погромскому, а Бабаев, как заметил спикер, весит ровно столько, сколько нужно, чтобы толковать с воинственными казаками. Казаки, так казаки! Али Саргонович не возражал, собрался в поход в гвардейском темпе и выехал, оставив дела на ярманда Пожарского.

Купе было уютным, вагон-ресторан – со спецобслуживанием, дорога – не очень дальней и сулившей приятное безделье. Попивая чай с лимоном, Бабаев разглядывал книжку Шарлотты, номерной экземпляр «Чеченского принца» в особом оформлении. Картинка на титуле изображала дрянную девчонку в объятиях усатого красавца; красавец был наг, если не считать ремня с висевшим на нем кинжалом, а на Шарлотте были черные чулки и босоножки. Бабаев ее обнаженной не видел, но мог поклясться, что тело на картинке – не шарлотино, костей поменьше, мяса побольше. Должно быть, натурщицу снимали, а голову приставили, подумал он, раскрывая книгу на главе «Первое соитие».

«Молча мы поднялись в его квартиру, миновали темный коридор, и я вдруг оказалась в большой комнате, похожей на пещеру Али-Бабы: ковры, драгоценные сабли, столики с коранами и кальянами, распахнутые сундуки, полные жемчужных ожерелий и золотых цепей. Под персидским ковром стояла широкая оттоманка, и он повел меня к ней, на ходу срывая одежду. Я была в черных кружевных трусиках, в черном бюстгалтере от «Нино Риччи» и колготках от «Сиси». Застежка бюстгалтера треснула под его нетерпеливой рукой. Он схватил мои упругие груди, впился губами в сосок, и мне почудилось, что сейчас он начнет рвать и терзать мое нежное тело. Волна страстного желания накатила на меня, и, раздвигая колени, я опрокинулась на спину. Он набросился на меня как дикий зверь, вошел с такой мощью, что колготки и трусики лопнули, мои дорогие колготки от «Сиси»! Но в тот миг я не думала от этом, я скрежетала зубами, стонала и извивалась под ним от клиторально-вагинального оргазма…»

Здесь Бабаев хмыкнул, приостановился и спросил Калитина, читавшего газету:

– Скажи, Валера, как врач скажи: бывает у женщины сразу два оргазма? Этот… как его… клиторальный, а другой чтоб вагинальный? И чтобы вместе, а? Никогда о таком не слышал!

– Наукой данный факт не установлен, – ответил табиб, с сомнением поглядывая на книгу. – А что у вас за чтиво, Али Саргонович? Что за эротический трактат?

– Понимаешь, на Новый год подарили, – смущенно признался Бабаев. – Сама авторша приподнесла… Ты ее, возможно, видел: длинноносая и с лошадиной челюстью. Надо почитать, не то обидится.

– Это вредное чтение! Очень вредное! – забеспокоился Калитин. Если уж надо читать, так читайте, но я бы вам валерьяночки накапал. Или чего покрепче…

– Справлюсь, – буркнул Бабаев. – Буду читать отрывками.

Он развернул книгу на середине пятой главы, называвшейся «Апофеоз страсти».

«…Вид моих стройных ножек возбудил его, и спустя мгновение я ощутила, как жаркий язык ласкает мое лоно. Лоно затрепетало. Что-то толкалось в нем, терлось о клитор, то погружая меня в сладкую истому, то заставляя вскрикивать, ворковать и повизгивать. Обхватив обеими руками голову моего принца, я попыталась засунуть ее во влагалище, но она была слишком велика и с ушами, которые мешали. О, если бы он мог войти в меня весь! Если бы он был змеем, соблазнившим Еву, это, наверное бы получилось… И тогда он лизал бы и щекотал меня изнутри, а я исторгала бы сладкие вздохи и…»

Бабаев захлопнул книгу, отдышался и сказал:

– Слушай, табиб, накапай валерьянки. И газетку дай почитать… что-нибудь такое деловое… «Биржевой вестник» есть?

Но «Вестника» у Калитина не нашлось. Али Саргонович вздохнул, проглотил чай с валерьянкой и вытащил другую книжку. Это был роман русской Агаты Кристи «Не мешайте палачу», и Бабаев буквально впился в него, наслаждаясь криминальными коллизиями, смакуя убийства и сочувствуя бедственной судьбе героя.

Когда он одолел сорок две страницы, в купе заглянул Гутытку.

– У соседей кто-то мало-мало плачет, Бабай.

– У каких соседей?

– В седьмом купе.

Бабаев с Калитиным занимали пятое, джадид с Вересовой – шестое, а Сердюк с Ахматским расположились в восьмом. Кто ехал в седьмом купе, Али Саргонович не знал, и утешать рыдающего пассажира ему не хотелось. Он еще не совсем оправился от «Чеченского принца» Шарлотты Бронтеевой.

– Громко плачет?

– Не очень.

– Спать мешает?

– Нет… пожалуй, нет.

– Тогда завтра разберемся. Якши екларга [75], джадид.

Гут исчез, а Бабаев и Калитин начали устраиваться на покой. Разделись, улеглись на хрустящие простынки, поболтали перед сном и уже приготовились отбыть в царство Морфея, как из соседнего купе, не шестого, где ехали Гутытку и Лена, а из четвертого, долетел чудовищный звук. Хрр-ры упсс!.. И снова: хрр-ры упсс!.. Стенка купе завибрировала, а вместе с нею и воздух.

Минут пять Бабаев и Калитин вслушивались в эти сокрушительные аккорды. Затем табиб сказал:

– Храп является звуковым феноменом, возникающим при биении друг о друга мягких структур носоглотки на фоне прохождения струи воздуха через суженные дыхательные пути.

– Как интересно! – отозвался Бабаев. – Это лечится?

– Хрр-ры упсс!.. Хрр-ры упсс!.. – ответили из четвертого купе.

– Практически нет. Имеются только народные средства.

– Какие?

– Закрепляют у храпуна между лопаток еловую шишку, чтобы не спал на спине.

– Хрр-ры упсс рры!.. Хрр-ры рры!..

– Шишки у нас нет, – сказал Али Саргонович, немного подумав. Что еще предложишь?

– Можно челюсть перевязать, а в рот вставить морковку.

– Морковки тоже йок. – Бабаев спустил ноги с дивана, набросил халат и выглянул в коридор.

– Хрр-ры упсс, хрр-ры упсс!.. Ррр-ры ррав!.. Ррав, ррав, ррав!..

– Еще храпуну нельзя перед сном пить пиво и есть лук, – сообщил вдогонку Калитин.

– А как насчет водки? – спросил Бабаев, нюхая воздух. – Про пиво не знаю, а водка точно была.

– Хрр… – согласился пассажир из четвертого купе.

Бабаев в горестном недоумении покачал головой, взял со стола перочинный ножик и сунул в карман.

– Ну и соседи попались, Валера! Кто храпит, кто плачет… Пойду, однако, на храпуна взгляну.

Отворив дверь четвертого купе, он исчез в темноте. Калитин прислушался. У соседа взревело: «Хрр-ры!» – потом затеялась какая-то возня, кто-то пискнул, и наступило молчание.

Бабаев вернулся, затворил дверь купе, снял халат и лег на диванчик.

– Можем почивать, табиб. Больше нас не будут беспокоить.

– Как вы это сделали, Али Саргонович? – спросил заинтригованный Калитин. – Что за метода? Это ведь просто чудеса!

– Никаких чудес, уртак. Морковка с шишкой – русский способ, а есть еще арабский, очень хороший. Немножко придушить, немножко ножиком пощекотать… Видишь, помогает!

Они уснули и спали спокойно до утренней зари, пока проводник не начал разносить чай со свежими булочками из вагона-ресторана.

* * *

Завтракали в купе, а на ланч Бабаев со своей командой отправился в вагон-ресторан, предлагавший с полудня спецобслуживание депутатам. Народа здесь было немного: депутатские помощники, Сердюк с Ахматским, Абрам Изральевич Рецидивист из «персюков» и пара секьюрити, пробавлявшихся напитком «Буратино». В дальнем углу, ковыряя крабов под майонезом, сидел парламентарий с опухшей физиономией, носившей след бессонной ночи.

– Генерал Гром, – тихо произнес Бабаев, покосившись на опухшего. – Пришлось навестить его вчера.

– С дружеским визитом? – полюбопытствовал Гутытку.

– Можно и так сказать. Помощь ему понадобилась. Медицинская, – ответил Бабаев и подмигнул Калитину.

Табиб бросил взгляд на генерала.

– Какой-то он помятый и угрюмый… Вас боится, Али Саргонович?

– Не думаю, что он меня узнал. Темно было. И в купе темно, и в голове. Выпил он крепко, – пояснил Бабаев и занялся бутербродами с сыром и ветчиной.

Минут через десять Погромский удалился, потом ушли Рецидивист, секьюрити и депутатские помощники. Допив чай, Бабаев подсел к столику Ахматского и Сердюка.

– Как дела, уртаки? Есть новости про Арзамас?

– Есть, – молвил физик Михал Сергеич. – Точное расположение объекта мы не выяснили, но знаем, что добираются туда на самолете. Аэродром принимает большие машины с объемными грузами. Значит, объект не маленький!

– Военная база? – предположил Бабаев.

– Не похоже. Скорее секретная лаборатория в каком-то отдаленном месте.

– Солдатиков туда не отправляют и офицеров тоже, – вступил в разговор аграрий Сердюк. – Другое есть подозрение. Скажи ему, Михал Сергеич.

– Несколько человек исчезло – из Москвы, Петербурга, Новосибирска и Дубны. В разное время, кто недавно, кто десять-пятнадцать лет назад, – сообщил Ахматский. – Физики, химики, биологи, семантики… Еще медики и программисты. Все очень квалифицированные. Вместе с семьями пропали. Считается, что уехали на Запад, в Штаты, Канаду, Германию, но там никто из них не объявлялся. Я справки навел.

– Все интереснее и интереснее… – пробормотал Али Саргонович. – Есть мысли, что они там пекут на деньги малых северных народов? Новую бомбу? Или новую чуму?

– Подбор специалистов странный, – сказал Ахматский. – Если бомбу делают, зачем биологи и медики, особенно хирурги? А если вирусами занимаются, к чему им физики из Дубны? Но не будем гадать. Явимся с инспекцией, узнаем.

– Депутатский запрос мы уже подготовили, и проект решения по комиссии тоже, – произнес Сердюк, с энтузиазмом потирая руки. – Громкое дело будет! Ох, громкое! Такие деньжищи куда-то спустили! Народу похитили аж сотню гавриков с бабами и детишками! Раскопаем, быть нам в почете и славе! И в золоте! Все щелкоперы за нами гоняться будут!

Деньги, слава, почет… Не очень приличные мотивы, подумалось Бабаеву. Но что бы ни двигало Сердюком, чего бы он ни жаждал, помощь его была несомненной и шла на пользу дела.

Что до Ахматского, то у него резоны были другими. Он повел рукой, будто отмахиваясь от слов Сердюка, и промолвил:

– Слава, золото, известность… прах и пепел!.. Мне вот просто любопытно. Что за секретность, что за проект?… Средства вложены немалые, причем с шестьдесят седьмого года. Это какое-то наследство с брежневских времен, и даже в скудные девяностые объект продолжали финансировать. Значит, что-то там важное, очень важное!

– Вернемся из командировки, сделаем запрос, – сказал Бабаев и поднялся. – Нет тайн в подлунном мирне, что были бы неведомы Аллаху и Госдуме.

Они вернулись в свой вагон. У седьмого купе Гутытку остановился и показал глазами на плотно притворенную дверцу.

– Никто не выходил? – шепотом поинтересовался Али Саргонович.

– При мне – никто. Сидит там со вчершнего вечера.

– Больше не плачет?

– Вроде нет.

– Надо заглянуть, – сказал Бабаев. – Вдруг болен человек! А у нас табиб есть со всякими лекарствами!

Он постучал, затем решительно взялся за ручку и откатил дверь.

В темноватом купе, в мрачном одиночестве, обнаружился депутат Рыжов. Перед ним стояла бутылка водки, но едва початая, и валялись на газете три корочки хлеба с ошметком колбасы. Рыжов был молод и совсем не пьян, но выглядел хуже Погромского: глаза ввалились и покраснели, лицо бледное, на лоб свисает нечесанная прядь.

Бабаев вошел, сел напротив и спросил:

– Как себя чувствуешь, дадаш?

– Спасибо, нормально, – буркнул Рыжов.

– А куда едешь?

– В Воронеж, к своим избирателям. Скоро уже выходить…

Молодой депутат тяжко вздохнул, вытащил из портфеля второй стаканчик и плеснул Бабаеву.

– Вас Али Саргонович зовут? Выпьем за знакомство… В Думе мы почти не сталкивались.

Верно, не сталкивались, припомнил Бабаев. Да и что сталкиваться, если Рыжов был – и оставался – порядочным человеком? Не бабаевский контингент… Несмотря на молодость – а ему и сорока не стукнуло – Рыжов топтался в коридорах власти лет пятнадцать, можно сказать, с младых ногтей. Будучи убежденным демократом, входил он в разные блоки и партии, обещавшие людям свободу, а стране – процветание, и покидал их, когда раскрывался обман. Насчет процветания и свободы обманывали все, ибо такая благодать не валится с неба в скором времени, а пестуется веками. Рыжов, похоже, это понимал. В Думе его не любили, однако избираться не препятствовали – нужен был совестливый депутат. Но только один.

Выпили по чуть-чуть, и Рыжов сказал:

– А я ведь к вам присматриваюсь, Али Саргонович. Еще с того дня, как вы предложили прописку отменить. Дельный проект!

– Знаешь, – молвил Бабаев, – не будем сейчас о моих проектах. С тобою что, дадаш? Ты не огул, не мальчишка, ты мард, мужчина, зрелый человек! А слышали, ты плакал… Что за горе у тебя? Родитель почтенный скончался или любимая жена? Или – не приведи Аллах! – с ребенком нехорошее случилось?

Снова тяжело вздохнул Рыжов и произнес:

– Отец мой и мать живы и благополучны, и ничего не случилось с женой и дочкой. Но плакал я, Али Саргонович, в самом деле плакал… Оплакивал конец российской демократии… Выпьем! Нынче поминки у нас…

Они выпили – еще по чуть-чуть.

– Известно ли вам, Али Саргонович, – сказал Рыжов, – что наша Дума приняла программу борьбы с коррупцией? Давно приняла, и в программе этой пунктов не меньше, чем статей в Гражданском кодексе. Целых триста пятьдесят! Что ни пункт, то удар по взяточникам! Три года прошло… Как вы думаете, сколько пунктов выполнили?

Бабаев об этой программе не слышал и потому ответил наугад:

– Половину? Или четверть?

– Ни одного! – Рыжов покачал пальцем. – Понимаете, ни одного! Программа есть, результата нет… Никакого! По-прежнему дают, по-прежнему берут… Хочешь, чтобы дело сдвинулось, неси… В мэрию неси, в суд, в милицию, в министерство, в Думу! Кто принес, у того все права. Можно дом построить на месте детского садика, невиновного в колонию сослать, отнять имущество, людей травить паленой водкой и поддельными лекарствами… Все можно, только плати! – Лицо Рыжова исказилось, в глазах стояли слезы. Вот еду я в Воронеж… – прошептал он. – А что я своим избирателям скажу? Что?

– Не убивайся ты так, – молвил Али Саргонович. – Людям правду скажи: стараюсь, делаю, что могу… А если надо посодействовать, так вот он я, а вот – президентский указ.

– Который о дуэлях? – Рыжов шмыгнул носом и вытер слезы с глаз. – Серьезное начинание! Президент захотел создать механизм контроля населения над властью, взяв за образец старинную традицию… Ты, чиновник, хапуга и мерзавец, так получи от народа дар – пулю в башку! Тоже годится, коль не работают другие способы борьбы с коррупцией! Но, Али Саргонович, есть тут одна проблема…

– Какая?

– Всех не перестрелять. То есть, в принципе, можно, но население страны наполовину сократится.

– Не исключено, – сказал Бабаев и пригорюнился.

– Выпьем?

– Выпьем.

И они выпили. Это тоже был традиционный способ разрешения проблем.

* * *

Спустя неделю, проехав двадцать станиц и едва не сорвав горло на митингах, Али Саргонович очутился в Белореченской. Это было крупное селение тысяч на десять народа, где жил кубанский атаман Каргин, и где сберегли с советского времени и школу, и дом культуры, и больницу, и даже десяток кооперативных магазинов. В школе обнаружилась библиотека с полным собранием Шолохова, в доме культуры работал кружок кройки и шитья, в больнице трудились шесть врачей, все – местные уроженцы. Магазины были как магазины: сорок видов шампуней, косметика от «Ив Рошар», сыр, морковка, колбаса, клубничное мороженое, сапоги, соломенные шляпы, подгузники, прокладки – «олвейс» с крылышками, «олвейс» без крылышек. В общем, Белореченская являлась процветающей станицей, где народ худо-бедно, а кормился от земли, за порядком следили казачьи разъезды, а слово атамана Каргина было последним и решающим. Атаман же судил справедливо, не по законам, а по понятиям, что предусматривали два наказания: или нагайкой отстегать, или выгнать из станицы к черту.

Бабаев приехал сюда на стареньком «газике», арендованном в Краснодаре вместе с шофером, веселым молодым парнишкой Кузькой. В Москве еще дули холодные ветры и лежал снег, а в края кубанские уже вступала победно весна: земля оттаяла, на деревьях наливались почки, в синем небе сияло солнышко и пели жаворонки, а кое-где даже пробивалась первая травка. От того кузькиных пассажиров – а их было трое, сам Бабаев и Гутытку с лейтенантом Вересовой, – не покидало приподнятое настроение, хоть и утомились они изрядно от путешествий по станицам и жарких речей.

Появившись в Белореченской, Али Саргонович взглянул на школу и больницу, подивился на двухэтажный дом культуры и приобрел в самом большом магазине расписной платок для Нины, точно такой, в каких ходили девушки-казачки. Сделав это, он пожелал встретиться с народом и сказать очередную речь. Речей у него было восемь: о российской космической программе, о воспитании подрастающего поколения, о птичьем гриппе, об экологии и на другие темы; все составлены катибом Маркеловым так искусно, что могли из покойника вышибить слезу.

Итак, Бабаев приготовился потолковать с честным народом, но оказалось, что с ним уже толкуют: Погромский, приехавший часом раньше, уже витийствовал на площади перед казачьим сходом, казачьими женками, девицами, ребятней, бабками и дедками. Получив в магазине эту информацию, Бабаев недовольно хмыкнул и отправился на местный майдан. Гут и Вересова шли за ним.

Они замешались в тысячную толпу. Среди казаков талды-кейнар Гутытку выглядел оленем в лошадином табуне, да и лейтенанта Вересову никто не принял бы за местную. А вот Али Саргонович Бабаев был свой – во всяком случае, по внешности. Был он, как многие мужчины-казаки, темноволосым и смугловатым, с черными глазами, бровями вразлет и носом с горбинкой; был высоким, крепким, тонким в талии, а в плечах – широким; и глядел, как глядят казаки, привыкшие к ружью и шашке – грозно глядел, по-разбойничьи. Словом, орел! Хочешь, Ермака с него рисуй, хочешь, Стеньку Разина!

Он прошел сквозь толпу как клинок через скирду сена и остановился у деревянного помоста. На этой трибуне маячил Погромский – в комбинезоне десантника, но с золотыми генеральскими погонами и красными лампасами, нашитыми на штанины. Слева и справа от почетного гостя устроились на табуретах атаман и пожилые казаки из самых уважаемых. Все при параде и орденах, в фуражках и синей казачьей форме. Кое-кто даже с саблями.

Погромский держал речь:

– В нынешние времена, когда страной правит жидо-масонская мафия, все истино русские люди обязаны сплотиться, выйти на панель под красным пролетарским знаменем и заявить решительное «нет». Нет министрам-капиталистам! Нет – правительству, что лебезит перед Западом! Нет – злодеям, что продают наших красавиц в зарубежные бордели! Нет жидам-олигархам, проходимцам, что обирают народ! Нет – поганому отребью, всяким чужакам, что лезут в нашу Россию с юга, запада и востока! Руки прочь от нашей нефти, нашего газа и наших баб! Границы на замок! Примкнем штыки и на Берлин! Землю крестьянам, заводы рабочим, а казакам – сабли и лихие скакуны!

По толпе прокатился одобрительный гул – насчет Берлина, скакунов и сабель казакам понравилось. Погромский отер с квадратной рожи пот и сделал перерыв – спустился вниз, пошел к собравшимся, начал жать руки мужчинам и целоваться с женщинами, приговаривая:

– Вот он я, генерал Гром, герой Афгана и Чечни, боевой командир десантной бронетанковой дивизии! Вот он я, избранный вами живой депутат! Вы имеете право не только видеть и слушать меня, но и пощупать! Щупайте, граждане, щупайте! За любые места! И дайте попить! В горле пересохло! Пива мне, пива!

Ему поднесли пива. Погромский выхлебал кружку, одобрительно крякнул и сообщил, что у боевого генерала руки должны быть чистыми, сердце – горячим, а голова и пиво – холодными. Затем снова полез на трибуну.

– Мы – интернационалисты! Мы – за братство народов! – Он стукнул в грудь кулаком. – Но братство в разных краях понимается по-разному. Вот, к примеру, братство по-армянски: это когда большой русский брат берет за руку армянского брата, и украинского брата, и эстонского, и узбекского, и все вместе идут бить грузин. Но мы понимаем интернационализм по-другому. Мы солидарны с мужественным народом Кубы, с товарищами из Вьетнама, с неграми Африки и Америки…

– Хватит о неграх! Своих черножопых хватает! – выкрикнули из толпы. – Ты про жидов давай!

– А я о чем толкую, казаки? – рявкнул в ответ Погромский. Я о братстве народов говорю! Это когда мы беремся за руки с кубинцами и неграми, с китайцами и вьетнамцами, со всеми трудящимися мира, и идем бить богатеев-жидов! – Он перевел дух, снова потребовал пива, выпил и продолжил: – Разъясню, в каком смысле мной используется слово «жид». Оно не имеет национального оттенка, а обозначает захребетников мирового пролетариата, всех сволочей, жиреющих на наших муках. В первую очередь, на муках русского народа. Почему в первую? Потому, что я – русский! Что удивительного в том, что я забочусь о соотечественниках? В том, что я ненавижу жидов? Мы, русские, богоизбранный народ, а гнусное жидовское племя присосалось к нам и…

Тут Али Саргонович не выдержал, полез на трибуну и оттолкнул Погромского.

