Фролов Игорь

Уравнение Шекспира, или «Гамлет», которго мы не читали

Игорь ФРОЛОВ ©

Всем кладоискателям посвящается

УРАВНЕНИЕ ШЕКСПИРА,

ИЛИ «ГАМЛЕТ»,

КОТОРОГО МЫ НЕ ЧИТАЛИ

Ros. I vnderstand you not my Lord.

Ham. I am glad of it, a knauish speech

sleepes in a foolish eare.

W. Shakespeare.

Переводите его снова и снова!

Чем правдивей и полней будет передан Шекспир

на русском языке, тем ближе будет он,

великий гуманист и народный писатель,

гениальный художник Ренессанса,

советскому читателю и зрителю.

М. М. Морозов.

К ЧИТАТЕЛЮ

Эта книга создавалась, если не с моим непосредственным участием, то на моих глазах. Я видел рождение замысла, наблюдал за его первыми шагами, я отслеживал его рост – и теперь, когда труд неутомимого пера вышел на уровень, выше которого уже кончаются возможности автора – кому как не мне стать посредником, агентом, если хотите, имеющим право представить сие творение заинтересованному читателю.

Книги вообще бедные родственники в нынешнем мире прямых линий и резких звуков. Несмотря на кажущийся прирост многообразия, все вдруг упростилось, свелось к движениям бильярдных шаров, взаимодействие которых оценивается величиной треска. Понятие материальной точки, не имеющей внутренних размеров, восторжествовало. Стоит ли оказывать сопротивление историческому процессу? Уверяю вас, нет. Все само собой образуется: увеличение энтропии, столь любезное сердцу художника, с железной необходимостью (как бы художник ни возмущался) приведет к установлению полного порядка. Именно поэтому (улови парадокс перехода, проницательный читатель!) я и рекомендую данный труд в качестве примера того, как живое, полное тайн, с трепещущей на горле жилкой создание, будучи помещено в фокус естественнонаучного внимания, превращается в набор деталей, каждая из которых по отдельности проста и понятна. Вопрос: куда же подевалось то неощутимое, что связывало эти детали единым дыханием? Но такой вопрос уже не ко времени, его нужно было задавать до того как…

Один мой умный и добрый знакомый заметил, что для него книги о Шекспире делятся не на правильные и неправильные, а на интересные и неинтересные, и «Уравнение…», бесспорно, относится к категории интересных книг. Другой – не менее умный и добрый – написал, что это всего лишь блестящая пародия на множество псевдоисследований, наводнивших сухое русло классического шекспироведения в последние сто лет; третий сказал, что это – game of mind – игра разума, не имеющая отношения к замыслу Шекспира, четвертый тактично заметил, что книга хорошо написана, а это главное в таком зыбком (и зябком, добавил бы я) предмете. Соглашусь сразу со всеми. Цель книги (даже если автор этого не осознает) – показать в который уже раз, что неизменность прошлого – иллюзия, и оно является для нас такой же тайной, как и будущее. Вид прошлого зависит от выбранной наблюдателем точки зрения. Есть ли этот релятивизм следствие нашего субъективизма? Бесспорно. Однако, история и литература – не математика или физика, и личность исследователя, его пристрастия всегда вносят необходимую и весомую долю иррациональности, оживляющей предмет исследования.

Проницательный читатель сразу увидит, что автор плохо знает английский язык, и еще хуже – латинский и греческий. Но отмеченные недостатки искупаются кропотливостью, я бы сказал, изощренностью в работе с текстом. Дело в том, что автор, насколько я знаю, имеет весьма отдаленное отношение к художественной литературе, но по роду занятий обладает математическим складом ума. Несколько лет назад я был одним из рецензентов его монографии «Начала элементарной механики» (до сих пор не вышла в свет из-за неумеренной педантичности автора) – и я могу отметить, что в своем литературоведческом труде автор остался верен методам исследования, им развитым в труде физико-математическом. Это отражено уже в самом названии.

На самом деле Шекспир, конечно же, не думал об уравнениях, когда писал своего «Гамлета». Как и Бог, создавая мир, не сочинял формул. Но, тем не менее, математика оказалась и там, куда ее заведомо не приглашали. Любой школьник, прочитав «Уравнение…», тут же определит, что автор применил здесь комплексное исчисление. В самом общем виде весь труд выглядит как Z = X + iY, где вещественное X означает то, как все происходило на самом деле, – тогда как мнимое Y есть непосредственно пьеса Шекспира, литературная обработка этой реальности. Нам вслед за автором остается лишь проследить, где пересекаются ординаты X и Y, чтобы найти точку Z, в которой и содержится возможный ответ на вечный вопрос: зачем Шекспир написал «Гамлета». Таким образом, «Уравнение…» – всего лишь расширенный комментарий к тексту Шекспира, и не претендует на самостоятельность.

Если кого-то отпугнуло подобное введение, то так тому и быть. Возвращайтесь к Собранию сочинений Шекспира и перечитывайте привычные примечания. Остальных же, более любопытных, прошу, вооружившись доброжелательной критичностью, войти в открытую автором дверь. Как говорят в таких случаях, вас ждет увлекательное путешествие, и вы не пожалеете о потраченном времени. Тем более что, в сравнении с четырьмя веками существования «Гамлета», эти потери выглядят исчезающе малыми, не так ли?

Как математик, я, конечно, не могу оставить книгу в том виде, в каком она была предложена автором. В процессе чтения мною были выявлены различные авторские упущения (следствие его удаленности от истории благородных семей Европы), и я не смог отказать себе в удовольствии привести некоторые замечания и уточнения в своих комментариях, которые вы найдете в конце предлагаемой книги (если, конечно, доберетесь до этого конца). Думаю, автор не станет возражать против этих небольших добавлений. До встречи, дорогие друзья…

Dr. A. RakoSHy.

ОТ АВТОРА

Вероятно – а, скорее всего, наверняка, – заглавие вызовет у читателя скептическую усмешку. И действительно, как можно говорить о том, что мы не читали самое известное произведение в мировой литературе? Разве не о нем написаны тысячи книг и статей, разве не по нему чуть ли не с лупой ювелира прошлись все литературоведы мира, и разве можно назвать обделенным русскоязычного читателя, если в его распоряжении два десятка полных переводов этой пьесы (М. Лозинский, Б. Пастернак, А. Кронеберг, великий князь Константин Романов, А. Радлова и др.)?

Но среднему читателю, прошедшему Шекспира (или мимо него) в школе, не известно многое. Скорее всего, он, этот средний читатель, не знает, что целый ряд больших писателей (в этом ряду Лев Толстой и Томас Элиот) не считали «Гамлета» полноценным художественным произведением, отмечая композиционную невыстроенность, странную (по меньшей мере) прорисовку образов, временные противоречия и многие другие недостатки, не позволяющие видеть в пьесе образец литературного творчества даже для того времени. Впрочем, чтобы заметить странности «Гамлета» не нужно быть Толстым – достаточно элементарной внимательности.

Несколько лет назад, перечитав «Гамлета» не по принуждению, а из интереса, я обнаружил, что эта пьеса не просто произведение искусства. Даже по тем немногим отрывкам, которые я мог соотнести с известными мне историческими событиями, можно было сделать вывод, что передо мной – не совсем обычное литературное произведение. Перевод Лозинского считается самым точным, и, что особенно важно, он эквилинеарен (в нем соблюдено количество строк). Лозинского упрекают как раз за его копирование оригинала, что в среде переводчиков художественной литературы считается дурным тоном. Но как раз этот «недостаток» помог мне при прочтении. Множество темных мест, намеки, аллюзии, оставшиеся в тексте даже при таком добросовестном, «техническом» переводе, давали понять, что сама пьеса – лишь приоткрытая дверца, ведущая в главное хранилище Тайны. Потом уже, прочитав несколько книг о Шекспире, и проверяя гипотезы их авторов по тексту Лозинского, я вынужден был обратиться к английскому оригиналу. Только тогда, копаясь в словарях, и обнаруживая, что даже перевод Лозинского более чем поверхностен, я понял, – нужен новый перевод «Гамлета» (и всего шекспировского наследия) – и перевод этот должен быть в первую очередь научным, а потом уже художественным. Требуется составление огромного глоссария, вскрывающего весь объем информации, заложенный автором в свои произведения.

Нужно помнить, что во времена Шекспира процветало искусство стеганографии – умение скрывать в обычном тексте или рисунке сообщения, не предназначенные для глаз рядового читателя. Говоря современным языком, творцы прятали под файлом-крышей файл-сообщение, ради которого и создавалось произведение. Так вот, даже поверхностный взгляд на страницы первых английских изданий «Гамлета» (которые сегодня любой желающий может найти в Интернете) говорит о том, что послание Шекспира не прочитано в полном объеме до сих пор.

Конечно, я не ставил перед собой целью расшифровать все то, что Великий Бард пожелал скрыть. Это неподъемная задача для дилетанта, очень средне владеющего английским языком, ниже среднего знающего английскую литературу, почти не ориентирующегося в истории елизаветинской Англии. Но она вполне по силам профессионалам, в арсенале которых есть все необходимое – остается прибавить к этому интерес и готовность искать неожиданное там, где, как принято думать, все давно открыто. Я же хочу предложить любознательному и азартному читателю игру – испытать всего одну пьесу г-на Шекспира на емкость, и убедиться, что смысловой объем этого творения стремится к бесконечности. Это заявление – не банальность в духе «психологического» подхода, а слово «бесконечность» – не комплимент Шекспиру. Мы всего лишь констатируем наше бессилие перед бездной времени и нашего незнания, разделяющих нас и истинные цели автора.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕИЗВЕСТНАЯ ПЬЕСА НЕИЗВЕСТНОГО АВТОРА

I. ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМУ

Можно, конечно, сразу приступить к чтению «Гамлета», но вряд ли такая поспешность будет угодна читателям. Лишь те из них, кто интересовался жизнью Шекспира и его произведений, могут воспринять без вводной части все, что автор данной книги предлагает их благосклонному вниманию. Остальные, не имея представления о великом споре вокруг шекспировского наследия, об основных точках зрения на авторство шекспировского канона, о различных интерпретациях самой таинственной пьесы г-на Шекспира «Трагедия о Гамлете, принце Датском», просто не поймут, в чем новизна развитого в данной работе подхода. Поэтому нужно предварить наше чтение необходимым, пусть и кратким, обзором по истории предмета нашего исследования.

Шекспира знают все – даже те, кто ничего не знает. Конечно, степень знания Шекспира у всех различна – от имени на слуху до глубоких погружений в оставленное им литературное наследие. Этот таинственный автор оставил нам 36 пьес и цикл сонетов, мы со школы знаем его героев – Ромео и Джульетту, короля Лира и его дочерей, супругов Макбетов, ревнивого Отелло и других – ряд каждый может продолжить по мере своей начитанности. Говоря высоким слогом, Шекспир – мощный дуб, стоящий особняком, на опушке леса мировой культуры, и нет в литературе более символичной фигуры. Но, парадокс, – сегодня, увы, никто не может сказать с уверенностью: «Я знаю, кто такой Шекспир».

Сведения о его жизни и творчестве обратно пропорциональны его культурной значимости. Их почти нет. Дата рождения Шекспира точно неизвестна. В крестильном регистре церкви Святой Троицы в Страдфорде записано, что Gulielmus filius Johannes Shakspere (Гильельм сын Джона Шакспера) был крещен 26 апреля 1564 года. Днем рождения много позже условно принят день св. Георгия 23 апреля.

Родители Гильельма не умели ни читать, ни писать – Джон Шакспер оставил после себя несколько автографов-крестиков. Кроме Гильельма у Джона и Мэри Шаксперов было четверо выживших детей. Не осталось никаких сведений о том, какое образование получил Гильельм. Неизвестно даже, ходил ли он в школу. Подозревают, что учиться он начал, но вынужден был оставить школу из-за тяжелого финансового положения семьи. В то же время сообщается, что отец его был торговцем шерстью и весьма уважаемым горожанином – в 1570 и в 1576 годах он даже проявил заботу о получении фамильного герба (это честолюбивое желание было удовлетворено лишь в 1596 году стараниями Уильяма Шекспира).

В 18 лет Гильельм Шакспер женился на Энн Хэтуэй, которая была на 8 лет старше. Свадьба была вынужденной, поскольку Энн была на четвертом месяце. У пары в 1583 году родилась дочь Сюзанна, а в 1585-м – двойняшки Гамнет и Джудит. С этого времени начинается так называемый «темный» период в жизни нашего Шакспера. Одна смутная легенда, основанная на услышанной в Страдфорде в конце XVII века балладе, якобы, написанной самим Шекспиром, гласит, что около 1587 года Шакспер убил оленя в лесу сэра Томаса Люси из Чарликота, и был вынужден, оставив семью, бежать от судебного преследования в Лондон. Год исчезновения Шакспера из Страдфорда «угадан» по факту проезда через город в 1587 году актерской труппы, с которой, полагают, и ушел незадачливый охотник на оленей.

Первое лондонское появление Шекспира тоже не очень убедительно. В 1592 году драматург Роберт Грин (Robert Greene) в своей предсмертной автобиографии написал о некоем Shake-scene (Потрясателе сцены), назвав его «вороной-выскочкой, украшенной нашими перьями», полагающей, что она так же способна к белому стиху, как лучшие из поэтов. Грин назвал этого выскочку Johannes Factotum (Иоганн/Джон Доверенный слуга/Мастер на все руки). Мы еще вспомним это прозвище, а сейчас заметим, что современные исследователи сомневаются, что Грин говорил об актере Шекспире.

И только в июне 1593 года выходит в свет поэма William Shakespeare Венера и Адонис с посвящением юному графу Саутгемптону. В 1594 году имя Уильям Шекспир уже значится среди имен актеров труппы Лорда Чемберлена, дававшей спектакли перед Ее величеством Елизаветой I. С 1599 года Шекспир – пайщик нового театра «Глобус». Кроме фамилии на титульных листах и в театральных регистрах Шекспир больше ничем не выдает своего существования в творческом мире. (Мы не будем здесь перечислять все, что было опубликовано и сыграно на сцене под именем Шекспира – эта информация легкодоступна). Зато есть несколько свидетельств о его судебных тяжбах с должниками, о его покупках земли и недвижимости (покупка в 1597 году второго по величине дома в Страдфорде). Между 1611 и 1613 годами Шеспир возвращается в Страдфорд и, по мнению шекспироведов, перестает творить.

Он умирает 23 апреля 1616 года. В его завещании нет ни слова о книгах, зато есть вторая по качеству кровать, оставленная умирающим своей жене. После него не осталось ни писем, ни рукописей. Известно, что его дочь Джудит так и не научилась читать и писать. До нас дошли шесть его автографов на разных финансовых документах, и все шесть, по оценке Jane Cox, Хранителя бумаг Ее величества, сделаны разными почерками (точнее – разными людьми). Его смерть никак не отмечена современниками-поэтами. Никаких свидетельств того, что Гильельм из Страдфорда был знаменитым драматургом Уильямом Шекспиром, обладающим обширными познаниями, великолепно осведомленным о нравах и обычаях двора, обладателем уникального словаря в 22000 слов (тогда как самый лексически богатый Джон Милтон имел в своем распоряжении 8000 слов, а средний словарь жителей Страдфорда составлял около 500 слов).

В авторстве страдфордского Шекспира сомневались Марк Твен, Чарли Чаплин, Уолт Уитмен, Генри Джеймс, Джон Голсуорси, Зигмунд Фрейд, Чарльз Диккенс и другие именитые личности. Поиски «настоящего» автора приобрели особую напряженность уже в XIX веке. Вот ряд наиболее известных кандидатов: философ Фрэнсис Бэкон; Эдвард де Вер, 17-й граф Оксфорд; Кристофер Марло, поэт и шпион, погибший в 1593 году; Уильям Стэнли, граф Дерби; Джордж Карей, лорд Хансдон; Роджер Мэннерс, граф Ратленд; Мэри Сидни, графиня Пембрук; Джеймс Стюарт, король Шотландии, затем Англии; Роберт Сэсил, госсекретарь Елизаветы… Этот ряд включает в себя 57 персон – но борьба за первенство до сих пор идет с переменным успехом, в которой постоянными победителями выходят лишь «страдфордианцы» – приверженцы авторства Гильельма из Страдфорда. И побеждают они потому, что на их стороне имя «Шекспир», которое перевешивает любые находки «антистрадфордианцев». Одно только имя.

II. ЛЕВ ТОЛСТОЙ И ГОЛЫЙ ШЕКСПИР

Но не будем сейчас гадать, как на самом деле зовут Автора – перед нами стоит другая задача. Мы собираемся прочесть всего одну пьесу из тех 37, которые по общему признанию принадлежат перу Великого Барда. Но эта пьеса не менее таинственна, чем ее автор – в литературном мире она считается столь же неразрешимой, как проблема вечного двигателя в физике.

Вот, например, признание крупнейшего советского исследователя творчества Шекспира А. Аникста:

«Гамлет» – наиболее проблемное из всех творений Шекспира <...> представляет собой проблему также и в специальном литературоведческом аспекте. История сюжета, время создания пьесы и ее текст принадлежат к числу вопросов, к сожалению, не поддающихся простому решению. Некоторые существенные стороны творческой истории «Гамлета» являются своего рода загадками, над распутыванием которых давно уже бьются исследователи. <...> О «Гамлете» написано несколько тысяч книг и статей. Самое поразительное это то, что среди них трудно найти два сочинения, которые были бы полностью согласны в своей характеристике великого произведения Шекспира. Ни один шедевр мировой литературы не породил столь великого множества мнений…»

На самом деле эти слова Аникста не отражают всю глубину проблемы – так можно сказать о многих выдающихся произведениях мировой литературы. Есть более определенные высказывания, которые мы и приведем, чтобы читатель понял всю степень запутанности и недоумения, которые «Гамлет» внес (и продолжает вносить) в умы читателей. Вот еще несколько известных, ставших уже классическими цитат:

Иннокентий Анненский:

«Гамлет – ядовитейшая из поэтических проблем – пережил не один уже век разработки… Тайна Гамлета представляется мне иногда каким-то сказочным морским чудовищем. <…> Гамлет идет и на червяка анализа, хотя не раз уже благополучно его проглатывал. Попадался он и в сети слов, и довольно часто даже, так что если его теперь выловят, то не иначе, как с остатками этих трофеев. Впрочем, не ручайтесь, чтобы тайна Гамлета, сверкнув нам и воочию своей загадочной серебристостью, не оказалась на берегу лишь стогом никуда не годной и даже зловонной морской травы».

Томас Элиот в своей статье «Гамлет и его проблемы» (1919 г.), после анализа пьесы уверенно заявляет:

«В том, что материал не поддался Шекспиру, не может быть никаких сомнений. Пьеса не только не шедевр – это безусловно художественная неудача драматурга. Ни одно его произведение так не озадачивает и не тревожит, как «Гамлет». Это самая длинная из его пьес и, возможно, стоившая ему самых тяжких творческих мук, – и все же он оставил в ней лишние и неувязанные сцены, которые можно было бы заметить и при самой поспешной правке. <…> Под его пером тема вполне могла разрастись в трагедию … продуманную, цельную, как бы высвеченную солнцем. Но «Гамлет», как и сонеты, полон чего-то такого, что драматург не мог вынести на свет, не мог продумать или обратить в искусство».

Пытаясь хоть как-то разрешить противоречия пьесы – а основным противоречием все исследователи считают медлительность Гамлета, бесконечно откладывающего акт возмездия – Элиот и сам становится жертвой Шекспира, у его логики начинает «кружиться голова» – это заметно хотя бы по следующим словам:

«Гамлет столкнулся с тем, что испытываемое им чувство отвращения связано с матерью, но целиком это чувство мать не воплощает – оно и сильнее и больше ее. Таким образом, он во власти чувства, которого не может понять, не может представить в земной оболочке, и поэтому оно продолжает отравлять жизнь и заставляет его медлить с отмщением. …И как бы Шекспир ни менял сюжет, Гамлет не проясняет для него сути дела».

Исследователей всегда волновало и «безумие» Гамлета – зачем Шекспир делает на нем такой сильный акцент, не скрывается ли здесь еще одна тайна пьесы? Тот же Элиот приводит такое объяснение:

«…У Шекспира это не сумасшествие и не притворство. Здесь легкомыслие Гамлета, его игра словами, повторение одной и той же фразы – не детали продуманного плана симуляции, а средство эмоциональной разрядки героя».

Почти так же о «безумии» героя рассуждает в своей дипломной работе (1916 г.) будущий известный психолог Лев Выготский:

«Это как бы громоотводы бессмыслицы, которые с гениальной расчетливостью расставлены автором в самых опасных местах своей трагедии для того, чтобы довести дело как-нибудь до конца и сделать вероятным невероятное, потому что невероятна сама по себе трагедия Гамлета так, как она построена Шекспиром; но вся задача трагедии, как и искусства, заключается в том, чтобы заставить нас пережить невероятное, для того чтобы какую-то необычайную операцию проделать над нашими чувствами. <…> Безумие введено в таком обильном количестве в эту пьесу для того, чтобы спасти ее смысл. Бессмыслица отводится, как по громоотводу, всякий раз, когда она грозит разорвать действие, и разрешает катастрофу, которая каждую минуту должна возникнуть».

Перед нами наглядный пример того, как попытка рационально объяснить видимые иррациональности текста, не выходя за его пределы, заканчивается откровенной неубедительностью и многословием, скрывающим отсутствие ясного смысла. Шекспир-«пациент» ввергает самих «докторов» в состояние «затемненного» сознания – незаметно для себя они начинают строить объяснения в тех же иррациональных координатах, которые собирались преобразовать в простые и понятные.

Самым честным из всех дотошных читателей оказался Лев Николаевич Толстой – и позволить такое мог только он – тот, кто сознательно или подсознательно чувствовал себя Шекспиром современности. После собственных попыток штурма этой крепости, Толстой, так и не найдя разумных подходов, в своей статье «О Шекспире и о драме» просто-напросто разрубил этот литературный гордиев узел. Приведем мнение классика русской литературы по возможности полно, поскольку в своей антишекспировской статье Толстой сконцентрировал все основные противоречия, которые до сих пор беспокоят любого читателя «Гамлета».

«…Ни на одном из лиц Шекспира так поразительно не заметно его, не скажу неумение, но совершенное равнодушие к приданию характерности своим лицам, как на Гамлете, и ни на одной из пьес Шекспира так поразительно не заметно то слепое поклонение Шекспиру, тот нерассуждающий гипноз, вследствие которого не допускается даже мысли о том, чтобы какое-нибудь произведение Шекспира могло быть не гениальным и чтобы какое-нибудь главное лицо его в драме могло бы не быть изображением нового и глубоко понятого характера. Шекспир берет очень недурную в своем роде старинную историю о том, <…> с какой хитростью Амлет, ставший впоследствии королем Дании, отомстил за смерть своего отца Хорвендилла, убитого его братом Фенгоном, и прочие обстоятельства этого повествования, или драму, написанную на эту тему лет 15 прежде его, и пишет на этот сюжет свою драму, вкладывая совершенно некстати (как это и всегда он делает) в уста главного действующего лица все свои, казавшиеся ему достойными внимания мысли. Вкладывая же в уста своего героя эти мысли, <…> он нисколько не заботится о том, при каких условиях говорятся эти речи, и, естественно, выходит то, что лицо, высказывающее все эти мысли, делается фонографом Шекспира, лишается всякой характерности, и поступки и речи его не согласуются.

В легенде личность Гамлета вполне понятна: он возмущен делом дяди и матери, хочет отомстить им, но боится, чтобы дядя не убил его так же, как отца, и для этого притворяется сумасшедшим, желая выждать и высмотреть все, что делается при дворе. Дядя же и мать, боясь его, хотят допытаться, притворяется ли он, или точно сумасшедший, и подсылают ему девушку, которую он любил. Он выдерживает характер, потом видится один на один с матерью, убивает подслушивающего придворного и обличает мать. Потом его отправляют в Англию. Он подменивает письма и, возвратившись из Англии, мстит своим врагам, сжигая их всех.

Все это понятно и вытекает из характера и положения Гамлета. Но Шекспир, вставляя в уста Гамлета те речи, которые ему хочется высказать, и заставляя его совершать поступки, которые нужны автору для подготовления эффектных сцен, уничтожает все то, что составляет характер Гамлета легенды. Гамлет во все продолжение драмы делает не то, что ему может хотеться, а то, что нужно автору: то ужасается перед тенью отца, то начинает подтрунивать над ней, называя его кротом, то любит Офелию, то дразнит ее и т. п. Нет никакой возможности найти какое-либо объяснение поступкам и речам Гамлета и потому никакой возможности приписать ему какой бы то ни было характер.

Но так как признается, что гениальный Шекспир не может написать ничего плохого, то ученые люди все силы своего ума направляют на то, чтобы найти необычайные красоты в том, что составляет очевидный, режущий глаза, в особенности резко выразившийся в Гамлете, недостаток, состоящий в том, что у главного лица нет никакого характера. И вот глубокомысленные критики объявляют, что в этой драме в лице Гамлета выражен необыкновенно сильно совершенно новый и глубокий характер, состоящий именно в том, что у лица этого нет характера и что в этом-то отсутствии характера и состоит гениальность создания глубокомысленного характера. И, решив это, ученые критики пишут томы за томами, так что восхваления и разъяснения величия и важности изображения характера человека, не имеющего характера, составляют громадные библиотеки. Правда, некоторые из критиков иногда робко высказывают мысль о том, что есть что-то странное в этом лице, что Гамлет есть неразъяснимая загадка, но никто не решается сказать того, что царь голый, что ясно как день, что Шекспир не сумел, да и не хотел придать никакого характера Гамлету и не понимал даже, что это нужно. И ученые критики продолжают исследовать и восхвалять это загадочное произведение, напоминающее знаменитый камень с надписью, найденный Пиквиком у порога фермера и разделивший мир ученых на два враждебных лагеря».

Тем, кто читал «Гамлета» с пристрастием, приходится признать, что Толстой прав в своей резкой оценке этой пьесы. Но, принимая позицию адвоката Шекспира, нужно сказать, что яснополянский старец прав лишь в том случае, если рассматривать пьесу исключительно как художественное произведение. Тогда, учитывая законы классической драмы (которые, так или иначе, действуют и в современной драматургии), можно заметить, что «Гамлет» не отвечает требованиям этих законов по многим пунктам.

В качестве основной претензии выдвигается несоответствие темы (трагедия мести) и решения этой темы главным героем (полное бездействие при полной решимости отомстить). Отсюда – множество интерпретаций личности Гамлета – он и первый рефлексирующий герой, он и гуманист, ненавидящий насилие (при этом с легкостью убивающий Полония, посылающий на смерть Розенкранца с Гильденстерном), он и экзистенциалист, и философ – и просто злое, бесчувственное существо, сеющее вокруг смерть и хаос… Но все эти крайности сходятся в конце концов в личности самого Шекспира. Со времен Толстого ничего не изменилось – не в силах разрешить поставленную автором загадку, расшифровщики художественного ребуса оправдывают это тем, что мы имеем дело с творением истинного Гения, который создал не просто героя, а свое подобие – следовательно, поступки и психология этого героя так же недоступны для понимания простых смертных, как психология и поступки Гения, пути которого аналогичны божественным, а значит, неисповедимы. Как правило, в этом логическом тупике и заканчиваются путешествия всех психоаналитиков-литературоведов, которые они век за веком предпринимают с целью расшифровать личность принца Гамлета, персонажа пьесы.

III. «ГАМЛЕТ» И НАЧАЛА АНАЛИЗА

Существует и вторая категория читателей «Гамлета», которых, в отличие от первых – «астрологов» или «алхимиков» – я бы отнес к «астрономам» или «химикам» – то есть к людям, не рассматривающим непонятное творение Шекспира как художественный вымысел, игру авторской фантазии, а видящим в пьесе некую нелитературную задачу, которую Шекспир поставил и успешно решил. Эта категория считает, что в «темных» местах пьесы автор оставил будущим читателям ключ от дверей, закрытых им перед теми своими современниками, от которых он и хотел скрыть основной смысл своих писаний. И действительно, неужели автор, судя по его творчеству, обладающий огромными знаниями в самых различных направлениях искусства и науки того времени, мог не замечать тех бросающихся в глаза рядовому читателю (отнюдь не гению!) нарушений психологической и драматургической логик в его пьесе? Конечно, нет. Но тогда, чтобы получить хоть какие-то удовлетворительные результаты, нужно вывести пьесу из категории художественного произведения и рассматривать ее совсем в другой системе отсчета. И отсчет этот нужно вести от реальных событий, которые и послужили Шекспиру поводами для событий сценических.

Этот второй подход породил множество расшифровок «Гамлета», каждая из которых завершалась открытием нового кандидата в принцы датские. Так образовался целый ряд исторических лиц, послуживших, по мнению расшифровщиков, прототипами для главного героя шекспировской пьесы. На свет появилось множество Гамлетов – Эдуард де Вер (17-й граф Оксфорд), Филип Сидни (английский поэт), Джеймс Стюарт (король Шоландии, потом Англии), Фрэнсис Бэкон (известный ныне как английский философ), Роджер Мэннэрс (5-й граф Ратленд), Кристофер Марло (английский поэт и драматург), и многие другие. (Как правило, все кандидаты на роль Гамлета были также кандидатами на роль самого г-на Шекспира). Здесь невозможно даже перечислить все попытки «естественнонаучного» подхода, поэтому ограничимся двумя, самыми, на мой взгляд, интересными.

Прежде всего, эти две трактовки «Гамлета» интересны как примеры упомянутого «естественнонаучного» метода, примененного в литературоведении. В то же время, сведенные вместе, эти две версии демонстрируют, как важна в таких исследованиях правильно поставленная задача – от чего в исследуемом тексте мы идем, и что хотим получить «на выходе». Совершенно различные результаты, полученные двумя независимыми «читателями» говорят о том, что применение научного метода вовсе не означает гарантированно-верного итога, и это служит уроком для всех, кто намеревается предложить свой вариант решения этой, похоже «вечнозеленой» загадки.

Питер Д. Ашер (Peter D. Usher) из Пенсильванского государственного университета свое эссе «Преобразование Гамлета» («Hamlet’s transformation», Elizabethan Review Vol. 7, No. 1, pp. 48-64, 1999) начинает с того, что сразу уводит читателя с привычного пути. В отличие от предшественников, он не размышляет о психологии героя, не решает вопроса о его бездействии. Он предлагает нам сыграть эту пьесу совсем на другой сцене – и сценой автору идеи служит звездное небо.

«В 1543 году, – пишет Ашер, – книга De revolutionibus Николаса Коперникуса (1473-1543) полностью перевернула представление о космосе, выведя Землю из центра планетарной системы и вместо нее поместив туда Солнце. Уже в 1556 году гелиоцентрическая модель начала пускать корни в Англии и во времена Уильяма Шекспира (1564-1616) была уже принята». Далее он поясняет: «Я предложил аллегорическую интерпретацию, основанную на параллелях, которые существуют между событиями пьесы и соревнованием четырех главных моделей мира, существующих в начале семнадцатого столетия».

Эти четыре модели, по Ашеру, следующие: геоцентрическая Клавдия Птолемея; гибридная (Птолемей плюс Коперник) датского астронома Тихо Браге (1546-1601 гг.); гелиоцентрическая модель самого Коперника; модель английского математика и астронома Томаса Диггеса (1546-1595 гг.), который «разрушил» сферу неподвижных звезд и заявил о бесконечности Вселенной. Джордано Бруно (1548-1600 гг.) по Ашеру лишь проповедовал идеи Диггеса.

Ашер достаточно убедительно обосновывает свое предположение о том, что Шекспир был хорошо осведомлен обо всех четырех моделях мироздания, а двоих авторов мог знать даже лично. «В 1590 году Тихо прислал одному из наиболее ученых людей Англии Томасу Сэвилу две копии своей книги вместе с четырьмя копиями его портрета, который был гравирован на меди в Амстердаме в 1586 г. На портрете Тихо изображены <…> геральдические щиты, несущие имена предков Тихо – Sophie Gyldenstierne и Erik Rosenkrantz. Тихо попросил, чтобы Сэвил напомнил о нем Джону Ди и Диггесу, и предложил, чтобы некоторые превосходные английские поэты сочинили остроумные эпиграммы в похвалу его самого и его работы. <…> Хотсон доказал связь Шекспира с Томасом Диггесом. Не только Дадли Диггес (сын Томаса – И. Ф.) мог передать информацию, <…> но и его младший брат Леонард, который похвалил Барда в поэме в издании Большого Фолио 1623 г. Шекспир жил рядом с домом Диггеса, когда он был в Лондоне, а после того, как Томас Диггес умер в 1595, его вдова Энн вышла замуж за Томаса Русселла, кого Шекспир назначил своим душеприказчиком».

С помощью подобных рассуждений (где-то более, где-то менее доказательно) Ашер расшифровывает персонажей «Гамлета». Король Клавдий, конечно же, оказывается Клавдием Птолемеем, воплощая в себе еще царствующую, но уже отжившую геоцентрическую систему мира. Коперник, как таковой, в пьесе не персонифицирован, он «просвечивает» в желании Гамлета возвратиться в Виттенберг на учебу – этому желанию препятствует Клавдий, и Ашер объясняет, что именно виттенбергский университет был первым центром учения о гелиоцентрической системе Коперника. Тихо Браге воплощен в двойном имени его предков – Розенкранце и Гильденстерне, и их казнь в Англии символизирует преодоление гибридной теории датчанина Браге английским ученым Диггесом. Ну а принц Гамлет имеет своим прототипом, конечно же, самого Томаса Диггеса, развившего модель Коперника, все еще ограниченную сферой неподвижных звезд, до модели бесконечной Вселенной. Ашер объясняет и то, почему Шекспир должен был шифровать тему своей пьесы – ведь Джордано Бруно был сожжен за распространение идей о бесчисленности миров (хотя современные исследователи все более уверенно говорят о других причинах этого аутодафе).

Ашер находит неприметные на поверхностный взгляд детали текста, которые, действительно, можно рассматривать как доказательства. В сцене на кладбище он отмечает странную фразу могильщика «Адам копал» (Adam digged) и предполагает, что это относится к Адомару Диггесу, предку Томаса Диггеса. Тогда тема копания получает логическое продолжение (или, наоборот, начало) – Призрак отца Гамлета назван «старым кротом», который «проворно роет» – то есть речь, по мнению Швейцера, идет о династии «копателей» Диггесов.

Принц Фортинбрасс у Ашера также не остается без объяснения. Его поход в Польшу – воевать «маленький клочок земли» – говорит о привязке к могиле Коперника, а повеление похоронить Гамлета с почестями – о том, что учение Коперника-Диггеса восторжествовало.

Теория Ашера – а его логическое построение можно так назвать – имеет право на существование. Мало того, что она красива и оригинальна – она доказательна в тех координатах, которые выбрал ее автор. Он использовал сравнительный анализ, свел вместе реалии пьесы и выбранную им историко-научную ситуацию. Это уравнение и привело к похожим на правду результатам. Есть лишь одно «но» – Ашер оставил без внимания тот факт, что герои пьесы – не просто некие схемы, отражающие астрономические модели мира того времени – они, эти герои, находятся еще и в сложных человеческих отношениях.

Строго говоря, Ашер построил свое исследование на «трех китах» – перекличке пьесы и жизни по трем именам: Клавдий Птолемей – король Клавдий, Тихо Браге – Розенкранц и Гильденстерн (имена его предков), Томас Диггес – аналогия со словом digged (копал). Все остальное пришлось «натягивать», а то, что «натянуть» невозможно – просто игнорировать. И в этом – слабость всего построения. Однако, вполне возможно, что Шекспир действительно мог попутно отразить в «Гамлете» и эти, современные ему научные споры.

Несмотря на половинчатость ашеровской теории, будущим исследователям стоит позаимствовать у ее автора метод – сравнительный анализ текста, проводимый в исторических координатах. Очень часто профессиональные литературоведы, гуманитарии вообще, с большим предубеждением относятся к подобным «выходам» за пределы художественного текста, считая, что текст самодостаточен и требует для своего анализа лишь знания исторического контекста (реалии того времени, быт, привычки, особенности языка и пр.). Но мы знаем, чем обернулся такой подход к «Гамлету» – четырехсотлетней полемикой гуманитариев вокруг пьесы, от которой порой страдает сам Шекспир – как в случае с Вольтером или Толстым, по сути, обвинившими его в бездарности и безграмотности.

Перейдем ко второй версии прочтения «Гамлета», – она поможет нам дополнить свое представление о методе, который следует применять при исследовании этой загадочной пьесы.

В 2000 году в издательстве «Радуга» (Киев) была опубликована книга «У. Шекспир и М. А. Булгаков: невостребованная гениальность». У этой книги два автора, но нас сейчас интересует только ее шекспироведческая часть, аналитический этюд «Гамлет»: трагедия ошибок или трагическая судьба автора?», авторство которого принадлежит Альфреду Николаевичу Баркову (к огромному сожалению, Альфред Николаевич умер в январе 2004 года).

Автор предваряет свое прочтение объяснением позиции, с которой он намерен провести разбор «Гамлета». Он постулирует, что «из-под пера гениальных писателей в принципе не может выйти ничего такого, что не имело бы композиционного значения. То есть, что противоречия и нестыковки — вовсе не следствие авторской небрежности, а свидетельство наличия в произведении более высокого уровня композиции».

Применяется понятие «мениппеи» (произведено М. Бахтиным от «мениппова сатира») – литературного произведения особого рода, характеризующегося тем, что «…используется совершенно иной способ подачи материала — через посредника-рассказчика, который выступает в роли самостоятельного персонажа. <…>Титульный автор как бы «делегирует» ему свои права по ведению сказа и формированию композиции. В наиболее «ярких» случаях — как раз тех, когда содержание произведения знаменитого автора остается неразгаданным — такой персонаж занимает позицию, не совпадающую с позицией автора».

Все это, пишет А. Н. Барков, приводит к появлению «на общем текстовом материале нескольких автономных фабул и сюжетов, представляющих собой образы всего произведения, спроектированные с разных позиций (точек зрения)».

А. Н. Барков отмечает основные фабульные несоответствия и противоречия, которые вызывают вопросы и у «официальных» шекспироведов (Гамлету в начале пьесы – 20 лет, в конце – 30, и др.), и приходит к выводу, что наличие двух ипостасей принца обусловлено двумя фабулами, одна из которых «вставная».

«Таким образом, – заключает Барков, – задача исследования обретает конкретную формулировку:

— при наличии «вставной пьесы», в корпусе мениппеи должен действовать рассказчик — особый персонаж, который, «выдавая» себя за Шекспира, ведет повествование, включив в него вставное произведение. <…> Решить ее можно двумя путями:

— анализом строфики произведения (текст вставной пьесы должен стилистически отличаться от основного);

— выявлением как можно большего количества противоречивых моментов, на основании которых реконструировать «истинные» биографии героев, отграничив их от биографий соответствующих им персонажей вставной пьесы».

Действительно, строфика произведения сама подсказывает принцип деления – и это видит даже неискушенный читатель – нерифмованный пятистопный ямб перемежается прозаическими вставками. Проза, предполагает Барков, «это основной текст, в котором все биографические сведения о персонажах являются «подлинными», они соответствуют «жизненным реалиям». Все, что написано пятистопными ямбами, — вставная драма, «Мышеловка», которую рассказчик так вмонтировал в собственный прозаический текст, что у читателя создается иллюзия цельности текста и единства действия».

Далее, путем анализа противоречий между двумя фабулами, Барков выстраивает истинную, по его мнению, фабулу, которую и скрыл Шекспир в своей мениппее.

По свидетельству могильщика, принц Гамлет рожден в день битвы между королем Дании Гамлетом и королем Норвегии Фортинбрассом. После победы король Гамлет забирает себе не только земли Фортинбрасса, но и его вдову Гертруду и ее новорожденного сына. На вдове он женится, фортинбрассовского сына усыновляет и делает наследником. По Баркову старый Гамлет и король Клавдий – в реальности одно и то же лицо, которое раздваивается в глазах читателя из-за двух, сведенных воедино фабул. У этого Гамлета-Клавдия есть незаконнорожденный сын по имени Клавдио – так в стихотворной части зовут того, кто передает гонцу письма от принца Гамлета королю. Но в пьесе есть указание и на то, что эти письма передает Горацио, а это значит, логически рассуждает Барков, что Горацио и есть тот самый Клавдио – сын короля Клавдия-Гамлета.

Горацио – тайный противник наследного принца Гамлета. «Соперничество по поводу претензий на трон — это еще не все. Следует учесть и соперничество в отношении Офелии — Гамлет ее любил, но девственность ее нарушил Горацио». Горацио по Баркову не только нарушил девственность Офелии, в результате чего она оказалась беременной – он, скрывая свой поступок, убил Офелию (был последним, кто видел ее живой, поскольку ушел с ней, выполняя поручение короля присмотреть за сошедшей с ума девицей). Злодей Горацио убивает и Полония, отца Офелии, и сваливает это убийство на Гамлета. Сам король Клавдий-Гамлет знает о проделках своего сына и решает спасти принца Гамлета, отправив его в Англию с друзьями детства Розенкранцем и Гильденстерном. Принц Фортинбрасс помогает своему младшему брату – перехватывает корабль и возвращает Гамлета обратно в Данию. Сама смерть Гамлета – под вопросом, поскольку о том, что Гамлет погибает, нет ни слова в прозаической части – стихотворную же часть, в которой рассказывается о гибели Гамлета, по мысли Баркова, написал сам Гамлет.

Проведя анализ, Барков приходит к сложному, на мой взгляд, выводу, что рассказчиком в пьесе-мениппее является Горацио, который «строит повествование таким образом, чтобы обернуть сатиру против самого автора — Гамлета. Это и есть содержание его интенции, и именно эта анти-гамлетовская интенция является объектом не только изображения, но и сатиры принца. То есть, в своей пьесе Гамлет описывает, как не совсем порядочный «некто» создает сатирическое произведение, направленное против него самого, Гамлета. <…> Теперь мы знаем, что текст романа Шекспира «Гамлет» — это коллаж, как бы созданный Горацио. Большая часть текста этого коллажа представляет собой вышедшие из-под пера Гамлета пятистопные ямбы; при создании своей анонимки Горацио и рад был бы перевести в стихи и свою собственную речь, чтобы окончательно замаскировать подлог, да вот Бог не дал ему дарования, и он просто вынужден использовать прозу — авось-де читатель спишет это обстоятельство на небрежность Шекспира, именем которого он прикрывается».

Но исследование Баркова на выяснении истинной фабулы пьесы-мениппеи не заканчивается. Анализируя сцену на кладбище, он заключает: «два персонажа — Гамлет и могильщик — выполняют одну и ту же функцию доведения до читателя информации, увидевшей свет под псевдонимом «Шекспир»... Сразу две фигуры, с которыми автор «Гамлета» отождествляет себя самого?». Далее исследователь расшифровывает слова могильщика о таннере (кожевнике), тело которого пролежит в могиле все 9 лет, прежде чем сгниет. Барков пишет: «...Принимаем за точку отсчета год регистрации текста «Гамлета» — 1602 год; отнимаем 9 «прожитых после смерти» лет и получаем предположительную дату смерти «таннера» — 1593-й год.

30 мая 1593 года трагически погиб ровесник Шекспира, гениальный поэт и драматург Кристофер Марло, которого специалисты по его творческому наследию называют «таннером» (его отец был сапожником и занимался выделкой кож)».

Итак, после выстраивания новой фабулы, которое было проведено, исходя только из реалий текста, Барков открывает дверь в Историю, и начинает примерять маски персонажей на реальных исторических героев. Он идентифицирует Гамлета (он же могильщик), как истинного автора пьесы Кристофера Марло, «не лежащего в своей могиле» с года его мнимой смерти в 1593 году. На самом деле, доказывает Барков, Марло был незаконнорожденным сыном королевы Елизаветы и ее фаворита Роберта Дадли. Роль Горацио Барков отводит графу Эссексу, пасынку Дадли, под началом которого трудился законспирированный своей «смертью» разведчик Марло. Фрэнсис Бэкон (которого бэконианцы утверждают в роли Гамлета) в барковской версии получает роль принца Фортинбрасса, оказываясь, таким образом, третьим братом «Гамлетом».

Вот такой расклад героев и их прототипов представляет читателю Альфред Барков. Однако сразу бросается в глаза, что идея сравнительного литературно-исторического анализа скорее всего возникла у автора только вместе с догадкой о таннере-Марло, уже после того, как была выстроена новая фабула. Мы видим два последовательных, но не связанных логически этапа. Сначала в «самодостаточном» тексте были найдены две фабулы и проведен их сравнительный анализ, в результате которого образовалась объединяющая фабула, включающая в себя отношения героев-антагонистов, и, таким образом, объясняющая противоречия пьесы. Потом, при появлении одного исторического лица, потребовалось наложить историческую ситуацию на уже созданную ситуацию драматургическую.

Вот здесь и произошел сбой исследовательского метода. Тем более что человеческий фактор оказался сильнее научной объективности – обнаружив упоминание о Марло, Барков просто назначил его Гамлетом и Шекспиром одновременно. Остальных же героев пришлось расставлять на свободные места, приводя в подтверждение подвернувшиеся под руку аргументы, и оправдывая натяжки тем, что перед нами – все-таки литература. Вот пример некоторых опрометчивых «уравнений» А. Баркова: «Высокомерный и властолюбивый, Эссекс тоже ведь боролся с канцлерами королевы за власть при троне — даже поднял мятеж, за что и поплатился жизнью. Правда, в случае Горацио и Полония все произошло как раз наоборот, но ведь на то и фабула художественного произведения».

Здесь имеется в виду, что в жизни Эссекс был казнен за свой мятеж против королевы, а его сценический двойник Горацио не только остался жив, но еще смог переписать произведение Гамлета, выставив того в неприглядном виде. При таких доказательствах (с точностью до наоборот) поверить в правдоподобие прототипов почти невозможно. Подозрительно и положение о том, что Горацио в силу своей поэтической бездарности смог написать свои вставки лишь «презренной» прозой. Этот вывод вызывает сомнение не только потому, что прототип Горацио (по Баркову) граф Эссекс сам писал неплохие стихи, но и потому, что проза в пьесе по определению самого Баркова отражает реальные события, тогда как Горацио (опять по определению Баркова) ставит целью своими прозаическими вставками исказить реальные события. Это – очень серьезное противоречие, заложенное автором версии прямо в основание своего исследования.

Однако сам метод, примененный Барковым – выявление составной структуры текста, и разрешение противоречий посредством сравнительного анализа двух версий от двух авторов (поэтической и прозаической) – этот метод очень плодотворен. Его использование (даже не выходя за пределы текста) помогло Альфреду Баркову выявить многие незамеченные ранее детали пьесы, что позволяет утверждать: Шекспир действительно «укрыл» в своей пьесе некое сообщение, присутствие которого и создает все те проблемы, о которых спорят и профессионалы и любители.

IV. «ГАМЛЕТ» КАК МЫ ЕГО ПОМНИМ

Для того чтобы не начинать с места в карьер, освежим в памяти историю, рассказанную Шекспиром в традиционном ее понимании. (Конечно же, для дальнейшего соучастия в расследовании вдумчивому читателю рекомендуется иметь полный текст пьесы в переводе Лозинского, а знатоку английского – оригинальные тексты 1603, 1604 и 1623 годов издания). Итак, Трагедия Гамлета, принца Датского в конспективном изложении – так, как она остается в памяти после обычного, «школьного» чтения.

Принц Гамлет вызван из виттенбергского университета на похороны умершего отца – короля Гамлета-старшего.

Спустя два месяца, накануне свадьбы своей матери с новым королем Клавдием (братом умершего), принц встречается с призраком своего отца, узнает, что тот подло отравлен собственным братом. Гамлета-младшего охватывает жажда мести.

Он притворяется сумасшедшим, чтобы никто не догадался о его осведомленности. Знает о мнимости его безумия только верный Горацио. Даже любящая и любимая Офелия не удостоена правды. Чтобы развлечь Гамлета, король с королевой вызывают в Эльсинор его друзей детства Розенкранца и Гильденстерна, вместе с которыми прибывает знакомая принцу актерская труппа.

Гамлет с помощью актеров создает пьесу «Мышеловка», в которой рассказывается история отравления некоего герцога собственным племянником.

Публичный просмотр пьесы завершается скандалом – уязвленный Клавдий покидает зал, мать принца возмущена, сцена объяснения в материнской спальне заканчивается убийством приближенного Полония, которого Гамлет закалывает, приняв его за подслушивающего Клавдия. Трагедия в том, что Полоний – отец Офелии. Девушка сходит с ума от горя.

Король отсылает Гамлета в Англию, его сопровождают Розенкранц и Гильденстерн с письмом-указанием английскому королю казнить Гамлета. Принц раскрывает замысел Клавдия, крадет письмо и переделывает его. Корабль подвергся нападению странных пиратов, которые увозят только Гамлета и доставляют его обратно в Данию. Друзья же детства плывут в Англию навстречу своей смерти, которая последует по подделанному Гамлетом приказу Клавдия.

Сын Полония и брат Офелии Лаэрт прибывает из Франции, узнает от Клавдия, кто виновник смерти отца, и совместно с королем разрабатывает план убийства Гамлета.

Оставленная без присмотра умалишенная Офелия случайно упала в ручей и утонула. Из разговора могильщиков на кладбище читатель понимает, что она покончила с собой.

Последнее действие – соревновательное пари. Клавдий ставит шесть лошадей против шести рапир с амуницией, выступая на стороне Гамлета против Лаэрта. Поединок заканчивается четырьмя смертями. Гамлет и Лаэрт поразили друг друга отравленным самим же Лаэртом клинком, королева Гертруда случайно хлебнула отравленного Клавдием вина, Клавдий убит Гамлетом.

Сразу после смерти главных героев появляется принц Фортинбрас – сын норвежского короля, убитого старшим Гамлетом 30 лет назад. Молодой Фортинбрас случайно проходил мимо с войском, возвращаясь из польских земель, где отвоевывал спорный кусок территории. Тут же, по праву единственного наследника он принимает власть над Датским королевством.

Finis.

Любая научная теория есть результат внимательного чтения Текста, который написал, условно говоря, Бог. Таким образом, ученый выступает как читатель и толкователь «божественного» произведения, и его методы совершенно спокойно могут быть взяты на вооружение исследователями текстов литературных – особенно, если эти произведения самим наличием бросающихся в глаза противоречий и «неувязок» требуют поиска истинной фабулы, – а, значит, и смены привычного представления о сюжетно-фабульной структуре. Стоит добавить лишь, что здесь речь идет о произведениях умных авторов – они знают ту грань, на которой нужно остановиться, чтобы внимательный читатель мог понять все зашифрованное и недосказанное.

Отсюда – постулат, которым я намерен пользоваться при разборе «Гамлета». Он гласит: авторский текст абсолютно выверен. Это означает, что все так называемые неувязки – непонятные слова, сбивки в использовании местоимений, невнятность многих фраз и т.п. – все это является ключом к скрытому смыслу, а не огрехами рассеянного творца.

Необходимая оговорка: вышеприведенный принцип является сильным. Так в науке называются положения, объясняющие все «одним махом». Конечно, наш сильный принцип – палка о двух концах, и с его помощью мы, сами того не заметив, можем «перешекспирить» самого Шекспира, прийти в своем мелочном копании к совершенно неверным выводам, – но это не так уж страшно. Главная задача данной работы – показать, что в давно, казалось бы, опустошенной гробнице принца Датского остались нетронутые тайники. Начиная наше чтение, нужно отдавать себе отчет, что порой мы будем заходить в тупики, обусловленные нехваткой знаний – лингвистических, исторических, мифологических и др. Выбираться из этих тупиков, чтобы продолжать двигаться дальше, зачастую придется самыми невероятными и сомнительными путями, опираясь на шаткие предположения и даже заполняя пробелы наших знаний откровенными домыслами. Но таковы извилистые тропинки любого исследования. Сознаю, что двигался почти наощупь, поэтому ни в коей мере не считаю все изложенное ниже научным абсолютом. Каждая книга должна становиться ступенью для следующих энтузиастов – и пусть они придут, заметят ошибки, укажут верные решения.

Должен извиниться перед читателем за все ожидающие его неудобства. Обилие цитат и оставляемые в тылу загадки, наверное, вызовут раздражение, но я так и не смог найти более выгодную подачу материала. Перебрав несколько вариантов, все же остановился на последовательном терпеливом чтении со словарем (так образуется первая часть уравнения), с переходом в историю прилежащей к «Гамлету» эпохи (вторая часть), и с последующим сравнением этих двух частей. Иначе целостной картины не получается.

Завершая вступительную часть, должен напомнить, что научный метод исследования основан на принципе уравнения – если мы по отдельности определили два способа выражения исследуемой ситуации, то их приравнивание позволит нам найти искомые неизвестные. В нашем случае уравнение состоит из литературной и исторической частей, а под неизвестными подразумеваются реальные исторические лица, скрытые в пьесе за именами литературных героев.

Но, прежде чем приступить к решению, необходимо составить собственно уравнение. Начнем с его левой части, которая должна состоять из тех фактов, которые мы обнаружим про внимательном чтении и которые должны быть заново объединены в мало-мальски цельную конструкцию. А уж недочеты этой конструкции, надеюсь, прояснятся при сравнении ее с правой частью, которая существует независимо от нас и называется Историей.

Перед тем, как углубиться в разбор, я должен предупредить читателя, что не собираюсь «гнуть» какую-либо определенную линию. Читая некоторые новые работы по исследованию творчества Шекспира, можно видеть, что подача материала в большинстве случаев тенденциозна – авторы часто подгоняют факты под ими самими заданную концепцию, искажая или укрывая те из них, которые не укладываются в прокрустово ложе авторской идеи. Мы же постараемся просто внимательно читать, по мере возможностей проясняя (или пытаясь прояснить) то, что нам кажется существенным для понимания шекспировской тайны, и только по прочтении попробуем свести разрозненные находки в более-менее целостную картину. Конечно, накопление материала неизбежно влечет формирование определенной концепции, которая со временем сама начинает управлять отбором поступающей информации. При всей авторской жажде объективности, справиться с комплексом Прокруста почти невозможно, поэтому читателю предлагается не терять бдительности.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧТЕНИЕ СО СЛОВАРЕМ

I. ПРОЛОГ КАК ЭПИЛОГ,

ИЛИ ПРОЗА-ПАРАЗИТ В СТИХОТВОРНОМ ТЕЛЕ

Начнем с того, чем пьеса заканчивается. Вспомним слова Горацио сразу после воцарения Фортинбрасса:

Горацио:

И я скажу незнающему свету,

Как все произошло <...>

...Все это

Я изложу вам.

Фортинбрасс:

Поспешим услышать

И созовем знатнейших на собранье.

А я, скорбя, свое приемлю счастье;

На это царство мне даны права,

И заявить их мне велит мой жребий.

Горацио:

Об этом также мне сказать придется

Из уст того, чей голос многих скличет;

Но поспешим <...>

(перевод М.Лозинского)

Воспользуемся английским текстом (вторая, наиболее полная редакция «Гамлета» 1604 года издания). Последняя фраза вышеприведенной цитаты (3891-я строка) выглядит так:

«But let this same be presently perform'd.» (Но давайте именно это немедленно представим/сыграем).

В первой редакции 1603 года еще определеннее: «...looke vpon this tragicke spectacle» (...посмотрим сей трагический спектакль).

У Лозинского же от всей строки остается «Но поспешим».

Перед нами не что иное, как перенесенный в конец пьесы пролог, и Горацио выступает не только в роли Пролога – актера, заявляющего тему предстоящего представления, – но и рассказчиком, по существу, автором пьесы, которую он готов сейчас же представить новому королю Дании Фортинбрассу. Но мы уже заметили, что пьеса делится на поэтическую и прозаическую части, и должны быть осторожны в вопросе авторства. Пока что мы можем говорить лишь о том, что Шекспир назначил своего героя Горацио «сочинителем» поэтической версии. Этот факт, кстати, не находит объяснения у Баркова – действительно, если автором стихов пьесы является Гамлет, зачем ему вводить в свое сочинение еще и автора Горацио? А ведь именно в поэтической версии умирающий Гамлет говорит:

«…Горацио, я гибну;

Ты жив; поведай правду обо мне

Неутоленным».

Мало того, он поручает Горацио передать Фортинбрассу самое ценное – собственный голос за избрание Фортинбрасса королем Дании:

«Избрание падет на Фортинбраса;

Мой голос умирающий – ему;

Так ты ему скажи…»

Итак, в самом конце пьесы (а, по сути, в ее прологе) Горацио заявляет себя самым близким другом принца Гамлета, его душеприказчиком, которому умирающий принц дал право рассказать обо всем, что произошло, и объявить его последнюю волю. Но так как весь этот диалог происходит в самом конце пьесы, то читатель вправе предполагать, что закончил читать именно тот поэтический вариант событий, который рассказал Фортинбрассу Горацио. И это сразу меняет наше отношение к пьесе. Шекспир сделал тонкий литературно-психологический ход – теперь мы вынуждены вернуться и перечитать пьесу заново, уже зная о том, что автором стихотворной части является Горацио.

В связи с «половинным» авторством Горацио – небольшое отступление в профессиональное литературоведение. Известный шекспировед Михаил Морозов в своей книге «О Шекспире» привел пример мучений переводчиков (да и самих носителей языка) с текстами Барда. Это лыко в нашу строку. Речь идет о двух строчках в самом начале пьесы (пер. Лозинского):

27 Bar. Say, what is Horatio there?

(Барнардо: Что, Горацио с тобой?)

28 Hora. A peece of him.

(Горацио: Кусок его.)

Морозов пишет: «…В переводе «Гамлета» Лозинским … Горацио … в ответ на вопрос Барнардо, он ли это, дает следующий таинственный ответ: «Кусок его». Не более понятно и у Радловой: «Лишь часть его». Эта бессмыслица имеет за своими плечами почтенное прошлое. …«Отчасти» (Кронеберг). «Часть его» (Кетчер). …«Если не весь, то частица его» (Каншин). Переводчики как бы боялись принять определенное решение». Морозов сомневается в современном ему толковании Довера Уилсона (носителя языка!), «согласно которому Горацио шуточно намекает, что замерз и обратился в ледышку». «Лично нам кажется, – пишет Морозов, – что … прав был Полевой, когда перевел: «Я за него».

Теперь и мы можем вмешаться в этот странный спор – странный потому, что, оказывается, по этому вопросу нет единогласия и среди английских шекспироведов. Учитывая наше предположение о том, что автором стихотворной части пьесы является Горацио, и принимая во внимание, что a peece (piece) кроме части/куска означает и небольшое литературное произведение, пьесу, мы теперь «с полным правом» можем перевести A peece of him как Пьеса от него, Его пьеса! Впрочем, это не принципиально, и мы не призываем относиться к такому переводу слишком серьезно… Кажется, и так достаточно доказательств тому, что пьеса (стихотворная ее часть) действительно его, Горацио.

Принято считать, что опечатки, которых множество в прижизненных изданиях Шекспира, есть всего лишь следствие нерадивости наборщиков и невнимательности редакторов. Вполне возможно это так в действительности. Но кто даст гарантию, что некоторые из них не задуманы самим автором? Такой гарантии нет, поэтому придется рисковать, обращая внимание на некоторые «говорящие» опечатки и пытаясь их расшифровать.

В первой редакции 1603 г. имя Горацио несколько раз пишется как «H oratio» (так к нему обращается Гамлет) – и это не ошибка наборщика, как думают многие. Литера «H» в латинском языке заменяла некоторые часто употребляемые слова, такие как habet (хранить), heres (владелец, наследник); в свою очередь oratio означает речь, дар речи. Учитывая аналогию с именем римского поэта Горация, можно предполагать, что шекспировский Горацио заявлен в пьесе в двух ипостасях – как хорошо владеющий поэтической речью и как хранитель речи Гамлета, свидетель и участник событий, который о них расскажет. Там же сам Гамлет подается как H amlet – что можно перевести как литературный наследник принца Амлета, героя повести XII века Саксона Грамматика, в которой впервые появился сюжет о датском принце, мстящем за смерть отца. В свою очередь Амлет восходит к Омлоти. Михаил Морозов пишет: «Исследователи разложили это слово на составные части; собственное имя Анле и Оти, что значит «неистовый», «безумный».

Тогда H amlet может означать наследник Анле-сумасшедшего. Кто этот сумасшедший, которому наследует наш герой, пока неясно, как неясно вообще, имеет ли право на жизнь такая трактовка имени. Но мы должны быть терпеливыми – впереди ждут ребусы куда более сложные.

Итак, мы определили, что в условном пространстве шекспировской пьесы разворачивается внутреннее представление, автором которого, как оказалось, является Горацио. Самое простое – предположить, что под именем Горацио Шекспир вывел себя, и рассматривать всю пьесу сквозь этот обманчиво-прозрачный кристалл. Однако не будем торопиться – мы еще не поняли, какую роль играют прозаические вставки.

Строгий филолог здесь не преминет сделать замечание – если речь идет о мениппее, то правильнее говорить о прозаическом тексте, куски которого скреплены стихотворными вставками. Именно так, в классическом, «менипповом» духе, и рассматривал пьесу Шекспира Альфред Барков. Но мы, будучи полными профанами в филологии, все же не станем торопиться с исправлением нашего «обратного» посыла.

Вспомним о времени появления «Гамлета». Историки литературы относят его создание ко времени между 1598 и 1602 годами. В списке произведений Шекспира, опубликованном в 1598 году «Гамлета» еще не было, а в июле 1602 года «Месть Гамлета, принца Датского» была зарегистрирована в Палате книготорговцев. Первая печатная версия датируется 1603 годом, вторая – значительно расширенная – 1604-м, но есть достоверные свидетельства, что эта пьеса уже игралась в 1601 году. А отрезок английской истории 1601-1603 гг. чрезвычайно значителен. Он начинается неудачным восстанием (8 февраля 1601 года) под водительством графа Эссекса, фаворита королевы Елизаветы (до сих пор нет единого мнения – был ли он любовником престарелой королевы или ее незаконнорожденным сыном). Восстание было подавлено в самом начале, и графа по указу королевы казнили. Сама Елизавета пережила своего любимца на два года. В 1603 году она умирает, и власть ее переходит к Якову (Джеймсу) VI, королю Шотландии и сыну Марии Стюарт, казненной Елизаветой в 1587 году.

Пьеса, созданная в такое исторически сложное, переломное время просто обязана нести в себе отношение автора к событиям, свидетелем или участником которых он был. Но в то время сделать это напрямую было просто невозможно – существовал даже королевский указ, накладывающий запрет на отображение в пьесах действующих монархов и других лиц королевской фамилии. В таких жестких цензурных условиях не могло не процветать уже упомянутое искусство стеганографии – и о нем нужно помнить, чтобы вставная проза превратилась из авторского огреха в полное смысла сообщение, вложенное в поэтический текст. Конечно, это не утверждение, а, пока лишь предположение – но предположение самое естественное.

Здесь следует добавить, что Шекспир в случае с «Гамлетом» (как, впрочем, в случаях с большинством его пьес) «пришел на готовенькое» – я не имею в виду историю датчанина Саксона Грамматика (Saxo Grammaticus, Gesta Danorum или Historia Danica, XII в.), или ее пересказ французом Бельфоре (François de Belleforest, Histoires Tragiques, 1576), – но говорю о пьесе, созданной в конце 80-х – начале 90-х годов XVI столетия. Все исследователи единодушно приписывают авторство того «Пра-Гамлета» Томасу Киду (1558-1594), английскому поэту и драматургу. Есть упоминание, что этот «Гамлет» шел на сцене в 1589 году. Кстати, это Кид, автор «Испанской трагедии» впервые ввел в английскую драматургию темы мести и призрака, вещающего правду, а также пьесу в пьесе. В 1593 году могущественный Тайный совет пытками выбил из него показания на Кристофера Марло, с которым Кид некоторое время жил в одной комнате. Нужно заметить, что Марло первым применил в английской драме прозо-поэтическое мениппейное деление.

С достаточной уверенностью можно сказать, что скелетом поэтического «тела» нашего «Гамлета» послужил сюжет, знакомый тогдашнему зрителю. Похоже, говорят шекспироведы, что это пересказ пьесы Кида, исполненный Шекспиром в своей творческой манере. В таком случае мы можем считать, что в чужую, по сути, пьесу Шекспир внедрил прозу-паразита, несущую собственную смысловую нагрузку, и поддерживающую свою жизнеспособность сюжетной кровью пьесы-хозяина. Сравнение, конечно, неблагозвучное, однако фактически оправданное.

Итак, вслед за Альфредом Барковым, мы поделили пьесу на две части – поэтическую, автором которой Шекспир «на наших глазах» назначил Горацио (так предварительно мы считаем, исходя из пролога-эпилога), и прозаическую, автора которой мы пока не знаем, но подозреваем, что в прозе изложена версия событий, отличающаяся от версии Горацио.

Что касается правил мениппеи, то я все же настаиваю: в данном случае вставной является проза – потому что вставлена она в пусть и откорректированный, но чужой, стихотворный текст «Пра-Гамлета», хорошо знакомый театральному зрителю елизаветинской эпохи.

И еще: по правилам античной мениппеи стихотворная часть произведения всегда является своего рода ложью, в которой объект сатиры восхваляется, тогда, как в прозе описывается истинное отношение автора к своему герою. Будем считать, что Шекспир в своей пьесе не отступил от хорошо известных ему правил менипповой сатиры. С этим убеждением и приступим к чтению прозы «Гамлета».

II. КАК ПОЛОНИЙ ЗАБЫЛ СЛОВА

Теперь, имея хоть какое-то представление о литературно-политическом контексте, в котором родился «Гамлет», начнем читать пьесу, часть из которой по горячим следам написал, как это следует из пролога-эпилога, друг погибшего принца Горацио (и вообще, единственный из главных действующих лиц оставшийся в живых!). Но читать мы будем, как уже было сказано, в основном вставное прозаическое «сообщение». Именно оно вносит в наше восприятие смысловые «помехи», тем самым, обращая наше внимание на то, что события в «Датском королевстве» развивались не совсем так, как об этом повествует Горацио новому королю Фортинбрассу. Если проанализировать пьесу, разделяя прозу и поэзию, то сразу бросается в глаза, что почти все отмеченные исследователями противоречия заложены как раз в этом прозо-поэтическом делении. Даже при беглом прочтении становится ясно, что именно проза есть причина отклонения шекспировского «Гамлета» от обычной театральной постановки в сторону литературного тайника, где хранятся отнюдь не литературные секреты.

Первый акт пьесы (а деление пьес на акты ввел поэт Бен Джонсон уже после смерти Шекспира) – это завязка сюжета-ширмы, в котором призрак рассказывает Гамлету о преступлении Клавдия, задавая тему мести. Он полностью написан пятистопным ямбом, без примесей прозы. Второй начинается со сцены, где Полоний (Polonius) дает задание слуге Рейнальдо следить во Франции за своим сыном Лаэртом (Laertes). Это место, между прочим, тоже выглядит загадкой – зачем отец поручает своему слуге следить за своим родным сыном?

И вот первая вставка – Полоний вдруг запинается (еще ямбом):

(942-3) And then sir doos a this, a doos,

(И тотчас будет он... он будет...), – и продолжает прозой:

what was I about to say?

(Что это я хотел сказать?)

(944) By the masse I was about to say something, Where did I leaue?

(Ей-богу, ведь я что-то хотел сказать: на чем я остановился?)

(пер. М. Лозинского).

Дальше – снова ямб.

Очень важный момент – достаточно мимолетный, чтобы не обратить на него рассеянного внимания, но заметный для тех, кто настроен на поиск. Этих двух строчек хватает, чтобы понять – Полоний забыл слова! Вдруг выясняется, что пространство произведения по-крайней мере двухэтажно – условная жизнь на сцене в постановке пьесы-прикрытия и жизнь закулисная, реальная, в которой говорят прозой и в которой герои, по-прежнему скрытые от зрителя именами-масками решают какие-то иные (в отличие от сценическо-поэтических) проблемы. То, что говорящий ямбом Полоний вдруг сбивается на прозу, говорит о том, что проза и есть та реальная жизнь, в которой живут актеры, играющие в стихотворной пьесе Горацио.

Следующая вставка (II,2) тоже замаскирована. Полоний читает Клавдию и Гертруде письмо, которое, по его словам, безумный Гамлет написал Офелии:

1137 To the Celestiall and my soules Idoll, the most beau-

1137-9 tified Ophelia, that's an ill phrase, a vile phrase,

1139-40 beautified is a vile phrase, but you shall heare: thus in

1140-1 her excellent white bosome, these &c.

(К Божественной, идолу моей души, преукрашенной Офелии, это больная фраза, мерзкая фраза, преукрашенная – мерзкая фраза, но вы послушайте: таким образом на ее превосходную белую грудь/лоно, эти... и так далее.)

1142 Quee. Came this from Hamlet to her?

(Это прислал ей Гамлет?)

1143 Pol. Good Maddam stay awhile, I will be faithfull,

(Погодите, добрая Мадам, я буду правдив,)

1144 Doubt thou the starres are fire,

(Ты не верь, что звезды – огонь,)

1145 Doubt that the Sunne doth moue,

(Не верь, что Солнце движется,)

1146 Doubt truth to be a lyer,

(Не верь правде, что бывает лжецом,)

1147 But neuer doubt I loue.

(Но не сомневайся в моей любви.)

1148-9 O deere Ophelia, I am ill at these numbers, I haue not art to recken

(О, дорогая Офелия, я плох в этих размерах, я не искусен в подсчете)

1149-50 my grones, but that I loue thee best, o most best belieue it, adew.

(моих стонов, но что я люблю тебя больше всех, о, наилучшая, этому верь, прощай.)

1151-2 Thine euermore most deere Lady, whilst this machine is to him. Hamlet.

(Твой навсегда, самая дорогая леди, до тех пор, пока этот механизм с ним. Гамлет.)

Субьективные впечатления от прочитанного: слог письма коряв до такой степени, что королева удивлена, и ее вопрос (а иначе, зачем она переспрашивает?) выражает недоумение и недоверие. Читатель, несмотря на то, что не знаком с рукой Гамлета, вполне может подозревать подделку, хотя ее автор и цель пока не ясны. Что касается последних слов записки, то они до сих пор не поддаются переводчикам – да и толкованию англоязычных комментаторов тоже.

Пастернак, несмотря на свой достаточно вольный перевод в целом, здесь передал почти дословно: «Твой навсегда, драгоценнейшая, пока цела эта машина. Гамлет».

Кронеберг видит смысл так: «Твой навсегда, пока живет еще это тело. Гамлет».

К.Р. (Константин Романов) меняет тело на душу: «Твой навеки, самая дорогая моя, пока душа еще в этой оболочке. Гамлет».

У Радловой – таинственней всех: «Твой навсегда, дорогая госпожа, пока это сооружение принадлежит ему. Гамлет».

Что же это за непонятная machine? Английский словарь не помогает прояснить столь темное место, которое для обычного читателя не значит ничего, кроме свидетельства безумия принца. Однако словарь Шекспира – не только английский словарь. Это знают и сами англичане, бьющиеся уже пятое столетие над толкованием шекспировского лексикона, составляющие глоссарии, в которых пытаются угадать значение того или иного слова Шекспира. То, как это им удается, мы еще будем иметь возможность увидеть, а сейчас вернемся к машине.

Мы не так наивны, чтобы поверить в слова весельчака Бена Джонсона о том, что «Шекспир плохо знал латынь, еще хуже – греческий» (а эта шутка, между прочим, есть один из самых веских козырей в пользу авторства страдфордского ростовщика Шакспера – мол, сам старина Бен свидетельствовал о его полуграмотности). Шекспир (кто бы он ни был) хорошо знал и латынь и греческий, и часто строил свои неологизмы, опираясь на эти языки. Так вот эти два языка в случае, который мы разбираем, оказались посодержательней английского. Латинское (заимствованное из греческого) слово machinа означает не только привычные механизм, строение, но имеет и такой ряд значений: осадное орудие, орган, уловка, хитрость. И тогда мы можем передать загадочную фразу (включая игру слов) так: «Твой … до тех пор, пока это орудие, орган/уловка, хитрость с ним. Гамлет». Здесь мы видим откровенный намек, как на сексуальные отношения, так и на то, что отношения Гамлета (или того, кто пишет записку) построены на хитрости с его стороны, и пока эта хитрость при нем, все останется по-прежнему.

