Вера Ферра-Микура

Валентин свистит в травинку

Странное появление Валентина в городе Люкенбрюк

Валентин появился в городе весной.

Фрау Сундук его сразу заметила, потому что как раз в этот момент прикрепляла к оконной раме вертушку из пёстрых перьев.

Валентин не стоял у калитки. Он не соскочил с велосипеда. Не вылез из машины. Он сидел, как всадник, верхом на деревянном турнике, на котором фрау Сундук обычно выбивает ковры. Он совершенно неожиданно возник на зелёной перекладине, и вид у него был несколько растерянный:

— Что вы здесь потеряли? — крикнула ему фрау Сундук.

— Сам не знаю, — ответил Валентин. — Честно говоря, приземляться на этом турнике я вовсе не собирался.

Фрау Сундук поглядела на небо. Она увидела облако, только облако, белое и рыхлое, словно мыльная пена. Ни самолёта, ни аэростата она не обнаружила.

— Трудно допустить, что вы упали прямо с неба, — сказала фрау Сундук. — С крыши вы тоже не могли скатиться. Так откуда же вы взялись?

— Из деревни Рингельсбрун, — объяснил Валентин. Он соскочил с перекладины и вежливо поклонился. — Простите, пожалуйста, за беспокойство. Пойду поброжу по городу. Мне надо осмотреться.

И он притворил за собой калитку.

Валентин уже сделал несколько шагов, как вдруг обернулся и крикнул через забор:

— Я не ошибся, это в самом деле Люкенбрюк?

— В самом деле! — У фрау Сундук от удивления брови поползли вверх. — Ещё есть вопросы?

— Нет, спасибо! — Валентин улыбнулся. — Раз это в самом деле Люкенбрюк, значит, всё в порядке. Ведь я решил приземлиться именно в Люкенбрюке, а не в каком-нибудь другом городке. Выходит, я достиг своей цели.

Толстяк Торелли и толстенные брёвна

«По-моему, я сегодня какой-то несосредоточенный, — думал Валентин. — Во всяком случае, я поступил крайне легкомысленно, не решив заранее, куда приземлюсь. Мне ещё здорово повезло с этим турником. С тем же успехом я мог угодить в лужу. Или в бочку с кислой капустой. Или на раскалённую плиту».

Погружённый в эти мысли, он шёл вниз по улице и вдруг услышал странные глухие звуки: казалось, перекатывали что-то очень тяжёлое. Он остановился и прислушался. Теперь он уловил ещё новый звук, похожий на прерывистое дыхание, — словно кто-то с трудом карабкался на крутую гору.

— Это, видно, доносится отсюда, — пробормотал Валентин, смерив взглядом каменную ограду, у которой остановился.

Ограда была гладкая и высокая, метра в три, не меньше. Но для Валентина стена ведь не препятствие.

Он вынул из кармана куртки травинку, зажал эту травинку между пальцами и сильно дунул.

Раздался пронзительный свист.

Но Валентина это нимало не смутило. Он ведь не собирался музицировать. Он свистел в травинку совсем для другого.

Он свистел и думал: хорошо бы очутиться там, на стене. А когда свист оборвался, Валентин уже сидел наверху, свесив ноги, и глядел на то, что происходит за оградой.

Какой-то толстяк и в самом деле перекатывал толстенные брёвна с одного конца двора на другой. Он кряхтел от напряжения, на лбу у него блестел пот.

Перекатив одно бревно, толстяк, задыхаясь, со всех ног бежал назад и, поплевав на ладони, принимался за следующее.

Валентин от нечего делать пересчитал ещё не перекатанные брёвна.

Их оказалось восемнадцать.

Когда толстяк докатил второе бревно до середины двора, Валентин крикнул ему:

— А что, вам обязательно нужно перекатить их все до одного на ту сторону?

— Конечно! — хрипло закричал в ответ толстяк. — Все, до единого! К вечеру здесь уже не будет ни одного бревна!

— Дяденька, закройте глаза! — скомандовал Валентин. — Сюрприз номер один!

Он свистнул в травинку, и все брёвна очутились в дальнем углу двора.

— Сюрприз номер два! — Он вынул из кармана новую травинку и снова свистнул.

В мгновение ока все брёвна были распилены и наколоты.

— Сюрприз номер три!

Когда Валентин свистнул в третий раз, все дрова были аккуратно сложены в штабеля.

С горделивой улыбкой Валентин глядел на растерянного толстяка:

— Ну как, вы довольны?

— Я!.. — заорал толстяк. — Да я просто в бешенстве! Знаете, что посоветовал мне врач? Нет, вы этого не знаете! «Господин Торелли, — сказал он, — вы должны каждый день перекатывать по двору двадцать толстых брёвен, не то вы будете всё толстеть и толстеть. Если вы не последуете моему совету, то вскоре вам придётся нанять слугу, чтобы он натягивал вам на ноги носки, а свой живот вы будете возить на тачке». Эти брёвна были моим лекарством, а вы превратили ценнейшее лекарство в дрова. Понимаете, что вы наделали?

— Понимаю, — грустно сказал Валентин. — Я хотел всего лишь избавить вас от тяжёлой работы, господин Торелли.

Он поднял, как знамя, уже завядшую травинку.

— Но разрешите мне сделать вам теперь четвёртый сюрприз… — начал он.

Валентин решил исправить свою ошибку и высвистеть во двор новые брёвна. Но господин Торелли был сыт по горло сюрпризами. Уперев руки в бока, он гневно закричал:

— Немедленно слезайте с моей ограды, не то я позову полицию!

Валентин гуляет по городской площади

Спрыгивая со стены, ограждавшей дом господина Торелли, Валентин потерял травинку. «Жаль, что так вышло», — подумал он, отряхивая пыль со штанов.

Маленькими узкими улочками Валентин вышел на Городскую площадь. Она была большая и вся залита солнцем.

Там сидели на складных стульчиках ученики художественной школы Венцель и Фердинанд. Они были так углублены в свою работу, что не обратили на Валентина никакого внимания.

— Добрый день, — вежливо сказал Валентин. — Скажите, пожалуйста, что вы рисуете?

По нетвёрдым линиям на листах Венцеля и Фердинанда понять, что они собирались изобразить, пока было трудно.

— Мы хотим нарисовать вот эти красивые дома с фронтонами, — объяснил Венцель. — Весенним утром они особенно хороши.

Фердинанд почесал затылок.

— К сожалению, это не так-то просто! — Вздохнув, он добавил: — Мы уже успели испортить по четырнадцать листов.

— Вот это да! — воскликнул Валентин.

Он зашёл за памятник знаменитого скрипача Бобржинского, который стоял в самом центре площади, присел на постамент и задумался.

Венцель и Фердинанд, видно, очень стараются. Но не исключено, что они испортят ещё по четырнадцать листов и, если им не помочь, так ничего и не нарисуют.

А помочь им было для Валентина сущим пустяком.

Он вытащил из кармана ещё три травинки. Две уже совсем завяли, и Валентин бросил их на мостовую.

Третью он натянул, как струну, между пальцами и свистнул.

Как всегда, свист получился пронзительный, такой пронзительный, что голуби, сидевшие на плечах скрипача Бобржинского, испуганно вытянули шеи и перелетели на здание ратуши, а дремлющая на тротуаре собака метнулась в тёмный подъезд.

Венцель и Фердинанд тоже перепугались насмерть, потому что вдруг оказалось, что у них уже нарисованы дома с фронтонами. Как это случилось, они ума не могли приложить.

Валентин сунул травинку в карман, на цыпочках обежал вокруг памятника господина Бобржинского и подошёл к молодым художникам, всем своим видом показывая, что оказался здесь снова совершенно случайно.

— Ну как, нравится?

Венцель скорчил гримасу:

— Да что вы! Это не произведение искусства, а «скучная видовая открытка» — вот что нам скажет наш учитель.

Фердинанд сравнил обе работы и озабоченно сказал:

— Ни та, ни другая никуда не годятся! Но моя, мне кажется, ещё хуже твоей, Венцель. Пошли, на сегодня хватит! Нечего переводить бумагу. Лучше попробуем завтра со свежими силами.

— Да, — согласился Венцель. — Как нас учат: терпенье и труд все перетрут!..

Они взяли свои папки, складные стулья и ушли.

— Неблагодарные! — проворчал Валентин.

Жители Люкенбрюка его пока сильно разочаровывали.

Он снова вынул из кармана травинку и свистнул.

И через мгновение рядом с ним стояла Лоттхен и мило ему улыбалась.

Если бы господин Бобржинский не был памятником, он бы покачал головой

— Я вдруг почувствовал себя таким одиноким, — сказал Валентин. — Какое счастье, что я всегда могу тебя высвистать.

— Да, — подтвердила Лоттхен кротко.

— Здорово! — сказал Валентин. — Стоит мне свистнуть, и ты уже здесь, чтобы меня утешить.

— Да, мой милый Валентин, — снова подтвердила Лоттхен и нежным движением руки откинула ему со лба прядь волос.

Лоттхен была выдумкой Валентина, так сказать, плод его фантазии. И с ним она всегда была сама кротость и доброта.

Валентин тут же высвистал небольшие двухместные качели под голубым балдахином, отделанным шёлковой бахромой.

— Красиво! — сказал Валентин.

— И уютно! — добавила Лоттхен.

Они стали качаться у ног знаменитого скрипача.

Если бы господин Бобржинский не был памятником, он бы наверняка покачал головой.

Голуби решили пока отсидеться на высокой крыше ратуши, потому что Валентин ещё два раза свистнул: сперва ему захотелось выпить стакан апельсинового сока, а потом съесть бутерброд.

Первый раз он свистнул удачно, но во второй раз травинка разорвалась пополам.

— Вот тебе на! — Валентин беспомощно вскинул глаза на Лоттхен. — Это у меня последняя травинка.

— Мне тебя так жаль! — прошептала Лоттхен. — Надеюсь, ты всё же наешься этим бутербродом.

Так как травинка разорвалась раньше, чем Валентин кончил свистеть, бутерброд оказался на редкость невзрачным. Со спичечный коробок, не больше.

— Тебе надо срочно найти хоть несколько свежих травинок, Валентин!

— Подожди, я подумаю, как это сделать.

Он скрестил руки на груди и упёрся взглядом в мостовую.

— Стоп, стоп, я, кажется, припоминаю… Лужайка, правда, небольшая, но зелёная, зелёная… в палисаднике… Да, да, это было там, именно там, где я сегодня утром приземлился.

Валентин сунул крошечный бутербродик в рот.