– Эй, казаки, я тоже депутат! Этот, – он хлопнул генерала по плечу, – много здесь наговорил, теперь я скажу. И скажу я вам вот что…

– Не сейчас, паря, – перебил Бабаева атаман Каргин. Он поднялся с табурета, степенно расправил усы и положил руку на эфес шашки. Гутаришь, и ты депутат? Ну так уважь народ, представься полным имечком и фамилием.

– Али Саргонович Бабаев, полковник в отставке и депутат Государственной Думы! Могу документ предьявить!

– Не треба нам документа, – отмахнулся Каргин. – Ты, значитца, Али, да еще Гаргоныч… Из чеченов будешь или как?

Маленькие глазки атамана так и сверлили Бабаева из-под нависших бровей. Объявлять себя армянином или аварцем явно не стоило, да и татарином тоже – примут еще за крымчука. А с крымцами да турками казаки враждовали со времен царя Гороха.

– Ассириец я, – сказал Бабаев. – Есть такой народ.

– Хрестьянский?

– Разумеется.

– Пусть гутарит! Послухаем! – донеслось из толпы. Кажется, против ассирийцев, да еще христиан, казаки не возражали.

– Ну, скажи, Гаргоныч, коль народ дозволил, – произнес атаман. – Оно и правда: енерала послухали, теперь послухаем полковника.

Но генерал сдаваться не собирался, а надвинулся на Бабаева всей массивной тушей. Его лицо побагровело, губы тряслись от ярости.

– Это… это безобразие! Ты куда лезешь, буржуйский выкормыш? Здесь я говорю!

– Пену с губ стряхни, – посоветовал Бабаев и обратился к толпе. – Я, казаки, депутат от талды-кейнаров, малого северного народа…

– Навроде чукчев? – выкрикнул кто-то.

– Не совсем. Народ хоть северный, а смешался с евреями. Вон мой харис стоит, из талды-кейнаров, – Али Саргонович вытянул руку. – Имя у него Гутытку, а фамилия Лившиц, и есть в нем еврейская кровь. Значит, евреи тоже мои избиратели, и поносить их я не позволю. – Он повернулся к Погромскому и плюнул на его башмак. – Драться будем, генерал! Во имя чести талды-кейнаров! Здесь и сейчас!

Казаки загудели, заверещали казачки, а сивоусый казацкий дед громко молвил:

– Ай да ошуриец! Молодца!

– Пусть их дерутся, – поддержал сивоусого другой дедок. – Это по-нашему, по-казацки!

– Любо! – заорали в толпе. – Пусть дерутся! На шашках! Любо, любо!

– На шашках нельзя, – сказал Бабаев, спускаясь с возвышения. Есть Дуэльный Кодекс и список запрещенного оружия. Шашки и сабли в него внесены.

Произнес он это и замер в смущении, вспомнив, что не взял с собой тульских пистолетов. Казаки – народ воинственный, все у них есть, и сабли, и ружья, а если надо, так и пулемет сыщется, но ничего такое для дуэли не подходит. Беда! На кулачках, что ли, драться!

Погромский вздохнул с облегчением, народ разочарованно смолк, а атаман Каргин пробурчал, что про Дуэльный Кодекс знает и не позволит нарушать закон. Нельзя на шашках, так и дуэли не будет.

Но сивоусый дедок не унимался.

– Ты погодь, атаман, может чего другое сыщется. В старину-то не одной шашкой махались… Щас внучка пошлю… Митяй, а Митяй! Домой беги, в сундук лезь и тащи, что тама лежит, в газетку завертое! Живо, паря!

Митяй помчался к домам, окружавшим майдан. Толпа раздалась, освобождая место, а атаман спросил:

– Чего у тебя в сундуке, дед? Пара сапог с дырьями?

– А вот увидишь, чего! – отвечал сивоусый. – Такие, значитца, штуковины, что не сабли, а резать можно. У турков взяты. Да-авно! Лет двести им, а все как новые!

Погромский пошептался с атаманом, и оба тоже слезли с трибуны на майдан. За ними, гремя медалями и орденами, двинулась казацкая старшина. Шли неторопливо, рассуждая, что за народец балды-хернары, откуда в них кровь иудина, и как случилось, что депутатом у них какой-то ошуриец. Но решили, что ошуриец тоже человек, и раз хочет драться, пусть дерется. Казацкий обычай таков: драке помех не чинить. Конечно, ежели атаман не против.

А атаман выступил вперед, откашлялся и молвил:

– Гость наш енерал просит меня быть энтим… секундором. Я готов, коль незапретное оружие найдется. А у тебя, Гаргоныч, кто в секундорах?

– Этот джадид. – Бабаев положил руку на плечо Гута. – Молодой, однако опытный. За порядком хорошо следит.

– Ладно! Ну, где там Митька?

А Митяй уже тут и протягивает сивоусому что-то длинное в газете. Развернул дед сверток и показал народу два изогнутых клинка, серебристых, острых и с раздвоеным череном.

– Во, глянь-кось! Турецкая штучка! Ебтаган прозывается. Не сабля и не шашка! Можно на таковских?

Вопрос был обращен к Бабаеву, а тот в замешательстве хмурился да чесал в затылке. Выручил Гутытку, шепнул ему в ухо:

– Можно, Бабай. Нет в списке ятагана.

– А ты откуда знаешь?

– Читал я список, читал! Его по алфавиту составили, а мне любопытно сделалось, на какую букву какое есть оружие… я все-таки магистр филологии, Бабай… Так вот: на «я» ничего нет. Профукали наши знатоки! Или решили не включать всякую экзотику, турецкую да японскую.

– А что у японцев есть?

– Много всякого. Кастет явара, метательный ножик ядзири, яри это самурайское копье, еще топор на длинной ручке, зовется ягара могара.

– Надо же! – восхитился Али Саргонович. Ну, ягаров и январов у нас нет, зато есть ятаган. Отлично!

Он принял из рук дедка клинок, примерился и крутанул его в воздухе. Хищно запела сталь, сверкнул на лезвии солнечный зайчик, и сивоусый одобрительно хихикнул.

– Да ты, гляжу, мастерила! Утыркаешь генеральску задницу, подарю турецкий ножик! Неча такой железяке без дела по сундукам валяться.

Погромский нерешительно взялся за второй клинок. Лет тридцать назад закончил он кавалерийское училище в Тамбове, так что худо-бедно фехтовать умел. В соперники Бабаеву однако не годился – Али Саргонович, большой искусник, мог порубить его на люля-кебаб или нашинковать лапшой. Впрочем, помнились Бабаеву слова Бурмистрова: поаккуратнее с генералом, попугать слегка и хватит. Отчего такая милость, он уже знал, наслушавшись думских сплетен: говорили, что Погромский спикеру родня, что женаты они на двоюродных сестрах, что Бурмистров, имевший когда-то лапу в ЦК, спас лейтенанта Погромского от Афгана и поспособствовал в карьере. Это были веские доводы, чтобы слегка попугать! Попугать, и только.

Клинки скрестились со звоном, и генерал отпрянул, не выдержав мощной атаки. Бабаев тоже отступил на шаг; хотелось ему не рубить с плеча, а показать собравшимся высокое искусство фехтования. Он сделал фуэте, плие и в изящном батмане срезал с генеральского плеча погон. Затем развернулся тройным тулупом, встал в четвертую позицию, шевельнул ятаганом, и второй золоченый погон спланировал на землю. Снова фуэте, плие, низкий тодес – и содраны лампасы с левой штанины. Тодес, плие, фуэте – и содраны лампасы с правой.

Казаки, казацкие жены, бабки, ребятишки и дедки взвыли от восторга. Такого они еще не видели! Даже в «Доме-4», в «Звездах на льду» и «Кривом зеркале»! Атаман Каргин разгладил усы, поднял брови и сказал: «Однакось!». Старшины, подпрыгивая и звеня иконостасом, делали ставки, кто на генеральский нос, а кто на уши. Девицы млели при виде грациозных фуэте Бабаева, закатывали глазки и теребили платочки. Сивоусый дед хлопал себя по бокам, улюлюкал и свистел по-разбойничьи. Казаки помоложе гремели шашками, орали и топали ногами, а те, кто постарше и посолиднее, соображали, не пора ли звать из больнички дохтуров. Хотя, если полковник проткнет генералу глотку, так дохтура и вовсе не нужны… Так что решили обождать.

В этом бедламе только Гутытку был спокойным – стоял себе да щелкал фотокамерой в самые яркие моменты. Вересова отошла в сторонку, кушала клубничное мороженое, но была настороже: вдруг казачки разойдутся и решат, что депутат-ошуриец, который за евреев, им не люб. Известное дело, народ южный, горячий… На этот случай был под плащиком Вересовой «кипарис», а к нему – гранаты со слезогонкой.

Тем временем Бабаев приступил к завершающей фазе – сблизился с противником, стукнул его рукоятью в скулу и сообщил:

– А теперь посмотрим, какого цвета у тебя подштаники!

Резким движением клинка он распорол комбинезон от ворота до паха. Лезвие сверкало то слева, то справа от Погромского, ткань летела клочьями, сыпались пуговицы и застежки, из распоротых карманов падал генеральский провиант: фляжка с коньяком, пакеты с орешками, чипсы и банка икры. За ними последовал бумажник, но эта потеря прошла незамеченной: под хохот и свист генерал метался по площадке, обороняя штаны. Но Али Саргонович был безжалостен, и через пару минут штаны превратились в лохмотья, свисавшие на башмаки. Тогда Погромский замер, тяжело дыша и выпучив глаза, воткнул ятаган в землю и вцепился в трусы обеими руками.

– Твоя взяла, Гаргоныч, – сказал станичный атаман. – Режь, не мучай человека! А уж мы его честь честью отпоем, и похороним, и скинемся на памятник. Все-таки хрестьянская душа…

Бабаев покачал головой и тоже воткнул клинок в землю.

– Не могу резать. Как-никак генерал, старший по званию.

Атаман поморщился.

– Я, Гаргоныч, тоже служил, порядки в войске нашем знаю. Старшой? Ерунду гутаришь! Ну старшой… А кому это мешает? Режь!

– Не могу, – повторил Бабаев. – Просили его не трогать. Важный человек просил, государственный!

– Ну, коли так, коли обещался, тогда другой расклад, – молвил атаман, повернулся к толпе и крикнул зычно: – Маня! Где ты, серденько мое?

Вышла дебелая казачка – ростом с Бабаева и в плечах не уже.

– Маня, супружница моя, – пояснил атаман Каргин. – Вот что, Маня, тащи енерала в хату и подбери какой мундирчик из моего старья. Еще налей ему чего-нибудь… Видишь, человек сомлевши!

– Вижу. Налью! – буркнула Маня басом и, ухватив Погромского за трусы, повлекла за собой.

– А мы тоже нальем, – пообещал атаман, – но в другом месте. Щас столы у магазина расставят, колбаски нарежут, шпротов откроют, яблочек моченых принесут… Ох, погуляем, полковник!

И они отправились гулять.

На половине дороги к магазину Бабаева догнал сивоусый дедок, сунул ему ятаган, завернутый в газету, и сказал:

– Дарю, как обещался. А ты, паря, молодца! Казак! – Он хлопнул Али Саргоновича по спине и добавил: – Хоть ошуриец, а все казак!

Враги. Эпизод 15

– Ее нашли, – сказал Михеев.

– Где? – Отложив бумаги, Пережогин уставился на своего сотрудника холодным взглядом.

– В Туле. Работает дизайнером на Четвертом оружейном. Красивая женщина!

– Это не относится к делу.

Михеев кивнул. Само собой, не относится! Будь она хоть Мерилин Монро, на решение босса это не повлияет.

– Давно они знакомы? – спросил Пережогин.

– В точности не установлено. Но я предполагаю, что связь у них давняя. Могли встретиться в Москве. Она здесь училась.

– То есть она не подружка на ночь? Отношения серьезные?

– Самые серьезные, и есть поводы так считать. Во-первых, он ее прячет – значит, бережет. Во-вторых… Взгляните на это.

Михеев выложил несколько снимков, надписанных по краю. Тула, Бабаев и Нина в заснеженном парке. Москва, Бабаев и Нина у подъезда высотного дома. Москва, Бабаев и Нина садятся в джип, какой-то парень придерживает дверцу. Москва, Бабаев и Нина за столиком – должно быть, в ресторане. Тула, Бабаев и Нина у заводской проходной.

Пережогин склонил голову к плечу и минут пять изучал снимки. Затем произнес:

– Он на нее смотрит очень… ээ… характерно. Согласен, отношения серьезные. А что другие женщины? Говорят, у него их десяток, целый гарем. Журналистки, певички, бабы с телеканалов… Они на что?

– Маскировка, – пояснил Михеев.

– Хитер, – без выражения сказал Пережогин и задумался.

Михеев ждал. В штатном расписании РНК он числился на скромной должности консультанта, но в окружении босса было известно, что он выполняет особые поручения. Его так и звали – «особист». Прошлое Михеева скрывал мрак, но специалистом он был отменным.

– Я так понимаю, – сказал Пережогин, – что временами она приезжает в Москву. Часто?

– Не очень. Дважды за последние три месяца. Но можно достать ее в Туле.

Босс снова задумался.

– Прикажете передать информацию Литвинову? – спросил Михеев.

– Нет. Не сейчас. Дубарь этот Литвинов. Возьмет ее и все испортит. Нужно действовать тоньше.

– Что вы имеете в виду?

– То, что сама по себе эта телка ценности не представляет. Она лишь способ давления на фигуранта. Чтобы давление было сильнее, он должен испытывать чувство вины. Виноватый более податлив.

– У вас сложился некий сценарий?

Михеев знал, что сценарии босса хитроумны, изящны и безжалостны. Несмотря на простоватую внешность, Пережогин являлся прирожденным психологом. Вероятно, этому он был обязан своим успехом и огромным состоянием.

Взглянув еще раз на фотографии, босс сложил их аккуратной стопкой и произнес:

– Я представляю такое развитие событий: он приглашает женщину в Москву, а сам внезапно уезжает. Мало ли у депутата дел… Литвинов берет ее у него на квартире.

Михеев понимающе усмехнулся.

– Да, тут он кругом виноват! Кстати, скоро у нее отпуск. В конце апреля.

– Вот-вот, – только и сказал Пережогин, предоставив консультанту додумывать план,

– Голубки наверняка захотят встретиться, – продолжил Михеев. Она приедет в Москву, мы сообщим об этом службе Литвинова, а тот зевать не станет. Что до фигуранта… Можно было бы не удалять его из города. Зачем? У него дела, заседания Думы, работа в комитете, прием граждан… Он не сможет пасти ее весь день. Отправится утром в Думу, и тут Литвинов…

Пережогин резко хлопнул ладонью по столу.

– Повторяю: пусть уедет! Я должен объяснять элементарные вещи? – Помолчав секунду, он сказал ровным голосом: – Представьте ситуацию. Вы приглашаете к себе любимую женщину. Хотите оказать ей внимание, быть с ней всякий свободный час, развлечь, осыпать подарками… И вдруг надо же такому случиться! – вы должны уехать на пять-шесть дней. Вы уже виноваты! А если в ваше отсутствие женщину похитят…

– Мысль понял, босс. Виноват, босс. – Михеев поднял руки, признавая поражение. – Я выясню, что можно предпринять. Фигурант недавно ездил на Кубань… могут наклюнуться другие дела в регионах… Подтолкнем их. Я могу использовать наших людей в Думе?

– Разумеется, – сказал Пережогин и отпустил особиста.

Вина – очень конструктивное чувство, подумалось ему. Взять хотя бы Сосновского с Полудой… Ведь виноваты! План Борис составил, толковый план, а дело под ударом из-за ничтожного думака! И ни объехать его, ни купить, ни убрать! Хотя по раскладу это задача Полуды… Литвинов, спец его гребаный, так ничего не накопал, не выяснил, как зацепить джигита, хотя наводку дали… А Борис пожабился! Желтый так ему и сказал – верно сказал, справедливо. Выходит, оба закоперщика виновны! А бизнес есть бизнес: кто виноват, обязан платить. Раз пережогинская служба нашла управу на джигита, будут платить ему, Пережогину. Скажем, по пять процентов от своих долей…

Он довольно усмехнулся. Его юность не оставила радостных воспоминаний, но он извлек из тех времен полезные уроки. Главный был таким: у серьезного человека рубль между пальцев не проскочит.

Информация к размышлению

«Вечерний Краснодар», 18 марта 200… года

На Кубани всегда царит боевой дух казачества или, если угодно, носится в воздухе особый воинственный вирус. Зараза почище птичьего гриппа! Кто ни приедет на Кубань, тут же, по любому поводу или без оного, хватается за ружье, за саблю или пистолет. Вот и два московских гостя-депутата, генерал Погромский и полковник Бабаев, встретившись в станице Белореченской, решили показать казакам свою удаль и взялись за клинки. Очевидцы их поединка утверждают разное: кто говорит, что то была потеха, шуточная схватка, другие уверены, что генерал с полковником дрались всерьез, хоть крови и ран, к счастью, не случилось. Так ли, иначе, но Погромский остался без рубахи и штанов, которые клинок Бабаева превратил в лохмотья. Под хохот собравшихся одна лихая казачка ухватила генерала за трусы и отвела до хаты, где ему выдали старый казачий мундир. Полковник в это время отмечал победу обильными возлияниями у станичного магазина.

* * *

Газета «Сатисфакция», 20 марта 200… года

Поездка депутатов по российским регионам не обошлась без скандала. Два парламентария Госдумы, член фракции РПКЛ Погромский и независимый депутат Бабаев, столкнувшись в станице Белореченской, не поделили трибуну и публику, рассорились и решили спор поединком. Однако оружия, указанного в Дуэльном Кодексе, у них не нашлось, и потому дрались на саблях. Свидетели утверждают, что инициатором поединка был Бабаев именно он бросил Погромскому вызов, а тот лишь защищался. Надо полагать, что грубое нарушение закона о дуэлях не пройдет для Бабаева бесследно. Ему грозит привлечение к уголовной ответственности и срок от трех до пяти лет – разумеется, если он будет лишен депутатского статуса.

* * *

Газета «Дуэльный вестник», 21 марта 200… года

«Сатисфакция», листок желтоватого оттенка и сомнительной надежности, распространяет нелепые сплетни о кубанской дуэли между генералом Погромским и полковником Бабаевым (оба – офицеры в отставке и депутаты Государственной Думы). Мы хотим внести ясность в этот вопрос. Во-первых, были ли Погромский и Бабаев в станице Белореченской? Да, были, причем одновременно. Во-вторых, правда ли, что они взялись за сабли? Ответ тоже утвердительный. В-третьих, состоялась ли между ними дуэль? А вот это уже чистое вранье! Имел место шуточный поединок, спектакль, в котором два военачальника продемонстрировали казачкам, что песок из них не сыпется и боевая доблесть не заржавела. Схватка закончилась объятиями и дружеским застольем.

* * *

Газета «Поединок Плюс», 22 марта 200… года

Мы вынуждены защитить коллег из «Сатисфакции» от гнусных нападок «Дуэльного вестника». Сначала пара слов о цветах и оттенках. Если считать, что «Сатисфакция» – газета с желтоватым оттенком, как утверждается в «Вестнике», то сам «Вестник» желт, как новорожденный цыпленок, и столь же наивен в своих публикациях. Теперь перейдем к сути проблемы. «Вестник» сообщает, что дуэль между депутатами Погромским и Бабаевым носила развлекательный характер – мол, два отставных офицера решили устроить забавное зрелище для избирателей-казаков и приподнять свой рейтинг. Наглая ложь! Генерал Погромский защищал свою жизнь и дрался лишь под угрозой приставленного к горлу клинка. Его изранили шесть порезов на теле, и два из них – на шее, близко к сонной артерии! Он обливался кровью! К счастью, в станице Белореченской есть больница, генералу сделали перевязку и оказали неотложную помощь (имеется справка, заверенная главврачом). Что касается Бабаева, депута-бретера, то его действия квалифицируются как злостное хулиганство. Мы требуем, чтобы его лишили депутатского иммунитета и отдали под суд! Во всяком случае, именно в суде генерал Погромский намерен разрешить этот спор.

* * *

Газета «Дело чести», 23 марта 200… года

Как стало известно из информированных источников, генерал Погромский обратился в суд по поводу неспровоцированного нападения на него депутата Бабаева, имевшего место в станице Белореченской на Кубани. Юристы генерала предъявили следующие документы и вещдоки: фотоснимки, сделанные во время так называемой дуэли; письменные показания очевидцев; изрезанный саблей комбинезон генерала и лампасы с его брюк; справку о ранении (царапина на левом запястье), подписанную хирургом Суходольским, главным врачом Белореченской больницы. Кроме того, отдельно предъявлены фотографии сабель, использованных в поединке. Вне всякого сомнения это холодное оружие, запрещенное Дуэльным Кодексом.

* * *

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 25 марта 200… года

Вся Москва гудит и ходит ходуном из-за судебного преследования, которое собираются возбудить против полковника в отставке, депутата Госдумы Бабаева. Причины санкции известны: дуэль с запрещенным оружием. Противником Бабаева в этом поединке был генерал Погромский, тоже депутат и известный черносотенец. Распространяется слух, что он получил дюжину ранений, в том числе – в причинном месте. Ну так поделом ему! Это мнение многих и многих. Иск в суд еще не подан, а в столице уже состоялось несколько шествий в поддержку полковника. Да что там в столице! На всех оружейных заводах Тулы прошли митинги под лозунгом «Руки прочь от Али Бабаева!», моряки Краснознаменного Черноморского флота требуют не мешать его служению Отчизне, жители острова Кунашир пишут письмо президенту, а рабочие пивзавода «Машенька и три медведя» объявили забастовку – требуют свободу Бабаеву и повышения зарплаты. Конечно, демонстрации прошли и в Талды-кейнарском округе, где живут избиратели Бабаева; при этом, по народному обычаю, белому медведю бросили чучело генерала Погромского, и медведь его растерзал.

Однако пикантность ситуации заключается в том, что Бабаев не обязан являться в суд, пока следствие не докажет его вину, пока Дума не рассмотрит эти доказательства и не решит снять с Бабаева депутатскую неприкосновенность. Что весьма сомнительно – думские редко своих выдают.

Интересно, как поведет себя Бабаев в таком щекотливом положении? Будет ли он прикрываться статусом депутата? Или возобладает его гражданская совесть и уважение к Конституции, где написано, что перед Законом все равны?

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

В Государственную Думу поступают многочисленные письма и запросы относительно конфликта между депутатами Бабаевым и Погромским и дальнейшего развития событий в юридическом плане. Дума не имеет возможности ответить всем гражданам и организациям, которых интересует данный вопрос, в связи с чем публикуется настоящее заявление.