Впрочем, желающие оставить все как есть, могут считать, что этим письмом он хочет заставить своих врагов поверить в его невменяемость. Однако такое решение было бы слишком простым и скучным. Тем, кто выбрал этот вариант, уже не стоит читать дальше. А все еще только начинается. Нужно учесть и то, что прозаическая записка встроена в поэтическую часть таким образом, что вполне может оказаться «поддельной» прозой, написанной все тем же стихотворцем Горацио, и отражающей его версию событий.

III. ТОРГОВЕЦ РЫБОЙ И ЕГО ДОЧЬ

По-настоящему проза разворачивается лишь во 2-й сцене II акта – в разговоре «сумасшедшего» Гамлета с Полонием. Эта сцена, если прочесть ее внимательно, оказывается настоящим прологом к «скрытой», прозаической пьесе. В ней в свернутом виде содержиться указание на то, что составляет тайну шекспировского послания. Но мы только в самом начале чтения и не сможем понять смысла этого пролога полностью. Просто отнесемся к нашему чтению ответственно и постараемся ничего не пропустить, несмотря на неясности.

Вообще, сумасшествие в этой пьесе – как Гамлета, так впоследствии и Офелии – очень удобная форма правды. Немедленный пример – на вопрос Полония, узнает ли принц его, Гамлет отвечает: «Excellent well, you are a Fishmonger» (Еще бы, вы – торговец рыбой). Казалось бы, при чем здесь торговля рыбой?

Ниаз Чолокава в статье «Шекспир, Гамлет, Офелия и старые притчи» пишет: «Слово fishmonger, особенно в елизаветинские времена, означало «сутенер». Это можно найти в любом издании, где хоть как-то комментируется это слово. Например, в York Notes on Shakespeare читаем:

fishmonger: ... The term 'fishmonger' was sometimes applied to a man who benefited from the earnings of prostitutes... (термин «fishmonger» иногда применялся к человеку, который получал прибыль от дохода с проституции – И. Ф.)

В другом комментарии:

«Fishmonger» is Elizabethan cant for «fleshmonger» — a pimp, procurer, or bawd. («Fishmonger» на елизаветинском жаргоне – торговец мясом – сводник, поставщик, или содержатель публичного дома – И. Ф.)».

А вот свидетельство Бориса Борухова («Уильям Шекспир устами Гамлета: Офелия – проститутка»), который ссылается на фундаментальный словарь английского слэнга Джонатона Грина (Jonathon Green. Cassell's Dictionary of Slang. London, 2000). Там, сообщает Б. Борухов, он обнаружил следующее:

Fishmonger — [17 century] a womanizer, a promiscuous man

«Бабник и развратник — это, конечно, не совсем то же самое, что «сутенер», – пишет автор заметки, но добавляет, что на той же странице указано: Fishmonger's daugther — [Late 16 century — early 17 century] a prostitute».

Итак, все вроде бы проясняется. Полоний одновременно и развратник (и он сознается в этом, говоря, что в молодости немало страдал от любви), и отец Офелии, которая таким образом оказывается Fishmonger's daughter, то есть проституткой. Гамлет не обвиняет Полония в торговле собственной дочерью – дочь, по мнению Гамлета, сама ступила на путь проституции – извлечения выгоды из торговли собственным телом.

(Мы так дотошно разбираемся с «торговцем рыбой» потому, что небольшой разнобой английских толкований показывает некую неуверенность толкователей, и складывается ощущение, что «сутенер» – уже постшекспировское, «угаданное» значение. Но с этим словом связана одна интересная литературная аллюзия, о которой мы скажем позже).

Вернемся к беседе Гамлета и Полония.

1218-20 Ham. For if the sunne breede maggots in a dead dogge, being a good kissing carrion. Haue you a daughter?

1221 Pol. I haue my Lord.

1222-3 Ham. Let her not walke i'th Sunne, conception is a blessing, but as your daughter may conceaue, friend looke to't.

В переводе Лозинского:

Гамлет: Ибо если солнце плодит червей в дохлом псе, божество, лобзающее падаль... Есть у вас дочь?

Полоний: Есть, принц.

Гамлет: Не давайте ей гулять на солнце: всякий плод – благословение; но не такой, какой может быть у вашей дочери. Друг, берегитесь».

Мы привыкли к образу невинной Офелии, но даже у Лозинского Гамлет говорит Полонию, что Офелия беременна – или может забеременеть. Здесь Лозинский поступил слишком честно – он мог бы без угрызений переводческой совести передать «conception is a blessing, but as your daughter may conceaue» как «замысел есть благо, но не тот, который ваша дочь может постичь» – и эта невнятица вполне укладывается в концепцию помешательства. Полисемичность английского словаря позволяет выбирать разные значения одного слова. Однако, Лозинский близок к истине, которая подстрочно выглядит вот как: «зачатие (conception) – счастливый дар, но это не относится к беременности (conceaue), которая может быть у вашей дочери».

Фраза о червях и дохлом псе имеет и другой, отличный от вышеприведенного, перевод: «Если солнце порождает блажь/причуды/прихоти (maggots) в никчемном существе (a dead dogge – уст.), будучи неким благом (a good), ласкающим бренную плоть (carrion)...».)

Итак, невинность Офелии под вопросом. Кто же украл ее девственность, точнее – кто предполагаемый виновник предполагаемой беременности? Кажется, намек на это есть в пассажах Гамлета о солнце. Обратите внимание, что солнце встречается два раза – sunne и Sunne – и с большой буквы, как имя собственное, оно пишется там, где Гамлет предостерегает Полония от того, чтобы он пускал гулять свою дочь под этим Солнцем. Простейшая и самая прямая аналогия в данном контексте – королевская власть (Солнце было помещено на королевские штандарты первым Йорком). Таким образом, у нас есть если не факт, то гипотеза: некто, принадлежащий к королевской династии, соблазняет или уже соблазнил Офелию, и либо Полоний выступает как торговец собственной дочерью (хотя он даже aside (в сторону) искренне не понимает, о чем говорит Гамлет – или делает вид?), либо сама Офелия променяла свою девственность на какие-то материальные блага или поддалась на чьи-то посулы. Есть и второе предположение – если слушать из зрительного зала (нужно учитывать, что пьеса играется на сцене), то слова sunne (солнце) и sonne (сын) будут неотличимы в произношении, и тогда второй предполагаемый вариант достаточно скользок: Офелию соблазняет некий сын. Чей сын? – если Полония, то он же ее брат Лаэрт? Такие догадки могут далеко нас завести. Однако мы уже говорили о своем мелочном копании, и это пример такой болезненной внимательности.

IV. САТИРЫ, КОТОРЫЕ ПИСАЛ САТИР

Еще одно темное место в этом диалоге. У Гамлета в руках книга, Полоний интересуется, что читает принц:

1233 Pol. I meane the matter that you reade my Lord.

(Я имею в виду суть того, что вы читаете, мой лорд.)

1234-5 Ham. Slaunders sir; for the satericall rogue sayes heere, that old

(Злословия, сир; сатирический/насмешливый тип говорит здесь, что старые)

1235-6 men haue gray beards, that their faces are wrinckled, their eyes

(люди имеют седые бороды, что их лица морщинисты, их глаза)

1236-7 purging thick Amber, & plumtree gum, & that they haue a plen-

(источают густую смолу/янтарь, и сливовую камедь, и что они имеют сильный)

1237-8 tifull lacke of wit, together with most weake hams, all which sir

(недостаток ума, вместе с очень слабыми ляжками/бедрами/задом, всему этому, сир,)

1238-40 though I most powerfully and potentlie belieue, yet I hold it not

(хотя я весьма сильно и мощно верю, однако я считаю это

1240-1 honesty to haue it thus set downe, for your selfe sir shall growe old

(нечестным – давать такой нагоняй, да и сами вы, сир, постарели бы)

1241-2 as I am: if like a Crab you could goe backward.

(как я, если бы подобно крабу могли идти обратно/задом наперед/к худшему.)

1243-4 Pol. Though this be madnesse, yet there is method in't, will you

(Хотя это безумие, однако, в нем есть логика, не хотите ли)

1244-5 walke out of the ayre my Lord?

(покинуть этот воздух, мой лорд?)

1246 Ham. Into my graue.

(В/через мою могилу.)

Прежде всего, обращает на себя внимание фраза о движении вспять. Кажется, в ней-то, нарочито «безумной», кроется некий важный смысл. Есть всего лишь одно – и то неуверенное – предположение относительно слова backward. Примем во внимание, что ward означает опека, попечительство, тюрьма, – тогда безумная тирада оборачивается намеком Гамлета на то, что, будучи сейчас опекаемым сумасшедшим, он лишь вернулся назад во времени, к положению подопечного, в котором находился в детстве. Да и Полоний имеет какое-то отношение к былому опекунству. Но как быть с тем фактом, что по основному сюжету Гамлет потерял отца всего два месяца назад, а мать его жива и царствует?

Впрочем, пока это лишь предположение, основанное на не вполне законном переводе слова backward. Тем более что последнее значение backward – к худшему – уже указывает направление, в котором следует искать. Что-то случилось в прошлом, когда Полоний еще был молод как Гамлет, и это «что-то» у Гамлета вызывает неприятные воспоминания.

И все же вернее всего обратиться к ответу Гамлета на вопрос Полония: «Что вы читаете, принц?» Ссылка на некоего «сатирического типа» – стимул для поисков. Между прочим, в редакции 1603 г. Гамлет называет этого «типа» the Satyricall Satyre – Сатирический Сатир/Сатирик! Современные комментаторы не считают нужным искать «первоисточник» – для них это не так важно, поскольку они не ставят перед собой задачи выявить все скрытые аллюзии. Подозреваю, что для них это даже опасно – каждый маленький секрет пьесы, будучи раскрыт, начинает требовать раскрытия всей тайны и даже указывает дальнейшее направление поисков – а это тревожит тех, кто за столетия свыкся с удобной мыслью, что в художественном произведении не может быть никакой иной тайны, кроме художественной. Однако мы должны попытаться выполнить эту работу за профессиональных филологов – тем более что Шекспир оставил нам достаточно указаний не только на то, что Гамлет читает Сатиры, но и на конкретные строки, которые принц цитирует.

Итак, кто же из античных сатириков был самым известным во времена Шекспира? Попытаемся угадать. (Чтобы не делать вид, что угадал с первого раза, признаюсь, что попал только с третьего выстрела).

Децим Юний Ювенал, римский поэт-сатирик (ок. 60 г. – ок. 140 г. н. э.) – автор знаменитых «Сатир», из которых до нашего времени дошло 16. Он был популярен не только в Европе. Петру Первому так понравились слова из 10-й сатиры Ювенала – mens sana in corpore sano (здоровый дух в здоровом теле), – что он заказал себе «Сатиры» на голландском языке; Жуковский любил Ювенала, декабристы считали его одним из своих идейных вдохновителей, Пушкин начал переводить все ту же 10-ю сатиру…

Прочитав 9 сатир из 16-ти, и ничего не обнаружив, я был готов разувериться, но продолжал чтение, помня о том, что, по принципу Бендера, наши шансы растут. В отличие от великого комбинатора, мне повезло больше. Вот 10-я сатира, в которой Ювенал размышляет о проблеме выбора, о цене, которую платят за власть (Редко царей без убийства и ран низвергают к Плутону,/Смерть без насилья к нему отправляет немногих тиранов). Эта важная для Шекспира тема так бы и скользнула мимо моего внимания, если бы не следующий отрывок (начиная со 190-й строки), который, по примеру Гамлета, приведу в сокращении:

Но непрестанны и тяжки невзгоды при старости долгой.

Прежде всего безобразно и гадко лицо, не похоже

Даже само на себя; вместо кожи – какая-то шкура:

Щеки висят, посмотри, и лицо покрывают морщины

<…>

Все старики – как один: все тело дрожит, как и голос,

Лысая вся голова, по-младенчески каплет из носа,

<…>

Этот болеет плечом, тот – ляжкой, коленями – этот;

Тот потерял оба глаза и зависть питает к кривому;

<…>

…Но хуже ущерба

В членах любых – слабоумье, когда ни имен не припомнишь

Слуг, не узнаешь ни друга в лицо, с которым вчера лишь

Вечером ужинал вместе, ни собственных чад и питомцев.

Став слабоумным, старик в завещанье жестоком лишает

Всех их наследства; права на имущества передаются

Только Фиале – награда искусства приученных к ласке

Губ, что года продавались в каморке публичного дома.

(пер. Ф. Петровского)

Кажется, мы нашли источник, который цитирует Гамлет. Здесь вам и морщинистые лица, и слабые ляжки, и слабоумье стариков. Но зачем Шекспир отправляет нас к этим строкам? Может быть, разгадка в слабоумии, из-за которого старики могут лишить наследства своих близких?

Вспомним странное предложение, с которым Полоний внезапно обращается к Гамлету: «Не хотите ли покинуть этот воздух, мой лорд?». Аyre, конечно, воздух, но оно же – устаревшее heir (наследник). Интересен третий вариант – близкое по звучанию ayrie = aerie (уст.) = орлиное гнездо, выводок орлят, замок, крепость на скале – действительно, можно рассматривать королевский замок как наследство. Опять же, выражение «не хотите ли оставить этого наследника, принц» совершенно невозможно, однако учесть второй смысл слова все же стоит.

В переводе на русский ответ принца, видимо, звучит, как «мое наследство/замок получите только через мой труп».

Но, может быть, Шекспир хочет сообщить нам еще о чем-то важном? Продолжаем чтение 10-й сатиры. Дальше (с 240-й строки) говорится о том, что долгая старость чревата многими потерями, и умереть лучше вовремя. Ювенал приводит пример:

258 Без разрушения Трои Приам бы к теням Ассарака

Мог отойти при большом торжестве; его тело бы поднял

Гектор на плечи свои с сыновьями другими при плаче

Жен илионских, тогда начала бы заплачку Кассандра

И Поликсена за ней, раздирая одежды, рыдала,

Если скончался бы он во время другое, как строить

Не принимался еще Парис кораблей дерзновенных.

Что принесла ему долгая жизнь? Довелось ему видеть

Азии гибель, железом и пламенем ниспроверженной.

Дряхлый тиару сложил, за оружие взялся, как воин,

Пал пред Юпитера он алтарем, как бык престарелый,

Что подставляет хозяйским ножам свою жалкую шею,

Тощую, ставши ненужным для неблагодарного плуга.

Всякому смерть суждена, но по смерти Приама супруга

Дико залаяла, точно собака, его переживши.

Так как мы уже читали пьесу, то не можем не обратить внимания на этот отрывок, в котором повествуется о гибели последнего троянского царя Приама. Он напоминает нам о монологе Энея – вернее, предваряет этот монолог, – который по просьбе Гамлета будет читать актер в конце этого акта. Наверное, не зря Гамлет попросил актера вспомнить именно этот монолог – ведь он только что читал 10-ю сатиру Ювенала! Таким двойным обращением к троянской теме Шекспир указывает нам на ее важность, и теперь мы просто обязаны отнестись к Приаму и его жене Гекубе внимательнее, чем в первое чтение.

Отметим и то, как Ювенал заканчивает свою сатиру:

Нету богов у тебя, коль есть разум; мы сами, Фортуна,

Чтим тебя божеством, помещая в обители неба.

Здесь вам и атеизм, декларация превосходства разума над религией, здесь и Фортуна, с которой мы встретимся в самое ближайшее время…

А пока идем по тексту дальше.

Полония сменяют милые читательскому сердцу Розенкранц и Гильденстерн – друзья детства Гамлета, которых он впоследствии (в пьесе Горацио) пошлет на казнь. Вот самое начало встречи старых товарищей. (Обратите внимание на переводы двусмысленностей):

1269-70 Ham. <...> how doost thou Guyldersterne? A Rosencraus, (Восклицание или неопределенный артикль перед фамилией? – И. Ф.) good lads how doe you both?

(...как твои дела, Гильденстерн? Розенкраус, хороши/благородные ребята, как вы живете оба?)

1272 Ros. As the indifferent children of the earth.

(Как безразличные/неразличимые дети земли/страны)

1273-4 Guyl. Happy, in that we are not euer happy on Fortunes lap, We are not the very button.

(Счастливы, в том, что не сверхсчастливы в объятиях Фортуны/на коленях у Фортуны, Мы не большая шишка)

1275-8 Ham. Nor the soles of her shooe.

(Но и не подошвы ее башмаков) <...>

Then you liue about her wast, or in the middle of her fauours.

(Тогда вы живете возле ее расточительства/бесплодности, или в середине ее милости.)

1279 Guyl. Faith her priuates we.

(В действительности мы ее собственность/секреты/наружные половые органы)

1280 Ham. In the secret parts of Fortune, oh most true, she is a strumpet...

(В тайных частях Фортуны, о это наиболее верно, она шлюха...)

Интересный разговор, полный непристойных намеков. Да и Фортуна, римская богиня, покровительница благопристойных матрон выглядит подозрительно приземленно – как реальная женщина, имеющая достаточно интимное отношение к нашей двоице.

Еще одна двусмысленная фраза Гамлета, обращенная к двум его друзьям:

1425-6 Ham. I am but mad North North west; when the wind is Sou-

(Я безумен при Норд-норд-весте; когда ветер с юга,)

1426 therly, I knowe a Hauke, from a hand saw.

(я отличаю ястреба от кукушки.)

Но I knowe a Hauke, from a hand saw также переводится как Я отличаю мошенника от автора изречения. О каком мошенничестве говорит Гамлет, пока не ясно, однако, мне кажется, Шекспир не для того дает нам намеки, чтобы оставить их без продолжения. Придет время, и мы рассмотрим этих сиамских близнецов под более сильным увеличением, а сейчас пойдем дальше.

После встречи с актерской труппой Гамлет снова ведет туманный разговор с Полонием:

1451-2 Ham. O Ieptha Iudge of Israell, what a treasure had'st thou?

(О Иеффай, судия израильский, какое у тебя было сокровище?)

И следом Гамлет поясняет, что сокровище Иеффая – его единственная дочь. Откроем Книгу Судей и узнаем, что Иеффай обещал Господу за победу над Аммонитянами принести в жертву первого, кто выйдет навстречу ему из ворот дома. Навстречу вышла его единственная дочь. Он отпустил ее на два месяца в горы с подругами «оплакать девство ее» а потом сдержал слово, данное Господу. Мы помним, что в поэтической пьесе со времени смерти старого Гамлета прошло именно два месяца – значит, время на «оплакивание девства» у Офелии уже вышло.

Итак, Гамлет обвиняет Полония в том, что тот принес (или собирается принести) честь своей дочери в жертву – не Богу, конечно, но, как мы заподозрили выше, неизвестному пока лицу королевской крови. Соблазн обвинить в растлении Офелии короля Клавдия велик, но мы должны быть осторожны, и не разбрасываться обвинениями до тех пор, пока наше следствие не подойдет к своему завершению.

А пока мы имеем следующие предварительно-промежуточные итоги. Выясняется, что образ невинной Офелии далеко не так однозначен. Гамлет знает, что она, возможно, беременна, и к этому причастно лицо королевской крови (но не сам Гамлет). Появляется подозрение, что Гамлет в детстве находился под опекой Полония, а это означает, что он рано потерял своих настоящих родителей. Ссылка на 10-ю сатиру Ювенала задает нам канву прозаической пьесы – возникает вопрос о наследстве, которого может лишиться принц, в дополнение, читатель получает неявное сообщение о теме гибели Трои. Эта тема будет раскрыта уже в монологе актера.

V. КОГО УБИЛ ПИРР?

Следующий эпизод чрезвычайно важен, и, при этом поначалу не требует исследования английского оригинала. Если хотите получить в первом приближении новые сведения, просто возьмите в руки перевод Лозинского и перечитайте монолог Энея об убийстве Приама Пирром. Этот монолог по просьбе Гамлета декламирует актер, демонстрируя свое искусство в присутствии Полония. Помня о том, что ничего случайного в пьесе быть не должно (таков наш сильный принцип), со всем вниманием отнесемся к упомянутым участникам Троянской войны. Тем более что автор уже настроил нас на внимательное чтение этого монолога, указав на ювеналову сатиру, где говорится о гибели Приама. Книга Ювенала в руках Гамлета – это своего рода вводная – читая 10-ю сатиру, принц вспоминает другое произведение на ту же тему.

Монолог Энея Гамлет мог слышать, скорее всего, в пьесе Кристофера Марло «Dido, Queen of Carthage» (Дидона, царица Карфагена, 1587-88), где в первой сцене второго акта Эней рассказывает о падении Трои, свидетелем которого он стал. С 223-й строки Эней переходит непосредственно к тем событиям, которые интересуют и Гамлета:

So I escapt the furious Pirrhus wrath:

(Так я ускользнул от гнева разъяренного Пирра:)

Who then ran to the pallace of the King,

(Который потом помчался во дворец короля,)

And at Joves Altar finding Priamus,

(И у алтаря Зевса нашел Приама,)

About whose withered necke hung Hecuba

(Возле которого склонила голову Гекуба).

А через тридцать строк Пирр уже покончил с Приамом:

...From the navell to the throat at once, He ript old Priam

(...От пупа до горла он вспорол старого Приама).

Что же нам известно о персонажах позаимствованного у Марло и слегка переделанного монолога? Ювенал уже многое нам рассказал. Напомним: Приам – отец Гектора, последний царь Трои, в ночь ее взятия по совету жены Гекубы пытался спастись у домашнего алтаря Зевса, но был здесь убит Неоптолемом, сыном Ахилла. Неоптолем также известен как Пирр (мужской вариант женского имени Пирра – рыжеволосая, под которым скрывался на Скиросе переодетый девушкой Ахилл).

На словах о преступнице Фортуне монолог актера вдруг прерывает Полоний: «Это слишком длинно». Гамлет требует продолжать, и перейти к жене Приама Гекубе. И актер произносит, наверное, самые главные строки в шекспировской пьесе. Здесь – то, ради чего и был написан «Гамлет»:

1545-6 Play. Runne barefoote vp and downe, threatning the flames

1547 With Bison rehume, a clout vppon that head

1548 Where late the Diadem stood, and for a robe,

1549 About her lanck and all ore-teamed loynes,

1550 A blancket in the alarme of feare caught vp...

В этих строках Лозинский увидел всего лишь мифическую Гекубу:

...бегущую босой в слепых слезах,

Грозящих пламени; лоскут накинут

На венценосное чело, одеждой

Вкруг родами иссушенного лона –

Захваченная в страхе простыня...

Осторожно, не увлекаясь домыслами, переведем рассказ Энея с поэтического языка на обычный. Получается следующее: некий правитель одной страны был убит в своем собственном доме, дворце, и убийство было злодейским, поскольку свершилось в священном месте (церкви?). Его жена спасается бегством – она застигнута врасплох, и, видимо, поднята с постели, поскольку из одежды на ней одна простыня.

Давайте уточним одну деталь. В современной английской редакции «Гамлета», с которой, видимо и делал перевод Лозинский, интимная подробность выглядит так: простыня обернута вокруг her lank and all o'erteemed loins (ее худых, в избытке рожавших чресел). Извините за корявость подстрочника, но я стремлюсь быть как можно ближе к ходу мысли переводчика. Хотя и непонятно, почему он переделал чресла в лоно, зато иссушенность этого лона вполне оправдана – ведь мифы приписывают троянской Гекубе около двух десятков детей. Слово o'erteemed – это устаревшая форма overteemed, где over в данном случае чрезмерность, избыток, а teemed – глагольная форма от роды у животных (в духе здоровой средневековой грубости что-то вроде в избытке щенившиеся чресла).

Получается, Лозинский не погрешил против истины? Да, он перевел верно, однако мы все же имеем основание для осторожного предположения. (Осторожного – потому, что оно, это предположение, находится в области все тех же «незаконных» догадок, и я это понимаю, но продолжаю настаивать на таком чрезмерно дотошном подходе. Совершенно необязательно использовать в качестве «строительных лесов» только «трезвые» предположения, – все ненужное в итоге должно отпасть само собой. Чтобы открывать новое, нужно иметь право на ошибку).

Разбираемая нами фраза в оригинале 1604 года имеет небольшое отличие: «About her lanck and all ore-teamed loynes». Teamed и teеmed почти равнозначны – team означает выводок (bairn-team по-шотландски выводок детей). Оre же часто встречается в тексте в современном значении over (в более поздних редакциях пишется как o'er) – и кажется, от некоторой перемены букв ничего не изменилось. Но на всякий случай проверим один вариант – тем более что в сомнение нас вводит слово all, по сути дублирующее здесь over. В предлагаемом контексте all ore-teamed loynes = закончившие рожать чресла (в двух смыслах – либо роды только что закончились, либо Гекуба давно вышла из репродуктивного возраста). Первое возражение – то, что all стоит отдельно от составного слова ore-teamed – опровергается законным все полностью родивших чресел. Но мистика текста вдруг выводит нас из лингвистических дебрей, предлагая неожиданный вариант.

Дело в том, что ore также означает руда, и слово это образовано от староанглийского (до XII века) Ar, которому в новоанглийском соответствует brass (медь). Теперь можно (пусть и с большими колебаниями) предположить, что простыня была обмотана вокруг чресел – lanck and all brass-teamed – худых и полностью родивших brass-выводок. Если такой вывод кажется вам смешным, примите его как вариант словесной игры, и как повод для того, чтобы перейти к следующему пункту исследования.

Теперь нас, уже увязших в ассоциативной паутине «Гамлета», должна заинтересовать этимология имени Fortinbrasse (рано или поздно оно все равно потребует своего перевода – так сделаем это сейчас). Итак, Fortinbrasse, Fortenbrasse – оба варианта присутствуют в первых редакциях. Первое, что приходит на ум: Forte = укрепление. Смотрим дальше: Forties – морские просторы между побережьями Шотландии и Норвегии (глубины больше 40 морских саженей); fortieth – cороковой по счету. Fortis (лат.) – твердый, храбрый, in brasse – в/на меди, деньгах, наглости.

Отметив для памяти все варианты, будем, однако, исходить из контекста энеевского монолога о гибели законного царя Трои. С этой точки зрения деление слова дает Fort in brasse (закрепленный на меди/медной доске) – и если учесть, что в античном мире на медных табличках записывалось имеющее силу закона, то фамилия норвежского принца говорит нам о его законных правах на престол, которого лишил его отца старый Гамлет.

Выбранный нами вариант самый естественный и является наиболее полной характеристикой королевской фамилии. Стоит добавить: гравюры или надписи, вырезанные на меди, в английском языке времен Шекспира обозначались как drawne in brasse, writ in brasse (из обращения Бена Джонсона «К читателю» в самом начале шекспировского Фолио 1623 года).

Итак, Фортинбрасс – законный правитель, а его сын – законный наследник престола. Но из стихотворной пьесы мы помним – именно со слов Горацио! – что король Гамлет был вызван на поединок королем Фортинбрассом:

…и наш храбрый Гамлет –

Таким он слыл во всем известном мире –

Убил его; а тот по договору,

Скрепленному по чести и законам,

Лишался вместе с жизнью всех земель,

Ему подвластных, в пользу короля;

Взамен чего покойный наш король

Ручался равной долей…

(пер. М. Лозинского)

Горацио рассказывает нам, что все было «по-честному». Однако смущают два момента. Первое: принц Фортинбрасс, несмотря на то, что переход отцовских земель к Гамлету случился якобы по договору, строит планы реванша – по словам Горацио, «незрелою кипя отвагой», то есть по глупости, по молодости. И второе: Призрак короля Гамлета открывает своему сыну, принцу Гамлету, что «приговорен скитаться по ночам, а днем томиться посреди огня, пока грехи его земной природы не выжгутся дотла». Интересно, за что же душа короля-победителя обречена на адские муки? Оказывается (по версии Горацио) за то, что король был убит собственным братом во сне, «в цвету грехов», за то, что застигнутый смертью врасплох, не причащен был и не помазан! Неужели честный воин, погибший от предательской руки, попадает в ад за то, что не успел причаститься?

Теперь видно, что и стихотворная часть пьесы не так проста, как мы предположили – в ней есть намеки на правду, вот только кто их делает – Горацио или это сам Шекспир подает нам знаки из-за плеча нашего рассказчика? Тем не менее, мы не принимаем объяснение Горацио – иначе получается, что все умершие во сне, или просто не успевшие по тем или иным причинам снять свои грехи перед Господом – все они должны быть низринуты в ад. Видимо, у короля-победителя был за душою грех непростительный. Например, подлое убийство в священном месте, возле алтаря, где защищает и делает неприкосновенным сам Бог.

VI. БЛИЗНЕЦЫ ОТ ГЕКУБЫ

Вы уже поняли к чему – а вернее, к кому я клоню. Впрочем, я не настаиваю. Как не настаиваю и на том, что царица только что родила – оттого-то из одежд на ней лишь простыня – и родила она царю или королю Приаму-Фортинбрассу (которого убили тут же на ее глазах) не одного ребенка, но, действительно, выводок! Вам кажется, что это слишком вместительное слово, чтобы быть полезным? Не будем торопиться – посмотрим, нет ли где поблизости уточнения.

И оно нашлось. Оказывается, количество новорожденных, и время рождения в монологе указано предельно точно. Чтобы убедиться в этом, вернемся к «бегущей босой, в слепых слезах, грозящих пламени» Гекубе:

«Runne barefoote vp and downe, threatning the flames With Bison rehume...».

Дословно так: «бежит босая, спотыкаясь, пугающая/угрожающая огням(и)/огненно-красными пятнами от Bison rehume...»

Откуда Лозинский взял, что Bison rehume – слепые слезы? Конечно же, придумал не сам, а почерпнул в английских «толковниках». Но в современных – тех, которые составлены из угаданных значений непонятных шекспировских слов. Между прочим, английский язык после 1500 года считается современным, а вовсе не «старым» («старое» время – 449-1100 гг.). Тем не менее, для понимания Шекспира англичанам самим требуется перевод – с темного на ясный. Слова Bison (1604 г.) в глоссарии нет (зато во всех словарях оно есть – бизон, зубр!), но есть оно же из Фолио 1623 г. – Bisson – и толкуется как видоизмененное англо-саксонское bisen (совр. blind) – слепой. Кроме как в «Гамлете» Шекспир использует слово еще лишь один раз – в «Кориолане» в сочетании bisson conspectuities – слепой вид/взор. (Слову blind в староанглийском соответствует ablendan).

Итак, считается, что bisson – это просто вышедшее из употребления, устаревшее blind. Однако в комментариях к пьесе Томаса Миддлтона «The Phoenix» (время написания – 1603-4 г., зарегистрирована в 1607 г.) слово blind толкуется как windowless – в смысле слепой дом = дом без окон. Это говорит о том, что Шекспиру не было нужды подменять нормальное, понятное всем blind странным bison или bisson. Но нам не дано знать нужды гения…

Впрочем, гений достаточно определенно указал нам, что это не такое уж простое слово – он привлек к нему наше внимание тем, что дал его курсивом и с большой буквы – как все имена собственные в тексте! Конечно же, это не опечатка. Что же получается? Неужели здесь плачет не царица Гекуба, а некий новый герой по кличке Слепой?

Но странности на первом слове не кончаются. Второе – rehume – в современном словаре rheum: (устар.) выделения слизистых оболочек, насморк – а также (с уточнением – поэт.) слезы. Может быть, я смотрел невнимательно, но больше у Шекспира я таких «слез» не встретил. Видимо, данное толкование уже постшекспировское – если я ошибаюсь, пусть меня поправят.

Как бы то ни было, не вписываются в исследуемую фразу эти слепые слезы. Я бы еще понял, если Гекуба бежала, спотыкаясь, вследствие того, что ослепла от слез, слезы застили ей глаза и т.п. Но «пугать пламя слепыми слезами» – это wild phrase – дикая фраза, и, думаю, на такой перевод Шекспир обиделся бы. Наверное, переводчик думал, что создал хорошую гиперболу – слез так много, что ими можно тушить пожары (кстати, flames – множественное число). И самое обидное, что при выбранном подходе никак иначе эта фраза не выстраивается!

Да, в нашем случае with Bison rehume можно передать творительным падежом: пугая чем? – слепыми слезами. Но можно рассмотреть и другой вариант, – для этого уточним словосочетание – threatning the flames. Попробуем выбрать предвещая (threat = устар. threaten) пожары. Можно ли предвещать пожары слезами? Наверное, нет. А кровью, кровавыми пятнами (те же flames) на простыне – да. И пятна эти могут возникнуть не от слез, а от Rehume в значении выделения гуморальной влаги организма – крови, лимфы, слизи. И тогда Bison-Bisson Rehume уже бессмысленно переводить как слепой – что это еще за слепые выделения? Или того хуже – бизоньи выделения!

А вот теперь, после всех нудных рассуждений, прочтите этого «слепого бизона» как Bi-son или Bis-son…

Все становится понятным – это странное слово всего лишь навсего означает два сына (точнее – удвоенный, повторенный – bis! – сын). Тогда мы можем расшифровать ребус следующим образом: царица бежала, и простыня, которой она прикрывалась, была в крови после родов двух мальчиков-близнецов.

Это безобразие! – воскликнет литературовед-переводчик. – Какое вы имеете право так вольно обращаться с оригинальным текстом?!

Такого права я не имею. И с тем, что грамматика нарушается, я тоже согласен. Но именно этой ясности и пытался избежать автор, сохранив при этом нужную информацию. Тем более что в этих незаконных (в прямом и переносном смыслах) близнецах, как оказалось, скрыт очень опасный политический смысл. Должен сознаться, что я и сам принял близнецов с большим недоверием, и даже пытался представить эту шекспировскую строку, как свидетельство о втором сыне царицы, младшем брате принца Фортинбрасса, но дальнейшее расследование принесло неожиданный для меня, не-историка, факт. Оказалось, что правая – историческая – часть уравнения дает близнецам все права на существование.

А откуда вообще возникла мысль о родах? – спросите вы. Не забывайте – это наше второе чтение, и мы помним информацию могильщика о том, что принц Гамлет родился именно в день убийства короля Фортинбрасса (Приама).

Чтобы закрыть этот спорный вопрос, добавлю: не нужно забывать, что мы с вами ведем всего лишь историко-литературную игру. И нам пора ее продолжать – гроссмейстер Шекспир уже сделал очередной ход…

В этом важном монологе нам снова попадается Fortunе. Автор монолога хулит ее:

1533 Out, out, thou strumpet Fortune, all you gods,

(Прочь, прочь, проститутка Фортуна, все вы боги)

1534 In generall sinod take away her power,

(В общем собрании отберите ее мощь,)

1535 Breake all the spokes ... from her wheele,

(Сломайте все спицы ... в ее колесе,)

1536 And boule the round naue downe the hill of heauen

(И швырните обод и ступицу с холма небес)

1537 As lowe as to the fiends.

(Как требует закон относительно злодеев)

И еще:

1551 Who this had seene, with tongue in venom steept,

(Кто это видел, тот пропитанным ядом языком)

1552 Gainst fortunes state would treason haue pronounst

(Против власти Фортуны провозгласит государственную измену).

Фортуна первоначально была богиней плодородия, материнства, о чем свидетельствует этимология этого имени – от латинского глагола ferre – носить, быть беременной. Она – защитница женщин, бывших один раз замужем (благопристойных). Но эти ее благородные функции как-то не вяжутся с тем, что говорит о ней автор монолога. Здесь Фортуна предстает как враг Приама и Гекубы, она обладает некими властными полномочиями, но ее нужно низринуть с этих высот, как злодейку, совершившую преступление.

Уместно, наконец, сделать попытку идентификации назойливой Фортуны с одним из действующих лиц трагедии. Для этого вспомним первое появление на сцене главных героев, которое Шекспир (от имени Горацио) выстроил в следующем порядке:

Enter Claudius, King of Denmarke, Gertradt he Queene, Counsaile: as Polonius, and his Sonne Laertes, Hamlet (входят Клавдий, король Дании, Гертрад королева, придворные: такие как Полоний и его сын Лаэрт, Гамлет).

Сразу бросается в глаза, что после королевской четы явно не по ранжиру идут Полоний с Лаэртом, и только потом, через запятую, Гамлет – и без указания того, что он наследный принц! Второй нюанс этой содержательной ремарки: смотрите, как объявлена королева – Gertradt he Queene переводится (причем без вариантов!) как Гертрадт-он-Королева, то есть королева мужского пола! В английском языке пол задается добавлением местоимений 3-го лица he (он) и she (она) – например, волчица – she-wolf (она-волк). Имя той королевы-мужчины по-латыни раскладывается на Gero – нести, быть беременной, порождать, и trado – поручать, передавать в другие руки, или trudo (в посмертной редакции 1623 г.) – вытеснять, выгонять. Мы видим, что злая Фортуна и добрая Гертрадт имеют один общий корень Ferre = Gero = носить, быть беременной. Гертрадт, судя по содержанию имени, еще и передает своих детей в чужие руки – как вам это нравится?

Если уравнивание богини Фортуны и королевы Гертрад кажется неубедительным, то приведем дополнительное свидетельство из версии Горацио. Свидетельствует Розенкранц (II,3, пер. Лозинского):

…Кончина государя

Не одинока, но влечет в пучину

Все, что вблизи: то как бы колесо,

Поставленное на вершине горной,

К чьим мощным спицам тысячи предметов

Прикреплены; когда оно падет,

Малейший из придатков будет схвачен

Грозой крушенья.

Чуть выше мы уже читали о Колесе Фортуны, которое в монологе Энея автор этого монолога требует низринуть с холма небес. В пьесе этот символ судьбы и цикличности удачи прямо связан с королевской властью, которая может вознести, а может низринуть. Если же падет само, то и все, им возвышенные, рискуют потерять свое положение. Таким образом, Фортуна как Гертрад определяется в монологе Энея без особых трудностей.

Вернемся к оппонентке Фортуны Гекубе. В монологе ей дается характеристика The mobled Queene, что по Лозинскому означает «жалкая царица». (В современной редакции стоит nobled – благородная) Вообще-то moble переводится как закутанный, обернутый – и далее это подтверждается словами о простыне. Но есть еще слово mobile, означающее простонародье – и поначалу кажется, в данном контексте оно неприменимо. Однако посмотрим на строку, которая у Лозинского выглядит как «лоскут накинут На венценосное чело». Вот оригинал:

a clout vppon that head Where late the Diadem stood

(лоскут поверх той головы, на которой недавно была корона).

Если здесь и говорится о венценосности, то в прошедшем времени. Вот и получается, что The mobled Queene можно воспринимать как игру слов – закутанная/развенчанная королева. Ну и, конечно, mobilis (лат.) – подвижная, бегущая или чувствительная, капризная, королева.

И эта игра слов нравится Полонию. «Это хорошо» – комментирует он. Самое время вспомнить о его поведении во время монолога и задуматься – отчего Гамлет заставил актера читать при Полонии. Помните, как Полоний во время рассказа о Гекубе не выдерживает и прерывает актера примечательной фразой:

1560-1 Looke where he has not turnd his cullour, and has teares in's ]eyes, prethee no more.

(Смотри, его цвет к нему не возвращается /по-русски – он изменился в лице – И. Ф./, и слезы на глазах, прошу тебя, не надо продолжать.)

В отличие от поздних редакций, Полоний у Шекспира просит актера через запятую, то есть он обращается именно к актеру с предложением посмотреть на того, кто плачет, и прекратить монолог. Да и не будет Полоний заботиться о нервной системе профессионального лицедея. Думаю, теперь понятно, кому тут же отвечает Гамлет: «Хорошо, ты мне доскажешь остальное потом». Конечно не актеру, чей монолог он знает наизусть. На что вся эта ситуация указывает? На то, что Полоний либо знает об этих событиях, либо сам принимал в них участие.

В завершение эпизода Гамлет рекомендует Полонию хорошо принять актеров, «потому что они – обзор и краткие летописи века». В свете последних событий, как мы уже видим, это не просто слова.

Итог очередного отрывка. Оказывается, легенда Горацио о честной битве старого Гамлета со старым Фортинбрассом – всего лишь дезинформация. На самом деле Фортинбрасс убит подло, а самое главное то, что в момент налета на дворец Норвежца королева Гекуба-Фортинбрасс родила двоих мальчиков-близнецов – и принц Гамлет не может равнодушно слушать о разорении гнезда Фортинбрассов – на его глаза наворачиваются слезы. Он явно имеет самое прямое отношение к этим событиям, случившимся, между прочим (как мы помним из сцены на кладбище) в день его рождения. Так чей же сын Гамлет? Вряд ли королевы Гертрад, – она сама выступает в монологе актера под маской Фортуны, ответственной за гибель Приама-Фортинбрасса. На основании монолога Энея мы предполагаем, что Гамлет – один из близнецов, рожденных Гекубой-Фортинбрасс в тот самый день, когда Пирр-король Гамлет подло убил Приама-короля Фортинбрасса.

VII. ЧТО ЗНАЕТ О ГАМЛЕТЕ ДРУГ ГОРАЦИО

И ОТКУДА БЛЮДО У ВЕРБЛЮДА?

Третий акт, сцена первая. Самый известный монолог Гамлета – «Быть или не быть...» прерывается приходом Офелии. Несколько начальных фраз их диалога вполне дружелюбны – во всяком случае, вежливы. Но ямб обрывается прозой так, будто сюда вклинивается совсем другой разговор, в котором Гамлет довольно грубо реагирует на неизвестные нам предыдущие слова Офелии:

1758 Ham. Ha, ha, are you honest.

(Ха-ха, вы честны/ добродетельны/ целомудренны.)

Далее идет разговор о несовместимости красоты и добродетели, Гамлет говорит Офелии, что когда-то любил ее, затем опровергает это признание и тут же советует ей to a Nunry goe (уйти в монастырь), чтобы не плодить грешников. Nunry означает также эвфемизм девичья обитель в значении публичный дом. Гамлет прямо обвиняет Офелию: «...make your wantonnes ignorance...» (представляете ваше распутство неведением), и прямо угрожает, что в случае ее замужества она not escape calumny (не избежит обвинений).

Во второй сцене Гамлет перед спектаклем «Мышеловка» дает указания актерам, и они уходят готовиться. А мы в это время обратим внимание на нижеследующий поэтический кусок. Гамлет зовет Горацио и сразу огорошивает его признанием:

1904-5 Horatio, thou art een as iust a man

As ere my conuersation copt withal

(Горацио, ты лучший из людей,

С которыми случалось мне сходиться).

Высказывание отнюдь не так прозрачно, как его представил Лозинский, хотя первый смысл передан достаточно точно.

Второй допустимый вариант разберем пословно. «Горацио, ты есть соглядатай/наблюдатель (een означает по-шотландски «глаза», но в современных редакциях превращено в e'en = even – как раз, именно, – тем самым дублируя следующее iust) именно тот из людей (iust a man), который в самом начале (ere) с моими неофициальными переговорами (my conuersation) справился/боролся(copt=copеd)».

Итак, выходит, что Горацио – великолепный соглядатай, знающий что-то о неких закулисных переговорах Гамлета – и не только знающий, но и совладавший с ними. Слово conuersation означает еще и (уст.) прелюбодеяние, половую связь.

Важно и то, что весь этот почти монолог принца – сплошное восхваление поэтическим Гамлетом (пером Горацио-автора!) поэтического Горацио-героя! Ей-богу, это как-то неэтично и вселяет подозрения, что Горацио-автор хочет представить Горацио-героя (да еще и устами Гамлета) в самом выгодном свете. Все это (и дальнейшее) заставляет нас внимательнее отнестись к стихотворной линии – как мы уже заподозрили ранее, там не все так просто, и ее автор Горацио вовсе не беспристрастный наблюдатель, каким кажется – у него есть свои интересы в том деле, которое мы расследуем.

И действительно, далее «поэтический» Гамлет всячески расхваливает Горацио, упомянув, что он – «A man that Fortunes buffets and rewards Hast tane with equall thanks» (человек, который удары и награды Фортуны приемлет с одинаковой благодарностью), но, при этом он вовсе не «a pype for Fortunes finger» (дудка в пальцах у Фортуны). Опять эта Фортуна (Гертрад?), к которой имеет отношение и Горацио, но, судя по стихам, он не раб ее, – в этом, во всяком случае, читателя хочет уверить Горацио-автор. Создается ощущение, что Горацио, рассказывающий Фортинбрассу о том, как все произошло, выставляет себя самым близким и верным другом принца Гамлета (как и привык думать читатель). Об этом говорит и следующее «признание» Гамлета:

1922 ...giue me that man

(...дайте мне такого человека,)

1923 That is not passions slaue, and I will weare him

(который не раб страстей, и я буду носить его)

1924 In my harts core, I in my hart of hart

(в сердцевине моего сердца, да, в сердце моего сердца,)

1925 As I doe thee

(как тебя).

В конце положительной (почти объяснение в любви) характеристики, Гамлет просит Горацио следить во время спектакля за реакцией Клавдия.

Входят король, королева и остальные зрители. Снова проза. Король спрашивает Гамлета о его жизни, Гамлет (по Лозинскому) отвечает: «Отлично, ей-же-ей; живу на хамелеоновой пище, питаюсь воздухом, пичкаюсь обещаниями...». Темнота этих слов заставляет нас обратиться к оригиналу:

1949 Excellent yfaith, Of the Camelions dish, I eate the ayre, Promiscram'd...

(Превосходно, даю слово, – из верблюжьего блюда я ем воздух/наследство, сыт обещаниями по горло).

Кажется, почти тот же бред, только хамелеон (chameleon) поменялся на верблюда (camel) – либо слово Camelion включает в себя и того и другого – или горбатый хамелеон или изменчивый как хамелеон верблюд. Опечаткой здесь не пахнет – слово одинаково подано как в 1604, так и в 1623 году. Если еще учесть, что dish кроме блюда переводится еще и как надувать/одурачивать/путать карты, то, оказывается, Гамлет предлагает читателю игру слов, из которой можно понять – некто, пока нам неизвестный, (предположим, его партийная кличка «верблюд»), кормит Гамлета обещаниями некоего наследства (помните ayre = heir – наследник = aerie – замок) – а наследство у принца, сами понимаете, какое.

В ответ на слова о верблюжьем блюде король недоуменно замечает: «Я ничего не понял в твоем ответе, Гамлет. Это не мои слова».

Гамлет: 1953 «No, nor mine now my Lord. You playd once i'th Vniuersitie you say»

(И не мои уже, мой Лорд. Вы говорили, что когда-то играли в университете) – в отличие от версии Лозинского Гамлет обращается с этим вопросом не к Полонию, а к королю.

Полоний отвечает: «Это я играл, мой принц, и считался хорошим актером». По просьбе Гамлета он уточняет:

«I did enact Iulius Caesar, I was kild i'th Capitall, Brutus kild mee»

(Я изображал Юлия Цезаря, я был убит в Капитолии, Брут убил меня).

Уточним и мы – сразу бросается в глаза это местоимение первого лица, переводящее убийство с Цезаря на Полония. И еще – римский Капитолий пишется через о, – как по-латыни (Capitolium), так и по-английски (Capitol). Capital(l) же может означать либо столицу, либо тяжкое преступление, караемое смертной казнью, и тогда предлог in в новом контексте выступает как указание на причину свершенного действия – «Я был убит из-за тяжкого преступления, караемого смертной казнью». Что касается Брута, то он, как известно, был приемным сыном Цезаря.

И комментарий Гамлета:

«It was a brute part of him to kill so capitall a calfe there»

(Это было жестоко с его стороны – убить столь преступного простофилю в том месте). Лозинский же предпочел кальку с capitall a calfe – капитальное теля.

(В 1603 и в 1623 году эта игра слов явно обозначена – Цезаря-Полония убивают i'th'Capitol (в Капитолии), а Гамлет «уточняет»: to kill so Capitall a Calfe (убить столь преступного простофилю),

Как видите, Полоний в одном предложении рассказывает нам свое прошлое и будущее, тем самым, добавив в нашу копилку еще один факт. Изображать Цезаря не только на подмостках университетского театра, но и на сцене настоящего королевского двора – это не столь тяжкое преступление, тем не менее, приемный сын (Брут), видимо, имел свои причины для наказания первого министра.

VIII. СЛУЖАНКА ОФЕЛИЯ И ПЛЕМЯННИК-МСТИТЕЛЬ

Но пора перейти к спектаклю – зрители уже готовы. Один Гамлет не может успокоиться, все ищет места. Гертрад зовет его к себе, но он отвечает:

1964 Ham. No good mother, heere's mettle more attractiue.

(Нет, дорогая матушка, здесь есть металл более притягательный).

Лозинский почему-то перевел mettle как металл, тогда как истинное значение этого слова – характер, темперамент, пыл. Тогда получается, что темперамент Офелии для Гамлета более притягателен, чем темперамент его матери Гертрад. Это говорит очень аккуратный автор Шекспир. И, как мы уже догадываемся, он имеет в виду именно сексуальный темперамент. Но при чем здесь тогда темперамент матери?

Гамлет пристраивается возле Офелии. Спрашивает:

1966 Ham. Lady shall I lie in your lap?

(Леди, могу ли я лечь на ваши колени?)

Офелия отвечает отказом. В 1623 г. далее вставлены две строки:

Ham. I meane, my Head vpon your Lap?

(Я имею в виду – мою голову на ваши колени?)

Ophe. I my Lord.

(Да, мой Принц.)

Здесь Гамлет издевательски замечает:

1970 Ham. Do you thinke I meant Country matters?

Спорная строка. Лозинский переводит: «Вы думаете, у меня были грубые мысли?» Считается, что слово Country здесь дано в значении деревенские, а значит – грубые.

Первое значение этого слова – государство, государственные – и тогда Гамлет имеет в виду государственные дела/вопросы, намекая на связь Офелии с лицом королевской крови. Это выглядит логично, если бы не редакция 1603 года. Здесь нет ни страны, ни деревни, зато есть contrary matters – перевести почти невозможно – какие-то противоположные/обратные дела/вопросы – что наводит на мысль о неверном слове в «плохом», «пиратском» Кварто 1603 года.

Но есть еще слово counter, которое означает как противоположное/обратное, так и презрительное деньги. Эти деньги, при помощи суффикса ry и слова matters, легко превращаются в денежные дела/вопросы. (Если хотите, можете прибавить к нашей маленькой коллекции и County – графство).

(Из переписки автора: Поэт и переводчик Андрей Чернов пишет: «Переводя это, я еще не знал, что для английского уха тут работает «coun» (женский половой орган жарг.). Это не я придумал, это мне от британских шекспироведов такой привет (шопотом) передали».

Ниаз Чолокава тоже не проходит мимо этого смысла: «Будучи в Лондоне, я посмотрел три постановки Гамлета. В одной из них главный герой, произнося эти строки, делает очевидным еще одну игру слов country – cunt-ry. Редко услышишь такое грубое слово с театральных подмостков – зрители в восторге!».

Оба автора дают разное написание – соглашаясь с ними, найдем компромисс в латинском cunnus).

Как бы то ни было, Гамлет в очередной раз намекает Офелии на ее продажность. Об этом же говорит и его следующая язвительная реплика:

1972 That's a fayre thought to lye betweene maydes legs.

(Прекрасная мысль – лежать между девичьих ног.).

Издевательство не только в том, что Гамлет не считает Офелию девушкой – он еще и унижает ее, потому что betweene mayd также означает прислугу повара или горничной, служанку в сексуально-уничижительном смысле. Тогда фраза звучит как лежать у ног служанки.

Через несколько строк читатель встречает путаницу времен. Гамлет говорит, что мать его смотрит радостно, «а нет и двух часов, как умер мой отец». Офелия поправляет «сумасшедшего» – «twice two months» – дважды два – четыре месяца! Тут Гамлет опять путает: «o heauens, die two months agoe, and not forgotten yet» (О небеса, умереть два месяца назад, и не быть забытым еще). О ком он? Кажется, он-таки нас запутал. Оставим пока этот узелок и посмотрим, что происходит дальше.

А дальше актеры разыгрывают пантомиму об отравлении короля. Входит Пролог, и Гамлет говорит Офелии, что они сейчас все узнают от этого парня. «Он расскажет нам, что этот показ означает?» – спрашивает Офелия. Гамлет отвечает:

2011-3 I, or any show that you will show him, be not you asham'd to show, heele not shame to tell you what it meanes.

(Да, или другой показ, который вы покажете ему, не постыдитесь показать, – негодяй/предатель/наступающий на пятки (heele) не постыдится рассказать вам, что это значит).

У Лозинского этот негодяй обозначен просто он.

(Из переписки: Ниаз Чолокава заметил: «Вы интерпретируете слово heele, как негодяй и удивляетесь, что Лозинский перевел просто «он». Но это-то как раз и напрашивается: heele – he'll – he will not shame...В Вашем же, может и интересном варианте получается весьма странная грамматическая форма: ... you will show him, ... heele not shame to tell...».

Согласившись, должен заметить, что Шекспир неоднократно использует подобный прием для того, чтобы ввести второй смысл. Так, например, мы еще увидим, как here is он превращает в heres (наследник – лат.). Грамматика Шекспира имеет много потайных кармашков.)

Кроме еще одного оскорбления Офелии, мы получаем и новую информацию. Пролог в интерпретации Гамлета – личность негативная – предатель и шпион. К тому же этот Пролог, судя по язвительному замечанию принца, довольно близок с Офелией. Но разыгрываемая актерами пьеса – почти точная сюжетная копия той, тему которой, как мы помним, заявил Горацио-Пролог, он же – автор и ее герой. Следует ли из схожести пьес, что характеристики их Прологов также совпадают? Пока воздержимся от выводов, хотя выводы уже напрашиваются.

Актеры – Король и Королева – рассказывают нам, что уже 30 лет они вместе (в редакции 1603 г. срок их семейной жизни составлял 40 лет). Королева клянется, что не выйдет замуж второй раз после смерти Короля.

Гамлет объясняет Клавдию, что пьеса называется «Мышеловка», и Gonszago is the Dukes name, his wife name Baptista (герцога зовут Гонзаго, а его жену – Баптиста). Имена герцога и герцогини вряд ли очень информативны, но кое-что предположить можно, учитывая, что король и королева «Мышеловки» отражают убитого старшего Гамлета и Гертрад. Baptista означает Крестительница – слово из протестантско-кальвинитского словаря, которое в дальнейшем пригодится нам в исторической идентификации героини. Что касается Gonszago, то это имя исторического лица, но в рамках игры можно предположить, что в контексте смерти короля оно тоже имеет смысл: Gon(е) – умерший/ушедший, и ago – какое-то время назад.

Странно то, что в «Мышеловке» действующими лицами являются король и королева, а не заявленные герцог с его женой. Что Гамлет хочет сообщить Клавдию и Гертрад? Возможно, принц называет короля и королеву «Мышеловки» их настоящими титулами – пусть и высокими, но не высшими, объявляя тем самым самозванство герцогской четы, нелегитимность их власти.

Здесь есть пара неясностей. Известно, что в 1538 г. герцог Урбинский был убит своим родственником Луиджи Гонзаго, который, якобы, влил спящему герцогу яд в ухо. У Шекспира ситуация вывернута наизнанку – фамилию Гонзаго носит не убийца, но герцог, которого отравил его родственник. Возможно, Шекспир просто перепутал, но, возможно, он хотел на что-то намекнуть такой путаницей. Пока мы не можем понять причину этой рокировки, а значит, будем продвигаться дальше, ожидая шекспировской подсказки.

И второе: «реальное» убийство Гонзаго было совершено в Италии. В редакции 1604 г. действие перенесено в Вену (Vienna). При чем здесь Вена? – спросите вы. На этот вопрос сразу не ответишь. Не поможет ли нам редакция 1603 г.? Но вот что мы видим в ней:

2103-5 Ham. … this play is

The image of a murder done in guyana, Albertus Was the Dukes name, his wife Baptista…

(…Эта пьеса есть изображение убийства, совершенного в Гвиане, герцога звали Альберт, его жену – Баптиста…)

Но почему «предшественницей» Вены была Гвиана? Или это опять опечатка, или же Vienna превратилась в Guiana вследствие того, что «пираты», публиковавшие, по мнению шекспироведов, Первое Кварто, так услышали слово со сцены (записывать во время представления было запрещено, поэтому «пиратам» приходилось запоминать, заучивать текст на слух).

Для объяснения есть только одна зацепка. В 1595 году известный мореплаватель, поэт, фаворит королевы Елизаветы Уолтер Рэли совершил экспедицию к северному побережью Южной Америки. Когда он вернулся и рассказал о богатой «Империи Гвиане» и о золотом городе Маноа, его враги начали распускать слухи о том, что он никогда не был в этой самой Гвиане, и его рассказы – всего лишь хвастливые фантазии. Мы еще встретимся с Рэли в нашем расследовании. Сейчас же, за неимением большей информации, можем лишь предположить, что упоминанием Гвианы Гамлет переносит убийство в мифическое, несуществующее место. Но, кажется, это слишком поверхностный взгляд на экзотическую Гвиану в пьесе Шекспира…

Тем временем, представление продолжается.

Входит Lucianus, – как представляет его Гамлет, – Nephew to the King (племянник этого короля). Офелия замечает: «You are as good as a Chorus my Lord» (Вы хороши как хор, мой принц), имея в виду толкование, интерпретацию событий на сцене. Это важное определение, теперь мы можем сказать, что Гамлет действительно толкователь всей пьесы с точки зрения реальных событий.

Следует короткая, обоюдоострая перепалка:

2114-5 Ham. I could interpret betweene you and your loue If I could see the puppets dallying.

(Я мог бы истолковать и ваши отношения с вашим любовником, если бы мог видеть этих кукол развлекающимися.)

2116 Oph. You are keene my lord, you are keene.

(Вы остры, мой принц, вы остры.)

2117-8 Ham. It would cost you a groning to take off mine edge.

(Вам придется постонать, подпрыгивая на моем острие.)

2119 Oph. Still better and worse.

(Игра слов: еще лучше и хуже, или еще больше и сильнее).

Гамлет откровенно хамит, – отбросив иносказания, открытым текстом он относит Офелию в разряд публичных женщин. И вновь намек на некоего любовника Офелии.

Второй вариант ответа Офелии показывает, что она вовсе не притворялась символом чистоты и невинности, и сама была остра на язычок.

Но Гамлет уже смотрит на сцену, где наступает кульминация «Мышеловки» – то, ради чего и затевалось представление, одним из авторов которого был Гамлет – ведь это он сказал актерам, что в пьесу об убийстве Гонзаго вставит 12 или 16 строк.

Кстати, давайте не поленимся и пересчитаем прозаические вставки. Оказывается, в самом «Гамлете» 12 прозаических вставок и 4 прозаических же письма Гамлета – итого 16! А это (если отбросить подозрение о совпадении) значит, что проза в пьесе действительно написана Гамлетом или тем, кто представляет его интересы в мире живых.

Кто же еще претендует на соавторство «Мышеловки»? Сразу после сцены отравления Гамлет говорит, что «the story is extant, and written in very choice Italian» (эта история была представлена, и написана она очень хорошим итальянским языком). Теперь становится ясно, что структура «Мышеловки» отражает структуру самого «Гамлета», где в историю, написанную книжником, латинистом Горацио, вставлена проза Гамлета, или того, кто представляет его точку зрения на случившиеся события. Пантомима здесь – сжатое изложение голого сюжета всего «Гамлета» – без пояснений и детализаций, необходимых для выяснения фабулы. Дальше идет идиллическая часть о короле и королеве, которая идентична стихотворной пьесе, сочиненной Горацио. И дополнение Гамлета о Лукиане, племяннике короля есть то самое толкование, корректива, показывающая, что версия Горацио далека от действительности.

Впрочем, чуть ниже мы рассмотрим еще одного (настоящего!) автора этой the story. И поможет нам в его определении та, невесть откуда взявшаяся, Вена…

А пока – Лукиан медлит, и Гамлет торопит его:

2120-1 Beginne murtherer, leaue thy damnable faces and begin, come, the croking Rauen doth bellow for reuenge

(Начинай же, убийца, оставь свои мерзкие гримасы и начинай, давай – каркающий ворон зовет к возмездию).

Мы привыкли, что этот Лукиан представляет короля Клавдия, убивающего своего царствующего брата. Но теперь получается, что племянник (и тот, кто скрывается за его маской) совершает акт мести, к которой призывает ворон, – а вот за что он мстит королю, выясняется тут же, из бормотания самого Лукиана:

2127 ... mixture ranck, of midnight weedes collected,

(...гнусной смесью из диких трав, собранных в полночь,)

2128 VVith Hecats ban thrice blasted, thrice inuected,

(Трехкратным проклятием Гекаты проклятых, трижды заговоренных)

2129 Thy naturall magicke, and dire property,

(Твоим природным/собственным колдовством и ужасными свойствами)

2130 On wholsome life vsurps immediately

(На цветущую жизнь посягни сейчас же).

В этом отрывке показательно имя Гекаты – богини ночи, Луны и т.д. Но не ее мистические характеристики интересуют нас сейчас, а то, что Геката считается в мифах покровительницей той самой Гекубы – мало того, в самых древних мифах они сливаются воедино, о чем говорят их имена Εχατη и Εχαβη. Тройное проклятье отражает три ипостаси Гекаты: Селена (Луна) на небе, Диана-охотница на земле, и Прозерпина – богиня подземного мира.

Итак, мы вправе предположить: Лукиан, мстящий за род Гекубы и Приама, может быть представителем этого рода, в частности, одним из тех двоих сыновей, рожденных в день гибели их отца (и, возможно, матери). Не зря же Гамлет торопит Лукиана с возмездием – можно подумать, он подталкивает этими словами самого себя, преодолевая собственную нерешительность. Сюда можно добавить и скрытую ссылку – взывающий к возмездию ворон напоминает нам о легендарном короле Артуре, превращенном злым волшебником в ворона. В ожидании обратной метаморфозы – из птицы в короля – англичане не смели убить ни одного ворона. Кстати, возможно этот ворон-Артур – лицо заинтересованное, поскольку взывает к возмездию. Значит, Лукиан вовсе не обязательно должен оказаться сыном Гекубы…

IX. ОТЫКВЛЕНИЕ КОРОЛЯ КЛАВДИЯ

Если уж мы пытаемся копать глубоко, то не постесняемся спросить у Истории: кто такой Lucianus? Первого подходящего героя (а искали мы в ряду римских поэтов, поскольку среди псевдонимов героев пьесы есть уже Гораций с Марциалом) звали Lucanus. Краткая историческая справка: Марк Аней Лукан – племянник Сенеки, родился в Испании, жил в Риме; начал свои литературные опыты с «Поэмы о троянской войне», главный его труд – «Фарсалия», поэма о гражданской войне Юлия Цезаря с Помпеем; республиканец, был настроен против императорской власти – в поэме возлагает надежду на Брута, который должен убить Цезаря (подразумевается Нерон); участвовал в заговоре Писона, после поражения по приказу Нерона вскрыл себе вены. Немаловажно, что первую книгу «Фарсалии» перевел на английский Кристофер Марло. Кстати, в первой книге приводится сон Помпея, в котором к нему является тень его мертвой жены Юлии – она укоряет мужа, что он второй раз женился и предрекает его гибель в гражданской войне.

Есть и еще один исторический кандидат в «племянники» – греческий писатель Лукиан Самосатский (ок. 125 – 192 гг. н. э.). Но нашей темы он касается разве что декламацией на фиктивно-юридическую тему «Лишенный наследства». Поэтому, отметив его ради заявленной педантичности исследования, вернемся к Лукану, племяннику Сенеки.

А, может, Шекспир вовсе и не имел в виду племянника Сенеки? Однако мистика текста в том, что следствие отрицает причину, но направление остается верным. Этот Лукан, которого мы, пусть и ошибочно, поместили в сцену отравления короля, задает нам вектор поиска. Мы вспоминаем сразу нескольких исторических персонажей: знаменитого философа Сенеку – наставника Нерона, самого Нерона, его дядю, императора Клавдия, который женился на своей племяннице, матери Нерона Агриппине и стал Нерону дядей-отчимом. Эти исторические лица определяют историческую ситуацию – убийство императора Клавдия и воцарение Нерона.

По Гаю Светонию Транквиллу («Жизнь двенадцати цезарей»), к концу жизни Клавдий «начал обнаруживать явные признаки сожаления о браке с Агриппиной и усыновлении Нерона. <…> Встревоженная этим Агриппина <…> опередила его. Умер он от яда, как признают все». Светоний передает один из распространенных слухов, что отравила Клавдия сама Агриппина, дав ему яд в его любимых белых грибах. «Смерть его скрывали, пока не обеспечили все для его преемника. Приносили обеты о его здоровье, словно он был болен, приводили во дворец комедиантов, словно он желал развлечься».

Вот эти комедианты – очень важный момент. Светоний родился лет на 20 позже смерти Клавдия, которая последовала в 54 г. н. э., и нам лучше послушать современника императора – самого Сенеку. В его памфлете-мениппее «Apocolocyntosis divi Clavdii» (Отыквление божественного Клавдия) о смерти Клавдия сказано: «Exspiravit autem dum comoedos audit, ut scias me non sine causa illos timere» (А помер он в самый раз, как комедиантов слушал; вот оттого, знаете, и боюсь я их, и недаром боюсь! – пер. М. Холодняка).

Итак, Клавдий умирает во время театрального представления – такова, во всяком случае, литературная версия Сенеки – как вы уже догадались, того самого автора той самой story. Сразу вспоминается предостережение Гамлета Полонию о том, что тому лучше получить плохую эпитафию после смерти, чем плохой отзыв от актеров при жизни – и теперь эти невинные слова воспринимаются как скрытая угроза. Вот только кому – Полонию или, как и должно быть, Клавдию?

У меня уже возникли большие сомнения, что в «Мышеловке» речь идет об отравлении короля Гамлета. Слишком уж все сходится на Клавдии. Даже место действия «Мышеловки» – Vienna – говорит в пользу Клавдия. Ведь, по словам того же Сенеки («Отыквление»), Клавдий ad sextum decimum lapidem natus est a Vienna (родился всего в шестнадцати милях от Виенны)! Да и Нерону, его племяннику, при рождении было дано имя Lucius – такой же светлый, как и Lucianus (светлый anus?)… А Гамлет назвал сценического героя племянником этого короля (nephew to the King), т. е. Клавдия. Вспомните еще один факт: отравив короля, «отравитель улещивает королеву дарами; вначале она как будто недовольна и несогласна, но, наконец, принимает его любовь». Это очень близко к Нерону и его матери Агриппине, интимная связь которых осталась в веках как свидетельство крайней степени развращенности имперского Рима… Тут же вспоминается темперамент, который, по словам Гамлета, более притягателен у молодой Офелии, чем у старой «матери» Гертрад. Есть и еще важный момент – Гамлет, отправляясь после спектакля к Гертруде, восклицает (стихами Горацио):

2264-5 …let not euer The soule of Nero enter this firme bosome

(…Пусть никогда душа Нерона не войдет в эту крепкую грудь).

Таким образом Горацио-автор ненавязчиво предлагает читателю образ Гамлета, способного убить свою «мать» Гертруду подобно тому, как Нерон убил Агриппину. То, что такая нелестная характеристика принца исходит от Горацио, должно насторожить внимательного читателя.

Кажется, акценты, действительно, смещаются. И все начинает запутываться. А как углубление этой путаницы, и, в то же время, ключ к будущему прояснению, приведем одно сравнение, которое обнаружилось при чтении Светония. Оказывается, когда Гамлет говорит Полонию о стариках, у которых седые бороды, сморщенные лица, слезящиеся глаза, недостаток ума и слабые ноги, он отправляет читателя не только к Ювеналу. В подтверждение – цитата из «Божественного Клавдия» Светония:

«30. …Лицо и седые волосы были у него красивые, шея толстая. Но когда он ходил, ему изменяли слабые колени <…>. На губах у него выступала пена, из носу текло, язык заплетался, голова тряслась непрестанно. <…> Глупости своей он также не скрывал. <…> Людей удивляла его забывчивость и бездумность».

Светоний сообщает также, что незадолго до смерти Клавдий решил сделать наследником не пасынка Нерона, а своего сына Британика, и составил соответствующее завещание. Из-за этого он и был отравлен Агриппиной.

Все это перекликается и со словами Гамлета и с вышеприведенным отрывком из 10-й сатиры Ювенала. В Комментариях к Светонию сказано, что описание Клавдия он позаимствовал из 5 главы «Отыквления». Действительно, Сенека пишет: Nuntiatur Iovi venisse quendam bonae staturae, bene canum; nescio quid illum minari, assidue enim caput movere; pedem dextrum trahere. (Докладывают Юпитеру, что пришел какой-то верзила, седой совсем; грозится за что-то, видно: все головой трясет; а правую ногу совсем волочит).

Вряд ли такое совпадение означает, что и Светоний и Ювенал пользовались Сенекой как первоисточником. Важно само совпадение. Еще важнее, что Гамлет, говоря с Полонием о стариках, имеет в виду образ императора Клавдия. А когда Полоний откланивается, Гамлет говорит ему вслед: «Эти несносные старые дураки», – тем самым, давая понять, что его инвектива в адрес старика Клавдия относится и к старику Полонию.

Вот теперь, окончательно заблудившись, мы и расстанемся на время и с Клавдием и с Полонием.

X. КРАСНЫЙ ЗВЕРЬ И МАТЬ РОДНАЯ

Король Клавдий при сцене отравления не выдерживает, встает и уходит. Остальные – за ним. Абсолютно необъясним со старых позиций тот факт, что король никак не отреагировал на пантомиму, где уже все было сказано без слов, обрисован весь сюжет, который известен нам от призрака отца Гамлета, и который должен был узнать непосредственный участник и братоубийца Клавдий. Однако это прямое обвинение оставило его совершенно безучастным, зато возмутила сцена с участием племянника короля. Не знаю, как вам, читатель, а мне уже кажется – король Клавдий и не догадывается, что убил своего брата. Потому что не убивал. Он просто увидел в спектакле угрозу своей жизни.

Все уходят вслед за королем. Остаются Гамлет и Горацио. Гамлет декламирует:

2143 Why let the strooken Deere goe weepe,

(Пускай раненый олень/лань идет плакать,

2144 The Hart vngauled play,

(олень-самец неуязвлен резвится),

2145 For some must watch while some must sleepe,

(Один должен наблюдать, в то время как другой – спать,)

2146 Thus runnes the world away.

(таким образом убегая из этого мира.)

Считается, что речь в стишке идет о разоблаченном короле, который убежал «плакать» – что и «подтверждается» далее в пьесе Горацио – Гамлет по пути в спальню матери подслушивает, как король молится. Но так ли все ясно? Исследователи до сих пор ломают голову над двумя оленями, называя одного ланью, другого самцом старше пяти лет, и выводя отсюда указания на королеву и короля. Но тогда остается непонятным, почему олень-самец не уязвлен, да еще играет, когда король как раз был уязвлен увиденным представлением.

Попробуем зайти с другой стороны.

Deere действительно олень, но это слово также обозначает и охотничий термин красный зверь и цвет – рыжевато-красный. Нам уже встречался один красно-рыжий зверь – Пирр, убийца Приама. Намек вырисовывается.

Что же касается второго оленя, то о нем действительно трудно сказать что-либо вразумительное. Догадка, что Hart без огласовки (Hrt) оказывается равен Horatio, слишком причудлива. Вторая гипотеза – в оригинале 1604 года слово hart везде означает современное heart (сердце), и тогда вторая строка выглядит как «это сердце неуязвлено резвится/играет» – ликует, если хотите сердце того, кто отомстил. Вариант, скорее всего неверный, но выглядит удачным заменителем правды – издалека во всяком случае. Уместно вспомнить и тавтологичную игру слов из недавнего разговора Гамлета с Горацио, в котором Гамлет желает замкнуть Горацио в сердцевине своего сердца, в сердце его сердца: In my harts core, I in my hart of hart – почему бы не перевести этот четырехкратный повтор как «в моем оленьем сердце, в моем сердце оленя»? Правила не могут запретить нам сделать это…

Гамлет заканчивает:

2147-50 Would not this sir & a forrest of feathers, if the rest of my fortunes turne Turk with me, with prouinciall Roses on my raz'd shooes, get me a fellowship in a cry of players?