— Приятного аппетита! — сказала Лоттхен.

— Ужасное чувство, когда в кармане нет ни травинки. — Валентин тяжело вздохнул. — Становишься совершенно беспомощным…

Они взялись за руки и пошли искать палисадник фрау Сундук.

Качели так и остались стоять на площади перед памятником. Стакан с недопитым апельсиновым соком тоже.

«Как интересно!» — крикнула фрау сундук из кухонного окна

— Сперва вы занимаетесь гимнастикой на моём турнике, а потом рвёте мою траву! Я застала вас на месте преступления!

— Я сорвал всего лишь пять травинок, вот, можете пересчитать. — Валентин протянул ей тощий пучочек. — Видите, в самом деле ровно пять.

— Если у вас дома кролик, то этим вы его не накормите, строго сказала фрау Сундук. — А это что за барышня?

Лоттхен сделала реверанс.

— Меня зовут Лоттхен, и родилась я в деревне Рингельсбрун. Правда, надо добавить, что я — всего лишь выдумка.

— И притом моя! Это я её выдумал! — с гордостью сказал Валентин.

— Выходит, вы изобретатель! Что же вы молчали? — Фрау Сундук так и сияла. — Подымитесь скорее ко мне, я сейчас сварю кофе. Мне будет очень приятно побеседовать с вами о всяких изобретениях.

Валентин и Лоттхен поднялись по узкой лестнице в квартиру фрау Сундук.

Теперь у Валентина снова было всё, что нужно, — целых пять травинок! И он мог бы прекрасно обойтись без приглашения фрау Сундук, но его разбирало любопытство: ему хотелось выяснить, отличается ли чем-нибудь её кофе от высвистанного. Ведь всё последнее время он пил только высвистанный.

Прошло несколько минут, прежде чем хозяйка налила в тонкие фарфоровые чашки горячий кофе.

Валентин отхлебнул и подумал: «Разница только в том, что этот кофе пришлось ждать да ещё самому ложечкой размешивать сахар. А в остальном ни за что не отличишь!»

Фрау Сундук беспокойно заёрзала в кресле.

— Нынешний день я должна отметить в календаре, — сказала она наконец. — Впервые ко мне в гости пришёл изобретатель.

— Простите, это не совсем так, — смущённо заметил Валентин. — Я, собственно говоря, не изобретатель. Я высвистыватель.

И, видно, только затем, чтобы наглядно показать фрау Сундук, в чем отличие высвистывателя от изобретателя, он высвистел на стол миску с пышками.

— Колоссально! — Фрау Сундук едва не свалилась со стула от изумления, но она вовремя взяла себя в руки и сказала, поджав губы: — Впрочем, к кофе я предпочитаю плюшки. Причём поджаристые.

Валентин не заставил себя долго просить, он тут же высвистел целую корзинку тёплых румяных плюшек.

— Мне бы вполне хватило и двух, — холодно сказала фрау Сундук. — Я скромна в своих потребностях… Господи, куда столько плюшек! Завтра они уже будут несвежие, к столу их не подашь… Разве что шарлотку сделать?

Несмотря на скромность своих потребностей, фрау Сундук с удовольствием уплетала пышки. Она уже съела четыре штуки и, возможно, взяла бы и пятую, но у неё началась икота.

Тут Лоттхен тихонько дёрнула Валентина за рукав:

— Я вдруг вспомнила про качели, которые мы оставили на площади. Ты не считаешь, Валентин, что было бы хорошо высвистеть их в садик фрау Сундук?

Что произошло с фрау Эзенбек и её двумя внучками

Фрау Эзенбек, приветливая пожилая дама, вышла с Людмилой и Варварой — так звали её внучек — из аптеки, расположенной на углу площади. Она купила там два пакета бумажных носовых платков, пахнущих лесными колокольчиками.

— Если хотите, мы можем немного погулять по площади, — сказала фрау Эзенбек и тут же торопливо распечатала пакет с платками.

— Бабушка, я не понимаю, почему у тебя весной всегда бывает насморк, — сказала Варвара и громко чихнула.

— Правда, бабушка, — подхватила Людмила, — никто, кроме тебя, не изводит весной столько носовых платков. — И она тоже чихнула, да так, что можно было подумать, будто поблизости лопнула автопокрышка.

— Здесь где-то растут колокольчики, — сказала вдруг фрау Эзенбек. — Представляете? Великолепно! На Городской площади Люкенбрюка растут лесные колокольчики! Я не ошибаюсь?

— Мы с вами не спорим, — сказала Варвара и поцеловала бабушку в левую щёку.

— И только потому, что мы вас ужасно боимся, — подхватила Людмила и поцеловала бабушку в правую щёку.

— Спасите! Вы сцелуете у меня со щёк все румяна! — завопила бабушка, — А они такие дорогие. Я теперь, наверно, бледная как полотно. Тогда чего ради, спрашиваю я вас, я битых два часа сидела перед зеркалом?

— Неправда, бабушка! Не два, а три!

— Нет, четыре! И пока ты занималась косметикой, суп выкипел, рис пригорел, жаркое превратилось в подмётку.

— Для внучек старалась! — засмеялась бабушка.

Конечно, всё это была шутка. На самом деле она уже много лет как перестала даже пудриться. Бабушка незаметно чихнула и тут же придумала новую игру:

— Давайте, пока нас никто не видит, попрыгаем на одной ножке наперегонки.

И они все втроём запрыгали по тенистой аллее сквера, разбитого на площади. И надо сказать, что бабушка не отставала от внучек.

У выхода из сквера бабушка поправила свою широкополую шляпу и предложила:

— А теперь давайте делать вид, будто мы взрослые.

— А мы и есть давно взрослые, — заявила Людмила. — Особенно Варвара и я. Во всяком случае, если судить по размеру наших туфель. А ты, бабушка, с завтрашнего дня каждое утро будешь пить по ложке рыбьего жира.

— Фу, какая гадость! — не удержалась фрау Эзенбек.

И вот тут-то они увидели качели, которые Валентин забыл у памятника скрипача Бобржинского. Сперва они решили, что это обман зрения. Качели на Городской площади были также неуместны, как музыкальный волчок в тарелке с лапшой.

— Вот это да! Такого случая мы не можем упустить! — заявила фрау Эзенбек. — Пойдемте скорее, посмотрим, что это за штука.

Девочки не заставили себя просить, но быстрее всех к качелям подбежала сама фрау Эзенбек. Она с таким азартом вскочила на сиденье, что всё сооружение затрещало.

— Здесь только два места, — сказала Людмила. — Варвара, сядь-ка ко мне на колени, но только не бей меня каблуками по ногам.

И они втроём принялись качаться на качелях перед памятником скрипачу Бобржинскому. Над их головами, словно конская грива, дрожала шёлковая бахрома. А по бокам — так во всяком случае казалось нашей счастливой тройке — качались взад-вперёд старинные дома с фронтонами.

— Настоящее приключение! — пищала от восторга бабушка. — Вот как надо праздновать приход весны, дети!

В это самое мгновение Валентин в кухне фрау Сундук по просьбе Лоттхен засвистел в травинку.

Серебристые тополя на двоих

Фрау Сундук посмотрела на стол. Потом под стол. Обшарив глазами всю комнату, она обвела взглядом даже потолок. Но, кроме паутины, ничего нового там не обнаружила.

— Что-то не нахожу никаких изменений, господин Высвистыватель. Вам, значит, случается свистеть и просто так, ради удовольствия.

— Подойдите, пожалуйста, к окну. — Лоттхен жестом подкрепила свои слова. — Сюрприз в палисаднике.

— Сюрприз? — Фрау Сундук сразу подумала о серебристых тополях. Она давно мечтала, чтобы по обеим сторонам калитки стояли тополя. Конечно, тополя должны быть большими, чтобы видно их было издалека. — Надеюсь, они не маленькие, фрейлен Лоттхен?

— Нет, — ответила Ринглоттхен. — Они на двоих.

— Тополя на двоих? Что-то про такое я не слыхивала, — сказала фрау Сундук, нервно мигая.

Валентин был очень доволен.

— К тому же они небесно-голубого цвета, — прошептал он, — Можете сами убедиться!

Фрау Сундук высунула голову в окно.

— Как красиво! — воскликнула она. — Как элегантно! — Не её восторг тут же сменился возмущением. — Это неслыханно! В моём саду посторонние! Не успела я получить в подарок качели, как на них уже качаются чужие люди! Эй вы, с какой это стати вы ворвались сюда?

— Сами не знаем, — ответила фрау Эзенбек.

— Просто понятия не имеем, — пропищали Людмила и Варвара.

— Секунду назад мы ещё были на Городской площади, — продолжала фрау Эзенбек, вытаскивая из пакета очередной платок. — Поверьте, это чистая правда! Ап-чхи!

— Спросите господина Бобржинского! — крикнула Варвара. — Или фрау Паулсон в аптеке, где мы купили бумажные носовые платки…

— Раз бабушка говорит, что мы только что были на Городской площади, то, значит, были! — крикнула Людмила. — Потому что наша бабушка никогда не врёт.

— Пожалуй, высвищу их сюда, наверх, — шепнул Валентин Лоттхен. — Неприятно, когда люди так громко кричат. Они ведь ни в чём не виноваты.

Фрау Сундук барабанила пальцами по подоконнику.

— Если вы сейчас же не слезете с моих качелей, я… я… Я лопну от злости! — пригрозила она. — Я требую, чтобы вы немедленно убрались из моего сада!

Так оно и случилось. Не успел Валентин свистнуть, как небесно-голубые качели уже стояли посреди кухни фрау Сундук.

— Ой! — Валентин схватился за голову. — Боюсь, я дал маху.

Очутившись в кухне фрау Сундук, фрау Эзенбек, Людмила и Варвара с удивлением оглядывались по сторонам.

— Вот их и след простыл, прекрасно! — воскликнула фрау Сундук, по-прежнему глядя в окно. — Но и качели исчезли! Странно!

Она повернула голову и увидела, что посреди кухни стоят качели, а на них по-прежнему качаются фрау Эзенбек с внучками.

— Нет! — Фрау Сундук была вне себя. — Этого ещё не хватало! Как мне теперь подойти к буфету или к раковине?

— Если вы меня спросите, что все это значит, — пробормотала фрау Эзенбек, — я отвечу: это сом.

— А я думаю, это самый настоящий фильм ужасов! — заявила Варвара.

— Фильм ужасов, в котором мы сами участвуем, — уточнила Людмила и шлёпнула Варвару по плечу: — Не дрыгай ногами, а то у меня уже все лодыжки в синяках!