1. Никаких следственных материалов, доказывающих вину депутата Бабаева, в Думу не поступало.

2. Конфликт между депутатами Бабаевым и Погромским носит сугубо личный характер и не касается Государственной Думы.

3. Обе стороны вольны в своих намерениях и могут разрешить конфликт с оружием в руках либо в судебном порядке.

4. Вердикт суда, поскольку он касается парламентариев, может носить только характер частного определения, но не приговора. Когда и если – суд состоится, и обвинительный вердикт, со всеми материалами дела, поступит в Думу, она озаботится вопросом о лишении депутатской неприкосновенности или отказе в этом органам юстиции.

Спикер Государственной Думы Г.М.Бурмистров

Часть 4. Операция выходит из-под контроля

Глава 13, в которой Бабаев судится

Горе в тот день обвиняющим во лжи!

Коран, сура 77 «Посылаемые».

Повестку в суд Бабаеву вручили утром, через день после возвращения с Кубани. Он сидел в своем кабинете на Лесной, просматривая накопившиеся письма. Деятельность Али Саргоновича была многогранной, включавшей не только отстрел одиозных фигур, но, при возможности, помощь униженным и обиженным. Всю корреспонденцию Земфира раскладывала в три пачки: в первой были письма с благодарностями и добрыми пожеланиями, во второй – неотложные просьбы, а в третьей – от всяких башсыз [76], как выражалась секретарша, просивших денег на постройку марсианской ракеты или вечного двигателя. Эти письма Бабаев отправлял в корзину после прочтения, а занимался в основном корреспонденцией из второй пачки набрасывал ответ и отправлял Маркелову на доработку. Письма его шли во всякие инстанции, от которых зависело то или иное дело, и были напечатаны на фирменном бабаевском бланке, украшенном поверху парой дуэльных пистолетов. Обычно такого намека хватало.

Многие писали Бабаеву. Писали питерские литераторы, отбившие с его поддержкой атаку на свой культурный центр, писали ивановские ткачихи, которым он отправил женихов – целый батальон закончивших службу десантников, писали астрономы – им, стараниями Бабаева, выдали спирт для протирки телескопов и зарплату за шесть месяцев, писал губернатор Гыргольтагин из Талды-Кейнарска, благодарил за присланные аэросани и портрет президента в полный рост. Еще писали девушки, спасенные Бабаевым из турецких притонов и немецких борделей, и письма эти были политы слезами. С этой проблемой пришлось повозиться, так как в начале года слава Али Саргоновича еще не перешагнула российских рубежей. Но перед самым Восьмым марта он отловил посредника, вербующего девушек, отрезал ему уши и отправил одно ухо в Стамбул, а другое – в Гамбург. Эта мера возымела действие; теперь похотливые турки и развратные немцы знали, что с Бабаевым не шутят.

Сейчас Али Саргонович знакомился с письмом академика Плевако – тот возглавлял институт Проблемной химии, занятый черными рейдерами. Начиналось послание на трагической ноте: «Велика Россия, а отступать некуда!» – писал академик, и эти слова тронули сердце Бабаева. Он решил, что прищучит мерзавцев. Раз отступать некуда, осталось последнее средство – пулемет. Ну и, конечно, гранаты.

В этот момент в дверь проскользнула Земфира и положила на стол повестку. Повертев ее в руках, рассмотрев штампы и печати, Бабаев спросил:

– Это что такое, бикеч?

– Повестка в суд, Али Саргонович. Доставили с нарочным, и я расписалась.

– Захотелось ишаку послушать свой рев, – пробормотал Бабаев, вчитываясь в текст. – А я думал, дело с ним закончено.

– Как же, закончено! – подняла бровки секретарша. – У Маркелова тридцать газет, и везде про вашу дуэль с этим бахлулом! Маркелов вам вырезки готовит. Ужасные статьи! Все хадиджами писаны!

Арабских бранных слов Земфира нахваталась от Бабаева. Выражаться покрепче на русском девице было неприлично, а татарский она знала плохо. Да и какие в татарском ругательства? Дунгыз – свинья, да хайван скотина…

– Чаю мне принеси, два стакана, – велел Бабаев. – И передай Пожарскому, чтобы зашел.

Через минуту ярманд сидел в кресле у его стола. Кресло было особое, стальное, шведского производства. Бабаев купил его за пятьсот евро – после того, как под Пожарским развалились четыре стула.

– В суд нас вызывают, Сергей Альбертович, – сказал Бабаев. Через четыре дня. В Свердловский районный суд.

– Наслышан, – басом произнес Пожарский. – Земфира всем уже раззвонила.

Они замолчали. Открылась дверь, секретарша внесла подносик с дымящимися стаканами. Бабаев улыбнулся ей, кивнул, а когда бикеч исчезла, заметил с сожалением:

– Юриста у нас в штате нет, а искать уже поздно. Ну ничего! Как говорили в Древнем Египте, если парашют не раскрылся, вы все равно долетите до земли.

– Лучше все-таки с раскрытым парашютом, – молвил Пожарский. – Прикажете кого-нибудь найти?

– Кого-нибудь нам не надо, – отозвался Бабаев и вдруг, хлопнув себя по лбу, воскликнул: – Что ж это я! Есть человек, и очень, очень солидный! Высшего класса специалист!

Он вытащил бумажник, а из него – две визитки. На одной скромно значилось:

____________________

ФЕДОР БРОНЕВОЙ

Мозольный оператор, массажист и банщик

Парим по полной программе

____________________

Другая, роскошного вида, с золотом, на плотной бумаге, сообщала:

____________________

ЮРИДИЧЕСКАЯ КОНТОРА «АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ»

КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ ПЕНЗЕР-ЯНКОВСКИЙ

АДВОКАТ

Гражданское и уголовное право, бракоразводные дела.

Консультации и защита в суде.

____________________

– Вот этому позвони, – сказал Бабаев, протягивая Пожарскому визитку адвоката. – Где-то мы с ним познакомились… Да, в «Эль Койоте»! Напомнишь и скажешь, что депутат Бабаев нуждается в срочной консультации.

– Сделаю, Али Саргонович, – пробасил ярманд и вышел из кабинета.

Звякнул телефон. Бабаев полнял трубку.

– Вас спрашивают. Кто-то очень cтеснительный, – доложила Земфира.

– Соединяй, бикеч.

В трубке зашуршало, потом кто-то откашлялся, и Бабаев услышал:

– Здравствуйте, Али Саргонович. Это я.

– Кто – я?

– Игорь Петрович. Помните?

– Разве я могу тебя забыть, дорогой? – Бабаев улыбнулся. – Как здоровье? Рана не беспокоит?

– Думать забыл, – отозвался эльф и, после паузы, добавил: – Тут мероприятие у нас намечается… Хочу вас пригласить… Окажите милость.

– Что за мероприятие, уртак?

– Послезавтра у нас традиционная весенняя встреча в клубе «Под голубой луной». Понимаете, в весенние месяцы случилась масса событий… очень, очень памятных… Седьмого мая – день рождения Петра Ильича…

– Это какого же Петра Ильича? – поинтересовался Бабаев в некотором недоумении. Ему помнились только два Ильича – Владимир и Леонид.

– Чайковского, разумеется, – пояснил Игорь Петрович. Семнадцатого марта родился Нуриев, а в мае Оскара Уайльда выпустили из тюрьмы. А там и до Тьюринга недалеко, до двадцать третьего июня… Все это поводы для встречи и неформального общения.

– Неформального… хмм… – пробормотал Бабаев. – Если я приду, ты мне безопасность гарантируешь?

– Помилуй бог, Али Саргонович! – воскликнул эльф. – Мы же интеллигентные люди! Если что и бывает, так по доброму согласию! Вы у Владимира Марковича спросите… Он постоянно к нам ходит.

– Папа Жо? – уточнил Бабаев.

– Да. Ему наши девушки нравятся. Такие, говорит, раскованные…

Глаза у Бабаева полезли на лоб.

– Девушки? – переспросил он. – Откуда у вас девушки?

– Не у нас, а у самих себя. Ну, вы понимаете… у женщин тоже свои интересы.

– А! – произнес Бабаев. – Ладно, приду. Куда?

Игорь Петрович сообщил адрес. Потом сказал:

– Вы, пожалуйста, не перепутайте. Там еще стрип-бар рядом, называется «Мажь вазелином». Так вам не туда.

– Почему же не туда? Тоже познавательно, – сказал Али Саргонович и отключился.

Вернувшись к письму академика Плевако, он начал обдумывать ситуацию и строить планы активного вмешательства, но тут Пожарский сообщил, что адвокат примет уважаемого депутата немедленно. То есть через полчаса. Письмо пришлось отложить. Бабаев поднялся, набросил плащ, вышел из кабинета и велел Гутытку ехать на Грузинский Вал, в адвокатское логово.

* * *

Через тридцать минут он сидел в огромном кожаном кресле, придвинутом к жаркому камину. На каминной полке мраморный Амур хищно склонялся над обнаженной Психеей, справа и слева тянулись дубовые шкафы с увесистыми фолиантами, сияла хрустальная люстра, отражаясь в стеклах шкафов и паркете зеркальной гладкости, а в глубине помещения сверкал полированными боками стол. На столе громоздились стопки книг, своды гражданского и уголовного права, лежала Конституция в золотом переплете и солидных размеров учебник «Организация осмотра трупа на месте его обнаружения». Словом, комната была такой, какой должна быть у юриста, чей гонорар измеряется пятизначным числом и, конечно, не в рублях. Сам хозяин расположился напротив Бабаева, а между ними, на антикварном столике чиппендейл, благоухал коньяк в крохотных рюмках.

Он чокнулись, выпили и по-благородному закусили лимоном. Затем Пензер-Янковский помахал врученной Бабаеву повесткой и произнес:

– Насчет этого не извольте беспокоиться, Али Саргонович. Филькина грамота! Из тех, что идут на компост в судейских архивах.

– Я не беспокоюсь, – сказал Бабаев. – Я хочу тебя нанять. Чтобы ты законным порядком доказал мою невиновность.

Адвокат потер румяные щечки.

– А зачем, сударь мой? Зачем вам расходы и нервотрепка? У вас депутатский иммунитет. Такого злодейства, чтобы его потерять, вы не совершили. Этого оппонент никогда не докажет! Живите себе спокойно и не являйтесь в суд.

Али Саргонович покачал головой.

– Так не годится, драгоценный мой. Во-первых, не стану я прятаться за этот мунитет, а во-вторых, мой интерес – в открытом судилище. Чтобы журналисты набежали, тути [77] с каждого телеканала и из каждой газеты тавус [78].

– Цена вопроса понятна. Вам нужен пиар, – начал адвокат, но Бабаев снова сделал жест отрицания.

– Нет, уважаемый, не пиар, это я в другом месте добываю и другим способом. – Он мгновение задумался, потом произнес: – Юзбаши [79], что на меня ополчился, совсем простофиля. Башсыз, как моя секретарша говорит. Как это по-русски?… да, кретин. Полный идиот!

– Не сомневаюсь, – согласился Пензер-Янковский и разлил по рюмочкам коньяк.

– Будет судилище с кади [80], будут очевидцы, будут снимки, – продолжал Бабаев. – На камеру тоже снимали, можем показать. И покажем! Покажем, какой храбрец генерал! Как он голым от сабли бегал! Все увидят, что он не лев и орел, а мудар недостойный! Список послужной поднимем, выясним, в каких Чечнях и Афганах он воевал… Люди поймут, что он враль и трус. И что будет? Как думаешь, Кузьма Петрович?

– Конец политической карьеры. Кранты! – усмехнулся адвокат. – Но есть ведь и проще способ, Али Саргонович. Отчего бы вам его не вызвать на дуэль? Законную дуэль, на пистолетах? Если он трус, откажется и потеряет лицо. Опозорится!

Бабаев поднял рюмку с золотистым коньяком, поглядел на нее с прищуром, пригубил и сказал:

– Понимаешь, уважаемый, цель у меня другая. Ну, примет человек позор, распишется в трусости и исчезнет. Никто не узнает, каков он был, какую никчемную жизнь прожил, как героем выставлялся, как врал про свои подвиги. А я хочу, чтобы об этом узнали.

Пензер-Янковский снова усмехнулся – на сей раз с пониманием.

– Отомстить хотите? Пожестче, покруче?

– Нет. Я о его избирателях думаю. Ведь слушали люди его песню бей-жидов-спасай-Россию, слушали и выбрали! Пусть узнают, каков он есть! Пусть поразмыслят – не о нем, а о самих себе. И пусть им будет стыдно.

Бабаев смолк. Адвокат, глядевший на него с изумлением, опрокинул в рот коньяк, выдохнул и даже не закусил лимоном. Потом спросил:

– Чего же вы от меня хотите?

– Смешай его с дерьмом, Кузьма Петрович. С прахом смешай, с верблюжьим навозом! Все вытащи: как служил, как в депутаты избирался, какие речи говорил… Все! Будь как Аллах, который судит недостойного! Времени мало, но информацию я дам. Есть у меня такая возможность.

– Эта задача мне понятна. Будет компромат, будет ваш кретин в дерьме, – сказал Пензер-Янковский. – Но я, голубчик, адвокат. Я ведь еще должен вас отмазать! А вы нарушили Дуэльный Кодекс! Спровоцировали поединок и, как ни крути, дрались не по правилам! На саблях или казачьих шашках!

Тут Али Саргонович подмигнул собеседнику, хлопнул себя по коленям и расхохотался.

– Э, дорогой! Кто сказал, что на саблях? Кто сказал, что на шашках? Не сабли то были и не шашки, и ты это докажешь! За это я тебе плачу!

Адвокал призадумался на секунду, затем потер руку об руку, наполнил рюмки и спросил:

– Сколько?

* * *

В клуб сексуальных неформалов Бабаев явился с целой компанией. Были с ним Гутытку, Вересова и КВН-Находкин, узнавший о предстоящем визите и напросившийся из любопытства. Дамы тоже имелись: красавица Дина Киканделова, за которой КВН тут же принялся ухлестывать, и дрянная девчонка Шарлотта. Свой роман она прислала почтой, но уже месяца три избегала Бабаева, не звонила и не пыталась затащить его в постель. Али Саргонович решил, что ей стыдно; и то сказать, расстались они в «Койоте» не лучшими друзьями. Возможно, из-за неудачи с подкупом были у Шарлотты неприятности?… Ему хотелось знать об этом. Все-таки не чужой человек, а главное – полезный информатор!

Была, однако, еще одна причина, чтобы явиться в свет в женском обществе. Нина собиралась в отпуск, и Бабаев мечтал, что проведут они его вместе, походят по музеям и театрам, а там, глядишь, уедут на несколько дней в весеннюю Прагу или Венецию. Так ли, иначе, но Нину с ним увидят, и потому желательно представить, что она одна из многих. Не афсунгар, отрада сердца, а просто мелкая рыбешка в загребущем депутатском неводе… Вот он, депутат Бабаев, видный мужчина, восточный принц, о котором книги пишут! Сегодня – с одной, завтра с другой, послезавтра – с третьей! Какая-никакая, а маскировка. Так сказать, акция прикрытия.

Клуб «Под голубой луной» оказался неожиданно уютен и просторен. Народу набилось сотни две, но тесноты не было и в помине – кто за столиком сидел, кто кучковался у стойки, кто выбирал уголок потемнее. Всюду парочки, мужик с мужиком, девица с девицей, но ведут себя прилично, не целуются взасос и в штанах не шарят. Интеллигентная публика! Судя по виду, поэты, художники, театральные режиссеры и балеринки. Зал оформлен в современном стиле: встроенные в потолок светильники, оштукатуренные стены голубоватого оттенка, с одной стороны – бар, сверкающий хромированной сталью, с другой – невысокий подиум, залитый светом прожекторов. На этой сцене – четверо парней, должно быть, музыканты. Стены почти без украшений и декора, лишь с портретами выдающихся персон – Петр Ильич, Оскар Уайльд и остальные великие люди. Скатерти на столах снежной белизны, но меню скромное, на одном листочке; сразу видно, что ходят сюда не есть и пить, а общаться.

Бабаева с компанией встретил лично Игорь Петрович и провел к большому столу у сцены, к местам почетных гостей. Тут уже расположились Владимир Маркович, Мутантик с арбатской ведьмочкой Алисой и три других нацлиберальных прихлебателя. Папа Жо был в голубом пиджаке, прихлебатели – тоже в голубом и светло-синем, а ведьмочка Алиса – почти без всего. Она нежно улыбнулась Бабаеву, а Владимир Маркович, по местной традиции, с ним расцеловался. Публика одобрительно загудела. Бабаев покраснел и опустился на стул рядом с симпатичной молодой брюнеткой. Судя по ее животу, она была на шестом месяце.

– Марина, жена Игоря, – сообщила брюнетка, нежно взяв Бабаева за руку. – Вы представить не можете, Али Саргонович, как я вам благодарна! Спасли моего идиота! Тоже мне дуэлянт-убивец!

– Он настоящий эльф, – сказал Бабаев. – А ты, ханум, я слышал… гмм…

– …троллиха, – улыбнулась Марина. – Эльфы в облаках витают, а мы, тролли, твердо стоим на земле. Я потому троллиха, что надо эльфа моего уравновесить. Он ведь такой! Последнюю рубашку отдаст, любого пса бездомного пригреет!

Есть еще в Думе приличные люди, мелькнуло в голове Бабаева. Не только эльф, еще Рыжов, думский страдалец, еще Ахматский и… На этом счет прервался. Он поглядел на КВНа, который любезничал с Киканделовой, и решил, что дегустаторы тоже ничего. Хоть пьяницы и бабники, но люди не вредные.

С другой стороны от него сидела Шарлотта и порывалась что-то спросить, но Бабаев еще не закончил разговор с троллихой. Был у него вопрос – может быть, наивный или даже глупый, однако висел на языке и требовал ответа.

Он откашлялся.

– А скажи мне, милая, вот если бы я тоже стал игрецом… или как там у вас называется…

– Ролевик, – подсказала Марина.

– Да, верно. Так куда бы меня определили? В эльфийское сословие или к вам, джиннам и троллям?

Марина наморщила лоб.

– Вы, Али Саргонович, могущественное существо, вы из тех созданий, что могли бы носить Кольцо Всевластья, не покоряясь его злобным чарам. Но суть ваша не бела и не черна. Поэтому, думаю, стали бы вы серым магом. Великим волшебником Гэндальфом.

– А он из хороших парней?

– Смотря для кого, – сказала Марина, обхватив ладошками живот.

Али Саргонович остался доволен ответом. За столом уже разливали вино, приобщались к закускам, хвалили заливную рыбу и салат. Музыканты заиграли что-то нежное, закружились под тихую мелодию пары, и если б не странная их комплектность, Бабаев решил бы, что сидит в обычном ресторанчике. Во всяком случае их стол был самым обычным. Марина нежно поглаживала живот, будто лаская еще нерожденное дитя, Гутытку и Лена шептались, Мутантик с прихлебателями глазели на девочек-лесбияночек и пускали слюнки, а Находкин активно ухаживал за Алисой, не забывая, однако, и про Дину Киканделову. Что до Папы Жо, тот общался с Игорем Петровичем, объясняя, как получилось, что у него, лидера нацлибералов, нет ни квартиры, ни дачи, ни машины и никаких других богатств. Это был щекотливый вопрос. Уже многие годы Владимир Маркович не мог точно счесть свое имущество, из-за чего проистекали неприятности с налоговым ведомством и Центризберкомом.

Шарлотта придвинулась ближе к Али Саргоновичу и зашептала в ухо:

– Бабаев, а, Бабаев! Ты мою книгу получил?

– Получил, бикеч.

– Прочитал?

– Ознакомился, – неопределенно ответил Бабаев.

– И как? Понравилось?

– Хмм… – Али Саргонович напряг память. – Про клиторальновагинальный оргазм у тебя неплохо получилось. Свежая мысль!

Шарлотта вздохнула и с горя хлопнула стакан портвейна.

– Значит, не понравилось… Не оценил ты мои чувства, Бабаев… А я так старалась!

– Понимаешь, бикеч, – с проникновенным выражением начал Али Саргонович, – ты ведь у нас талантлива без меры, ты не только литератор, ты еще алкоголичка и наркоманка. И в первых своих книгах ты эти проблемы осветила. А здесь нет! Почему? Потому, что слишком на сексе зациклилась. Секс и только секс! Пьют по случаю и не ширяются, колорит романа бедный, без наркотических видений. Ну, принц, принц… Так разве не может он кольнуться или гашиша покурить? Вполне в рамках восточной традиции… У принца должны быть широкие интересы.

– Тебя бы, Бабаев, в критики «Литературного обозрения», – грустно сказала Шарлотта. – А пипл, однако, читает! Вон, гляди, издатель мой… – Она стрельнула глазками в Мутантика. – Доволен, курва! Второе издание выпустил, так оно под Восьмое марта улетело… Денег дал, я шубку норковую купила…

– О чем тогда печаль?

– Тебе не понравилось… И спать со мной не хочешь! Может, ты на меня обиделся, Бабаев?

– Обиделся? За что?

– Знаешь, за что. – Шарлотта вновь бросила взгляд на Мутантика. – Ну, покупала я тебя, покупала… Так не себе ведь! Если бы себе, так не о деньгах был бы разговор…

– Проехали. Забудь! – отозвался Бабаев, устремив внимание на сцену. Там уже стоял Игорь Петрович, музыканты играли туш, а публика, забыв о танцах, заполнила проходы между столиков.

– Сегодня наши почетные гости – депутаты Госдумы Али Саргонович Бабаев и всем вам известный Владимир Маркович, лидер национал-либеральной партии! – провозгласил эльф, и в лучших традициях партийных съездов добавил: – Поприветствуем их!

Бурные продолжительные аплодисменты. Пухлая лесбияночка склонилась к Бабаеву и влепила ему сочный поцелуй.

– Надеюсь, гости скажут пару слов, – произнес Игорь Петрович. – Али Саргонович! Может, вы начнете?

– Просим, просим! – выкрикнули в толпе.

Бабаев покосился на Папу Жо – тот ерзал на стуле и явно изнывал от желания что-нибудь сказать – причем не пару слов. Кивнув ему, Бабаев молвил:

– Говори первым, Вован. Ты у нас аксакал, ветеран российского парламентаризма, а я что… я хурдак.

Папа Жо выпрыгнул на сцену как чертик из бутылки. Глаза его сверкнули, рука взлетела вверх, и почудилось, что от его ладони пала молния, накалив атмосферу электрическим энтузиазмом. Геи взревели, лесбиянки завизжали, а оркестр вторично грянул туш.