(С этим, сир, и с лесом из перьев, – если остатки удачи/арест фортуны обернутся моим тираном – с провинциальными розами на моих стоптанных башмаках, получу я участие в своре актеров?)

«С половиной доли» – говорит Горацио. Не мог польстить принцу?

«Полностью» – поправляет Гамлет.

Неужели возможен арест Гамлета пресловутой Фортуной, или это наша очередная лингвофантазия? А что означают эти провинциальные розы – уж не королевский ли символ имеет в в иду Гамлет?

Нам уже не кажется, что речь идет о владении просто театральной труппой. Тем более, Гамлет тут же добавляет:

2153 For thou doost know oh Damon deere

(Знай, дорогой Дамон)

2154 This Realme dismantled was

(Это царство было украдено)

2155 Of Ioue himselfe, and now raignes heere

(У самого Юпитера, и сейчас здесь царствует)

2156 A very very paiock

(Настоящий pah – выражение брезгливости, jock – крестьянин)

У Лозинского – павлин – но я не знаю, в каком словаре он его отыскал.

«Вы могли бы сказать в рифму» – замечает Горацио, имея в виду очевидное was – ass (осел). И здесь Гамлет опять играет словами:

2158-9 «O good Horatio, Ile take the Ghosts word for a thousand pound».

Конечно же, эту фразу любой, кто верит сюжету Горацио, переведет как «О добрый Горацио, я бы взял слово Призрака за тысячу фунтов». Но с точки зрения прозы-реальности никакого Призрака нет – отчего же он здесь возникает? Неужели вся концепция лопается мыльным пузырем? Так бы и было, если не знать, что Ghost word переводится как несуществующее слово или слово-призрак. Возражение, что в нашем случае фигурирует именно слово Призрака, а не призрачное слово, достаточно неприятно. Однако выход я вижу в следующем: человек, пишущий прозу должен соблюдать некую конспирацию и не говорить обо всем прямо, должен делать вид, что верит «поэтической» версии, а значит и самому Горацио. Подобная игра слов обеспечивает прозопоэтическую «преемственность» и в то же время своим двойным смыслом разделяет реальность и выдумку. Действительно, если разговор шел о неверно подобранном слове, то со стороны Гамлета логично ответить, что другого слова вместо использованного просто нет, его не существует. Ведь «осел» не отражает низкого происхождения нынешнего короля! Однако и этот осел нам еще понадобиться, так что постараемся не забыть его.

XI. ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ КОРОЛЕВЫ

Итак, отношения Гамлета и Горацио начинают напоминать борьбу, а не отношения принца и его слуги. Однако первая строка гамлетовского стихотворения, в которой принц называет Горацио Дамоном, вроде бы подтверждает их близость. Дамон и Пифиас – герои греческого мифа, воплощение настоящей дружбы. Но здесь Шекспир ссылается не только и не столько на миф-первоисточник. В Комментариях к «Гамлету» А. Смирнов замечает: «Мой милый Дамон... – вероятно, отрывок из несохранившейся баллады или пьесы». Эта пьеса сохранилась.

В 1571 году вышла из печати пьеса Ричарда Эдвардса «The excellent Comedie of two the moste faithfullest Freendes, Damon and Pithias» (Превосходная комедия о двух наиболее преданных друзьях Дамоне и Пифиасе). По некоторым сведениям, это была вторая редакция – первая, не дошедшая до нас, датируется 1568 г. В пьесе Эдвардса дружба Дамона и Пифиаса подверглась тяжелому испытанию. Король Дионисий приговаривает Дамона к смерти. Пытаясь спасти Дамона, Пифиас предлагает королю свою жизнь в обмен на жизнь друга. Король соглашается, Дамона отпускают, Пифиаса забирают. Однако Дамон возвращается и требует обратного обмена. После длительного торга – жизнь за жизнь – пораженный бескорыстием друзей, король принимает соломоново решение. Он не только отпускает обоих, но и просит принять его в их компанию третьим другом. Друзья соглашаются.

Мораль же сей басни, на которую указывает нам Шекспир, содержится в самом конце пьесы, в заключительной The last song (Последней песне). Она начинается словами:

THe strongest garde that Kynges can haue, Are constant friends…

(Лучшая защита, которую могут иметь короли, Это постоянные/верные друзья…)

Далее перечисляются все достоинства истинных друзей – они верны и в слове и в деле, говорят правду, помогут в нужде, – наконец, истинные друзья ради их Принца пойдут на смерть.

И самое главное:

The Lorde graunt her such frindes most noble Queene Elizabeth

(Бог наградит/одарит такими друзьями благороднейшую королеву Елизавету) – и следом – еще несколько панегирических строк о королеве, которая с такими друзьями сможет править долго и в полном здравии, желать все, что хочет, поскольку такие друзья эти желания выполнят.

Этой аллюзией Шекспир опосредованно вводит в свою пьесу имя королевы Елизаветы. И появление современного Шекспиру и его «Гамлету» исторического лица важнее, чем нам может показаться сейчас – запомним его на будущее.

Остается лишь заметить, что Гамлет назвал Горацио Дамоном, а в пьесе Эдвардса именно Дамон дает согласие на предложение короля дружить втроем.

Не только Горацио, но и Розенкранц с Гильденстерном уже не особенно церемонятся с принцем. Они возвращаются и довольно грубо сообщают Гамлету о том, что королю не по себе, а мать Гамлета требует его для разговора. Здесь (строки 2192-2204) в ответах Гамлета проскальзывают странные выражения: «as you say, my mother...my mother you say» (как вы говорите, моей матери... моей матери, вы сказали) или «O wonderful sonne that can so stonish a mother» (О превосходный сын, который может так удивить некую мать) или «We shall obey, were she ten times our mother» (Мы повинуемся так, словно она десять раз наша мать). Речь, как вы понимаете, идет о Гертрад, и такими словами вряд ли говорят о родной матери, – а последнее выражение, по-моему, вообще по-русски передается как «Мы повинуемся так, будто она нам родная». Для примера – сцена из «Ричарда II» (акт IV, сцена II), когда герцогиня просит своего мужа (дядю короля) не выдавать их сына, замешанного в заговоре. Вот как он реагирует:

Йорк

...Да будь он двадцать раз

Мой сын, – его изобличить я должен.

Герцогиня

...Теперь я вижу: ты подозреваешь,

Что ложе осквернила я твое

И он тебе не сын, но плод греха?

(пер. Мих. Донского)

Почему бы и нам не сделать аналогичное предположение относительно Гамлета и королевы? Тем более что поводов для этого набралось уже достаточно.

А вот важное свидетельство самого принца о настоящей причине его беспокойства. Оказывается, он и не скрывает своих устремлений.

2207 Ros. Good my Lord, what is your cause of distemper, you do sure-

(Добрый мой принц, какова причина вашей хандры, вы непременно)

2208-9 ly barre the doore vpon your owne liberty if you deny your griefes to

(закроете дверь вашей свободе, если вы откажетесь поведать ваши печали)

2209 your friend. (вашему другу.)

2210 Ham. Sir I lacke aduauncement.

(Сир, мне не хватает продвижения /повышения.)

2211-2 Ros. How can that be, when you haue the voyce of the King him-

(Как такое может быть, когда вы имеете голос самого короля)

2212 selfe for your succession in Denmarke.

(за вашу преемственность в Дании.)

2213-4 Ham. I sir, but while the grasse growes, the prouerbe is something musty,

(Да, сир, но пока трава растет, эта пословица слегка заплесневеет).

В этом опасном для принца контексте (разве можно намекать придворным, что ты хочешь до срока занять место короля?) следующая строка выглядит подозрительно двусмысленно:

Enter the Players with Recorders

(входят актеры с флейтами/судьями).

Что происходит на сцене – звучит музыка или готовится судебное заседание? Тем более что Гамлет продолжает:

2215-6 о the Recorders, let mee see one, to withdraw with you, why

(о, эти флейты/судьи, позвольте мне видеть одну/одного, удалиться с тобой, почему)

2217-8 doe you goe about to recouer the wind of mee, as if you would driue me into a toyle?

(ты двигаешься ко мне против ветра, словно ты загоняешь меня в западню?)

Если Гамлет просит видеть одну флейту, то к кому он обращается с просьбой удалиться? К Розенкранцу? Но зачем, взяв флейту, удаляться вместе с Розенкранцем? Не для того же, чтобы сыграть своему другу tete-a-tete… А быть может безумный принц разговаривает с выбранной им флейтой, предлагая ей удалиться вместе с ним, и обвиняя ее в злых умыслах? Нет, вряд ли вид актеров с музыкальными инструментами заставил Гамлета говорить о западне. К тому же через строчку, спрашивая Гильденстерна, умеет ли тот играть на этой дудке, Гамлет использует слово pipe, а не Recorder.

Не об одной мести Клавдию беспокоится Гамлет – он только что раскрыл нам самую суть драмы. Принц хочет стать королем, и как можно быстрее. Тем более что Гертрад – не его родная мать. Она та, кто причастна к лишению короны (и жизни?) его настоящей матери, Гекубы-Фортинбрасс. Но что-то не складывается у принца Гамлета путь наверх, к высотам своей старой фамилии. Вот и Розенкранц с Гильденстерном прямым текстом говорят своему принцу о том, что он рискует потерять свободу, если будет упорствовать. Недаром же на сцене появляются судьи.

XII. ВЕРБЛЮД, ГОРНОСТАЙ И КИТ

В ОДНОМ ТЕМНОМ СИЛУЭТЕ

После разговора с Розенкранцем и Гильденстерном Гамлет принимается за вошедшего Полония. Знаменитая сцена с облаком, похожим на верблюда, ласточку, кита поочередно. Эта сцена всеми и всегда трактуется как лишнее свидетельство «сумасшествия» Гамлета, которое он должен демонстрировать. Для меня же она не только знаменита, но и знаменательна – именно этот эпизод стал началом ряда совмещений героев пьесы и реальных людей. И все из-за, казалось бы, проходного образа облака.

2247-8 Ham. Do you see yonder clowd that's almost in shape of a Camel?

(Вы видите вон то облако/затемнение, которое почти в форме верблюда?)

2249 Pol. By'th masse and tis, like a Camell indeed.

(Клянусь Господом, действительно похоже на верблюда.)

2250 Ham. Mee thinks it is like a Wezell.

(Мне кажется, оно похоже на ласку.)

2251 Pol. It is backt like a Wezell.

(Со спины похоже на ласку.)

2252 Ham. Or like a Whale.

(Или похоже на кита.)

2253 Pol. Very like a Whale.

(Очень похоже на кита.)

Сразу отметим: Wezell (Weasel) в первом значении вовсе не ласточка, как у Лозинского, а ласка, горностай, и это внушает подозрение, что наш переводчик работал с чьим-то готовым подстрочником, – причем от руки написанным – и спутал ласку с ласточкой. Но нельзя довольствоваться тем, что мы спустили слово с небес на землю – у него есть и другое значение. Wezell (Weasel) также означает пролаза/скользкий тип/соглядатай.

Итак, читатель получает информацию о некоем облаке или темном пятне, – объекте, похожем одновременно на верблюда, ласку-соглядатая и на кита. Верблюд в тексте, как вы помните, уже встречался, соглядатай тоже. Но вот появление кита нас тревожит, и если мы не будем предельно внимательны, весь этот зооморфный ряд так и останется плодом больной фантазии «сумасшедшего» Гамлета. Однако мы верим автору – он должен был оставить нам ключ к шифру. И, внимательно перечитав предыдущие слова Полония, убеждаемся – оставил. Повторите вашу реплику, Полоний.

Полоний: «It is backt like a Wezell». Оказывается, Полоний видит наблюдаемый объект сзади (backt), со спины! А значит, этот объект отнюдь не облако – его сзади не увидишь. Остается темное пятно, причем не бестелесное, а вполне материальное, имеющее спину! Вероятнее всего, Гамлет указывает Полонию на человека, стоящего в тени, или за занавесом (clowd имеет и такой перевод), повернувшись к Гамлету и Полонию боком или спиной. Выходит, и на кита этот человек тоже похож со спины. Соединяя «кита» (whale) и «спину» (back) получаем whaleback, что означает горбатый, изогнутый как спина кита – и превращает намек, поданный «верблюдом» в фактическую примету!

Кажется, мы с вами только что нашли того «верблюда» – горбатого соглядатая, предателя, негодяя. Сейчас он находится здесь, на сцене, но, скорее всего, зритель из зала его не видит. Посмотрим на присутствующих. Помимо Гамлета и Полония в сценическом пространстве до сих пор оставались (ремарки exit не было) Розенкранц, Гильденстерн и Горацио (о последнем мы уже успели забыть). Кажется, друзья детства отпадают, они – неразлучная парочка и, как вы заметили, надвое не делятся. Значит, тучи зрительского и читательского подозрения сгущаются над ближайшим и неотлучным другом Гамлета.

Чтобы окончательно удостовериться, обратимся к этому же моменту в редакции 1603 года. Там Розенкранц и Гильденстерн вообще не присутствуют в эпизоде! На сцене – Горацио, Гамлет и Корамбис (так в первом издании звали Полония). Читаем окончание разговора Гамлета и Корамбиса-Полония:

Cor. Very like a whale.

(Очень похоже на кита)

exit Corabis.

(Кора<м>бис выходит)

Ham. Why then tell my mother i'le come by and by. Good night Horatio.

(Потом расскажет моей матери, что я скоро приду к ней. Доброй ночи, Горацио.)

Hor. Good night vnto your Lordship.

(Доброй ночи, ваше высочество)

exit Horatio

(Горацио выходит).

А при чем здесь верблюд и кит? – спросите вы. – Почему бы автору в открытую было не указать, что Горацио горбат? Потерпите немного. После составления второй части нашего уравнения многое прояснится – в том числе и горб Горацио, и то, почему об этом горбе нельзя было упоминать прямым текстом. Конечно, современникам Шекспира (особенно аристократии, живущей дворцовыми интересами) было намного легче понять эзопов язык шекспировых басен, чем нам, но тем интереснее сегодня вести расследование преступления, совершенного 400 лет назад.

Для того чтобы фоторобот подозреваемого был более полон, добавлю одну деталь, которая пока не выглядит абсолютно достоверной. Можно было приберечь ее до прямого уравнения героев и их прототипов и выложить как мелкий, но решающий козырь, однако мне хочется, чтобы те, кто изучал «Гамлета» и эпоху, его породившую, уже теперь поняли, куда клонится наше исследование. Только что они узнали первого из действующих лиц, отображенных Шекспиром в своей пьесе. (А непрофессиональным читателям придется дождаться исторической части уравнения.)

Вопреки укоренившемуся мнению, бедный горбун Горацио вовсе не одинок в пространстве пьесы. У него есть отец, и Шекспир выдал его нам в первой же прозаической вставке. Гамлет, как мы помним, назвал Полония fishmonger, что, как мы выяснили, означает сленговое развратник, или отец проститутки. Никто и не думает, что прямое значение слова – торговец рыбой – само по себе может быть зашифрованной информацией. Потому что никто не обращает внимания на следующую фразу Гамлета:

1213 Ham. Then I would you were so honest a man

(Тогда я хочу, чтобы вы были таким же честным человеком).

Неужели Гамлет, говоря о честном человеке, имеет в виду развратника, сутенера? Странный нравственный вывих – даже для душевнобольного.

Здесь тот самый случай, когда хорошо спрятать означает положить на видное место! Это я к тому, что у римского поэта Горация (имя которого использовал в качестве псевдонима наш горбатый стихотворец) отец был…

Но дадим слово признанному авторитету в римской истории Гаю Светонию Транквиллу. Он уже помог нам, и мы ему доверяем, как одному из источников шекспировской фантазии. Вот первые строки «Жизнеописания Горация»: «Квинт Гораций Флакк из Венузии был сыном вольноотпущенника, собиравшего деньги на аукционах, как сообщает сам Гораций; впрочем, многие считают его торговцем соленою рыбою (курсив мой – И. Ф.), и кто-то даже попрекал Горация в перебранке: «сколько раз видел я, как твой отец рукавом нос утирал».

Мы просто не можем проигнорировать такое важное свидетельство и не подшить его к нашему делу. Наконец-то у следователя появляются фактические приметы. Автор очень тонко – но так, чтобы внимательный читатель мог догадаться! – выдает нам того, кто до сих пор был лишь под подозрением. Соглядатай, знающий о тайных переговорах Гамлета, горбатый «верблюд», мешающий принцу получить свое законное наследство – королевскую власть, и, возможно, сын Полония – все это воплощено в горбатом Горацио, которого мы вот уже 400 лет считаем лучшим другом и соратником принца Гамлета.

Сама по себе эта трактовка очень сомнительна, и вряд ли на ее основе можно делать однозначный вывод о том, что Полоний-«торговец рыбой» есть отец нашего Горацио-Горация. И отцовство Полония, и горб Горацио ничего не привносят в прозаический сюжет, но очень пригодятся при решении полного уравнения, и определении тех самых неизвестных – реальных исторических лиц, участников реальных событий, зашифрованных Шекспиром в пьесе «Гамлет».

XIII. КОРОЛЬ БЕЗ ТЕЛА

Снова идет ямб, которым король обговаривает с Розенкранцем и Гильденстерном план удаления Гамлета с датской сцены. Полоний скрывается за ковром в покоях королевы, Гамлет входит, следует бурное разбирательство с матерью и убийство Полония.

Акт IV, сцена 2. Проза.

Только что закончился стихотворный кусок, в котором король, королева и Розенкранц с Гильденстерном обсуждали убийство Полония принцем Гамлетом. Однако в первых же строках прозы выясняется (если мы верим именно прозе) нечто странное.

Розенкранц и Гильденстерн спрашивают, что Гамлет сделал с мертвым телом. Весь разговор довольно туманен – интересно, что Гамлета никто не обвиняет в убийстве Полония.

2637 Ros. Tell vs where tis that we may take it thence,

(Скажите нам, где оно (тело Полония – И. Ф.), чтобы мы могли забрать его оттуда,)

2638 And beare it to the Chappell.

(И отнести его в часовню.)

И Гамлет совершенно неожиданно отвечает:

2639 Ham. Doe not beleeue it.

(Не верьте этому.)

Сделаем небольшую паузу, чтобы осознать сказанное. Преодолевая инерцию четырех веков заблуждения, поймем: а ведь эти слова относятся к только что случившемуся по версии Горацио – к убийству Полония Гамлетом. Принц говорит читателям прямым текстом, прозой – не верьте этому! Да, Полоний действительно мертв – его тело ищут – но кто его убил, пока тайна.

Розенкранц в недоумении:

2640 Ros. Beleeue what.

(Верить чему.)

2641-2 Ham. That I can keepe your counsaile & not mine owne…

(Что я могу скрывать ваши намерения, и не могу – свои…)

Автор выкрутился, сохранил двусмысленность, но мы уже получили важную информацию – оказывается, никаких доказательств (кроме слов Горацио) того, что именно Гамлет убил Полония, нет!

И следом – еще один ключевой момент:

2654-5 Ros. My Lord, you must tell vs where the body is, and goe with vs to the King.

(Мой принц, вы должны сказать нам, где это тело, и пойти с нами к королю.)

2656-7 Ham. The body is with the King, but the King is not with the body. The King is a thing.

(Тело с королем, но король без тела. Король есть некая вещь/нечто.)

2658 Guyl. A thing my Lord.

(Некая вещь, мой Принц.)

2659-60 Ham. Of nothing, bring me to him.

(Из ничего/пустоты/нереальности/небытия, – ведите меня к нему.)

Давайте попробуем разобрать этот кусочек, забыв про «сумасшествие» Гамлета, про различные подоплеки, которые при желании можно найти в этом темном разговоре. Мы просто прочтем самый что ни на есть первый смысл слов Гамлета, не боясь при этом получающейся нелепицы. И тогда оказывается, что тело Полония у короля, но сам король – без тела, т.е. бестелесен, бесплотен – одна лишь королевская душа – и эта душа находится рядом с мертвым телом Полония. Волей-неволей нам, прочитавшим «чистый» смысл слов, приходится признать, что Полоний и был королем! Вспомним восклицание Гамлета, после того, как он «заколол» прячущегося за гобеленом Полония: 2407 Nay I knowe not, is it the King? (Нет, я не знаю, это король?). Вспомним и «несносных старых дураков» – этими словами Гамлет объединил римского императора Клавдия с Полонием.

Что это – небрежность автора, возможность которой мы отвергли с самого начала, или же небрежность наших умозаключений?

Тем более что Розенкранц и Гильденстерн ведут принца к живому королю.

Принц уже арестован – во всяком случае, так вытекает из разговора Розенкранца с королем:

2676 King. But where is hee?

(Но где он?)

2677-8 Ros. Without my lord, guarded to know your pleasure

(Снаружи, мой лорд, охраняем до изъявления вашей воли).

Гамлета приводят к бестелесному королю, и после допроса о местонахождении тела Полония, король (горациевским ямбом) сообщает Гамлету, что он должен отправиться в Англию. Гамлет прощается с королем прозой – но прощается так, что наши подозрения по поводу короля Полония возвращаются:

Ham.Farewell deere Mother.

(Прощайте, дорогая мать.)

King. Thy louing Father Hamlet.

(Твой любящий отец Гамлет.)

Ham. My mother, Father and Mother is man and wife, Man and wife is one flesh, so my mother.

(Моя мать, отец и мать это муж и жена, муж и жена одна/та же самая плоть, поэтому – моя мать.)

Итак, сразу после смерти Полония, Гамлет говорит о том, что король есть нечто из ничего, и называет короля матерью. Король превращается в королеву. Мы знаем, что Гамлет не сумасшедший, поэтому должны принимать все подобные странности за условный сигнал нам, читателям – «внимание!». (Но помните, мы всего лишь играем на поле Шекспира).

Не кажется ли вам, что у нас на глазах король начинает терять свою телесность, превращаясь в одно звание, существующее вначале рядом с Полонием, а после его смерти перешедшее к королеве Гертрад? Если еще не кажется, следите за развитием событий.

XIV. РОБИН ГУД И МИЛЫЕ ЛЕДИ

На сцене Горацио и королева. Входит Офелия и говорит, обращаясь к королеве:

2769 How should I your true loue know from another one,

(Как отличу я вашего истинного любимого/любовника от кого-то другого,)

2770 By his cockle hat and staffe, and his Sendall shoone.

(По его раковине на шляпе и жезлу, и его сандаловым туфлям).

2771 Quee. Alas sweet Lady, what imports this song?

(Ну, милая леди, что важного в этой песне?)

2772 Oph. Say you, nay pray you marke,

(Скажите вы, нет, умоляю вас, отметьте,)

Эти строки обретут свой смысл только после второй части уравнения – здесь сплошные исторические аллюзии.

Офелия поет:

2773 He is dead & gone Lady, he is dead and gone,

(Он мертв и ушел, леди, он мертв и ушел,)

2774 At his head a grasgreene turph, at his heeles a stone.

(На его голове зеленый дерн, на его ногах камень.)

Эта песенка (с определенной натяжкой) напоминает строки из средневековой английской баллады «Смерть Робин Гуда», где умирающий герой говорит его другу и слуге, Маленькому Джону, как его похоронить:

"Lay me a green sod under my head,

(Положи мне зеленый дерн над моей головой)

<…>

And make my grave of gravel and green

(И покрой мою могилу камешками и травой).

Вошедшему королю она поет:

Заутра Валентинов день,

И с утренним лучом

Я Валентиною твоей

Жду под твоим окном.

Он встал на зов, был вмиг готов,

Затворы с двери снял;

Впускал к себе он деву в дом,

Не деву отпускал.

Лозинский перевел, в общем, точно, но сгладил некоторые откровенности оригинала. Так, фраза был вмиг готов в оригинале выглядит так: and dond his close (и скинул его одежду).

Офелия рассказывает историю потери своей девственности, и читателю нужно знать, что в редакции 1603 года эту песенку Офелия поет Лаэрту – и в разговоре называет его два раза не иначе как Love. Сразу обращает внимание игра с местоимениями второго и третьего лица. Если воспринимать текст без художественных условностей, то шла Офелия к тому, кого называет ты, но вот встретил ее и лишил девственности некто он.

Она уточняет:

2798 Young men will doo't if they come too't,

(Молодой мужчина сделает это, если к нему придут,)

2799 by Cock they are too blame.

(Клянусь петухом/половым членом, та, кто пришла, тоже виновата)

2800-1 Quoth she, Before you tumbled me, you promisd me to wed,

(Она сказала: до того, как ты свалил/смял меня, ты обещал на мне жениться.)

2802-3 (He answers.) So would I a done by yonder sunne And thou hadst not come to my bed.

(Он ответил: Так бы и сделал, клянусь вон тем солнцем, если бы ты не пришла ко мне в кровать.)

Тот, кто обещал, клянется вон тем солнцем – видимо, тем, которое на небе, – в отличие от земного Солнца, родственником которого, по меньшей мере, совратитель является. А может быть и наоборот – клянется символом королевской власти. Есть в этой, изложенной Офелией истории какая-то неясность, подвох. В первой редакции песенка о потере девственности поется Лаэрту (там его зовут Leartes), во второй – королю. Кто-то из этих двоих и был «Валентином» – но кто? Вспоминается и корявая записка якобы от Гамлета к Офелии, намек отправителя на свое «осадное орудие» и на хитрость, уловку. Предположим, Офелию заманили поддельной запиской, потом пообещали жениться, девушка, просчитав варианты, согласилась. Но мог ли король обещать жениться на Офелии, если он только что женился на Гертрад? Смотрим и слушаем дальше.

Перед тем, как выйти, Офелия говорит:

2808-10...I thanke you for your good counsaile. Come my Coach, God night Ladies, god night. Sweet Ladyes god night...

(...я благодарю вас за ваш добрый совет. Пойдем, мой наставник (карету мне – переводит Лозинский, ну а мы проверим иной вариант) доброй ночи, леди, доброй ночи. Милые леди, доброй ночи...)

Пожалуй, стоит расширить наше понимание слова Coach. Сегодня оно имеет значения карета и тренер/наставник, но в примечаниях к пьесе The Phoenix Томаса Миддлтона читаем: «By the early 17th century, coaches were popular places for love-making: «close caroaches were made running bawdy-houses» (Dekker, The Owl's Almanac, 1618)» (В начале XVII века кареты были популярными местами для занятий любовью: «закрытые парадные кареты были сделаны передвижными публичными домами»). (Можно вспомнить и похожее слово couch, означающее ложе, лежать). И, в свете всего ранее изложенного, Офелия, возможно, имеет в виду последний – любовный – смысл этого слова. Но если она зовет не карету, а наставника, то кого именно – короля или Горацио?

В редакции 1604 г. Офелия произносит свои заключительные слова при короле, королеве и Горацио. Когда она выходит, король приказывает Горацио следовать за ней и обеспечить good watch (хорошее наблюдение, присмотр). Обратимся к этому эпизоду в редакции 1603 года. Отличие в том, что там нет Горацио – Офелия беседует с королем, королевой и Лаэртом, и, уходя, прощается с ними: «God bwy Ladies. God bwy you Loue» (Бог с вами, Леди. Бог с тобой, любимый). Здесь тоже леди во множественном числе, хотя на сцене король с королевой (Loue относится к Лаэрту – Офелия в этой же сцене уже называла его так). Но в первой редакции нет слов о наставнике (или карете), как нет там и Горацио. Это означает, что слова «Идем, мой наставник» введены вместе с героем, к которому обращены, и который (пусть и по просьбе короля) уходит-таки вслед за Офелией.

Из этой сцены мы можем сделать два вывода. Первый тот, что Офелия называет короля и королеву «милые леди» – во множественном числе – и два раза! Автор удвоением, чтобы не списали на опечатку, обращает наше внимание на важный момент, усиливая наше подозрение о призрачности короля. Второе – оказывается, Горацио тоже не обошел своим вниманием девушку Офелию (или она его?), и только сейчас наполняются смыслом ехидные слова Гамлета о Прологе из «Мышеловки», которому Офелия «не постесняется показать, а он не постесняется сказать, что это значит». А что если Офелия шла к любимому, который обещал ей жениться, но попала в руки Горацио? И даже если coach здесь карета, то все равно, с учетом редакции 1603 года король и королева оказываются двумя леди.

Послушаем, что говорит «сумасшедшая» Офелия своему Лаэрту, прервав его диалог с королем. Читаем внимательно.

2923 You must sing a downe a downe,

(Ты должен петь ниже, ниже)

2924 And you call him a downe a. O how the wheele becomes it,

(И ты называй его «a downe a». О как все возвращается на круги своя,) – у Лозинского «ах, как прялка к этому идет!».

2925 It is the false Steward that stole his Maisters daughter.

(Это фальшивый/поддельный управляющий, который украл дочь своего хозяина.)

В редакции 1603 года Офелия обращается прямо к брату и говорит более конкретно:

I pray now, you shall sing a downe, And you a downe a, t'is a the Kings daughter And the false steward

(Я прошу, ты должен петь ниже, и ты «a downe a» – вот дочь короля и фальшивый/поддельный управляющий)

(Час от часу не легче! Если a the Kings daughter правила дозволяют перевести как дочь этого короля, то Офелию сразу можно определить как дочь Клавдия? Однако повременим с выводами…)

Что такое «a downe a»? Опять вспоминаются строки из баллад о Робине Гуде – например:

When Robin Hood was about twenty years old,

With a hey down, down, and a down…

Или

When Robin Hood and Little John

Down a down a down a down

Went oer yon bank of broom,

Или

All you that delight to spend some time

With a hey down down a down down

A merry song for to sing…

Получается, down a down – всего лишь а merry song for to sing (веселая песня, чтобы петь), припев. Выражение with a hey down, down, and a down очень условно можно перевести как разбойничий клич – например эй, расправимся/прикончим (with down – кончать, разделываться).

Итак, связь «Гамлета» с балладами о не менее известном герое – Robin Hood – Робине Капюшоне или, по-русски, Робине Гуде, действительно существует. И не только с балладами, которые достигли пика своей популярности в Англии XV века, но и с произведениями о Робине Гуде, современными Шекспиру. В 1601 году, за два года до появления первой редакции «Гамлета», были изданы две пьесы Энтони Мандея (Anthony Munday) The Downfall of Robert, Earle of Huntington (Падение/крушение Роберта, графа Хантингтонского) и The Death of Robert, Earle of Huntington (Смерть Роберта, графа Хантингтонского). Эти пьесы – все о том же Робине Гуде, но на этот раз легендарный герой послужил маской для реального высокопоставленного лица. Сейчас мы не станем останавливаться на истории крушения и смерти новоявленного Робина Гуда – у нас еще будет для этого время. Пока лишь позаимствуем слово The Downfall, чтобы предположить, что слова Офелии you call him a downe a могут означать ты называй его павшим/потерпевшим крушение/конченым человеком.

Такого объяснения вроде бы достаточно. Однако честному исследователю не дает покоя вот эта замыкающая «а». И все-таки – почему «a downe a»?

XV. СОЛНЕЧНАЯ НОТА И ГЕРБАРИЙ ОФЕЛИИ

Есть еще один доступный нашему пониманию вариант. Скорее всего, это один из тех самых случаев, когда мы перешекспирим Шекспира. Но в нашей игре нельзя пренебрегать ничем, – а особенно красивыми ходами. Литерой «а» в английском языке обозначают как неопределенный артикль, так и ноту «ля». Но при чем тут «ты есть ниже ля»? Предположим, Шекспир говорит о ноте, которая ниже «ля». Эта нота, как мы знаем, называется «соль». В русском языке нота «соль» имеет омоним «соль» в значении химическое соединение (например, всем известный NaCl), английский эквивалент которого salt. В английском языке нота «соль» обозначается буквой G или словом sol, которое в свою очередь означает бога Солнца из римской мифологии, или просто – Солнце. (Можно добавить интересную деталь: в масонской символике пентаграмма, называемая «Пламенеющая звезда» и воплощающая собой Солнце, несет в своем центре букву G, которую трактуют по-разному – например, как гнозис (знание, гр.), готт (бог, нем.) и пр. Но теперь понятно, что это всего лишь нота Соль, означающая Солнце).

В этом варианте получается не «падший», а, наоборот; лицо королевской крови. Напомню – Солнцем Офелия называет Лаэрта, фальшивого управляющего, укравшего дочь некоего хозяина. Этого управляющего мы оставим на потом – он понадобится только в сравнительной части нашего расследования. А вот нота «соль» заставляет нас вспомнить разговор Гамлета с Полонием о некоем Солнце, под которым опасно гулять Офелии – эти солнечные ванны чреваты беременностью (очень уместная тавтология).

Мы еще вернемся к истории Робина Гуда и ее связи с историей Гамлета. Теперь же выслушаем до конца Офелию, которая продолжает интриговать читателя. Попытаемся разобраться с гербарием, который она дарит Лаэрту.

2927-8 Oph. There's Rosemary, thats for remembrance, pray you loue remember, and there is Pancies, thats for thoughts.

(Здесь розмарин, это для воспоминаний, прошу тебя, любовь, помни; и здесь – анютины глазки, они для мыслей, намерений, забот.)

2932-7 <...>There's Fennill for you, and Colembines, there's Rewe for you, & heere's some for me, we may call it herbe of Grace a Sondaies, you may weare your Rewe with a difference, there's a Dasie, I would giue you some Violets, but they witherd all when my Father dyed, they say a made a good end.

(Здесь укроп для тебя, и водосборы, это рута для тебя, и немного для меня, мы можем звать ее травой Светлого/Прощеного Воскресенья, ты можешь носить твою руту с отличием/как геральдический знак герба, здесь маргаритка, я дам тебе немного фиалок, но они все увяли, когда мой отец умер, говорят, он умер хорошо.)

А сейчас, насколько хватит знаний (а их явно недостаточно) попробуем найти скрытые смыслы.

Rosmarinus в переводе с латинского – роса моря. По словам Офелии она должна пробудить в Лаэрте воспоминания. Да, розмарин использовался на похоронах «для памяти», но не меньше он использовался на свадьбах, символизируя верность и любовь. А может, Лаэрту предлагается вспомнить о том, что по евангельской мифологии именно на кустах розмарина, растущих у самого моря, дева Мария сушила пеленки младенца Христа?

Анютины глазки (Viola tricolor) – символ женственности мужчины, его гомосексуальности.

Укроп и водосборы идут парой и без указаний к применению. На первый взгляд, мы ничего не выжмем из них. Поэтому, можно, не рискуя, отсылать читателя к примечаниям все того же шекспировского 8-томника. Но, тем не менее, попытаемся... Если калькировать с латинского, то укроп (Foeniculum) означает примерно трава-колонна, где Foeni и есть трава. Это слово очень близко к названию птицы Феникс (Phoenix), сжигающей себя на вершине дерева в гнезде, наполненном травами. Водосборы – Colembine (Columbine) – также означает голубь, голубка. Кажется, мы увлеклись – вряд ли возможно образовать из укропа и водосборов знаменитую и до сих пор не разгаданную шекспироведами пару Феникс и Голубь, – но мы всего лишь просчитываем варианты – без этого не обходится ни одна игра.

Следующая трава – рута (Ruta) символизирует горечь утраты, печаль. Офелия рекомендует Лаэрту носить руту как геральдический знак, – и мы можем предполагать, что рута имеет какое-то отношение к его титулу. И к Офелии рута тоже имеет отношение («для тебя и немного для меня»). Что касается «Мы можем звать эту траву herbe of Grace a Sondaies» – здесь кроется один секрет. Слово «воскресенье» мы со школы помним как «Sunday» – да и в редакции 1603 года (т.е. более ранней!) мы видим Sundayes! Написание Sondaies тоже встречается в текстах шекспировского времени. Звучат эти два слова одинаково, но если одно переводится как «день Солнца», то другое – «день Сына» (имеется в виду Сын Божий и его Воскресенье). А еще мы видим здесь смешение слов sun (солнце) и son (сын), имеющие одинаковое произношение «сан». Значит, наши подозрения, высказанные при разборе гамлетовской фразы о прогулках под Солнцем – эти подозрения вовсе не беспочвенны – и относятся они к брату Офелии Лаэрту!

Фиалки – символ невинности, и Офелия говорит, что ее невинность «увяла», когда умер ее отец. Однако, это слишком просто для такой хитрой пьесы. Возможен и другой вариант – здесь фиалки устанавливают связь с мифом об Орфее. Считается, что эти цветы впервые выросли на том месте, где Орфей положил свою лютню (в редакции 1603 г. Офелия поет свои песенки, наигрывая на лютне). Орфей был поклонником Гелиоса, и за это по приказу Диониса его на куски разорвали менады; лютня и голова Орфея доплыли до острова Лесбос, где их принял Апполон-Гелиос.

Почему мы должны обращать внимание на миф об Орфее по такому слабому указателю, как фиалки? Хотя бы потому, что, в самых ранних вариантах мифа, спустившись в Аид, Орфей своей музыкой очаровал богиню-змею Гекату. Вот еще одно подтверждение – вспомните слух о том, что старый Гамлет, «уснув в саду, ужален был змеей». Вероятно, этот слух имел под собой основание – и молва о том, что старый король отравлен отпрыском рода Фортинбрасов (Гекубы-Гекаты) – эта молва ходила в дворцовых кругах.

Если же связать факт увядания фиалок со смертью отца Офелии, то и Орфей начинает претендовать на это отцовство… Но обо всем этом мы будем рассуждать во второй части нашего уравнения.

XVI. ОДИНОКИЙ ГОРАЦИО

И БЕЗЗАЩИТНЫЙ ГАМЛЕТ

Вот очень важная шестая сцена того же акта. Гамлет, сопровождаемый Розенкранцем и Гильденстерном, отплыл в Англию. Моряки приносят Горацио письмо. Здесь Шекспир устами Горацио-героя предлагает читателю простую загадку. Вдруг прервав прозу, автор вставляет всего две строки ямба. Горацио говорит:

Не знаю, кто бы мог на целом свете

Прислать мне вдруг привет, как не принц Гамлет.

Неужели он так одинок на этом свете? Но, дело, скорее всего не в этом, а в том, что Шекспир дает понять вставкой стихов: к данной информации нужно относиться, по меньшей мере, с сомнением. Тем более что моряк, доставивший письмо Горацио, не ошибся адресом, но не назвал имени отправителя:

«it came from th'Embassador that was bound for England, if your name be Horatio, as I am let to know it is.»

(оно передано Послом, который был отправлен в Англию, если ваше имя Горацио, как я был извещен).

Особенно подозрительно, что сцена эта начинается с авторской ремарки: 2972 Enter Horatio and others (Входят Горацио и другие) – значит, Горацио объявляет этим «другим», что письмо пришло от Гамлета, хотя нет никаких подтверждений, что его написал тот Гамлет, которого мы с вами знаем.

В самом письме говорится:

2986-8 Horatio, when thou shalt haue ouer-lookt this, giue these fellowes some meanes to the King, they haue Letters for him:

(Горацио, когда ты взглянешь на это, обеспечь этим парням доступ к королю, у них – письма для него:)

2988-90 Ere wee were two daies old at Sea, a Pyrat of very warlike appointment gaue vs chase, finding our selues too slow of saile, wee put on a compelled

(Мы были уже два дня в море, когда пират очень воинственно настроенный погнался за нами, увидев себя такими медленными в ходу, мы принудили себя)

2990-2 valour, and in the grapple I boorded them, on the instant they got cleere of our shyp, so I alone became theyr prisoner, they haue dealt

(к мужеству, и в схватке я оказался на их корабле, они отвалили от нашего корабля, так я один стал их пленником. Они поступили)

2992-5 with me like thieues of mercie, but they knew what they did, I am to doe a turne for them, let the King haue the Letters I haue sent, and

(со мной, как милосердные разбойники, но они знали, что делали, я должен вернуть долг, пусть король получит письма, что я послал,)

2995-6 repayre thou to me with as much speede as thou wouldest flie death,

(а ты отправляйся ко мне с такой скоростью, с какой бы ты летел от смерти,)

2996-8 I haue wordes to speake in thine eare will make thee dumbe, yet are they much too light for the bord of the matter, these good fellowes

(у меня есть такие слова для твоего уха, от которых ты онемеешь, все же они хорошо освещают подмостки сущности/содержания книги, эти хорошие парни)

2998-3000 will bring thee where I am, Rosencraus and Guyldensterne hold theyr course for England, of them I haue much to tell thee, farewell.

(доставят тебя туда, где нахожусь я, Розенкранц и Гильденстерн держат их путь в Англию, о них я должен многое рассказать тебе, прощай.)

3001-2 So that thou knowest thine Hamlet.

(Именно тот, которого ты очень хорошо знаешь как твоего Гамлета.)

Интересно, не правда ли? Подпись почти гримасничает, пытаясь сказать читателю, что пишет именно тот, а не какой-то другой Гамлет. Но мы и не думали, что можно перепутать нашего единственного Гамлета с неизвестным нам его однофамильцем! Зато получателю письма это нужно объяснять, уточняя в подписи «Именно тот...». Неужели есть еще один Гамлет, которого Горацио не может назвать своим Гамлетом? Если подходить к ситуации объективно, то письмо могло быть написано как Гамлетом, так и Розенкранцем и Гильденстерном. Странное восклицание Горацио предупреждает нас о подвохе. В связи с этим хочется вырезать из письма (а оно, если вы заметили, состоит всего из двух длинных предложений) одно, несовместимое на первый взгляд словосочетание: «I am, Rosencraus and Guyldensterne».

Кстати, в редакции 1603 года автор письма сообщает точное место, где можно будет найти Гамлета – on the east side of the Cittie (на восточной стороне Сити). Запомним это Лондонское Сити.

Далее: некие письма гонец вручает королю, беседующему (ямбом!) с Лаэртом. На вопрос, кто принес эти письма, гонец сообщает:

Saylers my Lord they say, I saw them not, They were giuen me by Claudio, he receiued them

(Говорят, моряки, мой Лорд. Их дал мне Клавдио, он получил их)

Of him that brought them.

(От того, кто их принес.)

Важный момент. Не поленимся вникнуть в него. Итак, письма доставили моряки, но гонцу эти письма дал некий Клавдио, который, в свою очередь, получил их от того, кто их ему принес. Альфред Барков идентифицировал Клавдио (младший Клавдий, сын короля Клавдия) как Горацио. Но так как информация подана ямбом, то мы можем предполагать – это Горацио заявляет нам вполголоса, что он – сын Клавдия. А мы знаем, что он – сын Полония. Неужели мы знаем лишь то, что мы ничего не знаем?

Читаем письмо:

3054-5 High and mighty, you shall know I am set naked on your kingdom,

(Высокий и могучий, вы должны знать, что я высажен голым/беззащитным/недействительным (юр.) возле/на границе вашего королевства,)

3055-6 to morrow shall I begge leaue to see your kingly eyes, when I shal first

(завтра я буду просить разрешения видеть ваши королевские очи, когда я, вначале)

3056-7 asking you pardon, there-vnto recount the occasion of my suddaine returne.

(спросив вашего извинения/помилования, к этому подробно изложу причину моего внезапного возвращения).

Корявый, напыщенный и одновременно подобострастный слог данной записки явно не соответствует характеру Гамлета (мы помним, как он дерзок с королем). Подозрительным кажется и словосочетание naked on your kingdom, которое можно перевести и как лишенный прав на ваше королевство. Тем более что на вопрос Лаэрта: Know you the hand? (Вы узнаете руку/почерк?), король отвечает:

Tis Hamlets caracter. Naked,

(Это характер Гамлета. Лишенный прав,) – не думаю, что в характере Гамлета было ходить голым, без одежды, или же беззащитным, как это представлено у Лозинского. Но постоянные жалобы Гамлета на то, что он лишен наследства, уже привычны для нас – И. Ф.

And in a postscript heere he sayes alone

(И в приписке здесь он говорит «единственный»).

Как видим, эта эпистолярная история (которая если и вызывала вопросы, то всего лишь о благородном пирате) на поверку оказалась непростым ребусом. Почему-то вспоминается та пословица о мошеннике и авторе изречений, которую Гамлет привел Розенкранцу и Гильденстерну. Письма, переданные Горацио моряками, могли быть написаны только теми же двумя друзьями, посланными вместе с принцем в Англию в качестве его конвоя. Этим письмом Розенкранц и Гильденстерн сообщают Горацио о тайном возвращении Гамлета в Данию и его стремлении получить аудиенцию короля. Какие письма попали в руки королю и королеве (ей тоже предназначалось послание) – действительно Гамлета, или же подделанные от его имени – все это ждет своего разрешения. Тем более что в Истории с этими письмами связан скандал – не очень большой, но достаточно заметный, чтобы остаться в ее анналах...

XVII. ШУТ И ЕГО МОГИЛА ДЛЯ ВЕЛИКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Проза постепенно близится к завершению. Минуя стихотворную смерть Офелии, мы сразу попадаем в предпоследнюю прозаическую (реальную) сцену – на кладбище – и слышим разговор двух могильщиков. Эти могильщики в оригинале обозначены как сlowne (клоун, шут, деревенщина). А мы знаем, что шут – фигура особенная, – именно он говорит правду королям. Шут в пьесах времен Шекспира всегда говорил прозой.

Несмотря на исследованность этой сцены А. Барковым, рискнем все же пройти по ней, выискивая незамеченные предшественниками детали. Даже при беглом прочтении видно, что здесь ни разу определенно не говорится, кого собираются хоронить – имя Офелии не упоминается (как и вообще в прозе не упоминается о смерти Офелии). Это очень существенное наблюдение. Давайте посмотрим, что из него следует.

Сцена начинается с разговора двух шутов о той, кому они копают могилу. Они продолжают свой, начатый за сценой спор о правомерности христианского погребения своей «клиентки», которая 3191 ...wilfully seekes her owne saluation (своевольно ищет ее собственного спасения души). Эта фраза отсылает доверчивого читателя к сцене самоубийства Офелии, о котором поведал нам Горацио устами королевы. Но забудем на время о стихах, послушаем шутов. Они рассуждают о той, которой королевский прокурор назначил христианское погребение, несмотря на то, что она, якобы, утопилась.

Кстати, в первой редакции эта сцена вообще более прозрачна и определенна. В ответ на вопрос второго шута, почему она (имя ее не называется!) не будет похоронена по христианскому обряду, первый отвечает:

Clowne. ...because shee's drownd.

(...потому что она утонула)

2. But she did not drowne her selfe.

(Но она не утопила сама себя.)

Clowne No, that's certaine, the water drown'd her.

(Нет, это определенно, та вода утопила ее.)

2. Yea but it was against her will.

(Да, но это было против ее воли.)

Странный разговор, не правда ли? Здесь вовсе не говорится о самоубийстве – отчего же вообще возникла проблема христианского погребения, которого были лишены самоубийцы? И разве не удивительны слова о какой-то воде, которая топит человека против его воли?

А вот загадочный своей подробной необязательностью кусок из редакции 1604 года:

3204-9 Clowne. ... here lyes the water, good, here stands the man, good, if the man goe to this water & drowne himselfe, it is will he, nill he, he goes, marke you that, but if the water come to him, & drowne him, he drownes not himselfe, argall, he that is not guilty of his owne death...

(Шут: ...Здесь лежит/лжет эта вода, хорошо, здесь стоит этот человек, хорошо, если этот человек идет к этой воде и топится сам, хочет он этого или нет, он идет, отметь себе это, но если эта вода приходит к нему и топит его, он топится не сам, следовательно, он не виновен в собственной смерти...)

Автор упорно пытается обратить внимание читателя на воду, которая ведет себя как живое существо – сама идет к человеку и топит его.

Еще одно уточнение – шуты делают вывод (несмотря на откровенные разговоры об убийстве), что эту покойницу похоронят по-христиански только в силу ее происхождения – она есть gentlewoman – благородная женщина, или даже, как сказано в 1603 году, a great woman – великая женщина. Но, мне кажется, трудно связать эпитет «великая» с Офелией, – о ее величии нет никаких сведений в пьесе.

Это противоречие, которое стоит подчеркнуть. Женщина не покончила жизнь самоубийством, ее «утопили» – значит, она заслуживает христианское погребение. Но из разговора следует, что христианское погребение ей назначено только потому, что она – великая женщина. Значит, кроме самоубийства, которого не было, имеется еще какая-то причина, чтобы церковь противилась христианскому погребению?

Следующий отрывок непонятен современному читателю, но, тем не менее, полон смысла:

3218-20 Come my spade, there is no auncient gentlemen but Gardners, Ditchers, and Grauemakers, they hold vp Adams profession.

(Дай мою лопату, здесь нет древнее джентльменов кроме садовников, землекопов, и могильщиков, они поддерживают профессию Адама.)

3221 Other. Was he a gentleman?

(Он был джентльмен?)

3222 Clowne. A was the first that euer bore Armes.

(Был первым, который носил оружие.)

Обычно это место (как, впрочем, и весь разговор могильщиков) рассматривают как простую болтовню. Но в словах об Адаме есть важное содержание. Михаил Морозов в своей работе «Баллады о Робин Гуде» пишет, что Томас Уолсингем в труде Historia Anglicana, сообщая о крестьянском восстании 1381 года под предводительством Уота Тайлера (Wat Tyler, Tiler), привел лозунг восставших: «When Adam delved and Eva span, who was then gentleman?» (Когда Адам копал и Ева пряла, кто был тогда джентльменом?)

Странно, что Морозов, цитируя Уолсингема, не вспомнил о «Гамлете» и его шутах-могильщиках. А во времена Шекспира читатель наверняка знал, о чем говорит этот отсыл в историю. Восстание началось в графстве Эссекс с нападения крестьян на сборщиков налогов, и вскоре восставшие контролировали большую часть страны. Правил в то время король Ричард II, который, обещая уступки, заманил Тайлера в западню. На переговорах предводитель крестьян был предательски убит лондонским мэром. Силы повстанцев в течение нескольких дней были разгромлены в Лондоне и его окрестностях.

Этот Ричард II, несмотря на дистанцированность во времени от наших событий, играет не последнюю роль в данном расследовании. Да и само подавленное восстание имеет отношение к тому историческому действу, которое Шекспир переплавил в художественное произведение. Но – всему свое время...

Мы же пока пойдем дальше и послушаем разговор Гамлета с могильщиком.

3333 Hamlet ...How long hast thou been Graue-maker?

(Как давно ты могильщик/смерть-мэйкер/мастер темных дел?)

3334-5 Clow. Of the dayes i'th yere I came too't that day that our last king Hamlet ouercame Fortenbrasse.

(Из всех дней в этом году я пришел к этому в тот самый день, когда наш последний король Гамлет победил Фортинбрасса)

3336 Ham. How long is that since?

(Сколько прошло с тех пор?)

3337-9 Clow. Cannot you tell that? euery foole can tell that, it was that very day that young Hamlet was borne: hee that is mad and sent into England.

(Вы не можете этого сказать? Каждый дурак может сказать это, то было в тот самый день, когда родился молодой Гамлет: тот, что сошел с ума и послан в Англию)

Все, кто исследовал эту сцену (в основном с целью определения возраста Гамлета) прошли мимо начала фразы могильщика «Of the dayes i'th yere» (Из всех дней в этом году) – а она может говорить о том, что могильщик находится на кладбище совсем недавно – не больше года, и попал сюда в день рождения молодого Гамлета. Иначе эта фраза кажется откровенно лишней – мог ведь просто сказать: «Пришел к этому в тот самый день...». (Носители языка могут просто посмеяться в этом месте над нашей глупостью – ничего страшного, если нам укажут, мы с извинениями отступим на старые позиции. К тому же мы не собираемся оставить без внимания и привычный вариант). Традиционно же считается, что шут работает могильщиком уже тридцать лет. Этот факт выводят из ответа могильщика на вопрос Гамлета – на какой почве принц Датский сошел с ума:

Clow. Why heere in Denmarke: I haue been Sexten heere man and boy thirty yeeres.

(На той, что здесь в Дании: я здесь дьячком/могильщиком с младых ногтей тридцать лет.)

Однако в этой фразе есть свои тайники. Во-первых, могильщик имеет правильное написание Sexton. Хотя, возможно, это лишь современный вид. Во-вторых, в редакции 1623 года слово Sexten превращается в Sixeteene (шестнадцатилетний)! Тогда ответ приобретает вид: «я здесь (в Дании, а не на кладбище! – И. Ф.) с шестнадцати лет мальчиком и мужем уже тридцать лет», что дает нам возраст этого клоуна – 46 лет на момент опроса его Гамлетом. Но после того как мы убедились в чьем-то пристрастном редактировании Фолио 1623 г., нет уже большого доверия к превращению «могильщика» в «шестнадцатилетний». Но если слово может претерпевать такие метаморфозы, стоит привести еще одно, близкое по написанию и звучанию – Sextain, означающее шестистишие. Тут уже можно говорить не о могильщике, но о поэте. И поговорим, если найдем для этого хоть какие-то основания.

Еще один загадочный момент. Свою беседу с черепом Йорика Гамлет завершает тем, что рекомендует ему отправиться к «столу моей Леди» и рассказать ей, что, несмотря на грим толщиной в дюйм, она все равно придет к тому же – пусть посмеется над этим. О какой Леди упоминает Гамлет? Вряд ли об Офелии, которой в силу юности еще не нужен толстый грим. Тут же Гамлет говорит об Александре и Цезаре – что и эти императоры были смертны, что и они умерли и превратились в прах, глину (dust, lome, clay). Эту мысль Гамлет иллюстрирует рифмованными стихами:

3400 Imperious Caesar dead, and turn'd to Clay,

(Император Цезарь умер и превратился в прах/глину,)

3401 Might stoppe a hole, to keepe the wind away.

(Которой можно заткнуть дыру, предохраняясь от сквозняка.)

3402 O that that earth which kept the world in awe,

(О, вот эта земля/страна, которая держала мир в благоговейном страхе,)

3403 Should patch a wall t'expell the waters flaw.

(Должна латать стену, которая отражает водный шквал/ложь).

И завершает:

3404 But soft, but soft awhile, here comes the King

(Но тише, погоди, сюда идет король).

Здесь следует пограничная ремарка:

Enter K. (Входит король).

И Гамлет продолжает – уже ямбом Горацио! – «...королева, придворные, за кем они следуют?».

Резюмируем. Хоронить собираются некую знатную, даже великую даму, которая умерла не сама – некая вода пришла к ней и утопила ее. И при этом под сомнением находится право покойной быть погребенной по христианскому обряду. Для того, кто хоть немного знает историю елизаветинской Англии, этих сведений уже достаточно, чтобы заподозрить, о чьих похоронах может идти речь.

Шут намекает на некое восстание, которое было подавлено Ричардом II, а его зачинщик лишился жизни.

Ответы шута принесли окончательную уверенность, что в монологе актера о Приаме и Гекубе речь шла именно о дне убийства Фортинбрасса и дне рождения его младшего сына, впоследствии – младшего Гамлета и его неизвестного нам брата-близнеца (логично было бы назначить на эту роль принца Фортинбрасса, но не будем строить слишком очевидные гипотезы).

Как видим, автор вывел королеву из реальности-прозы в стихотворную пьесу-крышу – в прозе-реальности на кладбище входит тот самый бестелесный король. Да и все рассуждение о смертных императорах Гамлет привязал к своей Леди. Это последний штрих к картине похорон знатной пожилой (судя по толстому гриму) дамы, которая не заслужила христианского обряда, хотя когда-то и была христианкой...

XVIII. ШПИОН ВОДЫ И ПАЛАЧИ ДЛЯ ГАМЛЕТА

Но нам пора переходить к последнему прозаическому эпизоду – тому самому, в котором Гамлет ведет переговоры о предстоящем поединке с Лаэртом. Входит молодой придворный, имя которого автор назовет позднее, устами другого эпизодического персонажа. У Лозинского молодого придворного зовут (как подано в Фолио 1623 года) Озрик (Osrick). В прижизненном же издании 1604 года имя другое – Ostrick, и поддается переводу с двух языков: Os – рот, уста (лат.) и trick – ложь, хитрость (англ).

Автор сразу вводит настораживающую читателя реплику Гамлета, обращенную к Горацио: «Doost know this water fly?» Лозинский переводит: «Ты знаешь эту мошку?» Мы зайдем с другой стороны и переведем water fly так же правомерно – водный шпион. Тут же вспоминается недавняя фраза из стишка Гамлета о земле, латающей стену, защищающую от waters flaw (водного шквала/лжи). Теперь уже, после всего прочитанного Вода воспринимается как обозначение некоей персоны, влияющей на события – и шпион этой Воды, утопившей великую Леди, вполне закономерно воспринимается как предвестник несчастья.

Посланец говорит, что его Величество поставил «a great wager on your head» (большой заклад на вашу голову), перечисляет достоинства благородного Лаэрта, с которым предстоит биться Гамлету. А дальше следует очень путаный (а значит, полный скрытого смысла) диалог:

3616-21 Cour. The King sir hath wagerd with him six Barbary horses, againgst the which hee has impaund as I take it six French Rapiers and Poynards, with their assignes, as girdle, hanger and so. Three of the carriages in faith, are very deare to fancy, very responsiue to the hilts, most delicate carriages...

(Король, сир, поставил на кон от него шесть берберийских коней, против которых он берет/заключает в тюрьму, как я это понимаю/толкую, шесть французских шпаг и кинжалов, с их амуницией, как то: пояс, подвеска/палач и другое. Три лафета превосходны, очень дорого украшены, очень чувствительны к эфесам, наиболее изысканные лафеты...)

3622 Ham. What call you the carriages?

(Что вы называете «лафетами»?)

3623 Cour. The carriage sir are the hangers.

(Эти carriages, сэр, есть подвески/палачи)

3624-5 Ham. The phrase would bee more Ierman to the matter if wee could carry a cannon by our sides...

(Эта фраза будет более немецкой (точной – И. Ф.) по сути, если бы мы смогли перенести пушку на наши бока/стороны/позиции...)

Но в 1603 году это звучит так: ...if he could haue carried the canon by his side (...если бы он перенес пушку на его бок/сторону).

Дальше Острик делает такие же многозначительные оговорки:

3630-2 Cour. The King sir, hath layd sir, that in a dozen passes betweene your selfe and him, hee shall not exceede you three hits...

(Король, сэр, предложил пари, сэр, что в 12 ударах между вами и им, он не опередит вас на три удара...)

3635 Ham. How if I answere no?

(А если я отвечу нет?)

3636-7 Cour. I meane my Lord the opposition of your person in triall.

(Я имею в виду, мой принц, противодействие вашей персоны в испытании/суде/следствии)

После этого уточнения Гамлет соглашается на немедленный поединок.

Не показалось ли вам странным, что здесь не упоминается Лаэрт, но в дуэли намерен участвовать сам король? И почему слова подобраны таким образом, что их вторые значения указывают на заключение в тюрьму, следствие, суд, казнь, – да и пушки с лафетами как-то не вяжутся с игрушечной дуэлью на тупых шпагах...

Острик выходит, появляется некий лорд и повторяет волю короля. Получив согласие Гамлета, лорд передает ему странную (если считать принца Гамлета сыном королевы Гертрад, а Лаэрта – сыном Полония) настоятельную просьбу (desire) ее величества обойтись с Лаэртом перед схваткой как можно более радушно.

Горацио предупреждает Гамлета о том, что он проиграет. Но принц идет навстречу судьбе. Последние его слова в прозе-реальности: let be (пусть будет).

Завершающая чтение прозы глава оказалась короткой, но и этих нескольких предложений хватило, чтобы понять – гибель Гамлета вовсе не следствие привычной нам его дуэли с Лаэртом. Это была дуэль принца с королем, и решали ее не шпаги, но пушки, арест, следствие, суд, палачи – да и в закладе была голова принца...

XIX. ПЕРВЫЕ ИТОГИ ИЛИ РАВНЕНИЕ

НА ИСТОРИЮ

Вот мы и закончили чтение новой пьесы господина Шекспира о страданиях молодого Гамлета, принца Датского. Ну и что, – скажут читатели – мы увидели ворох нарытых фактов, которые, не будучи связаны между собой, только внесли смятение в наше восприятие, отменили привычный сюжет, но не дали нового.

Еще раз повторю: научный метод исследования основан на принципе уравнения – если мы по отдельности определили обе части, то их приравнивание позволит нам найти искомые неизвестные. Под неизвестными я подразумеваю реальных исторических лиц, скрытых в пьесе за масками литературных героев. Но, прежде чем приступить к решению, мы должны собственно составить это уравнение. Только что мы написали левую его часть, в которой сосредоточены все неизвестные, объединенные внутренними связями литературного произведения.

Чтобы подытожить первый этап нашей работы, набросаем в общих чертах новую сюжетную схему, которую подсказывают наши текстовые находки. В отличие от всем привычной трагедии принца Датского, которую навязал нам Горацио, мы сейчас можем впервые изложить версию происходивших событий, рассказанную либо Гамлетом, либо тем, кто знал, что же произошло на самом деле. Истинный же автор, известный нам как Шекспир, предлагает читателю сравнить и выбрать, какая из двух версий ближе к истине.

Вот как выглядят события с точки зрения прозаической реальности:

Принц Гамлет, наследник датского престола, сын королевы Гертрад, недавно потерял отца, старого Гамлета. Умерший король когда-то, в день рождения Гамлета-младшего убил короля Норвегии Фортинбрасса.

Принц Гамлет знает тайну своего рождения, и раскрывает ее читателю при помощи скорректированного им монолога Энея.

В монологе рассказывается о подлом убийстве Пирром царя Приама – подлом не только потому, что оно было совершено в некоем святом месте, предположим, в церкви, но и потому, что Гекуба, низложенная царица, родила во время нападения двоих сыновей-близнецов. Нет сомнений, что речь в монологе идет о разгроме королем Гамлетом гнезда Фортинбрасса, законного правителя. Кстати, если вновь обратиться к истории Троянской войны в интерпретации Гальфрида Монмутского, то выясняется, что Пирр увел с собой одного из сыновей Приама.

В совокупности с намеком Гамлета на прошлую опеку, которая была установлена над ребенком Гамлетом, все это указывает на то, что принц Гамлет и есть тот самый, рожденный в день убийства старшего Фортинбрасса ребенок, которого забрала к себе чета Гамлетов. Сначала он, как и полагается высокородному дитя, потерявшему родителей, находился в категории child of state (дитя государства) под опекой королевского министра Полония. Потом младший сын Фортинбрасса был усыновлен бездетной четой Гамлетов (вероятно у них не было законных наследников, а лишь так называемые природные, т.е. незаконнорожденные) и стал принцем Датским, наследником датского престола.

Когда наследник вырос и узнал (или узнал, а потом вырос?) о своем происхождении, он решил мстить. Спектакль «Мышеловка», который принц сочинил специально для показа его приемным родителям, также как и монолог Энея, очень содержателен. Во-первых, в нем говорится о некоролевской крови старого Гамлета (герцога Gonszago) и его жены Гертрард (Baptista). Во-вторых в «Мышеловке» рассказывается подлинная история смерти старого Гамлета. Точность, с которой Шекспир пользуется словами, позволяет верить тому, что короля отравил вовсе не его брат, но, как прямо сказано, племянник, выведенный в «Мышеловке» под именем Лукиан. Возможно, он – один из двух сыновей королевы Гекубы-Фортинбрасс, мстящий приемному отцу – убийце своего настоящего отца. Однако, «Мышеловка» может рассматриваться и как сценарий убийства короля Клавдия – тогда этим спектаклем Гамлет угрожает королю. Фигуры короля Клавдия и первого министра Полоний в пьесе почти полностью перекрывают друг друга.

Принц не просто мстит – он хочет вернуть власть роду Фортинбрассов, и спектакль «Мышеловка» – осознанное обострение ситуации, открытое заявление датской короне своих намерений. О далеко идущих планах принца знал его «друг» Горацио – и даже обещал помочь, или делал вид, что помогает. Мы предполагаем, что горбатый Горацио, сын Полония – соглядатай, шпион, он ведет двойную игру.

Еще два персонажа, участвующих в гамлетовской пьесе – Офелия и Лаэрт. Эта пара даже более таинственна, чем Гамлет и Горацио – хотя бы потому, что в наш сюжет, в левую часть уравнения «брат и сестра» добавляют немного существенных деталей. Они еще раз подтверждают опекунский статус Полония, поскольку и Офелия и Лаэрт, как это следует из расследования, имеют разных родителей. Совокупность косвенных фактов свидетельствует о том, что в жилах Лаэрта течет королевская кровь. Что до Офелии, то все, что нам известно – это ее слова о дочери хозяина (короля?), украденной фальшивым steward (управляющим). Автор прозы настойчиво предлагает читателю образ жадной и распущенной, беспринципной Офелии, которая отдалась некоей особе королевской крови (из ее слов следует, что Лаэрту) поверив его обещаниям жениться на ней.

Возникает соблазн привлечь в качестве сексуального партнера и Горацио, но мы должны быть осторожны. Автор, чрезвычайно щепетильный в своих указаниях, не говорит напрямую о любовной ипостаси Горацио, а лишь отчетливо намекает на его участие в качестве советника или подстрекателя, который, реализуя свои (или чьи-то) планы, подтолкнул Офелию к опрометчивому шагу.

Посланный в Англию после убийства Полония, Гамлет возвращается. Его возвращение окутано тайной. Ему предшествуют поддельные письма, которые получил Горацио от моряков, те в свою очередь от послов, отправленных королем в Англию. С миссией были отправлены Гамлет и неразлучные Розенкранц с Гильденстерном. Шекспир через Горацио подбрасывает читателю откровенную дезинформацию, вынуждая исключить Гамлета из числа возможных отправителей. Остаются Розенкранц и Гильденстерн, передавшие Горацио информацию о том, что Гамлет возвращается в Данию. Письма к королю и королеве, якобы от Гамлета, – эти письма были подделаны теми же Розенкранцем и Гильденстерном. Ситуация с фальшивыми письмами очень похожа на заговор против Гамлета, который составляют три его фальшивых друга. Они намереваются использовать короля, как орудие устранения Гамлета.

Сцена на кладбище не встраивается в наш сюжет из-за множества непонятных в рамках пьесы подробностей. Ее можно сравнить с кладовой, где хранятся, сваленные в кучу запчасти, которые понадобятся нам при полной сборке нашего механизма. Пока не будем входить в эту кладовую, а сразу перейдем к заключительной части прозаического повествования.

Принца Гамлета вызывает на поединок сам король. Правда он делает это не лично, а при посредничестве молодого придворного, косноязычие которого очень красноречиво. Из разговора Гамлета с Остриком мы узнаем, что от исхода предстоящего испытания (trial – суд, следствие) зависит жизнь Гамлета – прямо говорится, что на кону стоит его голова.

Мы знаем одно – в результате Гамлет проиграл. Последнее слово осталось за стихотворцем Горацио.

Версия Горацио, которую он изложил принцу Фортинбрассу, оказалась так убедительна, что до сих пор, спустя уже 400 лет, не вызывает подозрений у подавляющего большинства читателей. Так получилось потому, что это большинство воспринимает «Гамлета» как выдающееся, но всего лишь литературное произведение, от которого никто не вправе требовать исторической достоверности. Но по внимательном прочтении можно понять, что Шекспир запечатал в художественно оформленный конверт исторический документ. До сих пор мы разглядывали только этот красивый конверт, не удосуживаясь поинтересоваться его содержимым. Теперь же, чтобы выяснить, о чем сказал Шекспир в своей пьесе, нам потребуется уравнять вновь прочитанного «Гамлета» с тем абсолютом, который называется Историей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕРНОВИК ТРАГЕДИИ

В поисках ответа на загадки, которые поставил перед читателем Шекспир, нам придется ступить в те области, где уверенно (да и то относительно) чувствуют себя лишь профессиональные историки. Но – говорю это без злорадства – вторгаясь в их владения, мы намерены показать, что не только История может толковать литературу, но литература способна уточнять и дополнять Историю.

Напомним о времени создания «Гамлета»: регистрация пьесы – 1602 год, первая публикация в первом Кварто – 1603 г., вторая (пьеса расширена почти в два раза) – 1604. Этот период был завершающим этапом в правлении династии Тюдоров – на смену умершей в марте 1603 года королевы Елизаветы пришел сын Марии Стюарт, шотландский король Джеймс (Яков) Стюарт, который стал английским королем Джеймсом I. Тем самым наша задача облегчается, поскольку датировка «Гамлета» позволяет задать достаточно узкие временные рамки – в пределах одного-двух поколений.

Историческая часть уравнения, которую я предлагаю вам, может быть и короче – предположим, в виде хроники. Но я не думаю, что это правильно. Читатель, имеющий о елизаветинской эпохе лишь смутные представления по школьным урокам, не сможет по хронике составить целостное представление о предмете вообще и о действующих лицах в частности. А для верного решения уравнения нужно знать историю того времени достаточно детально и представлять участников событий почти с той же достоверностью, что и героев «Гамлета». Поэтому от читателя потребуется не меньшее внимание, чем при чтении пьесы Шекспира.

I. ТРИЖДЫ НЕЗАКОННОРОЖДЕННАЯ

Трудности той, которой суждено было стать королевой Англии Елизаветой, начались еще до ее рождения. Королю Генриху VIII не везло – он никак не мог произвести на свет жизнеспособного наследника. Все сыновья, прижитые им с испанской принцессой Екатериной Арагонской, умерли во младенчестве. Устав ждать (а ожидание длилось 24 года), Генрих объявил этот брак недействительным. Папа Римский Климент VII не признал такого решения английского короля и отлучил его от церкви, а в ответ на это Генрих VIII объявил себя верховным главой английской церкви. (Ирония судьбы в том, что король-отступник, заложивший основы Реформации, получил от папы Льва X звание «Защитник Веры» – за вклад в борьбу папской церкви с учением Лютера).

Генрих отправил Екатерину в монастырь и 19 мая 1533 года сочетался браком с фрейлиной своей бывшей жены Анной Болейн. Под венец Анна пошла уже беременной, и этот факт дал основания для слухов, что девочка, родившаяся спустя три месяца (7 сентября 1533 года), была не от короля Генриха, а значит, вообще не принадлежала к Тюдорам. Говорили, что Анна прижила дочь или от своего родного брата или от придворного музыканта, и даже ходили слухи, что Елизавету вообще родила крестьянка, которую тайно ввезли во дворец.

Получается, новорожденная Елизавета была дважды незаконнорожденной – как с точки зрения Римской католической церкви, так и по мнению мирских сплетников. В дополнение к этому Генрих через три года после свадьбы дал развод своей жене, обвинив ее в супружеской измене, и мать Елизаветы была обезглавлена. (Король женился на Джейн Сеймур, кузине казненной Анны. Вскоре после рождения сына, будущего короля Эдуарда VI, Джейн постигла участь своей предшественницы).

Как ни печальны судьбы женщин, попавших под топор из-за любвеобильности Генриха, нам сейчас важнее судьба Елизаветы. После развода с Анной Болейн, Генрих объявил ее дочь незаконнорожденной и не имеющей прав на английский престол. Таким образом, будущая королева Англии начала свой жизненный путь трижды незаконнорожденной, и это клеймо ей пришлось нести всю жизнь. Уже став королевой, Елизавета продолжала ощущать сомнительность своего происхождения, и комплекс королевской нелегитимности сыграл важную роль в трагических событиях той эпохи.

После смерти Генриха VIII, последовавшей в 1547 году, королем становится его десятилетний сын Эдуард. Регентом при нем назначен лорд Дадли (Dudlеy), герцог Нортамберленд (Duke of Northumberland). В церквях начались регулярные протестантские службы. В 1553 году Эдуард умирает, следует 9-дневное царствование 17-летней Джейн Грей, которую хотели видеть на троне лорды во главе с лордом Дадли, чей пятый сын Гилфорд был мужем Джейн Грей.

Четвертому сыну герцога, Роберту Дадли предстоит сыграть в нашей истории важную роль, поэтому стоит упомянуть о том, что именно Роберту отец поручил задержать Марию, дочь Генриха и Екатерины Арагонской, законную наследницу. Роберт во главе конного отряда пытается выполнить эту миссию, но это ему не удается. Мария собирает войско и, через несколько дней, поворачивает ситуацию в свою пользу (по некоторым источникам – не без помощи отряда Роберта, перешедшего на ее сторону). Совет провозглашает ее королевой Марией I. Джон Дадли, герцог Нортамберленд был казнен. Его сын Роберт Дадли заключенный в числе других заговорщиков в Тауэр, был также приговорен к смерти, но вскоре прощен, отпущен и даже поставлен королевой на должность Начальника артиллерии (Master of the ordnance).