— Это несомненно сон, просто сон, — прошептала фрау Эзенбек. — Я уверена, что скоро проснусь в своём маленьком пансионе на Гороховой улице, в доме номер семнадцать.

— Ты слышал, Валентин? — Лоттхен поглядела на него с мольбой. — Ты слышал? Гороховая, семнадцать. Отправь их по этому адресу. Бабушкам очень вредно волноваться.

— Разумное предложение, — сказал Валентин. — Мы всегда думаем одно и то же.

Он свистнул, и фрау Эзенбек со своими внучками тут же исчезли из кухни. Качели — тоже.

— Блестяще! — с восхищением сказала фрау Сундук и снова села за стол. — Ничего не скажешь! Но качели вам придётся мне возместить, господин Высвистыватель.

Помолчав, она добавила:

— Я в восторге, что эти люди наконец убрались из моей кухни, но боюсь, кое-что они мне всё-таки здесь оставили, а именно: насморк!

И фрау Сундук чихнула так сильно, что с пышек слетела вся сахарная пудра.

Миллион вопросов племянника Генриха

Перед кухонным окном весело крутилась вертушка из крашеных перьев.

— Я приладила эту игрушку для моего племянника Генриха, — объяснила фрау Сундук. — Он навещает меня два раза в неделю. И надо сказать, что от его посещений я устаю как собака. Впрочем, вы сейчас это на себе испытаете.

«Надеюсь, бабушка с внучками благополучно приземлилась на Гороховой, семнадцать», — с беспокойством подумал Валентин. Потом спросил:

— Почему я это испытаю на себе?

— Да потому, что не пройдёт и десяти минут, как Генрих будет здесь.

И фрау Сундук принялась за пятую пышку.

— Увидите, — продолжала она с полным ртом, — десять минут пролетят быстро, не оглянешься. Конечно, если их провести с толком. Итак, высвистите мне поскорее холодильник, но только самый новый, с большим морозильником.

— Пожалуйста, с удовольствием, — сказал Валентин. Он был безумно рад, что в Люкенбрюке нашёлся хоть один человек, который оценил его искусство. После того разочарования, которое ему принесла встреча с толстяком Торелли и молодыми художниками, он в самом деле был благодарен фрау Сундук за проявленный ею интерес.

А фрау Сундук в упоении перечисляла свои желания:

— Стиральная машина. Затем электрическая кофейная мельница. После мельницы электрическая зубная щётка. Ой, чуть не забыла пылесос! И ещё овощерезку. Потом посудомойку, телефон, скороварку. Да и разбрызгиватель для сада, чтобы я больше не таскала тяжёлую лейку от клумбы к клумбе!

Валентин охотно высвистел всё, вплоть до электрической зубной щётки. А с пылесосом уже не получилось, потому что пятая травинка разорвалась.

— А вот и мой племянник! — воскликнула вдруг фрау Сундук. — Скрипнула калитка, слышали?

Она вскочила с места и подбежала к окну:

— Генрих, будь добр, сорви несколько травинок. Скажем, штук десять.

— А можно сорвать одуванчик? — раздался снизу голос Генриха. — И клевер?

Фрау Сундук нетерпеливо покачала головой, и тогда он спросил:

— А почему нельзя одуванчик, а, тётя? И почему клевер нельзя? И почему я должен принести десять травинок? Скажи, пожалуйста, тётя, зачем тебе травинки?

— Слышали? — Фрау Сундук со стоном повернулась к Валентину и Лоттхен. — Миллион вопросов! Мой племянник — это громкоговоритель, который только и делает, что задаёт вопросы. Боже, как дико я устаю от его посещений! Давно пора изобрести для Генриха специальную машину или найти человека, чтобы он отвечал подряд на все вопросы.

— Тётя! — снова раздался звонкий голос Генриха. — Я случайно сорвал одиннадцатую травинку, взять её или бросить?

— Подымайся-ка поскорее, милый Генрих, я не в силах так долго ждать новый пылесос!

Внизу хлопнула дверь.

Кто-то, громко топая, поднимался по лестнице.

— А разве старый сломался, тётя? — И Генрих перепрыгнул через порог. — Тётя, а тётя, скажи: правда, что взрослый кит весит больше, чем двадцать слонов? Правда, что есть грибы, которые называются опята? И почему люди живут у подножия вулкана, раз они боятся его извержений? Неужели ослу не больно есть колючки? А муха-однодневка в самом деле живёт только день? Почему лобзик называется лобзиком, хотя он и не имеет никакого отношения ко лбу? Откуда у тебя холодильник и стиральная машина, тётя?

Фрау Сундук топнула ногой.

— Давай-ка сюда поскорее травинки! Садись! И, умоляю, не задавай вопросов. Лучше съешь пышку! И выпей чашку кофе! А потом сиди и гляди на эту чудесную вертушку из перьев! И пожалуйста, выбрось из головы все эти глупости про кита, вулкан и муху-однодневку! Слышишь, Генрих!

— Я буду очень хорошо себя вести, тётя, — сказал Генрих, и лицо его тут же стало печальным.

Цветы, которые не надо поливать, и профессор по фамилии Ответман

Фрау Сундук провела Валентина из кухни в комнату.

— Здесь вам никто не помешает, и вы сможете спокойно высвистеть всё остальное, — сказала она. — Здесь вас не будет отвлекать этот невоспитанный мальчишка, господин Высвистыватель.

— Меня зовут Валентин, фрау Сундук. — Валентин вздохнул. — Простите, но я вовсе не нахожу, что ваш племянник такой уж невоспитанный.

Последнее замечание Валентина фрау Сундук пропустила мимо ушей.

— А меня зовут Ирмгард, господин Высвистыватель. Но не будем тратить время попусту, не забудьте, что я хочу получить пылесос, овощерезку, посудомойку, телефон, скороварку и водоразбрызгиватель для сада. — Фрау Сундук протянула Валентину одиннадцать травинок. — Да, и ещё необходимо выдумать что-то для Генриха.

Валентин сел в мягкое кресло, обитое материей в цветочек, и закинул ногу за ногу.

— Итак, значит, нам нужен человек, который сможет ответить на все вопросы. Что ж, придётся выдумать такого. Вам бы подошёл профессор по фамилии Ответман?

— Его фамилия меня не интересует. Начинайте же наконец свистеть, Валентин! Вы теряете попусту время!

Валентин взялся за дело и вскоре высвистел всё, о чём просила фрау Сундук.

Вот только с водоразбрызгивателем получилась накладка. Валентин не сообразил, что это садовый инвентарь. Ведь в комнате водоразбрызгивателю и правда не место. Но Валентин по рассеянности высвистел его прямо в комнату, и он, конечно, тут же заработал.

Он стоял на вертящейся подставке около рояля и поливал обои в розочку, цветастый ковёр и мягкие кресла. Короче говоря, комната разом превратилась в уличный фонтан.

И фрау Сундук стояла посреди всей этой бьющей и текущей воды, будто фонтанная скульптура.

— В сад его! Скорее в сад! — закричала она не своим голосом.

Но Валентин замешкался. Травинка выскользнула из его мокрых рук, а запасные, что лежали на столе, были смыты водой. Валентин долго ползал на четвереньках, прежде чем нашёл наконец одну травинку под роялем.

Фрау Сундук выжала передник и сдула с кончика носа большую каплю воды.

— Это что же делается? Разве так можно! — вопила она в гневе, — Ещё мастер называется! Да как вам только не стыдно! Знай я, что вы на такое способны, я бы и не подумала угощать вас кофе! Вот как вы отблагодарили меня за гостеприимство! Ну что вы возитесь без толку! Исправляйте-ка поскорее всё, что напортили. Нужны новые обои, новая мебель и новый ковёр. И новая завивка мне теперь тоже необходима, видите, что творится с моей причёской! Сейчас вы у меня засвистите как миленький! Я вас не выпущу, пока не приведёте все в порядок!

Но прежде, чем начать свистеть, Валентину пришлось долго ползать по полу и собирать смытые со стола травинки. Фрау Сундук ползала вместе с ним, промокла до нитки и в конце концов в изнеможении упёрлась плечом в косяк двери и принялась безостановочно чихать.

Когда Валентин высвистел всё, что просила фрау Сундук, она поглядела на себя в зеркало, чтобы оценить, к лицу ли ей новая причёска, и сказала:

— Я готова вам всё простить, господин Высвистыватель. Но где же обещанный отвечальщик на вопросы? Где он, этот великолепный профессор?

— Сейчас появится, — ответил Валентин. Он набрал полные лёгкие воздуха, крепко зажал травинку между пальцами и свистнул громче обычного.

Раз! И посреди комнаты уже стоял бородатый человек.

— Разрешите представиться, — сказал он. — Профессор Ответман.

— О, очень, очень приятно! — Фрау Сундук расплылась в улыбке. — Позвольте тут же задать вам первый вопрос, господин профессор. Идёт ли мне эта причёска?

— Нет, — сказал Ответман.

— Что вы говорите, господин профессор! — обиженно воскликнула фрау Сундук.

— Я пришёл, чтобы отвечать на вопросы, — сухо заметил Ответман. — Прошу следующий!

Фрау Сундук распахнула дверь в кухню.

— Следующий вопрос вам задаст мой племянник. Откровенно говоря, лично мне не хотелось бы больше иметь с вами дела.

— Скажите, что такое Джомолунгма? — выпалил Генрих.

— Наверняка какая-нибудь чепуха. — Фрау Сундук чихнула и строго взглянула на племянника. — Дитя моё, задавай вопросы, но не спрашивай глупости.

— Вопрос как вопрос, — отрезал профессор Ответман. — В Азии есть гора, которая в самом деле называется Джомолунгма.

Хапы из дома напротив

— Привет, фрау Сундук! Можно к вам на минутку?

Фрау Сундук выглянула в окно.

— Это Хапы из дома напротив, — пробормотала фрау Сундук. — Что им надо?

У господина Хапа в руке была огромная дорожная сумка.

Фрау Хап тоже несла большой сак, за её передник держалась Ульрика Хап, их маленькая дочка.

— Мы ненадолго, — сказал господин Хап.

— Всего на семь-восемь минут, — уточнила фрау Хап и двинулась к входной двери, таща за собой Ульрику.

— Мам, у меня камушек попал в туфлю! Мам, я не хочу сюда идти… — ныла девочка. — Мам, я не люблю фрау Сундук… Я хочу играть в песочек, я хочу делать куличики!