– Мои голубые братья и сестры! – воскликнул Владимир Маркович, выпятив грудь в голубом пиджаке. – Я уверен, что вы проголосуете за нашу партию, ибо для нас, истинных либералов, слово «голубой» не означает презрения и остракизма, а, наоборот, является знаком похвальной особости, возможной лишь в демократической среде. Вы и мы едины, и нацлибералы готовы бороться за ваши права. Плечом к плечу – к победе! В грядущее, которое несомненно будет с голубым оттенком! Ведь голубой цвет, цвет надежды, так прекрасен… – Папа Жо слегка сбавил обороты, и его тон сделался умильным и мечтательным: – Голубое небо, голубое море… голубые ели у Кремля… голубое топливо, которым так богата Россия… наконец, «Голубой огонек», который все мы вспоминаем с ностальгией…

Тут поднялся КВН и, держа в одной руку рюмку, а в другой – Дину Киканделову, проворковал сочным баритоном:

– Снятся людям иногда голубые города, у которых названия нет!

Ему зааплодировали, и КВН спел на «бис»: «Катится, катится голубой вагон.»

Троллиха Марина сказала:

– Про вагончик и города я знаю, поем мы эти песни на природе, а что такое «голубой огонек»?

– Это такая новогодняя телепередача, – объяснил Бабаев. Пользовалась большим успехом в советское время.

Но Марина его не поняла.

– А почему голубой? Там были голубые мальчики и девочки?

– Окстись, подруга! – буркнула Шарлотта. Она была лет на семь постарше Марины и, вероятно, что-то помнила про «Голубые огоньки». Тебе ведь сказали, в советское время! Тогда слово «голубой» не носило эротического смысла! Эротики вообще не было!

– Голубой огонек – должно быть, от голубя, символа мира, – заметил магистр филологии Гутытку. – Дед мне говорил…

Что говорил дед Гута по поводу голубизны осталось неизвестным – публика захлопала, и Папа Жо покинул трибуну. Хлопали не по той причине, что речь так уж удалась, а потому, что она закончилась, и теперь Бабаев мог сказать что-то интересное, не связанное с цветами и оттенками.

Али Саргонович шагнул к подиуму, но подниматься не стал, лишь уперся локтями в край возвышения. Подумал недолгое время и молвил:

– Арабы говорят: лишь песок в пустыне одинаков, а люди – разные. Разные! Кто Аллаху поклоняется, кто Иисусу, кто кушает сухих кузнечиков, кто – салат «оливье», у кого нос не той формы или кожа темная… Но все мы люди! Не забывайте об этом, кешляр [81]! И не бойтесь напомнить тем, кто забыл!

Секунду царила тишина, затем раздался шквал аплодисментов. Пара за парой стали подходить к Бабаеву, называя свои имена; мужчины жали руку, женщины целовали, норовя добраться до губ. Среди них, очевидно, были ролевики, соплеменные Игорю Петровичу и его супруге; то и дело Бабаев слышал:

– Рома и Кеша, гномы…

– Инесса, ундина, и Наденька, фея…

– Лиля и Леля из Хоббитании…

– Дмитрий и Кирилл, вампиры…

– Сергей и Вова, мы привидения…

Последней приблизилась пухленькая девица, уже целовавшая Бабаева, назвалась Юлианой и страстно зашептала:

– Я, вообще-то не… ну, вы понимаете… Я суккуб в свободном поиске. Ищу себе достойного партнера.

Шарлотта отпихнула ее.

– Не мылься, швабра, тут своих суккубов хватает. Свербит, так теми козлами займись! – Она ткнула в нацлиберальных прихлебателей.

Но удержать Бабаева ей не удалось. Взяли его под руки, повели к другим столам, стали расспрашивать о поединке в Белореченской и надвигавшемся судилище, стали клясться, что в обиду его не дадут, как один явятся на заседание, встанут стеной и закидают генерала Грома тухлыми яйцами.

Али Саргонович минут не считал и не мог сказать, как долго изливалась на него народная любовь. Говорил он то с одним, то с другим, чокался, пил понемножку, что-то кому-то советовал, кого-то утешал… Слушал режиссера, желавшего поставить «Репку», поп-оперу со звездами, чтоб деда пел в ней Филипп Киркоров, бабку – Алла Пугачева, а партию внучки – Кристина Орбакайте. Жучку, кошку и мышку режиссер еще не подыскал, но на репку типаж уже нашелся – калифорнийский губернатор Арнольд Шварценнегер. Еще попался Бабаеву предприниматель-мечтатель из Питера, владелец лесопилки «Липа». Был он изрядно под шафе и уговаривал Али Саргоновича посодействовать в приватизации Дворцового моста и Эрмитажа. Некий худосочный юноша, узнав, что Бабаев мастер кхун-фук, слезно просился в ученики; пришлось сказать ему, что кхун-фук уже не в моде, а бьются нынче стилем лао-цзы.

К часу ночи публика стала расходиться. Исчез КВН, умыкнув с собой красоток Дину и Алису, отбыл под звуки фанфар Папа Жо с прихлебателями, распрощались с Бабаевым эльф Игорь Петрович и его троллиха. Гутытку и Вересова вышли на улицу, проверить, что с машиной все в порядке и никаких подозрительных личностей на горизонте нет. Али Саргонович двинулся вслед за ними, но у дверей притормозил, обнаружив там пьяного Помукалова. Он цеплялся за Шарлотту и бормотал: «Ах ты, мой голубой фламинго, дитя заката!» – а дрянная девчонка хлестала Мутантика по щекам. С большим удовольствием, как показалось Бабаеву. Поэтому он решил не мешать.

* * *

Кузьма Петрович Пензер-Янковский был из тех юристов, о которых слагают легенды и песни поют. Верно сказано про таких: орел мух не ловит! Орел летает высоко и когтит крупную добычу.

За немногие дни перед началом процесса Пензер-Янковский свершил невозможное: подал встречный иск с обвинением в клевете; добился, чтобы оба дела слушались на одном и том же заседании; прошерстил состав присяжных, удалив приверженцев РПКЛ; устроил так, что судьей назначили Спиридонова, неподкупного и беспристрастного как телеграфный столб. Кроме того, он подготовил речь, использовав досье на Погромского, присланное Бабаеву из Центра. Откуда взялся этот компромат, адвоката не интересовало; вероятно, он ощущал юридическим нюхом, что сведения пришли из ведомств, где редко ошибаются.

Зал был переполнен, люди стояли в коридоре, на улице собралась тысячная толпа. Осматриваясь, Бабаев увидел корреспондентов всех столичных газет, операторов с телекамерами, коллег из Думы и множество знакомого или полузнакомого народа. Парни и девицы из «Голубой луны» тоже были здесь, набились в проходы под водительством эльфа-депутата Игоря Петровича. Тут и там мелькали их физиономии: привидения Сергей и Вова, ундина Инесса и фея Наденька, пухленькая Юлиана, гномы Рома и Кеша и все остальные. Пока они вели себя скромно – сморкались, шаркали ногами, но ничего не выкрикивали.

Али Саргонович сидел ближе к присяжным, подпираемый с одного бока Пензер-Янковским, а с другого – катибом Маркеловым. В другом углу зала располагался Погромский с тремя своими юристами и соратником по партии Угрюмовым. Передний ряд занимали профессора-эксперты, приглашенные на заседание, и десяток свидетелей, станичники из Белореченской вместе с атаманом Каргиным и его супругой. Профессора помалкивали, а казаки негромко гутарили и с важным видом разглаживали усы.

Появились женщина-секретарь и судья Спиридонов, тощий, как жердь – судейская мантия болталась на нем словно на вешалке. Все встали. Грохнул молоток, и заседание началось.

Все шло по заведенному распорядку: перекрестный допрос свидетелей, осмотр вещдоков – изрезанного комбинезона и лампасов Погромского, изучение справки из Белореченской больницы и фотографий, предъявленных обвинением. Пензер-Янковский казался ласковым, точно котенок, и увертливым, как лиса: не отрицал, что дуэль была всерьез, что дрались холодным оружием, что вызов сделан его подзащитным. Он даже не подверг сомнению справку хирурга Суходольского, но в два счета доказал, что генеральская царапина случилась не от сабли, а от другого предмета, скорее тупого, чем острого. Это подтвердилось показаниями атамановой жены: когда Погромский натягивал казачью форму, руки у него дрожали, и он раскровянил запястье о пряжку ремня.

Снимки, что демонстрировались через проектор, вызвали в публике смех. Ясно различались то перекошенная морда генерала, то его зад, обтянутый семейными трусами, то летящие наземь погоны. Зато Али Саргонович был хорош: лицо грозное, глаза ледяные, и в руке сверкает сталь. Казалось бы, этот клинок изобличал его со всеми потрохами, и хоть снимки были не очень приглядны, генераловы юристы не сомневались в победе. Ибо эмоции – это одно, а закон – совсем другое; закон суров, но справедлив.

Судья Спиридонов вел себя на удивление либерально и хоть стучал молотком, когда «голубые» хихикали и кричали обидное генералу, хоть грозился очистить зал, но так никого и не выгнал. Репортеры строчили в блокнотах, совали микрофоны на шестах, операторы снимали, публика гудела и шепталась, станичники, глядя на снимки с Бабаевым, громко восхищались: «Ай, молодца! Казак лихой, орел степной!», – и только эксперты хранили важное молчание. Наступил драматический момент, когда присяжным предъявили для осмотра комбинезон Погромского. Пересчитав дырки, пощупав лампасы, они посовещались с минуту, затем председательствующий спросил:

– Погоны где? На фотографиях видно, что погоны были. Золотые, генеральские!

– Нет погонов, – ответил один из юристов Погромского. – Остались на месте схватки и исчезли.

– Исчезли, значит. – Председатель нахмурился и со значением поглядел на судью Спиридонова. – Прошу занести в протокол: офицер, уволенный с правом ношения формы, остался без погон. Бросил их где-то в пыли майдана.

– Занесите. – Судья кивнул секретарю. – У присяжных есть вопросы? Предложения? Нет? Тогда выслушаем обвинение и защиту. Потише, граждане! Прекратить разговоры и смех! – Он грохнул молотком. – Еще слово, и я прикажу очистить помещение!

Но шепот и смешки не прекращались, сопровождая выступление юристов генерала. Присяжные слушали их с каменными лицами, судья Спиридонов откровенно скучал, а Бабаев пытался припомнить, куда же делись генеральские погоны, добыча его клинка. Вроде бы и правда брошены в пыли майдана… Что до Пензер-Янковского, тот внимал речам соперников с таким благодушным выражением, словно те подносили ему финики в меду. Круглые щечки адвоката лоснились, глаза сияли неподдельным интересом, на полных губах блуждала улыбка, и временами он поглаживал свой портфель с такой нежностью, будто не свиная кожа то была, а локоток Елены Амораловой, которая знает о сексе абсолютно все.

Наконец пришла его очередь блестнуть красноречием. ПензерЯнковский встал, бросил взгляд на публику, присяжных и судью Спиридонова и вмиг преобразился. От благодушия не осталось и следа; теперь это был орел и лев в одном лице. Его ноздри раздулись, губы сделались тоньше и приобрели язвительный изгиб, в глазах вспыхнул грозный огонь, и казалось, что рост адвоката увеличился на тридцать сантиметров – может быть, даже на сорок или пятьдесят. Он заговорил, и громовые раскаты наполнили зал, перетекли в коридор и эхом отдались на улице.

Речь его длилась около часа. Он расправился с Погромским в лучших заокеанских традициях – вымазал в дегте, вывалял в перьях и подготовил для линчевания. Все генеральские грехи явились миру, и каждый из них был омерзительным: вымогательство и пьянство, ложь и трусость, некомпетентность, присвоение наград, развратные действия и низкий моральный облик. Пензер-Янковский топтал его то с одной стороны, то с другой, живописуя, как ротный командир Погромский вылавливал мясо из солдатского котла, как, дослужившись до полковника, третировал дельных офицеров и продвигал своих собутыльников, как, пользуясь связями и грыжей, будто бы приобретенной на боевом посту, добился перевода в Генеральный штаб, как списал дюжину танков и продал их в Иран, как подделал документы на орден Богдана Хмельницкого первой степени, как, уже выйдя в отставку и обосновавшись в Думе, выдавал себя за боевого генерала, радеющего о народном благе, а в это время капали ему иудины сребренники от олигархов. Про близкое знакомство и родство Погромского с Бурмистровым не поминалось, зато про медсестричек и врачих, телефонисток и шифровальщиц, которых генерал склонил к сожительству, было изложено во всех подробностях, включая позы, способы и заявления потерпевших, а также размер отступных. Перепортил генерал не меньше роты девушек, и присяжные, среди которых были дамы, возмущенно загудели. Но адвокат на этом не закончил, а перешел к разжиганию национальной розни как мотиву для событий в Белореченской. Он даже высказал крамольную мысль, что евреи, армяне, цыгане и прочие инородцы – если даже считать, что произошли они от обезьян другого сорта, – все-таки граждане, как записано в Конституции.

Пензер-Янковский закончил под гром оваций и выкрики геев: «К стенке мерзавца! На эшафот и гильотину! Колесовать! Четвертовать, и в Магадан!» Генерал побледнел, присяжные зашумели, репортеры, вытащив мобильники, стали названивать в газеты, а судья Спиридонов грохнул по столу молотком и в очередной раз пообещал удалить посторонних. Затем сказал:

– Блестящая речь, адвокат. Не сомневаюсь, что она войдет в учебники юриспруденции. Однако вернемся к нашим орехам. Дуэль была?

– Была, – подтвердил Пензер-Янковский.

– Инициатор – ваш подзащитный?

– Не отрицаю, ваша честь.

– И он использовал саблю, так? Холодное оружие, запрещенное Дуэльным Кодексом?

– Холодное, но не саблю, – с ласковой улыбкой сообщил адвокат. – Это оружие не упомянуто в запретительном списке. А что не запрещено, то разрешено.

– Профанация! Подтасовка фактов! – завопили юристы Погромского, но Пензер-Янковский их не слушал, а беседовал с судьей.

– Позвольте заслушать экспертов, ваша честь?

– Позволяю. Кто там у нас?

– Профессор Китанин из МГУ, профессор Полозов, хранитель Оружейной палаты, и доктор исторических наук Забугор-Повала, автор монографии «Ледовое побоище». Все – специалисты по холодному оружию. Прошу, господа!

Эксперты неторопливо поднялись и вышли к судейскому столу. Полозов развернул плакат с чертежами сабли, катаны, римского меча и других клинков, изобретенных в восточных и западных странах, а ЗабугорПовала вытащил из ножен нечто длинное, серебристое и слегка изогнутое на конце.

– Это, ваша честь и господа присяжные заседатели, турецкий ятаган, использованный моим подзащитным, – молвил Пензер-Янковский. – Не сабля, не палаш и не иное запретное орудие, о чем сейчас поведают эксперты.

И эксперты поведали, в два счета доказав, что ятаган – это ятаган, а не сабля, не верблюд и не стиральная машина. Дальнейшие споры и прения касались ятаганного статуса: с одной стороны, турецкая штучка не попала в запретительный список, а с другой, дуэльным оружием являлся только пистолет ПД-1. Юристам было ясно, что тут маху дал законодатель, но спорили они до посинения – точнее, посинели генеральские спецы, а Пензер-Янковский отбивал их наскоки с видом льва, отгоняющего хвостом шакалов. Наконец судье Спиридонову это надоело, он стукнул молотком и объявил прения законченными.

Присяжные совещались ровно три минуты; Бабаев был оправдан, Погромскому вынесли обвинительный вердикт. Публика одобрительно взревела. Судья Спиридонов поднялся и сообщил, что процесс показательный и не имеет последствий для той и другой стороны ввиду депутатского иммунитета. Однако, заметил судья, подмигивая Пензер-Янковскому, он все же вынесет приговор, ибо иммунитет иммунитетом, а справедливость – справедливостью. Затем служитель Фемиды расправил плечи, взмахнул широкими рукавами мантии и железным голосом произнес:

– Свердловский районный суд города Москвы постановляет: Бабаева Али Саргоновича считать оправданным по всем пунктам обвинения. Что до гражданина Погромского, уличенного в клевете, то я с удовольствием приговорил бы его к году колонии общего режима или к значительно большему сроку, если будут доказаны его иные преступления. Как то: хищение танков и солдатского довольствия, незаконное ношение государственных наград, получение взяток и сексуальные домогательства к военнослужащим женского пола. Учитывая вышесказанное, суд выносит частное определение: обратиться в Государственную Думу с просьбой о снятии с гражданина Погромского депутатской неприкосновенности. Все, господа! Суд работу завершил!

* * *

Вечером Бабаев и Гутытку сидели на кухне, пили чай и обсуждали судебную историю. Гут в зал не попал, стерег на улице машину, боясь, что в суете и при большом стечении народа ее заминируют. Пришлось Бабаеву рассказывать, кто и что говорил и что делал и выслушать по всем пунктам мнение Гутытку, а также мудрые мысли его деда. Дед же считал, что суды в России ни к чему, так как есть партсобрания; его самого упекли далеко и надолго без всяких судов. Правда, случилось это в прежнее время, совсем уж беззаконное, а в новое суды работали, однако нуждались в смазке. Тоже не очень хорошо! Бабаев об этом сожалел, но сделать ничего не мог. Выплаченный адвокату гонорар тяжестью лежал на совести – треть этой суммы пошла Спиридонову, неподкупному и беспристрастному как телеграфный столб. С другой стороны, судья потрудился и тоже имел право на бакшиш. Как говорили мудрые персы, даром только блоха кусается.

Чтобы отвлечься от этих невеселых мыслей, Бабаев начал вспоминать, как заседатели изучали генеральскую одежку и требовали погоны. Услыхав об этом, джадид отставил чай, поднялся, вышел в свою комнату и притащил пакет с парой пыльных золотых погонов.

– Совсем забыл, Бабай! Вот, возьми свои трофеи.

– Откуда они у тебя? – удивился Али Саргонович.

– Подобрал. Сделаю тебе фотографию – генерал без штанов. На стенку повесишь, погоны прибьешь, а над ними – ятаган. Очень красиво будет!

– Дельная мысль, – согласился Бабаев.

Звякнул телефон. Он поднял трубку и услышал голос Ахматского:

– Мое почтение, Али.

– И тебе привет, калантар. Как здоровье?

– Как у электрона на нестационарной орбите, – буркнул Михал Сергеич. – Поясницу ломит! Весеннее обострение. Мажусь какой-то дрянью. Однако помогает.

– В баню тебе надо, но в особую, в турецкий хаммам, – посоветовал Бабаев. – Есть такая на Москве? Если нет, давай в Стамбул слетаем.

– Слетаем, только не в Стамбул, – молвил Ахматский. – Шепнули мне сегодня, что принято решение по нашему вопросу. Создана комиссия для проверки Арзамаса-22 – как предлагалось, вы и я с Сердюком. В мае отправимся. Срок уточнят через неделю. Объект секретный, так что любая инспекция нуждается в согласовании.

– В мае… Ай, нехорошо! – огорчился Бабаев. – В мае у меня… хмм… личные дела. Однако поеду! Вот только надолго ли?

– За три-четыре дня справимся, – пообещал физик. Затем, после паузы, спросил: – Вы ведь сегодня с Погромским судились? А новость слышали? По всем центральным каналам передают.

– Что за новость, калантар?

– Погромский застрелился, – сообщил Михал Сергеич и, распрощавшись, повесил трубку.

– Надо же! – произнес Бабаев, пересказав новость Гутытку. А твой дед говорил, что суды не нужны! Очень даже нужны. Видишь, узнал человек всю правду про себя, и совесть у него проснулась. Жил, как собака, а умер, как абулкарим!

Враги. Эпизод 16

Полуда и Пережогин встретились в клубе «Три семерки», заведении, предназначавшемся для VIP-персон. Место было безопасное – клубом владела одна из дочерних компаний Полуды, и за порядком следили строже, чем в самых секретных отделах ФСБ. Если какое слово и покидало эти стены, то вместе с трупом любопытника, рискнувшего его пересказать. Случалось это очень редко – персонал в «Трех семерках» на доходы не жаловался и хранил хозяину верность.

Во время ужина сановные гости беседовали о делах. Каждому было чем похвастать: Полуда окончательно прибрал к рукам медно-никелевый комбинат в Зыряновске, а Пережогин, завладевший Сахалином, добавил к своей нефтяной империи богатое герцогство. Правда, ситуация с «Газпримом» не радовала, но эту тему, по молчаливому согласию, оставили на десерт.

Подали кофе. Ни Пережогин, ни Полуда кофе не пили; первый, заботясь о здоровье, пробавлялся фруктовыми соками, второй – напитками покрепче. Но ритуал есть ритуал: кофе – знак завершения ужина. Вдобавок и запах приятный.

Принюхавшись к кофейным ароматам, Пережогин отодвинул чашку и спросил:

– За что Погромского убрали, Денис Ильич? Это ведь ваши сработали?

– Мои. А убрали не за что, а потому. – Полуда ощерился. Потому что дурак! Ну, случился казус на Кубани, так сиди себе тихо… Нет, в суды полез, правду-матку искать! И там его раздели. Могли до серьезных вещей докопаться. А это ни к чему.

– Ни к чему, – согласился Пережогин и, будто к слову пришлось, добавил: – О джигите нашем есть новости. Точнее, о его даме сердца. Литвинов ведь ее так и не нашел?

– Не нашел. – Полуда насупился, сообразив, что разговор вступает в неприятную фазу. – Не нашел, но найдет! Иначе шкуру с него спущу!

– Не стоит. Вся нужная информация – у меня.

Денис Ильич налил стопку рома и выпил одним глотком. Ром ему нравился – покрепче водки будет. Ром Полуде привозили с Барбадоса.

– Поделишься?

– Непременно. Все передадим Литвинову, пусть организует захват. Надеюсь, с этим он справится.

Щеки Полуды побагровели. Намек ему не понравился. Зная Пережогина, он понимал, что следующим пунктом будет вопрос о компенсации. Партнерство партнерством, а за неудачи положено платить.

– Подробности – Литвинову, а я хотел бы суть услышать, – произнес Денис Ильич. – Всю Москву перевернули, разыскивая эту бабу… В чем там дело?

– Она не из Москвы. Живет в Туле, работает на предприятии – не содержантка, вполне самостоятельная дама. Иногда появляется в Москве, на квартире джигита. В мае будет там наверняка. Целый месяц. Тут бы ее и взять.

Полуда нахмурился.

– Наш подопечный лихой рубака и стрелок. Сложностей не будет?