Факт пребывания Роберта Дадли в Тауэре интересен для историков в основном тем, что в Башне он находился одновременно с принцессой Елизаветой, заключенной туда своей сводной сестрой Марией по подозрению в заговоре. Говорят, что молодые люди, знакомые друг с другом с детства, будучи в Тауэре, тайно поженились в первый раз.

Правление Марии I отличалось жестокостью, за которую она была прозвана Кровавой. После подавления восстания Томаса Уайета вместе с его руководителями были казнены юные Гилфорд Дадли и Джейн Грей. Фанатичная католичка, Мария выходит замуж за короля Испании Филипа, возвращает страну к католицизму – около трехсот протестантских священников сожжены на кострах. Мария умерла от водянки в 1558 году.

17 ноября 1558 года Елизавета взошла на опустевший трон без особых усилий – ее поддержал парламент. Новая королева получила пустую казну, проигранную войну с Францией, противостояние католиков и протестантов и, как мы уже знаем, множество сомневающихся в ее легитимности.

Мы не будем здесь подробно прослеживать шаги Елизаветы в политике – нам интереснее та почва, в которой и скрывались корни большой политики. Личная жизнь королевы была достаточно сложна – хотя бы потому, что на государственном горизонте она никак себя не обнаруживала – официально Елизавета оставалась королевой-девственницей. У нее не было ни мужа-консорта (consort – супруг правящей королевы, не обладающий властными полномочиями, по сути, производитель наследников), ни детей, которые могли бы наследовать трон. Когда в 1559 году спикер от имени парламента и во имя нации попросил Елизавету найти себе мужа, она ответила: «I have already joined myself in marriage to a husband, namely the kingdom of England» (Я уже связала себя браком с супругом, имя которому королевство Английское). Елизавета считала, что, выйдя замуж, она станет просто королевой, женой короля, – теперь же она сама является и королем и королевой в одном лице. (Это очень важный момент для раскладки «королевского» пасьянса пьесы Шекспира).

Однако королева вовсе не чуралась мужского общества и прилюдно демонстрировала свои симпатии к тем или иным фаворитам. Достаточно сказать, что одним из первых ее актов после воцарения стало назначение Роберта Дадли королевским шталмейстером, или, проще, главным конюшим (Master of Horse). Это назначение сразу усилило положение сэра Роберта при дворе и дало ему возможность ежедневного общения с королевой. Шпион испанского короля Филиппа доносил своему хозяину: «Ее величество посещает его (Дадли) в его покоях днем и ночью»; или: «…говорят, она любит лорда Роберта и никогда не позволит ему покинуть ее».

В ноябре 1559 года испанский посол сообщает Филиппу: «Я слышал, что лорд Роберт послал отравить его жену». Скоро Эми Робсарт, на которой Роберт Дадли был женат уже 9 лет, была изолирована из-за якобы тяжелой болезни. 8 сентября 1560 года она была найдена со сломанной шеей в своем деревенском доме. Это дело не раскрыто до сих пор, и большинство историков (как и современников события) считает, что таким путем Елизавета и Роберт устранили препятствие, мешавшее им соединится в браке.

По донесениям послов и шпионов своим королям 21 января 1561 года Елизавета и Роберт тайно поженились в доме графа Пембрука при множестве свидетелей. (Эта дата дает возможность сторонникам бэконианской версии считать, что Фрэнсис Бэкон (известный нам как английский философ), рожденный 22 (по другим сведениям – 21) января 1561 года, был сыном королевы Елизаветы и Роберта Дадли).

В 1564 году Роберт Дадли стал графом Лейстером (the Earl of Leicester). Этот титул был очень высок – его получал младший сын царствующего монарха. Вы спросите, почему Елизавета не сделала его графом «королевской линии» раньше? Для ответа на этот вопрос нам нужно обратиться к биографии другого действующего лица исторической драмы.

II. БЛИЗНЕЦЫ ОТ МАРИИ

Сознание собственной неполной, скажем так, легитимности волновало Елизавету вовсе не из обыкновенного человеческого стремления быть «настоящей» королевой. Существовала причина посерьезнее. У Елизаветы был конкурент, имеющий в глазах европейского сообщества куда более доказательные права на английскую корону.

8 декабря (день Девы Марии) 1542 года у короля Шотландии Джеймса V Стюарта и его жены Марии де Гиз родилась дочь, которую нарекли Марией. Эта девочка, в отличие от Елизаветы, была истинной наследницей. Ее отец Джеймс V был правнуком Генриха VII, а ее бабушка Маргарита – старшей сестрой Генриха VIII (теткой Елизаветы). Джеймс V к тому времени был очень болен и умер спустя шесть дней после рождения ребенка. Марии не было и года, когда она стала королевой Шотландии. Поначалу даже была достигнута договоренность с Генрихом VIII о будущей женитьбе его единственного сына Эдуарда на Марии Стюарт, но потом обстоятельства изменились. В 1548 году пятилетнюю Марию отвезли во Францию, на родину матери, где она была обручена с четырехлетним сыном французского короля Франциском. Свадьбу сыграли в 1558 году – том самом, когда умерла английская королева Мария Кровавая. Французский король Генри II, находящийся под влиянием Гизов, даже уговаривал свою невестку забрать английский престол, тем более что она и была следующей после Марии I законной наследницей. Но эти попытки Франции захватить английскую корону окончились ничем, потому что сама 16-летняя Мария не изъявила большого желания поддержать устремления ее дяди, кардинала Гиза. Однако Елизавета не забудет этой первой попытки отобрать ее трон.

В 1559 году Генри II умер. Его сын стал королем Франциском II, а Мария, соответственно – королевой Франции. Но ее царствование длилось недолго. В июне 1560 в Шотландии умирает ее мать Мария де Гиз, а спустя шесть месяцев от ушной инфекции скончался и молодой король Франции, муж Марии. Вдовствующая королева подверглась преследованиям со стороны королевы-матери и вынуждена была уехать в Шотландию.

Католичка Мария оказалась в стране, где хозяйничало реформистское духовенство. Королева поддерживала хорошие отношения с Францией, Испанией, Англией (правда в 1566 году она выдворила английского посла за неприкрытый шпионаж) – ни с одной из стран она не заключала соглашений, чтобы не ссорится с другими, и таким образом держала Шотландию на расстоянии от европейских политических интриг.

Королеве требовался наследник, а значит и муж. Вот тут линия Марии впервые пересеклась непосредственно с линией ее кузины Елизаветы. Королева Англии имела свои виды на судьбу королевы Шотландии и королевы Франции Марии Стюарт. Елизавете были невыгодны вероятные браки Марии с кандидатами из Испании или Австрии, любой другой европейской страны – это угрожало безопасности Англии, против которой и так постоянно плелись заговоры, имевшие целью вернуть протестантскую страну в лоно папской церкви. Елизавета послала Марии несколько писем с ограничениями выбора женихов. Раздраженная этим вмешательством Мария задала королеве Англии прямой вопрос – кого та бы хотела видеть королем Шотландии? Ответ Елизаветы был неожиданным как для шотландского, так и для английского дворов. Елизавета предложила Марии руку и сердце своего фаворита Роберта Дадли!

Чтобы не возмутить Елизавету немедленным отказом, Мария ответила обещанием подумать. Но решила она, конечно, сразу – нет. Причин для отказа было достаточно – здесь и близость Дадли к Елизавете, и его вероятная причастность к смерти своей жены (кто мог гарантировать, что подобный несчастный случай не произойдет с новой женой, и тогда Шотландия будет беззащитна перед Елизаветой). Одной из официальных причин можно было считать недостаточную высокородность сэра Роберта. Считается, что Елизавета пожаловала своему другу титул графа Лейстера именно для того, чтобы повысить его значимость в глазах Марии. Мало того, Марии были посланы уверения, что в случае ее свадьбы с Дадли, она будет официально считаться наследницей английского трона после Елизаветы! Мария предложила составить по этому поводу официальный договор, но, как она и ожидала, Елизавета не решилась на такой опрометчивый шаг.

И тогда королева Шотландии остановила выбор на своем кузене Генри Стюарте, лорде Дарнли (Henry Stuart, lord Darnley). Узнав о таком решении, Елизавета потребовала либо согласится с кандидатурой Роберта Дадли, либо выбрать любого иностранного лорда, либо повременить со свадьбой. Но Мария не послушалась, и 29 июля 1565 года, даже не дожидаясь разрешения папы римского, стала женой Генри Стюарта. Своим замужеством она настроила против себя не только Елизавету, но и шотландских лордов, не желавших короля-католика. Парламент отказал мужу королевы в праве на совместное с королевой владение короной. Елизавета поддержала восстание сводного брата Марии графа Мюррея (Murray), которое, впрочем, было быстро подавлено Марией.

Довольно скоро сама Мария разочаровалась в своем красивом, но слабом и истеричном муже. В то же время, скорее всего в результате интриги, лорд Дарнли был настроен против некоего Дэвида Риччи, секретаря королевы (многие источники называют его папским шпионом при шотландском дворе). Риччи (который в свое время сделал многое, чтобы привести Дарнли к шотландскому трону) был убит Дарнли и его соратниками почти на глазах королевы. Есть сведения, что это был заговор лордов-протестантов, которые обещали Дарнли супружескую корону в обмен на жизнь Риччи, но всего лишь использовали Дарнли как орудие. Cразу после убийства королевская чета была изолирована в Holyrood House (Дом Святого креста). Поняв, что его обманули, Генри нашел способ бежать с женой. Пять часов скачки на лошадях были мучительны для беременной Марии, но в ответ на ее просьбы сбавить темп, муж отвечал: «If this baby dies, we can have more!» (если этот ребенок умрет, мы можем иметь больше).

Вскоре Мэри вернулась в Эдинбург и 19 июня 1566 года родила наследника. Узнав о рождении ребенка, Елизавета была в расстроенных чувствах. 17 сентября мальчик был крещен Джеймсом Чарльзом. На крещении отсутствовал отца ребенка – он считал мальчика бастардом, рожденным не от него. Любовная лодка Марии и Генри давала все новые течи, и Мария всерьез обсуждала с адвокатами вопрос о расторжении брака, но препятствием к этому был новорожденный принц – в случае развода он лишался права наследования престола.

В это тяжелое для Марии время она сблизилась с графом Джеймсом Хепбурном, четвертым графом Босвеллом (еarl James Hepburn Bothwell), сильным, дерзким и амбициозным человеком. Год назад Мария вызволила его из тюрьмы, чтобы он помог ей подавить восстание графа Мюррея. После убийства Риччи королева доверяла только Босвеллу. Потом, при расследовании дела о смерти Генри Стюарта появятся так называемые письма из шкатулки (letters of casket), письма Марии графу, которые будут использованы в качестве доказательства того, что Мария Стюарт была в сговоре с Босвеллом. А пока все, казалось, шло естественным путем. Лорд Дарнли заболел (по одним данным – оспой, по другим – сифилисом – и последний диагноз подтвержден современной медициной). Мария перевезла мужа в Kirk o Field, жила с ним в доме, ухаживала за ним. Дарнли был доволен, о чем сообщил своему отцу в своем последнем письме.

Никто не знает, что в действительности произошло ночью 9 февраля 1567 года, когда Мария покинула мужа под предлогом того, что она обещала присутствовать на свадебном театре масок одной из ее фрейлин. Дом, в котором находился Дарнли, был взорван, но тело мужа королевы нашли в саду – в ночной рубашке и без повреждений, которые неминуемы при таком сильном взрыве. Между телом Дарнли и телом его слуги лежали кинжал, веревка и сломанный стул.

Достаточно быстро Босвелл был признан преступником, но королева не предпринимала против него никаких мер. Ее поведением была возмущена не только шотландская знать – даже родственники во Франции отвернулись от Марии. Еще более странным было то, что Босвелл во главе конного отряда захватил королеву, а она, вместо того, чтобы отдать его под суд, объявила, что выходит замуж за графа!

3 мая Джеймс Босвелл разводится со своей женой, а 15 мая женится на королеве Шотландии. Это переполнило чашу терпения лордов. Уже через месяц Мария была заключена в доме одного из лордов, ее новоиспеченный муж бежал в Европу. Он принимал участие в пиратских предприятиях, был схвачен в Дании, и умер в датской тюрьме в 1578 году, будучи душевнобольным.

Марию перевезли на остров посреди озера Lochleven под надзор сэра Уильяма Дугласа. Пленница лордов была беременна и находилась в жесточайшей депрессии. В Шотландии шла охота на сподвижников Босвелла, на Марию оказывалось давление – требовали, чтобы она развелась с преступным графом.

В июле (между 18-м и 24-м) Мария Стюарт родила близнецов – считается, что дети либо родились мертвыми, либо умерли после родов и были спешно похоронены тут же на острове. Стефан Цвейг в своем историческом исследовании «Мария Стюарт» пишет: «По официальному сообщению, составленному ее секретарем Нау при ее личном участии, она преждевременно произвела на свет нежизнеспособных близнецов... Но всякие догадки и предположения бессильны в этой недоступной исследованию области, действительные события на веки вечные сокрыты непроницаемой тьмой. Ключ к последней тайне Марии Стюарт заброшен на дно Лохливенского озера»

24 июля 1567 года обессиленная родами королева вынуждена была подписать отречение в пользу своего первого сына принца Джеймса Чарльза. 29 июля 1567 года Джеймс VI был коронован в Церкви Святого креста (Church of the Holy Rood) и в возрасте 13 месяцев стал королем Шотландии под регентством дяди Джеймса Мюррея.

III. ТРИ УДАРА ДЛЯ КОРОЛЕВЫ

2 мая 1568 года Мария сумела бежать из заключения, собрала войско, но проиграла битву под Глазго своему сводному брату лорду Мюррею. У нее была возможность уехать во Францию, где она все-таки была вдовой короля, – но она решила отдаться под покровительство своей кузины Елизаветы Английской – и прогадала. Когда 16 мая Мария появилась в Англии, Елизавета сообщила ей через своего представителя, что Марии будет отказано в личной встрече, до тех пор, пока не будет доказана ее непричастность к смерти Генри Дарнлея. Марию поместили в Болтонский замок, хотя формально королеву Шотландии не имели права держать в заключении – тем более, вина ее не была доказана. Для выяснения истины была созвана так называемая Конференция Йорка, которая свое обвинение строила на уже упомянутых письмах из шкатулки. Мария отвергла все предположения о ее участии в убийстве своего мужа. Конференция закончилась ничем, но Марию продолжали держать в изоляции, перевозя из замка в замок. Было несколько заговоров с целью ее освобождения, однако ни один из них не принес Марии свободы – она только теряла тех, кто хотел ей помочь – так, первой политической казнью в правление Елизаветы стала казнь Томаса Говарда, герцога Норфолка, который имел с Марией роман в письмах и пытался ее освободить. Он был обвинен в государственной измене и казнен в 1572 году.

Трагической развязкой жизненной драмы Марии Стюарт стал так называемый «заговор Бабингтона». Кавычки здесь необходимы хотя бы потому, что это была провокация английской секретной службы под руководством Фрэнсиса Уолсингема. Саму же тайную структуру создал для борьбы с католической контрреформацией верный слуга Елизаветы Уильям Сэсил, лорд Берли.

William Cecil, baron Burghley – или Burleigh (1520-1598). Сделал карьеру придворного еще при Эдварде Сеймуре, был госсекретарем (1550-1553) при управлении Джона Дадли, герцога Нортамберленда. Сумел избежать гонений при Марии Кровавой, даже заседал в ее парламенте. Елизавете служил ровно 40 лет – с первых дней ее царствования – как госсекретарь (1558-1572) и как лорд-казначей (1572-1598) – до своей смерти. Был сторонником брака Елизаветы и законного продолжения линии Тюдоров. Ярый противник римско-католической церкви и ее «ставленницы» Марии Стюарт. На протяжении 40 лет оставался главным советником Елизаветы, и по существу контролировал как внутреннюю, так и внешнюю политику Англии.

Сэсил с Уолсингемом давно стремились совсем устранить Марию Стюарт, которая, даже находясь в изоляции, продолжала играть важную роль в планах европейских монархов-католиков, рассчитывавших убрать Елизавету с политической карты Европы. Для испанского или французского монархов удобным выходом стала бы смерть Елизаветы. Королева Англии еще в 1570 году папской буллой была отлучена от церкви, а в 1580 было объявлено, что убийство Елизаветы будет богоугодным делом – так что потенциальные убийцы имели даже не индульгенцию, а прямой заказ римско-католической церкви на устранение Елизаветы. Поэтому нет ничего удивительного, что превентивные меры по отношению к ее сопернице Марии Стюарт всерьез рассматривались – и планировались – слугами Елизаветы (с ее ведома, конечно). Единственным препятствием была предполагаемая реакция Испании и Франции на обычное убийство. Требовался повод, и таковым могло стать только уличение самой Марии в покушении на жизнь Елизаветы.

Этим и занялись Уильям Сэсил и Фрэнсис Уолсингем, чья деятельность по внедрению своих шпионов в центры европейской контрреформации была очень успешна. Они организовали тайную переписку Марии Стюарт с ее друзьями – письма доставлялись в замок, где содержалась пленница, в закупоренной деревянной фляжке, погруженной в бочонок с пивом. Ответы Марии устраивали шефа полиции почти полностью. Она просила испанского короля Филиппа II о скорейшей высадке испанских войск в Англии, обещала ему в обмен на свое освобождение завещать права на шотландский и английский престолы. Но для полной победы Сэсилу и Уолсингему требовалось собственноручное согласие Марии на убийство Елизаветы. Тогда и был использован молодой католик Энтони Бабингтон, жаждущий освободить Марию. Вначале его мнимые соратники настроили Бабингтона на убийство Елизаветы, затем было сфабриковано письмо к Марии, в котором Бабингтон сообщает о своем плане убийства королевы Англии:

«For the dispatch of the usurper, from the obedience of whom we are by the excommunication of her made free, there be six noble gentlemen, all my private friends, who for <…> your Majesty's service will undertake that tragical execution.

(Для убийства узурпатора, от повиновения которому мы освобождены, там будут шесть благородных джентльменов, которые <…> ради службы Вашему величеству предпримут эту трагическую казнь».

Сам Бабингтон с помощниками в это время должен был освободить Марию Стюарт из заточения. Одновременно план предусматривал высадку в портах Англии войск католических государств.

И ответ, так давно ожидаемый в Лондоне, последовал. В своем ответном письме Мария пишет:

«…be time to set the six gentlemen to work; <…> upon the accomplishing of their designing, I may be suddenly transported out of this place, and that all your forces in the same time be on the field to meet me in tarrying for the arrival of the foreign aid»

(…Вовремя поставить этих шестерых джентльменов действовать. <…> После выполнения их плана, я должна внезапно покинуть это место, и все ваши силы в это время должны быть на поле, чтобы встретить меня в ожидании прибытия иностранной помощи).

Однако у историков есть сомнения, что ответ Марии был именно таков – вполне вероятно, что текст письма, представленный на суде был сфабрикован. Но это дела не меняет. Даже если Мария состорожничала в ответ на пылкое письмо Бабингтона, то лондонским провокаторам не имело смысла затягивать дальше – они могли дописать решающие слова и за Марию.

В октябре 1586 года состоялся скорый – двухдевный – суд. Обвинение достаточно полно сформулировала сама Елизавета в своем последнем письме к Марии: «You have in various ways and manners attempted to take my life and to bring my kingdom to destruction by bloodshed» (Вы различными путями и способами пытались отобрать мою жизнь и ввергнуть мое королевство в кровопролитное разорение)

16 октября Мария была признана виновной, 1 февраля Елизавета подписывает смертный приговор своей кузине, а 7 февраля – подготовленный Уильямом Сэсилом указ о приведении приговора в исполнение...

Мария Стюарт была казнена 8 февраля 1587 года. Палач отрубил ей голову только с третьего удара.

Многие и до сих пор считают, что Елизавета не хотела казни своей кузины, оттягивала ее, как могла и даже попыталась отозвать свой указ о приведении приговора в исполнение – но, думается, это была лишь игра на вечность. И кратковременное, якобы в гневе, заключение в тюрьму того, кто доставил указ, и временное же отлучение от своей королевской милости верного Уильяма Сэсила, и усиленно распускаемые в Европе через послов слухи о том, что казнь свершилась без ее, Елизаветы, ведома – все эти «муки совести» были обыкновенным политическим актерством. Вдохновленная освобождением от страха перед соперницей, королева-актриса легко справилась и с другой проблемой. 14 февраля в письме шотландскому королю Джеймсу, сыну казненной, Елизавета напишет: «My dear Brother, I would you knew <...> how innocent I am in this case» (Мой дорогой брат, я хочу, чтобы Вы знали <...> как не повинна я в том, что случилось). Джеймс для вида повозмущался, но обещание Елизаветы сделать его наследником английского престола вернуло ему хорошее настроение.

Ровно 14 лет спустя королева Елизавета почти в точности повторит эту драму – только помогать ей и выступать в роли жертвы будут дети тех, кто сыграл главные роли в пьесе 1586-87 годов.

IV. НОВЫЕ ФАВОРИТЫ ЕЛИЗАВЕТЫ

Можно подумать, что протестантский Бог был доволен принесенной ему жертвой. После смерти Марии Испания направила против Англии свой флот, «Непобедимую Армаду» в количестве 130 кораблей (против 30 английских). Но шторм в самом начале пути подорвал ее мощь, англичане были искусны в морском бою и потрепали неудачливую Армаду, а еще одна буря завершила разгром – в Испанию вернулись 53 корабля.

После этого ободренная победой Англия сама начала военные экспедиции в Испанию. В этих экспедициях главными действующими лицами (и соперниками в погоне за славой) были Уолтер Рэли (Walter Rawleigh) и Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс (Robert Devereux, 2nd Earl of Essex). Оба – из новой генерации фаворитов Елизаветы. Наступило время молодых – политики первого призыва – такие как граф Лейстер, лорд Берли уходили в тень, их места занимали энергичные, честолюбивые молодые люди.

Уолтер Рэли родился около 1554 года. Его имя дается в разных (более 40!) написаниях, (сам он использовал три варианта: Rawleigh, Ralegh, Rawley) – оно произносится как raw lie (сырая, грубая ложь). Родственник знаменитого Фрэнсиса Дрейка, Рэли участвовал в первой английской экспедиции в Америку в 1578 году – был капитаном корабля «Сокол». Участвовал в подавлении восстания в Ирландии, вернувшись в Англию, начал карьеру при дворе – бравый воин, хороший поэт, он приглянулся Елизавете.

Рэли стремился покончить с испанской монополией на колонизацию Америки. 25 марта 1584 года он получил от королевы патент на освоение новых земель от имени английской короны. 6 января 1585 года он произведен в рыцари за открытие области, которая сегодня называется Северной Каролиной. Потом были и другие колонии – в Южной Америке, Ирландии. Рэли становится крупным землевладельцем, имеет в собственности множество кораблей, королева назначает его Captain of the Guard (Капитаном королевской охраны). В 1586 году Рэли принял участие в «раскрытии» заговора Бабингтона и присутствовал как начальник королевской охраны на казни Марии Стюарт. В 1588 году сэр Уолтер отличился тем, что загнал на камни двадцать кораблей Непобедимой Армады.

Но сейчас мы на время оставим Уолтера Рэли. Именно в промежутке между казнью Марии Стюарт и разгромом испанской эскадры на исторической сцене появляется герой, отодвинувший пирата и поэта, фаворита Елизаветы за пределы королевской милости. Перед нами – последняя и трагическая привязанность королевы Елизаветы – Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс.

Он родился 19 ноября 1567 года. (В некоторых источниках встречается и другая дата – 10 ноября. Возможно, это связано с тем, что реформа календаря была объявлена папой Григорием XIII в 1582 году, а разница между юлианским и григорианским календарями в XVI веке составляла 10 дней). Рождение Роберта скрыто завесой таинственности. Некоторые историки полагают, что тайна эта есть тайна государственная из-за того, что Роберт был сыном королевы Елизаветы и ее неофициального мужа графа Лейстера, или же сыном Лейстера от Летиции Ноллис. Так считали и многие современники наших героев.

История его семьи стоит того, чтобы коротко сказать о ней. Мать Роберта Летиция Ноллис была внучкой старшей сестры Анны Болейн, а значит, кузиной Елизаветы, одной из ее самых близких родственников. В 1562 году она вышла замуж за Уолтера Деверо, виконта Херефорда. В 1568 году пара была кратковременно отлучена от двора из-за того, что Херефорд принял участие в планировании брака Марии Стюарт с герцогом Норфолком. Через год им была возвращена монаршья милость. Виконт сблизился с графом Лейстером, не без его помощи стал 1-м графом Эссексом. Королева отправила свежеиспеченного графа в Ирландию, подавлять очаги мятежей, пообещав в случае успеха отдать ему во владение половину страны. Впрочем, эта командировка напоминала скорее удаление графа Эссекса в результате интриги его «друга» Лейстера. По словам уорикширского шерифа, whoremaster (развратник) Лейстер частенько скрашивал одиночество графини Эссекс в отсутствие ее мужа. К середине 70-х Эссекс и Лейстер уже враждовали. 22 сентября 1576 года Маршал Ирландии граф Эссекс внезапно умирает от дизентерии.

Молва сразу приписывает графине Эссекс отравление своего мужа – конечно, при содействии ее любовника графа Лейстера. 21 сентября 1578 года Летиция выходит замуж за Лейстера. Считается, что от Елизаветы почти целый год скрывали этот брак, что, узнав о нем, она в гневе надавала леди Лейстер оплеух и отдалила ее от двора, сказав, что подобно единственному солнцу, освещающему небо, королева в Англии должна быть одна. Вскоре она вернула опальным супругам свою милость и даже посетила их семейное гнездо. Однако эта милость имела свои границы, обусловленные государственной безопасностью. Когда в 1583 году леди Лейстер задумала выдать свою дочь Дороти за юного шотландского короля Джеймса, королева Елизавета была возмущена. Она поклялась, что, если амбициозная мать не остановится, то придется всенародно заклеймить ее как шлюху (whore), и предъявить доказательства того, что ее муж – рогоносец (cuckold). Также Елизавета пригрозила: шотландский король скорее потеряет свою корону, чем женится на дочери «волчицы» (she-wolf).

25 января 1586 года граф Лейстер был сделан генерал-губернатором Нидерландов. Его жена хотела последовать за ним, чтобы организовать там свой двор, но Елизавета не выпустила ее из Англии. Через некоторое время, когда острой стала угроза испанского вторжения, Лейстер вернулся. Елизавета обещала ему должность генерал-лейтенанта Англии и Ирландии, но этому решению воспротивился лорд Берли. Обиженный Лейстер покинул двор и 4 сентября 1588 года внезапно умер от лихорадки. Подозрение пало на Летицию. Легенда, озвученная Беном Джонсоном, гласит, что сам Лейстер дал своей жене бутылку отравленного ликера на случай «если она почувствует себя плохо» – для укрепления здоровья, так сказать, – а она, не зная, что ликер отравлен, угостила им своего мужа. Сплетни же утверждали более неромантичную версию – Летиция отравила сэра Роберта, чтобы выйти замуж за своего любовника Кристофера Блаунта, который служил у Лейстера, и которого хозяин даже пытался убить на почве ревности. В июле 1589 года, словно в подтверждение слухов, Летиция вышла замуж за Блаунта. После этого она окончательно была отлучена от двора.

V. СКОЛЬКО ОТЦОВ БЫЛО У РОБЕРТА?

Но вернемся к старшему сыну четы Деверо-Херефорд-Эссекс. Есть несколько фактов, заставляющих сомневаться в истоках Роберта Деверо. Удивительно, что рождение первенца такой достойной пары не было никак отмечено в херефордширских записях. Не менее удивительно, что в генеалогический реестр Роберт не был введен как старший сын до тех пор, пока его отец не стал графом Эссексом. До этого, по некоторым свидетельствам, отец отдавал предпочтение своему второму сыну Уолтеру.

После смерти отца Уолтера Деверо в 1576 году, Роберт, как и все осиротевшие дети знатных родов, получает статус «дитя государства» (child of state) и попадает в заботливые руки Уильяма Сэсила, лорда Берли, который и был главным опекуном таких детей. Роберт живет вместе с семьей Сэсила, получает свободный доступ ко Двору. Сведений о детских годах будущего графа очень мало, тем более любопытным выглядит поведение десятилетнего мальчика при его первой встрече с королевой. Юный аристократ отказался поцеловать королеву и снять перед ней шляпу! Такое мог сделать либо сумасшедший, либо тот, кто чувствовал себя более высокородным, чем сама королева.

В 1577 году юный граф Эссекс послан в Тринити-колледж в Кембридж. Через год его мать выходит замуж за графа Лейстера. С 1583 года Роберт, закончивший свое обучение в колледже, начинает жить при Дворе. Именно тогда происходит его первое столкновение с Уолтером Рэли. 16-летний Эссекс ревнует королеву к 35-летнему Капитану королевской охраны.

В 1585 году граф Лейстер берет пасынка в экспедицию в Нидерланды. Эссекс участвует в сражении при Зутфене , в котором был смертельно ранен великий английский поэт Филип Сидни (там Сидни посвятил Эссекса в рыцари и передал ему свой меч). По возвращении в Англию молодой Эссекс быстро поднимается по карьерной лестнице – и этот взлет по времени совпадает с периодом после казни Марии Стюарт. Лейстер оставляет пост главного конюшего, и он переходит к его пасынку с годовым содержанием 1500 фунтов. Теперь 20-летний граф постоянно при королеве.

4 сентября 1588 года внезапно умирает Лейстер. Елизавета выставляет его имущество на аукцион, и передает его дом Эссексу. Этот год стал годом разгрома Непобедимой Армады. Эссекс все больше чувствует вкус к войне – и именно с Испанией. В 1589 году, несмотря на запрет королевы, он присоединяется к «противоармаде», пущенной против Испании и Португалии. Экспедиция кончается неудачей, но Эссекс укрепляет свой авторитет среди военных.

1590 год. Эссекс – в пике королевского фавора. Елизавета передает ему монополию на доход от сладких вин. Он пользуется таким влиянием, что Генри IV Наваррский обращается к нему с личной просьбой ходатайствовать перед королевой об английской помощи против Католической Лиги. Королева отказывает в помощи, но Эссекс самовольно отправляется в поход и осаждает Руан.

Он вообще становится все более самостоятельным, о чем свидетельствует и его тайная женитьба в 1590 году на 22-х летней Фрэнсис Уолсингем, дочери елизаветинского министра и вдовы Филипа Сидни. Королева Елизавета – кстати, крестная мать дочери Филипа и Фрэнсис (Елизавета Сидни, 1583) – разгневана поступком Эссекса, и одна из причин королевского гнева та, что Фрэнсис, по мнению королевы, не соответствует Эссексу по степени знатности.

Молодому графу уже мало расположения королевы и популярности среди военных и народа. Он стремится к политическому влиянию – тем более что неудача в Нормандии показала Эссексу – для военной кампании требуется обеспечить надежный тыл. Эссекс хочет не просто войти в Тайный совет, но и заменить на посту его главного члена своего бывшего опекуна Уильяма Сэсила лорда Берли. Однако за влияние в Тайном совете ему пришлось вступить в борьбу с сыном Уильяма Сэсила Робертом, которого отец настойчиво готовил себе на замену.

Роберт Сэсил родился 1 июня 1563 года и от рождения имел физический недостаток – он был горбат. Уильям Сэсил дал своему сыну хорошее образование, ориентированное на подготовку Роберта к государственной карьере. В начале последнего десятилетия XVI века, когда с политической арены ушли такие фигуры как граф Лейстер и Фрэнсис Уолсингем (тесть Эссекса), развернулась война за политическое влияние на королеву между двумя Робертами – Сэсилом и Эссексом. Роберт Сэсил был более успешен – уже в 1589 он начал исполнять обязанности Госсекретаря (будет официально назначен на эту должность в 1596), а в 1591 году Роберт Сэсил стал самым молодым членом Тайного совета.

Эссекс вошел в Тайный совет только в 1593 году. Несмотря на свою близость к королеве, Эссекс не мог обойти отца и сына Сэсилов в политическом влиянии. Его политика противостояния Испании не встречала у Елизаветы должного понимания. Не без убеждения Сэсилов, Елизавета переводит английские отряды из Франции в Ирландию, ослабляя роль Англии в континентальной Европе. Однако Эссекс не оставляет своих попыток утвердить английское присутствие в Европе. В 1596 году в испанской экспедиции Эссекс успешно командует наземным штурмом Кадиса, тогда как морские силы под командованием Уолтера Рэли упускают испанские корабли. Эссекс пробует воспользоваться победой и превратить английское присутствие в Испании в постоянное, но его план отвергнут Елизаветой под давлением старшего и младшего Сэсилов.

В 1597 Эссекс командует экспедицией на Азорские острова, и снова возникают разногласия с Рэли, который покидает флотилию и возвращается в Лондон. Эссекс открыто враждует с Уолтером Рэли и Робертом Сэсилом, отношения с Елизаветой становятся все более напряженными, и не последнюю роль играет в этом постоянное присутствие рядом с королевой Роберта Сэсила – «маленького эльфа», «гончей», как называет его сама Елизавета. Кризис нарастает и достигает своего первого пика в июле 1598 года, когда в споре по ирландскому вопросу Эссекс, не стерпев того, что его мнение игнорируется, поворачивается к королеве спиной. За такое неуважение она дает ему оплеуху, и Эссекс хватается за меч со словами, что подобного он бы не стерпел и от ее отца Генриха VIII. «Иди и повесся» – реагирует Елизавета.

4 августа 1598 года умирает Уильям Сэсил, и его сын Роберт теперь полностью играет роль политического советника при королеве. Эссекс получает полномочия на усмирение Ирландии. Он прибыл в Дублин 15 апреля 1599 года. В течение лета граф объединил английские позиции и написал Елизавете о трудностях военного решения проблемы с теми силами, которые были в его распоряжении. В письме от 30 июля 1599 года Елизавета потребовала продолжать действия по подчинению предводителя мятежников графа Тирона. Эссекс понимал, что подобные решения вырабатывает для королевы фракция Сэсила.

6 сентября 1599 года Эссекс встретился с Тироном и подписал с ним перемирие. В это время Сэсил убеждает королеву, что Эссекс заключил союз с Тироном, чтобы с его помощью стать королем Ирландии. Королева вновь предупреждает Эссекса о недопустимости перемирия.

Узнав о дворцовых интригах, Эссекс покидает свои войска и 28 сентября 1599 года с небольшой группой соратников возвращается в Англию, намереваясь напрямую объяснится с Елизаветой. Но его попытка провалилась – непослушного графа помещают под домашний арест.

29 ноября состоялись дисциплинарные слушания в Звездной палате, и, хотя Эссексу не было предъявлено обвинений, он продолжал находиться в изоляции – сначала в Йорк-Хаусе (дом Бэконов), а с 19 марта 1600 года в своем лондонском доме. В дополнение королева лишила его основного источника дохода – монополии на вина.

6 июня 1600 Эссекс снова предстал перед судом Звездной палаты, где был признан виновным по пяти пунктам – неудачные военные действия, перемирие с Тироном, оставление поста командующего, своевольное повышение графа Саутгемптона, и посвящение в рыцари тех, кто находился под его командой. Он был признан виновным, и ему определили статус заключенного в собственном доме до решения королевы (at the queen's pleasure).

VI. ВОСКРЕСЕНЬЕ 8 ФЕВРАЛЯ

Эссексу предоставили свободу 26 августа 1600 года, но он по-прежнему не мог получить королевской аудиенции – все его обращения Елизавета оставляла без ответа. Без ответа осталась и его просьба вернуть ему патент на сладкие вина – источник дохода его семейства. Граф Эссекс был загнан в угол. В ожесточении он уже не придерживается даже видимости этикета – королеве передают его слова о ней: «She is an old woman, crooked both in body and mind» (Она – старуха, кривая как телом, так и разумом). Опальный граф начинает строить планы по кардинальному изменению ситуации – программа-минимум включала устранение врагов – Сэсила, Рэли и их соратников. В программу-максимум (которая, впрочем, так и не была доказательно обоснована обвинением) входил захват графом королевской власти и созыв парламента. При таких стесненных обстоятельствах путь был один – через восстание. В конце 1600 – начале 1601 г. в доме Эссекса собираются его сторонники – включая графа Саутгемптона и графа Ратленда. Эти двое были самыми близкими людьми графа Эссекса – не только друзьями, но и родственниками.

Генри Вриотслей, 3-й граф Саутгемптон (Henry Wriothesley, 3d earl of Southampton (1573-1624) был женат на кузине Эссекса Елизавете Вернон. Это ему были посвящены первые опубликованные поэмы автора по имени Шекспир («Венера и Адонис» 1593, «Обесчещенная Лукреция» 1594). Саутгемптон сопровождал Эссекса в его военных экспедициях в Кадис, на Азорские острова, в Ирландию, и присоединился к старшему товарищу в его намерении поменять в Англии власть.

Роджер Мэннерс (Roger Manners) (1576-1612), после смерти его отца в 1587 году стал 5-м графом Ратлендом (earl of Rutland) и перешел под опеку лорда Берли как child of state. Он получил образование в Кембридже (Магистр гуманитарных наук – Master of Art, 1595), путешествовал за границей (найдена рукопись «Profitable Instructions» – инструкции для молодого Ратленда о том, как вести себя в путешествии – написанная, как считается, либо Эссексом, либо Бэконом – которую почти дословно повторяет Шекспир в напутственном слове Полония перед отплытием Лаэрта во Францию). В 1596 году Ратленд учился в Падуанском университете с датскими дворянами Розенкранцем и Гильденстерном. Принял участие в Ирландской экспедиции под началом Эссекса, который посвятил его в рыцари 30 мая 1599 года. В июле того же года Ратленд получил степень Master of Art в Оксфорде, став, таким образом, магистром двух университетов. Осенью состоялась его свадьба с Елизаветой Сидни (дочь Филипа Сидни и падчерица Эссекса). В 1600 году принял участие в стычках с испанцами в Нидерландах, в июне был назначен Констеблем Ноттингемского замка и Управляющим Шервудского леса (Steward of Sherwood Forest), на границе которого находился Бельвуар – поместье Ратлендов. Нелишне добавить, что Ратленд – один из кандидатов в Шекспиры. Впрочем, упомянутые исторические лица – королева Елизавета, Роберт Сэсил, граф Эссекс, Уолтер Рэли, Фрэнсис Бэкон – все они рассматривались или рассматриваются как кандидаты, поэтому Ратленд из ряда вон не выходит.

Итак, заговор созрел. Главные заговорщики привлекли на свою сторону около 300 аристократов. Эссекс рассчитывал на свою популярность в народе, ожидал поддержки лондонского Сити, шерифа города с тысячей солдат, надеялся на высадку войск из Ирландии, которыми он командовал до своего провала.

7 февраля в театре «Глобус» по заказу заговорщиков и за отдельную плату в 40 шиллингов труппа актера Шакспера дала пьесу драматурга Шекспира «Ричард II». Пьеса впервые была представлена в полном виде – без купюр. В нее были включены запрещенные сцены низложения короля Ричарда. Тем самым Эссекс, что бы он ни говорил потом на суде, за день до выступления посредством актеров озвучил свои истинные намерения – свержение существующей королевской власти. И не просто свержение Елизаветы и утверждение вместо нее шотландского короля Джеймса, сына Марии Стюарт, с которым Эссекс состоял в переписке (кстати, в письмах Джеймс называет Эссекса кузеном). Языком Шекспира Эссекс заявил собственные притязания на английскую корону. Елизавета прекрасно поняла намек, и потом не раз говорила своим приближенным: «Вы разве не знаете, кто я? Я – Ричард II». Об авторе пьесы она зло заметила, что это человек, забывший Бога, и отплативший своим благодетелям неблагодарностью.

Королева была осведомлена о планах заговорщиков. Капитан ее охраны Уолтер Рэли встретился посреди Темзы на лодке с одним из ближайших сподвижников Эссекса Фердинандом Горгесом и тот предупредил, что, судя по всему, предстоит кровавый день, и Рэли следует как можно быстрее идти во дворец для предупреждения этого.

7 февраля к Эссексу прибыли королевские представители, чтобы из первых уст узнать о цели столь большого собрания людей. Эссекс так сформулировал свои претензии и намерения: «Существует заговор против моей жизни, подкуплены люди, которые должны убить меня в моей постели. Письма якобы от моего имени и моей руки подделаны. Мы собрались вместе, чтобы сохранить наши жизни». Эссекс не отпустил послов, оставив их в своем доме под охраной.

Наступило воскресенье 8 февраля 1601 года. Дата восстания была выбрана Эссексом не случайно – именно в этот день 14 лет назад состоялась казнь Марии Стюарт. Все началось около десяти утра. Эссекс, Саутгемптон, Ратленд, Сэндис, Паркер, Монтигл, вооруженные лишь шпагами и кинжалами (к тому же, скрытыми наброшенными на руки плащами), вели через Лондон толпу своих последователей. Эссекс выкрикивал: «За королеву, за королеву!», – прибавляя, что враги королевы продали Англию испанцам, – так он намеревался привлечь на свою сторону горожан. Однако рейд окончился полной неудачей. Горожане были заранее предупреждены королевскими глашатаями, что Эссекс – изменник. Город был пуст, все сидели по домам. Никто не присоединился к Эссексу, мало того, толпа его сторонников редела с каждым шагом. Шериф, на договоренность с которым надеялись заговорщики, отказался от своих обязательств. Мятежный граф был объявлен предателем, и для подавления восстания было решено применить силу. Все длилось один световой день. Надежды Эссекса на лондонцев, на войска из Ирландии, которые должны были высадиться в Уэльсе, рухнули – люди Сэсила и Рэли провели необходимую пропагандистскую работу, и она оказалась эффективней эмоциональных призывов графа Эссекса, который рассчитывал в основном на свою популярность в армии и народе.

Так и не добравшись до дворца, Эссекс с товарищами вернулся по Темзе на лодках домой и начал готовиться к осаде. Однако вскоре, когда к дому подтянули пушки, стало ясно, что сопротивление бессмысленно – и, выторговав для приличия вежливое обращение и возможность довести причины восстания до королевы, заговорщики сдались.

VII. БЫВШИЙ ДРУГ ОБВИНЯЕТ

Уже 17 февраля были изданы обвинительные акты, а 19 февраля состоялся суд над главными заговорщиками – графом Эссексом и графом Саутгемптоном. Им были предъявлены обвинения в том, что они составили заговор с целью лишить королеву короны и жизни, подняли открытое восстание, арестовали послов королевы, призывали лондонцев к участию в восстании. Суд уложился всего в один день – по тогдашней юридической традиции все было решено заранее. Свидетели были подобраны таким образом, чтобы могли подтвердить составленное обвинение.

Существует документ «The Arraignment Tryall And Condemnation Of Robert Earl Of Essex And Henry Earl Of Southampton» (Обвинение, следствие/суд и осуждение Роберта графа Эссекса и Генри графа Саутгемптона). На титульном листе стоят имена двух главных обвинителей – Sir Edward Coke, the Queen's Attorney General; Mr. [Francis] Bacon – Королевский Генеральный прокурор Эдвард Кок и Фрэнсис Бэкон. Кроме обвинительной позиции объединяло их и то, что оба были родственниками Государственного секретаря Роберта Сэсила, который выступил на суде в роли свидетеля. Уолтер Рэли также был в Вестминстерском зале – и не только как свидетель, но и как Капитан королевской охраны во главе 40 гвардейцев.

Пикантность ситуации обвинения была в том, что один из обвинителей долгое время значился в близких друзьях графа Эссекса.

Фрэнсис Бэкон сегодня известен более всего не тем, что является предполагаемым автором шекспировского канона. Для нас он – знаменитый английский философ, автор множества трудов и лозунга «Знание – сила». Бэкон был тем, кто наряду с другими учеными той эпохи создавал новое научное мышление, противопоставляя его аристотелевскому взгляду на мир.

Он родился 21 января 1561 года в Лондоне, 25 января был крещен в церкви св. Мартина. Его отец, Николас Бэкон был другом и родственником Уильяма Сэсила (оба были женаты на дочерях Энтони Кука, бывшего воспитателя принца Эдуарда), и занимал почетную должность лорда-хранителя печати. Его дом (York House) находился рядом с королевским дворцом, и маленький Фрэнсис общался с королевой Елизаветой с самого раннего возраста – она даже называла его Little Lord Keeper (маленький лорд хранитель). В 1573 году 12-летний Фрэнсис и его 15-летний брат Энтони поступают в Тринити колледж в Кембридже. Из-за чумы обучение было прервано, а через некоторое время, при содействии отца, уже 15-летний Фрэнсис входит в состав английского посольства во Франции. После смерти отца в 1579 продолжает учебу, получает адвокатский чин. В это время по некоторым свидетельствам начинает свою деятельность по учреждению секретных обществ. В 1584 году пишет короткий трактат «The Most Masculine Birth of Time» (Величайшее рождение времени), в котором заложил основы индуктивного метода исследования, и который рассматривают как свидетельство создания мужского братства, прообраза масонства. В том же 1584 г. избирается в палату общин, выступает по вопросу о суде над Марией Стюарт.

В начале 90-х Фрэнсис сближается с графом Эссексом. Королева назначает братьев Бэконов тайными советниками графа Эссекса. Фрэнсис и Энтони организовали для Эссекса шпионскую сеть, которая конкурировала с сетью лорда Берли, – с их помощью Эссекс получал самую достоверную политическую информацию с континента. Братья сами инструктировали шпионов, составляли различные политические проекты для Эссекса, были его секретарями и советниками в министерстве иностранных дел. Роберт много раз по просьбе Фрэнсиса ходатайствует перед королевой о назначении своего друга на высокие посты (в частности, когда было вакантно место того же генерального прокурора – но Роберт Сэсил более эффективно похлопотал за Эдварда Кока), дарит землю, которую Бэкон тут же продает за 1800 фунтов.

Несмотря на все потуги графа помочь другу (помимо Эссекса Бэкон стремился заручиться поддержкой своего родного дяди лорда Берли), королева упорно не желала приближать к себе Фрэнсиса. После парламентской сессии 1593 года, где Бэкон был выдвинут в руководители оппозиции, его неторопливая карьера и вовсе остановилась – еще и оттого, что он выступил против запрошенной королевой субсидии (запрос в парламент представлял Роберт Сэсил). Его возвышение началось вместе с ирландским поражением Эссекса. Стоит добавить, что именно по настоянию Бэкона Эссекс взялся за подавление восстания в Ирландии – Роберт сомневался в необходимости своего участия до последнего момента, да и королева с большой неохотой отпустила его. Все это было похоже на тщательно спланированное удаление Эссекса от двора. Когда Роберт Эссекс без высочайшего разрешения вернулся из Ирландии, он, по странному стечению обстоятельств, был заключен в Йорк Хаус, дом Бэконов. Именно к этому времени относятся письма, о которых Эссекс вспомнит на суде.

В 1601 году после подавления восстания Елизавета требует от Бэкона сделать все, чтобы обеспечить обвинительный приговор его бывшему другу и покровителю. Сторонники Бэкона, – а сегодня их куда больше, чем было в 1601 году, поскольку существует общество бэконианцев, доказывающее, что именно Бэкон скрывался под маской Шекспира – эти сторонники говорят, что Бэкон пошел на обвинение, надеясь на милость королевы к своему любимцу. Эти же сторонники приводят веские доводы в пользу того, что Бэкон был сыном королевы Елизаветы и Роберта Дадли, графа Лейстера, и менее веские – в пользу того, что Эссекс и Бэкон были родными братьями.

Как бы то ни было, будущий великий философ расстарался в суде не на шутку – об этом говорит даже сокращенная стенограмма, приведенная в указанном выше документе. Бэкон обвинил своего бывшего друга и покровителя по высшему разряду государственной измены – в стремлении лишить королеву короны и жизни и захватить власть. Эссекс ответил: «Богу, который знает секреты всех сердец, известно, что я никогда не стремился к короне Англии <...>, а всего лишь искал доступа к королеве, чтобы поведать мою горечь по поводу моих личных врагов, но не желал проливать и капли крови». На это Бэкон возразил, что Эссекс пытался подражать герцогу Гизу, вошедшему в Париж с горсткой приверженцев, возбудившему парижан к оружию и с их помощью изгнавшему законного короля (напомню, что Мария Стюарт по материнской линии была прямой родственницей Гизов). Не ограничиваясь одним сравнением, красноречивый Фрэнсис сказал: «Вы напоминаете мне некоего Писистрата, который пришел в город и воспользовался привязанностью жителей к нему <...>. Так и вы, одержимые вашим тщеславием, входя в лондонское Сити, убедили себя, что, приняв ваши доводы, горожане бы выступили на вашей стороне».

(Краткая справка: «Потомок Посейдона» Писистрат был блестящим полководцем, оказавшим Афинам неоценимые услуги. Предоставленный в распоряжение Писистрата отряд был вооружен копьями. С помощью этих «копьеносцев» Писистрат захватил в 560 году власть в Афинах. Писистрат известен и тем, что пригласил в Афины рапсодов (исполнителей Гомера) и заставил их по порядку декламировать «Илиаду» и «Одиссею», а писцам записать эти поэмы. При этом были сделаны небольшие вставки в текст в интересах Афин.)

Защищаясь, Эссекс открывает суду следующий важный факт из его отношений с Бэконом (вследствие важности свидетельства привожу оригинал):

...I must plead Mr. Bacon for a witness, for when the course of private persecution was in hand and most assailed me, then Mr. Bacon was the man that proffered me means to the Queen and drew a letter in my name and in his brother.., which letter he purposed to show the Queen.

...Wherein I did see Mr. Bacon's hand pleaded as orderly. <...> Which letters I know Mr. Secretary Cecil hath seen…

(Я должен просить господина Бэкона быть свидетелем в том, что когда курс на мое личное преследование был в силе, и я был наиболее гоним, г-н Бэкон был тем человеком, который предлагал мне помощь во встрече с королевой, и составил письма от моего имени и от имени своего брата, которые он намеревался показать королеве.

...В них я увидел руку г-на Бэкона – он, по своему обыкновению, умолял. <...> Я знаю, что эти письма видел г-н секретарь Сэсил...)

Действительно, после ирландской неудачи Эссекса Фрэнсис принимает участие в судьбе своего опального друга. Правда, оно, это участие, весьма своеобразно. Когда Эссекс находится под домашним арестом, Фрэнсис пишет письмо от имени своего брата Энтони графу Эссексу. С точки зрения авторской скромности интересны строки, в которых Фрэнсис-«Энтони» упоминает качества «своего брата» (самого себя):

…I do assure your Lordship that my brother Francis Bacon, who is too wise (I think) to be abused, and too honest…

(…Я ручаюсь вашему высочеству, что мой брат Фрэнсис Бэкон слишком мудр (я думаю), чтобы злоупотреблять, и слишком честен…)

Фрэнсис-Энтони учит графа, как правильно вести себя – он призывает Эссекса смирить гордыню и признать решения королевы судьбоносными:

…if her Majesty out of her resolution should design you to a private life, you should be as willing upon her appointment to go into the Wilderness as into the Land of Promise…

(…Если ее Величество определит Вам частную/тайную жизнь, Вы должны будете после такого ее назначения идти в пустыню как в землю обетованную…)

Затем Бэкон пишет «ответ Эссекса Энтони», в котором «Эссекс» благодарит «Энтони» за его «доброе и осторожное» письмо, смиренно признает свои ошибки, подтверждает мудрость советов Фрэнсиса, его честность, и говорит, что Фрэнсис страдал за него, Эссекса больше, чем любой другой. Не будем забывать, что эти письма предназначались Бэконом для королевы – и были ей показаны. Только непонятно, кому в этих письмах помогал Бэкон – Эссексу или себе?

И, наконец, еще одно поддельное письмо – якобы от самого Эссекса королеве, где «Эссекс» следует совету «Энтони» смирить гордыню, однако «смиряет» ее с непонятным для просителя сарказмом:

But the only comfort I have is this, that I know your Majesty taketh delight and contentment in executing this disgrace upon me. And since your Majesty can find no other use of me, I am glad yet I can serve for that.

(Но единственное мое утешение в том, что я знаю – ваше Величество получает наслаждение и удовлетворение от исполнения моей опалы/позора. И если ваше Величество не может найти другого применения для меня, я все же доволен тем, что могу служить хотя бы для этого).

Не кажется ли вам, что эти слова «Эссекса», сочиненные Фрэнсисом Бэконом для королевы, оказывают опальному графу медвежью услугу?

Бывший друг продолжал бороться с Эссексом даже после его казни. В апреле 1601 года, выполняя волю королевы, Бэкон издал «Practices and Treasons attempted and committed by Robert Late Earl of Essex and his Complices, Against Her Majesty and Her Kingdoms» (Методы и измены, предпринятые и совершенные Робертом бывшим графом Эссексом и его соучастниками против Ее Величества и ее Королевства). Зато потом, после смены власти, он издаст в свою защиту так называемую «Apologie, In Certaine Imputations Сoncerning the Late Earle of Essex» (Извинение в известных обвинениях относительно бывшего графа Эссекса). Там Бэкон объясняет, зачем он подделал письма:

And I drew for him by his appointment some letters to her Majesty; which though I knew well his Lordship's gift and style to be far better than mine own, yet because he required it, alleging that by his long restraint he was grown almost a stranger to the Queen's present conceits, I was ready to perform it…

(И я составил для него по его распоряжению некоторые письма к ее Величеству; хотя я хорошо знал, что его Высочества дарование и стиль гораздо лучше, чем у меня, однако он требовал этого, утверждая, что вследствие длительного ограничения его свободы, он стал почти незнаком с проявлением королевского тщеславия, и я был готов исполнить это…)

Далее в «Извинениях» Бэкон жалуется, что королева использовала его в качестве заложника, пехотинца перед конным отрядом, и поставила в трудное положение – его не любят друзья Эссекса за его предательство, и не любила сама королева за его прошлую дружбу с Эссексом.

На суде Эссекс не обошел своим вниманием и Роберта Сэсила. Он привел слова Госсекретаря о том, что на корону Англии не имеет права никто, кроме испанской инфанты. Эти показания маленький горбун слушал, стоя за занавесом, проще говоря, подслушивал. Он тут же помчался во дворец и организовал свидетеля в свою пользу. В опровержение слов Эссекса, Роберт Сэсил сказал на суде: «Я признаю свои слова о том, что и король Шотландии – конкурент, и король Испании – конкурент, и Вы, я сказал – тоже конкурент. Вы свергли бы королеву. Вы стали бы королем Англии и созвали парламент». Сэсил потребовал назвать человека, который может подтвердить слова Эссекса. Свидетель был доставлен и сказал, что никогда не слышал от г-на секретаря подобных высказываний. Сэсил торжествовал.

В суд для дачи показаний был вызван и граф Ратленд. Он не стал запираться и полностью раскрыл планы своих бывших друзей. Граф сообщил, что находился в Лондоне рядом с Эссексом и слышал, как тот кричал: «Англия куплена и продана испанцам». Также он знает, что по прибытии ко Двору компания Эссекса должна была захватить лорда-хранителя, что Эссекс был уверен относительно помощи шерифа Смита, что граф Саутгемптон был заодно с Эссексом.

Суд завершился вынесением приговора. Оба графа были приговорены к смерти:

«shall be hanged, bowelled, and quartered. Your head and quarters to be disposed of at her Majesty's pleasure, and so God have mercy on your souls»

(будете повешены, выпотрошены и четвертованы. Ваша голова и части будут выставлены, исходя из воли ее величества, и пусть бог смилостивится над вашими душами).

Генеральный прокурор Эдвард Кок злорадно произнес:

«You sought to be Robert the First, but you shall be Robert the Last»

(Вы стремились стать Робертом Первым, но вы будете Робертом Последним).

Графу Саутгемптону казнь заменили заключением в Тауэр, из которого он был выпущен после смерти королевы новым королем. Своего любимца Елизавета тоже «помиловала» – казнь по приговору, которой Эссекса должны были подвергнуть как государственного изменника, она заменила отсечением головы. 25 февраля 1601 года приговор был приведен в исполнение на глазах у сотни собравшихся (в их числе был и Уолтер Рэли).

Палач отрубил голову графу только с третьего удара. Елизавета, словно опомнившись, послала отменить казнь, но исполнительный Роберт Сэсил успел обо всем распорядиться – графа Эссекса уже не было в живых. Абсолютно та же история, что и в случае с казнью Марии Стюарт – вплоть до трех ударов. Да и день для казни королева выбрала не случайно. Можно вспомнить, что 25 февраля 1570 Елизавета была отлучена от римской церкви. Но была и более символическая причина для выбора дня.

В 1601 году религиозный праздник Ash Wednesday (Среда Золы/Пепла) пришелся на 25 февраля. В этот день перед началом мессы священник, окунув палец в пальмовый пепел, чертит крест на лбах прихожан, говоря при этом «Remember man that thou art dust and unto dust thou shalt return» (Помни, человек, что ты сотворен из праха и в прах ты вернешься). Это первый день 40-дневного поста перед Пасхой. Смысл обряда – в признании собственных грехов и покаянии. Не зря же Эссекс, опустив голову на плаху, прочел два первых стиха из 51 псалма (50-й в русском варианте Библии), в котором есть и следующие строки:

3. Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. <…>

7. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя.

Нужно упомянуть, что в обряде крещения пеплом используется пепел от прошлогоднего сожжения пальмовых листьев, – это символизировало самосожжение птицы Феникс и ее воскрешение из пепла. Фениксом называли королеву Елизавету, и смысл казни мятежного графа именно в День Пепла заключался в утверждении бессмертия власти. (Этот трагический и священный день найдет свой отклик в так называемом «честеровском сборнике», впервые изданном в Лондоне в 1601 году, о котором мы еще поговорим).

Так закончилась история Роберта Деверо, 2-го графа Эссекса – и конец его жизни зафиксирован в истории куда более детально, чем начало. Но эта история имеет эпилог.

VIII. САДОВНИК, СЫН ВОДЫ

Спустя два года, 24 марта 1603 года, в три часа утра (ночь на староанглийский Новый год) в Richmond Palace на 44-м году правления умирает королева Англии Елизавета.

Похороны королевы растянулись на месяц – Елизавета была похоронена 28 апреля 1603 года. В Англии с XVI века существовала политико-юридическая теория – ее изобрел во Франции для разработки символики королевских похорон Эрнст Канторович, а в Англии развил Эдмунд Плоуден. Суть ее была в том, что у монарха существовало два тела – одно физическое, подверженное смерти, другое политическое, бессмертное (само государство) – и в случае смерти первого тела, нить преемственности не прерывалась, поскольку продолжало править политическое тело монарха. Изображение королевы, которое везли впереди гроба с ее телом, и обозначало эту самую вечную власть.

Джеймс в момент смерти королевы находился в Эдинбурге – он был извещен о столь важном событии придворным Робертом Кареем, тайно ускользнувшим из дворца и прискакавшим в Эдинбург на лошади. Король Шотландии неторопливо отправился в Лондон, принимать обеспеченную Робертом Сэсилом корону Англии. По протоколу было определено, что Джеймс не должен присутствовать на похоронах, и примет власть только после захоронения смертного тела Елизаветы. В свою очередь Джеймс сам говорил, что не хочет участвовать в траурной церемонии той, кто обрекла его мать на казнь.

Вообще, слухи о том, что Джеймс не намеревается ждать естественной смерти Елизаветы, ходили в политических кругах задолго до марта 1603 года. Есть свидетельства 1598 года, в которых говорится, что Джеймс «не будет ждать, пока плод упадет сам» или «король попытается собрать виноград до того, как он созреет» – и еще несколько подобных высказываний на садовом жаргоне. Он вообще любил садоводство, и сам ухаживал за плодовыми деревьями, этот король. Но особый интерес представляет для нас почти прямое свидетельство – пьеса «The Revenger's Tragedy» (Трагедия мстителя), которая была представлена в театре «Глобус» в сезоне 1606-7 годов. К этому времени иностранный король Джеймс успел сильно разочаровать англичан – они уже смотрели на годы правления Елизаветы как на золотой век. В 1606 году в Вестминстерском Аббатстве было завершено строительство надгробия Елизаветы, которое осуществлялось по указанию Джеймса. Скульптурное изображение Елизаветы, выполненное с максимальной достоверностью (лицо – с посмертной маски), было идентичным тому изображению, которое использовалось на церемонии похорон. К моменту открытия надгробия для посещения и относится представление «Трагедии мстителя». В пьесе примечательна сцена, пародирующая знаменитое общение Гамлета с черепом Йорика. Один из персонажей говорит: Duke, cost know Yon dreadful vizard? View it well; `tis the skull of Gloriana, whom thou poisoned's (Герцог, узнаешь эту ужасную маску? Рассмотри ее хорошенько, это череп Глорианы, которую ты отравил). Тогда зрители пьесы понимали, что это прямой намек на нынешнего короля Джеймса и умершую королеву Елизавету, прозванную Глорианой (славная, восславленная – лат.) ирландским поэтом Эдмундом Спенсером.

Обстоятельства смерти королевы-девственницы, не имевшей законного наследника, вызывают вопросы. Дело в том, что в последние годы жизни королева запрещала упоминать короля Шотландии Джеймса VI в качестве наследника английского престола. Однако именно он стал следующим английским монархом.

Довольно легко заподозрить неладное, если знать: королева перед смертью двое суток не ложилась в кровать, несмотря на все уговоры – боялась умереть во сне; при ее последнем вздохе ближе всех к королеве находился Роберт Сэсил, который еще во время опалы Эссекса вступил в секретную переписку с Джеймсом и обещал ему содействие в преемственности английского трона. (Если считать, что Джеймс был единственным наследником, то эта переписка становится беспричинной – ведь тогда Сэсилу не было нужды оказывать шотландскому королю помощь в получении этого наследства). Сэсил и объявил «последнюю волю» умирающей – мол, преемником назван сын Марии Стюарт, Джеймс VI Шотландский. Королева к моменту смерти уже не могла говорить, и Роберт перечислял имена кандидатов, ожидая знака – потом было сказано, что на имени Джеймса королева шевельнула пальцем. Этот ритуал приема-передачи власти тоже непонятен, если считать, что неоспоримым наследником был Джеймс.

Еще один важный момент: королева умерла в канун благовещения Девы Марии (the annunciation of the Virgin Mary). Считается, что 25 марта архангел Гавриил принес будущей богоматери Марии благую весть о грядущем рождении сына. Это знаковый день для католиков, последователей Марии Стюарт, которая была казнена протестанткой Елизаветой.

Само имя Mary, Maria восходит к Miriam, которое состоит из двух еврейских слов mar (горький) и yam (вода, море) – горькая, морская вода. Такое имя носила сестра библейских Моисея и Аарона, которые провели еврейский народ через Красное море при бегстве из Египта. Имя «Мария» всегда связывалось с водой, с морем. В средневековой Англии существовал культ св. Марии Цыганки (Марии Иаковлевой, Марии Египетской), прибывшей в 44 году от Р. Х. в Западную Европу вместе с Марией Магдалиной. Эта Мария стала прототипом русалок и часто изображалась с рыбьим хвостом, а в легендах о Робин Гуде она предстает как дева Марианна (Мэриэн). Символом св. Марии была створка раковины, и даже сегодня паломники к могиле св. Иакова несут с собой раковины жемчужниц. Ниаз Чолокава любезно предоставил автору сведения о том, что Мария Стюарт и русалка слились в политическом фольклоре 1567 года. Имел хождение плакат, на котором изображались Мария Стюарт в виде русалки и Ботвелл в виде зайца (фамильный символ Ботвеллов) в круге из 17 мечей. Изображению Марии в образе русалки (Mermaide) способствовало не только ее «морское» имя, но и первые буквы словосочетания Mary Regina (Мэри Королева). Добавим, что образ этот был отнюдь не безобиден, поскольку в то время слово русалка было синонимом слова проститутка.

Здесь для полной картины нужно упомянуть, что сын Марии Стюарт шотландский король Джеймс (Иаков) родился «в сорочке» (обернутый плацентой), а это по поверью того времени оберегало его от смерти в воде.

Перед тем, как завершить наше историческое обозрение, нужно упомянуть о двух деяниях короля Джеймса, которые он совершил на пути из Эдинбурга в Лондон – от шотландского трона к английскому. Король Джеймс одарил своей милостью Роджера Мэннэрса, графа Ратленда, который был наказан Елизаветой за участие в эссекском бунте – после Тауэра он содержался под домашним арестом, и был подвергнут гигантскому штрафу в 30000 фунтов. Джеймс по пути в Лондон остановился в имении Ратленда Бельвуаре, и амнистировал хозяина, освободив его от штрафа. Также Джеймс наградил графа Ратленда несколькими почетными званиями, и поручил отправиться к королю Дании – вручить датскому правителю Орден Подвязки и представлять Джеймса на крещении сына короля Дании. Это была милость Стюарта человеку, выступившему против елизаветинского правительства вместе с графом Эссексом – Джеймс простил Ратленду его поведение на суде (в отличие от Саутгемптона, который больше никогда не общался с Ратлендом).

Второе интересующее нас действие Джеймса было не таким благим, как первое. 25 апреля Уолтер Рэли встретился с Джеймсом, и новый король довольно ласково разговаривал с бывшим фаворитом Елизаветы. 28 апреля Рэли участвовал в похоронной процессии как Капитан королевской охраны. Но уже 8 мая он был смещен с должности Капитана королевской охраны – вместо Рэли Джеймс поставил шотландца Томаса Эрскина. Тучи сгущались – у Рэли отобрали один из его домов. В июле он попытался присоединиться к охоте короля Джеймса в Виндзорском лесу, но Роберт Сэсил уверил «друга», что король не хочет его присутствия.

19 июля (по другим сведениям – 16-го), за неделю до коронации Джеймса, Уолтер Рэли был арестован по обвинению в заговоре против Джеймса с целью привести на английский трон кузину Джеймса Арабеллу Стюарт.

Справка:

Arbella (Arabella) Stuart (1575-1615), герцогиня Сомерсет, была единственным ребенком Елизаветы Кавендиш и Чарльза Стюарта (младший брат Генри Стюарта, второго мужа Марии Стюарт, отца Джеймса VI Шотландского). Мария Стюарт даже надеялась, что ее сын Джеймс женится на Арабелле. Сам Джеймс предполагал выдать Арабеллу замуж за лорда Эсми Стюарта, которого он назначил своим преемником до рождения сына. Но Елизавета, чтобы помешать этому браку, заключила Арабеллу в тюрьму – она понимала, что такой брак угрожает ей самой, поскольку Арабелла была еще и правнучкой Генриха VII Тюдора. В 1603 году Арабеллу вовлекли в заговор и предложили обратиться к королю Испании с просьбой о помощи. Однако Арабелла доложила обо всем королю Джеймсу, заговор был раскрыт, и одним из его участников был назван Уолтер Рэли.

Многое указывает на то, что Рэли подставил его бывший товарищ по антиэссексовской коалиции Роберт Сэсил. История с заговором темная – без дополнительных предположений невозможно объяснить, зачем Джеймсу и Сэсилу понадобилось устранять Рэли с политической арены. Бывший Капитан гвардии был не просто арестован. 17 ноября 1603 года начался суд, но из-за неподготовленности бумаг он был перенесен на 19 ноября – и этот суд приговорил Уолтера Рэли к смертной казни за государственную измену. Однако казнили Рэли только через 14 лет. Все эти годы он провел в Тауэре, написал «Историю мира» и другие произведения, был учителем принца Генри, сына короля Джеймса, занимался алхимическими и химическими исследованиями, в 1616 году убедил Джеймса отпустить его в экспедицию за золотом, вернулся из нее, потеряв сына и не найдя золота, и только тогда, по требованию испанского короля (которого Рэли умудрился обидеть, ограбив по пути испанские поселения), Джеймс приказал привести свой давний приговор в исполнение. Все время, которое Рэли провел в заключении, он, как приговоренный к смертной казни, официально считался находящимся в состоянии гражданской смерти, попросту, умершим.

Зачем Джеймсу понадобилось изолировать человека, помогшего ему взойти на трон? Рэли давно расчищал путь для шотландского короля – сама смерть Эссекса, который в случае успеха мог перехватить английскую корону, была большой услугой Джеймсу. Авантюрист, ученый, мистик, поэт и друг поэтов, один из главных членов атеистическо-мистической «Школы тьмы» (в которую входил и Кристофер Марло), Уолтер Рэли был обижен на королеву с тех пор, как она предпочла его общество обществу молодого Эссекса. Если учесть, что он был специалистом по приготовлению ядов, то напрашивается предположение, что Джеймс и Сэсил задвинули в Тауэр одного из активнейших своих помощников в деле передачи власти от династии Тюдоров династии Стюартов – того самого садовника, который «снял плод», не дожидаясь его зрелости. Но это всего лишь предположение (и достаточно сомнительное), которое требует документальных доказательств...

Джеймс Стюарт был коронован 26 июля 1603 года. С этого дня начинается совсем другая история – во всяком случае, в наши планы не входит исследование эпохи короля Джеймса, поскольку правая часть нашего уравнения изначально была ограничена историей елизаветинской Англии.

Интересно, что пьеса «Гамлет» была зарегистрирована 26 июля 1602 года, в годовщину отречения Марии Стюарт. Можно предположить, что эти два события тесно связаны – хотя, казалось бы, какая связь может быть между лицедейством и королевской властью? Тем более что пьеса была зарегистрирована за год до коронации Джеймса, еще при жизни Елизаветы…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИКС РАВНЯЕТСЯ...

I. МЕСТО И ВРЕМЯ КАК ГРАНИЧНЫЕ УСЛОВИЯ

Теперь, когда в нашем распоряжении оказались обе части уравнения, нужно определить, с чего начать их сравнительный анализ. Можно, конечно, принять за реперную точку любого из персонажей «Гамлета», и сопоставить его с одним из исторических лиц. Тогда, учитывая связанность всех действующих лиц истории и пьесы общим сюжетом, нам останется расставить остальных героев по своим местам. Однако, выбор точки отсчета не так прост – вполне возможно, что ошибочное «назначение» приведет к общему сдвигу, и в результате мы получим совершенно иную (и при этом вполне правдоподобную!) раскладку. Многие исследователи «Гамлета» попали в ловушку собственного пристрастного выбора – назначая Гамлетом одно из исторических лиц, к которому испытывали симпатию, авторы этих версий вынуждены были пускаться на различные ухищрения, чтобы встроить в свою теорию остальных героев. Конечно же, большинство неизбежных в таких случаях отклонений от исторической правды приходилось списывать на условность литературы, от которой невозможно требовать фактической достоверности.

Не станем повторять ошибок предшественников – давайте уравняем не просто отдельных героев с отдельными персонажами исторической драмы, но сравним сами ситуации. Конечно, процесс исследования отличается от изложения результатов – читатель не обязан бродить тем же лабиринтом, что и автор. А у автора от начала до конца был вовсе не прямой путь – соблазны отклониться от объективного чтения подстерегали на каждом шагу. Более-менее целостная картина возникла только по завершении исторической части, которая сама складывалась как мозаика, из отдельных, добытых в разных источниках фактов. Сам перевод постоянно привносил неожиданности, и почти каждый новый нюанс текста менял основанную на предыдущих открытиях концепцию. В процессе перевода и чтения исторических материалов все участники пьесы по нескольку раз сменили своих исторических прототипов – пока, наконец, не возникла та схема распределения ролей, которая, в общем (подчеркиваю – в общем), удовлетворяет логике случившихся событий и соединяет один из сюжетов елизаветинской истории с пьесой Шекспира.

Вернее всего принять за начало ту главную тему, которая абсолютно ясно просматривается как в историческом куске, так и в «Гамлете» (и в большинстве пьес Шекспира). Эта тема – королевская власть и борьба за сей соблазнительный предмет. В таком контексте сразу становится ясно, какие фигуры на самом деле являются даже не точками отсчета, но самой системой координат, в которой и разворачивается основное действо. Как вы уже догадались, я говорю о фигуре монарха – того реального исторического лица, с которым почти безошибочно можно идентифицировать персонажа шекспировской пьесы, наделенного автором властными полномочиями. Поэтому начнем наш сравнительный анализ с идентификации носителей королевской власти.