— Идём, детка, идём! Будь, деточка, умницей, — всё повторяла фрау Хап, уже подымаясь по лестнице.

И семья Хапов в полном составе переступила порог кухни фрау Сундук.

— Добрый день всему обществу, — сказали вместе фрау Хап и господин Хап.

— У меня камушек в туфле-е-е! — не унималась Ульрика. — Я хочу делать куличики-и-и!

Фрау Хап усадила Ульрику на табуретку, сняла туфельку и вытряхнула её. На пол упал камень величиной с орех.

— Спасибо, мама! — Ульрика обвила руками шею фрау Хап. — А когда я пойду делать куличики?

— Воспитанные девочки не бывают такими нетерпеливыми, — сказала в ответ фрау Хап. — Нетерпеливые дети — это невоспитанные дети.

— У меня сегодня народу словно на почте, — сказала фрау Сундук. — Объясните мне, пожалуйста, что привело вас ко мне?

Господин Хап поставил дорожную сумку на пол, откашлялся и сказал:

— Я тут кое-что заметил, а у моей жены и у меня полным-полно желаний. Надеюсь, вы меня поняли, фрау Сундук?

Фрау Сундук испуганно взглянула на огромную дорожную сумку, на пустую корзинку и предостерегающе подняла указательный палец:

— Господин Хап, советую вам перелистать книжку сказок. Хотя, может, вы и без книжки вспомните какую-нибудь старую сказку, в которой речь идёт об исполнении желаний. Если у героя бывает слишком много желаний, то дело никогда добром не кончается.

— Ваша правда, фрау Сундук, — согласился господин Хап. — Но мы-то ведь живём не в сказке, вот и стараемся не упустить своего счастья. Мы с женой и так уж много лет гоняемся за ним. Участвуем во всех конкурсах, покупаем лотерейные билеты, играем на скачках, решаем кроссворды, стреляем в тире с призами. Но, увы, пока всё без толку.

— Никогда, никогда мы ничего не выиграли! — с отчаянием в голосе воскликнула фрау Хап. — И терпеть этого больше не намерены!

— Замечаешь? — шепнул Валентин Лоттхен на ухо. — Я как будто начинаю пользоваться успехом?

— Пожалуйста, отпустите меня делать куличики, — тихо канючила Ульрика. — Ну пожалуйста-а-а!

Господин Хап придал своему лицу торжественное выражение.

— Фрау Сундук, — начал он, — мы заметили, что у вас здесь творятся весьма странные вещи. Видимо, с утра у вас в доме появился волшебник. — И он испытующе поглядел на всё ещё мокрого, как мышь, Валентина. — И вот мы пришли спросить, не может ли ваш волшебник выполнить хоть несколько наших желаний. Надеюсь, нам всё это не померещилось?

— Конечно, померещилось, — горячо подхватила фрау Сундук. — Оптический обман, это бывает.

— Э-э нет! — вмешался в разговор профессор Ответман. — Я здесь для того, чтобы правдиво отвечать на вопросы. Оптический обман тут ни при чём. Человек, которого вы принимаете за волшебника, на самом деле не волшебник, но он может исполнить любые желания. Он владеет весьма редким в наши дни искусством высвистывания.

— Роскошно! — Фрау Хап была вне себя от восторга. — Высвистите мне что-нибудь поскорее, господин Свистун!

— Стоп! На моих-то травинках! Только этого ещё не хватало! — возмутилась фрау Сундук. — Эти травинки — моя личная собственность.

А фрау Хап уже перечисляла, что ей надо:

— Прежде всего браслет с бриллиантами. Потом кольцо со смарагдом. Потом серьги с рубинами. И ещё толстую золотую цепочку на шею!.. Затем мне нужна сумка из крокодиловой кожи, шуба из нерпы, персидский ковёр, серебряные подсвечники, хрустальная ваза, парчовые занавески! Аквариум с золотыми рыбками, и ещё… и ещё…

Валентин всё свистел и свистел. То, что могло уместиться в корзину, он высвистывал прямо туда.

А вещи покрупнее громоздились полукругом у ног фрау Хап.

— Ульрика, деточка, а теперь скажи дяде, что ты хочешь, — шепнула фрау Хап, сверкая глазами.

— Хочу делать куличики-и-и! — прохныкала Ульрика.

— Закажи себе игрушечную лошадь с настоящей гривой, кукольный домик, трёхколёсный велосипед, шёлковые платья, плюшевого мишку с тебя ростом и ещё большой мешок малиновых карамелек, — предложила фрау Хап.

Ульрика засунула пальчик в нос и сказала:

— Я хочу делать куличики из песка, мам, хочу только делать куличики!

И тут Ульрика исчезла из кухни. В окно было видно, как она мягко, точно пёрышко, опустилась прямо в ящик с песком во дворе.

— Достойно удивления! — пробормотал господин Хап. Теперь настал его черёд высказывать желания.

— Хочу кинокамеру, ящик сигар, цветной телевизор, портативную пишущую машинку, три костюма, дюжину рубашек, золотые часы, золотые запонки, билет на кругосветное путешествие, большую картину в золотой раме, бумажник, набитый деньгами, шкуру леопарда, автомобиль белого цвета, причём автомобиль вы высвистите, конечно, не сюда, а к подъезду нашего дома! — Господин Хап дрожал от волнения. — Ещё мне нужны: большой зонт от солнца в зелёную полоску, качалка и машинка для стрижки газона с бензиновым мотором…

— Нет! — воскликнула фрау Хап. — О машинке для стрижки газона и речи быть не может! Теперь, когда мы знаем, какую ценность представляет трава, это исключено…

И Валентин снова принялся свистеть. Он свистел и свистел, пока не израсходовал все травинки до единой.

— Что с тобой, Валентин? — прошептала вдруг Лоттхен. — Ты побледнел. Тебе нездоровится?

— Разрешите мне ответить на ваш вопрос, — произнёс профессор Ответман. — Ему стало дурно! Он переутомился! Ему необходимо поспать хотя бы час.

— Кто же ему мешает? Пусть спит, — сказала фрау Хап. — Теперь у нас есть всё, о чём мы мечтали… Мы так рады…

И она стала выволакивать свои сокровища на лестничную площадку.

— Да, ждать удачи больше не было сил! — воскликнул господин Хап, тяжело дыша. Одной рукой он тащил картину, а другой — плотно набитую дорожную сумку. — Зато теперь мы счастливы!..

— А почему они теперь счастливы? — спросил племянник фрау Сундук.

— Разреши мне ответить на твой простой вопрос, милый Генрих, — сказал профессор Ответман. — Видишь ли, они вовсе не счастливы. Им это только кажется.

Что приключилось с фрау Эзенбек и её внучками на Гороховой улице

— Странно, — сказала фрау Эзенбек. — А ведь я думала, что сон продолжается.

— Эти небесно-голубые качели, быть может, вовсе не качели, а самолёт, но я никогда не видела самолёта с шёлковой бахромой.

Людмила чихнула и сказала:

— Мне бы хотелось проснуться и пойти домой.

Фрау Эзенбек сняла свою широкополую шляпу и улыбнулась.

— Глубокоуважаемая фрейлейн Людмила, — сказала она, — мы ведь дома. Мы находимся в пансионе Эзенбек на Гороховой улице, дом семнадцать. Только вот попали мы на чердак.

— То-то мне это место сразу показалось знакомым, — прошептала Варвара. — Но когда сидишь на качелях, всё выглядит совсем иначе, чем когда развешиваешь бельё.

— К сожалению, два дня тому назад с внутренней стороны двери сломалась ручка, и нам сейчас отсюда не выйти, — сказала фрау Эзенбек. — Придется ждать, пока дедушка не спохватится и не выпустит нас отсюда.

— Вот хорошо! — воскликнули в один голос Людмила и Варвара.

Было решено заняться чем-нибудь интересным.

— Пожалуй, мы начнём с «Неважного ящика», — предложила фрау Эзенбек. — Я уже давно в нём не рылась.

В этот ящик складывалось всё, что постояльцы пансиона забывали или оставляли, уезжая. Там соседствовали самые неожиданные предметы.

— Сейчас вы увидите много забавного, — сказала фрау Эзенбек. — Больше всего здесь зонтиков, перчаток и рваных носков. Никто никогда не обращался к нам за этими вещами, их никто никогда не искал. Выходит, что для людей все эти вещи неважные. Вот мы их и прячем сюда, в «Неважный ящик» — так мы его прозвали с дедом.

— Когда забывают зонтик, это ещё можно понять, — сказала Варвара. — Но как здесь могли оказаться леопардовая шкура, картина, написанная маслом, и серебряные подсвечники? Кто разъезжает с такими вещами? Или вот с этим чучелом кукушки?

— А что ты скажешь про оленьи рога? А про рыцарский меч? — спросила Людмила. — Глядите, а вот и люстра!

— Смешно! — сказала фрау Эзенбек. — Взгляните на этот странный диплом. Видно, хозяйке надоело возить его с собой. — Фрау Эзенбек развернула бумажную трубочку и прочла: — «Настоящим удостоверяется, что фрейлейн Сусанне Матисон присуждена первая премия за то, что съела на конкурсе „Кто кого переест“ пять тарелок макарон и семьдесят три фрикадельки».

— Давайте подсчитаем, сколько здесь зеркал. Смотрите, девятнадцать! А вот восемь забытых фотографий, хотя на них такие хорошие надписи. По-моему, это очень грустно…

— Зато как приятно, что кто-то забыл сачок, — сказала фрау Эзенбек. — Теперь им уже не будет поймана ни одна бабочка.

Потом они стали разбирать ящик со всякой старой одеждой.

— Веселиться так веселиться! — сказала бабушка. — Давайте устроим маскарад. Я хочу одеться матросом.

— Отлично! — сказала Людмила. — Я — пастухом.

— А я — гадалкой, — решила Варвара.

Фрау Эзенбек не могла сдержать смех.

— Вот дедушка удивится, когда откроет дверь!

— Как гадалка, я должна вам сказать, что дедушка не скоро нас хватится. Боюсь, нам придётся очень долго и громко петь, прежде чем он догадается заглянуть на чердак, чтобы выяснить, кто это там поёт.

Новый визит Хапов к фрау Сундук

В то время как фрау Эзенбек и её внучки, веселясь от души, наряжались в маскарадные костюмы, супруги Хапы озабоченно бродили по комнате, где были сложены все высвистанные вещи.