– Не будет. С третьего мая по восьмое он в командировке, сообщил Пережогин. – Случай очень подходящий.

Подходящий, молча согласился Полуда, догадываясь, что раз названы точные даты, значит, случай организован. Отсюда следовал печальный вывод, что долг Пережогину возрос и расплата неминуема. В какой форме, было понятно, и утешало лишь одно: делили они шкуру не убитого медведя. Так сказать, виртуальное имущество.

Пригубив рому, Полуда сказал:

– Сделаем. Какие у нас еще вопросы?

– Сущий пустяк, Денис Ильич. Хотелось бы пересмотреть наш предварительный договор. Совсем немного. В части вас, меня и Сосновского.

По три процента снимет, решил Полуда и вздохнул. Или по пять?… Скорее по пять, но нужно биться за три…

Он допил ром и произнес:

– Ладно! Какие будут предложения?

Информация к размышлению

«Вы не поверите!» – газета журналистских расследований», 1 апреля 200… года

Удивительно, но самоубийство генерала Погромского, известного черносотенца, не оказалось первоапрельской шуткой. А мы так боялись, так боялись!

* * *

«Столичный комсомолец», 2 апреля 200… года

Очень сомнительно, что депутат Госдумы генерал в отставке Погромский ушел из жизни без чьей-то активной помощи. Процесс, состоявшийся в Свердловском районном суде в день его гибели, рисует генерала в крайне неприглядном свете – в частности, как человека малодушного. Такие люди самоубийством не кончают, для этого они слишком трусливы. Поэтому мы думаем, что…

* * *

«Оппозиционная газета», 2 апреля 200… года

…ему помогли. Как политическая фигура генерал скончался днем, а точку в его жизни поставили вечером. После судебного процесса и блестящей речи адвоката Пензер-Янковского, он не подлежал реанимации, и, вероятно, Дума сняла бы с него депутатский иммунитет. Обозлившись, генерал мог заговорить и рассказать много интересного. А разговорчивые политические зомби, которые могут дать интервью журналистам, никому не нужны. Более того, они опасны…

* * *

«Известия РФ», 4 апреля 200… года

По факту гибели генерала и депутата Думы Погромского ведется следствие, которое курирует Генеральная прокуратура. Согласно первой версии, Погромский застрелился из табельного оружия (своего наградного пистолета), вернувшись домой после заседания суда. Причина – вскрывшиеся на процессе позорные факты его биографии. Но эта версия не единственная. Согласно гипотезе следователей, его могла застрелить жена, узнавшая о романтических похождениях генерала, имевших место как в прошлом, так и сейчас. Также Погромский мог стать жертвой иных обстоятельств, связанных с его политической деятельностью – известно, что он лоббировал интересы неких финансовых кругов, предпочитающих оставаться в тени. Вдруг генерал разговорился бы?… Наконец не исключается, что это месть одной из генеральских пассий – ведь у многих женщин-военнослужащих был к генералу крупный счет. Все эти предположения будут тщательно расследованы. На сегодняшний день имеется три четко установленных факта: на пистолете, из которого якобы застрелился генерал, нет отпечатков; супруга генерала не имеет алиби; покинув зал суда, Погромский сообщил репортерам, что подаст апелляцию в Мосгорсуд и, если потребуется, дойдет до международного суда по правам человека.

* * *

«Факты и домыслы», 6 апреля 200… года

…многие слышали, как он грозился обратиться в международный суд по правам человека. Это стандартное заявление, которое обычно делают нечистоплотные политики, криминальные авторитеты и чиновники-казнокрады. Мы знаем, что им ответить: так вас и ждали, ребята, в этом международном суде! Если даже и достучитесь, так вспомните, кто там сидит! С Карлой дель Понте шутки плохи!

* * *

«Ведомости северной столицы», 12 апреля 200… года

Новость о самоубийстве – или убийстве?… – генерала Погромского оставила Петербург равнодушным. Московские игры, столичные разборки и интриги… Что нам до них? У нас своих дел по горло. К нам переезжает Конституционный суд, «Газприм» собирается строить небоскребы, а там, глядишь, закончат дамбу и кольцевую дорогу…

* * *

«Бюллетень Государственной Думы»

Определен состав комиссии, которая произведет инспектирование особо секретных объектов в отдаленных российских регионах. Ожидается, что выезд на первый объект такого рода произойдет в начале мая.

* * *

«Военный альманах», 22 апреля 200… года

Этот военнослужащий, опозоривший честь офицера, все же нашел в себе силы, чтобы уйти из жизни достойно. И потому мы, готовясь к очередному празднику Победы, должны простить, примириться и…

Глава 14, в которой Бабаев приобщается к чудесам и теряет самое дорогое

Самое лучшее в космических путешествиях то, что ты можешь отправиться куда угодно.

Роберт Хайнлайн, «Жизни Лазаруса Лонга».

В Арзамас-22 вылетели самолетом, так как других путей-дорог туда не было. Несомненно, Арзамас упоминался с той целью, чтобы сбить со следа ЦРУ и британскую службу МИ-5; на самом же деле тайным местом был Таймыр, причем не Норильск, не южная часть полуострова, а горы Бырранга, куда Макар телят на гонял. Телята туда бы не добрались да и Макар тоже, остались бы вместе с мамонтами в вечной мерзлоте.

Летели на борту военного транспорта, приписанного к полярной авиации. Самолет небольшой, но вполне комфортный: мягкие кресла, туалет, спецпитание, симпатичная бортпроводница и пилоты-асы. Дважды попадали в болтанку в грозовых фронтах и слегка обледенели, но других неприятностей за восемь часов не случилось. Бабаев читал газеты, беседовал с Ахматским и Сердюком и принимал знаки внимания от стюардессы – то нежную улыбку, то бокал шампанского, то семгу под маринадом и бутерброды с черной икрой. Пассажиров в этом спецрейсе было шестеро – каждому члену комиссии дозволялось взять помощника. Помощники, и среди них Гутытку, сидели в хвосте самолета и тоже угощались икрой, но не черной, а красной. Черная входила только в депутатский рацион.

Но хоть летел Бабаев первым классом, хоть еда была вкусной, а беседы с коллегами поучительны, на сердце у него лежала тяжесть. Нина приехала к нему в конце апреля, вместе провели четыре дня, и он покинул свою афсунгар, улетел из весенней Москвы в дикие заснеженные горы… Правда, ненадолго – ко Дню Победы он собирался вернуться. И думал Али Саргонович о том, что вот отпразднуют они великий день, а двенадцатого мая улетят в Прагу, где в это время цветет сирень и плывут по широкой Влтаве речные пароходики. О Праге он слышал много хорошего, но бывал там лишь в мечтах. Этот город был не похож на пыльный душный Каир с его пирамидами и нищими, на Багдад, где по улицам разъезжали военные патрули, на Тегеран, придавленный законом шариата, на Стамбул, Анкару и другие столицы Востока, посещенные Бабаевым. В любом из этих городов, даже самом красивом и богатом, он не чувствовал себя в безопасности, он не отдыхал в них, не жил, а работал. Другое дело, Прага… цветущая сирень, собор святого Вита, Карлов мост и пивная, где бравый солдат Швейк сдувал с кружки белую пену… Посмотреть бы на это! И показать любимой зарбану!

Он не оставил ее в одиночестве и надеялся, что Нина скучать не будет. Вересова переселилась в его квартиру и обещала с Нины глаз не спускать, ходить с ней по музеям и выставкам, по бутикам и магазинам – словом, куда захочет афсунгар. На них обеих возлагались важные обязанности: выгуливать Кабула, кормить рыбок и приготовить к возвращению Бабаева харчо – по рецепту, оставленному Гутом. Али Саргонович уже предвкушал, как сядут они вчетвером за стол с дымящейся супницей, как Нина разольет по тарелкам харчо, и как будет славно – он с женой, и Гут, сын и помощник, с хорошей девушкой… Чем не семья!

Самолет начал спускаться, замелькали утесы в снегу, затем появился ровный участок с двойной шеренгой огоньков. Взлетно-посадочная полоса, решил Бабаев. Ахматский приник к иллюминатору и, потирая поясницу – должно быть, еще побаливала, – сказал:

– Удивительно, никаких строений! Мне казалось, что тут должен быть поселок, и не маленький! Ассигнования идут такие, что можно три тысячи народу прокормить!

– Вон, глядите! – Сердюк ткнул в иллюминатор пальцем. – Вон какой-то гриб под снегом! На блиндаж похоже. А рядом вроде бы склады… Но домов и в самом деле нет.

– Поселок может находиться в стороне от аэродрома, – заметил Бабаев. – На военных базах так строят. В целях безопасности.

Самолет тряхнуло – летчики выпустили шасси. Навстречу ринулась белая полоса, обнесенная огнями, колеса соприкоснулись с ней, взвыли турбины, замедляя стремительный бег, порыв ветра бросил в иллюминатор горсть снежинок. В салон вошла бортпроводница и улыбнулась пассажирам. Потом улыбнулась еще раз – отдельно Бабаеву.

– С прибытием! По рации сообщили, что вас уже ждут.

Машина замерла у покрытого снегом бетонного купола, который и правда был похож на огромную грибную шляпку. Там, у широких дверей, топтались три фигуры в шапках, шубах и унтах. Шапки были надвинуты по самые брови, шубы распахнуты, и Бабаеву показалось, что под ними сверкают пуговицы на офицерских кителях.

Послышались голоса пилотов, затем опустилась крышка люка, превратившись в трап. В салон ворвался холодный воздух, прошелся по лицам студеными пальцами. Помощники, сидевшие сзади, поднялись и стали собирать багаж, сумки да чемоданы. Стюардесса пригласила к выходу, заметив:

– На улице теплынь, минус восемнадцать. И ветерок слабый. Повезло!

Шестеро пассажиров сошли на заснеженную землю, твердую, как камень. Возможно, эта поверхность и была камнем – диабазовый монолит, промороженный, как мнилось, до самого центра планеты. Налетел ветер, едва не сбил с ног Ахматского. Бабаев, обхватив физика за плечи, потащил к двери в бетонный купол. Мужчина в шубе помог ему, принял Ахматского с рук на руки и запихнул под защиту стен. Потом сказал сочным басом:

– С прибытием! На краю света даже инспектор – желанный гость! Эй, а этот что делает?

Али Саргонович оглянулся: Гутытку, опустившись на колени, целовал снег. Кажется, плакал – на его щеках блестели ледяные дорожки.

– Северный человек, соскучился, – пояснил Бабаев и махнул джадиду: – Сюда давай! Замерзнешь!

Поднявшись, Гут схватил сумки и припустил к куполу, бормоча:

– Absence makes the heart grow fonder… [82]

Они очутились под куполом. Здесь было пустовато, лишь камеры видеонаблюдения на стенах да огромная коробка лифта, подвешенная к стальным балкам.

– Сюда, – сказал басистый, кивнув на кабину. – На жилой горизонт спустимся. Устроим вас, а там смотрите, что хотите. Подписку давали?

– Само собой, – отозвался Сердюк, поглаживая обледеневшую бороду. – Подписка о неразглашении под грифом высшей секретности… Как мы только с отчетом управимся?

– Легко, – утешил его Ахматский. – Такие отчеты я писать умею. Ничего по сути, но очень солидно.

Кабина пошла вниз, и через несколько минут гости уже стояли в просторном помещении со стенами в кафельной плитке. Его пересекал коридор, уходивший, казалось, в бесконечность – не узкая щель, а целая улица восьмиметровой ширины. Здесь было тепло, даже жарко, и хозяева избавились от шуб и шапок. Два офицера и один гражданский, отметил Бабаев, пожимая руку басистому. Тот представился:

– Полковник Юдашкин, начальник объекта. Мой заместитель майор Мироненко. А это наш научный руководитель, профессор…

– …Рабинович, – закончил Ахматский. – Позвольте, голубчик, я же вас знаю! Вы из Института стали и сплавов, занимались рентгендифракционным анализом… Я не ошибся?

Профессор кивнул.

– Не ошиблись, Михаил Сергеевич. Какая встреча! И где!

– В самом деле, где, – промолвил Бабаев, осмотревшись. – Куда нас привезли? Это точно Арзамас-22?

– Именно так, согласно открытому наименованию, – заверил полковник Юдашкин. – А секретное – Бункер-61. Сам академик Балабуха проектировал! И запустили объект в эксплуатацию в декабре шестьдесят седьмого, в день рождения Леонида Ильича. Шестьдесят один годок тогда ему исполнился… Вот и преподнесли подарочек – Бункер-61.

– Очень интересно, – сказал Сердюк. – Значит, вы тут так и сидите с шестьдесят седьмого года?

– Что вы, что вы! – Юдашкин чуть не перекрестился со страху. – Персонал сменялся несколько раз, и я тут уже пятый начальник. Но честно скажу, проверяющих у нас еще не было. Тем более, комиссии Государственной Думы.

– Демократия, уртак, – пояснил Бабаев.

– И экономика, – добавил Сердюк, хищно озираясь в поисках финансовых растрат. – Экономика должна быть экономной.

А физик Михал Сергеич, глядя в широкий коридор, полюбопытствовал:

– Так чем вы здесь занимаетесь? Этот тоннель такой огромный и длинный… Под северным полюсом проложен? Не в Америку ли ведет?

– Длина триста тридцать семь метров, – пояснил майор Мироненко. – До Америки все же не достать.

– И не надо. – Рабинович принялся стаскивать унты. – Что нам эта Америка! У нас тут своих игрушек хватает.

Бабаев понимающе приподнял бровь.

– Ракеты?

– Не совсем ракеты, но когда-то летали. И очень неплохо, должен заметить! Но ничто не вечно под луной… то есть под светом Галактики. Отлетались! Теперь вот в нашем хранилище лежат.

– В хранилище? – переспросил Ахматский.

– Да, Михаил Сергеевич. Бункер-61 – наш ответ Ангару-18. Вы находитесь в российском уфологическом центре, в хранилище инопланетной техники и прочих необычных артефактов земного и внеземного происхождения. Все они тут, на нижних уровнях. Прямо под нами! – Рабинович топнул ногой.

Али Саргонович с недоверчивым видом оглядел полковника, майора и профессора, затем подмигнул коллегам, усмехнулся и сказал:

– Пришельцы у вас тоже есть? Такие зелененькие, с разбитых летающих тарелок?

– Штабелями лежат, – ответил полковник Юдашкин. – Целый батальон! Ну, сами увидите.

За спиной Бабаева раздался шум – это физик Ахматский рухнул на пол в состоянии обморока.

* * *

Бункер-61 состоял из нескольких уровней или, как говорят шахтеры, горизонтов – жилого, технического и расположенных под ними камер хранилищ. Жилой горизонт являлся благоустроенным подземным городком, где было все необходимое, от медчасти с бассейном и солярием до парикмахерской. На техническом уровне находились лаборатории, основной и резервный энергоблоки, система принудительной вентиляции, запасы топлива и остальное в том же роде. Два верхних горизонта были «теплыми» – то есть отапливались и предназначались для людей. Хранилища под ними лежали в зоне вечной мерзлоты, что позволяло использовать их как огромный естественный ледник. Большая часть экспонатов хранилась в холоде, некоторые – в вакууме и под защитой силовых полей, но были, конечно, исключения. К ним относились живые твари, народившиеся после Чернобыля и тоже помещенные сюда: двухголовые овцы и козы, змеи с когтистыми лапами, пауки размером с блюдце, зубастые куры и прочая мутировавшая фауна. При этом зоопарке жил Никифор, бывший тамбовский тракторист, которого пришельцы сперва похитили, а потом вернули за ненадобностью. Он утверждал, что подвергся жутким «икскриментам» по изменению метаболизма, затронувшим пищеварительный тракт; есть он не мог, только закусывал, питаясь большей частью алкоголем.

Члены комиссии и их помощники, кутаясь в шубы, наброшенные поверх термокостюмов, стояли в широком проходе с проложенными по полу рельсами. По обе стороны от них виднелось множество овальных люков с кодовыми замками. Люки вели в камеры-хранилища, и на каждом висела аккуратная табличка с надписью. На той, что была перед Бабаевым, значилось:

ЭКСПОНАТ № 1. ТУНГУССКИЙ МЕТЕОРИТ. ВЕС 3224 КГ.

Сопровождали комиссантов полковник Юдашкин и профессор Рабинович, тоже в шубах, поскольку температура на «холодном» горизонте была бодрящей, минус тридцать семь. Пар, что вырывался при дыхании, тут же оседал вниз серебристой изморозью, но отсутствие ветра делало холод вполне терпимым. Гутытку даже шубу распахнул, а Сергей и Эдик, помощники Ахматского и Сердюка, расстегнули верхние пуговицы. Сам Ахматский, уже пришедший в чувство, пообедавший и хлебнувший для бодрости спирта, приник к смотровой щели, прорезанной в люке, и разглядывал метеорит.

Вскоре он уступил место Бабаеву, и тот увидел в ярко освещенной камере большую ноздреватую глыбу. Цвет у нее был неприятный, зеленоватосерый, но кое-где поблескивал металл, сначала расплавленный, а потом застывший в виде серебристых натеков.

– Тот самый? – спросил Ахматский.

– Тот, не сомневайтесь, – ответил Рабинович. – С этого экспоната и началась наша коллекция. В шестьдесят седьмом году нашли.

– Тоже к юбилею Леонида Ильича?

– Нет. Это достижение советской науки было приурочено к пятидесятой годовщине Октября, – сказал Юдашкин. – Еще в шестьдесят четвертом выписали из Канады индейцев-следопытов, те три года искали и отыскали. Леонид Ильич им ордена пожаловал.

Но Ахматский все не унимался.

– Помнится мне, Тунгусский метеорит не раз и не два находили. В Красноярске глыбина стоит у музея геологии, тоже трехтонная.

– Недавно украли [83], – сообщил профессор Рабинович. – Но сожалеть ни к чему. Подделка!

– Так что это было? – вмешался в разговор Сердюк. – Я слышал, комета.

– Чужой звездолет. – Профессор приложил к люку ладонь в перчатке. – Взорвался над тайгой по неизвестным причинам и распылился в атмосфере. У нас единственный обломок – точнее, сплав обломков, подвергшихся действию очень высокой температуры. Мы полагаем, что это пульт управления кораблем.

– Состав исследовали? – деловито спросил физик Михал Сергеич.

– Разумеется. Вся таблица Менделеева плюс следы органических молекул.

– А органика-то откуда?

Рабинович сдвинул шапку на лоб и задумчиво поскреб в затылке.

– Вероятно, у пульта был пилот. Или несколько.

Комиссия неторопливо двинулась дальше. Полковник Юдашкин показывал на массивные стальные люки, пояснял:

– Тут у нас обломок аппарата, упавшего в штате Нью-Мексико в сорок восьмом году… Хранился в Ангаре-18, выкраден нашей разведкой, но есть сомнения в подлинности. А тут наш российский НЛО из Воронежа. Никаких подделок! В восемьдесят девятом опустился на футбольном поле и был захвачен пацанвой, подростками-футболистами. Отменное состояние! Но без экипажа – вероятно, автоматический зонд… В следующей камере разная мелочевка. Копались наши в Монголии, вроде бы там тарелка рухнула, у реки Керулен. Тарелку не нашли, а раскопали могилу Чингисхана. Вон, полюбуйтесь, лежит… Череп, скелет, костяк любимой лошади и все его сокровища… одного золота по описи семнадцать центнеров… Все в полной сохранности, господа депутаты! А вот здесь… Сюда стоит войти! Очень, очень любопытно! – С этими словами полковник набрал код и отворил тяжелую крышку люка.

Члены комиссии и помощники по одному переступили высокий порог.

– Ого! – сказал Сергей.

– Вот это да! – изумился Эдик, а Гутытку, разглядывая почерневшие обломки, пробормотал:

– Мало-мало, а досталось…

Депутаты промолчали, но Али Саргонович, как человек военный, понимал, что перед ним следы сокрушительного взрыва. Примерно на пятнадцать килотонн.

– Все тщательно дезактивировано, – произнес полковник за его спиной. – Фон превышает природный только в два раза. Никакой опасности.

– Это что такое? – с брезгливой гримасой спросил Сердюк.

– Останки петрозаводского дива. Должно быть, помните этот инцидент, газеты о нем писали… появилось над Петрозаводском огромное облако в форме огурца, а от него лучи, лучи…

– И оптические эффекты, – добавил Рабинович.

– Да, эффекты… А потом оконные стекла были словно бы просверлены, – продолжал полковник. – Ну, в ПВО не рискнули разбираться с этой штуковиной над городом, дождались, когда удалится на шестьдесят километров, и жахнули. Вот! – Он кивнул на обломки. – Ракета СС-20 с ядерной боеголовкой, прямое попадание…

– Жаль, – произнес Михал Сергеич. – Что ж так-то… ракетой в лоб…

– Суровые советские времена, – объяснил Юдашкин. – Нерушимость границ и все такое.

– Может, они проконтактировать желали, – сказал Сердюк.

– А окна сверлить зачем? Такой ущерб имуществу граждан!

Они вернулись в коридор, чтобы продолжить инспекцию.

Другие камеры тоже были полны чудес. В одних лежали обломки странных аппаратов, приземлявшихся под Выборгом, Смоленском и Орлом или сбитых в районе Байконура и других объектов высшей секретности, в других – образцы растений, почвы и мелкой фауны, мыши, ящерицы, насекомые, собранные в местах посадки НЛО. Все содержалось в строгом порядке: травы высушены и разложены по ящикам, земля, камешки, глина в банках с наклейками, живность заспиртована и тоже снабжена поясняющей информацией – где изловили зверюшку, когда и после какого события. Что до снимков и кинодокументов, то они, как и письменные свидетельства очевидцев, хранились в библиотеке на техническом уровне. Библиотеку комиссанты уже осмотрели. Она была богатой – полумиллионный архив фотографий и масса трудов по уфологии, включая «Синюю книгу», доклад Кондона [84] и, разумеется, творение Шона Мэлори из Ангара-18.

В особом боксе лежал огромный пожелтевший клык – не меньше, чем слоновый бивень. Из пояснений Рабиновича следовало, что его извлекли из пасти ихтиозавра, обитающего в озере Лох-Несс. Его не смогли обнаружить десятки экспедиций, американских и немецких, британских и французских, но тридцать лет назад агенты КГБ тайно изловили чудище, вышибли клык, а ихтиозавра отпустили на волю. Клык был преподнесен Леониду Ильичу, но тот проявил государственную мудрость – распорядился отправить подарок в Бункер-61.