Конечно, для полноценного научного исследования нам понадобиться положить в основу пару аксиом. Это касается начальных условий – пространственно-временных координат, в которых развивается представление г-на Шекспира. Примем как само собой разумеющееся, что место действия – вовсе не Датское королевство, но Англия; время действия пока зададим примерно: пусть это будут последние 15 лет правления королевы Елизаветы I – с 1587 (год казни Марии Стюарт) по 1603 (год смерти Елизаветы и коронации Джеймса I Стюарта).

Вспомним, что пьеса Шекспира «Гамлет» была издана сразу после смерти Елизаветы, и переиздана в 1604 году в значительно расширенном виде. После выбора системы отсчета довольно легко предположить, что в этой пьесе представлено отношение ее автора к тем событиям, современником (а, возможно, и участником) которых он был, и которые предшествовали смене королевских династий.

На этом можно закончить постулирование – будем считать, что все граничные условия тем самым заданы, и перейдем непосредственно к решению нашего уравнения.

II. ENTER THE QUEEN & A KING

Начнем, как и условились, с главного действующего лица выбранного нами исторического отрезка. Нам требуется найти в пьесе «Гамлет» героя (здесь этот герой не обязательно главный), совпадающего по своим признакам с королевой Англии Елизаветой I Тюдор. Не самая трудная задача, скажете вы. И будете не совсем правы, потому что одно дело указать отдельные точки соприкосновения героя и прототипа, и другое – доказать совпадение их контуров.

Королева Англии Елизавета и королева Дании Гертрад имеют (если опираться только на версию Горацио) на первый взгляд лишь одну общую черту – обе женщины суть королевы. В остальном их жизненные пути сильно различаются. Если Елизавета никогда официально не была замужем и не имела законных детей-наследников, то Гертрад (по версии Горацио) 30 (или 40) лет прожила в законном браке с королем Гамлетом, родила по-меньшей мере одного сына – принца Гамлета. Однако, уточняя биографии этих двух женщин, мы можем сблизить их до полного слияния.

Вряд ли кто-нибудь оспорит мнение о том, что Елизавета, все свое правление носившая гордое звание королевы-девственницы, на самом деле имела природных (незаконнорожденных) детей. Имидж девственницы был всего лишь политической уловкой, на самом деле Елизавета любила красивых мужчин, приближала их к себе, и трудно предположить, что ее отношения с ними оставались чисто платоническими. А с учетом того, что контрацептивы и методы прерывания беременности в то время находились на очень низком уровне, то спорить историкам приходится лишь о количестве королевских отпрысков – и королеве приписывают от одного до пяти детей. В претенденты записывают Филипа Сидни, Фрэнсиса Бэкона, Кристофера Марло, графа Эссекса, графа Саутгемптона, графа Ратленда и других подходящих по возрасту и достоинствам младших современников королевы. Приводятся факты, свидетельствующие о наградах и титулах, данных королевой тем своим подданным, которые стали приемными родителями ее детей. В связи с этим вспоминается расшифровка имени Гертрад как передающая рожденных ею детей в чужие руки.

Как было показано выше, имена Gertrad и Fortune имеют один корень носить, быть беременной. Намек на то, что Фортуна покровительствует благопристойным женщинам, бывшим один раз замужем, в совокупности с прибавлением Фортуна – шлюха, проститутка, – этот намек лишь окончательно сближает два имени. Мы понимаем, что под Фортуной подразумевается Гертрад, помещенная в таком виде в псевдомифический кусок о гибели Трои – причем, как главная виновница этой гибели.

Оказывается, это божество имеет отношение и к Елизавете. Хотя в ряду известных поэтических «имен» королевы (Глориана, Диана, Астрея, Сцинтия, Золотое солнце Альбиона) Фортуна не значится, но одно явное сближение есть. Как поэт Эдмунд Спенсер обозначил королеву Глорианой, так и друг Спенсера Уолтер Рэли свою поэму «К королеве Елизавете» начал словами «Fortune hathe taken away my love» (Фортуна отняла мою любовь). Можно подумать, что здесь содержится жалоба на богиню удачи, отвернувшуюся от Рэли, в результате чего он потерял расположение королевы. Однако жалоба в разных вариантах содержится в каждой строке поэмы, и везде упоминается Фортуна, отнявшая любовь, счастье и другие удовольствия, связанные с некоей женщиной. Стоит вспомнить один факт из биографии Рэли – его тайную женитьбу в 1591 году на Бесс Трокмортон, дочери первого посла во Франции. Узнав о женитьбе, королева арестовала Рэли.

Именно по этому поводу он печалится в поэме:

...Will I leaue my loue in fortunes hand <...> fortune, that rules the Earthe and earthly thinges.

(...Я оставлю мою любовь в руках у фортуны <...> той фортуны, что управляет Землей/Страной и земными вещами).

Здесь речь идет о той, кто управляет страной. За свою свободу и возможность жить с любимой, Рэли пришлось отдать целый корабль с трофейным испанским золотом ценой в полмиллиона (!) фунтов. Становится ясно, что в поэме под именем Фортуны выведена королева Елизавета, и Шекспир всего лишь воспользовался изобретением Рэли (между прочим, это не единственная скрытая цитата из Рэли в пьесе – и мы еще встретимся с этими отсылами). Фортуне служит Горацио, к Фортуне близки Розенкранц с Гильденстерном – и в дальнейшем соотнесение Гертрад-Фортуна-Елизавета поможет нам в идентификации этих персонажей.

Как мы уже убедились, для сближения типа и прототипа Шекспир пользуется перекрестной шнуровкой смысловых нитей – сведения о реальном лице и о литературном герое дополняют друг друга, и литературный текст становится историческим документом.

В «Мышеловке» Гамлет называет имя герцогини-королевы – Baptista (Крестительница), которое также можно с уверенностью отнести к одной из характеристик Елизаветы, считавшейся лидером антикатолической, антиримской Реформации, монархом, по-настоящему утвердившим в Англии протестантизм. Это направление христианства основывается на трех главных принципах: спасение личной верой, священство всех верующих, исключительный авторитет Библии. Говоря проще, каждый христианин, будучи крещеным, получает право проповедовать и общаться с Господом без посредника в лице Церкви. Из всех таинств, протестантизм оставил только крещение и причащение, богослужение заключается в проповеди, молитве и пении псалмов. Хотя в Англии в XVI веке развитие получил не чистый протестантизм, а его гибрид с католическим догматом о спасающей силе церкви (англиканство), тем не менее, королева Елизавета в глазах римской церкви была врагом католического мира. Таким образом, звание Крестительницы принадлежит все той же Елизавете, а принцип спасения личной верой еще всплывет, когда мы будем разбирать конец этой историко-литературной драмы.

Но если мы отождествляем Фортуну-Гертрад с королевой Елизаветой, то не должны забывать и о Гекубе-Фортинбрасс. Казалось бы, для идентификации этого персонажа у нас очень мало информации, но не нужно забывать, что короля играет его окружение, а сведений о нем мы добыли предостаточно. Для царицы, пострадавшей от Фортуны и от некоего Пирра (рыжеволосого, как и сама Елизавета) в Истории есть лишь одна подходящая кандидатура – как вы уже догадались, это Мария Стюарт, королева Шотландии и Франции, развенчанная по указанию Елизаветы в 1567 году, сразу после того, как разрешилась близнецами, и Елизаветой же в 1587 году казненная.

III. НАСЛЕДНИК СУМАСШЕДШЕГО

Давайте, не теряя набранной скорости и нахальной уверенности, разберемся с двумя мужьями Гертрад – старым Гамлетом и его братом (по версии Горацио) Клавдием. Данные о старом Гамлете, первом муже Гертрад, крайне скудны, но достаточны, для того, чтобы привязать эту фигуру к одному историческому лицу, единственному мужу королевы Елизаветы.

Как мы уже отмечали, есть много исторических сведений о том, что Елизавета состояла в тайном браке с Робертом Дадли, графом Лейстером. Испанский посол даже докладывал своему королю просьбу Дадли, чтобы Филипп употребил все свое влияние на Елизавету и помог ему, Дадли, стать официальным королем-консортом. Неофициальным он и так был. Поэтому, отталкиваясь от уравнения Гертрад = Елизавета, мы сразу приходим к предварительному уравнению король Гамлет = Роберт Дадли.

В шекспировской пьесе есть несколько интересных мест, говорящих не только о прямом родстве Роберта Дадли и старого Гамлета, но и кое-что про короля Фортинбрасса. Вот удивительная беседа шута-могильщика с молодым Гамлетом в редакции 1603 года:

Clowne Looke you, heres a scull hath bin here this dozen yeare, Let me see, I euer since our last king Hamlet Slew Fortenbrasse in combat, yong Hamlets father, Hee that's mad.

(Смотрите, вы, наследник черепа/здесь череп, который пробыл здесь эти 12 лет, Дайте мне посмотреть, я здесь с тех пор как наш последний король Гамлет убил Фортинбрасса в схватке, молодого Гамлета отец/отца, того, который сошел с ума.)

Ham. I mary, how came he madde?

(Вот оно что, и как он сошел с ума?)

Clowne Ifaith very strangely, by loosing of his wittes.

(Действительно очень странно, потеряв его мысли.)

Ham. Vpon what ground?

(На какой почве?)

Clowne A this ground, in Denmarke.

(На этой почве, в Дании.)

О чем мы сейчас узнали? О том, что молодой Гамлет (в первой редакции) является наследником некоего человека, умершего 12 лет назад – на его череп желает посмотреть шут, говоря о последнем короле Гамлете. Шут говорит еще и о том, что убитый старым Гамлетом Фортинбрасс есть отец молодого Гамлета, и этот отец сошел с ума в Дании. Вы скажете, что все это неясности английской фразы, вырванной из контекста? Но вот любопытная историческая справка:

Граф Босвелл (Bothwell), третий муж Марии Стюарт, отец рожденных ею в 1567 году близнецов, меньше чем через год после его бегства был пойман в Дании и заключен в тюрьму датской крепости Dragsholm. Прикованный к столбу в полусогнутом состоянии, он провел в темноте и грязи десять лет, сошел с ума и умер в 1578 году.

Возможно, опять мистика текста, когда мы видим то, что хотим увидеть – но это выходит само собой, и мы не должны игнорировать так возникающую информацию.

Чтобы выяснить, кому принадлежит череп, на который желает посмотреть могильщик, проверим еще один тайник, в котором для верности Шекспир запрятал недостающую информацию про отцов Гамлета. Нам поможет та путаница времен, которую внесли Гамлет с Офелией, говоря о том, сколько месяцев прошло со дня смерти отца Гамлета. «Дважды два месяца» – говорит Офелия. «Не прошло и двух месяцев» – тут же вставляет Гамлет. Два месяца, как мы помним, задано с самого начала в поэтической, горацианской части пьесы – то есть в условном, сценическом пространстве. Примем эти два месяца как условное обозначение реального срока, прошедшего со дня смерти старого Гамлета. Тогда мы имеем полезную информацию о том, что есть еще один срок со дня смерти отца Гамлета – четыре месяца – то есть в два раза больший. Так как мы уже знаем, что у Гамлета было два отца – Гамлет-старший (отчим) и Фортинбрасс (родной), нужно выяснить, кому из них какой срок принадлежит. Можно сразу сказать, что Фортинбрасс был убит старшим Гамлетом, поэтому больший срок с момента смерти (четыре месяца) относится именно к Фортинбрассу. Тем не менее, проверим наши нехитрые догадки. Гамлет говорит:

1984-9 ...die two months agoe, and not forgotten yet, then there's hope a great mans memorie may out-liue his life halfe a yeere, but ber Lady a must build Churches then, or els shall a suffer not thinking on, with the Hobby-horse whose Epitaph is, for ô, for ô, the hobby-horse is forgot.

(...умереть два месяца назад и не быть забытым еще, тогда есть надежда, что память о великом человеке переживет его жизнь на полгода, но для этого, клянусь Леди, он должен строить церкви, или же будет наказан забвением, как тот дурак/шут/театральная маска лошади, эпитафия которого: о, бог, о, бог, дурачок позабыт)

О ком идет речь? Известно, что Роберт Дадли был очень набожным человеком, имел прозвище «друг пуритан» и, будучи в силе, построил множество церквей. При Дворе и в народе Дадли слыл brainless (безмозглым), и был главным королевским конюшим (Master of Horse). О ком, как не о Дадли, идентифицированном нами как старый Гамлет, говорит Шекспир устами молодого Гамлета, перечисляя все эти признаки?

Ради точности мы должны упомянуть, откуда Шекспир мог взять этого «конька-дурачка». В труппе the Lord Chamberlain's Men служил актер Уильям Кемп (Will Kempe), играющий роли шутов. В 1600 году, когда театры закрылись на время Великого поста, Кемп на спор протанцевал джигу от Лондона до Нориджа за четыре недели. В 1601 году он сделал попытку протанцевать через Альпы, потерпел неудачу, но в труппу Шекспира не вернулся, а устроился к конкурентам «Глобуса» – в труппу Worcester's Men из театра «Роза». Для актеров это было предательством. Появилась песенка, в которой есть слова: …The hobby horse was quite forgot, when Kempe did daunce a lone (Этот дурачок был окончательно забыт, когда Кемп протанцевал в одиночку).

Между прочим, независимый и беспристрастный исследователь, приняв эту информацию во внимание, сделает вывод, что речь идет о ком-то, окончательно забытом именно в 1601-м, знаковом для нас году. Но это не наш путь, мой доверчивый читатель. Мы должны доверять выбранному методу, и не должны отвлекаться – оставим нетронутые тропинки другим исследователям.

IV. УРАВНЕНИЕ ГАМЛЕТА

Тем не менее, полной ясности с датами пока нет. Встает проблема соотнесения реальной хронологии с течением литературного времени. И вот тут нам пригодится Полоний, прототипом которого все исследователи единодушно называют Уильяма Сэсила, лорда Берли.

Единодушие – единодушием, но нам все же придется ненадолго вернуться к фигуре Полония и как-то обосновать его «принадлежность» к Уильяму Сэсилу. В дополнение к уже известным историко-литературным параллелям приведем еще некоторые. Можно отметить сходство имен: Cecil – мясная фрикаделька, Burleigh (Burly) – плотный, дородный, и Polonius от Polony – варено-копченая свиная колбаса. Но тогда почему в первой редакции наш герой носит имя Corambis (Corabis)? Есть два варианта.

Построим следующую шаткую конструкцию: Coram – публично, на глазах/лично, сам/на месте преступления (лат) и bis – удвоенный. Тут мы сразу уверяем себя, что автор имел в виду формулу Полоний = король Клавдий, и Корамбис есть имя, говорящее именно об этом раздвоении.

Второй вариант более правдоподобен: имя намекает на девиз Уильяма Сэсила: Cor Unum Via Una (Только одно / единственное сердце / дух / натура / рассудок (Cor) – путь к единству). Скорее всего, в имени Corambis обыгран этот девиз честного государственного мужа – но с явным намеком на двоедушие, двоесердие. Что, впрочем, не отменяет и первый вариант, а даже укрепляет его.

Есть еще один штрих к портрету старого Полония – непосредственно портрет Уильяма Сэсила (The Portraits of the Cecils by James L.Claw, Curator of the Scottish National Portrait Gallery, p.94.), «riding upon a mule to Parliament» (едущего верхом на муле в Парламент). Сразу приходит на память язвительное замечание Гамлета в ответ на объявление Полония, что во дворец приехали актеры. Лозинский дает слова Гамлета как некую цитату из неизвестной баллады: "И каждый ехал на осле...". Но в оригинале 1604 года Гамлет говорит совершенно конкретно: 1443 Ham. Then came each Actor on his Asse (Следом приехал другой актер на его осле)! И тут же услужливая память подводит еще одного осла – помните песенку Гамлета о нынешнем короле – крестьянине, где напрашивается рифма к слову was – все тот же asse? Вот только речь в песенке – о Клавдии. Есть ли здесь совмещение этих ослов? Вероятно, есть, если вспомнить «ослиную» символику Библии. Христос въезжает в Иерусалим именно на осле – как Царь иудейский. В древне-еврейской традиции Осел выступает как священное животное судей, царей, пророков. Традиция эта идет еще из Египта, где Гор, победитель зла, воплощенного в убийце Осириса Сете, превратил того в осла и сел на него верхом. С тех пор Сет изображался с головой осла. Так что, разъезжая верхом на муле Уильям Сэсил скромно намекал на свою царственность. Но вот Шекспир намекал на его, Сэсила, ослиность…

Теперь, доказав себе, что Полоний и есть Уильям Сэсил, давайте попробуем выстроить общую историко-литературную хронологию и с ее помощью все расставить по своим местам. Поможет нам в этом смерть Берли-Полония. Уильям Сэсил умер в 1598 году, спустя сорок лет после коронации Елизаветы. Осмелимся предположить, что и в пьесе Шекспира двойник старого Сэсила Полоний ушел в мир иной в том же самом году. Что нам дает такое временное совмещение? Вспомним, что разговор Гамлета и Офелии во время спектакля происходил за какой-то час до того момента, когда Гамлет якобы проткнул шпагой гобелен, за которым скрывался Полоний. Тогда получается, что сроки, отсчитываемые от смертей двух отцов Гамлета, из условно-сценических легко превращаются в настоящие, измеряемые годами. Все тот же принцип уравнения: смерть старого Гамлета-Дадли случилась за «2 месяца» до смерти Полония, или 1598 – 1588 = 10 лет назад; значит, смерть настоящего отца Гамлета произошла «2х2 месяца» или 2х10=20 лет назад, в 1598 – 20 = 1578 году – что совпадает с годом смерти в датской тюрьме сошедшего с ума графа Босвелла. Как видим, элементарная арифметическая проверка принесла удовлетворительное подтверждение наших подозрений об идентичности временных шкал истинных и литературных событий.

Теперь, опираясь на эту хронологию, мы можем принять 1567 год, как дату рождения принца Гамлета, вернее, его реального двойника – она косвенно подтверждается и тем, что настоящим отцом (родителем) принца является Фортинбрасс-граф Босвелл и тем, что в этом году Гекуба-Мария Стюарт родила близнецов (bison), и тем, что в этом же году, сразу после родов, была лишена шотландского трона. Правда, есть одна загвоздка в нашей хронологии – получается, что сцена на кладбище была в 1567 + 30 = 1597 году, т. е. раньше, чем смерть Полония. Ничего не поделаешь – придется признать, что путаница в датах объективно существует, и наш сильный принцип начинает давать сбои (было бы удивительнее, если бы он выполнялся полностью). Но эта «тридцатка» может иметь и другой смысл,о чем мы напомним, когда будем рассматривать сцену на кладбище.

Пользуясь одной голой математикой, нельзя с достоверностью установить прототипа Гамлета. Однако к нашему счастью, Шекспир оставил для идентификации сведения, которые исторически достоверны. Сделаем проверку на конгруэнтность – сравним некоторые эпизоды пьесы с подобными эпизодами реальности

Итак, мы знаем, что отчимом принца был старый король Гамлет, прототипом которого мы назначили Роберта Дадли, графа Лейстера, тайного мужа королевы Елизаветы-Гертрад. Сам принц был сыном развенчанной в день его рождения королевы Фортинбрасс. Связка двух отцов и дата рождения самым естественным образом выводит нас к следующей логической цепочке.

У Роберта Дадли, как мы помним, был пасынок, он же – сын леди Летиции, вдовы Уолтера графа Эссекса, на которой и женился Роберт Дадли. Этот пасынок имеет отношение и к Уильяму Сэсилу, поскольку побывал под его опекой после смерти своего официального отца в 1576 году. Он же (пасынок) родился в 1567 году, когда Мария Стюарт отреклась от престола. Таким образом, вся цепочка приводит нас к предположению, что именно этот молодой человек, переходящий из одних отеческих рук в другие, и был родным сыном графа Босвелла и Марии Стюарт.

Мы вынуждены сделать следующее заключение:

Принц Гамлет = Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс.

Пока что это начальное уравнение, – оно должно быть подтверждено или опровергнуто дальнейшей чередой сравнений.

В пьесе есть несколько событий, которые можно соотнести по времени с реально происходившими. Продолжая удерживать смерть Берли-Полония в качестве отправной точки, последуем за героями и их прототипами дальше в поисках соответствий.

1. После убийства Полония, которое состоялось вслед за представлением крамольной «Мышеловки», король отправляет Гамлета в Англию – «сбирать недополученную дань».

Для сравнения: 1597 год – первая публикация пьесы Шекспира «Ричард II», 1598 – смерть лорда Берли. Весна 1599 – Роберт Эссекс в результате интриги Роберта Сэсила и Фрэнсиса Бэкона отправляется в Ирландию на подавление восстания графа Тирона.

2. Гамлет возвращается в Данию при неясных обстоятельствах. В распоряжении читателя – только поддельные письма и намек на потерю королевского будущего принца. К письмам имеют отношения бывшие друзья Гамлета – Розенкранц с Гильденстерном и горбатый Горацио.

Для сравнения: Эссекс, спустя пять месяцев после убытия в Ирландию, встревоженный происками Сэсила, покидает свою армию и возвращается в Англию. Прямо с дороги он врывается в королевские покои и пытается объясниться с королевой. Она отсылает графа умыться и переодеться, обещая потом принять и выслушать его. Однако этого «потом» так и не случилось – Эссекс был изолирован и начался период его падения.

Сразу после отлучения графа от королевы Фрэнсис Бэкон подделывает письма, в числе которых и «письмо Эссекса королеве». По объяснениям самого Бэкона (уже после воцарения короля Джеймса), этими письмами он хотел помочь Эссексу вернуть расположение королевы. Эссекс на суде свидетельствовал, что эти письма видел и госсекретарь Роберт Сэсил – и мы не можем отрицать возможности того, что вездесущий Сэсил принимал участие в их редактировании.

V. ЗОЛОТЫЕ БРАТЬЯ

Самое время идентифицировать «друзей» Гамлета. Сравним их с действующими лицами трагедии.

Горацио – горбун, сын «торговца рыбой» Полония (он же – Клавдио, сын короля Клавдия), соглядатай, знающий нечто о тайных переговорах Гамлета, и, к тому же, хорошо владеющий поэтическим словом.

Как видим, эта фигура полностью скопирована с Роберта Сэсила – горбуна от рождения, сына «теневого короля» лорда-казначея Уильяма Сэсила, интригана и шпиона по призванию, который знал о тайной переписке Роберта Эссекса с «кузеном» Джеймсом Стюартом, умудрился сам завести переписку с шотландским королем и привести его на английский трон. Роберт Сэсил был искусен и в литературе – он писал пьесы-маски, и сей факт до сих пор служит для некоторых литературоведов поводом считать его Шекспиром.

Но если уравнение Горацио=Роберт Сэсил не вызывает особых сомнений, то парочка «друзей» Гамлета – более сложный случай. Нам придется уделить расшифровке этого ребуса больше времени, поскольку в исторической части уравнения мы коснулись подозреваемого лишь мимоходом.

Этих indifferent children of the earth (неразличимых детей земли) зовут во всех трех первых редакциях по-разному. 1603 – Rossencrast and Gilderstone; 1604 – Rosencraus and Guildensterne; 1623 – Rosincrance and Guildensterne. Как мы знаем, эти два имени взяты Шекспиром из жизни. У него могло быть минимум два источника. Первый – граф Ратленд, который учился с двумя датчанами, носившими эти фамилии. Второй источник – датский астроном Тихо Браге. Этот путь импорта имен (предки Браге) кажется мне более вероятным, поскольку Тихо пользовался популярностью в английских аристократических кругах, где было модным увлечение астрономией. Еще один плюс в том, что два имени связаны одним человеком, их носители – муж и жена, та самая «единая плоть». И эту неразлучность Шекспир постоянно подчеркивает. Вот несколько наиболее ярких примеров из того множества намеков, рассыпанных автором по тексту.

Наши друзья едины не только между собой – их любят также неразлучные король с королевой, о чем автор сообщает с иронией:

King. Thanks Rosencraus, and gentle Guyldensterne.

Quee. Thanks Guyldensterne, and gentle Rosencraus.

В редакции 1603 года о единстве говорится открытым текстом: король, отправляя Гамлета в Англию, добавляет, что Розенкранц и Гильденстерн поедут вместе с ним. Вот как это выглядит в оригинале: «Lord Rossencrast and Gilderstone shall goe along with you». Здесь мы видим одно (пусть и двойное) имя – лорд Розенкранц и Гильденстерн – но, судя по тексту, Гильденстерн тоже лорд, почему же здесь он идет в «прицепе» к лордству Розенкранца?

А вот как выглядит первое появление наших героев в 1623 году:

«Enter King, Queene, Rosincrane, and Guildensterne Cumaliys».

Обратите внимание – впервые они появляются вместе с королевской четой. Но это заметим на будущее. Теперь же выясним, что за таинственное слово добавлено к нашей загадочной парочке? Иногда Шекспир вводит его (но разделенное – Cum aliys – и обособленное запятой) в значении «и другие». Здесь же оно выглядит как имя или прозвище Гильденстерна. Вот как оно раскладывается на латинские составляющие: Cum – одновременно, заодно, aliys (искаж. alius) – другой, иной, второй, подобный. Получается, что вслед за монархами входит Розенкранц и с ним Гильденстерн как его вторая ипостась, одновременное подобие. Это вполне может быть и опечаткой (неряшливость Фолио мы уже отмечали), что вовсе не вредит нашим дальнейшим рассуждениям. А рассуждения эти не претендуют на истину и похожи, скорее, на игру. Но, тем не менее…

Начнем игру с перевода фамилий – для начала Гильденстерна. Разные написания дают разные смыслы. Первое Gilderstone означает позолотчик камня, второе Guilderstone – тот, кто создает гильдию/ союз/общество камня. С одной стороны, речь может идти о философском камне, который по убеждению алхимиков может превращать любое вещество в золото. С другой стороны мы имеем основателя общества масонов, вольных каменщиков. Тогда Rosencraus, Rossencrast или реальный Rosenkrantz есть лишь иная (или первоначальная) транскрипция слова Rosicrucian, Rosenkreuz, означающего члена Братства Розового Креста (Розенкрейцеров).

Историю этого знаменитого мифического ордена мы не будем здесь рассматривать. Скажем только, что первые упоминания о нем относятся к концу XVI-началу XVII вв., корни его лежат в алхимико-астрологических теориях того времени, а само учение Розенкрейцеров положило начало идеологии масонства. В Англии основы розенкрейцерства и масонства заложил Фрэнсис Бэкон – в своем труде «Новая Атлантида» (опубликован много позже интересующего нас времени – в 1621 году) он описывает страну Розенкрейцеров, провозглашая их общество орденом строителей Дома Соломона. Автором первых книг Розенкрейцеров считается немец Иоганн Валентин Андреа Херренберг (1586-1654), теолог из Вюртемберга, однако его авторство подвергается сомнению. С другой стороны в книге Роберта Бертона «Анатомия Меланхолии» (1621) в одной из сносок упоминается имя «Иог. Валент. Андреа, Лорд Веруламский». Но титул Baron Verulam (барон Веруламский) в этом же году получил Фрэнсис Бэкон. Кажется, намеков достаточно, для того, чтобы понять, кого я подозреваю – или прозреваю – за маской лорда Guildensterne and Rosencraus. Для сомневающихся – еще одно маленькая лингвоиллюстрация: в начале XVII века в Центральной Европе существовало алхимическое течение Gold und Rosenkrenz – Золотой и Розовый Крест.

Но игра есть игра, и здесь, похоже, все так же неясно, как и в случае с вопросом: что было вначале – курица или яйцо. И мы уже не можем с уверенностью утверждать, кто у кого позаимствовал имена и названия. Во всяком случае, существует немалая вероятность, что предки Тихо Браге древнее ордена Розенкрейцеров, миф о котором рождался на глазах Шекспира – или с его помощью.

Конечно, уравнение Розенкранц и Гильденстерн = Фрэнсис Бэкон может вызвать скептическую усмешку – мол, два не равно одному. А мы и не настаиваем – рассуждение о розенкрейцерах было всего лишь зацепкой. Если вы помните, у Фрэнсиса Бэкона был родной брат Энтони – и оба брата служили Эссексу.

Проверим наши догадки, сравнив текст с Историей. Для этого обратимся к первой встрече Гамлета с Розенкранцем и Гильденстерном. Гамлет вдруг выдает довольно длинный монолог-рассуждение про природу, которая кажется ему лишь «чумным скоплением паров» (Лозинский), и про то, что из людей его не радует ни один. На самом деле его слова следующие:

«...this most excellent Canopie the ayre, looke you, this braue orehanging firmament, this maiesticall roofe fretted with golden fire, why it appeareth nothing to me but a foule and pestilent congregation of vapoures»

(Этот чудеснейший полог этого воздуха/замка, смотрите, этот превосходно подвешенный небесный свод, эта величественная кровля, изъеденная золотым огнем, почему это не являет мне ничего кроме дискредитации и смертоносного собрания болтунов).

Речь здесь, по всей вероятности идет о Звездной Палате – высшем судебном органе в Англии. Палата приговаривала к смертной казни и конфискации имущества всех, кто оказывал сопротивление королю. Называлась так по залу заседаний, потолок которого был украшен золотыми звездами. Эссекс, как мы помним, не раз бывал здесь в качестве подсудимого.

В 1603 году Гамлет говорит короче: «Yes faith, this great world you see contents me not, No nor the spangled heauens, nor earth nor sea, No nor Man that is so glorious a creature, Contents not me»

(Действительно, этот великий мир, видите ли, не удовлетворяет меня, ни украшенные блестками небеса, ни земля, ни море, ни человек/мужчина, который есть такое славное творение, не удовлетворяет меня».

Если воспринять это glorious a creature как творение Глорианы – тогда, присовокупив установленное отношение Р-Г к половым органам Фортуны, можно добавить в копилку бэконианцев еще одно свидетельство в пользу того, что Фрэнсис Бэкон все-таки был тайным сыном Фортуны-Елизаветы-Глорианы. Но это заявление, как вы понимаете, сделано всего лишь для того, чтобы поддразнить строгого профессионального читателя и продемонстрировать неисчерпаемые возможности текста и хитрость толкователей. Здесь уместно привести и слова Роберта Сэсила, говорившего, что он не управляет королевой, а всего лишь следует за ней, являясь ее творением…

А теперь – серьезно. В редакцию 1623 года была введена большая вставка, где Р-Г комментирует мысль Гамлета о том, что Дания – тюрьма. (Кстати, Дания в прямом смысле оказалась тюрьмой для графа Босвелла, родителя графа Эссекса). Вот выборка с ключевым словом:

Rosin. Why then your Ambition makes it one...

(Это ваше честолюбие/властолюбие делает ее такой).

Guil. ...dreames indeed are Ambition...

(...мечты действительно есть властолюбие...)

Rosin. Truely, and I hold Ambition of so ayry and light a quality, that it is but a shadowes shadow.

(Истинно, и я держу властолюбие за такую воздушную и легкую сущность, что оно есть не что иное, как тень теней).

Дело в том, что слово Ambition здесь действительно знаковое, окончательно привязывающее парочку, рассуждающую о вреде честолюбия к нашему философу. Первая работа под именем Фрэнсиса Бэкона вышла в 1597 году (переиздана в 1601-м). Это было собрание нравственных эссе «Colours of Good and Evil» (Цвета Доброго и Злого), посвященное брату Энтони. Одно из эссе называлось «of Ambition» и, кажется, прямо предназначалось герою тогдашнего времени и хозяйке Англии. Вот небольшой отрывок:

«But yet it is less danger, to have an ambitious man stirring in business, than great in dependences. He that seeketh to be eminent amongst able men, hath a great task; but that is ever good for the public. But he, that plots to be the only figure amongst ciphers, is the decay of a whole age».

(Но все же меньшая опасность иметь честолюбивого человека, активного в деле, чем великого – в зависимости. Тот, кто стремится стать выдающимся среди способных людей, ставит великую задачу; и это даже хорошо для публики. Но тот, кто составляет заговор, чтобы быть единственной фигурой среди ничтожеств, является распадом целой эпохи).

Слишком точное совпадение, чтобы казаться случайным. Как и то, что поддельные письма «от Гамлета» приносят Горацио от Розенкранца-Гильденстерна. Драматургическая цепочка параллельна цепочке исторической: поддельные письма от «Эссекса» Фрэнсис Бэкон показывает Роберту Сэсилу. Тогда становится ясной и странная подпись: «Именно тот, кого ты знаешь как твоего Гамлета» – почему бы не подписаться королевским именем, если ты и в самом деле сын королевы?! И, мне кажется, количество таких совпадений неизбежно переходит в качество полного совпадения знаменитых литературных героев с не менее знаменитым философом, бывшим другом графа Эссекса, волей королевы ставшим его заклятым врагом и обвинителем, и с его братом.

Кстати, третье написание фамилии – Guyldensterne – грубо говоря, золотая корма/задница – может указывать на известную гомосексуальность как Фрэнсиса, так и Энтони. Этот намек мы тоже не должны пропустить. Тем более что гомосексуальность братьев Бэконов секретом не является. В 1586 году Энтони, будучи в Нормандии даже был арестован за гомосексуализм и приговорен к смерти, но избежать преследования ему помог Генрих Наваррский, (будущий король Франции Генрих IV). Стоит ли об этом, скажете вы. Стоит, потому что сексуальная девиация братьев может стать одним из кирпичиков их идентификации с героями пьесы. У братьев Бэконов было общее прозвище – Golden lads – Золотые ребята (см. книгу Daphne du Maurier «Golden lads»). Ну, ребята и бог с ними – если не знать, что это часть названия одуванчиков на варвикширском диалекте. Полное название – golden lads and chimney-sweepers (золотые ребята и щетки для дымохода) – означает два времени жизни одуванчиков: их желтые цветы и их пушистые головки. Называя братьев Золотыми ребятами, современники имели в виду Щетки для дымохода, в духе грядущего Фрейда намекая на функциональную схожесть.

А теперь вернемся к началу пьесы, к моменту первой встречи Гамлета с Розенкранцем и Гильденстерном. Тогда мы не обратили внимания на то, как Гамлет назвал друзей: 1270-1… good lads how doe you both? (…добрые ребята, как вы живете оба?). Вот эти good lads теперь выглядят не так безобидно. Особенно, если взять вторые значения слов golden – золотой, благородный, – и good – хороший, благородный… Оказывается, они взаимозаменяемы в нашем случае, и Good lads Розенкранц с Гильденстерном на глазах превращаются в Golden lads, благородных братьев-одуванчиков Бэконов.

После определения героев через поддельные письма, выдержки из бэконовских эссе, и щетки для дымохода мы можем спокойно отбросить натянутые рассуждения на тему этой двойной фамилии, и ее связи с Розенкрейцерами. Особенность любого исследования в том, что первоначальные предположения часто оказываются неверными, но выводящими на верный путь. Хотя, вполне возможно, что и такая версия имеет право на существование. Оставим ее для подтверждения тем, кто считает Бэкона основателем этих тайных обществ, ипостасью вечноживущего Посвященного, известного в Истории как граф Сен-Жермен… Но это уже совсем другая тема.

Если вам кажется, что, занимаясь второстепенными персонажами, мы удаляемся от главного героя, то это заблуждение. Доказательства идентичности строятся на увязке окружения с центральной фигурой, и перекрестье связей все точнее определяет ее.

VI. КЛАВДИЙ ИЛИ КЛАВДИЯ?

Мы так и не вычислили, кого же имел в виду Шекспир под королем Клавдием. Как обычно, рассмотрим два варианта решения, два корня одного уравнения. Какой из них верный, сказать трудно, скорее всего, как это часто бывает в математике, оба они верны, но каждый – на своем отрезке времени. Рассмотрим первое решение, которое мы уже подготовили всем своим чтением.

Уильям Сэсил, единственный из приближенных королевы Елизаветы, умудрился на протяжении всей своей сорокалетней карьеры сохранить королевское расположение. Считается, что именно он, по сути, вел большую часть внешней и внутренней политики елизаветинской Англии и был, что сейчас называется, «ястребом», подталкивая королеву к самым жестким мерам по отношению к тем, кого он считал врагом Англии. В частности, твердая антистюартовская позиция лорда Берли и привела королеву Шотландии и Франции на эшафот.

Лорд Берли держал в своих руках государственные поводья, оставаясь при этом королевским министром (однако нет никаких сведений о том, что он когда-нибудь был в фаворе у Елизаветы как мужчина). Если еще учесть, что лорд Берли страдал подагрой и в конце жизни передвигался только на кресле-коляске, а имя Claudius происходит от claudus (хромать, ковылять), то вот вам и второй муж Гертрад. Хотя Полоний и король Клавдий выглядят как два разных персонажа и в некоторых сценах присутствуют вдвоем, но в прозе они между собой не разговаривают, и можно предположить, что перед нами – одно и то же лицо, называемое по-разному в зависимости от той ипостаси, в которой в данный момент это лицо находится – придворного или играющего роль императора. Доказательной силой обладает и первое имя Полония – Корамбис (двоедушный, прилюдно удвоенный). Вспомним и слова Гамлета, сказанные им актерам: «Тому, кто играет короля, я воздам должное»; вспомним и тот факт, что актер Полоний играл в университетском театре Юлия Цезаря.

На последнем факте нужно остановиться поподробнее. Пьеса Шекспира представляет собой то, что сегодня называется интертекстом. Для его понимания читать нужно не только саму пьесу, но и все произведения, на которые – явно или неявно – ссылается автор. Как вы, наверное, заметили, по мере сил мы это делаем. А значит, не должны пропустить и упоминание Юлия Цезаря, которого играл Полоний – мы сразу понимаем, что нужно обратиться к одноименной пьесе Уильяма Шекспира.

Пьеса «Юлий Цезарь», скорее всего, была написана в конце 1598 – начале 1599 годов. Первое упоминание о ее постановке относится к сентябрю 1599 года. Аникст отмечает: «Поэма эта была напечатана в 1601 году, но автор подчеркивает в предисловии, что он написал ее за два года до того, то есть в том же 1599 году». Напомним, что Уильям Сэсил умер 4 августа 1598 года. Он не был королем Англии, но правил ею. Шекспир выбрал для своей пьесы сюжет убийства Цезаря, которое свершилось перед самым заседанием сената, – сенаторы собирались утвердить Цезаря императором и тем самым превратить республику в монархию. Пока что совпадение не идеальное. Даже учитывая, что Шекспир вывел Цезаря старым и глухим, а Уильям Сэсил почти полностью оглох уже в 1590 году. Но если сделать короткий обзор остальных действующих лиц, то многое прояснится.

Почему-то считается, что «Юлий Цезарь» – трагедия. Однако если читать эту пьесу, зная описываемую ситуацию, то она оказывается комедией, точнее – сатирой. Чего стоит рассказ Каски о том, как Антоний предлагал Цезарю корону:

«Я видел, как Марк Антоний поднес ему корону; собственно, это была даже и не корона, а скорее коронка, и, как я вам сказал, он ее оттолкнул раз, но, как мне показалось, он бы с радостью ее ухватил. Затем Антоний поднес ее ему снова, и он снова оттолкнул ее, но, как мне показалось, он едва удержался, чтобы не вцепиться в нее всей пятерней»

Двое главных заговорщиков – Брут и Кассий – хотят убить Цезаря. Мозг заговора – философствующий, жадный и завистливый Кассий, которого Цезарь боится:

…если бы я страху был подвержен,

То никого бы так не избегал,

Как Кассия. Ведь он читает много

И любит наблюдать, насквозь он видит

Дела людские; он не любит игр

<…>

Такие люди вечно недовольны,

Когда другой их в чем-то превосходит,

Поэтому они весьма опасны.

Кассий, используя идеализм республиканца Брута, вовлекает его в заговор, чтобы использовать любовь народа к Бруту. Чтобы убедить Брута, он подбрасывает ему поддельные письма:

…Нынче ж ночью

Ему под окна я подброшу письма,

Как будто бы они от разных граждан;

В них напишу, что имя Брута чтится

Высоко в Риме, намекнув при этом

На властолюбье Цезаря туманно.

Не правда ли, эти фальшивые письма и любовь к чтению нам уже кого-то напоминают?

Кассий хочет убить не только Цезаря, но и Марка Антония, «цезарева любимца». Брут противится этому. Он «добрее» Кассия и убивает Цезаря за идею республики, в отличие от корыстного и завистливого Кассия. Брут милостив, он не только разрешает Антонию жить: «Коль Цезаря он любит, пусть умрет С тоски по нем», – но и позволяет тому выступить перед римлянами после убийства Цезаря. Умная и хитрая речь Антония изобилует ловушками для слушателей вроде:

Стон бедняка услыша, Цезарь плакал,

А властолюбье жестче и черствей;

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Своей речью Антоний настраивает римлян, только что приветствовавших убийц Цезаря, против Брута. (Нужно отметить, что речь Брута перед римлянами дана прозой, тогда как выступающий за ним Антоний говорит стихами). Война между Антонием и Брутом кончается победой Антония и самоубийством Брута. Перед поражением Брута ему два раза является призрак убитого им Цезаря, который предрекает своему убийце скорую гибель.

Итак, соединив все факты и спроецировав их на реальную ситуацию, мы можем предполагать, что в пьесе «Юлий Цезарь» рассказывается о смерти некоронованного короля Англии Уильяма Сэсила и о том, что к этой смерти причастны «Брут» граф Эссекс (бывший в детстве под опекой Сэсила) и «Кассий» Фрэнсис Бэкон (племянник Уильяма Сэсила). Как было на самом деле, мы не знаем – История свидетельствует, что Сэсил умер накануне своего 78-летия от болезней. Только Шекспир прозрачно намекает своими произведениями на то, что конец лорда-казначея кто-то ускорил. Но заговорщики так и не смогли воспользоваться смертью Цезаря-Сэсила – победу одержал хитрый Антоний («часть цезарева тела»), он же – сын Уильяма Сэсила, Роберт Сэсил. Именно этот горбатый «эльф» (или «херувим, видящий мысли короля») после смерти отца стал главным советником королевы Елизаветы.

Что касается очередности ударов, то по Шекспиру первый удар нанес Цезарю Кассий, а не Брут. И это важное замечание – оно помогает нам разобраться со смертью Полония в «Гамлете», или, хотя бы заподозрить того, кто на самом деле виновен в его смерти.

Племянник Уильяма Сэсила очень не любил своего дядю за то, что тот, несмотря на все просьбы и мольбы, пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему, Фрэнсису сделать карьеру при дворе. Фрэнсис не любил своего двоюродного брата Роберта Сэсила за то, что тот сделал эту самую карьеру. Фрэнсис поставил на Эссекса, но после его падения переметнулся на сторону бывших противников.

Так кто же убил Полония в «Гамлете», если Цезаря в «Цезаре» убил Кассий (нанес первый удар)? Несмотря на разные имена и разные пьесы, герой в интертексте – один. Но – сделаем вид, что топчемся в нерешительности. Ответ уже не так важен. Главное – путь к нему, который мы проделали.

И все-таки, теперь мы можем утверждать, что Полоний изображал Юлия Цезаря не только на студенческой сцене. Он играл короля при дворе – и был убит (отравлен?) как император Клавдий.

Однако в этой неожиданной, но заманчивой и многое объясняющей версии есть одно затруднение, которое, кажется, сводит на нет всю нашу изобретательность. Как это ни печально для автора данного расследования, но король продолжает жить после смерти Полония. Именно король допытывается у Гамлета, где Полоний, и Гамлет отвечает, что на небесах. Рассмотрим еще один «царственный» вариант, на который намекают слова Гамлета «Прощайте, дорогая мать», обращенные к королю.

Имя Клавдий в пьесе появляется только в редакции 1604 года – и только один раз. Стоит ли уделять ему так много внимания? Думаю, стоит, – хотя бы ради полноты исследования. Тем более что с этим именем, оказывается, можно связать и нашу королеву.

Кроме императора Клавдия, о котором мы уже знаем, есть и другие кандидаты. Например, был еще Клавдий II, о котором мы помним в связи с праздником св. Валентина. Император издал указ о запрете на свадьбы и помолвки, когда у него возникли проблемы с набором солдат в армию. Священник Валентин тайно венчал влюбленных, за что и поплатился – был казнен 14 февраля. В «Гамлете» к этим событиям отсылает песенка Офелии «Назавтра Валентинов день...». В реальной жизни можно найти параллель с поступками Елизаветы, которая очень гневалась, когда ее фавориты и просто приближенные мужчины женились без ее ведома (Роберт Дадли, граф Эссекс, граф Саутгемптон, Уолтер Рэли и др.). Это первый, пока слабый намек на связь имени Клавдий с королевой Елизаветой.

Есть и второй, более сильный, который содержится в овидиевских «Фастах» (книга 4). Овидий (любимый и наиболее цитируемый Шекспиром античный автор) пишет:

Клавдия Квинт свой род выводила от древнего Клавса,

Был ее облик и вид знатности рода под стать.

И непорочна была, хоть порочной слыла: оскорбляли

Сплетни ее и во всех мнимых винили грехах.

Эта самая Клавдия Квинт (Пятая – почти Queen) попросила у богини о принародном чуде в доказательство ее непорочности, и та помогла ей – слегка потянув за канат, Клавдия сдвинула застрявшую в обмелевшей реке ладью. Таким образом, информация, заключенная в имени Клавдий, может указывать и на «девственницу» Елизавету, легко ведущую корабль своей страны, наказывающую при всей своей заявленной девственности неверных ей мужчин.

Что касается «заключенной» в имени хромоте, то королева с 1570 года страдала болезнью ног и хромала, что не скрывают исторические источники.

Здесь самое время еще раз вспомнить о той ремарке, объявляющей появление королевской четы. Enter Claudius, King of Denmarke, Gertradt he Queene. На самом деле, королеву зовут не таким трудным именем Gertradt. Просто в выражении Gertrad the Queene допущена – или предусмотрена? – опечатка: определенный артикль the разделен таким образом, что у королевы Gertrad появилась лишняя буква (t) и мужские признаки (he). Тут можно вспомнить присказку, ходившую во времена правления Джеймса I, короля-гомосексуалиста: «Елизавета была нашим королем, Джеймс стал нашей королевой».

Однако, не столь важно искажение имени королевы, – интереснее этот определенный артикль, который проставлен только перед королевой и легализует в монаршей чете только королеву, а неопределенный король Клавдий превращается лишь в титул, становится политическим телом, абстрактным носителем властных полномочий, тем самым государством, за которым, по ее словам, и была «замужем» королева Елизавета.

Конечно, имея на руках такие слабые доказательства, я не могу настаивать на своей точке зрения. Тому, кто приведет более убедительную версию, Шекспир скажет «спасибо» – все же автор творил для того, чтобы кто-нибудь когда-нибудь понял то, что он зашифровал.

VII. ЛАЭРТ И ОФЕЛИЯ – ПОДОБИЕ ПРАВДОПОДОБИЯ

У нас осталось два главных героя, которым нужно подыскать прототипы. Лаэрт и Офелия, брат с сестрой, дети Полония по версии Горацио. В прозе, как нам показалось, они представлены любовниками. Парадоксальная ситуация – сведений об этой паре очень мало, но именно эта нехватка информации позволяет очень быстро подобрать для них реальных кандидатов. Однако, это обманчивая легкость. На самом деле Лаэрт и Офелия – едва ли не самые трудные персонажи в смысле их идентификации. В этом великом произведении двоится почти каждый герой, и мы не будем так доверчивы. Рассмотрим обе гипотезы, которые приходят на ум при сравнении пьесы и реальности.

Начнем с той, которая кажется наиболее вероятной. Кажется, Лаэрт определен в прозе достаточно точно. Характеристика, данная ему Офелией, представляет собой перечень конкретных признаков. По ее словам Лаэрт – фальшивый Стюарт, укравший дочь своего хозяина, человек, склонный к гомосексуализму, носящий траву руту как геральдический знак.

На первый взгляд, этого более чем достаточно, чтобы соединить Лаэрта с графом Ратлендом. Имена типа и прототипа анаграмматически схожи – Laertes и Rutland; в первой редакции его имя Leartes (искусник) – а Ратленд был Master of Art (магистр искусств) двух университетов. Граф имел склонность к гомосексуализму и страдал от приобретенного сифилиса; он был назначен Управляющим Шервудского леса (Steward of Sherwood Forest).

Кстати, слова Офелии про фальшивого Стюарта (false Steward) А. Смирнов комментирует в шекспировском 8-томнике так: «Это лживый дворецкий...» – намек на какую-то балладу». На самом деле Офелия вспоминает о том, как началась династия Стюартов. В XIV веке в Шотландии правили Брюсы (BRAOSE, BREAUX, или BRUS – почти BRASSE!), и последним королем этой династии стал Давид II, сын Роберта I. Дочь Роберта Маргери вышла замуж за Уолтера Стюарта, 6-го Высшего Блюстителя Шотландии (Walter the Stewart, 6th High Steward of Scotland) – должность была такая, постепенно ставшая фамилией, поскольку передавалась по наследству. Именно сын Уолтера Стюарта и Маргери Брюс стал после смерти Давида II в 1371 году королем Шотландии Робертом II Стюартом.

Титул графа Rutland (какова бы ни была его истинная этимология) может быть представлен как земля руты (Ruta + land), и, наконец, граф женился на Елизавете Сидни, дочери Филипа Сидни и Фрэнсис Уолсингем и падчерице Роберта Эссекса. Филипа многие называют тайным сыном Елизаветы от испанского короля, который и стал его крестным отцом (между прочим, портретное сходство Филипа Сидни и Елизаветы Тюдор поразительное). К этой женитьбе относятся слова Офелии о геральдической траве руте – «для тебя и немного для меня» – Елизавета Сидни стала графиней Ратленд осенью 1599 года. Нелишне добавить, что Ратленд свидетельствовал в суде (triall) против Эссекса, и поединок Гамлет-Лаэрт, на который вызывает Гамлета Острик, есть отголосок этого суда и предательства (тот самый отравленный клинок Лаэрта).

Графа Ратленда некоторые исследователи считают не только кандидатом в Шекспиры, но и сыном королевы Елизаветы. За участие в восстании Эссекса он не был сурово наказан. Именно о королевском прощении сына престола, который в воскресенье 8 февраля шел вместе с Эссексом, могут говорить слова о Прощеном Воскресении.

Теперь к Лаэрту-Ратленду можно притянуть за уши и таинственного эпизодического Клавдио, который отдает фальшивые письма слуге для вручения их королю и королеве. Вот здесь нам и пригодится эта латинская хромота имени – у графа Ратленда были больные ноги (похоже, в те суровые времена хромали все)…

Но тут мы углубляемся даже не в область догадок, а просто в игру смыслов и ассоциаций, не имеющих ничего общего с расследованием. Достаточно сопоставить год рождения Роджера Мэннерса – 1576 год, и тот факт, что его предполагаемой матери в том году исполнилось 43 года – возраст для тех времен далеко не репродуктивный. (Ратленду вообще «не повезло» с рождением – и в Шекспиры он явно опоздал, как ни стараются доказать его авторство приверженцы версии Шекспир = Ратленд). С другой стороны, Ратленд (как Эссекс и Саутгемптон) после смерти отца находился под опекой Уильяма Сэсила, и это вполне можно считать условным отцовством «короля» Клавдия.

Отнюдь не хочу делать вид, что с Ратлендом-Лаэртом все ясно. Это правдоподобие, но вряд ли правда. Есть иной вариант, который мы рассмотрим чуть позже.

Что касается Офелии, то отношение автора к данному персонажу не очень хорошее. Это отражено даже в имени. Можно построить еще одну этимологическую конструкцию: Ophelia = Op(e) + Helios – открытая Солнцу. Но есть еще два варианта происхождения Ofelia, Ophelia: либо от offal (с XIV в.) – отбросы, либо от ophello – накопление, выгода. Второй вариант более достоверен, ведь сама Офелия укоряет себя за жадность, говоря о дочери хлебника, превращенной в сову. И, действительно, судя по обвинениям Гамлета, она лишилась девственности в обмен на обещания королевского отпрыска жениться на ней.

Можно согласиться с распространенным мнением, что имя Офелии позаимствовано из популярного в Англии пасторального романа итальянского писателя конца XV в. Саннадзаро «Аркадия», где его носит влюбленная пастушка Ofelia. По «совпадению» отец Елизаветы, воин и поэт Филип Сидни, не только был автором романа «Аркадия» (или «Аркадия графини Пембрук»), но и носил гордое прозвище Орфей. Роман Сидни «Аркадия» одноименный с романом Саннадзаро – самый сильный аргумент в пользу того, что Офелия-Елизавета получила свое имя от саннадзаровской пастушки.

«Утопление» Офелии в стихотворной части – еще одно иносказательное сообщение о соответствии Офелии и Елизаветы Сидни.

Деревом-символом Орфея считается ива. Ивами поросли берега реки Геликон, текущей вокруг Парнаса, и таким образом, ручей, в который смотрелись ивы, и в котором «утонула» Офелия, напевая свои песенки, есть копия Геликона. Вполне возможно, что Шекспир здесь говорит о претензиях Елизаветы Сидни на поэтическую преемственность (см. И. Гилилов, «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса») и о ее неудаче на этом поприще. Вспомним и то, что по одному из вариантов мифа об Орфее (Овидий Meтaм. XII), певец был растерзан менадами за его отрицательное отношение к культу Вакха. Голова Орфея доплыла до острова Лесбос, (дочь Елизавету поэты звали Лесбией) где и была захоронена. Голова продолжала пророчествовать из-под земли до тех пор, пока сам Аполлон не попросил ее замолчать, чтобы не мешать пророчествам Пифии. (Так и тянет провести параллель с обстоятельствами смерти и похорон Филипа Сидни, которые состоялись 8 февраля 1587 года, в день казни Марии Стюарт, и отличались невероятной пышностью. По официальной версии он умер 17 октября в Нидерландах от раны, полученной в бою, – почти за четыре месяца до 8 февраля!).

Орфей был первым смертным, вернувшимся из царства Аида – на этом возвращении во многом и основывались орфические ритуалы очищения души и возрождения к новой жизни. Еще одна историческая справка: реальным, а не мифическим автором орфических стихотворений считался поэт Ономакрит, живший в Афинах в правление уже знакомого Писистрата с его копьеносцами (spear) и с его рапсодами, переписывающими Гомера. Вообще, тема семейства Сидни-Пембруков-Ратлендов, и его отношения к шекспировскому проекту очень обширна, и требует отдельной большой работы, но сейчас мы не можем уделить этому достаточно внимания.

У читателя может возникнуть вопрос – отчего же отчим Гамлет ведет со своей приемной дочерью Офелией откровенно эротические разговоры? На это трудно ответить, оставаясь в рамках общепринятой морали. В те времена приемные дети вовсе не обязательно воспитывались приемными родителями. Сам Эссекс после смерти отца и при живой матери был отдан под опеку лорда Берли и жил в семействе опекуна какое-то время. Известно, что его юную падчерицу Елизавету после смерти ее отца воспитывала тетка Мэри Сидни-Пембрук, и нельзя с уверенностью утверждать, какие отношения были между девушкой и красавцем Эссексом – дочерне-отцовские или женско-мужские (пусть и платонические). Также известно, например, что отчим юной Елизаветы Тюдор адмирал Томас Сеймур питал к 13-летней падчерице далеко не отцовские чувства, и падчеридца не отказывалась от ухаживаний отчима, заставляя ревновать мачеху.

Если нас смущают эротические разговоры, то почему не смущает обещание Гамлета в случае женитьбы Офелии дать ей в приданое свое проклятие? Строго говоря, приданое мог дать либо отец, либо отчим, либо старший брат, либо опекун – лицо, ответственное за материальное положение юной Офелии.

В дополнение ко всему вспомним о наставничестве Горацио – в нем нет ничего удивительного, ведь к Елизавете Сидни сватался в свое время горбун Роберт Сэсил. Но в каких отношениях были дочь поэта и госсекретарь – История умалчивает.

VIII. ДЖОНСОН, КОТОРЫЙ МНОГО ЗНАЛ

Несмотря на все доводы, приведенные выше, что-то мешает нам принять уравнение Лаэрт и Офелия = граф и графиня Ратленды. Признаемся: наше доказательство имеет всего лишь две точки опоры – «титулообразующую» траву руту и пастушку Офелию. Остальное – догадки. Да и рута, откровенно говоря, слабое основание для категоричных выводов – Офелия приводит целый список трав, имеющих отношение к Лаэрту, и каждая из них может опровергнуть наше построение. Давайте вернемся к песням Офелии и поищем, нет ли более весомых аргументов в пользу выбранного уравнения? Вот, например, явные отсылы к балладам о Робине Гуде. Они подталкивают нас к очередной тропинке интертекстового лабиринта, и, значит, мы просто обязаны наведаться в легендарный Шервудский лес. К этому нас принуждает и звание графа Ратленда – Steward of Sherwood Forest (Управляющий Шервудского леса), пожалованное ему королем Джеймсом сразу после смерти королевы Елизаветы. На этот раз нашим проводником будет младший современник Шекспира, поэт и драматург Бен Джонсон.

Benjamen Jo(h)nson (1572-1637) – сын священника, умершего за месяц до рождения сына, пасынок каменщика, занимался торговлей, был солдатом в Нидерландах. В 1597 году уже писал пьесы для труппы Лорда-Адмирала, в том же году попал в тюрьму за пьесу «Остров собак». В следующем году – снова тюрьма и угроза казни через повешение за убийство на дуэли актера Габриэля Спенсера. Избежал казни как человек, владеющий латынью (такие люди приравнивались к духовенству!), но был лишен имущества и большого пальца руки. Бен Джонсон довольно критически отзывался о Шекспире, однако играл важную роль в этой, до сих пор не разгаданной игре.

А сейчас обратимся к неоконченой пьесе Бена Джонсона «The sad shepherd: or, a tale of Robin Hood» (Грустный пастух, или рассказ о Робине Гуде). Время написания неизвестно. Действие пьесы происходит в Шервудском лесу, в долине Бельвуар, где, как мы знаем, находится родовое гнездо Ратлендов – замок Бельвуар. Хозяин Робин Гуд и хозяйка дева Мэриан приглашают пастухов и пастушек поохотиться на оленя. Казалось бы, этого уже достаточно, чтобы утвердиться в нашем определении Лаэрта и Офелии как четы Ратлендов – они же хозяева Шервудского леса. В подкрепление приведем цитату из книги Ильи Гилилова «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса»:

«Известный английский историк литературы Ф. Г. Флей еще девяносто лет назад <…> идентифицировал главных героев пьесы с графом и графиней Рэтленд – Роджером и Елизаветой. Он отмечал, что определение Робина как «главного человека Шервудского леса, его хозяина» вместе с кажущимся многим непонятным упоминанием о Бельвуаре, прямо указывает на Рэтленда (управляющий королевским Шервудским лесом – его почетная официальная должность, а расположенный в нескольких десятках километров от леса замок Бельвуар – его родной дом) {Существенная топографическая деталь: Бельвуар и маленькая долина, которой он дал имя, расположен не на территории тогдашнего Шервудского леса, а в графстве Лейстер, за рекой Трент. И единственное, что связывает Шервуд и Бельвуар, – это Рэтленды, владельцы Бельвуара и управители Шервудского леса. Поэтому указание на «поэтов Бельвуарской долины» (где старинный замок был единственным очагом культуры) в пьесе, действие которой происходит в Шервудском лесу, может относиться только к Рэтлендам и их друзьям.}. Имя его «Леди, его Хозяйки» – дева Мариан – не могло быть отнесено Джонсоном к следующей (после 1612 года) графине Рэтленд, жене Фрэнсиса, имевшей нормальную семью и детей.

<…> В этой пасторали он (Джонсон – И. Ф.) вывел себя под именем Элкин, а также целую группу личностей, включая Елизавету, графиню Рэтленд, ее кузин Люси, графиню Бедфорд, и Мэри Рот, ее тетку Мэри, графиню Пембрук, и Томаса Овербери (все – поэты), а также старую графиню Сэффолк (в образе колдуньи) и ее дочь Франсис, интриговавших против Елизаветы Рэтленд».

Если Гилилов прав, то время, которое описывает Джонсон в «Грустном пастухе» – будущее по отношению ко времени наших событий. Фрэнсис, дочь графини Сэффолк, в 1606 году вышла замуж за 3-го графа Эссекса, сына Роберта Деверо, потом, влюбившись в Роберта Карра, фаворита короля Джеймса, она добилась развода с Эссексом. Считается, что эти ее интриги и показывает Джонсон в своей пьесе.

И главный контрдовод. Офелия поет о смерти милого Робина – уже свершившейся или грядущей. Но смерть Роджера Мэннэрса, графа Ратленда случилась в 1612 году, Фрэнсис развелась с 3-м Эссексом в 1613 году, тогда как нас интересует время не позднее 1604 года.

Если мы не нашли у Джонсона подтверждения нашим предположениям относительно Офелии и Лаэрта, то это не означает, что пьеса вовсе нам не пригодится. В ней имеется два интересных персонажа. Название пьесы «Грустный пастух…» определено одним из ее героев – пастух Eglamour (Игламур) грустит оттого, что его любимая Earine утонула два дня назад. На самом деле Иарин жива, но Игламур об этом не знает, все время ищет ее, спрашивая о ней у каждого встречного. Приведем самое начало пьесы (I. 1) – плач грустного пастуха:

Aeglamour.

Here! she was wont to goe! and here! and here

Just where those Daisies, Pincks, and Violets grow:

The world may find the Spring by following her;

For other print her aerie steps neere left:

Her treading would not bend a blade of grasse!

Or shake the downie Blow-ball from his stalke!

(Здесь! она привыкла гулять! и здесь! и здесь

Как раз где эти маргаритки, гвоздики, и фиалки растут:

Мир может найти Весну, следуя за ней;

Ее воздушные/надземные шаги не оставили иного следа:

Ее поступь не пригнула бы и травинки,

Или стряхнула головку одуванчика с его стебля!)

Сразу обращают на себя внимание несколько совпадений: Иарин утонула, но осталась жива; с ней связаны такие цветы как маргаритки и фиалки; само имя девушки – Earine – можно произвести от латинского earinus – весенний (на что и указывает Джонсон открытым текстом), однако есть еще одно слово, близкое к имени – earn – получать доход, прибыль, что сразу возвращает нас к ophello и, таким образом, перебрасывает мостик от пьесы Бена Джонсона «Грустный пастух» к пьесе Шекспира «Гамлет».

Можно начать строить и дополнительные гипотезы, если заметить, как перекликаются в последней строке слова SHAKE (трясти, потрясать) и STALKE (стебель, длинная прямая часть любого предмета) – почти SPEAR – копье, стрелка травы, побег растения. Головка одуванчика (иначе – щетка для дымохода) тоже говорит нам о многом – не одни братья Бэконы увлекались греческой любовью – мода на нее в аристократических кругах была весьма устойчива. Возможно, этот путь – тупиковый, однако при таких совпадениях трудно не поддаться соблазну и не сравнить. Здесь нельзя не отметить, что имя Earine вполне созвучно с сельскохозяйственным термином earing – колошение, выколашивание – что сразу приближает его и к сельскохозяйственной фамилии Shake + speare – осыпавшееся зерно из колосьев + колос. Не успеваем мы подумать о связи Иарин и самого Шекспира – уж не съязвил ли таким образом язвительный Джонсон? – как на изощренный ум приходит слово Erin – поэт. Ирландия, и уводит нас… Но Ирландию мы еще посетим – эту страну нельзя оставить без внимания хотя бы потому, что в пьесе Шекспира немало «ирландских» намеков. Грустного (или унылого) пастуха мы тоже вспомним, а сейчас вернемся на тропу Робина Гуда и еще раз попробуем взять верный след.

IX. ПАДЕНИЕ И СМЕРТЬ ГРАФА РОБЕРТА

Обратимся к двум уже упомянутым пьесам The Downfall of Robert, Earle of Huntington (Падение/крушение Роберта, графа Хантингтонского) и The Death of Robert, Earle of Huntington (Смерть Роберта, графа Хантингтонского). Эти пьесы были опубликованы в 1601 году, но в знаменитом дневнике Филиппа Хенслоу (главного менеджера труппы «Люди Лорда-Адмирала») за февраль 1598 года сделана отметка, что Энтони Мандею оплачена большая часть суммы за пьесу о Робине Гуде. Скорее всего, это должна была быть одна пьеса «Robins Tragedie», но из-за большого объема она была разделена на две части. Соавтором Мандея, как указывает Хенслоу, стал Генри Четтл (Henry Chettle), отредактировавший первую часть и дописавший вторую. В работе над пьесами Мандей и Четтл использовали поэму Майкла Дрейтона «Матильда, честная и целомудренная дочь лорда Фицуотера».

Хотя в этих пьесах и присутствуют мотивы народных баллад о Робине Гуде, но авторы отступили от привычного образа благородного разбойника, превратив его в аристократа, графа Хантингтонского. Современные литературоведы считают, что Мандей сделал акцент на обеспокоенности аристократии конца XVI века своим ухудшающимся положением, ущемлением ее интересов короной, духовенством, бюрократией. Но считать так, значит, ничего не считать. Нужно все-таки учитывать, что такие крупные пьесы в то время не писались просто так, на общие темы. Это почти всегда было откликом на важные (по мнению авторов) события, как правило, на дворцовые интриги, в которых участвовали различные группировки, борющиеся за близость к монарху. Да и автор пьес о графе Робине был не только писателем и переводчиком, но и, по совместительству, тайным агентом государства, и был близок к влиятельным кругам Англии. Свои «дипломатические» способности он применил и в «Трагедии Робина». Чтобы соблюсти политические приличия, Мандей «поставил» свою пьесу при дворе Генриха VIII, отца королевы Елизаветы. Он ввел в пьесу некоторых известных придворных Генриха, которые, по воле автора, играют в «Трагедии Робина». Так, например, роль монаха Тука у Мандея исполняет Джон Скелтон, наставник Генриха VIII, известный своей позицией твердого государственника. В первой части «Крушение Робина…» есть интересный момент (строки 2210-2220) – выйдя из роли монаха, «актер» Скелтон говорит, что сам король одобрил отступление от традиционного изложения истории Робина Гуда, и что он, Скелтон, контролирует это отступление. Таким образом, Мандей как бы заручился поддержкой фамилии Тюдор, то есть, царствующая Елизавета, дочь Генриха (еще раз как бы) взяла пьесу под свое покровительство.

Однако, «Трагедия Робина» выглядит с точки зрения лояльности довольно подозрительно. Бросается в глаза противоречивость изложения – все выглядит так, словно пьеса на коротком отрезке времени – от ее написания до публикации – подвергалась грубой редактуре, либо сами авторы, учитывая пожелания заинтересованных лиц, правили сценарий по мере его развития. Да и ситуация, положенная в его основу, похоже, быстро менялась. Но пора обратиться к самой пьесе и, хотя бы коротко, рассказать о ее сюжете и действующих лицах. Сразу дадим авторское представление о том, кто есть кто, и что должно случиться:

86 This youth that leads yon virgin by the hand

(Этот юноша, который ведет ту девственницу за руку)

(As doth the Sunne, the morning richly clad)

(Как Солнце – утро богато одетое)

Is our Earle Robert, or your Robin Hoode,

(Есть наш граф Роберт, или ваш Робин Гуд,)

That in those daies was Earle of Huntington.

(Который в те дни был графом Хантингтонским.)

90 The ill fac't miser, brib'd in either hand,

(Этот скряга со злобным лицом, взятка в каждой руке,)

Is Warman, once the Steward of his house,

(Есть Варман, когда-то управляющий его дома)

Who Judas-like betraies his liberall Lord

(Который, подобно Иуде, предаст его великодушного лорда)

Into the hands of that relentlesse Prior,

(В руки этого безжалостного Приора,)

Gilbert Hoode, uncle to Huntington.

(Гилберта Гуда, дяди графа Хантингтонского.)

95 Those two that seeke to part these lovely friends

(Те двое, которые стремятся разделить этих любезных друзей)

Are Elenor the Queene and John the Prince;

(Есть королева Эленор и принц Джон;)

She loves Earle Robert, he Maide Marian,

(Она любит графа Роберта, он – деву Мэриэн,)

But vainely: for their deare affect is such,

(Но напрасно: их нежные чувства таковы,)

As only death can sunder their true loves.

(Что только смерть может разлучить влюбленных.)

100 Long had they lov'd, and now it is agreed

(Долгое время они любили, и сейчас решено, что

This day they must be troth-plight, after wed.

(В этот день они должны обручиться, а потом пожениться.)

At Huntingtons faire house a feast is helde,

(В честном доме Хантингтона устраивается праздник,)

But envie turnes it to a house of teares.

(Но зависть оборачивает это домом слез.)

For those false guestes, conspiring with the Prior,

(Те ложные гости, сговаривающиеся с Приором,)

105 To whome Earle Robert greatly is in debt,

(Которому граф Роберт очень сильно задолжал,)

Meane at the banquet to betray the Earle,

(Намерены на банкете предать графа,)

Unto a heavie writ of outlawry.

(Предьявив тяжелое предписание об изгнании/обьявлении вне закона.)

Как видим, все представленные лица имеют к графу Роберту свои счеты. Лживый управляющий – а теперь судья Варман (false Steward, как его называет Робин), слуга двух господ, принимает подарки одной рукой от графа, другой – от приора. Королева Эленор добивается любви графа (она, как и Мэриэн, зовет его sweet Robin), ее сын принц Джон любит деву Мэриэн; родной дядя, приор хочет объявить графа вне закона, зная, что в этом случае титул и графство Хантингтонское перейдет к нему, приору. Это духовное лицо поддерживает преемственность с балладами о Робине Гуде, в которых благородный разбойник умирает от руки своей родственницы приорессы (настоятельницы монастыря) – та по его просьбе (Робин приболел) отворяет ему кровь, и герой гибнет от потери крови.

Как видим, пьеса начинается с того, что граф Роберт окружен врагами. Его дядя приор и Донкастер (ненавидит графа за «королевские амбиции»!) подкупают шерифа (он же – судья Варман), и тот объявляет Роберта вне закона. Кстати, слово, лежащее в корне титула Робина – hunting – означает не только охота, но и гонение, травля, так что мы можем читать название пьесы как «Крушение и смерть Роберта графа, подвергнутого травле, гонениям». (Сам титул реален, и реальный и граф Хантингтонский жил во времена Шекспира, но гонениям не подвергался).

Объявленный вне закона граф решает изобличить врагов. Он собирает всех на спектакль, приглашает рассаживаться, и читает монолог, в котором рассказывает историю своего падения и указывает на виновных. В конце он обещает:

…I will execute yee all, Ere any execution come at mee, (Runne away)

(…Я казню вас всех, пока кто-нибудь не казнил меня, (Убегают)

They ran away, so ends the tragedie.

(Они убежали, так кончилась эта трагедия).

Первая часть заканчивается вроде бы благополучно – восстановить свое положение Робину помогает король Ричард. Но враги не успокаиваются. Во второй части приор и Донкастер задумывают убить Робина. Они предлагают Варману помочь им, но тот, вдруг искренне раскаявшись, отказывает им. За этот отказ Варман поплатился жизнью – приор и Донкастер закололи Вармана его же кинжалом и представили Роберту эту смерть как самоубийство. Робин прячет тело своего верного слуги. Приор обещает Робину необыкновенный эликсир, возвращающий молодость. Робин в восхищении, он хочет предложить эликсир любимому королю Ричарду. Во время охоты, когда король почувствовал жажду, Робин зовет его в свой замок, чтобы угостить эликсиром. Но прежде, чем дать эликсир королю, он пробует его сам и понимает, что это – яд. Робин долго умирает, ведя длинные разговоры с окружающими, рассказывает, где тело Вармана, просит похоронить его рядом с собой.

Итак, вышедшие в 1601 году две пьесы Мандея основаны на истории графа Роберта, который подвергся травле со стороны завистников и погиб в результате их интриг. Как видим, эти пьесы пересекаются с «Гамлетом» в реальной истории падения и смерти Роберта графа Эссекса. Но мы обратились к «Трагедии Робина» для того, чтобы уточнить, куда же все-таки ведет робингудовская линия в «Гамлете». Бен Джонсон явно склонял нас к графу Ратленду, однако мы засомневались в таком решении. Теперь же, после знакомства с пьесами Мандея, наши сомнения только усилились. Идентификация мандеевского Робина с Эссексом приводит нас к заключению: все намеки Офелии на Робина Гуда относятся к принцу Гамлету – именно в нем, в sweet Robin, «вся ее радость».