— Валерьянка мне не помогла, — жаловалась фрау Хап. — Сердце колотится, вот-вот выскочит! В висках стучит. Руки дрожат. В горле пересохло…

— Я себя чувствую не лучше, — перебил её господин Хап. — Должно быть, мы так волнуемся потому, что боимся, не забыли ли в этой спешке какого-нибудь важного желания.

— Например, я не попросила фен, чтобы сушить волосы. И светящийся глобус, и китайскую шкатулку!

— А я упустил из виду, что нужен проигрыватель и спиннинг, — со вздохом признался господин Хап. — Давай попробуем, может быть, мы сами сумеем высвистеть себе всё, что нам не хватает.

И Хапы решили, не откладывая дела в долгий ящик, попробовать свои силы в искусстве высвистывания. Господин Хап принёс из садика пучок травы. Потом каждый из них зажал по травинке между пальцами, точь-в-точь как это делал Валентин, и они стали дуть. Они дули, свистели, но ничего не высвистели. Ни спиннинга, ни глобуса, ни китайской шкатулочки.

— Ничего у нас не выйдет, — сказал господин Хап. — Давай-ка лучше сходим ещё раз к фрау Сундук. Не отказываться же от вещей, если их можно получить.

Перед дверью фрау Сундук фрау Хап дёрнула своего мужа за рукав:

— Теперь я знаю, почему у меня так бьётся сердце, почему стучит в висках и дрожат руки. Я боюсь воров. Можешь себе представить, что они сделают, как только узнают про наши сокровища?

— Они нас тут же ограбят!.. Или, во всяком случае, попытаются ограбить… Мы должны что-то срочно предпринять.

— Собака!.. Нам необходима злая, кусачая собака.

— Этого мало. Надо прибить к окнам железные решётки.

— И врезать в двери новые замки.

В этот момент фрау Сундук подошла к кухонному окну.

— Боже мой! Опять Хапы! Я ведь им, кажется, уже объяснила, что иметь больше трёх желаний опасно и что к добру это не приведёт.

Валентин дремал на диване. Он открыл глаза и спросил:

— Я кому-нибудь нужен? Профессор Ответман кивнул:

— Хапы хотят, чтобы вы им ещё кое-что высвистели. Они не могут обойтись без фена, без светящегося глобуса, без спиннинга…

— Позвольте, — перебила его фрау Сундук, — мне всё это тоже просто необходимо!

Профессор Ответман протёр свои очки.

— Боясь грабителей, Хапы хотят ещё получить злую кусачую собаку, решётки на окна и новые замки на дверях.

— И мне вы тоже должны всё это высвистеть! — энергично сказала фрау Сундук. — Только мне нужна такая злая собака, чтобы она кусала чужих, а меня не трогала.

Валентин зевнул и встал.

— Я и не надеялся, что буду иметь в Люкенбрюке такой успех. Просто бешеный успех! Верно, профессор?

— Ведь я — ваша выдумка, Валентин, — сказал профессор Ответман. — Не будь я вашей выдумкой, я задал бы вам такую трёпку, что вы бы и своих не узнали. Но, к сожалению, я должен только отвечать на вопросы. Так вот, нет у вас никакого успеха. Ни малейшего.

Фрау Сундук нервно заморгала глазами и сказала своему племяннику:

— А тебе, Генрих, пора идти домой… И уведи с собой профессора Ответмана. Пусть он живёт у вас. Человек, которому не правится моя новая прическа, не может оставаться у меня в доме.

Генрих послушно протянул профессору руку, но при этом хмуро глядел в пол.

— Тётя Ирмгард, — сказал он наконец, — ты же знаешь, какая у нас маленькая квартира. Там негде поставить кровать для господина профессора Ответмана. Господину профессору Ответману пришлось бы всю ночь просидеть на стуле или прилечь на корзинку для грязного белья.

Валентин вдруг почему-то вспомнил весёлую бабушку и её двух внучек, которых он вместе с качелями отсвистел в дои семнадцать на Гороховой улице. «Надеюсь, они благополучно добрались, — подумал он. — Да, кстати, фрау Эзенбек, кажется, упоминала что-то о гостинице или пансионе». Валентин решил послать господина профессора по этому адресу. Там ему уж наверняка не придётся сворачиваться калачиком на корзинке для грязного белья. Приветливая старая хозяйка найдёт, где его уложить.

— Достань мне травинку, — сказал он Лоттхен, — и, пожалуйста, поскорее!

Лоттхен с тревогой посмотрела на него:

— Какой у тебя странный голос, словно ком в горле. И глаза блестят. Неужели ты простудился?

— Обойдётся, — ответил Валентин. — Только вот зря я не переоделся, когда промок. — Он осторожно провёл языком по губам. — У меня, кажется, выскочила лихорадка. Ой, ведь теперь я, наверно, не смогу свистеть!

— Бедный Валентин, мне тебя так жалко… — ласково сказала Лоттхен. — Сейчас тебе принесут целую кучу травы.

— Несомненно! — Это слово произнёс господин Хап, бесшумно открывая дверь в кухню. — Мы принесли вам огромный великолепный букет из свежих трав. И пусть фрау Сундук не беспокоится — вся эта трава из нашего сада.

Валентин покашлял и сказал:

— Прекрасно, благодарю вас.

И стал свистеть. Прежде всего он отсвистел профессора Ответмана на Гороховую улицу. Затем безропотно высвистел всё, что заказали Хапы. И так как фрау Сундук немедленно требовала для себя то же самое, Валентин высвистывал все дважды. По злой кусачей собаке — Хапам и фрау Сундук. Потом решётки на окна и по новому замку на входные двери в оба дома. И всё остальное тоже.

— На рыбалку я, правда, не хожу, — сказала фрау Сундук, когда у неё в руках оказался спиннинг, — но будет несправедливо, если Хапы получат спиннинг, а я — нет.

Племянник Генрих спустился в палисадник и долго гладил злую кусачую собаку, а потом в задумчивости побрёл домой.

— Мне кажется, профессор Ответман прав, — пробормотал он вдруг. — Никто из них не стал счастливым, им только кажется, что они счастливы.

Как господин Эзенбек знакомится с господином Ответманом

Господин Эзенбек взглянул на часы и вздохнул.

Он не понимал, что могло так задержать его жену и внучек. Ведь они пошли в аптеку купить бумажные носовые платки и на обратном пути немножко погулять.

Часовая стрелка медленно двигалась по кругу.

Солнце скрылось за крышами домов, сгущались голубоватые сумерки. Из сада повеяло вечерней прохладой. Господину Эзенбеку стало холодно, и он закрыл окно.

Пора было подумать об ужине. Господин Эзенбек поставил на плиту кастрюлю с картошкой и стал резать капусту. Он любил стряпать и всегда очень охотно помогал жене на кухне, но сейчас с каждой минутой лицо его становилось всё мрачнее.

— Только бы с ними ничего не случилось, — шептал он, — только бы они вернулись домой целы и невредимы!

И вдруг он услышал негромкое пение. Господин Эзенбек кинулся к двери, но голоса громче не зазвучали. Тогда он распахнул окно, но и это не помогло. Он прижался ухом к камину, и ему показалось, что пение стало слышнее. Господин Эзенбек решил, что это поют постояльцы в каком-то дальнем номере.

«Как тоскливо поют наша жильцы! — подумал он печально и снова взглянул на стенные часы. — Нет, больше ждать я не в силах! Если через пять минут они не вернутся, я позвоню в полицию».

Прошло пять минут. Господин Эзенбек снял резиновый фартук, повесил его на гвоздь и побежал звонить в полицию. У телефонного аппарата, который стоял в столовой, он увидел какого-то незнакомого бородатого человека.

— Добрый день, — приветствовал его господин Эзенбек. — Простите меня, но мне нужно срочно позвонить. Жена и внучки до сих пор не вернулись домой, и я очень волнуюсь. Ума не приложу, где они так задержались. Кто знает, что с ними могло случиться!

— Я знаю, — сказал профессор Ответман. — Они заперты на чердаке и ждут, чтобы вы их оттуда выпустили.

— Неужели? — обрадованно воскликнул господин Эзенбек. — А откуда вы знаете?

Профессор Ответман погладил бородку и объяснил:

— Видите ли, отвечать на вопросы моя профессия.

— Какая великолепная профессия! — восхитился господин Эзенбек. — Благодарю! Благодарю вас от всего сердца. Если вам негде переночевать, то я предложу вам нашу самую лучшую комнату. С окнами на восход.

Он горячо потряс руку профессору и со всех ног кинулся к чердачной лестнице.

— А мы уже совсем охрипли, — сказала фрау Эзенбек, когда он, тяжело дыша, распахнул чердачную дверь. — Какое счастье, что ты всё-таки нас нашёл!

— Представляешь, дедушка, мы участвовали в настоящем фильме ужасов! — крикнула Людмила. — Сперва мы качались на голубых качелях на Городской площади перед памятником господина Бобржинского, а потом почему-то на этих же качелях перенеслись в чей-то палисадник, и вдруг оказалось, что мы, не слезая с этих качелей, находимся в чужой кухне. Можешь себе это представить?

— С трудом, — сказал господин Эзенбек. — Со мной таких вещей никогда не случалось.

— Не успели мы оглядеться в этой кухне, как какой-то молодой человек засвистел в травинку, и — раз! — мы очутились здесь, на нашем чердаке, — продолжала Варвара. — Ты можешь себе это представить, дедушка?

— С трудом, — повторил господин Эзенбек. — А почему вы в маскарадных костюмах? Правда, всё это уже не имеет значения, — главное, что вы все трое здесь, что вы веселы и здоровы! Вы даже себе представить не можете, как я волновался! Ведь я же вас так люблю. Всех троих, мои дорогие девочки!

Фрау Эзенбек, Людмила и Варвара кинулись к дедушке и обняли его с трёх сторон. А фрау Эзенбек нежно шепнула ему на ухо:

— Ну вот, теперь всё хорошо. Мы опять вместе, волноваться нечего. Мы никогда больше не пойдём покупать бумажные носовые платки в аптеку фрау Паульсон. Я тебе это обещаю.

— Спасибо, — сказал господин Эзенбек и украдкой смахнул слезу. — А теперь скорее идёмте в столовую, я вас познакомлю с нашим новым, очень приятным гостем.

Большие волнения из-за маленькой лихорадки на губе

Валентин пальцем ощупывал свою губу.

— Я чувствую, она растёт, Лоттхен. Ну скажи, разве это не беда?

— Это ужасно, — согласилась Лоттхен. — Но теперь ты сможешь хоть немножко передохнуть. Ведь ты уже исполнил все их желания.