Осмотрев затем коллекцию йети – чучела и шкуры, собранные на Памире, в Гималаях, в сибирской и канадской тайге – комиссия приблизилась к дверям биологического хранилища. За ними было обширное помещение с подъемниками, столами-каталками и пультом посередине зала. На пульте перемигивались разноцветные огни, вдоль стен на высоту человеческого роста тянулось что-то вроде картотеки с большими ячейками, похожими на саргофаги или гробы. Здесь работала группа сотрудников в термокостюмах – трое стояли у пульта, остальные, пять или шесть человек, возились в дальнем конце хранилища.

Проводив комиссию к пульту, Юдашкин представил работавших там людей:

– Доктор Юрий Зиновьевич Кацнельсон, заведующий биологической секцией. Его помощники – Георгий Бронштейн, ведущий хирург, и Аркадий Лившиц, патологоанатом.

Не снимая перчаток, обменялись рукопожатиями. Кацнельсону было за пятьдесят, Георгий и Аркадий выглядели молодыми – лет на тридцать, не более того. Гутытку, здороваясь с патологоанатомом, сказал:

– Надо же, однофамилец! Я ведь тоже из Лившицев.

Аркадий сначала изумился, потом сообщил, что он из Петербурга, и тут они с джадидом углубились в семейную генеалогию. Не прошло и трех минут, как они признали друг в друге четвероюродных братьев, затем откуда-то возникла склянка со спиртом, к которой приложились все присутствующие.

Отметив счастливое воссоединение родичей, Бабаев вернулся к инспекционным делам, кивнул на пульт и произнес:

– Это для чего, уртак?

– Для управления криотроном, – пояснил доктор Кацнельсон, а профессор Рабинович обвел широким жестом помещение и добавил:

– В ячейках криотрона в глубоком холоде лежат тела пришельцев. Их тут гораздо больше, чем у американских коллег. По нашим сведениям, в Ангаре-18 семь неповрежденных трупов и разрозненные фрагменты еще примерно двадцати. А у нас триста четырнадцать тел. И все целехоньки!

– Они из породы зеленых? – спросил Ахматский.

– Ну почему же! – откликнулся хирург Бронштейн. – Всякие есть. Желтенькие, красненькие, синенькие… Взглянуть хотите?

– Да! – в один голос ответили Ахматский, Сердюк и оба их помощника.

– Нет проблем.

С этими словами Бронштейн принялся нажимать кнопки на пульте, и десятка три ячеек выдвинулись на всю длину. В них лежали существа, очень напоминавшие людей: две руки, две ноги, голова, а при ней все, что положено – рот, нос, глаза и уши. Большей частью брюнеты, хотя блондины тоже попадались.

Физик Михал Сергеич уставился на эту коллекцию с видом осла, узревшего пучок моркови.

– Можно взглянуть поближе?

– Разумеется.

Хирург направился к ближайшей ячейке. Три комиссанта, Эдик и Сергей шли за ним. Они обступили саргофаг, и Сердюк, приглядевшись, пробормотал:

– Все у него на месте. Даже то, что пониже пупа, повыше колена.

– Верно, Виктор Ильич, – согласился Сергей. – Мужик как мужик.

– Только роста небольшого, – молвил Эдик.

– И кожа желтоватая, – произнес Бабаев.

Ахматский склонился над покойником, обнюхал его, затем поднял голову и сказал:

– На китайца похож или на японца. Как думаете, коллеги?

Сердюк пожал плечами, а Бабаев кивнул:

– Похож! Даже очень!

Хирург Бронштейн усмехнулся:

– Китаец, говорите? А где вы видели китайца с третьим глазом?

– И где этот глаз? – спросил недоверчивый Ахматский.

– На затылке, конечно.

– Хотелось бы посмотреть… – Михал Сергеич потянулся к покойнику, но Бронштейн перехватил его запястье.

– Не трогайте, прошу вас! Мы не касаемся их руками, даже в перчатках! Тут холодно, но инопланетный вирус выживает и при такой температуре. Для работы с телами есть необходимые приспособления. – Он помахал одному из сотрудников в глубине зала. – Гриша, иди сюда! С инструментами!

Молодой парень подкатил столик, заваленный крючьями из толстой проволоки, хирургическими ножами, клещами и бурами. Еще здесь были пластиковые контейнеры, кюветы, пробирки и бутыль, в которой плескался синеватый препарат.

– Григорий Цукерман, один из моих ассистентов, – сказал хирург. – Ну-ка, Гриша, приподними ему головку… Затылочек хотим увидеть.

Парень ловко подцепил крюком шею инопланетянина и потянул вверх. Ахматский опять склонился нал саргофагом.

– Хмм… В самом деле, третий глаз… Али, Виктор, взгляните…

Бабаев посмотрел, брезгун Сердюк отказался.

– А не нарисован ли этот глазик? – спросил Ахматский.

– Если хотите, могу выковырнуть, – предложил хирург Бронштейн и взялся за нож.

– Не стоит. – Али Саргонович похлопал Ахматского по спине. Ты, калантар, большой ученый и потому недоверчивый, а для меня все ясно. Что видел, то видел. Настоящий глаз!

Сомнения, однако, были – вспомнились Бабаеву шаман Захиров и тибетский центр «Аюрведа». Вдруг не пришелец перед ним, а настоящий шаман или, предположим, панчен лама?… Из тех, кому открыли третий глаз?… Но он смолчал, не стал делиться с физиком своими подозрениями.

Осмотрев другие тела, они вернулись к пульту. Доктор Кацнельсон ткнул в нужную кнопку, и саргофаги скрылись в криотроне.

– Что вы с ними делаете? – поинтересовался Михал Сергеич.

– Режем, – ответил Кацнельсон. – Берем пробы для биохимических анализов. Воздействуем электричеством и различными полями. Изучаем, словом.

– И каковы результаты?

– Установлено, что они не люди, – молвил профессор Рабинович. – То есть не совсем живые существа в нашем понимании. Что-то вроде биороботов, которые в момент катастрофы не умерли, а просто отключились. Они двуполые и, судя по всему, способны к размножению, но это опять же не наш случай, а запрограммированный производственный процесс. Иными словами, это биологические агрегаты с множеством функций.

– А можете сделать таких? – оживился Сердюк. – Чтобы, значит, на комбайне… и картошку копали… и свинок обихаживали… Сделаете?

– Сделаем, – пообещал хирург Бронштейн, – непременно сделаем лет через двести-триста.

Распрощавшись с ученой братией, они вышли в коридор и, решив, что на сегодня впечатлений хватит, направились к лифту. Бабаев придержал Юдашкина, заставил отстать и тихо промолвил:

– Вижу, полковник, у вас тут больше евреев, чем в Израиле. Все есть, от Рабиновича до Цукермана… Пойми меня правильно, уртак, я к ним хорошо отношусь, народ древний, мудрый… Но почему их здесь так много?

– Надо же куда-то их девать, – приглушив басистый голос, ответил Юдашкин. – Светлые умы, отличные специалисты, трудятся с интересом… Все лучше, чем в тот же Израиль их отправить.

– Разумно, – согласился Али Саргонович.

Полковник вздохнул.

– Да и сам я, говоря по чести… ну, привираю слегка при первом знакомстве… пропускаю окончание фамилии.

– А по-настоящему как будет?

– Юдашкинс. – Полковник снова вздохнул.

– Неужели и ваш майор Мироненко… – начал Бабаев, но Юдашкин замахал руками, зашептал:

– Что вы, что вы, Али Саргонович! Этот гой, настоящий хохол, самый чистопородный! Антисемит, кстати, но необходим… нужен, так сказать, для равновесия… Но у нас тут не одни евреи, татары тоже попадаются. Даже один бурят есть!

– Но на руководящих постах – евреи, – гнул свое Бабаев. Опять же, почему?

– Видите ли, Али Саргонович… – Юдашкин будто засмущался. – Вот возьмем Ангар-18… возьмем, к примеру, американцев… Еще в семидесятых годах наша разведка установила кадровый состав сотрудников в этой шараге. И у них все евреи! И этот их полковник Мэлори вовсе не Мэлори, а Меерсон! Вы спросили, почему… Я думаю, из-за необычности темы. Пришельцы, чужие корабли, странные реликты… Такое лишь в еврейской голове может уместиться. Нормальный человек с ума сойдет!

Бабаев молча кивнул. Еврейские головы в самом деле были устроены по-особому.

…После ужина члены комиссии собрались у Ахматского, чтобы обдумать ситуацию и посовещаться. С одной стороны, ничего криминального на объекте не нашлось, бухгалтерская отчетность в полном порядке, все единицы хранения пронумерованы, занесены в компьютер, и ни одной инопланетной железяки не пропало. Люди довольны – хоть в подземелье живут, но в хороших условиях и вместе с семьями. У каждого отдельная квартира – поди такую получи в Москве или хотя бы в Питере! Для детишек – ясли, детский сад и школа, для жен – бассейн, прогулки на лыжах, салон визажиста и клубы по интересам. Питание отменное, снабжение налажено по воздуху, ананасов и киви завались. К тому же не сибаритствуют на объекте, а решают важную государственную задачу… Прежде считалось, что мировая держава должна быть богата народом и территорией, иметь сырьевые запасы, большой промышленный потенциал, научные кадры и армию с танками, ракетами и ядерными бомбами. Все это верно, но нынче у многих есть танки и бомбы, обширные земли и многочисленный народ – взять хотя бы Индию с Китаем. Истинно великая держава та, что может отразить агрессию из космоса, то есть постоять за всех землян, за всю планету и цивилизацию, за миллиарды китайцев и индийцев, за Африку, Австралию и Южную Америку и даже за Антарктиду. А таких держав всего-то две – Штаты да Россия! Только в этих странах изучают коварных пришельцев – ибо, не изучив, не дашь им адекватного ответа. Так что было ясно, что закрывать объект нельзя. И Бабаев это понимал, и Ахматский, и даже аграрий Сердюк.

Но, с другой стороны, какие тратились средства! Содержать подземный город на Таймыре, секретный институт на тысячу сотрудников – это дорогого стоит! Отапливать, снабжать горючим, платить зарплату с полярной надбавкой, закупать новейшие приборы, гонять самолет с ананасами… Цена вопроса – сотни миллионов долларов! И все изъяты у малых северных народов, что прозябают в холоде и нищете! С этим тоже нельзя было смириться, и, после долгих споров и раздумий, члены комиссии решили, что финансировать объект нужно по-другому. Пусть малые народы получат свое, все получат, что положено, а Бункер-61 должен снабжаться за счет нефтяных и газовых сверхприбылей. Пробить идею в Минфине, взять деньги из стабфонда, из налогов, что платят «Газприм» и нефтяные корпорации, и пусть полковник Юдашкин и профессор Рабинович куют в диких таймырских горах оружие победы! Или возмездия, если чужаки уничтожат, к примеру, Индию или Китай.

Так и порешили. Ахматского и Сердюка данный поворот событий очень устраивал – грезились им годы борьбы с министерством финансов и Центробанком, и слава, которую обретут они в этих кровавых сражениях. Ибо пришельцы пришельцами, а о пиаре и депутатском реноме тоже забывать не стоит.

На этом разошлись, а утром подписали акт проверки, выпили шампанского и начали готовиться к отбытию.

* * *

С Таймыра Бабаев звонить не мог, связь была только по радио, но радиограмму он отправил – мол, ждите нас с Гутом восьмого, готовьте харчо, делайте прически и облачайтесь в лучшие наряды. Летели вечер и половину ночи, приземлились на военный аэродром в Подмосковье в четыре утра, сели в поджидавшую «тойоту», но из машины Али Саргонович тоже звонить не захотел – слишком рано беспокоить лалегун, пусть выспится. Гутытку вез его в столицу, и были они счастливы, говорили о планах своих и о женщинах; Гут напевал: «Увезу тебя я в тундру» – и прикидывал, не пора сделать лейтенанту Вересовой предложение, а Бабаев был наполовину здесь, наполовину в Праге – то ли сидели они с Ниной в пражском кабачке, то ли гуляли по Карлову мосту и любовались на древние статуи.

На площадь у трех вокзалов добрались к семи часам и остановились у цветочного киоска. Бабаев вышел, купил тюльпаны, два больших букета. Цветы были свежими и алыми как кровь.

Проехали под мостом, свернули к небоскребу, воткнувшему в синее майское небо серебряный шпиль. Остановились, и Гутытку заглушил мотор. Вылезли, достали сумки из багажника, взяли по букету и вошли в парадное. Охранник за стойкой был Бабаеву незнаком и выглядел мрачным – должно быть, не хотелось ему дежурить в предпраздничный день. Бабаев улыбнулся парню. Душа Али Саргоновича пела от радости – так отчего не поделиться с другим человеком?

Лифт полз наверх целую вечность. Благоухание тюльпанов наполнило кабину, и казалось Бабаеву, что еще немного, и он вступит в райский сад. Это ведь только в снах и сказках рай на небесах, а на самом деле нет иного рая, чем земной, и дорога в него открыта каждому. Где любимая, там и рай…

– Лалегун… – прошептал Бабаев, – зарбану, афсунгар…

– Что? – спросил Гутытку, потом сокрушенно покрутил головой. – Надо мне арабский выучить. Ты говоришь, я не понимаю…

– Это не арабский, это персидский, – сказал Али Саргонович. – И говорю я не тебе, джадид.

Лифт замер, они вышли на лестничную площадку, и сердце Бабаева замерло в предчувствии беды: дверь в его квартиру была приоткрыта, и у нее стояли два омоновца в черных масках и с автоматами.

Он ринулся в прихожую, а из нее – в комнаты. Гутытку бежал следом.

Ни веселого лая Кабула, ни радостных женских восклицаний… Едкий запах пороха, стена забрызгана кровью, на полу – начерченные мелом силуэты. Три. Один похож на собаку, два – человеческие.

Крик Гутытку. Не крик – стон… Из рук Бабаева выпали цветы.

Его встретил милицейский майор, начал объяснять: здесь лежала собака, а здесь – мертвые женщины. Ту, что постарше, застрелили наповал, пуля в сердце, пуля в легкое. Молодая получила шесть ранений, три смертельных, но отбивалась до последнего; рядом с ней нашли пистолет, и эта кровь на стенке – не ее, а нападавшего. Есть еще одна кровавая отметина, у кухни, и крови так много, что, надо думать, молодая двоих приговорила. Все случилось вечером позапрошлого дня, около полуночи. Убили охранника, сидевшего внизу, поднялись, с замками справились отмычкой и первым делом прикончили пса. Человек пять или шесть, не бандиты, профессионалы. Пули выпущены из оружия с глушителем, и, по словам соседей, услыхавших, как стреляла молодая, все случилось в три минуты. Очень, очень быстро!

Бабаев слушал, окаменев лицом. Потом прочистил горло, спросил, где тела погибших женщин. В кримлаборатории, на экспертизе, ответил майор. Потом сказал, что квартира взята под охрану, а уважаемого депутата ожидают в следственном отделе. Личности женщин установлены, однако есть к депутату вопросы. Если то были его близкие и если ему тяжело, с вопросами подождут. Но долго ждать не хотелось бы. Быстрее начнешь, быстрее найдешь, промолвил майор.

– Ждать не будем, – произнес Бабаев и, схватив Гутытку за плечо, как следует встряхнул. – Приди в себя, джадид! Спускаемся и едем. Аллах учит: не медлите с возмездием!

– Верные слова, – сказал Гутытку, вытерая слезы.

Враги. Эпизод 17

Операция провалилась. Литвинов осознавал это факт со всей очевидностью.

Были выбраны лучшие люди, с солидным опытом в таких делах. Не отморозки Аденомы, а из штата Литвинова, бывшие сотрудники спецслужб, надежные, не раз проверенные. Шесть человек. Вполне достаточно, чтобы справиться с псом и бабами.

Подготовка заняла три дня. Отследили маршруты перемещений объекта и решили, что брать на улице не стоит. Женщину сопровождала шустрая девица, не отходила ни на шаг, и захватить обеих без шума было затруднительно – тем более, что посещали они людные места, бутики да всякие выставки. Взять на дому спокойнее, решил Литвинов. Правда, в квартире имелся пес, крупный ротвейлер, но это не представляло проблемы – главное, открыть скорее дверь, пока собака не потревожила соседей лаем и рычанием. Операция была расписана по минутам и секундам: минута – на замки, двадцать секунд – на собаку, две минуты – захват объекта с компаньонкой, еще две – спуститься вниз и сунуть заложниц в машину. Чтобы не дергались и не вопили, дать хлороформа, упаковать в мешки и везти в бессознательном состоянии. Вариант с убийством шустрой Литвинов отверг; во-первых, лишние трупы ни к чему, а во-вторых, привязанность объекта к компаньонке являлась лишним фактором давления.

Все вначале шло по графику: вошли в подъезд, убрали сторожа, поднялись, открыли дверь, убрали пса. Кто же знал, что шустрая начнет стрелять – да еще с убийственной меткостью! Ни секунды не промедлила, Вяхирева сразу положила, а когда подбили, успела, истекая кровью, разделаться с Солопченко – две пули в печень, умер в машине. Перестрелка была короткой, но раненый Солопченко палил куда попало – а попало в женщину и насмерть. Так Донской сказал, старший группы. Мог и соврать – с Солопченко нынче спрос невелик. Да и к чему разбираться, кто бабу пристрелил?… Раз пристрелили, значит, провалились, и толковать не о чем! Хозяин не с Донского спросит, а с него, с шефа службы безопасности…

Надо звонить, со вздохом подумал Литвинов. Надо, хозяин отчета ждет… Раскричится, обматюгает… Ну, была не была!

Он потянулся к телефону.

Враги. Эпизод 18

– Ты с ума сошел, Борис! Вы все сошли с ума! – Кира Львовна металась по комнате, заламывая руки. – Женщину убили! Двух женщин! Ужас! Какой ужас!

– Никто не собирался их убивать, случайно получилось, раздраженно произнес Сосновский. – Мы, дорогая, к этому непричастны. Ни я их не трогал, ни мои… гмм… служащие. Я же тебе сразу сказал, как с Полудой созвонился! Его болваны наворотили, Литвинов с отставными кагэбешниками… Мы-то тут при чем?

– При том! – с сокрушительной логикой ответила Кира Львовна. Ты мне зубы не заговаривай, Борис! Я ведь помню, чьи это идеи – насчет газа, покорения Европы и все такое! И я знаю, кто вам мешал! До самого добраться не смогли, так жену его убили! Идиоты! Поцы трахнутые!

– Она ему не жена, – возразил Сосновский.

– Тебе штамп в паспорте нужен? – супруга посмотрела на него с презрением. – Ох, Боря, Боря… должно быть, стареешь… прежде ты не был склонен к кретинизму…

– Как и сейчас. Видишь, я с тобой советуюсь, так что не кричи, а слушай. – Борис Иосифович натужно усмехнулся. – Еще раз тебе говорю: мы ни при чем. Нашли ее люди Пережогина, а акцию осуществил Литвинов, человек Полуды. Действия эти продиктованы экономическими интересами. Ничего личного… Понимаешь?

– Я-то понимаю! Понимаю! – яростно выкрикнула Кира Львовна. – Ты не понимаешь! Все изменилось, Борис! Какие экономические интересы? Это в прошлом, в прошлом! Был у вашей шайки интерес, был у него… А теперь другое дело! Теперь он за близких будет мстить! Может, он на кого-то работал, отстреливал лоббистов в Думе… Вот это – экономический интерес! А вы на личное перешли! И он перейдет!

Сосновский призадумался. В словах жены он вдруг почувствовал некую правду жизни, которая, случается, ускользает от философов и вообще от людей гениальных. Гений, будь он хоть физиком, хоть политиком, хоть спекулянтом, парит высоко, в целом обозревая картину мира и происходящих в нем событий; детали – такие, как побуждения людей – не всегда ему заметны. Гений размышляет о великом, а не о том, что отдавил кому-то ногу. А этот кто-то берет дубинку и бьет по гениальной голове.

– Хмм… – пробормотал Борис Иосифович. – Ты думаешь…

– Я думаю, что у тебя семья, – сказала Кира Львовна, внезапно успокоившись. – Слава богу, Эльвирочка в Англии… А я беру внуков и отправляюсь в Хорватию. Прикажи, чтобы наш самолет приготовили. Сегодня и улетим, прямо на наш остров. На Трач!

– А как же я? – в растерянности спросил Сосновский

– А ты, Борис, как хочешь! – отрезала супруга.

Борис Иосифович подумал с минуту и сказал:

– Знаешь, дорогая, я полечу с тобой.

Информация к размышлению

«Военный альманах», 29 апреля 200…

Продолжаются испытания американского боевого вертолета «Команч», приобретенного недавно на средства Минобороны. Не исключается, что вертолет будет продемонстрирован во время воздушного парада в честь Дня Победы.

* * *

«Факты и домыслы», 30 апреля 200… года

Профессор Умдашев сообщает из Египта, что, находясь в самой большой пирамиде, он вступил в телепатический контакт с мумией. Покойник рассказал профессору много интересного – в частности, о существах с птичьими и звериными головами, посещавшими Землю десять тысяч лет назад. Профессор считает, что от них произошли некоторые народы, исчезнувшие еще в глубокой древности – например, обитавшие в Индии песьеглавцы.

* * *

Газета «Сатисфакция», 4 мая 200… года

По сообщению Отдела контроля дуэльного права, за восемь истекших месяцев (с сентября по апрель) в нашей стране состоялись 12283 поединка. Из них 208 со смертельным исходом и 455 – с тяжелыми ранениями, повлекшими инвалидность одного или обоих дуэлянтов. Хотя это не очень веселая статистика, знаменитый указ президента в целом способствует оздоровлению общества: так, МВД и другие структуры охраны правопорядка сообщают, что уровень коррупции упал на 32 %. Все чаще граждане не идут к чиновнику с портфелем, набитым деньгами, а отправляются в оружейный магазин. Можно сожалеть о раненых и убитых, можно взывать к миролюбию, можно вопить, что Европа смотрит на нас с ужасом и презрением, однако уже ясно: президент принял мудрое решение.

* * *

«Известия РФ», 10 мая 200… года

Праздник Победы был омрачен страшной новостью: вечером 6 мая был совершен бандитский начет на квартиру депутата Государственной Думы А.С.Бабаева. В результате погибли две женщины, одной из которых является Нина Астахова тридцати шести лет, дизайнер Четвертого оружейного завода в Туле, а другой – Елена Вересова двадцати семи лет, руководитель депутатской службы охраны. Сам А.С.Бабаев в это время находился в служебной командировке. Следствие по этому делу взял под контроль генеральный прокурор.