Вспомним песенки Офелии. Она поет королеве:

How should I your true loue know from another one,

(Как отличу я вашего истинного любовника от кого-то другого,)

By his cockle hat and staffe, and his Sendall shoone.

(По его раковине на шляпе и жезлу, и его сандаловым туфлям)

Первая строка этой песни – прямая цитата из стихотворения Уолтера Рэли «As you came from the holy land of Walsingham» (Когда ты шел из святой земли Уолсингем) – там, в ответ на вопрос, путник отвечает: «How shall I know your true love, That have met many one» (Как отличу я твою истинную любовь, одну среди многих встреченных). Возможно, это всего лишь расхожий поэтический оборот того времени. Но ссылка на стихотворение Рэли дает нам название святой земли Уолсингем – намек на Фрэнсис Уолсингем, жену графа Эссекса и мать Елизаветы Сидни.

Вторая же строка песенки Офелии говорит о раковине на шляпе этого возлюбленного – символе воды, который, по принятой нами «мифологии», относит возлюбленного Гертруды-Елизаветы к роду Марии Стюарт. Как мы знаем, граф Эссекс был фаворитом стареющей Елизаветы, и для тех, кто считал его ее сыном, всегда было трудно объяснить, зачем «мать» на глазах у придворных изображала отнюдь не материнскую любовь к «сыну». Теперь, зная (точнее – полагая), что он был сыном другой королевы, мы можем позволить нашим историко-литературным героям быть любовниками, или изображать таковых.

Офелия поет и о том, кто умер. Вот две строки, которыми начинаются и заканчиваются причитания Офелии о том, кто ушел и уже не вернется:

2938 Oph. For bonny sweet Robin is all my ioy.

(В красивом сладком/любимом Робине вся моя услада.)

<...>

2948-9 God a mercy on his soule, and of all Christians soules

(Бог смилостивится над его душой, и над всеми христианскими душами.)

Последняя строчка – прямая цитата из смертного приговора, вынесенного Эссексу. Первая же строка – цитата из ирландской песенки, но сейчас нам важен этот «милый Робин» – так звала Елизавета своего Роберта Дадли, так она звала потом его пасынка Роберта Деверо, графа Эссекса, так звали графа Роберта Хантингтонского королева Эленор и его возлюбленная Мэриэн.

В заключение хочется представить творчество самого Роберта Эссекса – хотя бы для того, чтобы «услышать» голос и настроение героя того времени:

Happy were he could finish forth his fate

In some unhaunted desert, most obscure

From all societies, from love and hate

Of worldly folk; then might he sleep secure;

Then wake again, and give God ever praise,

Content with hips and haws and bramble-berry;

In contemplation spending all his days,

And change of holy thoughts to make him merry;

Where, when he dies, his tomb may be a bush,

Where harmless robin dwells with gentle thrush.

Счастлив был он, если бы мог закончить его судьбу

В некоей безлюдной пустыне, полностью скрытый

От всех обществ, от любви и ненависти

мирского народа; тогда мог бы он спать в безопасности;

Потом просыпаться/бодрствовать снова, и воздавать Богу хвалу

За удовольствие от ягод боярышника, и шиповника и ежевики;

В созерцании проводящий все его дни,

И перейти от благочестивых мыслей к тому, чтобы стать веселым;

Где, когда он умрет, его могилой может быть кустарник,

В котором безвредный Робин/дрозд живет с нежным/кротким дроздом

(Либо, что позволяет with после глагола:

безвредный Робин живет кротким дроздом/обитает в кротком дрозде).

Выходит, все-таки, что Офелия скорбит о Робине (который очень похож на Гамлета-Эссекса), и при этом любит своего Лаэрта. Кажется, мы опять увязли…

X. АХИЛЛ И ПОЛИКСЕНА

Увлекшись судьбой Робина Хантингтонского, мы забыли о его любимой деве Мэриэн, дочери лорда Фицуотера (Fitzwater). Обратите внимание – приставка Fitz всегда добавлялась к фамилии незаконнорожденного сына короля. Получается, что в жилах отца Мэриэн (и у нее самой) течет королевская кровь. (Это может быть всего лишь совпадением, но на всякий случай отметим вторую половину фамилии – water). Как видим, уже одна фамилия девы Мэриэн пробуждает наш уснувший было интерес к ее шекспировскому двойнику – девице Офелии и ее прототипу, которого мы до сих пор не угадали.

Перед нами стоит непростая задача – найти в реальной жизни человека, имеющего отношение к королевской фамилии, дочь которого имела близкие отношения с Робертом Эссексом. Только в случае удачи мы можем говорить о разгадке личности Офелии, а заодно и Лаэрта. Казалось бы, задача поставлена некорректно, поскольку мы знаем, что Роберт Эссекс был женат на Фрэнсис Уолсингем, вдове Филипа Сидни. Спрашивается, какую еще особу женского пола мы должны искать, полагая, что граф Эссекс с точки зрения супружеской верности вне подозрений? Однако не будем идеалистами… В аналлах Истории (в той малой части, что оказалась в нашем распоряжении) на гладкой супружеской биографии Эссекса обнаружились две маленькие шероховатости. Попробуем за них зацепиться.

Есть полезная книга, отрывок из которой просто необходимо здесь привести. Это «Мистрис Давенант – смуглая леди шекспировских сонетов» А. Эйксона (1913 г.). Правда, мы должны предупредить доверчивого читателя, что господину Эйксону слишком уж доверять не стоит. В подтверждение сошлемся на мнение Валентины Флоровой, которая в предисловии к собственному переводу фрагмента книги замечает: «Работы А. Эйксона, достаточно известные в начале ХХ века, в настоящее время практически утратили своё положительное научное значение… Однако можно сказать, что они сохранили отрицательное значение: общая ошибочность критического подхода, состоящая в «притягивании за уши» фактов биографии к фактам творчества, явственно сказывается на сомнительности выводов». Несмотря на такое предупреждение, – а, оно, как вы поняли, в полной мере относится и к нашей работе – мы все же рискнем заглянуть в эту сомнительную книгу. У нас нет иного выхода, хотя бы потому, что только здесь обнаружился указатель, в какую сторону двигаться заблудившимся исследователям. Итак, цитата:

«В начале 1598 года он (Джордж Чэпмен – И. Ф.) издал свой перевод семи книг гомеровской «Илиады», весьма заискивающе посвятив его графу Эссексу; после этого Шекспир создал «Троила и Крессиду», где пародировал Гомера и высмеивал Чэпмена. Эту пьесу никогда не играли на публичной сцене, для которой она изначально создавалась. Она игралась, как минимум, однажды, частным образом, в «Блэкфрайерсе», для графа Эссекса и его друзей. Ее постановка была снята по требованию Эссекса. Хотя Шекспир часто забавлялся обыгрыванием политических двусмысленностей, равно касающихся заговора и действия его драм, ни одну из параллелей не очертил он так осязаемо, как в этой пьесе, предназначенной, прежде всего, для осмеяния Чэпмена, но кстати предлагающей предостережение графу Эссексу. Вся речь Улисса в 3 сцене III акта, начинающаяся словами: «Есть страшное чудовище, Ахилл, – Жестокое забвенье» была увещанием Шекспира к Эссексу отказаться от сварливого отношения, которое он в это время лелеял в себе по адресу Королевы, а также предупреждением ему, что Сесил и его шпионы знали все о его незаконных отношениях с некоторыми придворными леди. Друзья Шекспира и Эссекса хорошо знали, что Сесил со своими приспешниками в своих попытках развести Эссекса с Королевой не могли бы использовать более эффективного оружия, чем эта информация. <…> Сесил увидел, что Королева прознала о любовных делах Эссекса, и, несомненно, это знание вконец ожесточило ее сердце против него. Маловероятно, что Шекспир ступил бы на такой тонкий лед без поддержки Саутхэмптона или других друзей Эссекса, которые, очевидно, побуждали передать вытекающий отсюда совет их лидеру.

Узнав о постановке «Троила и Крессиды» и о шекспировском искажении сюжета, Чэпмен немедленно издал еще одну книгу «Илиады» (18-тую), которую назвал «Ахиллов Щит», и также посвятил ее графу Эссексу. В своем посвящении семи книг гомеровской «Илиады» он сравнивал Эссекса с Ахиллом, расхваливая его «ахилловы добродетели». Эта личностная параллель, уже проведенная Чэпменом, послужила опорной точкой для пьесы Шекспира. Какую бы обиду ни почувствовал Эссекс от отнесения пьесы к себе, он больше сердился бы на Чэпмена, чем на Шекспира... Характерный недостаток такта у Чэпмена проявился в его глупой попытке оправдаться с помощью публикации «Ахиллова Щита» со вторым посвящением Эссексу».

Прервем цитату, чтобы проверить версию Эйксона, которому, как мы помним, доверять не рекомендовано. Для этого обратимся к пьесе Шекспира «Троил и Крессида». Дата ее написания неизвестна. Впервые напечатана в 1609 году. Точно установлено лишь то, что пьеса была создана не позднее 1603 года. Мы можем предположить, что пьеса была написана до 1601 года – судя по ее комедийному характеру, автор еще не знает, чем закончится для ее главных героев эта история. А герои, как вы догадываетесь – все те же… В доказательство – несколько фрагментов (перевод Т. Гнедич).

Хитрый Улисс доносит царю греков Агамемнону:

…Смотрите:

Вот наш Ахилл, краса и слава греков,

Наслушавшись восторженных похвал,

Тщеславен стал, самодоволен, дерзок,

Над нами он смеется. С ним Патрокл;

Лениво дни проводит он в постели

И шутит зло.

Насмешник дерзкий, он забавы ради

Изображает нас в смешном обличье,

Он это представлением зовет.

Порою он, великий Агамемнон,

Изображает даже и тебя

<…>

Крикливым, скудоумным болтуном,

Произнося гиперболы смешные,

И что же? Грубой этой чепухе

Ахилл смеется, развалясь на ложе,

И буйно выражает одобренье,

Крича: «Чудесно! Это Агамемнон!

Теперь сыграй мне Нестора!..»

<…>

И что ж! Тогда болезни лет преклонных

Осмеивают оба силача:

Одышку, кашель, ломоту в суставах

И дрожь в ногах, и, глядя на Патрокла,

Со смеху помирает наш герой…

Или – умный шут Терсит («безобразный и непристойный грек»), которого Ахилл переманил у Аякса, поучает наивного Ахилла:

«Вот кто умен, так это Улисс и древний Нестор, ум которого начал покрываться плесенью прежде, чем у твоего дедушки выросли ногти. Они управляют вами, как парой быков, заставляя распахивать поля войны».

Аякс дает Агамемнону характеристику Ахилла, притворившегося больным:

«Болен-то он, положим, болен, но болезнь-то львиная: от гордости сердца. Если вы хотите польстить ему, можете называть эту болезнь меланхолией; но, клянусь вам, это просто гордость. А почему? Чем это он так гордится? Пусть он объяснит нам причину своей гордости».

Ахилл размышляет о своем пошатнувшемся положении:

…Как же это так?

Да разве стал я жалок или беден?

Мы знаем, что покинутых Форгуной

И люди покидают. О своем

Паденье мы в глазах друзей читаем

Скорей, чем сами чувствуем его.

<…>

Чуть поскользнешься - и любовь людская

Теряет равновесие мгновенно

И умирает падая. Но я

С Фортуной дружен. Всем я обладаю,

Чем до сих пор по праву обладал.

Так что ж могли они во мне заметить,

Дающее им право перестать

Ко мне с почтеньем прежним относиться?

И самое для нас главное – упрек Улисса Ахиллу:

Уж известно,

Что в дщерь Приама ты влюблен.

<…>

Твои сношенья с Троей

Затрагивают и тебя и нас.

Ведь, сам ты понимаешь, подобает

Ахиллу победить не Поликсену,

А Гектора. Ведь даже юный Пирр

Смутится духом, коль пойдет молва

И станут петь все греческие девы:

"Ахилл сестрою Гектора пленен,

Зато Аяксом Гектор побежден!"

Прощай! Я говорю, тебя жалея:

Уж лед трещит под тяжестью твоею!

Итак, Ахилл действительно влюблен – и влюблен в дочь Приама, царя Трои. Вернемся к книге Эйксона – может быть, он знает, кого спрятал Шекспир под маской Поликсены:

«В «Троиле и Крессиде» Шекспир представил Ахилла дующимся в палатке из-за раненого тщеславия и в то же самое время вовлеченного в любовную интригу с дочерью врага: все это точно соответствовало обстоятельствам жизни Эссекса в 1598 году. На несколько недель он удалился от двора, проводя свои дни в постели, симулируя болезнь; и в это же время его отношения с дочерью графа Нотингема – надежнейшего сторонника Сесила – стали печально известны».

К сожалению, в доступных нам главах книги Эйксон больше не касается этого персонажа. Что ж, во всяком случае, теперь нам известна фамилия «Офелии». Перед тем, как перейти к этой фамилии, замечу: пьеса «Троил и Крессида» в 1623 году была изъята из Содержания уже набранного Фолио, но страницы с ее текстом все-таки вошли в Фолио, хотя нумерация страниц была нарушена. Внимательный читатель, наверное, заметил, что в «Троиле и Крессиде» автор несколько иначе относится к ситуации (если это та же ситуация, что и в «Гамлете»). Издевательско-иронические интонации можно списать на время создания «Троила», когда трагедии еще не случилось. Но вот лагеря «греков» и «троянцев» отображены в двух пьесах зеркально. Ахилл – грек, Гамлет – троянец. Кажется, это повод для того, чтобы подвергнуть сомнению либо уравнение Эйксона Ахилл = Эссекс, либо наше Гамлет = Эссекс. Но есть и соломоново решение – усомниться в непреложности факта, что эти две пьесы писала одна рука. Несмотря на кощунственность такого предположения, оно еще напомнит о себе, когда мы будем рассуждать о стилометрии и об утроенном словаре Шекспира.

XI. ТРИ ДОЧЕРИ АДМИРАЛА

Итак, единственное, что нам пока известно – отцом девушки был Чарльз Говард, 2-й лорд Говард из Эффингема и 1-й граф Ноттингем, Лорд-Адмирал Англии (Charles Howard, second Lord Howard of Effingham and first Earl of Nottingham, Lord High Admiral of England, 1536 – 1624). Первый кузен королевы Елизаветы, в Истории он остался в основном как командующий английским флотом в сражении с испанской «Непобедимой армадой» в 1588 году. Вместе с графом Эссексом командовал экспедицией в Кадис (1596). В 1597 году стал графом Ноттингемским, а в 1599-м был назначен командующим над морскими и наземными военными силами Англии.

Три эпизода из его биографии нужно упомянуть особо:

В 1587 году он был специальным уполномоченным королевы на суде над Марией Стюарт и стал, наряду с лордом Берли, главным сторонником ее казни. Именно он и Берли убедили королеву подписать своей сестре смертный приговор.

В феврале 1601 года Лорд-Адмирал возглавил подавление восстания графа Эссекса.

В доме Лорда-Адмирала Джеймс Стюарт в 1603 году был объявлен королем Англии.

Этот человек был известен не только как воин, но и как покровитель театра. Под его патронажем была актерская труппа, называемая вначале Lord Howard’s Men, переименованная потом в Lord Admiral’s Men. С труппой сотрудничали такие известные драматурги как Кристофер Марло (были поставлены его «Тамерлан» и «Фауст»), Бен Джонсон, Джордж Чапмен. Ко времени публикации «Гамлета» (1603) Люди Лорда-Адмирала уступили свои ведущие театральные позиции труппе Lord Chamberlain's Men, где играл актер Шакспер, и патроном которой был Джордж Карей, второй барон Хансдон (George Carey, the second Baron Hunsdon, 1547 – 1603), ближайший родственник Елизаветы – его бабушка Мэри Болейн была сестрой Анны Болейн, матери королевы. Джордж умер в 1603 году (пишут, что от ртутного отравления – последствия лечения сифилиса). Этот персонаж возбуждает наш интерес хотя бы в силу его родственных связей: Джордж Карей был двоюродным братом Летиции Кноллис, матери Роберта Эссекса, а старшая сестра Джорджа Карея Кэтрин вышла замуж за Чарльза Говарда, графа Ноттингемского. Такие вот переплетения генеалогических ветвей – Роберт Эссекс был племянником как Чарльза Говарда, графа Ноттингемского, так и Джорджа Карея, барона Хансдона. Оба дяди в составе 25 пэров присутствовали на суде над Эссексом и Саутгемптоном.

Жена графа Ноттингема, Кэтрин ведала королевскими драгоценностями и была ближайшей подругой Елизаветы – королева доверяла ей самые интимные тайны. С одной из таких тайн связана трагико-романтичная легенда. Говорят, что у королевы Елизаветы и ее любимого Роберта графа Эссекса была договоренность. Королева дала Роберту кольцо с условием – если между ними произойдет размолвка, то граф должен передать королеве это кольцо как просьбу о прощении, и королева тут же простит его. Вот и в мрачные дни после суда над Эссексом, говорят сторонники любви престарелой Елизаветы и молодого графа, королева ждала, когда ей передадут кольцо. Видимо, когда ожидание превысило пределы королевского самолюбия, королева и «махнула платочком» – топор палача опустился. Ровно через два года, 25 февраля 1603 графиня Ноттингемская умерла. Говорят, Елизавета посетила свою умирающую подругу, и та будто бы созналась, не желая умирать во лжи, что приговоренный граф просил ее передать кольцо королеве, но она не выполнила просьбу племянника. Якобы, выслушав признание, королева пришла в ярость, схватила умирающую женщину за грудки и трясла ее до тех пор, пока та не испустила дух. Последние слова королевы своей подруге были: «Бог, может быть, и простит вам, но я не смогу никогда!». Через месяц умерла и Елизавета. (К слову, по воспоминанию герцога Бирона, посла Генриха IV, Елизавета 12 сентября 1601 г. показала ему череп казненного любимца, который она хранила в шкафчике – и показала с улыбкой!)

Но – ближе к нашей теме. Кэтрин подарила своему мужу пятерых детей – трех дочерей и двух сыновей. Это осложняет поиск – нам нужна всего одна дочь графа Ноттингемского, которую мы могли бы связать с графом Эссексом. А в доступных нам источниках никаких дополнительных сведений нет. Не можем же мы полагаться на оперу "Роберто Деверо" Доницетти (1837, Неаполь, либретто С. Каммарано по Ф. Ансело). Там мы встречаем «оперное» обращение с историей – королева Елизавета I любит Роберто, графа Эссекса, а тот тайно увлечен почему-то женой почему-то своего друга герцога Ноттингемского почему-то Сарой. Обыгрывается история с кольцом, все кончается смертью главного героя, потому что Сара не передает кольцо королеве.

К сожалению дочери Лорда-Адмирала оставили не очень заметный след в Истории – да и последняя любовь графа Эссекса тоже не упоминается в хрониках. Поэтому сейчас мы будем гадать, надеясь, что кто-нибудь более сведущий в елизаветинской истории предложит недостающие факты и либо подтвердит, либо опровергнет наши домыслы. Но и для гадания требуется хотя бы намек. Примем за него одно скупое упоминание в Devereux Family: Robert Devereux associated with Elizabeth Southwell; born: abt 1566/7; сhildren: Walter Devereux (Роберт Деверо имел связь с Елизаветой Соутвелл; родилась около 1566/7 г.; дети: Уолтер Деверо).

Но при чем тут какая-то Елизавета Соутвелл? – спросите вы. – Мы даже не знаем, в какое время Роберт «ассоциировался» с этой девицей. И при чем здесь Говарды-Ноттингемы? А вот при чем. Оказывается, дочь Чарльза Говарда, Елизавета вышла замуж за Роберта Соутвелла и, конечно же, стала леди Соутвелл…

Вроде бы, самое время ликовать, однако поостережемся ставить здесь восклицательный знак. В генеалогии Говардов значится: Елизавета Говард, дочь Чарльза Говарда и Кэтрин Карей, вышла замуж за Роберта Соутвелла (контр-адмирал в битве с испанской армадой), от которого имела троих детей. Сэр Роберт умер в октябре 1599 года, а за полгода до его смерти у Елизаветы родился сын Томас. Леди Соутвелл в 1604 году вышла замуж вторично – за Джона Стюарта, графа Каррика (John Steward, E. Carric). И все. Никаких намеков на то, что именно у этой Елизаветы Соутвелл был ребенок от Эссекса. (Единственный мостик к Офелии – второй муж по фамилии Стюарт – не к нему ли относятся слова о false Steward?)

Разочарованные вернемся к семье Southwell и внимательнее отследим родословную той Елизаветы, что имела ребенка от Эссекса. В другом источнике указано, что она родилась 8 февраля 1577 (а не 1567) года, ее родители – Ричард Соутвелл и его вторая жена Алиса Корнваллис. Сводным братом Елизаветы был сын Ричарда от его первой жены Бриджит Копли, известный религиозный поэт того времени Роберт Соутвелл. Эта фигура может увести нас далеко от нашей основной тропинки. Поэт, католический священник, брат возлюбленной графа Эссекса – он был казнен 21 февраля 1595 года за то, что тайно отправлял католические обряды – отпевал, крестил, венчал католиков. Почти св. Валентин, священник, казненный Клавдием II. Но дата его смерти – 1595 – слишком далека от интересующего нас времени, никаких данных о его сестре сверх уже имеющихся у нас нет – и нам лучше расстаться с этой интересной парой (особенно интересна дата рождения девушки – наверное, граф просто не мог пройти мимо той, что была рождена ровно за десять лет до казни Марии Стюарт). Отказаться от этого следа главным образом заставляет путаница дат в доступных мне генеалогических реестрах, – она не дает окончательной уверенности в том, что Елизавета Соутвелл 1577 и 1567 годов – одно и то же лицо… К тому же нам нужна дочь Говарда-Ноттингема, а не Соутвелла.

Вернемся к дочерям графа Ноттингема – Фрэнсис, Маргарет и Елизавете. Мы уже потеряли надежду выяснить, кто из них была возлюбленной графа Эссекса, мы готовы сдаться. В конце концов, разве так уж важен этот персонаж? Главное, убедителен сам факт, приведенный Эйксоном – убедителен потому, что в рамках выбранного нами метода он подтверждается пьесой «Троил и Крессида». Если мы уверены, что под именем Ахилла выведен граф Эссекс, то, вероятнее всего, отношения графа с одной из дочерей Ноттингема и послужили прообразом отношений Гамлета и Офелии. Конечно же, обидно бросать поиск, зайдя так далеко, – тем более что английские историки наверняка знают, какая из трех говардовских граций была увлечением Эссекса. А значит, нам стоит предпринять еще одну попытку – хотя бы затем, чтобы компенсировать наше незнание красотой предлагаемой комбинации. Пытаясь снять маску с Офелии, этой воистину великой романтической героини всех времен и народов, мы, конечно, кощунствуем, поскольку разоблачать идеалы есть дело неблагородное. Но читатель сам волен решать – верить или нет в наши доказательства. И все же, думаю, что читатель изрядно измотан предыдущими вариантами, и, в силу этой обесиленности, не в силах будет отказаться от следующего решения.

XII. НИМФА РУЧЬЯ ИВЫ

Мы до сих пор не обращали внимания на один важный эпизод – известие о смерти Офелии, которое принесла королева Гертрад. В русском переводе место смерти, которое указывает королева, нам мало о чем говорит:

Есть ива над потоком, что склоняет

Седые листья к зеркалу волны;

Можно подумать, этот поэтический образ создан только для того, чтобы подчеркнуть трагедию. Но английский оригинал выглядит (именно выглядит!) более содержательным:

3158 Quee. There is a Willow growes ascaunt the Brooke

3159 That showes his horry leaues in the glassy streame…

Здесь нам интересны в первую очередь выделенные прописными буквами два слова: Willow и Brooke (Ива и Ручей). Изучая баллады о Робин Гуде, в Lytell Geste я встретил указание, что Робин Гуд разбил свой лагерь в Рокингемском лесу (Rockingham Forest) на берегу Ручья Ивы (Willow Brook). Тот факт, что Willow Brook действительно существовал, поначалу заставил исследовать его окрестности в поисках хоть каких-нибудь следов Офелии. Пользы от этих блужданий было немного – выяснилось только, что Ручей Ивы протекал возле замка Fotheringay, в Большом Зале которого была обезглавлена Мария Стюарт. Fotheringay Castle считался священным местом (Sacred Place), что заставляет нас вспомнить сцену убийства Приама у алтаря Зевса. Родилось довольно неприятное подозрение, что смерть Офелии в Ручье Ив и смерть Марии Стюарт в замке возле этого ручья могут оказаться одним событием. Но такое двойничество заставило бы сместить все события по временной шкале на десяток лет назад! Нужно искать другое объяснение, иначе так неожиданно возникший намек на уравнение Офелия = Мария Стюарт спутает нам уже почти готовый пасьянс.

Следующим ложным (но приближающем к истине!) шагом был упор на слове Willow. Вначале пришлось уделить изрядную долю внимания семейству Willoughby, и, хотя эта фамилия имеет отношение к Шекспиру, ничего интересного следствию это ответвление не принесло. Больше обнадежил перевод Willow на латынь – Salix или англизированное Saylies. Тут уже рукой подать до места рождения Роберта Сэсила, который появился на свет в Westminster, Salisbury, что сыграло свою роль в 1605 году, когда король Джеймс сделал Роберта графом Солсбери (earl of Salisbury). Можно попробовать трактовать Salisbury как спрятано/схоронено под ивами, но такая натяжка с фамилией слишком очевидна, и принимать ее за основу дальнейших рассуждений просто стыдно. И, тем не менее, обращение к Роберту Сэсилу оказалось очень продуктивным. Давая краткую биографию этого исторического персонажа, мы опустили важную, как сейчас оказалось, деталь. В 1589 году Роберт Сэсил женился на Елизавете Брук, дочери Уильяма Брука, лорда Кобхэма (William Brooke, 5 B. Cobham).

Вот это интересное созвучие – Willow Brooke и William Brooke – заставило насторожиться. Да и сама фамилия оказалась знакомой не только по жене Роберта Сэсила. Дело в том, что одна из дочерей графа Ноттингема Фрэнсис (Frances Howard, born Abt. 1569 in Effingham) 27 мая 1601 года вышла замуж за Генри Брука (Henry Brooke) 6-го барона Кобхэма, сына все того же Уильяма Брука. В 1603 году Генри Брука вместе с Уолтером Рэли обвинили в заговоре против Джеймса и приговорили к смерти, которая была отложена и последовала в Тауэре 24 января 1619 года.

Но еще важнее то, что до Генри Брука у Фрэнсис Говард уже был один муж. Генри Фицджеральд, 12-й граф Килдэр (Henry FitzGerald,12 E. of Kildare), 1562 года рождения происходил из могущественного рода, управлявшего Ирландией на протяжении многих веков. Генри Фицджеральд и Фрэнсис Говард поженились 22 февраля 1590 года. В том же году у них родилась дочь. Граф Килдэр умер в Ирландии 1 сентября 1597 года, – по одной из версий он умер от горя через несколько дней после гибели двух своих молочных братьев.

Итак, теперь мы имеем некоторое основание для выбора. Из трех дочерей Чарльза Говарда, графа Ноттингема «подозрительнее» всего Фрэнсис Говард, графиня Килдэр, баронесса Кобхэм. Выстраивается следующая цепочка:

Фрэнсис потеряла своего первого мужа в 1597 году, накануне кульминации внутриполитической борьбы партий Сэсила-Говарда и Эссекса.

Второй раз она вышла замуж через три месяца после казни Роберта Эссекса, – и фамилию ее второго мужа Шекспир сделал тем самым Ручьем, в котором «утонула» несчастная Офелия.

И самое главное: титул графов Килдэров существует с 1316 года, когда король Эдвард I наградил им за верную службу Джона Фицджеральда, барона из Офаллы (John FitzGerald, 6th Baron of Offaly). И сегодня к графству Килдэр с запада примыкает графство Offaly (Ophaly). Наверное, стоит упомянуть, что Фрэнсис Говард родила свою дочь Бриджит именно в Offaly (провинция Leinster).

На данный момент, как нам кажется, бедная Офелия все-таки обрела свою реальную «модель». Ею оказалась Фрэнсис Говард, дочь графа Ноттингема, и вдова двух своих мужей – Генри Фицджеральда (вот откуда ирландские аллюзии и само имя Офелии) и Генри Брука (семейство William Brooke, в котором «утонула» Фрэнсис сразу после смерти Эссекса). Между этими замужествами она успела полюбить врага своего отца, графа Эссекса, и увидеть его падение и смерть (история св. Валентина, которого полюбила дочь его тюремщика, оказывается, очень уместна).

Мы не должны забывать, что Офелия имеет отношение к королю. По ее словам, она – «дочь короля» (1603) или «дочь хозяина» (1604). Как быть с этим заявлением? Игнорировать его нельзя, но и объяснить очень трудно. Мы находимся в положении Штирлица, вынужденного придумать, откуда взялись его отпечатки на чемодане с русской рацией. Его версия совершенно неубедительна, но, тем не менее, литературный Мюллер ею удовольствовался – видимо, Штирлиц был ему просто симпатичен. Если читателю симпатична наша версия Офелии-Говард, он будет снисходителен и к нашей попытке объяснить ее королевскую принадлежность.

А попытка эта основана на трех фактах:

Отец Фрэнсис, Чарльз Говард был первый кузен королевы.

Во время спора Эссекса с королевой, которая игнорировала его предложения по ирландскому вопросу, оскорбленный граф повернулся к Ее величеству спиной. Оскорбленная Елизавета дала ему пощечину. Оскорбленный граф схватился за меч и потянул его из ножен. В этот момент между графом Эссексом и королевой встал Чарльз Говард, граф Ноттингемский. Не эта ли ситуация пародийно обыграна в «Гамлете», когда Полоний, прячущийся за гобеленом, зовет на помощь, испугавшись, что Гамлет убьет королеву?

Не слишком ли вместителен Полоний? – усмехнется скептический читатель. На эту закономерную усмешку мы можем ответить лишь тем, что Полоний в «Гамлете» имеет отношение к актерам. Его представление труппы почти полностью цитирует указ короля Джеймса, изданный сразу после его вступления на английский престол. Этим указом король дарует расширенные полномочия труппе «Люди Короля» (бывшие «Слуги лорда Чемберлена»), в которой служил Шекспир. Полония можно представить Карабасом актерской труппы, но эта характеристика больше относиться к графу Ноттингему, патрону труппы «Люди Лорда-Адмирала», чем к Уильяму Сэсилу.

Тогда имя Корамбис (прилюдно удвоенный) вмещает в себя и Сэсила и Говарда, а роль короля Клавдия они играют поочередно. Впрочем, определение Клавдия есть самое слабое место нашего исследования, и мы это признаем без смущения. В любой теории всегда присутствует один-два парадокса, неразрешимых в рамках старой парадигмы. Но именно эти парадоксы являются теми точками, с которых и начинается строительство новой, более общей теории, включающей в себя старую, как частный случай.

Будем помнить и то, что любой новый факт может перевесить все, до него найденное и уложенное. Стоит английским историкам заявить, что Эссекс любил вовсе не Фрэнсис – и все рухнет. Что ж, наберемся терпения и будем ждать их приговора нашим находкам. (Хотя, и сами земляки Шекспира могут не знать истины – например, в "Dictionary of National Biography" заявлено, что Фрэнсис вышла замуж за Роберта Соутвелла, а ее сестра Елизавета – за Генри Фицджеральда).

После того, как эта глава уже была написана, обнаружились новые сведения. Георг Брандес в книге «Шекспир. Жизнь и произведения» сообщает: «В 1598 г. Эссекса обвинили в том, что он находится в интимных отношениях одновременно с четырьмя придворными дамами (Елизаветой Соутвелл, Елизаветой Бридж, миссис Рассел и леди Мэри Говард)». И что теперь прикажете делать бедному на источники исследователю? Елизавета Соутвелл у нас уже раздвоилась, Бридж и Рассел нам не встречались вообще, а Мэри Говард мы не встречали в числе дочерей Чарльза Говарда. Новый поиск дал очень мало, но все-таки в The Clopton Chronicles мы нашли следующую строчку: Mary Howard, of Effingham, born Abt. 1574 in Effingham, County Surrey; died 1614. Эта строчка относится к четвертой дочери Чарльза Говарда и Кэтрин Карей, которая почему-то не фигурирует в большинстве известных мне семейных хрониках Говардов из Эффингема. Другой информации о Мэри я не обнаружил, что вовсе не означает ее отсутствия. Будем надеяться на то, что кто-то ею обладает.

Конечно, это не опровергает уравнения Офелия = Фрэнсис Говард – почему бы ей не быть пятой при такой любвеобильности графа? Но теперь мы должны признать, что вопрос о том, как звали Офелию, остается открытым. Елизавета Сидни, Елизавета Говард или Елизавета Соутвелл, Фрэнсис или Мэри Говард – сам ряд имен показывает, насколько трудна идентификация литературных персонажей – особенно если это исторически второстепенная фигура.

XIII. ГАМЛЕТ ЗНАЕТ ЛАЭРТА КАК САМОГО СЕБЯ

После того, как мы обнаружили для Офелии еще (по-меньшей мере) один прототип, нам придется вернуться к Лаэрту, чтобы найти правдоподобную замену графу Ратленду. Честно говоря, фигура Ратленда всегда вызывала у меня недоверие – слишком уж он был молод в исследуемые нами времена. Лаэрт же выглядит ровесником Гамлета. В поисках ответа нам придется подробнее остановиться на его биографии.

Мы встречаемся с Лаэртом уже во второй сцене первого акта (автор – Горацио). Он просит короля отпустить его во Францию, откуда он приехал на похороны старшего Гамлета. Король соглашается, и Лаэрт спешит на корабль. В сцене 3, прощаясь с Офелией, он уговаривает ее не верить любовным признаниям принца Гамлета. Вошедший Полоний дает сыну последние наставления, и, когда тот уходит, подтверждает правоту Лаэрта в отношении Гамлета. Второй акт открывается странным разговором Полония со своим слугой Рейнальдо – Полоний дает слуге поручение пошпионить во Франции за Лаэртом. С этого момента Лаэрт исчезает из пьесы и появляется только в пятой сцене четвертого акта, когда он с толпой сподвижников врывается в королевский дворец:

...молодой Лаэрт с толпой мятежной

Сметает стражу. Чернь идет за ним; <...>

Они кричат: «Лаэрт король! Он избран!»

Взлетают шапки, руки, языки:

«Лаэрт, будь королем, Лаэрт король!»

(перевод Лозинского)

Этот эпизод в контексте всего, что мы уже знаем, должен привлечь наше внимание. Но пока идем дальше: минуя встречу безумной Офелии с ее возлюбленным Лаэртом, сразу попадаем в седьмую сцену того же четвертого акта, где король и Лаэрт договариваются об убийстве Гамлета. Затем следует схватка Лаэрта с Гамлетом в открытой могиле Офелии, затем их дуэль и смерть обоих героев.

Нужно отметить важный факт: если я не ошибаюсь, Гамлет и Лаэрт ни разу не встречаются друг с другом в прозаических вставках – все их общение происходит только в стихах Горацио. Кстати, можно сказать, что Лаэрта в прозе нет вообще – его реплики в разговоре с Офелией настолько отрывочны, что не поддаются метрической оценке! Отсюда вытекает подозрение, которое мы и попытаемся подкрепить некоторыми наблюдениями.

Итак, Лаэрт врывается во дворец с требованием вернуть ему отца. При этом он явно претендует на «должность» короля, он уже избран своими соратниками. Королева пытается утихомирить буяна: «Calmely good Laertes.» (Тише, благородный Лаэрт). И Лаэрт реагирует совершенно неожиданно:

2860-1 That drop of blood thats calme proclames me Bastard,

(Вот та капля крови, которая тихо провозглашает меня незаконнорожденным,)

2862 Cries cuckold to my father, brands the Harlot,

(Объявляет рогоносцем моего отца, ставит клеймо шлюхи)

2863 Euen heere betweene the chast vnsmirched browe

(даже здесь, между целомудренными/чистыми бровями)

2864 Of my true mother.

(Моей честной/настоящей матери.)

Если вы за давностью нашего расследования забыли, о чем идет речь в этом отрывке, напоминаю: королева Елизавета, разозлившись на Летицию Кноллис, мать Пенелопы и Роберта Деверо, пообещала всенародно заклеймить ее как шлюху (whore), а ее мужа, графа Лейстера – рогоносцем (cuckold). В истории конца елизаветинской эпохи есть лишь одно событие, которое могло отразиться в эпизоде восстания Лаэрта (в редакции 1603 года его еще нет!). Это, как вы уже догадались, восстание графа Эссекса.

Второй интересный момент – подготавливая почву для своего плана по устранению Гамлета, король играет на тщеславии Лаэрта:

…Здесь был,

Тому два месяца, один нормандец;

Я видел сам и воевал французов;

Им конь – ничто; но этот молодец

Был прямо чародей…

Лаэрт

И это был нормандец?

Король

Нормандец.

Лаэрт

Ручаюсь головой, Ламонд.

<…>

Я с ним знаком; то в самом деле перл.

И украшение всего народа.

Король

Он о тебе признался

И дал такой блистательный отчет

В твоем искусстве мастерской защиты,

Особенно рапирой…

(Пер. М. Лозинского)

В редакции 1604 года этот таинственный эпизодический герой носит говорящее имя Lamord (Смерть). Если воспринимать пьесу Шекспира как художественное произведение, то данная фигура драматургически не оправдана – неужели «одноразовый» персонаж введен только для того, чтобы объявить Лаэрта великолепным фехтовальщиком? Но для нас этот Нормандец – француз, воин и близкий друг Лаэрта – еще один вклад в копилку фактов. Мы можем указать на единственную кандидатуру – Генрих Наваррский (французский король Генрих IV – номинально с 1589 г., признан Парижем в 1594 г., первый из династии Бурбонов). В октябре 1590 года Генрих Наваррский пишет письмо Роберту Эссексу с просьбой использовать его влияние на королеву, чтобы Англия помогла Франции борьбе с Испанией. Летом 1591 года Эссекс ведет небольшую армию добровольцев в Нормандию, на помощь Генриху. Во время этой непродолжительной акции Эссекс завоевывает симпатии Генриха IV и маршала де Бирона, становиться другом короля Франции, приобретает репутацию настоящего рыцаря и храброго воина.

Кажется, в лице Лаэрта мы обнаружили еще одного двойника. В литературе о «Гамлете» часто отмечается странная общность судеб Гамлета и Лаэрта, их «зеркальность», которую отметил сам Гамлет, сказав о Лаэрте: «в его судьбе я вижу отраженье своей судьбы». Теперь по-иному воспринимаются некоторые детали разговора Острика с Гамлетом о Лаэрте. Например:

3611 Cour. You are not ignorant of what excellence Laertes is

(Вы не лишены осведомленности, в чем превосходство Лаэрта).

3612+1 Ham. I dare not confesse that, least I should compare with

(Я не осмеливаюсь признаться в этом, менее всего я собираюсь равняться с)

3612+2 him in excellence, but to know a man wel, were to knowe himselfe.

(ним в превосходстве, но знать человека хорошо, означает знать себя).

Не кажется ли вам, что последняя фраза отправляет нас к платоновскому «Федру»: «Если я, Сократ, не знаю Сократа, то я забыл и самого себя»?

А чтобы еще лучше узнать Лаэрта, вернемся к разговорам Офелии. Ее робингудовские аллюзии уже привели нас к Роберту Эссексу. Теперь вспомним некоторые травы из гербария, который Офелия дарит Лаэрту, и которые остались без объяснений:

2927-8 Oph. There's Rosemary, thats for remembrance, pray you loue remember…

(Здесь розмарин, это для воспоминаний, прошу тебя, любовь, помни).

О чем Офелия просит помнить Лаэрта? Могу предложить только одно доступное мне объяснение. В Devereux Family указывается, что предки Роберта Деверо были выходцами из Франции (Нормандия), а еще точнее, из Розмара (Rosmar, Rosemar), который определил графский титул earl of Rosmare или Roumare.

Интересно и то, что Уолтер Деверо (1261 г. р.) женился на Маргери Де Брюс (Margery De Braose) (1281 г. р.) – это произошло в Херефордшире почти на сто лет раньше свадьбы основоположников династии Стюартов – Уолтера Стюарта и Маргери Брюс! Это – небольшая информация к false Steward, как назвала Лаэрта Офелия.

В алхимико-астрологической символике трав планетой розмарина было Солнце. Розмарин наряду с рутой применялся экзорцистами в своих ритуалах изгнания дьявола.

Можно по-новому взглянуть и на Руту: за желтые цветы ее называли a Sun herb – трава Солнца. Неудивительно, что Офелия советует Лаэрту-Солнцу носить траву Солнца как геральдический знак – все та же принадлежность к королевскому роду. Сама Офелия (дочь Чарльза Говарда и Кэтрин Карей) тоже имеет отношение к королевской фамилии и поэтому оставляет «немного» руты для себя. Но нужно учесть и способность руты исцелять от мучительной любви – может быть, Офелия имела в виду именно это ее свойство? В любом случае, руте совершенно не обязательно иметь отношение к Rutland.

Вспомним еще две названные Офелией травы: «There's Fennill for you, and Colembines» (Здесь укроп для тебя и водосборы). Мы уже делали робкое предположение о том, что эта пара трав символизирует Феникс и Голубя, спор о которых не утихает среди шекспироведов. Особенно глубоко исследовал этот вопрос Илья Гилилов в своей известной книге «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса». Теперь и мы вмешаемся в этот спор и поделимся своими соображениями.

Гилилов считает, что героями поэмы Роберта Честера «Жертва любви или плач Розалины» были Елизавета Сидни и Роджер Мэннерс. Этой поэме, в которой говорится о смерти любовной пары Phoenix and Turtle, посвящено много работ, но исследователи так и не пришли к единому мнению. Если встать на нашу точку зрения, то в этом японском саду становятся видимы некоторые, скрытые до сих пор от взора, камни. День Пепла, в который был казнен Эссекс, заставляет провести небольшое расследование. Мы не будем расшифровывать всю поэму – достаточно понять заявку, представленную автором на титульном листе, чтобы, с учетом уже известных фактов, сделать вывод о теме поэмы.

Гилилов строит свою гипотезу Ратленд = Шекспир главным образом на новой датировке честеровского сборника, относя его публикацию к 1612 году. Однако, Борис Борухов в статье «Подарок Честера и революция Джонсона» очень просто и, в то же время, доказательно «возвращает» сборнику как его «законный» год рождения – 1601, так и год его переиздания – 1611.

1601 год есть главная дата нашего исследования. В его начале был казнен Роберт Эссекс, последний фаворит королевы Елизаветы. Если читать титульную информацию, держа этот факт в уме, то выходит следующее (альтернативный перевод выделен мною – И. Ф.):

LOVES MARTYR: or, ROSALINS COMPLAINT.

(ЖЕРТВА/МУЧЕНИК ЛЮБВИ/ПРЕДАНИЕ МУЧЕНИЧЕСКОЙ СМЕРТИ ВОЗЛЮБЛЕННОГО: или НЕДОВОЛЬСТВО/ЖАЛОБА РОЗАЛИНЫ/ВОЗБУЖДЕНИЕ УГОЛОВНОГО ДЕЛА РОЗАЛИНОЙ)

Allegorically shadowing the truth of Loue,

(Аллегорически затененная правда о Любви,)

in the constant Fate of the Phoenix

and Turtle.

(В этой постоянной/неизменной судьбе/гибели Феникса

и Голубя.)

A Poeme enterlaced with much varietie and raritie;

(Поэма сплетена с большим разнообразием и редкостью;)

now first translated out of the venerable Italian Torquato Caeliano, by Robert Chester.

(Сейчас впервые переведена с почтенного/древнего итальянского Торквато Челиано Робертом Честером.)

With the true legend of famous King Arthur the last of the nine Worthies, being the first Efsay of a new Brytish Poet: collected out of diuerse Authenticall Records.

(С истинной легендой известного короля Артура последнего из девяти героев (древности – И. Ф.), которая является первой пробой нового Британского Поэта: собрано из различных достоверных записей/протоколов/свидетельских показаний.)

To these are added some new compositions of seuerall moderne Writers whose names are subscribed to their seuerall workes, vpon the first subiect viz. the Phoenix and Turtle.

(К этому прибавлено несколько новых композиций известных современных писателей, имена которых подписаны под их известными работами на главную тему Феникс и Голубя.)

Mar: — Mutare dominum non potest liber notus.

(Марциал: – Сменить господина не может известная книга / Сменить возлюбленного не может известная распутница)

LONDON

Imprinted for E. B.(Напечатано для Эдварда Блаунта)

1601

Вот еще одно свидетельство из этого сборника:

ROSALINS COM-

PLAINT, METAPHORI-

cally applied to Dame Nature at a Parlia-

ment held (in the high Star-chamber) by the

Gods…

(Возбуждение уголовного дела Розалиной, метафорически применимое к Матери Природе при поддержке в парламенте (в высшей Звездной палате) Богами).

Таким образом, выбранный нами путь ведет к тому, что тайна честеровского сборника есть тайна любви Феникс-королевы Елизаветы и казни ее Голубя (Turtle-dove – любимый, возлюбленный!), Роберта Эссекса. Нужно, наверное, уточнить имя Rosaline – Розалины, а не Розалинды, как привычно пишут наши шекспироведы. Это имя с нашей точки зрения образовано из Rose, Rosa – роза, символ Англии, и line в значении происхождение, родословная.

Немного об авторе сборника. Личность Роберта Честера (Robert Chester), «переводчика» этой поэмы «с древнего итальянского» – то есть с латинского! – всеми исследователями искалась и находилась среди современников Шекспира. Предлагаю обратить внимание на тот факт, что в XII веке существовал английский переводчик Роберт из Честера, переводивший алхимические тексты с латыни на английский. Сама поэма сделана, как заметил Антон Нестеров («Алхимический Феникс Шекспира»), в виде трактата по алхимии. Возможно, что за именем «переводчика» скрывался другой человек, и намек на него содержится в самой фамилии переводчика – ведь Chest означает класть в гроб...

Издание 1611 года уже посвящено некоему Джону Солсбери – вроде бы реальному, но ничем не примечательному человеку. Ничем, кроме совпадения этой фамилии с титулом Роберта Сэсила, графа Солсбери с 1605 года. Прибавьте сюда лукавство, с которым посвящение написано:

TO THE HONORAble, and (of me before all other) honored Knight, Sir John Salisburie…

(Благородному, и (мною прежде всех прочих) чтимому рыцарю, Сэру Джону Солсбери…).

А в обращении к читателю автор заявляет, что на сочинение этой поэмы его сподвигли «не борьба за Трою, не убийство Приама или падение Дидоны, не похищение Парисом Елены, не победы Цезаря или изнасилование Лукреции, – но одно лишь сладостное воображение». Как мы уже догадались, на все указанные автором темы писал г-н Шекспир…

XIV. ОТОДВИНУТЫЙ ОТ НАСЛЕДСТВА

Трудно судить, насколько весомы вышеприведенные факты для того, чтобы убедить скептиков в верности уравнения Гамлет = Лаэрт. Но, тем не менее, мы видим, что этих персонажей пьесы объединяет одно историческое лицо – Роберт Деверо, граф Эссекс. Если еще вспомнить, что Эссекс и Фрэнсис (или Мэри) Говард приходятся друг другу троюродными братом и сестрой (а в пьесе Мандея Робин назван приемным сыном Фицуотера, что формально делает Робина и Мэриэн братом и сестрой), то они еще точнее накладываются на пару Лаэрт – Офелия

Судя по отношениям внутри этого «треугольника», отношения реальных влюбленных были сложными. Как заботливый брат Лаэрт уговаривает Офелию не поддаваться чарам Гамлета. Гамлет относится к Офелии как к проститутке, сама Офелия говорит, что отдала свою честь в обмен на обещания жениться, но после соития возлюбленный стал относиться к любимой презрительно. Наш герой двоится так же, как и пьеса: Лаэрт-Эссекс – герой поэтической части, образ, написанный Горацио-Сэсилом для нового короля (при котором все участники эссекского восстания были не просто реабилитированы, но и объявлены героями). В отличие от Гамлета, у Лаэрта много явных признаков, по которым можно узнать Эссекса – возможно, Шекспир создал этого персонажа в качестве «ложного аэродрома», отвлек на него внимание врагов – Сэсила, Бэкона и других, оставшихся после смерти Елизаветы у власти. Лаэрт – видимая сторона главного героя, его официальный образ, тогда как Гамлет – его скрытая от непосвященных сторона, которая и несет основную нагрузку политической и литературной тайн.

Удвоение героев в «Гамлете» Шекспира можно объяснить, если вспомнить, что первого «Гамлета» написал Томас Кид около 1588 года. Только что казнена Мария Стюарт – и, скорее всего, в пьесе Кида под принцем Гамлетом, жаждущим отмщения за смерть своего «отца», подразумевался сын Марии король Шотландии Джеймс. Но в новом времени, после новой трагедии Шекспир использовал пьесу Кида как носителя собственной информации о последних событиях. Естественно, старые герои получили новых прототипов, но и призраки старых не ушли, и даже кое-где продолжают выступать на первый план, отчего у читателей иногда двоится в глазах.

Если кому-то все эти «странные сближения» покажутся надуманными – то должен сознаться, что они действительно таковыми кажутся, несмотря на то, что выбраны, как самые вероятные из ряда более правдоподобных, но менее вероятных. Внимательный читатель уже давно заметил, что наш путь не прям – мы блуждаем в лабиринте, построенном Шекспиром. Но найти и убить Минотавра – не наша цель. Мы находим удовольствие в том, чтобы оставить наши следы в каждом найденном нами ответвлении, нацарапать нехитрые надписи «Здесь был…» на стенке каждого тупика. Наша цель – путешествие и все впечатления с ним связанные. Вообще-то, оно может быть бесконечным, но усталость накапливается, прибывающие варианты начинают мешать друг другу, картина, прояснившись было, снова затемняется. Это означает, что пора сворачивать наши поиски.

Мы покинули Гамлета в тот момент, когда у него в прозе-реальности остались два выхода – в сцене на кладбище и разговор с придворным Остриком перед поединком. Тем, кто внимательно читал историческую часть, уже ничего не нужно объяснять, но ради композиционной целостности вкратце соотнесем с реальностью и эти сцены. Начнем с последней.

Острик (хитрые, лживые уста) запутанным слогом сообщает, что король поставил заклад на голову Гамлета – шесть берберийских коней против шести французских рапир. Мелькают палачи, пушки, тюрьма, суд. В предстоящем испытании или суде (triall) Гамлет должен противостоять вовсе не Лаэрту, но самому королю. В разговоре фигурирует опережение на три удара. Гамлет настойчиво советует Острику не снимать шляпу в его, принца, присутствии. Гамлет знает, что Острик – шпион воды.

А вот исторические параллели.

Суд приговорил графа Эссекса как государственного изменника к смертной казни через повешение и четвертование принародно, однако королева заменила все это на отрубление головы. Голова Эссекса (как и Марии Стюарт) была отрублена с третьего удара.

Шесть французских рапир могут иметь двоякий смысл: в заговоре Бабингтона существовал план убийства Елизаветы – ее должны были заколоть шпагами шесть дворян; либо имелись в виду шпаги шести главных заговорщиков – после казни Эссекса, 5 марта были приговорены к смерти пятеро его сподвижников: Sir Christopher Blunt, Sir Charles Danvers, Sir John Davies, Sir Gilly Merick, and Cuffe. Суд, состоявшийся в Westminster Hall возглавили Лорд-Адмирал, лорд Хансдон и Роберт Сэсил. Все пять приговоров были приведены в исполнение.

Что касается шести коней и пушки, вероятен следующий ответ – в то время пушку тянули шесть лошадей в упряжке, и именно так к дому Эссекса была подтянута артиллерия, после чего осажденные сдались.

Гамлет так настойчиво советует Острику надеть шляпу, потому что ее уже не обязательно снимать перед бывшим графом, государственным изменником – так, тюремщик Марии Стюарт после вынесения ей смертного приговора уже не обнажал в ее присутствии голову.

Конечно, Острик – фигура эпизодическая, и его определить почти невозможно – и вряд ли нужно. Единственно, что побуждает нас к такой попытке – то, как Гамлет назвал этого придворного: this water fly. В диалоге Гамлета с Остриком есть сильный акцент на словах carriage и carry, что может указывать на Роберта Карея (Robert Carey/Cary, 1 E. Monmouth), младшего брата Кэтрин Карей, жены Лорда-Адмирала. Именно Роберт Карей первым прискакал в Эдинбург к Джеймсу Стюарту с вестью о смерти Елизаветы Тюдор. Однако, шекспировский Острик очень молод, чего не скажешь о Роберте Карее. По фонетической иронии судьбы Джеймса на его пути в Лондон к английскому трону сопровождал его юный фаворит Роберт Карр (Robert Carr), будущий граф Сомерсет.

«Пусть будет» – последние слова Гамлета в реальности. Эссекс казнен. Однако пьеса была опубликована уже после смерти королевы Елизаветы, в самом начале царствования Джеймса VI & I Стюарта. А это значит, что мы вправе поискать в тексте реалии «новой» эры – или, хотя бы, границу, момент перехода власти из рук в руки.

Появление короля Джеймса-принца Фортинбрасса в Англии и его воцарение описано только в стихотворной части, в пьесе Горацио – прозу уже писать некому, поскольку к этому времени Гамлет-Эссекс уже мертв. Вся часть пьесы, написанная ямбом, есть не что иное, как версия произошедшего, которую сочинил и представил новому королю Фортинбрассу-Джеймсу противник Гамлета-Эссекса Горацио-Сэсил. Тот самый, которого Эссекс обвинял в продаже Англии испанцам и получении испанского пенсиона.

Осмелюсь предположить, что в разговоре двух могильщиков, а потом и могильщика с Гамлетом заключено свидетельство Шекспира о смерти королевы Елизаветы. Стихотворные похороны Офелии – всего лишь прикрытие, дымовая завеса, скрывающая политическую некорректность автора. Судя по всему, сцена на кладбище – анахронизм. В ней происходит смешение времен, автор внес туда события, произошедшие уже после казни Эссекса – в частности и смерть Елизаветы, сразу после которой и последовала первая публикация Гамлета. Это о Елизавете-протестантке говорит шут как о той, кого нельзя хоронить по христианскому обряду, потому что она своевольно искала спасения собственной души (почти дословное изложение первого протестантского принципа). Елизавета не имела права быть похороненной как христианка, поскольку была отлучена от церкви папой римским. Когда Гамлет с черепом Йорика в руках говорит о некоей Леди, которая, несмотря на ее грим в дюйм толщиной, «кончит таким лицом» – он говорит о королеве Елизавете, перенесшей в молодости оспу, и всю оставшуюся жизнь носившей толстый яичный грим на лице и на открытой части груди, который к старости королевы достиг толщины в полдюйма.

На причину смерти королевы шут-могильщик тоже намекает. Вода, которая утопила великую леди, очень похожа на короля Джеймса, не пожелавшего ждать естественной смерти английской королевы. Историки отмечают, что королева Елизавета была в свои 70 лет довольно здоровой женщиной, и могла прожить еще несколько лет – а при ее запрете на упоминание Джеймса в качестве наследника, у того были вполне обоснованные сомнения в своем будущем.

Я не хочу сейчас подробно обосновывать свое особое мнение, но, после изучения текста «Гамлета» и тех исторических событий, что легли в его основу, мне кажется, что Елизавета знала, кто станет ее наследником. Во всяком случае, до определенного момента она считала, что лучшая кандидатура – Роберт граф Эссекс, сын Марии Стюарт, храбрый и честный молодой человек, которого она приблизила к себе. Однако она не учла его честолюбивых устремлений, конфликтного характера (некоторые современники говорили, что в самые кризисные моменты Эссекс напоминал сумасшедшего), и, конечно, интересов отца и сына Сэсилов. Эта семья, в которой, будучи опекаемым, когда-то жил юный Эссекс, сделала все, чтобы поменять отношение королевы к ее любимцу на противоположное. Не думаю, что заговор против Эссекса обошелся без участия его старшего брата Джеймса Стюарта, которому вовсе не хотелось всю жизнь оставаться провинциальным королем. Сыграли хитрые политики (или политиканы) именно на самолюбии Эссекса, подтолкнув его на ряд опрометчивых шагов, приведших наследника английского престола к эшафоту. Об этом и сказал в своей пьесе господин Уильям Шекспир, зашифровав ключевые моменты для верности. И он не мог иначе, поскольку в период создания пьесы были живы все враги Эссекса – и король Джеймс, и Роберт Сэсил и Фрэнсис Бэкон – и даже Уолтер Рэли, который дает нам повод обратиться к самой интригующей сцене «Гамлета».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЗА КУЛИСАМИ

I. МОГИЛЬЩИК: ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ

Могильщик – если не ключевая, то очень значимая фигура. Мы чувствуем, что этот персонаж, не участвующий в основной интриге, все же говорит о многом. Но его сообщение можно понять, только определив, кем был могильщик в реальной жизни. В нашей примерочной есть два костюма – пусть читатель сам решит, какой из них придется впору нашему шуту.

Возможно, Уолтер Рэли появляется в «Гамлете» два раза. Первый раз его можно угадать в самом начале, в роли Марцелло, судя по его полномочиям, начальника охраны, судя по имени – поэта, к тому же друга или напарника Горацио-Сэсила. Крик сокольничьего, которым Марцелло приветствует Гамлета, отсылает нас к одному из символов Рэли – соколу (так назывался корабль, капитаном которого Рэли впервые участвовал в походе в Америку).

Второй раз мы встречаемся с Рэли-Марцелло на кладбище. В каком месте, и в каком обличье? – спросите вы. Отвечу, но вначале повторю – эта сцена кроме всего прочего интересна и тем, что в ней смешиваются прошлое и будущее, рассказывается о событиях, которые произошли уже после смерти Гамлета. Но такова логика необходимой преемственности поэзии и прозы в одном тексте. Если у Горацио заявлена смерть Офелии, то в прозе под видом похорон Офелии (которая лишь подразумевается читателем) рассказывается о похоронах королевы Елизаветы, умершей спустя два года после смерти Гамлета-Эссекса. Это не столько художественно-необходимая вставка, сколько политический памфлет автора на событие, случившееся перед публикацией, и видимо вписанное в текст, который при его регистрации в 1602 году выглядел иначе.

Есть еще одно более позднее событие, которое автор также включил в текст. А именно – Уолтер Рэли был по приказу Джеймса арестован 16 или 19 июля 1603 года, а 19 ноября того же года осужден на смерть и посажен в Тауэр. И когда шут-могильщик на вопрос Гамлета, давно ли он здесь, отвечает, что из всех дней в этом году он начал в день рождения молодого Гамлета, то появляется повод соотнести события и текст. Нам на руку играет и тот факт, что в редакции 1603 года фраза о дне рождения Гамлета отсутствует – автор еще не знал, чем кончится дело Рэли, а, возможно, оно еще и не началось, хотя признаки скорого падения появились сразу после смерти Елизаветы – Джеймс хотел сместить Рэли с его поста еще до похорон королевы.

Итак, мы считаем, что у Эссекса было два дня рождения – один настоящий, тот самый, когда Мария Стюарт родила близнецов – между 16 и 24 июля (точной даты пока не установлено), и второй официальный – 19 ноября. Именно полное совпадение обеих дат в случае с Рэли позволяет если не утверждать, то обоснованно предположить, что шут-могильщик и Уолтер Рэли – одно и то же лицо.

Шут постоянно играет словом to lie – лежать/лгать – а имя Rawleigh звучит как грубая, сырая ложь, и у Рэли есть стихотворение под названием «The Lie» (Ложь). Шут находится в могиле и ведет с Гамлетом хитрый разговор о том, что это его могила – Рэли же, как мы помним, после смертного приговора был объявлен умершим для мира. А если вернуться к самому началу сцены, к разговору двух шутов, там есть примечательное рассуждение о том, кто прочнее строит – the Mason, the Shypwright, or the Carpenter (каменщик, корабельный мастер, или плотник). Сохранился документ, составленный по заказу Уолтера Рэли, в котором есть перечень профессий, нужных для колонизации Америки. В числе других там указаны Shipwrights, Masons, Carpinters... Вполне возможно, что и верный ответ – прочнее всего строит могильщик – относится к тонкому издевательству над колонизатором Рэли. Просто нужно вспомнить, что английская колония, которую он организовал на американском континенте в Роаноке, через год была найдена пустой – колонисты словно растворились, и считалось, что все были убиты индейцами. Дома, построенные колонистами, остались нетронутыми…

Возвращаясь к вероятной причине ареста Рэли: вспомним, что королева в дни своей расположенности к сэру Уолтеру называла его Water (производное от Walter)... А «утопила» королеву, по словам могильщика, некая Вода. Можно совместить обе версии и предположить, что Рэли (Капитан королевской охраны, близкое к телу королевы лицо!) действовал по указке короля Джеймса, и потом был изолирован под предлогом участия в испанском заговоре – хотя с испанцами более тесно был связан Роберт Сэсил (его даже обвиняли в получении испанских денег). Может быть, в ложном обвинении Уолтера Рэли сыграл свою роль давний эпизод его биографии – он побывал в плену у испанцев и, по одной легенде, чтобы получить свободу предлагал свои услуги в качестве испанского шпиона…

При всем при этом никаких доказательств версии отравления королевы Уолтером Рэли в моем распоряжении нет. Да и сам Рэли как прототип шута-могильщика выглядит не очень убедительно. К тому же у Истории, как мы уже сказали, есть еще один кандидат в шуты.

II. САМЫЙ УЧЕНЫЙ ДУРАК

В качестве главного аргумента в идентификации могильщика как Уолтера Рэли мы приняли сообщение, что из всех дней в году он начал в день рождения принца Гамлета. Возможность двусмысленного прочтения in the year – в году или в этом году позволила нам сделать те спекулятивные выводы, которые мы сделали. И этой спекуляции способствовало совпадение дат ареста и приговора Рэли с двумя датами рождения Роберта Эссекса. Но фраза из всех дней в году – обычная для английского языка, и, скорее всего, искать в ней подвоха не следует. Тем более что есть и другое решение, которое кажется лишенным подобных натяжек. Церемонии знакомства не потребуется – мы уже встречались с этим историческим лицом, но теперь посмотрим на него под иным углом зрения. Начнем все с той же ключевой фразы:

3334-5 Clow. Of the dayes i'th yere I came too't that day that our last king Hamlet ouercame Fortenbrasse.

(Из всех дней в году я пришел к этому в тот самый день, когда наш последний король Гамлет победил Фортинбрасса)

<…>

3337-9 …it was that very day that young Hamlet was borne…

(…это было в тот самый день, когда родился молодой Гамлет…)

Если мы считаем, что Гамлет – один из близнецов, рожденных Марией Стюарт на острове озера Лохлевен, то день его рождения – в 20-х числах июля 1567 года – однозначно выводит нас на известное историческое событие и на известного участника этого события. Правда, его участие было чисто формальным – за субъекта в силу его малолетства приняли решение другие люди. Как вы уже поняли, мы говорим о том дне, когда обессиленная родами Мария Стюарт отреклась от шотландского престола в пользу своего тринадцатимесячного сына Джеймса Чарльза Стюарта. А это значит, что Джеймс VI Стюарт начал свое царствование со дня рождения близнецов. Таково наше начальное условие для второго решения.

Возникает закономерный вопрос: при чем тут могильщик или дьячок, если речь идет о короле? Но мы уже отмечали странность слова Sexten, которое почему-то не угодило редакторам большого Фолио 1623 года – они превратили его в Sixeteene (шестнадцать). Вряд ли это обычная опечатка – одна буква заменена и три буквы добавлены! Резонность такой замены становится понятной, если учесть, что со сцены эти слова звучат почти одинаково. Но Фолио (шекспировский канон!) – это вам не первое («плохое») Кварто, которое, по словам исследователей, пираты записывали по памяти, заучивая пьесы на слух. Редакторы Фолио, конечно же, работали с текстами, и слуховая ошибка исключена. Наоборот, «опечатка» сделана как раз в расчете на «слуховую» ошибку зрителя, который не должен заметить подмены. Тогда можно предположить, что метаморфоза слова не случайна, и в ней повинен некий цензор. Напомню, что Фолио вышло, когда Шекспира уже не было в живых, но королю Джеймсу оставалось жить и править еще два года. Наверное, этому цензору не хотелось, чтобы в веках (а шекспировский проект задумывался на века, в этом нет сомнения) остались намеки, уравнивающие короля Джеймса и шута-могильщика. Можно даже попытаться угадать имя этого цензора – если вспомнить, что в Фолио была сделана вставка об амбициях, такой маленький кусочек философии, облагораживающий Розенкранца с Гильденстерном. Психология вряд ли принимается в расчет при строгих расследованиях, но в нашей игре и она может быть полноправной участницей. И вполне возможно, что эти правки при подготовке Фолио сделала одна рука – рука Фрэнсиса Бэкона. Однако это не повод для радости бэконианцев – будь Фрэнсис, как они полагают, автором, он бы не замазывал компромат после смерти Шекспира, а сразу избежал бы его. Во всяком случае, не вывел бы себя и своего брата Розенкранцем и Гильденстерном. Впрочем, если посмотреть на эту вставку под другим углом, то она могла быть сделана и для того, чтобы братья были точнее определены. Тогда Фрэнсис вряд ли был цензором или редактором Фолио. Такие вот кульбиты заставляет делать нашу логику г-н Шекспир…

Но чем же не угодило цензору, кто бы он ни был, слово Sexten (дьячок, пономарь, церковный сторож, и, в последнюю очередь, могильщик)? Видимо, тем, что в этом английском слове можно усмотреть составное латинское: Sex + teneo = Шестой + владеть и Sex + tener = Шестой + юный/с младых ногтей (для пущей важности можно добавить и Sextilis – Август, но это уже не принципиально). Само слово и для английского уха имеет ассоциации с шестеркой – Sextain – шестистишие, Sextan – шестидневная лихорадка. Но каким великолепным многоголосьем, теперь звучит фраза «могильщика», каким чудесным языковым ребусом она становится:

I haue been Sexten heere man and boy thirty yeeres.

(Я Шестым владетелем/Шестым с младенчества здесь с младых ногтей тридцать лет.)

А если слово heere прочесть как heir (наследник), то фраза вообще становится латино-английским дублем, заявлением этого Clowne о том, что он с младых ногтей является королем Джемсом VI (Шестым!) Шотландским!

Пока «клюет», выловим из реки времени дополнительные факты. В 1598 году король написал небольшую книжку для своего сына, принца Генри – наставления будущему монарху о моральных основах королевской власти. Книжка была опубликована всего в нескольких экземплярах, но, как только Джеймс в 1603 году стал королем Англии, она тут же была переиздана большим тиражом и переведена на латинский, французский, немецкий, шведский языки. Слово Sexten появилось только в редакции « Гамлета» 1604 года – и мы можем предположить, что оно было отчасти связано с публикацией этой книги. Ведь книга называлась Basilikon Doron, что означает Царские дары. А слово Basilikarius означает церковный сторож, то есть Sexten!

Латинский язык, по собственным словам Джеймса, он освоил прежде своего родного. Он даже издал несколько книг на латинском. Отсюда и речь могильщика, в которую саркастичный автор ввел пародийные латинизмы типа argall (вместо ergo).

Религия была коньком Джеймса. Апофеозом этой любви стала знаменитая Библия короля Джеймса (King James the Bible). Для перевода Библии на английский король уже в 1604 году собрал 47 переводчиков. Библия Джеймса вышла в 1611 году и до сих пор является основной версией в англоязычном мире.

(Существует мнение, что в переводе Библии принимал участие и Шекспир. Это мнение основано на переводе 46-го псалма, в котором 46-е слово от начала – shake, а 46-е от конца – speare. В 1610 году, когда перевод Библии был завершен, Шекспиру исполнилось 46 лет. К этому наблюдению мы добавим, что перевод этого псалма выполнен довольно хитро. Взять хотя бы 10-ю строку: Be still and know that I am God: I will be exalted among the heathen, I will be exalted in the earth (Будьте спокойны и знайте, что Я – Бог: Я буду возвышен среди язычников/варваров/атеистов, Я буду возвышен на земле). Дело в том, что в латинской Вульгате (как и в греческом варианте) не было этого будущего времени – там стоит прилагательное в сравнительной степени exaltabor (более возвышенный) – «Освободитесь и увидите что Я – Бог, более возвышенный в племени/народе, более возвышенный на земле». У переводчика не было необходимости вводить will (вспомогательный глагол, образующий будущее время), если, конечно, он не хотел назвать свое имя (Will – воля, желание, похоть, что Шекспир и обыгрывает в одном из сонетов).

Так же совершенно необязательно – и даже противопоказано! – слово heathen (язычник, варвар, не верящий в Бога), поскольку в греческом, латинском и русских переводах Библии на этом месте стоит в племени, в народе! (Латинский – in gentibus, русский (елизаветинский) – во языцех). Таким образом, эта строка 46-го псалма Библии Джеймса выглядит так: «Успокойтесь/замрите и знайте, что Я – Бог: Я, Уилл, возвышен среди безбожников, Я, Уилл, возвышен на земле».)

Но вернемся к нашему могильщику. Король Джеймс славился своей любовью к религиозной поэзии. Он писал стихи, делал переводы, издал The Essayes of a Prentise in the Divine Art of Poesie (1584) (Опыты подмастерья в божественном искусстве поэзии) и His Maiesties Poeticall Exercises at Vacant Houres (1591) (Его величества поэтические упражнения в свободные часы), «Демонологию» в трех частях и др. Это Джеймс настоял, чтобы поэт-конкурент Джон Донн стал настоятелем собора св. Павла – дескать, он был больше предрасположен к религии, чем к поэзии! Джеймс считал, что король должен быть образцом в поэзии для своих подданных. Недаром могильщик поет песни, копая могилу, чему иронично удивляется Гамлет – мол, несовместимые занятия… Слова Джеймса: it best becommeth a King to purifie and make famous his owne tongue; wherein he may goe before all his subjects (наиболее приличествует королю очищать и делать известным его собственный язык, чтобы он мог идти впереди всех его подданных) перекликаются со словами Гамлета: That skull had a tongue in it, and could sing once (Этот череп имел язык и мог петь когда-то). А вторая часть фразы вообще звучит как обвинение в братоубийстве: how the knaue iowles it to the ground, as if twere Caines iawbone, that did the first murder (этот негодяй бросает его на землю так, словно это каинова челюсть, которой было совершено первое убийство). Имеется в виду ослиная челюсть, которой (в апокрифических вариантах Библии) Каин убил брата Авеля.

Теперь по-иному звучат многие изречения могильщика. Например: there is no auncient gentlemen but Gardners, Ditchers, and Grauemakers (здесь нет древнее джентльменов, чем садовники, землекопы и могильщики). Страсть Джеймса к садоводству была известна всем. А воцарение Джеймса в Англии было отмечено свирепой эпидемией бубонной чумы – почему бы не дать новому королю кличку «могильщик»?

Или знаменитый вопрос: What is he that builds stronger then eyther the Mason, the Shypwright, or the Carpenter (Кто прочнее строит, чем каменщик, корабельщик или плотник?). Ответ знали придворные нового английского короля, называвшие его British Solomon – Британский Соломон, который поставил целью возвести, наконец, храм Соломона – храм объединенной Англии и Шотландии (отец Соломона Давид не имел права строить храм из-за пролитой им крови). Так кто же этот чудотворный строитель, как не наш gravemaker (мастер темных дел)? Это потом наступит очередь каменщиков-масонов, когда в своей «Новой Атлантиде» Бэкон подведет философско-теоретическую базу под соломонову мудрость короля.

А вот один из череды черепов, которые выбрасывает лопата могильщика:

3289-90 Ham. …why may not that be the skull of a Lawyer,

3290-1 where be his quiddities now, his quillites, his cases, his tenurs, and his

3291-2 tricks? why dooes he suffer this madde knaue now to knocke him a-

3292-4 bout the sconce with a durtie shouell, and will not tell him of his acti-

3294-5 on of battery

Почему бы ему не быть черепом какого-нибудь законоведа?