— Напрасно вы так думаете, — заявил господин Хап. — Мне в голову пришло ещё кое-что, и поверьте, весьма важное.

Он стоял уже в дверях, на плече он держал торшер, в левой руке — проигрыватель, а в правой — спиннинг.

— Вы знаете, у нас теперь есть билеты на кругосветное путешествие. Пока мы будем отсутствовать, надо ещё усилить охрану нашего дома. Так вот, высвистите нам электросирену на крышу, господин Свистун, да поскорее, а то ваша лихорадка всё растёт.

Фрау Сундук только всплеснула руками.

— Вы крадёте у меня на лету все мои лучшие идеи, господин Хап! — возмутилась она. — Мне тоже необходима такая же электросирена на крышу, и тоже срочно.

Валентин стиснул руками лоб и устало откинулся на подушки.

— Мне дурно… — простонал он. — Прошу вас: если вы ссоритесь, то выйдите в коридор. Я не могу этого слышать…

— Если мы и ссоримся, то исключительно по вашей вине, — сказал господин Хап. — Как только вы нам высвистите сирены на крышу, мы тут же перестанем браниться.

— Учтите, что начать вы должны с меня. Вы просто обязаны заняться прежде всего мной! — требовала фрау Сундук. — Ведь вы пили у меня утром кофе.

— Будьте добры, фрау Сундук, заварите мне липового чая, — сказал Валентин, кашляя. — Мне просто необходима чашка липового чая с мёдом и лимоном.

— Вы только и думаете, что о своём здоровье! — возмутилась фрау Сундук и в гневе раздула ноздри. — Лихорадка у вас на губе не такая уж большая, вы пока ещё можете высвистеть мне сирену. Повторяю: вы обязаны выполнять мои желания в первую очередь. У Хапов вы не устраивали наводнения, у них на кухне не стояли качели с чужими людьми!

— Ладно, ладно, попробую, — устало проговорил Валентин.

— Учтите, что от нашей сирены вам тоже не отвертеться! — с металлом в голосе сказал господин Хап. — Мы вам, конечно, сочувствуем, но жить без сирены не можем.

Валентин лежал, не в силах пошевелиться, лежал и думал: «Профессор прав, я не добился никакого успеха. Хвастаться мне нечем: с каждой минутой эти люди становятся всё более жадными. Только и всего».

— Мы требуем сирены! Мы требуем сирены! — выкрикивали господин Хап и фрау Сундук, не сводя с Валентина гневных глаз.

Лоттхен положила ему руку на голову.

— Ох, боюсь, фрау Сундук не станет поить тебя липовым чаем. Она так возмущена! Высвисти-ка себе сам чашку чая.

— Си-ре-ну, си-ре-ну! — грозно скандировали господин Хап и фрау Сундук.

— Оставь, Лоттхен, — прошептал Валентин.

— Тогда отсвисти нас отсюда, — шёпотом попросила Лоттхен. — И лучше всего прямо в Рингельсбрун.

— Наши сирены! Наши сирены! — гремели голоса над самым ухом Валентина. — Мы не можем жить без сирены… Мы не будем знать ни минуты покоя!..

— Пожалуй, ты права, милая моя Лоттхен, — шёпотом ответил Валентин. — Но у меня сегодня просто нет сил, чтобы отсвистеть нас отсюда, понимаешь? Меня хватит только на одну глупость: я исполню желания фрау Сундук и господина Хапа, чтобы они оставили меня наконец в покое.

Он зажал травинку между пальцами и дважды свистнул.

— К сожалению, я не могу даже пожать вам руку, — сказал господин Хап. — Сами видите, у меня обе руки заняты. Побегу за своей женой.

— Будь добра, открой, пожалуйста, окно, — сказал Валентин Лоттхен.

И тогда он третий раз засвистел в травинку… И вдруг в комнате возник мыльный пузырь. Большой, круглый, как арбуз, переливающийся всеми цветами радуги.

Он вылетел в окно, пересек в голубых сумерках улицу и сел на подоконник детской в домике напротив.

— Как красиво! — сказала маленькая Ульрика.

Пузырь уже давно лопнул, а девочка всё улыбалась и повторяла:

— Как красиво! Никогда не видела такого красивого мыльного пузыря!

Фрейлейн Матильда из Рингельсбруна

По улицам города Люкенбрюк ехал старенький автофургон.

За рулём сидела бледная худенькая девушка.

Её звали Матильда Блюмели, и была она из деревни Рингельсбрун.

Почти всю ночь Матильда катила по пустынному шоссе. Она очень устала и измучилась.

Солнце поднялось из тумана. Улицы города Люкенбрюк начинали оживать.

Птицы давно уже запели, но Матильда не слышала их голосов потому, что старый фургон кряхтел и скрипел, заглушая птичий щебет.

В Почтовом переулке машина два раза подпрыгнула, как собачонка, которая рвётся с поводка, и остановилась.

Девушка вышла из кабины, обошла вокруг автофургона и снова села за руль. Но все её усилия были тщетны — машина словно приросла к мостовой.

Вдруг в окно кабины просунулось чьё-то круглое лицо.

— Что, застряли? Нет бензина?

Матильда Блюмели кинула на подошедшего отчаянный взгляд.

— Ага, нет. Я еду издалека, и вот теперь… теперь…

Матильда беззвучно разрыдалась, уткнув лицо в вязаный платок.

Толстяк засучил рукава.

— Беритесь за руль, а я буду толкать сзади, авось как-нибудь дотащимся до колонки. Нам прямо по переулку.

Его лицо больше не маячило в окне. Фургон качнулся раз-другой и тихонько покатился вперёд. Так они проехали, наверное, домов пятьдесят. В конце переулка, у колонки, фургон остановился.

— Ха-ха-ха! — гордо посмеивался толстяк. — Не лёгкая штучка! Можно подумать, вы везёте камни.

— Камни и есть, — вздохнула Матильда. — Мой брат надумал было строить запруду и нагрузил полную машину камней, а потом почему-то передумал, всё бросил и исчез. Я решила ехать его искать, но одна не смогла их выгрузить, и мне пришлось везти их в город.

— Великолепно! — Толстяк был в полном восторге. — Просто великолепно! Продайте мне эти камни, фрейлейн, прошу вас. Оки мне очень нужны.

— Вы хотите их купить из жалости ко мне. — У Матильды глаза снова налились слезами. — Вы готовы пойти на эту жертву, потому что у Вас доброе сердце.

— Просто великолепно! — не унимался толстяк. Он распахнул задние дверцы, залез в кузов и взялся за первый камень. — Как мне повезло! Сперва я их вывалю прямо на улицу, а потом по одному перетаскаю домой. Ха-ха-ха! Теперь я уж точно сам смогу надевать носки и не буду возить свой живот в тачке.

Матильда с недоумением глядела на него, не понимая причины его бурной радости.

Она не могла понять также, почему он заплатил ей за эти камни куда больше, чем они стоили, и почему при прощании вдруг даже поцеловал её в лоб. От неожиданности она едва не упала.

В полном недоумении она всё же двинулась дальше. В поисках Валентина она ехала от гостиницы к гостинице, от пансиона к пансиону. Но везде слышала один и тот же ответ: «Нет, человек, который свистит на травинке, у нас не останавливался».

А кто-то ей посоветовал:

— Обратитесь-ка лучше в духовой оркестр или в цирк.

Матильда дрожащим голосом поблагодарила, залезла в кабину и снова расплакалась.

Больше всего на свете ей хотелось спать. Пусть хоть сидя, прислонившись к стеклу. Ноги у неё были словно налиты свинцом, а перед глазами всё время вспыхивали какие-то искорки. Городские шумы доносились до неё уже приглушённо, будто уши её были заткнуты ватой.

— Нет! — произнесла она вслух и упрямо тряхнула головой, — Нет, не буду спать! Я должна его искать, пока не найду.

Она свернула в ближайшую улицу — это была Гороховая, — остановила машину у маленькой гостиницы и зашла в прихожую:

— Скажите, пожалуйста…

— Да присядьте, прошу вас, фрейлейн! — Фрау Эзенбек провела её в столовую и жестом пригласила выбрать место. — Может быть, здесь или там, у окна?

Матильда в полком изнеможении опустилась на первый попавшийся стул:

— Скажите, пожалуйста…

— У вас очень утомлённый вид, — сказала фрау Эзенбек. — Сейчас я вам принесу горячий кофе и бутерброд.

Когда она вернулась с подносом, Матильда уже спала. Она опустила голову на стол и дышала неслышно и легко, как котёнок.

— Пусть спит, — сказала фрау Эзенбек и вышла на цыпочках.

Прощание с фрау Сундук и с Хапами

— Сперва я на вас страшно сердилась, господин Валентин, — сказала фрау Сундук. — Ну, посудите сами: если человек может с лёгкостью высвистеть холодильники, меха и белоснежные автомобили, то почему он просит у меня чашку липового чая?

— И всё же вы всю ночь напролёт отпаивали меня всевозможными лекарствами, — с удивлением заметил Валентин.

— И каждый час меняли ему компрессы, — добавила Лоттхен.

— Вы вдруг совершенно изменились, а почему, я всё ещё не могу понять, — сказал Валентин.

— Да я и сама не понимаю, — призналась фрау Сундук и поглядела на паутину, которая свисала с потолка. — Может, потому, что я вдруг оказалась кому-то нужна. До сих пор такого не случалось, во всяком случае, я этого не замечала. А когда я убедилась, что вам и в самом деле плохо…

Фрау Сундук умолкла и стала заплетать из бахромы скатерти косичку.

— Когда не о ком заботиться, — сказала она, помолчав, — то думаешь только о самой себе. Оттого, наверно, я и бываю иногда злой.

— Да что вы, что вы, фрау Сундук, зачем вы преувеличиваете?

— Сегодня фрау Сундук нравится мне куда больше, чем вчера, — прошептала Лоттхен. — Давай отсвисти нас скорее назад в Рингельсбрун, а то она опять изменится и снова начнёт чего-нибудь требовать.

— Мне и в самом деле хотелось бы произвести один обмен, — призналась фрау Сундук. — Что мне делать со спиннимгом! Нельзя ли вас попросить обменять его на двадцатитомный словарь? Ребёнку нужно давать толковые ответы, а разве я могу положиться на профессора, который всего лишь выдумка?

Она порылась в кармане передника — наверное, в поисках травинки, — вместо этого вытащила заколку, открывалку для бутылок, пилочку для ногтей и несколько английских булавок.