* * *

«Литературное обозрение», 11 мая 200… года

Вчера состоялась пресс-конференция Шарлотты Бронтеевой, автора нашумевшего романа «Мой чеченский принц» и других произведений в жанре физиологической прозы. Писательница заявила, что приступает к работе над вторым томом «Принца» и что дилогия закончится трагически – то есть гибелью главной героини. Она не скрывала, что к такому развитию сюжета ее побудил случай с Ниной Астаховой, убитой неизвестными 6-го мая (по слухам, Астахова была возлюбленной депутата Бабаева, прототипа «чеченского принца»). Но должны напомнить, что героиней романа является вовсе не Астахова, а сама Бронтеева. Вероятно, в сознании авторессы произошел сложный процесс слияния и олицетворения себя самой с погибшей женщиной (возможно, соперницей?…). В результате Бронтеева сведет счеты с жизнью – по крайней мере, на книжных страницах.

Ах, если бы это случилось в реальности!..

* * *

«Журнал психосуггестии и оккультных наук», N5, 200… год

Так же повторяется в разделах объявлений многих газет Москвы, Петербурга, Нижнего Новгорода, Ростова и т. д.

Тибетский центр биоэнергетики «Аюрведа»

Академик, касаты-шаман, доктор индийской, китайской и тибетской медицины Ю.Н.Захиров.

Работа только на положительный результат! Спешите! Ваши друзья и соседи уже у нас побывали и ушли счастливыми!

Решение любых проблем, приворот и отворот, тибетский заговор на привлечение удачи и материального благополучия, гадание, ясновидение, восстановление защитной ауры, снятия венца безбрачия, открытие третьего глаза, изменение кармы.

Мы можем сделать так, что в новой жизни вы возродитесь сыном олигарха Пережогина или внуком олигарха Сосновского! Красавцем, красавицей, наследником огромного состояния, мужчиной, который станет американским президентом, или женщиной, которая затмит славу Мерилин Монро, Инессы Торчак и Дины Киканделовой!

Наш адрес и телефоны…

Глава 15, в которой Бабаев сводит счеты с врагами

Получил прибыль тот, кто ее очистил; понес убыток тот, кто ее утаил.

Коран, сура 91 «Солнце».

– Это мое дело, джадид, – молвил Али Саргонович.

– Это наше дело, Бабай, – возразил Гутытку. – Леночку убили… А ты сам сказал, что Аллах учит не медлить с возмездием!

Они сидели на кухне и чистили оружие. Оружия было много: два автомата «кипарис», винтовки для охоты на слонов, пистолеты и десантные ножи. Еще имелся ящик гранат.

– Возьму тебя, остальные запросятся, – произнес Бабаев, орудуя шомполом. – Вон Сережа Пожарский уже намекал – не нужна ли помощь… А Маркелов, тот боевые песни поет… на границе тучи ходят хмуро и врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Калитин, табиб наш, на что миролюбивый, а зубами скрипит… Все пойдут, еще и Земфиру с собой прихватят! А я их взять не могу. Семьи у них, детишки…

– Не бери, – сказал Гутытку и повторил: – Это наше дело. Личное!

Он прав, подумал Бабаев. Прав, ибо за обиду мстят кровные родичи, а они с Гутытку давно в семейной связи, как отец с сыном. Сын за отца, отец за сына, и оба – за своих женщин… По закону гор!

Прежде он и представить не мог, что этот закон для него выше и важнее остальных, выше даже Конституции. Полковник ФСБ Али Саргонович Бабаев, главный исполнитель операции «Морана», всегда и везде был верен долгу. Долгу перед родиной, долгу перед присягой, перед президентом и своим начальством. Долг повелевал им, и что бы ни свершал Бабаев, на кого бы ни поднимал оружие, делалось это не для себя. Однако есть законы и Закон, есть долги и Долг… Об этом напоминала древняя кровь ассирийского царя Саргона, который обид не прощал. Принцип у Саргона был простой и отнюдь не библейский: за зуб – всю челюсть, за око – голову, за жизнь – сорок жизней. Или тысячу, если получится.

Гут вставил обойму в «кипарис».

– С оружием у нас слабовато. У их охраны тоже автоматы есть, и крыс этих немеряно… Танк бы раздобыть!

– Раздобудем, – сказал Бабаев. – Ты ведь не думаешь, что мы на орду с автоматом попрем? Нет, джадид, здесь ствол посолиднее нужен! И не один!

– А как мерзавцев этих возьмем? По очереди?

– Нет, всех разом. Почти всех… один уже утек… – Бабаев сокрушенно цыкнул зубом. – Ладно, и до этого доберутся! Найдут и кишки выпустят!

Гутытку внимательно посмотрел на него.

– У тебя есть план, Бабай?

– План? Конечно, у меня есть план! В таком деле без плана нельзя.

Вчера агенту Дабиру пришло сообщение: в Центре сочувствовали ему, просили держаться и не терять головы. Бабаев ответил, что голова на месте и сочувствия не нужно, а вот данные о фигурантах не помешали бы. Ему переслали пакет наблюдений и сводок за минувшую неделю. Сосновский с семейством отбыл на остров Трач, в солнечную Хорватию, но остальные негодяи были здесь и собирались встретиться в усадьбе Полуды. Запросив всю информацию об этих встречах, Бабаев долго разглядывал замок, планы участка с оборонительными пунктами, крепостные стены семиметровой высоты, площадку перед входом, машины охранников. Снимки, сделанные со спутника, были подробными, но записать переговоры олигархов не удалось ни раза мешала многослойная защита. Но о встречах, их месте и времени, знали из ряда источников, самым надежным из которых были внедренные агенты. Так что план у Бабаева имелся! Правда, Центру он об этом не сообщал. Было у него предчувствие, что операцию «Морана» продолжат без него. Теперь получалось, что и без Гутытку…

– Заканчивай здесь, – сказал он джадиду, встал и направился в кабинет. Нужно было сделать пару звонков.

Вчера и сегодня телефон обрывали так настойчиво, что пришлось его выключить. Звонили спикер Бурмистров и Папа Жо, звонили члены комитета, КВН-Находкин, ФБР-Рождественский и прочие, звонили Сердюк, Ахматский, Игорь Петрович, Шарлотта, Дина Киканделова, Пензер-Янковский и даже Придорогин, лидер ПАП. Все выражали сочувствие, и из-за этих звонков Али Саргонович не стал бы выдергивать шнур из розетки. Но еще звонили репортеры, бесцеремонные и наглые, как стая стервятников. Это было уже невыносимо.

Бабаев вытащил мятую визитку и несколько секунд разглядывал ее. Бумага тонкая, шрифт простоватый, но надпись впечатляла:

____________________

ФЕДОР БРОНЕВОЙ

Мозольный оператор, массажист и банщик

Парим по полной программе

____________________

– Вот и пригодилось… Попал в кучу дерьма! – произнес Бабаев, включил телефон и набрал номер. На другом конце откликнулись:

– Федя слушает. Кому жить надоело?

– Есть один тип. Очень нуждается в услугах банщика, – сказал Али Саргонович.

– А ты кто такой? – поинтересовался мозольный оператор. – Мы знакомы или нет?

– Знакомы, – успокоил его Бабаев. – В «Койоте» встречались, и ты свою визитку дал. Но пьян был… как это по-русски?… в усмерть.

– Помню тебя, – бодро откликнулся банщик. – Федя, он такой… хоть пьяный, а помнит и зря визиток не разбрасывает. Так в чем дело, бугор?

– Обидели меня, – сказал Бабаев, – а обидчик за границу утек, в Хорватию. Берешь заказ?

– У матросов нет вопросов. Хоть в Антарктиде достану, а Хорватия рядом, доплюнуть можно. Диктуй фамилию и адрес.

Бабаев продиктовал.

– Если тот самый козел, что из богатеньких, будет стоить, молвил Федор. – Опять же, как попарить – одного или с семейством?

– Одного. Теперь ты диктуй. Номер счета, где, какая сумма. Торговаться не буду.

– Хороший ты мужик, щедрый, – заметил банщик и сообщил нужные сведения. – Как деньги переведешь, так и начну!

Али Саргонович положил трубку, и аппарат тут же зазвонил. Слушая звонки и морщась, он рылся в письменном столе, перебирал карточки с не очень важной и не секретной информацией. Отыскал нужную, поднял и опустил трубку. Звонки прекратились, но через пару секунд телефон опять заверещал.

– Чтоб на тебя верблюд помочился! – молвил Бабаев. Хлопнул по рычагу, набрал второй номер, дождался, пока не раздалось:

– Яков слушает. Какие у нас прроблемы, Али Сарргонович?

– Вертолет нужен. Боевой.

– Насовсем или в арренду?

– Лучше бы в аренду, но с полным боезапасом. За него плачу отдельно.

Гоблин Сникерс на мгновение задумался. Было слышно, как он щелкает по клавишам лаптопа.

– Хотите отечественную модель? Или заррубежную?

– Без разницы, лишь бы летал и стрелял, – произнес Бабаев. – Но летать и стрелять должен хорошо.

– Тогда ррекомендую «Команч», – предложил Сникерс. – Стоит тут один без дела. Амерриканская штучка, новье! Купили, позабавлялись, брросили, теперрь не знают, как с ррук сбыть. Если насовсем возьмете, я вам его устррою по смешной цене. Два миллиона долларров.

– А что! – оживился Бабаев. – За два миллиона возьму! Только скажи, что на нем висит. Ракеты есть?

– Шесть штук класса «воздух-земля». Еще две пушки на пятьсот выстррелов. Крремль можно взять!

– Кремль не надо. Рассчитайся, и пусть перегонят машину поближе к Пущино, в лес у дороги. Сегодня, к семи вечера. Успеешь?

– Сделаем, – сказал Сникерс и отключился.

Повернувшись к компьютеру, Бабаев некоторое время занимался финансовым вопросом, переводил деньги гоблину и киллеру. Затем покинул кресло, обошел два раза кабинет, остановился у аквариума, пересчитал рыбок. Четыре, и все живы… А Нина – нет… Нина и Лена Вересова лежат в холодильнике у криминалистов, мертвые, застывшие, как пришельцы в Бункере-61… Но те – биороботы, а Нина с Леной – живые существа… Были живые… были любимые…

На Бабаева накатило. Он стиснул челюсти, уткнулся лбом в прохладное стекло и застонал. Не было у него времени, чтобы предаться печали и горю. Явился в следственный отдел, где сняли с него показания – кто такая Нина, какая между ними связь, как очутилась в его квартире, что делала там Вересова, откуда у нее пистолет… Потом ходил с Гутытку на опознание в прозекторскую, глядел на мертвых женщин, прощался с ними, но проститься так и не смог – то эксперты дергали, то дознаватель с протоколом… Тогда, рядом с Ниной, Бабаев решал серьезный вопрос: кому отомстить, кого достать, убийц или заказчиков. С первой попытки достать, ибо другой не будет! И думалось ему, что киллеров может и найдут, хотя сейчас ни адреса, не имена их не известны, а вот до заказчиков не доберутся. Они, эти заказчики, очень важные персоны! И очень осторожные. Их могут покарать за то, чего не скроешь – за амбиции, политику или за богатство, а за убийство – никогда. Тут между ними и законом семь гор и семь морей, и на каждой горе – полк юристов, а в каждом море – подставные «фуксы», что примут на себя вину. Ибо самые прочные стены – из денег, думал тогда Бабаев и стискивал в ярости кулаки, зная, что э т и х на дуэль не вызовешь и честно не убьешь. Прикроются Дуэльным Кодексом, заготовят справки, что все, как один, невменяемы… Не вытащить на депутатский пятачок!

Там, в прозекторской, гнев и горе сражались в его сердце, и гнев победил. Пиррова победа… Горе взяло его исподволь – копилось капля за каплей и поджидало момент, чтобы обрушиться точно скала. В груди Бабаева хрипело, к горлу подступил комок, плечи содрогались, но глаза были сухими. Плакать он не умел – вернее, разучился. Много лет назад дед-сапожник объяснил ему, что ассирийцы никогда не плачут и в этом отличны от армян, аварцев и татар. Ассирийцы – воины, а у воинов нет слез! И сейчас Бабаев был ассирийцем.

Но тяжко страдание, которое выплакать нельзя…

Зазвонил телефон. Али Саргонович вырвал из розетки шнур, занес кулак над аппаратом. Рыбки, выпучив глаза, смотрели на него. Вроде бы с удивлением смотрели: ты ли это, полковник Бабаев?… Пальцы разжались сами собой. Он глубоко вздохнул, провел по лицу ладонью, стирая горестный след, и пошел на кухню.

Джадид, паковавший оружие, повернулся к нему.

– Едем, Бабай?

– Нет. Еще нет. – Бабаев посмотрел на часы. – Время еще есть. В семь мы должны быть в Пущино. Для нас кое-что приготовят.

– Танк? – с надеждой спросил Гутытку.

– Вроде того, но лучше. Этот танк летает. – Бабаев опустился на стул. – Что-то ты грустный, джадид. А печалиться нельзя! Сказано мудрецом: не радуй врагов, не показывай горя.

– Я не грустный, я веселый, – отозвался Гут и тихо запел: Увезу тебя я в тундру…

* * *

Приходилось Али Саргоновичу летать на вертолетах, и не в диковинку был ему «Команч». Хорошая машина, только приборов многовато. Американцы любят воевать с комфортом: тут тебе и радары для ночных полетов, и экраны с видом местности, и электроника для наведения ракет и пушек. Много всяких рычагов, кнопок, видеопанелей, но расположены удобно, все под руками и перед глазами. Опять же особая автоматика, чтобы летать пониже, над землей, где средства ПВО бессильны.

Бабаев так и летел, едва не касаясь днищем сосен и берез. Усадьба Полуды лежала к западу от Пущино, и по всем ее границам лес был вырублен, чтобы деревья не подходили близко к стенам. Стены – это Бабаев точно знал – тянулись на девяносто один километр, охватывая изрядный кусок подмосковной земли. Все в ней имелось, и холмы с оврагами, и озера с речками, и сосновый бор, и заливные луга, и каменный замок. Княжество не княжество, а для баронского владения сойдет… Но у прежних баронов не было семиметровых стен, отделявших угодья от прочего мира. Их собрали из дюралевых пластин, укрепили на бетонном фундаменте, а поверх натянули колючую проволоку. Получилось надежно и даже красиво – издалека стены отливали серебром.

– Блестит! – сказал Гутытку и добавил с удивлением: – Это что же такое? Серебряный забор?

– Хозяин мог бы и серебряный поставить, но дюраль прочнее, отозвался Али Саргонович, направляя вертолет вдоль стены.

Джадид заерзал на сидении.

– Разве мы не к дому полетим?

– К дому немного позже. Тут есть ворота, а при них – охранники. Ворота в западной стене, северной и южной. Восточная выходит к железной дороге. Ее патрулируют с собаками.

– Основательно! – промолвил Гут. – Они нас увидят?

– Если увидят, то помолиться не успеют, – ответил Бабаев.

Он поднял «Команч» на двести метров. В синих весенних сумерках машина казалась с земли крохотной мошкой, жужжавшей под облаками. На экране проплывал лес, рассеченный стеной и просекой, потом возникли ворота, а при них – массивное сооружение из кирпича – согласно схеме владения, южный контрольный пункт. Взяв его в рамку прицела, Бабаев отстрелил ракету и начал неторопливо спускаться.

Грохнуло. Взрывная волна качнула вертолет. В разбитом строении вряд ли были уцелевшие, но у ворот метались двое. Он срезал их из пушки.

– Охрана, – заметил Гутытку. – Тоже люди! Жаль!

– Жаль, – согласился Бабаев, поворачивая к западной стене. – Но если подтянутся к дому на помощь остальным, будут у нас лишние хлопоты. Лучше мы их сверху, чем они нас в спину.

До ворот в западной стене летели две минуты и появились над ними внезапно – эхо взрыва не успело отзвучать. Нажав кнопку пуска, Бабаев снова направился вниз, завис на дистанции прицельной стрельбы и послал сквозь огонь и дым пару скупых очередей. Боезапас был невелик, так что приходилось экономить.

Вертолет помчался к северу. Под ним мелькнуло озеро, затянутое вечерней дымкой, склон холма, обсаженная елями дорога, теннисные корты и мачта, на которой развевался флаг империи Полуды – скрещенные молоты на фоне земного шара. Бабаев сбил его двумя выстрелами, пробормотав:

– Не подавал ты заявки в наш комитет. Не хапай национальные символы!

У северных ворот суетились шестеро охранников – должно быть, гадали, что взорвалось, почему и где. Али Саргонович не стал пускать ракету, приложился из пушек, увидел, как попадали фигурки стражей, и повернул на юг. Главным в его атаке были внезапность и огневая мощь, и ни одно из этих преимуществ упускать не хотелось. Наверняка в замке слышали гром отдаленных разрывов, но слышать и связать с какой-то опасностью – разные вещи.

Покосившись на часы, Бабаев отметил, что прошло шесть минут с уничтожения первого поста. Сейчас охранники и слуги в замке спорят, то ли гроза надвигается, то ли что-то взорвалось на железной дороге… Скоро начнут звонить и объяснений требовать… конечно, не ВИП-персоны позвонят, а те, кто отвечает за безопасность… Хозяевам тревожиться нечего, у них на всякий чих помощник…

Они неслись над дорогой, обсаженной елями.

– К дому? – спросил Гутытку.

– К дому, – подтвердил Бабаев.

Странное спокойствие снизошло на него. Чудилось Али Саргоновичу, будто шепнули ему на ухо, что завершатся его земные пути в самом скором будущем, минут через двадцать или двадцать пять. Кто шепнул, было неясно – может, невидимый ангел явился или какой-нибудь пришелец из вселенских сфер, питавший лично к Бабаеву теплые чувства. Однако мысль о смерти не ужаснула Али Саргоновича, даже не расстроила. Месть, свершаемая им, была справедливой и, во многих отношениях, полезной, как полезен вывоз мусора или другой санитарный акт. Но для него – точнее, для жизни, которую он мог прожить, – месть не имела смысла. Мертвых не воскресишь! Можно только последовать за ними, избавиться от горестных воспоминаний, уйти дорогой в никуда.

Замок возник впереди нагромождением стали, камня и стекла. Центральное здание с башнями и стрельчатыми окнами, слева и справа – флигели-пристройки, будто руки великана, обнимающие двор, широкая лестница, а перед ней, на асфальтированной площадке, сгрудились машины. Много машин, много охранников… Значит, все здесь, никто не уехал, подумалось Бабаеву.

– Приготовься, – сказал он Гутытку. – Помнишь, что делать?

– Прикрывать тылы, – ответил джадид.

Бабаев выпустил ракеты. Три разорвались на площадке, смешав кровавой кучей обломки машин и трупы людей, последняя, скользнув над лестницей, вышибла двери. Вертолет подбросило вверх – сначала сильными толчками от взрывов, потом, когда начал полыхать бензин, «Команч» закружило в потоках жаркого воздуха. Не обращая внимания на тряску, Бабаев снизился. Ракетный удар был силен и внезапен, но живых врагов еще хватало: в окнах появились люди, и десятка полтора охранников, отхлынув от пылающих машин, карабкались по лестнице. Раздался треск автоматных очередей, посыпалось стекло, взвизгнула над ухом пуля, но Бабаев точно знал, что не ему она предназначена и не джадиду – их дела еще не завершились.

Он ответил из пушек и стрелял до тех пор, пока не опустели магазины. Внизу уже ничто не двигалось, не шевелилось, лестница была завалена телами, но окна огрызались огнем. Приземлив вертолет поближе к дому, Али Саргонович схватил оружие, крикнул Гутытку: «Пошли!» и вывалился из кабины. Они побежали по лестнице. Приклад «громобоя» колотил Бабаева по левому бедру, сумка с боезапасом – по правому. Добравшись до разбитой двери, он вытащил гранату, дернул за кольцо, швырнул снаряд, потом второй и третий. Три взрыва, жужжание осколков, чей-то вопль, и мертвая тишина…

Бабаев нырнул в дверной проем. В этом здании было сорок комнат, лестницы, лифты, коридоры, но он не колебался, он знал, куда идти и где искать. До данным Центра совещались в левом флигеле, в зимнем саду, в особо защищенной зоне, недоступной для прослушки. Перед ней было еще одно помещение – кажется, биллиардная – и Бабаев предвидел, что там его ждут. Впрочем, ждать могли где угодно – углов и закоулков здесь хватало.

Он пересек высокий холл с балконом, протянувшимся вдоль дальней стены. Холл носил следы разрушения – был завален обломками мебели и статуй, среди них лежали несколько тел, посеченных осколками, в потолке зияла большая дыра. Гутытку, прикрывавший Бабаеву спину, двигался осторожно, озирался, точно охотник в лесу. Внезапно он вскинул автомат, грянули выстрелы, и на перилах балкона повис охранник.

– Хорошо стреляешь, джадид, – сказал Бабаев, не оборачиваясь.

Он изучал коридор, ведущий в левое крыло. Шесть дверей, в простенках – монументы, по четыре с каждой стороны… Похоже, египетские, и наверняка поддельные… Зато большие, подходят для укрытия.

– Следи за дверями, – бросил Али Саргонович джадиду, перебежал к первой статуе, потом – ко второй. Это было изваяние богини Мут или, возможно, Сохмет – голова львицы, тело женщины. Очень кстати, подумал Бабаев; Мут и Сохмет считались божествами битв и воинов.

За спиной вспыхнула перестрелка. Он обернулся, выпустил очередь, стараясь не задеть Гутытку, быстро сменил магазин. Два стража корчились на полу, третий лежал неподвижно. Джадид вытирал кровь со щеки.

– Ранили? – спросил Бабаев.

– Ерунда. Мало-мало зацепили.

Они миновали коридор с египетскими изваяниями и очутились в зале с журчащим фонтаном и мраморной лестницей, что поднималась на второй этаж. Не биллиардная, успел подумать Бабаев. Раздался выстрел, в правый бок, под ребрами, ударило, раскаленное шило проткнуло плоть, заставив покачнуться. Навылет, определил Али Саргонович, швыряя гранату. Справа навылет, но печень, кажется, цела. Он держался на ногах и был вполне боеспособен, а с раной в печени много не навоюешь.

Фонтан, разбитый взрывом, уже не журчал, а выплескивал воду из обломка трубы. Вода была розоватой – стрелок, ранивший Бабаева, висел на бортике лицом вниз, кровь заливала его затылок и шею.

Стараясь ступать твердо, Али Саргонович обогнул фонтан. Дальше виднелось в проеме арки обширное помещение с массивными шкафами, столами, обтянутыми зеленым сукном, и полупрозрачной стеной из стеклянных плиток. Столы и шкафы были повалены на бок и походили на торопливо сложенную баррикаду. За стеной смутным фантомом маячили цветущие кусты и невысокие деревья – кажется, пальмы.