Где теперь его крючки и каверзы, его казусы, его кляузы

и тонкости? Почему теперь он позволяет этому грубому мужику хлопать его

грязной лопатой по затылку и не грозится привлечь его за оскорбление

действием?

(Пер. М. Лозинского)

Судьба Lawyer (того, кто делает законы, парламентария) при Джеймсе была далеко не радужной. В своем политическом труде A Trew Law of Free Monarchies (1597) (Истинный закон для свободных монархий) король четко обосновал свое понимание закона вообще. Он заявил, что короли существовали до всяких Парламентов, и они творили законы и распределяли земли по своему усмотрению. Король получает право творить законы непосредственно от Творца, и никакой Парламент не может создавать законы и придавать этим законам силу без королевского скипетра. Именно эту позицию Джеймса имеет в виду автор, говоря о том, что безумный подлец/мужлан (madde knaue) хлопает парламентария по затылку. Теперь и пергамент из sheepe-skinnes (бараньей шкуры), который использовался в первую очередь для государственных документов, уже не будет источником дохода, замечает Гамлет.

Все рассуждения Гамлета о черепах придворных, по которым стучит лопата этого asse (осла) сводятся к следующему печальному резюме:

…heere's fine reuolution and we had the tricke to see't…

…Вот чудесная революция и мы сподобились видеть ее…

Речь идет о смене власти, которая уже случилась, – а, может быть, только грядет, если учесть, что клоун Джеймс говорит, что он царствует тридцать лет. Тогда сцена на кладбище происходит в 1597 году. Это не отменяет наших предыдущих выводов – Джеймс всегда жаждал смерти Елизаветы и уже с начала 90-х завел секретную переписку как с Робертом Эссексом, так и с Робертом Сэсилом – выбирал, на кого ему сделать ставку. В письме от 6 октября 1595 года Джеймс пишет своему кузену Эссексу:

I am also glad that he who rules all there, is begun to be loathed at by the best and greatest sort there, since he is my enemy (though undeserved, as God knows) (Я также доволен, что он, тот, кто управляет там всеми, стал ненавидимым лучшим и величайшим классом там, так как он – мой враг (хотя я не заслужил, видит Бог).

«Он» здесь – королева Елизавета, и эта цитата показывает, какой откровенной была переписка Джеймса и Эссекса, и как давно Эссекс и Джеймс строили планы смены власти. Вот только у Эссекса оказались королевские амбиции. Но в сцене на кладбище могильщик-Джеймс все еще роет (и будет рыть вечно!) могилу для великой женщины, которая когда-то была христианкой – для королевы Елизаветы.

Продвижению Джеймса к английскому трону в основном способствовали Роберт Сэсил и Генри Говард, младший брат герцога Норфолка, казненного Елизаветой в 1572 году за его попытку жениться на Марии Стюарт. Известно участие в переписке и графа Нортамберленда (муж сестры Эссекса Дороти, «граф Волшебник», друг Рэли и участник Школы Ночи) – его графство было расположено ближе всех к Эдинбургу. Кстати, в этой переписке ее участники обозначали себя только числами – сам Джеймс был числом 30 (возможно, «тридцать лет» означают именно эту тридцатку), Роберт Сэсил – 10, Нортамберленд – 3. После прихода Джеймса к власти, Роберт Сэсил и Генри Говард исключили из борьбы за близость к королю Уолтера Рэли, Капитана королевской гвардии и Генри Брука (муж нашей Офелии), начальника «Пяти портов», который контролировал морские (а, значит, все) границы Англии. Эти двое были обвинены в заговоре и приговорены к казни, последовавшей, впрочем, через 15 лет. Сразу после того, как Рэли был заключен в Тауэр, Джеймс выпускает в свет эссе A Counterblast to Tobacco (Против табака) – первое печатное заявление о вреде курения. Напомним, что Рэли был тем человеком, что привил Англии американскую любовь к курению. Несмотря на это, Рэли, сидя в Тауэре, был учителем сына Джеймса, принца Генри – папа доверял пирату и чернокнижнику, другу атеиста Марло. И это странно – хотя бы потому, что Джеймс выступал против магии, и в 1589 году казнил группу «ведьм», якобы покушавшихся на его королевскую жизнь. В своем труде Daemonologie (1597) на основе Святого писания он доказывает, что именно женщина в первую очередь подвержена служению дьяволу, и ведьм нужно предавать любым видам казни. К мужчинам Джеймс, как известно, был более милостив – даже к таким как Рэли.

Возвращаясь к Демонологии, отметим, что этот труд интересен для нашего исследования еще несколькими моментами. Взять хотя бы форму – в этой книге Джеймс построил изложение как диалог, который ведут Epistemon (учитель, наставник) и Philomathes (любитель знания). Любитель задает вопросы, учитель отвечает и поучает – прямо как два клоуна на кладбище. Разве что учитель в конце не посылает ученика за водкой в лавку Йогена. Но наш автор Шекспир так шутит. Однако он не шутит, влагая в уста могильщику следующее:

O a pit of Clay for to be made

(О, яма/ловушка из глины уже готова)

for such a guest is meet

(такому/подобному гостю подобающая)

А в Демонологии Эпистемон рассказывает Филомату, как изощряются слуги дьявола в колдовстве, наведении порчи – для этого дьявол учит их создавать изображения человека из воска или глины – to make Pictures of waxe or clay. Мы вполне можем принять a pit of Clay (ловушку/западню из глины) за то самое колдовское изображение человека, через которое на беднягу наводится порча, и о котором со знанием дела разглагольствует клоун Джеймс. Он роет могилу, или, что одно и то же, готовит для Елизаветы западню – восковую, глиняную или политическую.

Он знает еще немало интересного о темных силах и о методах борьбы с ними. В Демонологии появляется и так давно интересующая нас вода. Оказывается, эта вода есть элемент действительно одушевленный! С ее помощью очень просто вывести на чистую воду (!) поклонников дьявола. Для этого нужно всего-навсего бросить подозреваемого в воду – пусть попробует поплыть по лону вод. И Джеймс-Эпистемон уверяет любознательного Филомета, что the water shal refuse to receive them in her bosom, that have shaken off them the sacred Water of Baptisme, and wilfullie refused the benefite thereof (эта вода откажется принять их в свое лоно, вытолкнет их священная Вода Крещения и умышленно откажется помогать им). Именно так, а не иначе! Но верен этот способ, или нет, высказывание короля-демонолога может сыграть важную роль в нашем расследовании. Теперь мы можем, пусть и с осторожностью, отнести рассуждения о воде, утопившей великую женщину, к самому королю Джеймсу, мастеру темных дел (gravemaker). Это вовсе не наше предвзятое мнение об уважаемом короле – так его выставляет автор, г-н Шекспир – видимо на то были свои причины. Не зря же клоун-могильщик изрекает следующую мысль: 3215-7 …great folke should haue countnaunce in this world to drowne or hang tho(-,e) selues (…великие люди имеют разрешение в этом мире топить или вешать себя). «Себя» здесь можно прочитать как «друг друга». Раз королю, как великому человеку дано божественное право устанавливать законы, то он имеет право и утопить великую женщину, не так ли?

Что касается мнения о короле шотландском и английском, то в нашем распоряжении есть высказывание другого короля, известного нам Генри IV Французского. Это он сказал о Джеймсе: «Самый ученый дурак в христианском мире». Наверное, Шекспир обозначил Джеймса как clowne, следуя этому определению. Нужно учесть также сходство слов clowne и crowne (корона). Но есть еще одна причина. Clowne помимо шута, клоуна означает и неотесанный парень, деревенщина, простолюдин. В связи с этим можно упомянуть слухи о рождении короля Джеймса. (Мы имеем право опираться на слухи, поскольку ведем не историческое расследование, и выясняем не то, как случилось на самом деле, но как случилось по версии Шекспира – а он имел право использовать слухи и сплетни в качестве материала для своего творчества). Лоуренс Джеральд (Lawrence Gerald for the Shakespeare Roundtable at the Beverly Hills Library on December 7, 1996) предполагает, что Джеймс вовсе не был сыном Марии Стюарт. Настоящий ее сын якобы умер при родах, но Марии нужен был наследник для укрепления своей позиции перед Елизаветой, и умершего младенца подменили только что рожденным сыном лорда Мара (Mar). В 1830 году рабочие, разбирая стену в палате королевы Шотландии в Эдинбургском замке, обнаружили маленький дубовый гроб, в котором был мумифицированный труп мальчика, обернутый в шелковые и золотые одежды с инициалом J (London Sunday Dispatch Oct 23, 1938). Сообщается, что Джеймс не имел сходства со Стюартами, но был очень похож на лорда Мара. Некоторые близкие королю люди знали о его тайне. В частности, один из его фаворитов, Роберт Карр граф Сомерсет, когда его привлекли к суду за убийство Томаса Овербери, якобы пригрозил раскрыть эту тайну, и Фрэнсису Бэкону пришлось уговаривать его не делать этого в обмен на прощение. Сомерсет был помилован, но провел в тюрьме шесть лет. В качестве доказательства подмены приводят и мнение о странном поведении Джеймса в случае с казнью Марии Стюарт – он не предъявил Елизавете никаких претензий, более того, якобы выторговал преемственность трона в обмен на обещание закрыть глаза на казнь матери. Добавим, что в 1586 году Мария лишила сына наследства за то, что он отказался от союза с папой римским и перешел на сторону Елизаветы.

Однако с преемственностью Елизавета обманула своего племянника. Несмотря на то, что заинтересованный Роберт Сэсил подтвердил жест умирающей Елизаветы в пользу Джеймса, есть обратные свидетельства. Елизавета Говард, леди Соутвелл, присутствовавшая на этой церемонии, сообщает, что при имени Джеймса королева не подала никакого знака. А лорд Beauchamp передает более ранние слова Елизаветы: I will have no rascal's son in my seat (Я не желаю видеть на моем месте сына мошенницы). Слухи о незаконнорожденности Джеймса пересекли границы Англии. Наш знакомый юморист Генрих IV, называл Джеймса Соломоном, сыном Давида, имея в виду Дэвида Риччо, убитого ревнивым Генри Дарнли, официальным отцом Джеймса.

В заключение вернемся к Воде – ее роль в сцене на кладбище не ограничивается утоплением королевы. (Кстати, с точки зрения демонолога Джеймса, если человек, к которому пришла вода, утонул, то он чист перед Богом, поскольку Вода крещения не отвергла, не оттолкнула его!) Давайте перейдем к еще одному персонажу, который неявно присутствует в пьесе, и который, в отличие от утонувшей великой женщины, находится с водой в довольно напряженных отношениях. Этот персонаж – последний в нашем расследовании, но, возможно, самый важный.

III. ПОЭТ С ВОДОУПОРНОЙ ШКУРОЙ

Во второй части, исследуя сцену на кладбище, мы пропустили очень интересный эпизод. Гамлет задает шуту вопрос: сколько времени человек пролежит в земле, пока не сгниет? И могильщик отвечает: дольше всех пролежит кожевник (Tanner) – лет девять. На вопрос Гамлета, почему именно кожевник, шут-могильщик отвечает:

3359-61 Why sir, his hide is so tand with his trade, that a will keepe out water a great while; & your water is a sore decayer of your whorson dead body...

(Оттого, сэр, что его шкура так продублена его ремеслом, что будет сохранять от воды длительное время; а ваша вода есть сильный разрушитель вашего незаконнорожденного мертвого тела...)

Вторая часть фразы с этим your может означать отвлеченную воду и отвлеченное мертвое тело, но может относиться и к Гамлету, с которым разговаривает могильщик. Во втором случае – это предупреждение незаконнорожденному Гамлету, что его тело, в отличие от тела кожевника, вода разрушит быстро. Если могильщик – Джеймс, то незаконнорожденность Гамлета-Эссекса в его устах более чем понятна.

Чтобы лучше понять отношения воды и кожевника, нам следует выяснить, кто этот кожевник. Альфред Барков абсолютно естественно предположил, что речь здесь идет о поэте и драматурге Кристофере Марло (Christopher Marlowe). Простой расчет показывает – со времени смерти Марло (1593 год) до момента регистрации «Гамлета» (1602 год) прошло ровно девять лет, и эта фраза могильщика является лишним подтверждением тому, что Марло (сын сапожника-дубильщика) не умер.

В «Гамлете», как мы помним, есть неоднократные упоминания текстов и переводов Марло. Овидий, «Фарсалия» Лукана, «Дидона – царица Карфагена», и другие аллюзии, отсылают нас к погибшему в 1593 году поэту, ровеснику «страдфордского» Шекспира. Марло незримо присутствует в «Гамлете». Но в сцене на кладбище он появляется «лично». И хотя представляет его череп кожевника, зато примечание о том, что тело его не подвергается тлению вот уже девять лет, заставляет нас обратиться к биографии Кристофера Марло.

На Западе существует обширная литература о Марло – о его жизни и творчестве, о его смерти – настоящей или мнимой, – и о его вероятном авторстве шекспировского канона. Наше изложение будет ориентироваться на сведения из работ двух, наиболее объективных на наш взгляд исследователей – Питера Фарея (Peter Farey) и Джона Бэйкера (John Baker). После краткого биографического обзора мы вернемся на кладбище, чтобы добыть из его могил еще один интересный факт, который многое скажет нам об истинном авторе этой загадочной пьесы.

Итак, историкам известно о Марло следующее. Он родился в городке Canterbury (графство Кент) в 1564 году. Известна дата его крещения – 26 февраля, а рождение помещается в промежуток между 15 января и 25 февраля. Его отец, Джон Марло был мастером цеха сапожников и дубильщиков, имел от своей жены Кэтрин Артур шестерых детей, среди которых Кристофер был старшим (первый ребенок Джона и Кэтрин, девочка, умерла в младенчестве).

14 января 1579 года Кристофер был принят в King's School (Школа Короля). Особенность приема была в том, что кандидат в школяры должен был не только читать и писать, но и владеть латынью! Это значит, что Кристофер к моменту поступления уже получил необходимое начальное образование. В школе юный Марло проявил немалые способности к пению, языкам, стихосложению, и был отобран для обучения в Кембридже. Отбор мальчиков производил Джонатан Паркер, сын Архиепископа Кентерберийского Мэтью Паркера. Уже в конце 1580 года Марло покинул Кентербери и отправился в Кембридж. Он был зачислен в кембриджский Колледж Тела Христова (Corpus Christi College) 17 марта 1581 года. Одновременно с ним начал свое обучение в Кембридже и Роберт Сэсил. Марло и Сэсил были старше своих 14-15-летних сокурсников, и это могло сблизить их. В исторических источниках не зафиксировано их дружбы, но вот сотрудничество не подлежит сомнению. Дело в том, что отец Роберта Уильям Сэсил, лорд Берли уже в то время обладал широкой шпионской сетью, которая вела свою информационно-подрывную деятельность в стане католической Контрреформации. В Сети была хорошо налажена работа по воспитанию квалифицированных кадров. Особое внимание уделялось талантливым мальчикам из семей ремесленников. Обычный путь в разведчики: посыльный – Школа Короля – Кембридж. Так что Марло поступил в Кембридж именно «по направлению» разведки лорда Берли. Об этом говорит и вся скупая на факты история его обучения.

В каждом учебном году студент Марло подолгу отсутствовал на занятиях. В 1584 он стал Бакалавром Искусств, но когда подошло время получать степень Магистра, кембриджское начальство вдруг заартачилось. Ссылались на большие пропуски, и на слухи о том, что Марло собирается поступить в Католический колледж в Реймсе, откуда выходили католические священники, работающие потом для подрыва протестантизма в Англии. И тут случилось совсем не рядовое событие. В университет пришло письмо из Тайного совета. В нем говорилось, что Марло вовсе не имел намерений уйти в Реймс, но во всех своих действиях руководствовался благородной целью служения Ее величеству. Поэтому следует развеять негативные слухи и способствовать Марло в получении степени. Ее величество будет недовольна, если те, кто не осведомлен об этих государственных делах, попытаются опорочить ее верного слугу. Письмо было подписано Архиепископом Витгифтом, Лорд-Канцлером Хаттоном, Лордом Казначеем Берли и другими высокопоставленными лицами государства. После такого окрика степень Магистра была присвоена Марло.

Для нас же это письмо является важнейшим свидетельством того, что уже с первого года обучения в университете Марло выполнял секретные поручения государственной важности. Есть некоторые сведения, проливающие свет на первые годы жизни Марло после университета. Бесс Талбот, графиня Шрусбери (Bess Talbot, C. Shrewsbury), в 1592 году пишет лорду Берли, что Марло, «сопровождающий и читатель» (attendant and reader) ее внучки, очень много претерпел за те три с половиной года, как он покинул университет, и его нужно достойно вознаградить. Графиня жалуется, что теперь ей будет трудно подыскать достойную замену «этому Марло».

Чтобы стал понятен характер задания, которое Берли поручил молодому Марло, достаточно сказать, что внучкой графини Шрусбери была Арбелла Стюарт, двоюродная сестра короля Джеймса и первая по крови наследница английского престола! Вот с кем проводил свои первые годы после университета Марло, вот кого обучал он стихосложению и языкам. Конечно, он не был просто домашним учителем – главный опекун страны Берли приставил его, чтобы охранять сироту Арбеллу от ненужных контактов, попросту присматривать за ней.

Конечно, он не проводил свое время только с Арбеллой. В 1589 следы Марло обнаруживаются в Лондоне, рядом с театрами «The Theather» и «The Curtain». Он уже известен как автор первой части «Тамерлана» (сегодня считается, что эта пьеса основана на дипломатических сведениях о русском царе Иване Грозном). Однако в печати его работы еще не появились (во всяком случае, История таких сведений не сохранила). Они не будут опубликованы при его жизни.

В сентябре 1589 Марло арестован за участие в драке, в которой был убит некий Уильям Брэдли, уличный хулиган. Правда, убил его «в самозащите» драматург Томас Уотсон, друг Марло и Томаса Уолсингема. Оба «самозащитника» были отпущены.

Январь 1592 – Марло арестован во Фландрии, во Флэшинге, по обвинению в чеканке золотых монет (каралось смертью). Губернатор этого английского гарнизонного города Роберт Сидней высылает Марло в Англию с сопроводительным письмом к Берли.

Май 92 – арест за «угрожающее поведение».

Сентябрь 92 – арест за нападение на некоего Уильяма Коркина.

Все эти «приводы» остались для Марло без последствий – его всегда вызволял могущественный шеф лорд Берли. Но вот наступил переломный 1593 год. На стенах лондонских зданий появились плакаты, протестующие против присутствия в городе фламандских беженцев-протестантов. На одном из плакатов была особенно подстрекательская поэма в 53 строки белого стиха за подписью «Тамерлан». Тайный совет начал действовать. Похоже, что дознаватели знали, кого искать. 12 мая был арестован и подвергнут пыткам Томас Кид, в комнате которого нашли еретическую рукопись. Она представляла собой конспект декларации взглядов священника Джона Ассшетона, который в 1549 году заявил, что Христос был не Богом, но всего лишь человеком. Под пытками Кид признался, что рукопись принадлежит Марло, с которым он жил два года в одной комнате. Кид рассказал, что Марло всегда в разговорах надсмехался над божественными писаниями, опровергал то, что говорили пророки и святые, заявлял, что способен привести более веские доводы в пользу атеизма, чем любой из священников в защиту своей религии. Он говорил также, что Иоанн и Христос были любовниками.

18 мая Тайный совет выпустил приказ об аресте Марло. 20 мая он был арестован в доме его начальника и друга Томаса Уолсингема. Но… Человек, арестованный по столь страшным обвинениям, как атеизм, гомосексуализм, фальшивомонетничество, был почти сразу же отпущен под залог с «подпиской о невыезде». Через несколько дней в Тайный совет поступил донос от некоего Ричарда Бэйнса. Это сочинение интересует нас в первую очередь не как донос, но как информация об отношении Марло к религии и его знаниях. Приведем его с некоторыми сокращениями:

«Примечание, содержащее мнение относительно некоего Кристофера Марли, относительно его мерзких суждений о религии и презрения к слову Божьему, о том, что индусы и многие древние авторы писали уже около 16 тысяч лет назад, тогда как Адам жил всего лишь шесть тысяч лет назад. Он заявил, что Моисей был всего лишь фокусником, и что один Хэриот, человек сэра У. Рэли, может сделать больше, чем он… Что религия была создана, чтобы держать человека в страхе. Что Моисей принес все свои знания из Египта, чтобы злоупотреблять ими среди евреев, грубых и невежественных. Что Христос был ублюдком, а его мать – шлюхой. Он был сын плотника, и евреи, среди которых он родился, распяли его потому, что знали, кто он и откуда произошел. Что Христос более заслужил смерть, чем Варрава, и евреи сделали хороший выбор, хотя Варрава был вор и убийца. Если и есть другой бог или другая религия, то это – папизм (католицизм – И. Ф.), в котором божественные службы выполняются с большим количеством церемоний, пением и так далее. Все протестанты – унылые ослы. Если бы он писал новую религию, он бы справился, применив много превосходных методов, – а Новый Завет очень грязно исполнен… Иоанн – любовник Христа (bedfellow), и они были грешниками Содома… Также он (Марло) имеет право чеканить свою монету как королева Англии…»

Последнее, скорее всего, Марло высказал шутя, процитировав Горация, который говорил, что поэт имеет право чеканить свою монету. Хотя, как мы помним, это право Марло воплощал в жизнь. Упоминание о Рэли и его человеке Хэриоте (Thomas Harriot) очень важно. Марло был членом узкого круга людей, подобия клуба под названием School of Night (Школа Ночи). В него входили Генри Перси (граф Нортамберленд), Уолтер Рэли, ученый Томас Хэрриот, Марло, Чапмэн, некоторые другие известные люди. Сведения об этом кружке очень скудны, известно лишь, что всех его членов объединял интерес к научному познанию мира. Томас Хэрриот переписывался с Кеплером, строил телескопы (которые в своем завещании он передал Генри Перси), вел астрономические наблюдения независимо от Галилея, и сегодня считается крупнейшим ученым того времени. Нортамберленд имел прозвище «Граф Волшебник» за свои таинственные занятия химией. Даже в Тауэре, куда он попал в 1606 году по подозрению в участии в «Пороховом заговоре» против Джеймса, граф продолжал заниматься наукой вместе с «сидельцем» Рэли.

Ссылки в доносах на Рэли были очень опасны для всего этого круга. В случае ареста Марло мог дать показания, и тогда всем грозило обвинение в атеизме. Это дает повод некоторым исследователям подозревать, что преследование Марло организовал граф Эссекс, противник Рэли, чтобы получить на своего врага компромат. Мы же воздержимся от скорых выводов.

Итак, обвинения были очень серьезны, и Марло должны были арестовать вновь. Но через три дня, после того, как донос Бэйнса поступил в Совет, произошло событие, закрывшее дело Марло. Согласно следственному протоколу и показаниям свидетелей, 30 мая 1593 года в доме Элеоноры Булл в Дептфорде (портовый город в графстве Кент) встретились Кристофер Марло, Инграм Фризер (Ingram Frizer), Николас Скерес (Nicholas Skerec) и Роберт Поли (Robert Poley). Они погуляли в саду, потом пообедали вместе. Ближе к вечеру между ними вспыхнула ссора – Кристофер Марло выхватил из-за пояса Фризера кинжал и нанес Фризеру режущую рану головы. Фризер, обороняясь, отобрал кинжал и воткнул его чуть выше правого глаза Марло, отчего последний мгновенно скончался.

Особенности ситуации следующие. Так как все это произошло в радиусе менее двадцати миль от королевского двора, который в это время располагался в Nonsuch Palace в 13-ти милях от Дептфорда, то убийство попадало в ведение королевского следователя (coroner). Им был друг лорда Берли Уильям Данби. По закону он должен был вести следствие вместе со следователем графства Кент, но провел его один. Тело убитого было похоронено на кладбище св. Николая уже на следующий день в безымянной могиле. Фризер был арестован, но через четыре недели отпущен.

Инграм Фризер был коллегой Марло, и работал на Томаса Уолсингема. Николас Скерес служил графу Эссексу, вернее, руководителю его разведки Энтони Бэкону. Роберт Поли был самым опытным шпионом, участвовавшим еще в раскрытии «заговора Бабингтона» (и даже «дружил» с Бабингтоном) – он состоял на службе у Роберта Сэсила (по другим источникам – у Эссекса – и думаю, он реально мог быть слугой двух господ). Таким образом, участниками и свидетелями убийства стали представители главных разведок Англии, принадлежащих при этом разным политическим фракциям! И ни одной из этих фракций не было выгодно отдавать Марло на суд Тайного совета. Как, впрочем, и убивать. Незадолго до «убийства» Берли планировал отправить Марло к шотландскому королю Джеймсу, который любил красивых поэтов-мужчин.

«Дело» на Марло завела третья сила – религиозная фракция Тайного совета под началом Архиепископа Витгифта, которому Марло, популярный драматург, имевший право как провокатор Берли вести католическую и атеистическую пропаганду (пользуясь такой «крышей», вел он ее, видимо, искренне) давно стал мешать. В то время церковь еще не оставила полностью свои инквизиторские замашки и Марло грозила смерть – его однокашник по Кембриджу, священник Джон Пенри был повешен менее чем за сутки до убийства Марло в двух милях от Дептфорда. Место его захоронения не зарегистрировано, и вообще, казнь была так обставлена, что дает возможность подозревать подготовку подмены. Смерть Пенри также была в ведении Уильяма Данби. Сторонники мнимой смерти Марло считают, что тело Пенри было доставлено в Дептфорд и предъявлено с раной на лице в качестве трупа Марло.

Известно также, что в день убийства рядом с Дептфордом находился Николас Фаунт, земляк и старший товарищ Марло, секретарь Берли – он готовил к отправке на материк группу английских шпионов (иными словами, корабль был готов).

Нелишне упомянуть, что Элеонора Булл, в доме которой произошло убийство, была кузиной лорда Берли, и ее дом был своего рода явочной квартирой. Сын Элеоноры Натаниэль учился вместе с Марло в Школе Короля.

Так таинственно закончилась первая жизнь Кристофера Марло – шпиона и драматурга. О второй его жизни сведения, конечно, намного беднее, но они есть.

IV. ЧЕЛОВЕК С ГОЛОВОЙ БАБУИНА

В середине 1595 года Энтони Бэкон устраивает safe house (безопасный дом) для агента, возвращающегося в Англию. Бэкон находит этому человеку место наставника для сына Джона Харрингтона. На следующий год этот агент вернется за границу, чтобы обеспечивать информацией графа Эссекса. В архиве Энтони Бэкона сохранились бумаги этого господина, который проходит под фамилией Le Doux. Имеется список книг из так называемого «сундука Ле Дукса» – в нем 56 книг на латинском, французском, итальянском, испанском, письма, кодовая книга. Здесь словари, книги по медицине, истории, философии, поэзии – достаточно сказать, что в сундуке Ле Дукса были источники 2/3 всех пьес Шекспира! Там же находилась рукопись первых десяти «Эссе» Бэкона, которые еще не были изданы.

Питер Фарей провел тщательное изучение этого следа, и, нашел некоторые доказательства, что господина Ле Дукса можно с большой уверенностью идентифицировать как Марло. Кроме писем и книг, одно из оснований – само необычное имя, и восковая печать с именем Lois Le Doux и изображением человека с головой бабуина. Голова бабуина может означать Тота, египетского бога мудрости, изобретателя письма. С другой стороны, французские гугеноты изображались с головами бабуинов. Исследуя Международный Генеалогический Индекс, Фарей обнаружил в Англии того времени только одного человека по имени Луи Ле Дукс – из семьи бежавших из Франции гугенотов, он был ровесником Марло и жил в Кентербери! В пьесе Томаса Деккера The Pleasant Comedy of Old Fortunatus, поставленной в 1599 году труппой Лорда-Адмирала, есть упоминание этого имени вместе со ссылками на «Тамерлана» и «Дидону» Марло

Следующее свидетельство – появление человека по имени Кристофер Марло в Вальядолиде (в то время испанской столицы) зафиксировано 30 мая 1599 года.

В агентурном донесении Роберту Сэсилу в июле 1602 года сообщается, что в Вальядолиде замечен священник, назвавший себя бывшим магистром искусств Тринити колледжа в Кембридже Кристофером Марлором (Kristopher Marlor). Однако, проверка показала, что этот однофамилец умер в 1596 году, существует завещание с собственноручной подписью Kristopher Morley. Самое интересное, что это завещание засвидетельствовал Hughe Holland – тот самый Хуго Холланд, который потом напишет одно из посвящений в шекспировском Фолио!

А в 1603 году этот священник засветился уже в Англии – Роберту Сэсилу был представлен счет из тюрьмы Gatehouse за содержание в течении 7 недель и 2 дней priest Kristopher Marlow alias John Mathews (священника Кристофера Марло по кличке Джон Мэтью). «Джон Мэтью» напоминает об отце и сыне Мэтью и Джонатане Паркерах из Кентербери.

Теперь коротко о том, что касается «жизни после смерти» Марло в творчестве. Как мы уже говорили, до 1593 года произведения Марло не публиковались. Вот список известных нам публикаций:

1594 The Tragedie of Dido – by Christopher Marlowe

1594 Troublesome Reign and Lamentable Death of Edward II – By Chris. Marlow Gent.

1600 Lucans First Book Translated Line for Line – by Chr Marlowe

1598 Hero and Leander – Begun by Christopher Marloe, finished by George Chapman

1604 The Tragical History of D.Faustus – by Ch. Marl.

Undated The Massacre at Paris – by Christopher Marlow

1633-The Famous Tragedy of The Rich Jew of Malta – by Christopher Marlo

В этом списке отсутствуют вышедшие в 1599 году переводы «Элегий» Овидия. Сразу же после выхода они были осуждены церковью и публично сожжены.

Как видим, книги Марло начали выходить с 1594 года. А вот имя Шекспира (Shake-speare – Потрясающий копьем) появилось в печати спустя десять дней после смерти Марло. Поэма Venus and Adonis (Венера и Адонис) Шекспира, «первенец его фантазии», была посвящена графу Саутгемптону. Особенность этого издания в том, что имя автора напечатано на листе, который был вставлен уже после набора. Об этом говорит то, что оборотная страница, и страница второй половины вложенного листа были чисты. Такое могло произойти только в случае скоропалительной замены. Этот же прием был повторен и с вышедшей годом позже Rape of Lucrec (Изнасилование Лукреции).

Поэма Марло «Геро и Леандр» вышла спустя пять лет после смерти автора, но в этой поэме уже в первых строках содержится информация о поэме Шекспира:

Her wide sleeves green, and bordered with a grove,

(Ее (Геро – И. Ф.) широкие рукава зелены и окаймлены рощей,)

Where Venus in her naked glory strove

(Где Венера в ее обнаженном тщеславии старалась)

To please the careless and disdainful eyes

(Угодить небрежным и презрительным глазам)

Of proud Adonis, that before her lies.

(Гордого Адониса, перед ней лежащего/лгущего.)

Здесь сказано, что пейзаж, в котором протекает действие «Венеры и Адониса» – всего лишь вышивка на рукавах одежды Геро.

В связи с первым печатным упоминанием Шекспира вернемся к первому косвенному упоминанию имени Шекспира в 1592 году. Роберт Грин писал:

There is an upstart crow, beautified with our feathers, that with his Tygers heart wrapt in a Players hide supposes he is as well able to bombast out a blank verse as the best of you; and, being an absolute Johannes Factotum, is in his own conceit the only Shake-scene in a country.

(Здесь есть выскочка ворона, украшенная нашими перьями, которая с его тигриным сердцем, обернутым в шкуру актера/игрока, полагает, что он также способен к возвышенности белого стиха, как лучшие из вас; и, будучи абсолютным Джоном Мастером на все руки, есть в его собственном тщеславии единственным Потрясателем сцены в стране).

Fac+totum по-латыни имеет много значений – делающий все, породивший все, пишущий все, заработавший все – получаюший все, наконец. Джон Получающий все. Пьеса Марло «Трагическая история Доктора Фауста» была написана в 1589 году, исполнялась Людьми Лорда-Адмирала, была переработана в 1592 году. Faustus (однокоренное с faveo) означает счастливый, желающий, стремящийся. Имеют ли сходство Джон Счастливый и Джон Получающий все? Вероятно, нет. Но, с учетом других фактов – вероятно, да.

Что касается «Венеры и Адониса», то в посвящении Саутгемптону Шекспир так назвал свое первое сочинение: the first heir of my invention. Не знаю, как это понимают англичане, но в переводе на русский эта фраза всегда звучит как первенец моей фантазии. На самом деле точный перевод следующий: первый наследник моего изобретения/выдумки/вымысла/измышления.

Мы не будем здесь приводить все доводы в пользу уравнения Марло = Шекспир – западными исследователями накоплено достаточно много параллелей и прямых повторов между творчеством Марло и Шекспира. Но стоит упомянуть работу американского физика T. Mendenhall, считавшего, что стиль каждого автора так же неповторим, как и отпечатки его пальцев. В основу своего метода Менденхалл положил количество букв в словах, которые использовал писатель – оказалось, что у каждого писателя выстраивается особенная кривая на частотном графике использования одно, двух, трех и n-буквенных слов. Интересно то, что бэконианцы попытались этим методом доказать авторство Фрэнсиса Бэкона, но расхождение оказалось очень велико. В то же время кривые Марло и Шекспира полностью совпали. Более того, выяснилось, что графики трагедий и комедий Шекспира не совпадают – иными словами, их писали разные люди! (график Марло идентичен графику Шекспира-трагика). Как тут не вспомнить постоянно повторяемое восклицание о великом словаре Шекспира – 21000-22000 слов – тогда как у самых известных поэтов того времени потолок был 7500 слов. После стилометрических исследований Менденхалла становится ясным (если верить этим исследованиям), что авторство пьес тоже делят между собой несколько человек. (

V. СТРАСТНЫЙ ПАСТУХ И УНЫЛЫЙ ПОЭТ

В добавление к чужим находкам и выводам относительно «жизни после смерти» Марло, хочется сделать и свои небольшие наблюдения. Вспомним Грустного (или унылого) пастуха-поэта из пьесы Бена Джонсона. Кто же он, этот Eglamour, тоскующий по своей древесной нимфе Earine? Может быть, есть убедительные, документально подтвержденные свидетельства о реальном прототипе нашего плачущего пастуха – я ими не обладаю. Имя Eglamour нам не помощник – его можно прочитать как E (ex)-glamour – бывшее очарование; можно с натяжкой как Eagle amour – любовь орла – и последнее отправляет нас к мифу о Юпитере, который, приняв облик орла, украл своего любимца, мальчика Ганимеда, ставшего виночерпием при царе богов. У Марло есть поэмка «Юпитер и Ганимед», но это похоже на обыкновенное совпадение. Зайдем с другой стороны.

Пересмешник Джонсон, откровенно конкурировавший с «Шекспиром», выставил Игламура в довольно идиотском виде. Унылый пастух, зовущий свою возлюбленную – откуда мог взяться этот образ? Вполне возможно, что Джонсон оттолкнулся от известного стихотворения Марло, которое называлось The Passionate Shepherd to His Love (Страстный пастух к его возлюбленной). На это указывает и строка из пролога джонсоновской пьесы: «…in one Man As much of sadnesse showne, as Passion can» (…в одном человеке показано так много уныния, как это может страсть). Нельзя не заметить, что Джонсон довольно искусственно соединил в одной строке слова-антиподы – уныние и страсть.

Приведем это стихотворение Марло:

COME live with me and be my love,

And we will all the pleasures prove

That valleys, groves, hills, and fields,

Woods or steepy mountain yields.

And we will sit upon the rocks,

Seeing the shepherds feed their flocks,

By shallow rivers to whose falls

Melodious birds sing madrigals.

And I will make thee beds of roses

And a thousand fragrant posies,

A cap of flowers, and a kirtle

Embroidered all with leaves of myrtle;

A gown made of the finest wool

Which from our pretty lambs we pull;

Fair lined slippers for the cold,

With buckles of the purest gold;

A belt of straw and ivy buds,

With coral clasps and amber studs:

And if these pleasures may thee move,

Come live with me and be my love.

The shepherds' swains shall dance and sing

For thy delight each May morning:

If these delights thy mind may move,

Then live with me and be my love,

Вот подстрочный перевод (напомню – наши задачи далеко не поэтические):

Живи со мной и будь моей любовью,

И мы все удовольствия испытаем,

Которые долины, рощи, холмы, и поля,

Леса или крутые горы приносят.

И мы будем сидеть на камнях,

Наблюдая, как пастухи питают/пасут их стада,

Возле мелких рек, к которым спускаются

Мелодичные птицы петь мадригалы.

И я буду делать тебе постели из роз

И тысяч ароматных букетов,

Шляпку из цветов, и платье

Все расшитое листьями мирта;

Платье, сделанное из самой прекрасной шерсти,

Которую от наших симпатичных ягнят мы получим;

Прекрасные на подкладке туфли для холода,

С застежками самого чистого золота;

Пояс из соломы и цветков плюща,

С коралловыми пряжками и янтарными запонками:

И если эти удовольствия могут тебя подвигнуть,

Живи со мной и будь моей любовью.

Пастухи-обожатели будут танцевать и петь

Для твоего развлечения каждое майское/весеннее утро:

Если эти удовольствия твой разум могут подвигнуть,

Тогда живи со мной и будь моей любовью.

Честно говоря, я привел это стихотворение не в доказательство того, что Унылый пастух Игламур есть Страстный поэт Марло. Этого доказать невозможно – остается лишь гадать на сравнениях. Хочется вспомнить о «переписке» двух поэтов – Марло и Рэли. Одно послание – от Марло – мы только что прочитали. Второе послание – от Рэли своему «мертвому» другу Марло – появилось спустя 7 лет после смерти Марло, в 1600 году. Это стихотворение называлось The Nymph’s Reply to the Shepherd (Ответ нимфы Пастуху). Его современный вариант, подчищенный и подправленный редакторами-доброхотами приводить нет смысла, потому что после исправлений, в этом послании не осталось того смысла, который хотел передать его автор. Приведем текст Уолтера Рэли без поздних правок, но с небольшими сокращениями:

IF all the world and love were young,

And truth in every shepherd's tongue,

These pretty pleasures might me move

To live with thee and be thy love.

<…>

A honey tongue, a heart of gall,

Is fancy's spring, but sorrow's fall,

Thy gowns, thy shoes, thy beds of roses,

Thy cap, thy kirtle, and thy posies

Soon break, soon wither, soon forgotten –

In folly ripe, in reason rotten.

Thy belt of straw and ivy buds,

Thy coral claps and somber studs,

All these in me no means can move

To come to thee and be thy love.

But could youth last and love still breed,

Had joys no date nor age no need,

Then these delights my mind might move

To live with thee and be thy love.

Вот как приблизительно звучит ответ нимфы пастуху по-русски:

Если бы весь мир и любовь были молоды,

И правда в языке каждого пастуха/поэта,

Эти симпатичные удовольствия могли бы меня подвигнуть

Жить с тобой и быть твоей любовью.

<…>

Медовый язык, желчное сердце,

Есть воображение весны, но страдание осени,

Твое платье, твои ботинки, твои постели роз,

Твоя шляпа, твой сюртук, и твои букеты

Скоро разорвутся, скоро обветшают, скоро забудутся –

В грешной зрелости, в причине гниения.

Твой пояс из соломы и цветов плюща,

Твой коралловый триппер и мрачная/темная сыпь,

Все это не способствует тому, чтобы

Прийти к тебе и быть твоей любовью.

Но может молодость кончится, и любовь еще возродится,

Радуясь тому, что не нуждается ни во времени, ни в возрасте,

Тогда эти удовольствия мой разум могли бы подвигнуть

Жить с тобой и быть твоей любовью.

В этих строках (выделены мною курсивом) Рэли не скрывает раздражения и язвительно переиначивает слова Марло – clasps (пряжки) на claps (хлопать, триппер), amber (янтарный) на somber (темный, мрачный) – именно эти слова современные редакторы, не решившись трактовать их в тех значениях, которые имел в виду Рэли, вернули к написанию Марло. В данном исследовании такой пуританизм явно лишний: выносить моральные оценки не является нашей целью. В те бедные на медикаменты времена болезни Венеры были непременными спутниками не только поэтов и художников, но и королей. Перекличка двух стихотворений показывает также, что дружеские отношения Рэли и Марло явно испортились к 1600-му году. Вероятно, они были уже в разных лагерях. Рэли был еще близок к Сэсилу, Марло же работал у Бэконов, в разведке Эссекса (что не исключает его сотрудничества и с прежним хозяином).

В том же 1600 году издатель Томас Торп (тот, кто в 1609 году представит читателю Сонеты Шекспира) выпускает перевод Марло первой книги «Фарсалия» Лукана. В посвящении Торп обращается к издателю Эдварду Блаунту:

Blount: I purpose to be blunt with you, and out of my dulnesse to encounter you with a Dedication in the memory of that pure Elementall wit Christopher Marlow; whose ghoast or Genius is to be seene walke the Churchyard in (at the least) three or foure sheets.

(Блаунт: я намерен быть тупым/прямолинейным с Вами, и с этой моей тупостью/прямолинейностью сталкиваю Вас с Посвящением памяти того чистого природного ума Кристофера Марло, чей призрак или Гений/дух виден прогуливающимся на Кладбище в (по-меньшей мере) трех или четырех саванах).

Конечно, здесь нет прямого указания на то, что Марло жив. Речь идет о том, что произведения Марло (похороненного на кладбище св. Николая) продаются на кладбище св. Павла, где тогда собирались книготорговцы (sheet означает помимо савана еще и лист, страница). Однако, книга, это не ежедневная газета, в которой нужно печатать подобные сообщения о продажах на сегодняшний день. А слово sheet может использоваться и в значении репутация, натура – и тогда посвящение выглядит как сообщение о живом Марло, который имеет, по меньшей мере, три или четыре биографии. Кстати, выделенные курсивом слова образуют связное предложение: Посвящение Кристоферу Марло, Гению Кладбища. Что бы это значило?

VI. ПРОДАВШИЙ ДУШУ

Но вернемся на то кладбище, где могильщик-Джеймс роет могилу королеве Елизавете. Его слова о воде, от воздействия которой Таннер защищен своим ремеслом, продубившим его шкуру, подтверждают репутацию Марло – безбожника и чернокнижника. Однако этим информация Джеймса о Таннере не исчерпывается. Самое интересное следует в этом же предложении. Через запятую могильщик продолжает:

...heer's a scull now hath lyen you i'th earth 23 yeeres.

Если поддаться традиционному взгляду, то и перевод будет традиционным – «здесь череп, пролежавший в земле 23 года». Но вот слово lyen (lien в современной транскрипции) выглядит подозрительно – особенно в сочетании с наречием now (теперь, сейчас). Дело в том, что глагол to lie (лежать) имеет формы lay, lain, lying – если же взять его в значении лгать, то добавляется форма lied.

Слово lyen (lien) – это юридический термин, означающий залог, заклад (слово, однокоренное со словом лежать). И тогда фраза выглядит совсем по-иному: «...Здесь череп, сейчас имеющий залог тебе в этой земле/стране 23 года». Кстати, неизвестный редактор Фолио 1623 года благоразумно исправил непонятный залог на has laine (уже лежит, пролежал).

Но можно интерпретировать слово heer's как созвучное heir (англ) или heres (лат) – наследник, владелец. Чтобы это не выглядело необоснованным допущением, сверимся с редакциями 1603 и 1623 годов – а там оно и дано в виде heres! Тогда фраза о кожевеннике обретает законченный вид:

«...Вода есть сильный разрушитель незаконнорожденного мертвого тела, владельца черепа, имеющего залог (тебе) в этой земле/стране 23 года».

Как вы уже догадались, речь идет о самом известном черепе в мире – черепе бедного Йорика. Могильщик называет его Kings Jester, что обычно переводят как королевский шут – но есть и другая интерпретация, основанная на устаревшем значении слова Jest – подвиг, сказание о подвигах. Значит, Йорик мог быть и сказителем о королевских подвигах, проще – поэтом, пишущим о великих деяниях королей. Классическое шекспироведение имеет своего кандидата – актера Тарлтона, коллегу шута Кемпа. Тарлтон умер в 1588 году, а в издании 1603 года сказано, что череп Йорика пролежал в земле дюжину лет. Но мы должны опираться на 23 года, а этот срок сразу опровергает «классические» догадки.

Итак, кожевник и эпический поэт Йорик, объединенные в одном предложении, оказались одним и тем же лицом, с которым были знакомы и шут (которому Йорик когда-то вылил на голову бутылку рейнского) и Гамлет (которого Йорик когда-то много раз катал на спине), и за которым даже после смерти числится некий залог. И этот загадочный срок – 23 года...

Как видим, шут не только раскрыл тайну мнимой смерти Марло, но и рассказал о том, что череп знаменитого Йорика, сказителя о королевских подвигах (можно вспомнить такие поэмы Марло как «Тамерлан Великий», «Эдуард II», «Парижская резня») – этот череп принадлежит все тому же Марло. Судя по пьесе «Эдуард II», Марло был хорошо знаком и с Джеймсом, и с нравами шотландского двора. Речь в пьесе идет о смене королевской власти только из-за того, что Эдуард II был гомосексуалистом и без памяти влюбился во француза Гевестона. Все требования лордов соблюдать приличия король оставлял без внимания, возвышая фаворита и обвиняя свою жену, королеву Изабеллу в измене. В связи с этим можно вспомнить многочисленных фаворитов короля Джеймса, которые, очевидно, влияли на государственную политику в Шотландии. Особенно показательна история с Георгом Вильерсом, графом Букингемским. Королю Джеймсу даже пришлось выступить в 1617 году перед Тайным советом, где он заявил с потрясающей откровенностью:

I, James, am neither a god nor an angel, but a man like any other. Therefore I act like a man and confess to loving those dear to me more than other men. You may be sure that I love the Earl of Buckingham more than anyone else, and more than you who are here assembled. I wish to speak in my own behalf and not to have it thought to be a defect, for Jesus Christ did the same, and therefore I cannot be blamed. Christ had John, and I have George.

(Я, Джеймс, не являюсь ни богом, ни ангелом, но человеком, подобным любому другому. Поэтому я действую подобно человеку и признаю, что люблю дорогих мне людей больше, чем иные. Вы можете убедиться, что я люблю графа Букингемского больше, чем кто-либо еще, и больше, чем вы, здесь собравшиеся. Я желаю говорить в собственную защиту и не считаю это испорченностью, поскольку Иисус Христос делал то же самое, и поэтому я не могу быть обвинен. Христос имел Иоанна, а я имею Георга).

Последние фразы – дословная выдержка из обвинений, выдвинутых против Марло. Вот вам и благочестивый король! Делать – делай, но зачем же декларировать свои убеждения, зная, что они попадут в Историю? Известно, что король Джеймс обвинял свою жену в изменах (что неудивительно при таком муже) и считал, что принц Генри (кареглазый, в отличие от голубоглазых короля и королевы) – не его сын. Когда Генри умер, королева Анна даже высказывала подозрение, что его отравил Джеймс, боявшийся растущей популярности юного принца. «Он похоронит меня живым» – говорил Джеймс о сыне.

Марло хорошо знал Джеймса – может быть, очень хорошо. Могильщик жалуется Гамлету на Йорика – мол, этот сукин сын «a pourd a flagon of Renish on my head once» (вылил кувшин рейнского на мою голову однажды). Действительно, шут мог проделать с королем такое. Однако вторые значения ключевых слов – pourd (щедро одарить, осыпать) и Renish (жарг. венерические язвы) – наводят на размышления о том, что Йорик-кожевник оставил у могильщика недобрые воспоминания вовсе не от вылитого на голову вина. Вот и Гамлета этот Йорик «катал на спине» и они целовались в губы. Прошу простить за непристойные предположения – ведь это всего лишь предположения – ни в коем случае не хочу разрушить привычное мнение о том, что Гамлет катался на спине Йорика, будучи маленьким целомудренным мальчиком.

Вернемся к теме таинственного залога.

Саму фамилию нашего драматурга – MARLOWE – можно прочесть как MARL (известковая глина, поэт. земля) и OWE – быть должным, иметь моральный долг, быть обязанным. Сравним:

Marl-owe = земля-быть в долгу

hath lyen you i'th earth – имеет долг тебе в этой земле.

Вряд ли это случайное совпадение. Ведь далее в сцене на кладбище обыгрывается глина, в которую после смерти превращаются и Александр и Цезарь, и которой «платают щели против зимних вьюг», точнее, «защищают страну от водного шквала/лжи». Автор настойчиво пытается сообщить читателю фамилию кожевника-эпического поэта, и уделяет этому так много места, что читатель просто вынужден обратить на это свое внимание.

Кроме слова залог указан и срок этого залога – 23 года. Значит, нам хотят сообщить еще что-то кроме имени.

В том же 1604 году была опубликована пьеса Марло The Tragical History of D. Faustus (Трагическая история доктора Фауста). Для исследователей «посмертной» жизни Марло она интересна тем, что в пьесе присутствуют отсылки к тем историческим событиям, которые случились после 1593 года. Нам же сейчас интереснее сделка, которую Фауст заключил с дьяволом. Вот окончание их договора (II, 2):

I, John Faustus, of Wittenberg, Doctor, by these presents do give both body and soul to Lucifer, Prince of the East, and his minister, Mephistophilis; and furthermore grant unto them, that twenty-four years being expired, the articles above written inviolate, full power to fetch or carry the said John Faustus, body and soul, flesh, blood, or goods, into their habitation wheresoever. By me, John Faustus.

(Я, Джон Фауст из Виттенберга, Доктор, на этих условиях отдаю тело и душу Люциферу, Князю Востока и его слуге Мефистофелю; и, кроме того, присовокупляю, что по истечении двадцати четырех лет при соблюдении вышеуказанных условий, предоставляю полную власть забрать или перенести упомянутого Джона Фауста тело и душу, плоть, кровь, а также имущество, в их обиталище, где бы оно ни было. Удостоверяю, Джон Фауст).

Итак, Фауст продает душу дьяволу – он оставляет ее в залог на 24 года, по истечении которых должен отправиться в ад, поскольку в таких делах выкупа не существует. Этот срок на год разнится с тем, что определен в «Гамлете». Единственный довод – если в двух книгах разных авторов, выпущенных в одном году, будет указан одинаковый срок в 23 или 24 года, для знающих людей это станет поводом для сравнений и далеко идущих выводов, чего авторы проекта стремились избежать. Но в любом случае, эти 23 или 24 года должны иметь свое объяснение.

Самая простая расшифровка: шпион Марло был завербован еще юношей – в Школе Короля или сразу после поступления в Кембридж – таковы были традиции Сети Берли-Уолсингема. С 1579 – 81 гг. до 1604 года минуло как раз 23 – 24 года, и мы определяем срок залога Йорика как время работы Марло в секретной службе, которой он продал душу и тело.

Кроме подтверждения (и то задним числом), что Марло и Йорик-кожевник – одно лицо, ничего интересного такая расшифровка нам не принесла. Рассмотрим второй, совсем неправдоподобный, но увлекательный вариант.

VII. ПОТРЯСАЮЩИЙ КОПЬЕМ

Имя «Шекспир» впервые появилось в печати в 1593 году. Актер и ростовщик Шакспер умер в 1616 году, после того, как его посетил поэт Бен Джонсон, и они вместе выпили вина. В свое время после попойки с Беном Джонсоном также скоропостижно скончался драматург Роберт Грин, посмевший обвинить «потрясателя сцены» Шекспира в плагиате. Арифметика проста: 1616 – 1593 = 23 года. Тогда получается, что в результате некоего таинственного договора срок жизни несчастного Шакспера был определен задолго до его смерти, и его фамилия была позаимствована у него для того, кто уже не мог публиковаться под своей собственной.

Конечно, такое предположение вызывает усмешку не только у строгих профессионалов. Но в нашей игре подобные ходы не бывают лишними. Принося в жертву доверие читателей, мы выигрываем не столько в увлекательности, сколько в инициативе. Такой ход конем позволяет нам прыгнуть из Англии в Испанию. Там мы обнаруживаем еще одно удивительное свидетельство в пользу авторства Кристофера Марло. Но специфика этого свидетельства в том, что оно никогда не будет признано официальным литературоведением, поскольку задевает национальный престиж Испании (как и престиж официального литературоведения вообще).

Первая часть этой книги вышла в Испании в 1605 году. Вторая – в 1615. В Англии перевод первой части был опубликован в 1612 году. Издатели – Эдвард Блаунт (Ed. Blounte) и Уильям Хаггард (William Haggard) – те самые, что в 1623 году издадут шекспировское Фолио. В предисловии переводчик Томас Шелтон написал, что перевел эту книгу пять или шесть лет назад с испанского языка на английский в течении сорока дней. Автор книги сам честно признается, что, хотя есть видимость, что он отец книги, на самом деле он всего лишь ее отчим. Настоящим же автором он называет некоего Cide Hamete Benengeli, арабского историографа. Если перевести это имя с учетом того, что Англия по-арабски – anglia или ingelterra, то оно может звучать как Лорд (Cide) Хамет, сын (ben) Англии.

В тексте изложена история того, как рассказчик (назовем его так) обнаружил подлинник на арабском и как некий мориск менее чем за полтора месяца (40 дней?) перевел ее на испанский. Запутанность истории с авторством книги и с ее переводом на английский усугубляется еще и тем, что переводчик Томас Шелтон не замечен в литературной деятельности ни до ни после своего перевода. Скорее всего, это был псевдоним, и у историков-энтузиастов есть догадки о его происхождении. Испанский автор этой книги поселился в Вальядолиде летом 1604 года. В конце 1604 года книга отпечатана в Вальядолиде небольшим тиражом и с указанием даты «1605». Только весной появился второй, основной тираж, отпечатанный в Мадриде. Как мы помним, в 1599 и 1602 годах в Вальядолиде был замечен Кристофер Марло (если, конечно, это наш Марло!). Учитывая, что псевдоним Томас Шелтон мог быть образован из имени друга и шефа Марло Томаса Уолсингема и фамилии его жены Одри Шелтон, можно предположить, что Томас Шелтон и Кристофер Марло – одно и то же лицо, тот, кто, по меньшей мере, перевел на английский язык первую часть книги, о которой мы говорим. Считают, что Шелтон перевел и вторую часть, изданную Блаунтом в 1620 году (а зарегистрирована она была в 1615, через месяц после регистрации испанской версии!), но имени переводчика в том издании нет. (А вот на титуле перевода первой части не было имени автора!).

Для тех, кто еще не догадался, о какой книге идет речь, приведем один отрывок из этой книги – рассказ Пленника о том, как он попал в плен к пиратам:

«…And doing what was requisite in such an occasion, I leapt into the enemy’s vessel, the which falling off from that which had assaulted her, hindered my soldiers from following me; by which means I saw myself alone amidst mine enemies, against whom I could make no long resistance, they were so many. In fine, I was taken, full of wounds». (пер. Томаса Шелтона, Четвертая книга, глава XII).

«И, как это в подобных случаях полагается, я прыгнул на неприятельскую галеру, но в эту самую минуту она отделилась от нашей, в силу чего мои солдаты не могли за мною последовать, и вышло так, что я очутился один среди врагов, коим я не мог оказать сопротивление по причине их многочисленности, – словом, весь израненный, я попал к ним в плен» (пер. Любимова).

Конечно, вы сразу вспомнили письмо Гамлета – про то, как он очутился на пиратском корабле. Но, конечно, узнали и «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса Сааведры. Саша Саакадзе, которой я очень благодарен за сотрудничество и помощь в работе над исследованием «Гамлета», указала мне, что следует обратить внимание на «Дон Кихота» – очень уж стиль этого произведения напоминает стиль Шекспира – как схожи и тайны обоих авторов. И, действительно, сравнение оказалось необычайно захватывающим, и заставило по-новому вчитаться в текст о приключениях Рыцаря Печального Образа и его оруженосца Санчо Пансы. Открылось множество цитат из Шекспира, в частности, из «Гамлета» (одну мы привели выше), биографических подробностей героев, уже известных нам по той работе, которую мы вели. Потом оказалось, что подобная мысль об авторстве «Дон Кихота» не нова, и даже существует книга, и сайт американского автора Петера Зеннера – Peter Zenner «Philip Sidney and Christopher Marlowe were Don Quixote & Sancho Panca», – но я не могу разделить даже этого короткого утверждения. Как не могу сам утверждать что-либо так же определенно. Например, то, что пара Дон Кихот – Санчо Панса соответствует паре Роберт Деверо, граф Эссекс – Кристофер Марло. Прежде чем исследование всей книги (а это вовсе не «Гамлет» по объему!) не будет завершено, нельзя сказать, кто есть кто в творении «великого испанца» (имя которого, скорее всего, было «взято в залог» так же, как и у ростовщика Шакспера). Книга требует самого внимательного чтения, – конечно в подлиннике. Вот только нужно решить для себя, чей подлинник подлиннее – Мигеля Сервантеса на испанском, или Томаса Шелтона на английском. В любом случае, даже на русском это будет увлекательнейшее путешествие, уверяю вас – нужно лишь набраться терпения и усидчивости. Но это уже, как говорится, совсем другая история. Мы же, пользуясь такой неожиданной встречей с Сервантесом, обратимся к одной знаменательной дате, которая связывает всеми признанного автора «Гамлета» и всеми признанного автора «Дон Кихота».

23 апреля 1616 года прекратили свое существование и Уильям Шекспир и Мигель де Сервантес. А это усиливает наше подозрение, что уравнение 1616 – 1593 = 23 имеет какой-то смысл. По воспоминанию стратфордского пастора, Дж. Уорда, господа Шекспир, Дрейтон и Бен Джонсон, встретившись, выпили слишком много, отчего Шекспир заболел и умер. Этот слух невозможно проверить. Более того, существующее завещание Шекспира написано за 4 недели до дня его смерти, а это значит, что он скончался не скоропостижно, но медленно угасал (после свадьбы его дочери, состоявшейся 20 февраля). И вряд ли можно было заранее рассчитать день его смерти, так, чтобы он пришелся на 23 апреля, на его день рождения. Зато обе даты – как рождения, так и смерти – можно было записать в регистры задним числом.

Но если предполагать (а мы предполагаем!), что за всем этим скрывается чей-то умысел или промысел, то этот замысел, конечно же, должен проявить себя даже в такой, на первый взгляд, скупой надписи:

William Shakespeare, born 23 April 1564, died 23 April 1616.

И он, кажется, проявляется. Фамилия драматурга потрясает копьем, и мы привыкли, что по этому признаку проверяют каждого кандидата – то королева Елизавета претендует, поскольку ее сравнивали с Афиной, известной копьедержательницей, то граф Оксфорд со своим гербовым львом, держащим сломанное копье… Но мы (исключительно из лени) не станем далеко ходить – тем более что копий на гербах того времени хватает – есть оно и на гербе актера Шакспера. Сузить зону поиска нам поможет дата рождения и смерти – 23 апреля.

Это день святого Георгия – того самого, что известен нам как Георгий Победоносец, поражающий змея копьем (петровская копейка получила свое имя от его копья). Георгий был римским военачальником, любимцем императора Диоклетиана. Когда император приказал преследовать христиан, верующий в Христа Георгий отказался. Диоклетиан велел подвергнуть Георгия пыткам. Несколько раз во время пыток Георгий умирал, но воскресал вновь. Он продемонстрировал императору силу веры, сам воскресив мертвого. В конце концов в Христа уверовала императрица Александра, и Диоклетиан в ярости приговорил ее к смерти. Георгий и Александра были казнены 23 апреля 303 года (по другим источникам – в 287 г.).

Из всех подвигов Георгия один является его «визитной карточкой». На родине героя, возле Бейрута, в озере жил дракон, не дававший жителям брать воду. Жители по жребию отдавали дракону своих детей. Выпал жребий и дочери короля. Принцессу отвели к дракону, но тут на белом коне появился Георгий, пронзил дракона копьем, обвязал его за шею поясом принцессы (откуда и Орден Подвязки), и принцесса привела дракона как ягненка в город, где Георгий отрубил ему голову в обмен на крещение жителей города. В этой легенде заключена вся последующая идеология рыцарства. Принцесса – Церковь Христова, которую рыцарь Георгий, воин Христов спасает от Дракона-Сатаны.

Св. Георгий явился Ричарду Львиное сердце во время его крестового похода против сарацинов, чтобы поддержать христоугодное дело короля. В 1222 году Совет Оксфорда назначил 23 апреля национальным праздником, не менее значимым, чем Рождество. В 1348 году в Англии был учрежден Орден Подвязки. Король Эдуард III на одном из дворцовых балов поднял упавшую подвязку графини Солсбери, пресекая смех окружающих словами «Позор тому, кто подумает об этом плохо», и повязал ленту над собственным коленом. Так было учреждено братство рыцарей Подвязки, в которое входил сам король и 24 рыцаря (по примеру престола небесного, описанного в Откровении Иоанна: «…И на престоле был Сидящий… И вокруг престола двадцать четыре престола». Днем посвящения в Рыцари Подвязки стало 23 апреля, день св. Георгия. Этот святой с XIV века – покровитель Англии.

Итак, Шекспир и Сервантес умерли, как и святой Георгий, 23 апреля. Шекспир еще и родился в этот день – вернее, кто-то назначил этот день его днем рождения! Можно добавить, что герб Шекспиру в 1596 году делал Уильям Детик, геральдмейстер ордена Подвязки. Сохранился черновик герба, на котором внизу написано: Shakespear player by Garter (Шекспиру актеру от Подвязки). Правда, эту надпись сделал йорскский герольд, готовясь к обвинению Детика в выдаче гербов лицам низкого происхождения («Шекспир – актер»). Несмотря на тот геральдический скандал, герб Шекспира существует – с полагающимся копьем на щите, со вторым копьем в лапе у сокола с распростертыми крыльями, стояшим над гербовым щитом, и с девизом Non sanz droict, который не имеет однозначного перевода – либо НЕ БЕЗ ПРАВА, либо НЕТ, БЕЗ ПРАВА. Смысл этого девиза до сих пор непонятен, однако спор по его поводу кажется лишним. Шекспироведы должны знать, что в европейской геральдике с XV века существовало такое понятие как «розыск прав на герб» (droit de recherche), и геральдмейстер Подвязки Детик искал эти права на герб в биографии уважаемого горожанина Джона Шакспера. Некоторые эпизоды этой биографии (в 1568 году Джон был помощником шерифа) позволили коррумпированному геральдмейстеру написать на эскизе герба те самые загадочные слова – мол, этот Шакспер не без права, что означало, что пусть небольшие, но права на герб у него есть. А вот кто сделал эти слова девизом герба? Конечно тот, кто платил геральдмейстеру. Человек был не без чувства юмора и склонный к мистификациям – увидев надпись, пожелал, чтобы она и стала гербовым девизом, тем более что в ней случайно отобразилась главная загадка фамилии новоявленного «гербоносца». Ведь и первый и второй варианты прочтения этого девиза означают, что Шекспир не имел ПОЛНОГО ПРАВА. И не только на герб, но и на свою будущую репутацию великого драматурга. Кто же этим правом обладал? Вновь обратимся к Марло. Если он имел отношение к смерти Шекспира (неизвестно, случилась ли она 23 апреля на самом деле или только на бумаге) и к его жизни, то он должен иметь отношение и к святому Георгию. И он его имеет, – а насколько близкое, судите сами.

26 февраля 1564 года сын Джона Марло был крещен Кристофером в церкви святого Георгия. Дом, в котором родился Марло, находился рядом с этой церковью. (Во время Второй Мировой войны рядом с церковью упала бомба. Дом Марло был разрушен полностью, церковь сильно пострадала). Родители Кристофера Джон Марло и Кэтрин Артур похоронены на кладбище св. Георгия в Кентербери. Таким образом, святой Георгий был покровителем не только всей Англии, но и персонально – Кристофера Марло, который, как мы предполагаем, по примеру своего патрона воскрес после смерти. И который в 1593 году слегка подправил фамилию Shackspere – так, чтобы в ней появился намек на воина и мученика Георгия.

Напомню, что Марло, как вероятный кандидат в Шекспиры, очень интересовал Альфреда Баркова. Исследователь пришел к выводу, что у Марло была тайна рождения. Он пишет: «...В депеше от 11 апреля 1564 года Гонзалес, посол Испании при английском дворе, доложил своему монарху, что королева Елизавета выезжает в Уорвик (замок Дадли), чтобы «... разрешиться от последствия неблагопристойного поведения». По современному календарю это — 21 апреля. Так что само событие имело место в конце апреля — начале мая 1564 года. То есть, в рамках гипотезы о королевском происхождении Марло, он родился не 26 февраля, а примерно на два месяца позже.

Но это еще не самое главное... ...А главное, пожалуй, в том, что замок, в котором королева рожала в 1564 году, расположен в графстве Уорвикшир, на берегу реки Эйвон — той самой, на которой расположен и Стрэтфорд, родина Уильяма Шакспера. И, если автор шекспировского канона действительно был рожден в этом замке, то он с полным правом мог быть назван «Эйвонским Лебедем», даже если никогда потом не бывал в Уорвикшире».

Выяснять, был или не был Марло сыном королевы Елизаветы – или какой-нибудь иной королевы – это не является нашей задачей. Мы и без того накопили достаточно информации к размышлению – во всяком случае, ее хватает, чтобы сделать самые противоречивые выводы. Но в заключение хочется вспомнить о жизни и деятельности другого святого – «соседа» св. Георгия по Золотым легендам.

VIII. ТРАГИК, НЕСУЩИЙ НА СЕБЕ МИР

Legenda Sanctorum (Священные легенды) были написаны около 1260 года Jacobus de Voragine, архиепископом Генуи и переведены на английский William Caxton, 1483, под названием The Golden Legend (Золотые легенды). В те времена это была вторая по популярности книга после Библии. В ней описывались деяния христианских святых – там можно было найти жизнеописания тех же св. Георгия, св. Валентина, и еще около 180-ти святых. В их числе был человек, история которого просто не могла остаться незамеченной Кристофером Марло. Но именно этот святой имеет отношение к Шекспиру – вернее, к театру Globe.

Театр был построен в 1598 году на правом берегу Темзы возле The Bear Garden (Медвежий сад). Его главными владельцами были James и Richard Burbage (Джеймс и Ричард Бербеджы). Еще пять компаньонов имели свою долю прибыли (Шекспир – 10 %). Театр открыл свой первый сезон пьесой Шекспира «Юлий Цезарь». На флаге театра и над его главным входом был изображен Геркулес, несущий на плечах земной шар. (Вспомним «Геркулеса с его ношей» из «Гамлета»). Девиз гласил: Totus mundus agit histrionem, – что сами англичане (с отметкой «грубо») переводят как the whole world is a playhouse (Весь мир – театр), ссылаясь на слова шекспировского Жака-меланхолика из «Как вам это понравится» – All the world’s a stage (Вся мировая сцена).

К этой внешней атрибутике театра Globe у внимательного читателя должны возникнуть вопросы. Первый: из мифов о Геракле мы знаем, что на плечах он держал небо, пока Атлас добывал ему яблоки Гесперид. Почему же считается, что театральный Геркулес держал именно земной шар? Противоречие между мифом и реальностью заключено в слове Globe. Конечно, оно означает глобус, сферу, но в значении земной шар оно используется в разговорной речи. На самом деле земной шар – terrestrial globe/sphere, тогда как небесная сфера – celestial globe/sphere. А значит, мы можем предполагать, что Геркулес с театрального флага нес на себе, как ему и подобает, сферу небесную. Sphere используется и в значении небо, а Globe – в значении «держава» (эмблема власти).

Каким же смыслом был нагружен театральный Геркулес? Может быть, нужно читать фамилию «Шекспир» как Shake-spere, где spere есть устаревшее sphere? Тогда получается не Потрясающий копьем, а Потрясающий/волнующий/качающий небо/мир. Или Shack-spere – Бродящий по миру… Но зачем нам портить нами же недавно выведенное родство Шекспира и св. Георгия? Стоило трудиться, чтобы сейчас превратить Георгия в Геркулеса. Обратимся лучше ко второму неясному моменту в театральной атрибутике – к девизу театра. Может быть, он нам поможет объяснить геркулесовы странности.

Отвлечемся от всем известного перевода, и попробуем составить подстрочник сами. Учитывая, что Histrio – трагик; nem – окончание, задающее винительный падеж (кого, что, куда), прочтем Totus mundus agit histrionem так: Все мироздание/изящное/подлинное движет/устремляет /побуждает/волнует/мучает/преследует трагика. Согласитесь, это выглядит довольно логично, но не совпадает с привычным переводом.

Можно, конечно, иносказательно представить девиз так, что настоящий трагик несет на своих плечах всю тяжесть мира – и Геркулес с его ношей становится понятен. Хотя в девизе все наоборот – мир несет/движет трагика. Если предположить, что nem – это не падежное окончание, а сокращенное nemo (никто) а трагик дан в именительном падеже, – реверс смысла все равно не получится, потому что Totus mundus изначально дано также в именительном падеже и относится к категории «содеявший». Иными словами, правила латинского языка не позволяют нам прочесть девиз как Весь мир несет трагик-никто.

Давайте все же обратимся к безымянному пока святому, с которого мы начали разговор о театре. В Золотых легендах рассказывается, что ханаанетянин по имени Reprobus (отверженный, дурной, фальшивый – лат.) был очень высок и силен, поэтому решил найти самого сильного правителя в мире, которому стал бы служить. Бродя по земле, он, наконец, встретил такого короля и поступил к нему на службу. Однажды он увидел, что при упоминании дьявола король осеняет себя крестом. Репробус спросил его, что означает этот жест. Король объяснил ему, что он боится дьявола. Тогда невежественный Репробус отправился на поиски этого дьявола, который был сильнее самого сильного короля. И он нашел дьявола и поступил к нему на службу. Однако и с дьяволом ему не повезло – оказалось, что его повелитель боится креста, вернее того, кто был на нем распят. Дьявол рассказал ему о Христе, и Репробус вновь пустился в путь – на поиски этого самого могущественного правителя. Один отшельник сказал ему, что, если он хочет найти Христа, нужно помогать людям, и указал место служения – большую реку, через которую Репробус должен переносить путников. Репробус приступил к выполнению обязанности и честно работал, перенося людей через реку. Однажды ночью он услышал голос ребенка, который просил перенести его через реку. Он вышел из хижины, поднял ребенка на плечи и пошел через реку. Чем дальше он шел, тем тяжелее становился ребенок. Репробус едва не утонул от тяжести своей ноши, но все же выбрался на другой берег. Там он сказал ребенку: «Дитя, ты был так тяжел, словно у меня на плечах лежал весь мир, я никогда не переносил ничего тяжелее». И ребенок ответил: «Ты не только перенес на плечах весь мир, но и Того, кто этот мир создал. Я – Иисус Христос, король, которому ты служишь».

И Христос нарек Репробуса другим именем – Несущий Христа, Служащий/жертвующий Христу – CHRISTOFFERO, CHRISTOPHER.

Днями св. Кристофера считаются 25 июля и 9 марта. Кристофера Марло крестили 26 февраля – видимо день св. Кристофера 9 марта был ближайшим в церковном календаре. (Его деда по матери тоже звали Кристофером). «Гамлет» был зарегистрирован в Палате книготорговцев в понедельник 26 июля 1602 года – день Кристофера просто пришелся на выходной. (Не к этому ли относятся невнятные слова Гамлета «Действительно, это было в понедельник утром» в сцене с актерами?). А Мария Стюарт родила своих близнецов между 16 и 24 июля 1567 года – и ближайшим святым для крещения был Кристофер. В этом совпадении просвечивает возможная загадка, которую мы даже не будем пытаться разгадывать.

(Впрочем, можно сочинить литературную версию о том, что Марло мог быть сыном королевы Марии Стюарт, а значит, и братом Эссекса. Это совсем уже невероятное предположение, о котором даже мы, с нашим несерьезным подходом к истории и литературе, не можем говорить как о версии исторически оправданной. Но для сочинителей, которые захотят развить это предположение в своих сочинениях, приведем лишь одно «доказательство». Тот факт, что Марло родился в 1564 году, легко подвергнуть сомнению, сославшись на его запоздалое окончание Кембриджа – в 1588 году, т.е., в нарушение правил, студенту было 24 года, а не 21. На самом же деле студент был рожден на три года позже, чем это было записано, и вполне укладывался в университетские возрастные рамки. Автор смеется вместе с читателем, – он всего лишь привел пример того, как легко в подобных исследованиях соскользнуть в фантастику.)