— Не беспокойтесь, фрау Сундук. Нам ведь всё равно надо пройти через ваш садик, — сказал Валентин. — Надеюсь, ваша злая кусачая собака разрешит нам сорвать на лужайке травинку.

— Злая? Кусачая? Да что вы! — Фрау Сундук только всплеснула руками. — Она кроткая, как овечка. Я могла бы вам показать, как деликатно она берёт у меня с ладони пышку, но мне не хочется её будить. Она сейчас так крепко спит в моём плетёном кресле на веранде.

— Постараемся не шуметь, — сказал Валентин. — Пошли, Лоттхен! — Он вежливо поклонился. — Всего вам доброго, фрау Сундук.

— И вам также, — сказала фрау Сундук уже своим прежним брюзжащим тоном. — Учтите: если стиральная машина забарахлит, я пошлю вам открытку в Рингельсбрун.

Валентин был рад, что она не требует ни серебристых тополей, ни голубых качелей, и, схватив Лоттхен за руку, побежал вниз по лестнице.

— Словарь!.. Двадцатитомный словарь! — кричала им вслед из кухонного окна фрау Сундук, увидев, что Валентин сорвал травинку. — И чтобы побольше картинок! Старое издание мне не нужно! Чтобы там было написано и про ракеты, и про полёты на Луну, и про космонавтов!

Раздался ужасающий свист.

Фрау Сундук зажала уши руками и отпрянула от окна.

В саду Хапов заскулила собака.

— Разве можно так пугать собаку! — с упрёком крикнула фрау Хап через забор. — Видите, она в страхе заползла под куст сирени.

— Ну, а вы-то как? Довольны? — спросил Валентин.

— Сами не знаем, — ответила фрау Хап. — Мы как раз только что говорили об этом с мужем.

— Да, — подтвердил господин Хап. — Мы теперь день и ночь ломаем себе голову, не упустили ли мы чего…

— Пошли скорее, Лоттхен, — сказал Валентин, — а то вдруг выяснится, что им не хватает вертолёта, или своей обсерватории, или золотого колпака для сыра.

— Стойте! — крикнул им вдогонку господин Хап. — Я, кажется, понял, чего нам теперь не хватает. Нам не хватает желаний. Как мы теперь будем жить без желаний?..

— Нам не о чем мечтать! — добавила фрау Хап. — Ведь мы всегда мечтали о какой-нибудь вещи, тосковали по ней, без этого наша жизнь будет пуста. Мы жили надеждой, что все наши желания когда-нибудь сбудутся.

Валентин покачал головой:

— Тут я бессилен вам помочь. Но, может быть, у Ульрики есть какое-нибудь желание?

Ульрика прыгала по дорожке.

— Я хочу лепить куличики из песочка! — напевала она тихонько. — Хочу лепить куличики, лепить куличики!

— А может быть, Ульрика хочет, чтобы мы с ней поиграли? — прошептала фрау Хап мужу. — Как ты думаешь?

— Ты права, — шёпотом ответил господин Хап.

Валентин облегчённо вздохнул.

— Пошли, Лоттхен, здесь мы больше не нужны.

— Наконец-то! — сказала Лоттхен.

Господин Торелли, ученики художественной школы и другие

Они долго гуляли по улицам.

— Ты устала, Лоттхен? — спросил Валентин и похлопал по карману своей куртки. — Травинка ещё не увяла. Может, тебе больше не хочется бродить со мной по Люкенбрюку? Тогда я тебя отпущу.

— Нет, спасибо, — кротко сказала Лоттхен. — Здесь такой чудесный воздух! Он пахнет бабочками.

— Я рад, что ты гуляешь со мной, — сказал Валентин. — Твои шаги звенят, как дождевые капли. Как дождевые капли, когда они медленно падают с персикового дерева.

— Ты вспомнил персиковые деревья у нас в Рингельсбруне, да, Валентин?

— Да, — признался он.

И тут они увидели господина Торелли. Он шёл им навстречу и катил перед собой огромный камень.

— Добрый день! — хором сказали Валентин и Лоттхен.

Валентину была неприятна встреча с господином Торелли, поэтому он поздоровался с ним очень тихо.

— Добрый день, — ответил господин Торелли, тяжело дыша. — Поглядите, пожалуйста, на этот великолепный камень. Прокатить такую глыбу через весь город — это чего-нибудь да стоит. Я просто в восторге оттого, что могу сдвинуть его с места! При этом мне кажется, что я работаю. А как прекрасно, наверно, делать настоящую работу! Ну, скажем, строить мост через реку или там запруду, в общем что-то, чем можно гордиться.

Господин Торелли стёр рукавом пот со лба и покатил свой камень дальше.

— Он сказал как будто что-то насчёт запруды? — И Валентин в растерянности почесал затылок.

— Идём, — сказала Лоттхен. — Этот уж точно не хочет, чтобы ты ему помог.

Маленькими затенёнными уличками они вышли на большую, залитую солнцем площадь.

Там на прежнем месте сидели на складных стульчиках ученики художественной школы Венцель и Фердинанд. Они были так углублены в свою работу, что едва ли заметили Валентина и Лоттхен.

— Ну, как у вас идут дела? — спросил Валентин. — По скольку листов вы уже испортили?

— Пока только по три, — ответил Венцель.

— И многому научились, — добавил Фердинанд, — уже удаётся немного передать на бумаге то настроение, которое исходит от этих старых домов с фронтонами.

— Но ведь только немного?

— А завтра мы продолжим, — объяснил Венцель.

— В конце концов мы добьёмся, чего хотим: будет и сходство и настроение, — подтвердил Фердинанд.

К памятнику Бобржинского была прислонена стремянка. На ней стоял человек и большой щёткой мыл голову знаменитого скрипача.

— Это у меня такая специальность: я мою памятники, — объяснил он, заметив удивлённый взгляд Валентина. — И поверьте, моя работа делает меня счастливым. — Он окунул щётку в ведро с мыльной водой и стал тереть ею правое ухо господина Бобржинского. — По вечерам возвращаешься домой очень усталым. Но чувство, что за день ты успел хоть кое-что сделать, ни с чем не сравнимо… Это вы, надеюсь, понимаете?

— Понимаю, — сказал Валентин и чуть слышно добавил: — И я вчера успел кое-что сделать, но ни с чем не сравнимого чувства у меня не возникло.

— Послушай, а куда мы, собственно говоря, идем? — спросила Лоттхен.

— Мы идём в пансион на Гороховой улице. Оставить там профессора навсегда было бы просто непорядочно, Лоттхен.

А кроме того, мне хотелось бы убедиться, что бабушка и внучки благополучно долетели до дома.

— А куда мы потом пойдём, я и сама не знаю. — Лоттхен улыбнулась, — Мне кажется, что, когда я гляжу вдаль, я вижу, как блестят озарённые солнцем почки на персиковых деревьях… И знаешь, что я ещё вижу? Зелёные ряды, полыхающие, как пламя. Как ты думаешь, что это?

— Это, наверное, махровые листья салата, который растёт у нас в парнике. — Валентин вынул из кармана своей куртки травинку, повертел её в пальцах, а потом сунул назад. На лицо его легла тень. — Нам, пожалуй, пора на Гороховую улицу, — сказал он. — Пошли!

И пошёл так быстро, что Лоттхен с трудом за ним поспевала.

— Ты жалеешь, что выдумал меня, Валентин?

Он покачал головой.

— Нет, об этом я не жалею. Ты мне нравишься, — сказал он. — Ты делаешь иногда удивительные открытия. Например, что воздух пахнет бабочками.

В конце аллеи сидела женщина и вязала. Когда Валентин и Лоттхен остановились возле неё, она оторвала глаза от работы и объяснила:

— Я вяжу покрывало для дивана. Вяжу, вяжу, а работы непочатый край! Я подсчитала, что мне ещё придётся набрать крючком не меньше девятисот тысяч петель!

У Валентина рука потянулась к карману, его так и подмывало вытащить травинку.

К счастью, он вовремя вспомнил о господине Торелли и юных художниках Венцеле и Фердинанде.

— Представьте себе, — подумав немного, обратился он к женщине, — что мимо вас случайно прошёл волшебник, произнёс какое-то таинственное заклинание, и — бац! — покрывало готово! Вы обрадовались бы такому сюрпризу?

— Что вы, что вы! — замахала руками женщина. — Что же я тогда буду делать? Такое волшебство было бы для меня настоящим несчастьем. Я не смогу осуществить свой замысел! Я выдумываю особый узор, подбираю гамму красных, зелёных и фиолетовых тонов. Я хочу всё это сделать сама, не торопясь, с наслаждением. Было бы просто свинством со стороны волшебника лишить меня этой радости.

— Я пошутил, — сказал Валентин. — Я, собственно, подошёл, чтобы спросить у вас, как пройти на Гороховую улицу.

Столовая в пансионе, где можно разговаривать только шёпотом

— Вы хорошо спали, господин профессор?

Фрау Эзенбек улыбалась господину Ответману, выглянув из кухни.

— Отлично, и притом впервые в жизни, — ответил профессор. И сказал сущую правду — ведь его выдумали всего день назад.

В руках у фрау Эзенбек была большая миска с салатом и деревянная ложка.

— Как вам понравился восход солнца? — спросила фрау Эзенбек, не обращая никакого внимания на то, что уксус с ложки капает на пол.

— Во время восхода солнца я ещё крепко спал, укрывшись периной.

— О, тогда вы многое потеряли, господин профессор, честное слово! Я, к сожалению, не поэт, а то бы я вам описала, как великолепен был сегодня восход! Это зрелище привело меня в такое восхищение и волнение, что я надела туфли не на ту ногу. И так со мной бывает каждый день. Вы можете это понять?

— Нет, — ответил господин Ответман.

Фрау Эзенбек, продолжая размахивать ложкой, вдруг воскликнула:

— Я вас совсем заговорила! Как нехорошо с моей стороны. Ведь вы ещё не завтракали! Может, вы уже успели позавтракать?

— Я ещё никогда в жизни не завтракал.

— Невероятно! — Фрау Эзенбек не могла удержаться от смеха. — В таком случае прошу вас, господин профессор, вот у нас столовая. Там уже кое-кто завтракает. Только будьте любезны, идите тихонько, на цыпочках. Сегодня там можно разговаривать только шёпотом. Нельзя громко смеяться, стучать тарелками, скрипеть стульями, чавкать. И знаете, почему?

— Потому что вы не хотите, чтобы разбудили фрейлейн Матильду, — ответил профессор. — Она заснула, сидя на стуле — до того она измучилась.