Бабаев ощупал бок, посмотрел на окровавленные пальцы. Почти добрались, мелькнула мысль. Теперь бы здесь пройти… Он чувствовал, как истекает его время. Оно уходило с каждой секундой, с каждым выстрелом, с каждой каплей крови. Рана и полегчавшая сумка напоминали, что времени осталось всего ничего.

– Гранаты, – сказал он Гутытку. – Расчистим путь.

Биллиардную наполнил грохот взрывов, сизый дым взметнулся в воздух. В ответ затрещали автоматы. Дубовые столы и шкафы были хорошей защитой для стрелков, и через секунду Бабаев понял, что выживших трое. Он пошарил в сумке. Гранат больше не было, остался один рожок для «кипариса».

Он повернулся к Гутытку.

– Кончились, – сказал тот, снимая с плеча «громобой». – Но мы пройдем, ата. Дед Мойше говорил…

Внезапно, не закончив фразы, он ринулся в комнату с ружьем наперевес. Грохнуло будто из пушки, выстрел опрокинул шкаф, кто-то застонал, раненый или придавленный тяжелой мебелью. Гутытку выпалил снова, потом его грудь перечеркнула автоматная очередь.

Бабаев не увидел, как погиб джадид – бежал вдоль стены, чтобы добраться до стрелков, сидевших за баррикадой. Вероятно, это были люди хладнокровные и опытные, и хоть Гутытку их отвлек, Бабаеву тоже досталось – в левую руку, у локтя. Но он успел их обойти, вскинул «кипарис», послал короткую очередь и попытался сменить магазин. Не удалось – левая рука висела плетью.

Впрочем, бой завершился: два охранника лежали с пробитыми затылками, третий, раненый, стонал и ворочался под шкафом. Бабаев бросил «кипарис», вытер пот со лба и потащил из кобуры пистолет. Затем направился к раненому.

Тот перестал стонать. Его лицо было бледным, на губах вздувались кровавые пузыри.

– Бабаев… – прохрипел раненый. – Теперь я узнал тебя, Бабаев…

Превозмогая боль, Али Саргонович склонился над ним.

– Встречались? Ты кто, хадидж?

– Литвинов… В академии вместе учились…

– Не помню такого, – сказал Бабаев, щелкая предохранителем. – Я учился с достойными людьми. А ты – верблюжий плевок!

– Убьешь меня, Бабаев? Вижу, убьешь… – Улыбка, похожая на гримасу, исказила лицо раненого. – Но и тебе не жить! Я вызвал помощь… С периметра сюда бегут и с территории… все, кто остался… а их немало… Прикончат тебя, Бабаев!

– Тогда нужно поторопиться, – молвил Али Саргонович и выстрелил Литвинову в лоб. Потом направился к двери в стеклянной стенке.

Воздух за нею благоухал сладкими ароматами. Слева мерцала и переливалась под светом ламп вода в бассейне, виднелись шезлонги и легкие столики, справа, за широким проемом, лежал тропический сад: пальмы, магнолии, рододендроны, усыпанные алыми бутонами, кактусы и прочая экзотика. Оттуда доносились голоса, то резкие, то визгливые – вроде бы спорили или ругались, перебивая друг друга и переходя на крик. Но, если не считать этого назойливого шума, сад был великолепен. Сверху свисали лианы, закрепленные на невидимых нитях, из-за кустов и древесных стволов выглядывали мраморные нимфы и фавны, у подножий статуй буйно и ярко пламенели розы, расстилались голубыми коврами гиацинты, и от запаха цветов и зелени кружилась голова. Вдаль, петляя и извиваясь, убегала дорожка, выложенная лиловыми плитками, и около нее стояли скамьи, тоже мраморные, старинные, помнившие средневековье, а может, и эпоху Рима. Дополняя чудесный вид, играли над зеленью водные струи и сиял подвешенный у потолка хрустальный шар.

– Райские сады, – пробормотал Бабаев. – Только не праведники в них, а демоны…

Он направился в сад, вошел и огляделся. В мягких креслах под пальмами сидели четверо. Он никогда их не видел, но помнил их лица, помнил каждую строчку досье и, вероятно, знал о них не меньше, чем о своих покойных родичах.

Одного не хватает, подумалось Бабаеву. Не дал Аллах полного счастья…

Они смолкли при его появлении. Злоба, перекосившая лица, сменилась ужасом. Трое поднялись, один остался в кресле – должно быть, ноги отказали.

Долгие секунды Бабаев смотрел на них, потом бросил пистолет и неловко потянул с плеча ружье. Левая рука висела, перебитая у локтя, под ребрами пульсировала боль, но это было не важно. Уже не важно. Он знал, что не промахнется.

Сидевший в кресле человек хрипло произнес:

– Мы можем договориться… можем обсудить любую компенсацию…

– Не можем, – ответил Бабаев.

– Но вы же не станете стрелять в безоружных! Это… это убийство!

– Ты все понял правильно, шармута-хаволь.

Он вскинул ружье и нажал на спуск. «Громобой» рявкнул – раз, другой, третий, четвертый…

Бабаев развернулся и покинул сад. В биллиардной постоял над телом Гутытку, шепнул: «Прощай, джадид…» – и потащился к выходу. Шел он медленно и трудно; перед глазами висел туман, под ребрами жгло, одежда промокла от крови. Должно быть, печень все-таки задели…

На площадке, среди мертвых тел, среди пылающих машин и бензиновых луж, метались охранники, вызванные Литвиновым. Лаяли псы, орали люди, гудело пламя, мелькали лучи фонарей, скрипели под башмаками обгорелые останки…

Бабаев этого не видел – мгла, застилавшая взгляд, сделалась гуще. За этой мглой его поджидала афсунгар. Стояла, улыбалась, манила…

На лестнице он бросил ружье, опустился на ступеньки и спустя минуту умер. Но охранники долго боялись подойти к нему.

Президент. Эпизод 19

Директор ФСБ и президент сидели напротив друг друга за маленьким столиком, приставленным к большому письменному столу. По традиции, не столь уж давней, зато прочной, это служило знаком доверия и взаимопонимания. В более официальных случаях, планируя разнос или мелкую выволочку, президент располагался за большим столом. В политике многое говорит без слов – в том числе, дистанция между собеседниками.

– Наградить посмертно, – сказал президент. – Я воздержусь от оценки его последних действий – я имею в виду… мм… прискорбный инцидент, случившийся в Пущино. Не исключаю, что это ошибка, но кто знает?… Ошибки иногда необходимы… особенно такие… – Помолчав, он произнес твердым голосом: – Наградить! Звание героя России и Золотая Звезда… Думаю, это будет верной оценкой его заслуг. Вы со мной согласны?

– Разумеется, Сергей Сергеевич, – откликнулся директор ФСБ. – Вот только кому вручим награду? У него ни семьи, ни родственников.

Президент секунду размышлял.

– Поищите. Если родственников – достойных родственников! – не найдется, вручить награду спикеру Думы на вечное хранение. Пусть передаст преемнику Бабаева вместе с его кабинетом и всеми незавершенными делами. Надеюсь, вы понимаете, что операция должна быть продолжена?

– В этом нет сомнений, – сказал директор ФСБ.

– Ваши рекомендации?

Наступила пауза. Затем директор произнес:

– Али Саргонович был ярким человеком, мужчиной колоритной внешности и превосходным стрелком. Трудно подобрать ему замену! Трудно, но можно. Я бы предложил Лопеса Петрова-Ибарурри, нашего резидента в Аргентине. Конечно, если вы не возражаете.

– Не возражаю. Вам виднее.

– В Думе есть вакансии, – сказал директор ФСБ. – После этого… как вы сказали?… прискорбного инцидента ряд депутатов сложили полномочия. Личности одиозные, но их округа…

– Не годится. – Президент покачал головой. – Проведем кандидата по тому же округу, где избирался полковник Бабаев. Не следует обижать талды-кейнаров. И не затягивайте с этим делом.

– Слушаюсь, Сергей Сергеевич.

– Еще одно. Вчера мне звонил Ножки Буша.

Так уже лет пятнадцать называли американских президентов разумеется, в доверительных беседах высшей политической элиты. Буш давно уже стал воспоминанием, куриные окорочка из Польши и Чехии вытеснили американский продукт, однако прозвище сохранилось.

Директор ФСБ усмехнулся, ожидая продолжения.

– Разговор носил конфиденциальный характер. Общались без переводчика.

Директор усмехнулся снова. Ножки Буша был не столь образован, как российский президент, путал геев с гейшами, суфражисток с суфле, Арктику с Антарктикой и, разумеется, знал на русском только слово «спутник». Но общению это не мешало. Наш президент, учившийся в Оксфорде и Кембридже, владел английским как своим родным.

– Он наслышан про эксперимент, который мы осуществили. Сказал, что это вполне в американских традициях. Заметил, что не мешало бы оздоровить Конгресс… – Президент побарабанил пальцами по крышке стола. – Словом, просит о содействии. Направьте ему материалы. Не все, разумеется, а что сочтете нужным.

– Будет исполнено, Сергей Сергеевич. – Директор ФСБ поднял глаза к потолку, подумал минуту и сказал: – Мы могли бы не ограничиться материалами. В таких делах главное – кадры, а наш резидент в Нью-Йорке полковник Пронин, он же Джексон, очень подходящая фигура. Если Ножки Буша проведет его в Конгресс…

– Интересная мысль, – согласился президент. – А этот Пронин хорошо стреляет?

– Великолепно, – заверил директор ФСБ.

Информация к размышлению

Распоряжение главы Центризберкома К.К.Троеглазова

В связи с гибелью депутата А.С.Бабаева, назначить внеочередные выборы в нижнюю палату Госдумы по Талды-кейнарскому национальному округу на 31 мая 200… года. Регистрацию кандидатов провести в срок до 29 мая 200… года.

Эпилог

В солнечный летний день с борта авиалайнера с российскими туристами, прибывшего в Сплит, сошел мужчина в красной рубахе и коричневых шортах. Багажа у него не было, только легкая сумка на плече.

Обменяв сотню евро на хорватские куны, прилетевший направился в аэропортовский бар и присел за столик к парню, явно местному и, вероятно, поджидавшему приятелей – перед ним стояли три непочатые кружки пива. Мужчина в красной рубахе без стеснения высосал одну и сказал по-русски:

– Пить пиво нужно мелкими глотками.

Парень-хорват кивнул и передвинул к прилетевшему сумку, что стояла под столом. Она оказалась тяжелой, но довольно тощей, словно находившийся в ней предмет был узким и длинным. Но, очевидно, дорогим, так как мужчина отсчитал хорвату пару тысяч евро. Затем он поднял сумку, буркнул «Хвала!», что по-хорватски значит «спасибо», и покинул аэропорт.

Такси доставило его на городскую набережную, где, в ожиданиии склонных к морским прогулкам туристов, покачивались катера. Мужчина выбрал суденышко получше и побольше, щедро заплатил мореходу-хозяину и велел везти его на остров Трач. По дороге они разговорились. Мореход, слегка понимавший по-русски, спросил, чем занимается приезжий. Банным бизнесом, ответил тот. Потом усмехнулся и добавил:

– Парим по полной программе!

Словарь восточных терминов

Абулкарим – благородный (арабск.).

Абулфатх – победоносный (арабск.).

Азим – великий (арабск.).

Айар – хитрый, ловкий (арабск.).

Акил – мудрый, мудрец (арабск.).

Али – высший (арабск.).

Ана – мать (тюркск.).

Анар – гранат (персидск.).

Аржан – горный миндаль (персидск.).

Арслан – лев (тюркск.).

Ата – отец (тюркск.).

Афсунгар – чарующая (персидск.).

Аху – лань (персидск.).

Ашуб – волнующая душу (персидск.).

Ашна – приятель, друг (персидск.).

Байрам – праздник (тюркск.).

Бахар – весна (персидск.).

Бахлул – дурак (арабск.).

Бахта – счастье (персидск.).

Бахтаали – счастье Али (персидск.).

Баш – голова (тюркск.).

Башкул – ловкач (персидск.).

Башсыз – безголовый, чокнутый (тюркск.).

Бейбарс – могучий тигр (тюркск.).

Бикеч – девушка (тюркск.).

Бишр – радость (арабск.).

Буджайр – пузатый, пузан (арабск.).

Бургут – орел (тюркск.).

Бэр – один (тюркск.) Ватан – родина (тюркск.).

Гаухаршад – смеющийся жемчуг (персидск.).

Гулаба – розовая водичка (персидск.).

Гульбахар – весенний цветок (персидск.).

Дадаш – брат (персидск.).

Джабр – в исламе – божественное предопределение, заставляющее человека совершать те или иные поступки (арабск.).

Джадид – молодой (арабск.).

Джан – милая, любимая (персидск.).

Джарир – веревка из плетеной кожи (арабск.).

Джахангир – завоеватель мира (персидск.).

Джундуб – кузнечик (арабск.).

Диван – высший государственный совет (тюркск.).

Дивана – бесноватый, блаженный, юродивый (персидск.).

Дуст – друг (персидск.).

Зарбану – златовласка (персидск.).

Йок – нет (тюркск.).

Кади – судья (арабск.).

Калантар – глава, старший, старейшина (персидск.).

Катиб – писец, секретарь (арабск.).

Кер – входи (тюркск.).

Кешляр – народ, люди (тюркск.).

Кисмет – судьба; иногда означает счастье, удачу (тюркск.).

Кит бередан – иди отсюда, иди прочь (тюркск.).

Кулсум – толстощекий (арабск.).

Кумри – горлинка (арабск.).

Кунак – друг, дорогой гость (тюркск.).

Кюб – много (тюркск.).

Лалегун – подобная тюльпану (персидск.).

Мазар – могила (тюркск.).

Мард – мужчина (персидск.).

Мархам – бальзам, лекарство (арабск.).

Меред кунем – грязное армянское ругательство (но не такое грязное, как арабское шармута-хаволь).

Мискин – бедный, бедняк (арабск.).

Мудар – кислое (молоко), кислятина (арабск.).

Огул – мальчишка (тюркск.).

Сасан – нищий (персидск.).

Табиб – лекарь (арабск.).

Тавус – павлин (арабск.).

Тути – попугай (тюркск.).

Уртак – друг, приятель (тюркск.).

Хадидж – недоношенный, недоносок (арабск.).

Хакзад – рожденный из праха (персидск.).

Хакпур – сын праха (персидск.).

Хане – дом, комната, помещение (тюркск.).

Харис – страж, охраняющий (арабск.).

Хурдак – младший (арабск.).

Чуян – чугунная башка (тюркск.).

Шармута-хаволь – очень грязное арабское ругательство (арабск.).

Эрыш – ссора, ругань (тюркск.).

Юзбаши – сотник; в более общем смысле – офицер (тюркск.).

Якши – хорошо (тюркск.).

Якши екларга – хороших снов (тюркск.).

Ярманд – помощник (персидск.).

Примечания

1

Уртак – друг, приятель (тюркск.).

2

Акил – мудрый, мудрец (арабск.).

3

Гульбахар – весенний цветок (персидск.).

4

Джан – милая, любимая; афсунгар – чарующая; зарбану златовласка (персидск.). Бишр – радость, кумри – горлинка (арабск.).

5

Бахлул – дурак (арабск.).

6

Nouveau riche – новый богач (франц.).

7

Джарир – веревка из плетеной кожи (арабск.).

8

Хадидж – недоношенный, буджайр – пузатый, пузан (арабск.); чуян – чугунная башка (тюркск.).

9

Бейбарс – могучий тигр, бургут – орел (тюркск.).

10

Шармута-хаволь – очень грязное арабское ругательство (арабск.).

11

Бикеч – девушка (тюркск.).

12

Кулсум – толстощекий (арабск.).

13

Ярманд – помощник (персидск.).

14

Эрыш – ссора, ругань (тюркск.).

15

Джадид – молодой (арабск.).

16

Джабр – в исламе – божественное предопределение, заставляющее человека совершать те или иные поступки (арабск.).

17

Огул – мальчишка (тюркск.).

18

Харис – страж, охраняющий (арабск.).

19

Меред кунем – грязное армянское ругательство.

20

Ашна – приятель, друг (персидск.)

21

Йок жены, йок детей, я бэр… – нет жены, нет детей, я один… (тюркск.)

22

Катиб – писец, секретарь; табиб – лекарь (арабск.).

23

Хакпур – сын праха (персидск.)

24

Хурдак – младший (арабск.).

25

Ватан – родина (тюркск.).

26

Хане – дом, комната, помещение (тюркск.).

27

Диван – высший совет (тюркск.).

28

Инсулин, манинил – препараты для лечения сахарного диабета.

29

Хакзад – рожденный из праха (персидск.).

30

Джахангир – завоеватель мира (персидск.).

31

Кит бередан – иди отсюда (тюркск.).

32

Сасан – нищий (персидск.); мискин – бедняк (арабск.).

33

Имеются в виду Ленинградский, Ярославский и Казанский вокзалы.

34

MIC US (Military-industrial complex) – военно-промышленный комплекс США.

35

GKN («Guest, Keen & Nettlefords»), «John Brown», «Rio Tinto-Zink Corporation» – крупные металлургические и машиностроительные компании Британии.

36

Лалегун – подобная тюльпану, анар – гранат, аху лань, бахар – весна, гаухаршад – смеющийся жемчуг, аржан – горный миндаль, ашуб – волнующая душу (персидск.).

37

Accident – несчастный случай, авария (англ.).

38

Кер – входи (тюркск.).

39

Мудар – кислое (молоко), кислятина (арабск.).

40

Intra et extra – внутри и снаружи; часть латинской поговорки «Intra et extra muros» – внутри и вне стен.

41

Калантар – глава, старший, старейшина (персидск.).

42

Бахта – счастье (персидск.); бишр – радость (арабск.).

43

Санги Мапа, На Идени, Алха Ама – имена духов, к которым обращаются при камлании сибирские шаманы (нанайцы, ульчи и т. д.).

44

Касаты-шаман – великий шаман у народов Сибири; панчен лама – один из высших монашеских титулов в иерархии буддизма.

45

Цитируется по книге Ю.А.Захарова «Золотые рецепты индийской медицины», М., изд-во «Прессверк», 2001 г, стр.325.

46

УПГ – устройство для персонального голосования.

47

Дадаш – брат (персидск.).

48

Золотой миллиард – под этим термином понимается население высокоразвитых стран Западной Европы, США и Канады.

49

ГТЭБ – Государственный торгово-экономический банк.

50

Дополнительная эмиссия акций компании и их скупка ведет к перераспределению размеров пакетов, контролируемых теми или иными акционерами, и, как следствие, к усилению влияния определенных групп вкладчиков.

51

Мархам – бальзам, лекарство (арабск.).

52

Айар – хитрый, ловкий (арабск.).

53

Delirium tremens – белая горячка (лат.).

54

Ата – отец, ана – мать (тюркск.).

55

Али – высший, азим – великий, абулкарим – благородный (арабск.).

56

Текст Владимира Высоцкого.

57

Гулаба – розовая водичка (персидск.).

58

Каузальный – причинный.

59

Априори – независимо от опыта, до опыта.

60

Башкул – ловкач (персидск.).

61

Дуст – друг (персидск.).

62

Мард – мужчина (персидск.).

63

Merde – дерьмо (франц.).

64

What is a workman without his tools? – Чего стоит мастер без своих инструментов? (англ. пословица).

65

ГСК – группа силового контакта.

66

«Опернкафе» – популярный берлинский ресторан, расположенный рядом с оперным театром, в здании бывшего «Дворца принцесс».

67

Мазар – могила (тюркск.).

68

Байрам – праздник (тюркск.).

69

Абулфатх – победоносный (арабск.).

70

Tres faciunt collegium – трое составляют коллегию (лат. изречение).

71

Ганьцзыбянь – китайский боевой бич.

72

Эр-Рияд – столица Саудовской Аравии; Сана – столица Йемена.

73

ИНН – идентификационный номер налогоплательщика; СПС страховое пенсионное свидетельство; СМП – страховой медицинский полис; ГБР – городское бюро регистрации; ОРП – областная регистрационная палата.

74

Кюб – много (тюркск.).

75

Якши екларга – хороших снов (тюркск.).

76

Башсыз – безголовый, чокнутый (тюркск.).

77

Тути – попугай (тюркск.).

78

Тавус – павлин (арабск.).

79

Юзбаши – сотник; в более общем смысле – офицер (тюркск.).

80

Кади – судья (арабск.).

81

Кешляр – народ, люди (тюркск.).

82

Absence makes the heart grow fonder – в разлуке чувство крепнет (английская пословица).

83

Действительно украли. Сообщение прошло по центральным телеканалам в августе 2007 года (примечание автора).

84

«Синяя книга» – отчет о масштабном исследовании проблемы НЛО, которое проводилось в 1952–1969 гг по заданию ВВС США (этим проектом руководил капитан Раппельт). Доклад Кондона – отчет о повторном изучении указанной выше проблемы, выполненном в 1966–1967 гг по заданию правительства США группой специалистов под руководством доктора Кондона из Колорадского университета.

Content

Михаил Ахманов
Али Бабаев и сорок покойников
Роман-мечта

Предисловие автора

Пролог

Часть 1. Первая фаза операции

Глава 1, в которой читатель знакомится с полковником Али Саргоновичем Бабаевыи, а заодно – с изделием ПД-1

Глава 2, в которой Бабаев приобщается к интеллектуальной жизни столицы

Глава 3, в которой описано, как Бабаева избрали депутатом по Талды-кейнарскому округу

Часть 2. вторая фаза операции

Глава 4, в которой у Бабаева появляются помощники

Глава 5, в которой Бабаев знакомится с папой Жо и вступает в схватку в ресторане «Эль Койот»

Глава 6, в которой Бабаев торгуется с шаманом

Часть 3. третья фаза операции

Глава 7, в которой Бабаев приступает к депутатским обязанностям и становится членом Комитета Национальной Символики

Глава 8, в которой Бабаев первый раз исполняет свой долг перед государством и народом

Глава 9, в которой Бабаева пытаются купить

Глава 10, в которой Бабаева пытаются убить

Глава 11, в которой звезда Бабаева восходит в зенит славы

Глава 12, в которой Бабаев отправляется в теплые края, к славным кубанским казакам

Часть 4. Операция выходит из-под контроля

Глава 13, в которой Бабаев судится

Глава 14, в которой Бабаев приобщается к чудесам и теряет самое дорогое

Глава 15, в которой Бабаев сводит счеты с врагами

Эпилог

Словарь восточных терминов

Примечания