Не лишним будет добавить, что св. Кристофер по некоторым источникам был известен, как человек с песьей головой. Древние предания называют его уроженцем страны кинокефалов, которая отождествлялась с Ханааном. Этот факт заставляет нас вспомнить Ле Дукса – человека с головой бабуина (а у этого животного морда очень похожа на собачью). А то, что в XVI веке чеканились монеты (дукат и талер) с изображением св. Кристофера, проясняет и слова Марло о его праве чеканить свою монету.

Жизненный путь Шекспира завершился в 1616 году. Перед выходом Фолио, в 1622 году в Страдфорде, в церкви Св. Троицы у северной ее стены, прямо перед могилой Шакспера был сооружен памятник. Надпись на нем гласит:

IUDICIO PYLIUM GENIO SOCRATEM, ARTE MARONEM,

(Рассудок Нестора, дух/гений Сократа, искусство Вергилия,)

TERRA TEGIT, POPVLVS MAERET, OLYMPVS HABET

(Земля укрывает/хранит в тайне, народ скорбит, Олимп приемлет/владеет)

Stay Passenger, why goest thov by so fast,

(Стой, прохожий, зачем идешь ты так быстро,)

read if thov ganst(canst) whom enviovs Death hath plast

(Прочти если ты рядом (можешь), кого завистливая/злобная смерть замуровала)

with in this monvment Shakspeare: with whome

(в этот монумент Шекспира: от которого)

qvick natvre dide: whose name, doth deck ys(this) Tombe,

(Быстрая природа избавилась: чье имя украшает этот надгробный памятник,)

Far more, then cost: Sieh all, yt He hath writt

(Много больше, чем стоит/оценено: Смотри (нем.) все, что Он написал)

Leaves living art, bvt page, to serve his witt

(Завещает/оставляет живущему искусству, всего лишь пажу, слуге его ума).

Начиная с латыни, сразу можно отметить, что Сократ сам не написал ни строчки – за него это сделал Платон (считается, что количество произведений в шекспировском Фолио соответствует платоновскому канону); Вергилий Марон – автор «Энеиды», в которой Эней рассказывает о крушении Трои (помните «Дидону, царицу Карфагена» Марло?) – и Эней в 6-й книге спускается в царство мертвых, что потом дало повод Данте использовать Вергилия как проводника. Нестор, царь Пилоса был самым старым участником Троянской войны, любимцем Агамемнона, славился мудростью и красноречием.

Английский текст, следующий ниже, сам по себе парадоксален для эпитафии. В нем при определенном «угле зрения» можно увидеть презрение к тому, чье имя «украшает» памятник – и оттого выглядит «много больше», чем стоит на самом деле. А слово dide, звучащее в данном контексте как избавилась, используется еще и в значении обманывать, проводить.

Но мог ли человек, скрывающийся за псевдонимом, оставить на могильном камне своей «маски» только псевдоним и пренебречь своим настоящим именем? Вряд ли. Посмотрим на могилу Шакспера, находящуюся перед памятником. Отметив, что она безымянна, прочтем коротенький стишок, выбитый на могильной плите:

GOOD FREND FOR IESVS SAKE FORBEARE,

(Дорогой друг, ради Иисуса, воздержись)

TO DIGG THE DVST ENCLOASED HEARE:

(Раскапывать прах, скрытый здесь)

BLESTE BE YE MAN YT SPARES THES STONES,

(Благословен будет тот человек, который пощадит эти камни,)

AND CVRST BE HE YT MOVES MY BONES.

(И проклят будет тот, кто потревожит мои кости.)

В первой же строке мы видим слово Jesus (он же Christ), и слово forbear (воздерживаться, выносить, терпеть), где for – приставка, означающая абсолютную превосходную степень, а bear – переносить. Вот и получается, что в первой строке на безымянной могиле Шакспера указано имя Несущего Христа – Кристофера.

И все-таки, это он, трагик, служивший и богу и дьяволу, несет на своих плечах мироздание вместе с его создателем. Конечно, подобная самореклама выглядит нескромной, но разве Марло, крещеный Кристофером в церкви Потрясающего копьем Георгия, не достоин этого? Тем более, скромность свою он доказал – в Истории остался таинственный, но безликий Shake-speare, маска, похожая на множество лиц и ни на одно конкретно…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Подведем краткие итоги. После такого напряженного чтения нужно признать, что наше привычное представление о «Гамлете» (и вообще о Шекспире) основательно поколебалось. Теперь уже нельзя утверждать, что Шекспир, приступая к «Гамлету», ставил перед собой чисто художественную задачу и пользовался только художественными средствами. Взобравшись на сложенную нами гору исторических фактов, мы видим, что пьеса была создана по горячим следам самого трагического события конца XVI – начала XVII веков – заговора и восстания Роберта Деверо, 2-го графа Эссекса. Именно этот человек стал прототипом шекспировского принца Гамлета, и уже неважно, был ли он сыном Марии Стюарт, одним из рожденных ею близнецов, или слух об этом был результатом работы «имиджмейкеров» (как мы предполагаем, Шекспир – один из них) – главное, что Эссекс обладал королевскими амбициями, побудившими его к необдуманным действиям. Выбранная им дорога к трону привела, как это часто бывает, на эшафот. Инстинкт сохранения власти у королевы Елизаветы оказался сильнее ее любви или привязанности к молодому графу. Сильнее и хитрее оказались и политические противники графа – отец и сын Сэсилы (Полоний и Горацио). Близкие, казалось бы, друзья – такие как Фрэнсис и Энтони Бэконы (Розенкранц и Гильденстерн), узрев первые признаки падения своего предводителя, предали его и даже приняли активное участие в его преследовании.

Все это и было симпатическими чернилами вписано в пьесу, за основу которой автор принял «Гамлета» Томаса Кида. Герои трагедии играют роли, написанные жизнью – играют их за кулисами сценического действа, заставляя вспомнить девиз шекспировского театра, что весь мир побуждает трагика к творчеству. Шекспировский театр оказался и проще и сложнее, чем мы думали. Проще – потому что незачем теперь искать в его персонажах того, чего в них нет и не было. Сложнее – потому что теперь требуются иные театральные средства и методы. Новый режиссер будет вынужден открыть зрительному залу не только сцену, огороженную стенами датского замка (всего лишь сцена, на которой разыгрывается «Мышеловка» для несведущего зрителя), но и остальные помещения, где актеры переодеваются в собственные одежды – королевы, короля, первого министра, рыцаря – и продолжают свою, настоящую игру, в которой все настоящее – даже смерть (исключение делается только для автора, которому просто нельзя умирать, иначе вся игра закончится).

К новому театру придется привыкать всем – и зрителям и актерам и режиссерам. Зрителю теперь нужно смотреть в оба глаза и двумя глазами порознь одновременно, что, вероятнее всего, прибавит работы офтальмологам.

Режиссер будет вынужден ставить не спектакль, а строить драматургическую матрешку, которая должна быть в меру прозрачна, чтобы ее не пришлось разбирать для ясности, и в меру темна, чтобы тайна не предстала сразу во всей ее неприглядной (или приглядной – с какой стороны приглядется) наготе.

Привыкать придется даже костюмерам – некоторые костюмы должны быть сразу для двух героев – например, повернувшись к залу левым боком, король будет задавать вопрос Полонию, а потом, повернувшись правым, уже Полоний будет отвечать виртуальному королю.

Что касается актеров, то здесь подходит выстраданное замечание литературного советника Государственного театра Эмбера: «Единственная моя скромная цель нынче – заставить актеров усвоить мой перевод вместо той гадости, к которой они пристрастились. Это кошмар – слышать, как они с каким-то атавистическим облегчением съезжают на тарабарщину традиционной версии».

Каково же место автора в новом театре, если ему даже умереть возбраняется? – спросите вы. Автор есть автор – он как истинный Творец творит не только пьесы, но и автора этих пьес – и кто из авторов есть настоящий, нам знать совершенно необязательно – да и в условия игры это не вписано.

*****

Просыпайся, читатель, просыпайся! Это была даже не игра – всего лишь тяжелый сон разума. Просыпайся, читатель, и умойся чистой холодной водой классического шекспироведения – она вернет тебе уверенность и бодрость. Вот немного «классики» для того, чтобы прийти в сознание:

«Возвышение и падение Эссекса настолько драматичны, что едва ли они могли пройти не замеченными Шекспиром, у которого было такое острое чувство драматизма. Биографы Шекспира искали непосредственного отражения этих событий в творчестве Шекспира и пришли к выводу, что произведением, в котором нашла воплощение судьба Эссекса, была трагедия «Гамлет».

…Нашли, что отец Эссекса умер якобы при загадочных обстоятельствах, после чего мать вышла за графа Лейстера. Ситуация действительно похожа на ту, которая изображена в «Гамлете». Но параллель была лишь в судьбе родителей… Весь его облик придворного карьериста и воина-авантюриста не вяжется с характером принца Датского. Даже если Шекспир идеализировал Эссекса, как и вся масса, не знавшая придворных интриг и роли, которую в них играл Эссекс, все же трудно допустить, чтобы Шекспир осмелился даже в завуалированном виде выразить сочувствие мятежному графу, казненному за государственную измену.

…Видеть в этом отражение трагедии Эссекса не представляется возможным. Брут и Гамлет – не портреты Эссекса. Но если не Эссекс, что же в тогдашней действительности подсказало Шекспиру написать эти трагедии? В реальной жизни существовала трагедия лучших людей эпохи Возрождения – гуманистов».

Разве не наши с вами попытки только что опроверг А. Аникст? Причем, заметьте, опроверг он их задолго до того, как мы их предприняли. А он, как известно, весьма достойный шекспировед. Согласимся с ним, чтобы вернуть себе потерянную было уверенность в незыблемости Истории и в том, что ее движут гуманисты – такие как Шекспир из Страдфорда (но не рыцари плаща и кинжала – такие как Марло). Очнувшись от дурмана, мы снова отчетливо видим, как, в перерывах между покупкой земли, ростовщичеством и судами над должниками, творит этот гуманист – удивительный самородок земли английской, подхвативший знамя английской драмы, выпавшее из рук погибшего в пьяной драке Кристофера Марло. Но, как верно заметил Хулио Кортасар: «Без Марло не было бы Шекспира», имея в виду, конечно же, преемственность мастеров слова, а не наши вымыслы.

Так зачем же нам так долго морочили голову?! – воскликнет требовательный и бескомпромиссный читатель, ожидавший, как ему, требовательному и полагается, всего и сразу. Автор приносит свои глубочайшие извинения, но напоминает: он предупреждал, что это будет всего лишь игра, демонстрация возможностей текста Великого Барда. Когда он начинал, он не думал ни о каких эссексах и марло – ему хотелось всего-навсего добиться ясности текста. Но он все только запутал. Поскольку не учел того, что проблему платоновой пещеры разрешить нельзя. Вот мы и наблюдали только тени, отбрасываемые Жизнью, освещенной огнем Искусства. Да и как угадаешь в этом театре теней кто есть кто? – там и стройный красавец в какой-то момент может показаться горбатым, и шутовской колпак вдруг обернется королевской короной. Словом, все еретические предприятия, замышляющие выявить тайный замысел Творца, заранее обречены – и в доказательстве этого, наверное, и был смысл нашего расследования.

«Но ведь иногда было похоже на правду!» – скажет доверчивый читатель. Вот именно, что иногда и похоже. Если же посмотреть на данный труд с суровой объективностью, очистить его от шелухи авторских предположений, то сразу становится видна шаткость этой постройки. Весь путь представляет собой цепочку приближений. Здесь и горбатый Горацио, горб которого совсем не так заметен, как это показалось автору; здесь и поддельные письма, в подделку которых просто невозможно поверить. Ну а половинчатость самого исследования, которое было ограничено только прозой, даже не требует комментариев. Словом, нужно полностью согласиться с Валентиной Флоровой в том, что проблема антишекспироведения «состоит в попытке прочитать художественное произведение как документ, в котором собственно художественность является либо мешающим осложнением, либо разновидностью шифра, нужного лишь для того, чтобы скрыть содержание документа от посторонних. Использование этой уловки показывает неспособность учёного или критика к текстологическому анализу. Не умея воспринимать язык искусства, он стремится «вычитать» из текста нечто более ему понятное. Такой читатель стремится навязать тексту собственный наивный реализм, чтобы получить, как пишет об этом Ю. Лотман, «ещё одно сообщение на уже известном ему языке. В этом случае с художественным текстом обращаются как с нехудожественным».

Любая теория должна проверяться опытом. Если когда-нибудь станет возможной сравнительная экспертиза генетических материалов Марии Стюарт, потомков короля Джеймса и потомков Роберта графа Эссекса, она обязательно опровергнет все гипотезы автора. Впрочем, эту дорогостоящую операцию даже не нужно проводить, чтобы убедиться в отрицательном результате. Отрицательном для автора, и положительном для Шекспира.

Но может случиться так, что автор все же смог посеять сомнения в особо доверчивых и неподготовленных умах, внести сумятицу в их представления о неизменности истории литературы. Тогда остается уповать на то, что профессиональные переводчики, литературоведы, историки, преодолев усталость и брезгливость, которые вызывает лженаука, еще раз вернутся к великому наследию и окончательно победят все досужие домыслы. А в том, что они это сделают, у нас нет сомнений.

5 сентября 2004 года.

I shall add legend last –

The annals of mine will be finished,

Will be fulfilled duty given by the God

To me that is the sinner …

A. P.

КОММЕНТАРИИ ЛЕВОЙ РУКИ

Если вы недоумеваете, при чем здесь левая рука, то отвечу. Я – левша, и моя леворукость очень помогает мне в математических исследованиях. Левши, как известно, обладают развитым образным мышлением (активизировано правое полушарие), что просто необходимо при работе с абстрактными символами. Однако упоминаю о леворукости по иной причине. Человек, пишущий правой рукой, держит в кулаке предстоящее и открывает взору прошедшее – тогда как левше открыто будущее, а прошлое он скрывает от любопытных глаз. Да и сам почерк левши устремлен назад, на уже сотворенное, тогда как правша наивно клонит в сторону еще не наступившего, в сторону пустоты…

Но – приступим. Выполняя обещание, данное в самом начале нашего путешествия, предлагаю вниманию читателя небольшой комментарий ко всему прочитанному. В нем я выступаю не только как научный оппонент, но и как научный руководитель одновременно. Оба могут знать больше в той отрасли, которую пытается реформировать соискатель, но ни тому, ни другому не пришла в голову идея, которую соискатель предлагает им на обуждение. Они должны либо опровергнуть ее, найдя внутренние противоречия в новой гипотезе, либо указать автору на шероховатости, побуждая его к шлифовке своей концепции.

Впрочем, мой подход определен другими задачами. Есть некоторое количество людей, которые равноудалены от Истины, и каждый из них владеет ее определенной частью. Казалось бы, равноудаленность от центра сразу объединяет их в круг посвященных. Но на сегодняшний день это всего лишь многоугольник. Чтобы он стал кругом, не хватает главного – интегрирующей идеи, срезающей все углы и сводящей все дискретное множество к безупречно-непрерывной замкнутой плавности. Эти люди ищут упомянутую идею уже много лет (если не сказать больше), проверяют все, что попадает в поле их зрения, но до сих пор безуспешно. Они-то и поручили мне рассмотреть новый труд на предмет его объединяющих свойств – и представить свои соображения на общем собрании. Здесь я не могу привести свой доклад полностью, как и вердикта высокого собрания (причину сообщу позже), поэтому ограничусь лишь несколькими фрагментами.

Сразу должен сказать, что наука (в том виде, как я ее понимаю) в данном труде не фигурирует. Это не упрек, поскольку автор неоднократно заявлял, что его расчеты не претендуют на математическую точность. Понятие точности весьма относительно, а литературные уравнения по определению нельзя решить точно. Но любое произведение является интертекстом и содержит в себе множество других текстов – как литературных, так и исторических. Учитывая это, мы можем разложить исследуемый интертекст в ряд и, выбрав из него самые узнаваемые куски, построить приближенное решение. Автор так и поступил. Он выбирал те фрагменты, которые соответствовали его концепции, и отбрасывал несоответствующие. Но где гарантия, что камень, отброшенный строителем – не краеугольный?

УОЛТЕР, ПОТОМОК ГЕКТОРА

Постулат о том, что Роберт Эссекс был сыном Марии Стюарт – фундамент авторской версии. (Могу назвать это постулатом, поскольку данное утверждение основано на абсолютно недоказуемом переводе слова bisson как два сына). Фортинбрассы-Стюарты по этой версии принадлежат не к «грекам», а к «троянцам». Но вот выдержка из письма Уолтера Деверо, 1-го графа Эссекса (отца Роберта) к Уильяму Сэсилу (1572). Уолтер Деверо пишет о том, что пришло время начать школьное обучение сына Роберта, который должен продолжить дело отца. Граф позволяет себе проиллюстрировать список своих заслуг и достоинств маленьким стихотворением:

In peace a lamb, in field full fierce,

(В мире ягненок, на поле (брани) полный жестокости)

A lion at the need.

(Лев если нужно.)

In council I am a Cato right

(В совете я – право Катона)

and one of Hector’s seed.

(И один из племени Гектора.)

Последняя строчка может рассматриваться как свидетельство того, что и род Деверо считал себя продолжением рода Приама, последнего царя Трои. Опираясь на это свидетельство, мы можем увидеть ситуацию «Гамлета» иначе. История семьи Эссекса почти в точности совпадает с историей королевской семьи из «Гамлета». Единственное изменение, которое придется внести – признать Гекубу-Фортинбрасс королевой Гертрудой. Выстраивается следующая драматическая цепочка: у матери Роберта Летиции (Гертруды) было три мужа – Уолтер Эссекс (Приам), отравленный вторым мужем графом Лейстером (старым Гамлетом), который в свою очередь был отравлен Кристофером Блаунтом, третьим мужем Летиции (Клавдий). Кристофер Блаунт принял участие в заговоре Эссекса и был казнен (Клавдий и Гамлет погибают одновременно). Уже этого достаточно, чтобы выразить сомнение в стюартовской линии авторской версии. Слова Офелии о фальшивом Стюарте теперь говорят о том, что Эссекс мог считать себя представителем рода Стюартов на основании фамилии своих нормандских предков – Braose. Да и сам Уолтер Деверо испытывал к Марии Стюарт явные симпатии, о которых знала Елизавета. Недаром в письме Уильяму Сэсилу граф в свое оправдание приводит факт, что в 1568 году держал наготове кавалерийский корпус – чтобы помешать возможной попытке освободить Марию из заключения.

Можно ли безболезненно для авторской концепции заменить стюартовскую линию на линию Летиция = Гертруда = Гекуба? Вынув замковый камень из арки, мы лишаем опоры остальные составляющие, и концепция рассыпается. Чего стоит одна важная идентификация – Могильщик = король Джеймс, которая полностью держится на одновременности рождения Гамлета-Эссекса и отречения Марии в пользу своего тринадцатимесячного сына. Конечно, есть запасной вариант, утверждающий, что сам Эссекс распространял слухи о своем стюартовском происхождении, являясь на самом деле сыном Летиции и Деверо. Но мы не можем использовать этот вариант для доказательства – его документальное подтверждение в виде доноса хранится в не открытой до сих пор части разведархива, доступ к которой имеют всего два человека. (И шансов, что этот архив будет открыт, очень мало – иначе вся благородная кровь Европы окажется весьма и весьма разбавленной). Словом, вышеприведенная гипотеза – только сомнение, не опровергающее разбираемый труд.

НЕИСЧЕРПАЕМЫЙ ЛАЭРТ

Рассмотрим еще одно умолчание. Если в первом случае автор мог не знать о письме Уолтера Деверо и о его «троянских» корнях, то во втором случае вина его неоспорима. Я приведу цитаты из книги А. Эйксона, которую уже цитировал автор – и он не мог не видеть того, что следовало сразу за им же цитируемым отрывком. Это уже не огрех, невинная ошибка, но укрывательство факта, угрожающего сложившейся концепции. Мы говорим о новом претенденте на роль Лаэрта (а обе идентификации автора, прямо скажем, сомнительны). Этот исторический персонаж был заявлен в рассматриваемом труде, но так и повис в воздухе. Приведу несколько отрывков из упомянутой книги с небольшими комментариями:

«Из сохранившихся писем мы знаем, что в январе 1598 года отношения Саутхэмптона с Элизабет Вернон вызвали сплетни при дворе. Эмброуз Уиллоби, один из дежурных и, очевидно, сторонник партии Сесила, прознал о тайных встречах между любовниками и, препятствуя им по своему долгу дежурного, был втянут в драку с Саутхэмптоном…»

Здесь сразу привлекает внимание фамилия Уиллоуби, которая напоминает нам о ручье Ивы (Willow).

«Саутхэмптону, однако, было приказано удалиться от двора, о нем говорится, что он «полон досады из-за странного обращения с ним Её Величества». Через несколько дней он получил разрешение на путешествие и покинул Англию вместе с сэром Робертом Сесилом отправившись ко французскому двору. …Сесил представил Саутхэмптона Генриху IV Французскому в Анжерском лагере, уверяя короля, что граф «приехал с намерением служить ему».

Получается, Саутгемптон был знаком с Генрихом Наваррским и вполне мог удостоиться от Нормандца лестных отзывов о его фехтовальных способностях.

«Через несколько недель… граф переехал в Париж, откуда местная сплетня сообщает о его довольно вольной жизни на протяжении нескольких месяцев. Одно письмо сообщает, что он проиграл в теннис восемнадцать сотен крон, а другие письма намекают на его дела более нежного свойства».

Можно вспомнить поручение Полония слуге Рейнальдо, чтобы тот выведал у французов о поведении Лаэрта – намекалось именно на «вольную» жизнь. (Впрочем, распущенностью славился и старший сын Сэсила Томас, который успокоился только после женитьбы. Известно письмо Сэсила в Париж наставнику Томаса о том, как лучше контролировать своего оболтуса-сына, укравшего деньги из сейфа наставника).

Этих сведений достаточно, чтобы со всем вниманием рассмотреть уравнение Лаэрт = Саутгемптон. Уместно вспомнить и о том, что Генри Вриотслея (уже не графа Саутгемптона!) вместе с Эссексом приговорили к смерти (совместное triall Гамлета и Лаэрта), но Генри был помилован (вероятнее всего, Роберт Сэсил использовал это помилование после восшествия на английский престол Джеймса Стюарта, чтобы доказать новому королю свою симпатию к заговорщикам). Можно вспомнить и слова Офелии о Прощеном Воскресении или о прощении, помиловании за воскресное восстание 8 февраля. При этом совершенно необязательно связывать Офелию и Лаэрта любовными узами – она вполне может остаться только сестрой Лаэрта.

Но следующий «не замеченный» автором отрывок способен внести серьезные помехи в саму стратегию исследования:

«При отъезде Дэнверсов в Англию Саутхэмптон вручил сэру Хенри письмо к Сесилу, где просил того ускорить возвращение подателя письма в Париж, дабы он мог сопровождать его во время путешествия в Италию. Это письмо было простой уловкой, чтобы закрыть Сесилу глаза на тот факт, что сам граф тогда же оставил Париж и отправился в Лондон. Замаскировавшись, он сопровождал Дэнверсов в Англию и по прибытии в Лондон написал Эссексу, ставя того в известность относительно своего приезда и прося о личной встрече. Он оставался в Лондоне три-четыре дня и за это время тайно женился на Элизабет Вернон, чье положение незадолго до того вынудило ее покинуть двор. Он возвратился во Францию прежде, чем эти факты стали общеизвестными. <…> По своем возвращении в начале ноября он был заключен во Флит, но освобожден через несколько дней. Однако впоследствии он никогда не допускался перед лицо Королевы. В конце октября новая графиня родила дочь».

Почему автор умолчал об этой информации? Скорее всего, пустившись просчитывать дальнейшие ходы, он испугался крушения так удачно складывающейся партии. И пугаться есть чего – появляется соблазн, приняв во внимание ложные письма и тайное возвращение (а до этого – вынужденный отъезд из Англии) уравнять Саутгемптона с самим принцем Гамлетом! Тогда Лаэрт становится Эссексом, а кузина (двоюродная сестра Эссекса) Элизабет Вернон – сестрой Лаэрта Офелией. Сразу вспоминается близость Шекспира именно к Саутгемптону (ему посвящены «Венера и Адонис» и «Изнасилование Лукреции»). Да и смерть Гамлета под вопросом – в прозе нет указаний на его гибель…

Однако спешу успокоить разволновавшегося автора – проведенная экспертная проверка не выявила убедительных свидетельств в пользу внезапно возникшей версии. Скажем так – версия автора имеет большую площадь опоры на действительность. И все же нужно быть честнее и аккуратнее, если хочешь сохранить и приумножить доверие читателя. Даже если ты называешь это игрой, то соперник твой – все та же Истина, и, не считая все варианты, которые она тебе предлагает, проиграешь обязательно. Нужно быть внимательнее и не жалеть времени на разработку любых мало-мальски подозрительных деталей.

СЫН ПОЛОНИЯ, ОТЕЦ ОДИССЕЯ

Я не зря так подробно остановился на кандидатуре Лаэрта. Многовариантность этого персонажа – лишнее доказательство тому, как трудна и неблагодарна работа литературного археолога. Неблагодарна, потому что в случае ошибки в реконструкции, он, этот археолог, будет подвергнут обструкции. Бывает и так, что добытые факты сам автор уже не может сложить в непротиворечивую картину – слишком много вариантов он пробует, и верный часто отвергается с самого начала, когда еще не все улики собраны. Потом к отвергнутому варианту уже не возвращаются. Нам это сделать легче – в отличие от автора, мы не жалеем затраченного им труда. Детальный разбор здесь не нужен – дадим лишь логическую канву, по которой дотошный читатель сам сможет вышить все узоры смысла напрашивающейся версии.

Итак, по замечанию автора, Лаэрт – чисто поэтический персонаж. Его реплики в прозе (всего две – три) не поддаются метрической оценке. Посмотрим на Лаэрта беспристрастным взором, отодвинув в сторону все нелитературные факты. Он заявлен как сын Полония, и у нас нет оснований в этом сомневаться. Приведем выдержки из документа под названием CERTAIN PRECEPTS FOR THE WELL ORDERING OF A MAN’S LIFE (Некоторые предписания для хорошего устройства жизни человека). Этот документ был написан Уильямом Сэсилом в 1584 году для своего сына Роберта, студента Кембриджа. Не только общий смысл и тон послания совпадает с инструкцией Полония своему сыну Лаэрту перед его отъездом во Францию, но и некоторые детали этих текстов почти идентичны. Отец советует сыну быть осмотрительным в выборе жены и друзей, соблюдать умеренное гостеприимство, не дружить с сильно пьющими людьми, дает Роберту несколько советов по воспитанию будущих детей, предостерегает от того, чтобы брать себе в слуги друзей и родственников, призывает не верить льстецам.

Уильям Сэсил пишет:

«Остерегайся брать поручительство за твоего лучшего друга, поскольку тот, кто оплачивает долги другого, идет к собственному краху… Никогда не бери деньги взаймы у соседа или друга… Не пытайся идти против другого человека, не убедившись прежде, что право на твоей стороне… Имея большого человека твоим другом, не беспокой его по пустякам… Советую тебе не злоупотреблять, но и не пренебрегать своей популярностью… Не быть грубым в беседе, но и не шутить беспрестанно, что может сделать тебя неприятным в компании».

Для сравнения – советы Полония сыну Лаэрту (пер. М. Лозинского): «Держи подальше мысль от языка, А необдуманную мысль - от действий. Будь прост с другими, но отнюдь не пошл. Своих друзей, их выбор испытав, Прикуй к душе стальными обручами, Но не мозоль ладони кумовством С любым бесперым панибратом. В ссору Вступать остерегайся; но, вступив, Так действуй, чтоб остерегался недруг… В долг не бери и взаймы не давай; Легко и ссуду потерять и друга, А займы тупят лезвее хозяйства. Но главное: будь верен сам себе».

Конечно, советы и Сэсила и Полония – общие для любого строгого отца, но, тем не менее, эту схожесть мы можем рассматривать как доказательство совпадения Полония с Уильямом Сэсилом, а Лаэрта – с Робертом Сэсилом.

Лаэрт уговаривает Офелию не верить любовным признаниям Гамлета – это свидетельствует о том, что отношения Лаэрта и Гамлета с самого начала заданы как недружественные. Это дает нам основания считать, что в реальной жизни Лаэрт – сын Полония-Сэсила, враждующий с Гамлетом-Эссексом (по авторской версии), есть не кто иной, как Роберт Сэсил. То, что Роберт Сэсил уже выведен в пьесе как Горацио не должно нас смущать – мы уже видели, как двоятся, и даже троятся персонажи вследствие того, что пьеса написана разными авторами и в разные времена. Давайте проверим новую кандидатуру на соответствие текста и жизни.

Полоний, давая задание своему слуге выяснить репутацию Лаэрта и его образ жизни во Франции, заставляет нас вспомнить, что Роберт Сэсил был завзятым игроком, и его страсть к азартным играм не была ни для кого секретом. Кстати, о Франции – мы знаем, что Роберт Сэсил был знаком и с Нормандцем – Генрихом IV.

Ричард Сэсил к 1603 году уже был родственником Офелии-Фрэнсис Говард – его жена и ее муж были брат и сестра, дети Уильяма Брука. Вполне возможно, что именно Роберт организовал второй брак Фрэнсис. А то, что он препятствовал любовной связи Фрэнсис с его политическим противником Эссексом, не вызывает особых сомнений.

Схватка Лаэрта и Гамлета в могиле, выкопанной для «великой женщины» теперь может восприниматься как борьба за наследство Елизаветы – английский трон. Да и эпизод с претензией Лаэрта на трон после смерти Полония тоже говорит в пользу Роберта Сэсила, сына некоронованного короля Уильяма Сэсила-Клавдия. Лаэрт тайно возвращается из Франции после смерти Полония, и в это же время некий Клавдио (сын Клавдия) передает письма, якобы от Гамлета, гонцу – и эти письма попадают в руки короля, когда он уже беседует с Лаэртом. Из этой беседы нам нужно вспомнить одну важную фразу. На вопрос короля, чем он докажет, что является сыном своего отца, Лаэрт отвечает: 3116  To cut his thraot i'th Church (Перережу его (Гамлета – И. Ф.) горло в церкви). Но мы знаем, что Марии Стюарт отрубили голову в замке Фотерингей, священном месте – как и Приама Пирр убил возле алтаря Зевса. Главным исполнителем неявной воли королевы – казнить Марию – был Уильям Сэсил. Шекспир здесь говорит о дурной наследственности Лаэрта-Роберта Сэсила.

Дуэль Лаэрта и Гамлета – конечно же, суд, на котором Роберт Сэсил добил своего врага. Гибель Лаэрта вместе с Гамлетом – поэтическая уловка Горацио-рассказчика – вспомните, как добрые соперники простили друг другу все прегрешения. Король Джеймс, которому Роберт Сэсил рассказал историю последних лет перед сменой власти, должен был узнать, что у двух Робертов – Сэсила и Эссекса, не было вражды – трагедия случилась в результате интриг Елизаветы.

Ну и самый главный козырь для нашей идентификации – имя персонажа. Если в первой редакции его зовут Leartes – так звали римского полководца времен императора Веспасиана, то вторая редакция выводит нас к истине. Laertes – имя отца Одиссея. На первый взгляд, этот путь уводит нас в гомеровские дебри – что взять со старика Лаэрта, ударом копья убившего предводителя женихов Пенелопы, муж которой никак не объявлялся. Это убийство можно принять за убийство Эссекса – но сей факт не оправдывает имени. Чтобы найти верное решение, нам следует забыть исторического Гомера и вспомнить его роль в литературе того времени – в частности, переводы Чапмэна, посвященные Эссексу, и связанную с ними пьесу «Троил и Крессида». В этой пьесе, приписываемой Шекспиру, Эссекс выведен под маской глупого и вероломного Ахилла, а его умными и хитрыми врагами обозначены старый Нестор (Уильям Сэсил) и Улисс. Вот этот Улисс – он же Одиссей, он же Роберт Сэсил – и стал поводом для того, чтобы в более позднем Гамлете Роберт Сэсил – «отец», т. е. прототип Улисса из «Троила и Крессиды» – получил имя Лаэрт.

Все вышесказанное ни в коем случае не отменяет находок нашего автора, касающихся Роберта Эссекса и Робина Гуда. Если внимательно перечитать текст Шекспира, мы увидим, что слова Офелии, относящиеся к Робину Гуду, вовсе не относятся к Лаэрту, как это решил наш автор.

Напомню еще раз – все новые трактовки героев «Гамлета» доказывают лишь одно – трудность, почти невозможность единственно верного объяснения. Сильный принцип, который наш автор положил в основу своего исследования, как это бывает всегда, начал давать сбои уже к середине пути. Может быть он, этот принцип, и должен быть использован, но тогда автор должен провести много большую работу с заявленным им же интертекстом, чем он провел.

И еще об Офелии. Обратив внимание на Ручей Ивы, автор вновь умолчал о важной информации, заложенной в том же расказе королевы о смерти Офелии. Королева уподобила Офелию Marmaide (сирена, русалка), назвала ее like a creature natiue and indewed Vnto that elament (подобной творению, рожденному и орошенному этим элементом (водой – И. Ф.)). Слово Marmaide сразу напоминает нам деву Мэриэн (Maid Marian), дочь лорда Фицуотера (Fitzwater), а отсюда сразу вытекает еще одно доказательство родственности Офелии и Мэриэн. Тогда получается, что лорд-адмирал Говард является той самой Водой, творением которой и была Офелия. Но Вода у нашего автора есть характеристика короля Джеймса. Мог ли Чарльз Говард быть причастен к смерти Елизаветы, которую утопила некая вода? – вот вопрос, которого избежал автор, проигнорировав «водное» происхождение Офелии. Вспомним и то, как представлен некий Острик – this water fly – почти fitzwater fly! Лорд-адмирал (покоритель морских просторов) считается ближайшим другом Елизаветы, но могут ли быть друзья у монарха? И разве не странно, что Джеймс был объявлен королем Англии в доме Лорда-адмирала? Или тот факт, что по некоторым историческим источникам, именно Лорд-Адмирал, стоя у смертного одра королевы, «услышал» от нее имя Джеймса как своего преемника.

Усвоив эту информацию, примем к сведению еще одно – противоположное – предположение. Автор зря испугался, когда совершенно случайно набрел на Ручей Ивы и увидел на его берегах следы Марии Стюарт. Конечно, при таком обилии материала немудрено забыть одну-две собственные версии, не увидеть за лесом фактов нужный просвет, и впасть в панику. Напоминаю: автор сам имел смелость сообщить о том, что в 1567 году, во время криминального романа Марии и графа Ботвелла ходил плакат, на котором Мария изображена в виде русалки. Что же получается – Ручей Ив и сходство Офелии с русалкой – уже два убедительных признака, связывающих Марию Стюарт и Офелию. Однако автор должен был вспомнить и собственное положение о том, что Шекспир «пришел на готовенькое» – обработав известную пьесу Томаса Кида конца 80-х, вставил в нее прозаическую фабулу, в которой зашифровал события конца века.

Имея в руках две ниточки, мы можем связать их. Проделав эту нехитрую операцию, получим достаточно прочное объяснение: разбираемый поэтический кусок о гибели Офелии в Ручье Ив, протекавшем возле замка Фотерингей, ее принадлежность к русалкам (M-R Maid – Мария Королева Девственница/Служанка) – этот кусок есть всего-навсего атавизм, оставшийся в шекспировском «Гамлете» от прародителя по имени Томас Кид. В пьесе Кида этот кусок (как и многие другие, оставленные Шекспиром) относился именно к Марии Стюарт. Вот только звали ту героиню не Офелия. Мы не будем приводить здесь имя кидовской русалки, хотя в нашем распоряжении есть один из двух сохранившихся (вернее, сохраненных) текстов трагедии о Гамлете Томаса Кида. Не имея права даже цитировать эту рукопись, отмечу только, что текст очень близок к первой редакции шекспировского Гамлета 1603 года.

Есть еще одна большая и важная тема, связанная с Марией Стюарт и одним из ее сыновей. Следы этой темы явственно видны в литературе того времени – сегодня отчетливей всего мы можем увидеть эти следы в произведении Salve Deus Rex Iudæorum (Славься/прощай, Бог, Царь Иудейский), титульным автором которого значится Æmilia Lanyer, женщина, интересная и без этого авторства.

Эмилия Бассано родилась в 1569 году в графстве Кент, в семье потомственных музыкантов. Вышла замуж в 1592 году за своего кузена Альфонсо Ланьера, тоже происходившего из известной музыкальной семьи. Некоторое время до замужества Эмилия была любовницей Генри Карея, лорда Хансдона, лорда Чемберлена, патрона шекспировской труппы, имела от него сына. Сегодня большинство ученых считают, что именно Эмилия и была Смуглой Леди шекспировских сонетов. Инструмент, на котором она профессионально играла, назывался virginals (девичий), и был предшественником современного фортепиано. Ее муж участвовал в военных походах графа Эссекса (в том числе, в Ирландию) и был одним из 59 музыкантов, игравших на похоронах королевы Елизаветы.

Упомянутая книга была напечатана в 1611 году (год издания Библии короля Джеймса). По словам автора, название это пришло ему (ей) во сне задолго до того, как она (он) задумала эту книгу, которую назвала было Passion of Christ (Страсти Христовы), да вовремя вспомнило то, во сне явленное…

Но здесь мы не можем развивать версии, которых не коснулся автор разбираемой книги. (Любопытствующие читатели могут сами продолжить расследование и получить интереснейшие результаты – если, конечно, будут внимательны и нетрадиционны в своем подходе к текстам). Отражение Марии Стюарт с наследником в культовых персонах Марии Богоматери с ее знаменитым сыном понадобилось нам только для того, чтобы плавно перейти к следующей части наших Комментариев. Вспомним то, что знали члены Школы Ночи, а именно: Богоматерь с младенцем Иисусом на руках имела в Истории свой прообраз – египетскую Изиду с младенцем Гором (Horus)…

СОКОЛ, ПОБЕДИВШИЙ ДРАКОНА

Вот и еще один пример недооценки «мелочей». На гербе Шекспира есть сокол с распростертыми крыльями, держащий копье. Автор упомянул о нем, но дальше не пошел. А дальше – больше. Сокол с распростертыми крыльями в Египте символизировал фараона, но более древнее значение сокола – символ Гора, который изображался также в виде солнечного диска с крыльями. Но зачем шекспировскому соколу копье? Вспомним историю о том, как Гор возвратил себе власть, утерянную его отцом Осирисом. Осириса убил его брат Сет, влюбленный в Исиду, жену и сестру Осириса. Сет был красноволосым существом с человеческим телом и звериной (ослиной) мордой, олицетворял силы нижнего мира. Исида собрала расчлененное тело мужа, но не нашла фаллос, который ей пришлось сделать из глины/дерева/золота (разные источники – разный материал). Она зачала от мертвого мужа и родила Гора, который имел все права на власть, отнятую Сетом у Осириса. Исида вырастила Гора в тайне, на одном из островов дельты Нила. Битва Гора с Сетом была жестокой – сначала Сет вырвал у Гора глаз, символизирующий Солнце. Но Гор все-таки победил Сета, лишив его гениталий и поразив его огненным копьем. Свой глаз Гор дает проглотить Осирису, тот оживает и передает власть Гору, а сам становится владыкой подземного мира. Сет в разных вариантах мифа предстает то гиппопотамом, то крокодилом, то змеей. Отсюда и древний мотив битвы сокола со змеей. На эту же тему – римский рельеф из песчаника, хранящийся в Лувре – всадник-легионер с лицом Гора поражает копьем крокодила-Сета. Это – первоисточник легенды о подвиге св. Георгия – римского «сокола» с копьем, который и оказался на гербе Шекспира.

Таким образом, мы получили еще один довод в пользу того, что Потрясающий копьем и есть св. Георгий (он же – Гор-сокол). Обращение к популярному в средневековой Европе египетскому мифу дает нам дополнительную информацию к размышлению. Вырванный глаз Гора-Потрясающего копьем сразу напоминает о том, как погиб Кристофер Марло – от удара ножом в глаз. И мы уже не можем исключить, что это было символическое «убийство», вписанное в контекст нового мифа о Потрясающем копьем Горе-Георгии (как мне сказали, по-русски это звучит двусмысленно).

Раз уж мы продвинулись в этом направлении так далеко, стоит спросить себя – кого или что подразумевал под Сетом-драконом разработчик «шекспировского проекта»? Есть два решения поставленной задачи. Первое: противником могла быть назначена римско-католическая церковь – папы римские того времени имели на своих гербах изображение дракона. В их понимании дракон воплощал охранные функции, оберегая неприкосновенность, девственность католического христианства. (Папский дракон вызывает много вопросов даже с точки зрения Нового завета, ведь в Откровении Иоанна Богослова красный дракон представлен посланцем Сатаны. Но эта тема находится за рамками нашего разговора. Отметим только, что в свое время гиксосы, захватившие Египет, объявили Сета верховным божеством).

Второе решение более интересно. В древнюю Англию изображение дракона принесли на своих штандартах римляне (он был знаком когорты, как орел – знаком легиона). Известно, что король Артур включил дракона в свою символику, а потом это мифическое чудовище перешло к Тюдорам. В 1485 году, когда королем Англии стал Генрих VII, на его геральдических знаменах был изображен красный дракон в позе Passant (идущий с поднятой правой передней лапой). В более ранние времена этот тюдоровский дракон поднимал лапу на крест св. Георгия, но потом этот крест исчез со знамени, и красный дракон остался в одиночестве. Генрих VII, став королем, поместил красного дракона на флаг Уэльса, где он находится и по сию пору.

Итак, красный дракон был символом династии Тюдоров (Стюарты заменили его на единорога). Борьба Гора (св. Георгий) с красноголовым Сетом (красный дракон), теперь проецирутся на борьбу наследника Марии Стюарт с ее убийцей, рыжеволосой Елизаветой Тюдор. Из тьмы столетий проступают контуры политико-театрального заговора, политическую часть которого возглавлял кто-то из сторонников Стюартов, а литературно-театральную – тот, кто сегодня известен как Шекспир. Театр в то время был единственным широко доступным средством массовой информации и политической пропаганды. Эзопов язык драм и комедий, который сегодня мы разбираем с таким трудом, зрители читали свободно. А драматург мог перед каждым представлением менять текст в соответствии с новыми политическими «вводными».

КАК КОЛИЧЕСТВО ПЕРЕШЛО В КАЧЕСТВО

Сторонники Стюарта – понятие широкое, поскольку сторонником мы можем назвать и Роберта Сэсила, ставшего на сторону Джеймса после устранения Роберта Эссекса. Литературный проект, начавшись в кругу рвущегося к трону Эссекса, потом, скорее всего, попал под покровительство победившего Джеймса, в правление которого и было выпущено Фолио – главный корпус сочинений Шекспира. Недаром, спустя 10 дней после восшествия на английский престол, Джеймс наименовал труппу театра «Глобус» «Людьми короля» (the King's Men), – а пьесы Шекспира он любил особенно.

Все это вызывает подозрение, что в шекспировском каноне совмещены произведения разных авторов – разных не только по стилю, но и по разному отношению к одним и тем же участникам политической борьбы. Наш автор высказал подобное подозрение, но не стал приводить конкретных доводов. А мог бы. Например, ему стоило пристальнее вчитаться в упомянутный им памфлет Роберта Грина, но он поступил как завзятый шекспировед – вынул из этого содержательного послания только несколько надоевших всем строк о потрясателе сцены. Кстати, когда антистрадфордианцы пытаются найти иного прототипа для этого Shake-scene, то нужно заметить, что прозвище сие продублировано в Истории. В своем обращении к памяти Автора в Фолио 1623 года Бен Джонсон прямо называет Шекспира тем, кто shake a stage (потряс сцену).

Обратимся к последнему сочинению Роберта Грина Groats-worth of Wit, bought with a million of Repentance (Грош ума, купленного за миллион раскаяния). Это произведение издал Генри Четтл в августе 1592 года, спустя три месяца после смерти Грина. Нас интересует одна главка этого составного сочинения (а составителем и был Четтл, получивший после смерти Грина его рукописи). Давайте прочтем выдержки из этой главы, начиная с ее заглавия:

«Тем Господам, его бывшим знакомым, которые тратят их умы на создание пьес, Р. Г. желает лучшего занятия, а здравому смыслу – предотвратить его крайности.

Если скорбный опыт подвигнет вас (Господа) к осторожности, или неслыханные гнусности предостерегут вас, я не сомневаюсь в том, что вы посмотрите назад с сожалением о вашем прошлом времени и с мучительным раскаянием пожелаете изменить грядущее.

Считается, что в этой главе Грин, обиженный актерами, обращается к драматургам с призывом сменить профессии и перестать кормить актеров. Но во всей главе ни разу не упоминаются актеры. И вот что интересно: Грин адресует свои увещевания не драматургам вообще, но трем драматургам персонально. Первый в его списке по всем признакам, как единодушно признают шекспироведы, – Марло:

Не удивляйся, (что начинаю с тебя) ты известное украшение трагиков: тот Грин, который сказал за тобой (подобно шуту в его сердце) что нет никакого Бога, могущего сейчас дать славу, достигающую его величия, теперь проникнут его властью, Его рука легла тяжестью на меня, он говорил мне громовым голосом, и я чувствую, что он – Бог который может наказывать врагов. Почему твой превосходный ум, его подарок, столь ослеплен, что ты не должен воздать никакой славы давшему? Есть ли это ядовитая макиавеллианская политика, которой ты учился? O злой глупец! Что есть его правление, кроме как издевательство, способное искоренить в короткое время поколение человечества. …Только Тираны могут владеть землей, и каждый, один за другим, стремится усиливать тиранию, чтобы безжалостно истреблять людей; до самого могущественного пережившего всех, но и его заберет Смерть, поскольку человеческая жизнь конечна. Зачинатель этого дьявольского атеизма мертв, и в своей жизни никогда не имел счастья: начал с ремесла/хитрости, жил в страхе, закончил в отчаяньи... У этого убийцы многих братьев совесть была иссушена как у Каина: этот предатель того, кто дал ему жизнь, унаследовал участь Иуды... И будешь ты, мой друг, его учеником? ...Не откладывай (как я) раскаяния до последнего; ты не знаешь, когда придет твой конец.

Неужели Грин таким тоном и в таких выражениях предостерегает Марло от сотрудничества с актерами? Это уже не предостережение, но обвинение.

Следующий драматург – Томас Нэш. Грин называет его yong Juvenall (молодым Ювеналом) и советует ему не называть по имени тех, кого он обличает в своих сатирах. Третий адресат Грина – Томас Лодж, к которому Грин обращается тоже не совсем благожелательно:

И ты не меньше заслуживаешь, чем другие два. …Немногое имею сказать тебе: и не будь это идолопоклонничеством, я бы поклялся чудесным св. Георгием, что ты не достоин лучшей судьбы, пока надеешься на такое плохое пребывание. Основывайтесь на мнении людей вы трое, если моим страданием вы не были предупреждены: поскольку ни один из вас (подобно мне) не пытался раскусить тех ослов: тех марионеток (я имею в виду) которые говорят от наших уст, тех античных украшений наших красок/оттенков. Это не странно для меня, которому они все обязаны: разве понравится тебе, которому они обязаны (окажись ты в положении, как я теперь), однажды быть ими оставленным? Да, не верь им: есть ворона-выскочка, украшенная нашими перьями, что с его сердцем тигра, в обличье актера предполагает, что он также хорошо способен к высотам белого стиха как лучшие из вас: и, будучи абсолютным Джоном Доверенным слугой/Мастером на все руки, считает себя в его собственном тщеславии единственным Потрясателем сцены в стране.

O, чем бы я мог воздействовать на ваши исключительные умы, чтобы они изменились: оставьте тем обезьянам лишь подражать вашему прошлому превосходству, и никогда не знакомьте их с вашими восхитительными творениями. Я знаю, лучший муж из вас никогда не станет ростовщиком, а наилучшие из них никогда не станут доброй кормилицей: все же до тех пор, пока ты можешь, стремись к лучшим Хозяевам; для этого есть сострадающие люди из тех исключительных умов, которые вынуждены быть подвластными воле таких невежественных конюхов/придворных (groomes).

Как мы видим из этого пространного отрывка, Грин уговаривает троих драматургов не принимать участия в некоем предприятии. Он не называет прямо тех, с кем не должны связываться те, кто делает пьесы, но из его намеков складывается ощущение, что Грин имеет в виду вовсе не актеров. Это некие ослы, марионетки, обезьяны, которые являются garnisht in our colours – истинный перевод этого выражения вовсе не тавтология украшения наших красок, но лица, удерживающие в залоге наши законные права! Вот им-то и не нужно отдавать свои произведения, и это их воплощает собой та ворона-выскочка, потрясающая сцену, их Доверенный слуга. Грин советует Марло не приближаться к людям, обладающим властью, и не участвовать в их «спектаклях». И, вполне возможно, что Грин почти прямо называет одного из этих управителей, которому служат трое названных драматургов, – groom – слово, по странному совпадению означающее и придворный и конюх. А в 1592 году, когда вышел посмертный памфлет Грина, королевским конюшим (Master of Horse), был Роберт Деверо, граф Эссекс.

Похоже, что Грин (или Четтл, вставивший в тексты умершего Грина свой текст, в чем его даже обвиняли) имел в виду тот самый политико-театральный проект, о котором мы уже сказали выше. Если верить Грину, можно утверждать: проект был организован таким образом, что пьесы разных драматургов сводились под «крышу» одного имени – Shake-speare (недаром чрезмерно осведомленный Грин заявляет, что клясться св. Георгием – идолопоклонничество) – и драматурги-доноры теряли на свои произведения все права. С. Шенбаум в своей документальной биографии Шекспира пишет: «Первые издания пьес Шекспира, вышедшие вслед за поэмами, были анонимными. Фамилия автора не была обозначена. Не следует думать, будто это объяснялось "дискриминацией" в отношении Шекспира. Пьесы других писателей тоже сначала печатались так. Заметим, что в те времена авторского права еще не существовало. Продав пьесу театру, писатель переставал быть собственником своего произведения. Оно принадлежало театру. Как правило, труппа пьес своего репертуара не продавала, чтобы их не ставили соперничающие театры. Но эпидемия чумы 1592-1594 гг. вызвала закрытие театров. Нуждаясь в деньгах, труппы продали издателям много пьес. В числе их были и произведения Шекспира».

Теперь мы можем предполагать, что эта эпидемия послужила удобным поводом, чтобы начать проект. «Сбор» пьес в одни руки был своего рода налогом на творчество, и в то же время, политико-театральный проект получал в свое распоряжение литературный материал, который, надлежащим образом обработав, использовали для политической пропаганды через единственный информационный канал – театр. И главным обработчиком-украшателем трагедий Грин (Четтл?) называет Кристофера Марло.

Четтлу все же пришлось публично-печатно извиняться – это означает, что с ним провели беседу не какие-то обиженные актеры, но очень влиятельные люди. В своей книге Kind-Harts Dreame (Сон Добросердечного), которую Четтл выпустил в том же 1592 году, он, обращаясь к читателям, вспоминает недавний скандал:

Прошло около трех месяцев с тех пор как умер Мастер Роберт Грин, который оставил много бумаг в руках разных книготорговцев, среди других его «На грош ума…», в котором послание, адресованное различным изготовителям пьес:, оно воспринято одним или двумя из них как оскорбление, и так как этому мертвому они не могут отомстить, они преднамеренно придумывают в их воображении живого автора: и, разнося это туда и сюда, не исправляют, так что это должно ударить по мне. <…> Ни с одним из тех, кто оскорбился, я не был знаком, и если с одним из них не буду знаком, то и не позабочусь об этом: другого же в то время я не так сильно щадил, как я до тех пор хотел и делал, ради чего я сдерживал раздражение живых авторов, и мог бы применить собственную осторожность (особенно в этом случае) к автору, являющемуся мертвым, что я не сделал, и мне так жаль, как будто первоначальная ошибка была моей собственной ошибкой, потому что я сам видел его (второго обиженного – И. Ф.) поведение, в котором он не менее утончен, чем он непревзойден в качестве, им выражаемом: Кроме того, разные люди из почитающих его сообщили о честности его отношений, которая убеждает в его чести, и о его остроумном изяществе в писательстве, которое доказывает его Искусство.

Считается, что Четтл под «одним или двумя» обидившимися имеет в виду Марло (с которым Четтл не хочет знакомиться) и Шекспира, перед которым ему пришлось извиняться. Но вероятнее принять обратное предположение – Четтл не хочет знакомиться с Шекспиром – ничего не значащим человеком-маской, и приносит извинения Марло, с которым он, конечно же, был знаком. Впрочем, извинения эти довольно невнятны и не оставляют впечатления искренности. Грин умер вскоре после вечеринки, в которой кроме него принимали участие еще три человека. Называют Марло, Нэша, но насчет третьего участника мнения расходятся – или Бен Джонсон, или даже (по мнению оксфордианцев) граф Оксфорд. Но нам кажется, что Четтл, которому в руки попали бумаги Грина, и который спустя две недели после смерти их автора издал «На грош ума…», – он знал участников последней для Роберта Грина попойки и выдал их в той самой вставке, где «Грин» критикует Марло, Нэша и Лоджа. Чтобы понять роль самого Четтла в этой истории, советую всем интересующимся прочесть всю его книгу «Сон добросердечного», в которой появляются пять призраков с их гневными нападками на некие злоупотребления. В числе этих пяти и недавно усопший Роберт Грин…

Шекспироведы не без досады отмечают тот факт, что многие (особенно ранние) пьесы Шекспира включают в себя целые куски, написанные другими авторами – то Грином, то Кидом, но больше всего – Марло. Кстати, фраза Грина о «сердце тигра в обличье актера» списана из шекспировского «Генриха VI», где говориться о «сердце тигра в обличье женщины», – но авторство этой пьесы само под большим сомнением. Георг Брандес в своей знаменитой книге «Шекспир. Жизнь и произведения» отмечает, что некоторые «изменения и распространения, находящиеся во второй и третьей части «Генриха VI»… положительно не шекспировские, так что их почти с достоверностью можно приписать Марло». И еще одна цитата того же автора: «из дневника Хенслоу (апрель и май 1599 г.) видно, что Деккер и Генри Четтл, в комической орфографии Хенслоу Dickers and Cheattel, написали по его заказу для труппы лорда-адмирала пьесу «Троил и Крессида». В мае он дал им аванс и переправил заглавие, так что оно гласило «Трагедия об Агамемноне». Наконец, 7 февраля 1603 года в регистры книготорговцев вносится пьеса «Троил и Крессида, игранная слугами лорда-камергера», т. е. шекспировской труппой». Напомню, что «Троил и Крессида» в 1623 году вошла в шекспировский канон, хотя в содержании Фолио она не значится. Автор комментируемой работы указал, что эта пьеса, вероятно, могла быть написана политическими оппонентами того, кто писал «Гамлета» – по-видимому, дневник Хенслоу и памфлет Грина-Четтла подтверждают это подозрение.

В своем объяснении феноменального словаря Шекспира автор ограничился намеком на нескольких авторов. Уточним логику счета. В словарях каждого из участников есть определенная часть общеупотребительных слов – предположим 6000. Тогда каждый имеет по 1000 новых или только им используемых слов. Отсюда следует, что комедии, хроники и трагедии, имеющие словарную базу в 15000 слов, писали 9 (!) человек. Это очень усредненные рассуждения, но и они показывают, что участие в проекте принимали несколько человек (точнее – произведения нескольких авторов). Что касается Сонетов, то они, как считают многие поэты, принадлежат человеку, который, скорее всего, стоит вне ряда драматургов. Перед исследователями возникает интересная задача – выявить в корпусе шекспировских произведений «отпечатки пальцев» всех авторов, которые – вольно или невольно – сделали свой вклад в создание Гения всех времен и народов.

*****

Завершая наш комментарий, должен отметить, что автор понимает все несовершенство своей работы, о чем свидетельствует его покаянное послесловие. Используемый им метод системы уравнений интересен, но не безупречен, что мы, надеюсь, продемонстрировали. Любой новый факт может отклонить траекторию движения сколь угодно сильно. И, тем не менее, работа автора вносит определенный вклад в дело Реконструкции (назовем его так). Комиссии в целом понравился подход автора, – точки пересечения мнимых и вещественных координат создают объединяющее поле смыслового напряжения. В то же время вся концепция собрана из автономных литературно-исторических блоков, которые, даже взятые по отдельности, могут быть безболезненно вживлены в более широкую теорию. Некоторые ответвления автор законсервировал, не развивая, что позволяет заинтересованному читателю самому включиться в процесс исследования.

Одним из очевидных достоинств работы является попытка возродить древнее учение «о соединении несоединимого». Последний раз это учение упоминает Джордано Бруно в неопубликованной рукописи о мнемонике. Он пишет: «Кроме памяти человеческой, ограниченной его жизнью, существует иная память. Прошлое мира не исчезает бесследно, оно может быть вызвано из нижней тьмы умелыми действиями истинного мнемоника. Душа вечна, она только засыпает и просыпается, но при этом всегда может вспомнить свой вчерашний день – даже если это день Творца, который длится столетия. Мудрецы древности владели искусством Соединения несоединимого или Божественной памяти – говорят, что творения великого Гомера были записаны одним из таких мудрецов, который вспомнил их через тысячу лет после смерти Гомера. Искусство Божественной памяти основано на том, что душа всегда идет одним, определенным ей Путем. И она не одинока в своем вечном движении – подобно птицам, души собираются в стаи и летят через время, всегда вместе, объединяемые и направляемые Единым Разумом. И только в краткие мгновения отдыха – а жизнь человеческая всего лишь мгновение в сравнении с Вечной Дорогой – они, очнувшись от полета, разделяются и смотрят друг на друга, не узнавая и не помня, что были вместе в прошлом земном существовании. Редкая душа вспомнит себя и своих попутчиков – да и то не поверит. И только владеющий искусством воспоминания…». На этом, к сожалению, рукопись обрывается. Однако по фрагментам трудов других философов (античных, средневековых, ренессансных) сегодня восстановлены основные положения существовавшей когда-то методики. Применив ее к разбираемой работе, эксперты пришли к выводу, «что автор, сам того не осознавая, обозначил так называемые «островки узнавания» и даже элементы их связей. Эти связи автор определил как «мистику текста» – на самом же деле «мистика» есть резонанс синтаксических гармоник текста и авторского сознания, которые где-то полностью гасят, а где-то усиливают друг друга. Трудно сказать, насколько его воспоминание близко к фокусу – скорее всего, он может с большей вероятностью воспроизвести события, протекавшие на периферии ситуации, но, при надлежащей работе с автором, есть надежда получить и более высокое разрешение его мнемонической оптики».

Ради объективности должен привести и мнение скептиков, отрицающих мнемонический эффект. Они утверждают, что автор исследования не является специалистом в избранной им теме, а стимулом к работе послужило всего лишь совпадение дня рождения автора и дня гибели Кристофера Марло. Отсюда сразу вытекает телеологичность исследования, которое автор вел не с подобающей ученому объективностью, а выбирал те тропы, которые направляют читателя прямо к поставленной автором цели. «Мистика текста», о которой говорит автор, создана им самим – мистика возникает в том случае, когда конструируют причину для уже известного следствия. Спрашивается: может ли подобная работа иметь хоть какую-то научную ценность? – спрашивают упомянутые скептики. Но это, как вы понимаете, вопрос риторический, и отвечать на него совершенно не обязательно.

Полный обзор достоинств и недостатков оцениваемого труда представлен в упомянутом отчетном докладе – но ни доклад, ни заключение комиссии не подлежит публикации. Причина проста – ее когда-то очень точно сформулировал Чарльз Диккенс, сказав, что жизнь Шекспира – прекрасная тайна, и пусть не выйдет на свет ничего, что раскроет ее. Уточняя Дарвина, добавим: но пусть выходят в свет книги, поддерживающие эту прекрасную тайну.

Mysteria non possiet mortem obire.

Ваш A. Rakoshy

(Перевод с венгерского)

БИБЛИОГРАФИЯ (предварительно)

1. У. Шекспир. Полн. СС. в 8-ми т. Под ред. А. Смирнова и А. Аникста. М., «Искусство», 1957-1960.

2. Тексты «Гамлета» – три первые редакции:

Q 1

http://ise.uvic.ca/Annex/DraftTxt/Ham/Ham_Q1/

Q 2

http://www.global-language.com/cgi/openbin/enhamp?type=Q2&frametype=frames

F 1 (Links for Readers of The Undiscovered Country). http://www.princehamlet.com/links.html

3. Большой англо-русский словарь в 2-х т., под общим руководством И. Р. Гальперина, М., «Советская энциклопедия», 1972.

4. Латинско-русский словарь, М.: Рус. яз., 2002.

5. «Гамлет» в русских переводах XIX – XX веков. М., «Интербрук», 1994.

6. Иннокентий Анненский. "Книга отражений" М.: Издательство "Наука", 1979, Серия "Литературные памятники".

7. T. S. Eliot (1888–1965). The Sacred Wood: Essays on Poetry and Criticism. 1922.

8. Л. С. Выготский. Анализ эстетической реакции (Собрание трудов). М., издательство «Лабиринт», 2001.

9. Л. Н. Толстой. О Шекспире и о драме, СС в 22 томах. М.: Художественная литература, 1983. т. 15.

10. Peter D. Usher «Hamlet’s transformation», Elizabethan Review Vol. 7, No. 1, pp. 48-64, 1999.

11. «У. Шекспир и М. А. Булгаков: невостребованная гениальность», «Радуга», г. Киев, 2000 г. Русскоязычные сайты А. Баркова:

http://w-shakespeare.narod.ru/hamlet-m.htm

http://shaxper.narod.ru/

12. Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х т., М., Советская Энциклопедия, 1992.

13. М. М. Морозов «Избранное», М., «Искусство», 1979

14. А. Аникст. «Шекспир» Серия ЖЗЛ. "Молодая гвардия", М., 1964

15. Георг Брандес. «Шекспир. Жизнь и произведения», Перевод В. М. Спасской и В. М. Фриче, М., "Алгоритм", 1997

16. С. Шенбаум. «Шекспир. Краткая документальная биография». Перевод А. А. Аникста и А. Л. Величанского, издательство «Прогресс», 1985.

17. С. Цвейг. Мария Стюарт. Звездные часы человечества. Новеллы и легенды. Серия «Золотой фонд мировой классики», перевод с нем. Издательство АСТ, 2003.

18. Б. Борухов, «Уильям Шекспир устами Гамлета: Офелия – проститутка».

Сайт Б. Борухова http://gililov.narod.ru/

19. Ювенал, «Сатиры».

http://www.rome.webzone.ru/antlitr/juvenal/

20. Кристофер Марло, Сочинения, М., «Художественная литература», 1961.

21. Christopher Marlowe, Dido, Queen of Carthage.

http://www2.prestel.co.uk/rey/dido.htm

22 Christopher Marlowe, Hero and Leander.

http://darkwing.uoregon.edu/%7Erbear/marlowe1.html

23. Луций Аней Сенека, «Apocolocyntosis divi Clavdii» http://www.gmu.edu/departments/fld/CLASSICS/sen.apoc.html

24. Richard Edwards «The excellent Comedie of two the moste faithfullest Freendes, Damon and Pithias» http://darkwing.uoregon.edu/%7Erbear/edwards1.html

25. Henrie Chettle Kind-hartes dreame (1592)

http://darkwing.uoregon.edu/%7Erbear/kind.html

26. The Lady of May.

http://darkwing.uoregon.edu/%7Erbear/may/mayframe.html

27. Salve Deus Rex Iudæorum.

http://darkwing.uoregon.edu/%7Erbear/lanyer1.html

28. Burghley’s Precepts to His Son.

http://www.princehamlet.com/burghley.html

29. Troilus and Cressida (1609)

http://ise.uvic.ca/Library/Texts/Tro/Tro_QT/Tro_Q.html

30. Greene's Groats-worth of Wit.

http://darkwing.uoregon.edu/~rbear/greene1.html

31. Anthony Munday.

The Downfall of Robert, Earle of Huntington,

http://www.lib.rochester.edu/camelot/teams/down.htm

The Death of Robert, Earle of Huntington

http://www.lib.rochester.edu/camelot/teams/death.htm

32. The Robin Hood project

http://www.lib.rochester.edu/camelot/rh/rhaumenu.htm

33. Chronology Related to Francis Bacon's Life

http://www.sirbacon.org/links/chronos.html

34. The Golden Legend or Lives of the Saints compiled by Jacobus de Voragine http://www.catholic-forum.com/saints/golden000.htm

35. PETER FAREY's Marlowe Page

http://www2.prestel.co.uk/rey/

36. Elizabethan Peerage

http://www.tudorplace.com.ar/Peerage1.htm

37. Н. Чолокава, «Шекспир, Гамлет, Офелия и старые притчи»,

http://w-shakespeare.narod.ru/hamlet-m.htm

38. Treasures in full Shakespeare in quarto

http://prodigi.bl.uk/treasures/shakespeare/search.asp

39. «The Arraignment Tryall And Condemnation Of Robert Earl Of Essex And Henry Earl Of Southampton» (http://renaissance.dm.net/trial/trial02.html)

40. An Authorship Analysis Francis Bacon as Shake-speare. Two Letters framed by Sir Francis Bacon, Bacon as Essex to Queen Elizabeth (http://home.hiwaay.net/~paul/outline.html)

41. Arbella Stuart – Wikipedia

http://www.wikipedia.org/wiki/Arbella_Stuart

42. An Elizabeth I Chronology

http://www.faculty.umb.edu/charles_knight/elizchrn.htm, http://www.elizabethi.org/uk/chronology/

43. Babington's letter to Queen Mary

http://ccat.sas.upenn.edu/~jmcgill/abletter.html

Queen Mary's letter to Babington

http://ccat.sas.upenn.edu/~jmcgill/marysletter.html

44. Ben Jonson – Wikipedia

http://www.wikipedia.org/wiki/Ben_Jonson

45. Berkshire History Biographies Lettice Knollys, Countess of Essex & Leicester (1540-1634) (http://www.berkshirehistory.com/bios/lknollys.html )

46. Biographies Robert Cecil, Earl of Salisbury

http://www.britannia.com/history/r-cecil.html

47 James Hepburn, 4th earl of Bothwell. http://en.wikipedia.org/wiki/James_Hepburn%2C_4th_Earl_of_Bothwell; http://www.hebborn.btinternet.co.uk/james_hepburn_earl_bothwell.htm

48. Britannia Biographies Robert Dudley, Earl of Leicester. http://www.britannia.com/bios/lords/leicesterrd.html

http://www.britannia.com/

49. History Today Images of a dead Queen (historical record of mourning ceremony for Queen Elizabeth I of England) (Cover Story).

History Today, Nov, 1997, by Jennifer Woodward

50. The many faces of Sir Walter Ralegh.

History Today, March, 1998, by Robert Lawson-Pebbles

51. Johnson's The Sad Shepherd or, a Tale of Robin Hood. http://www.lib.rochester.edu/camelot/rh/jonsonss.htm

52. Dave Kunz, The Earl of Essex and his Rebellion. http://www.newulmtel.net/~dckay/know6.html

53. Kyd's letter to Sir John Puckering.

http://www2.prestel.co.uk/rey/kyd2.htm

54. Letter from the Privy Council.

http://www2.prestel.co.uk/rey/pc_cert.htm

55. The Trial of Mary Queen of Scots: A Brief History with Documents Jayne Elizabeth Lewis

56. M. Annaeus Lucanus, Pharsalia, First Book (ed. Christopher Marlowe). http://www2.prestel.co.uk/rey/lucan.htm

57. Ralegh's Poem to Queen Elizabeth I

http://ebbs.english.vt.edu/hthl/etuds/greer/poem5.html

58. Queen James and His Courtiers.

http://www.infopt.demon.co.uk/jamesi.htm

59. Robert CECIL (1° E_ Salisbury). http://www.tudorplace.com.ar/Bios/RobertCecil%281ESalisbury%29.htm

60. Robin Hood I+N Myth, History & Legend (2).

61. Shakespear Glossary.

62. LOVES MARTYR: OR, ROSALINS COMPLAINT. http://phoenixandturtle.net/loves_martyr.htm,

Introduction to Loves Martyr

http://phoenixandturtle.net/grosart.htm

63. William Shakspere's Will.

http://home.hiwaay.net/~paul/shakspere/shakwill.html

64. William Shakespeare Biography.

65. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН, ФАСТЫ, 2000 г., КНИГА 4, ЛЭИ СамГУ.

66.

67. Britannia Biographies Robert Devereux, Earl of Essex.

http://www.britannia.com/bios/lords/essex2rd.html

68. Britannia Biographies Sir Walter Raleigh

http://www.britannia.com/bios/raleigh/

69. Daemonologie.htm

70. Don Quixote & Sancho Panca.htm

71.

72. The Coroner's Inquisition (Translation)

http://www2.prestel.co.uk/rey/inquis~2.htm

73. Lettice KNOLLYS (C. Essex – C. Leicester)

74. Herbs for Witchcraft and Magick. http://www.geocities.com/lavenderwater37/herbs1.htm

75. Alchemy Works Planetary Correspondence Chart.

http://www.alchemy-works.com/planets_mars.html

76. MARLOWE ON THE INTERNET

http://www2.prestel.co.uk/rey/links.htm

77. HOWARD of Nottingham

http://www.petteefamily.org/allfam/b41.html

http://www.tudorplace.com.ar/HOWARD2.htm

78. William CECIL (1° B. Burghley) http://www.tudorplace.com.ar/Bios/WilliamCecil%281BBurghley%29.htm

79. The New Athenian. Fractal courtesy of D.W. Cooper.htm

80.

81. Basilicon Doron by King James VI & I

http://www.jesus-is-lord.com/basilico.htm

82. Preface to Shakespeare's First Folio.

http://shakespeare.palomar.edu/Folio1.htm

83. Nicholas Rowe The Life of Mr_ William Shakespear. http://shakespeare.palomar.edu/rowe.htm

84. Daphne du Maurier «Golden lads»

85. Apology Concerning the Earl of Essex http://home.hiwaay.net/~paul/bacon/misc/apology.html

86. CATHOLIC ENCYCLOPEDIA Ash Wednesday

87. Gloriana The Life and Reign of Elizabeth I.

http://elizabethtudor.150m.com/

88. Sir Francis Bacon and the Rose Cross.

89. Sir Philip Sidney (1554-1586).

http://www.luminarium.org/renlit/sidney.htm

90. Sir Walter Ralegh's treason a prosecution document by Mark Nicholls.

http://www.geocities.com/Athens/Acropolis/6586/nicholls.html

91.

92. THE LAST YEARS OF ELIZABETH. By SIDNEY LEE, Litt.D.

http://www.uni-mannheim.de/mateo/camenaref/cmh/cmh310.html

93. THE STUARTS-STEWARTS.

http://members.aol.com/Windhover/stuart.html

94. Venus and Adonis (1593)

http://darkwing.uoregon.edu/~rbear/shake/va.html

95. Гай Светоний Транквилл, «Жизнь двенадцати цезарей». М., «Наука», 1966.

96. Генри Фицджеральд.

http://en.wikipedia.org/wiki/Earl_of_Kildare

http://www.petteefamily.org/allfam/b27.html#P755

97. Генри Брук.

http://www.tudorplace.com.ar/BROOKE1.htm

http://encyclopedia.thefreedictionary.com/Henry%20Brooke,%20Lord%20Cobham

98. Графики Менденхалла:

http://www2.localaccess.com/marlowe/mendhal.htm

99. Человек с двумя лицами

http://www2.localaccess.com/marlowe/2faces.htm

Content

Фролов Игорь Уравнение Шекспира, или «Гамлет», которго мы не читали

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НЕИЗВЕСТНАЯ ПЬЕСА НЕИЗВЕСТНОГО АВТОРА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЧТЕНИЕ СО СЛОВАРЕМ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЧЕРНОВИК ТРАГЕДИИ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ИКС РАВНЯЕТСЯ...

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЗА КУЛИСАМИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ (предварительно)