— Как вы догадались? — Фрау Эзенбек с удивлением поглядела на господина Ответмана. — Неужели у вас в голове есть ответ на любой вопрос?

— На любой! А то вы бы и посейчас сидели со своими внучками на чердаке и распевали бы песни.

— Как удобно иметь такого постояльца! — воскликнула фрау Эзенбек.

— Ой! — донеслось из кухни.

— Ай-ай-ай!

— У-у-у!

— Что случилось? — испуганно спросила фрау Эзенбек.

— Во-первых, ваш муж защемил палец ящиком стола. Во-вторых, Людмила уронила тёмные очки в кастрюлю со шпинатом. В-третьих, Варвара ползает по полу в поисках фрикадельки, которая выпала из миски и закатилась под буфет.

— Как удобно иметь такого постояльца! — повторила фрау Эзенбек. — Сразу знаешь, что происходит в доме.

Смысл же того, что сообщил профессор, дошёл до фрау Эзенбек лишь минуту спустя.

— В самом деле, — заволновалась она, — муж прищемил палец? Очки в шпинате? А фрикаделька под буфетом?

И фрау Эзенбек умчалась на кухню.

А профессор Ответман, стараясь не скрипеть, отворил дверь в столовую. Так же тихо переступил он через порог и, аккуратно ставя ноги, на цыпочках двинулся к ближайшему свободному стулу. Но одна половица всё же скрипнула у него под ногой, все обернулись и посмотрели на него с упрёком.

Наконец профессор добрался до стола, очень осторожно и медленно опустился на стул и так же осторожно развернул салфетку.

В столовой стояла полная тишина. Профессор не решался даже почесать себе шею.

И вдруг с улицы донёсся какой-то дикий рёв. Все постояльцы пансиона Эзенбек вздрогнули от неожиданности и выронили из рук ножи и вилки. Окна во всём городе задребезжали.

Господин Эзенбек со всех ног кинулся в столовую, за ним бежала жена.

— Господи, что это?

— Это сирены Валентина, — невозмутимо ответил профессор. — Модель оказалась с дефектом. Когда они нагреваются на солнце, то начинают вот так реветь.

Все повскакали с мест, фрейлейн Матильда из Рингельсбрука тоже.

— Мой бедный Валентин, где же ты? — воскликнула она ещё в полусне.

Профессор Ответман не стал затруднять себя ответом, потому что в этот момент Валентин вместе с Лоттхен вошёл в столовую.

— Вот я, Матильда, — сказал он. — А эти ужасные сирены с дефектом я сейчас же уберу.

Он вытащил из кармана травинку и свистнул.

Сразу же наступила тишина.

Фрау Эзенбек перебрасывала с ладони на ладонь дымящийся мясной шарик. Тот самый, который она только что достала из-под буфета с помощью кочерги.

— Как забавно! — воскликнула она. — Ведь это тот самый малый с травинкой!

— Да, да, это герой из нашего фильма ужасов! — пропищали Людмила и Варвара.

Господин Эзенбек поднял вверх свой посиневший указательный палец и сказал, покачивая головой:

— Просто диву даюсь! Мои три девочки всегда знают то, о чём я и понятия не имею!

Валентин прощается с городом Люкенбрюк

Постояльцы пансиона Эзенбек очень обрадовались, что не надо больше молчать. Те, кто сдерживали кашель, смогли наконец откашляться; те, кому хотелось смеяться, смеялись; а те, кому хотелось доесть шпинат, энергично застучали ложками о дно тарелки.

— А мне можно немножко покачаться на скрипучей качалке? — спросила маленькая девочка. — Ведь фрейлейн уже проснулась?

Господин в углу зашуршал газетой, другой забарабанил пальцами по столу.

Одним словом, столовая ожила. И если кому-то хотелось что-то сказать, можно было говорить громким голосом.

Только на одном конце стола всё ещё продолжали шептаться.

— Валентин, я так рада, что ты нашёлся, — прошептала Матильда на ухо своему брату. — Ты и представить себе не можешь, как я испугалась!

— Пожалуй, могу, Матильда! — зашептал в ответ Валентин.

Профессор Ответман нервно ёрзал на стуле.

— Кажется, я здесь лишний, — возмущался он. — Никто мне не задаёт никаких вопросов.

— Хотите немного шпината с яйцом? — спросила фрау Эзенбек и приветливо улыбнулась.

— С удовольствием! Двойную порцию, но только с яйцом, а не с очками, — ответил профессор Ответман. — И, пожалуйста, спрашивайте, спрашивайте меня! Я жду.

Валентин задумался, глубокие складки прорезали его лоб. Наконец он сказал:

— Что с сиренами не получилось из-за спешки, я сам знаю. И что очень многое мне отлично удалось, я тоже знаю. Но вот, что же надо считать моим самым большим успехом — электрическую зубную щётку, светящийся глобус или белоснежный автомобиль, я решительно не знаю. — Валентин в ожидании ответа смотрел на профессора. — Скажите, пожалуйста, что было моей самой большой удачей?

— Мыльный пузырь.

— Нет, я серьёзно! — воскликнул Валентин. — А как же всё остальное?

— Я должен вам сообщить, что в Люкенбрюке вы можете гордиться только одним мыльным пузырём, — объяснил господин Ответман. — Это был прекрасный радужный мыльный пузырь, и он доставил девочке настоящую радость.

— Как ужасно! — сказал Валентин. — Выходит, моё единственное достижение давно лопнуло.

— Мне тебя так жалко, Валентин! — в один голос прошептали Лоттхен и Матильда.

— Прошу ещё задавать вопросы, — сказал господин профессор. — Ведь отвечать на вопросы — моя специальность.

— А какая специальность у меня? — спросил Валентин. — Неужели у меня нет никакой профессии?

— Вы — садовник, — ответил господин Ответман. — И к слову сказать, очень хороший. Но почему-то вы внушили себе, что должны заниматься как раз совершенно противоположным делом.

— Почему совершенно противоположным? — усмехнулся Валентин. — Вы не можете мне объяснить, какое дело противоположно делу садовника?

— Очень просто! — ответил профессор и пристально посмотрел Валентину в глаза. — Противоположность садовника как раз и есть высвистыватель. Садовник терпеливо ждёт, пока растение выйдет из земли, потом он любовно и старательно его выхаживает. А для высвистывателя всё растёт слишком медленно. Он хочет свистнуть и тут же получить и капусту, и салат, и огурцы, и редиску. А потом наступает день, когда и этого ему уже мало, и он начинает высвистывать стиральную машину, скороварки и посудомойки…

— Пожалуйста, не напоминайте мне об этом, — перебил его Валентин.

Но профессор был явно в ударе.

— …II новые причёски, и золотые цепочки, и леопардовые шкуры, и сирены, чтобы всё это охранять…

— Довольно! — Валентин заткнул себе уши руками. — Вы уже ответили на все вопросы.

Господин Ответман засмеялся и миролюбиво сказал:

— Ну и отлично! Выходит, вы можете отсвистеть меня на пенсию. Это было бы очень любезно с вашей стороны.

— Отсвисти меня тоже, будь добр, — сказала Лоттхен кротко. — Но только не на пенсию, а в березовую рощу, возле Рингельсбруна. Правда, Валентин, я ведь тебе больше не нужна. Такой милой и приветливой, как твоя сестра, я бы всё равно никогда не стала. И к тому же я всё-таки не настоящая.

— Ну что ж, если вам этого хочется… — вздохнул Валентин.

Он залез под стол, зажал травинку между пальцами и дважды свистнул.

Когда фрау Эзенбек вернулась в столовую с варёными яйцами и шпинатом, она удивилась.

— Извините, что немного задержалась, — сказала она. — Нам не сразу удалось выудить очки из шпината. Как жаль, что профессор и фрейлейн уже успели уйти.

Валентин вылез из-под стола.

— Не огорчайтесь, — сказал он. — Мы с сестрой тоже с удовольствием съедим шпинат с яйцами. Шпинат очень подходящее блюдо перед долгой автомобильной поездкой.

— Желаю вам хорошего аппетита, а затем счастливого пути, — сказала фрау Эзенбек.

После завтрака Валентин и Матильда, взявшись за руки, вышли на улицу.

— Может, ты сядешь за руль? — спросила Матильда.

— Охотно, — ответил Валентин. — А ты устраивайся поудобнее и поспи.

— Пожалуй, я спать не буду, — сказала Матильда. — День такой ясный. И воздух удивительный. Не смейся надо мной, Валентин, но мне кажется, он пахнет бабочками.

— Точно, — сказал Валентин. — Воздух в самом деле пахнет бабочками. — И ласково погладил сестру по волосам.

А вот и короткий конец

Фрау Эзенбек со своими внучками убирала комнаты уехавших гостей.

Чего-чего они только не нашли! Тут были и дырявые носки, и запонки, и лотерейный билет, и даже фальшивая борода, и бутылочка с лаком для ногтей, и чучело морской свинки. Самым цепным из оставленных вещей был серебряный кубок с выгравированной надписью: «Занявшему второе место на конкурсе мастеров шевелить ушами».

— Гляди, бабушка, увядшая травинка! — пропищали Людмила и Варвара, подметая столовую.

Фрау Эзенбек поглядела на травинку:

— Правда, совсем увядшая.

— Но все-таки её надо отнести на чердак со всеми остальными забытыми вещами, — сказала Людмила.

— И положить в «Неважный ящик», — добавила Варвара.

— Совершенно с вами согласна, — сказала фрау Эзенбек и чихнула: — Ап-чхи!

Content

Вера Ферра-Микура
Валентин свистит в травинку

Странное появление Валентина в городе Люкенбрюк

Толстяк Торелли и толстенные брёвна

Валентин гуляет по городской площади

Если бы господин Бобржинский не был памятником, он бы покачал головой

«Как интересно!» — крикнула фрау сундук из кухонного окна

Что произошло с фрау Эзенбек и её двумя внучками

Серебристые тополя на двоих

Миллион вопросов племянника Генриха

Цветы, которые не надо поливать, и профессор по фамилии Ответман

Хапы из дома напротив

Что приключилось с фрау Эзенбек и её внучками на Гороховой улице

Новый визит Хапов к фрау Сундук

Как господин Эзенбек знакомится с господином Ответманом

Большие волнения из-за маленькой лихорадки на губе

Фрейлейн Матильда из Рингельсбруна

Прощание с фрау Сундук и с Хапами

Господин Торелли, ученики художественной школы и другие

Столовая в пансионе, где можно разговаривать только шёпотом

Валентин прощается с городом Люкенбрюк

А вот и короткий конец