Александр Покровский

Бортовой журнал

Занеси в Бортовой журнал с тщанием и искренностью, указывая время и место, все происшествия дабы никто в подлинности их не усомнился.

Правила мореходства. Лондон. 1652 г.

Бортовой журнал 1

* * *

Все проблемы должны быть снабжены колесиками. Чтоб их можно было отодвигать.

* * *

На парижской ярмарке я встретил одного немца. Он бывший директор гимназии и учитель английского языка. Кроме того, он самостоятельно выучил французский и русский. Он купил все мои книги, прочитав из каждой по паре абзацев. «Мне нравится ваше жизнелюбие», – сказал он, и я его немедленно возлюбил. И еще мы сошлись на симпатии к Горбачеву.

У меня такое впечатление, что все немцы, от мала до велика, любят Горбачева. Потом он пригласил меня и еще одну даму с ярмарки, с которой он был знаком давно, к себе в гости. Там мы выпили за Горбачева, за Россию, за Германию и за евро.

* * *

Здесь очень не любят доллары и США. И немец мне говорил: «Россия! Как мы хотим, чтоб вы объединились с Европой. Мы тогда покажем этой Америке! Она напечатала свои бумажки и теперь с помощью оружия заставляет всех поверить в то, что это деньги». А я ему рассказал историю о том, что когда-то был такой монгольский хан, который на кусках картона ставил свою печать и заставлял их принимать к оплате в качестве золота. А если не соглашались, посылал войска. Так что Америка – это современный монгольский хан. Мы за это выпили.

* * *

Пришел с работы, мысленно снабдил всех придурков цветками в условном месте, после чего они у тебя в воображении ходят враскорячку и ищут вазу для отложения в нее полученного подарка.

* * *

Сережа – поэт. Мы с Колей выпустили его книжку. Я привез ему корректуру – Сережа должен был ее прочитать и внести исправления. В те времена он снимал в Москве комнату, и я застал его там. У него гостила некая дама, специализирующаяся на раннем Заболоцком. По моим скромным наблюдениям, Заболоцкий давно поделен на раннего, среднего и позднего. И каждой его частью кто-то все время да занимается. Эта дама занималась ранним, так что на ночь мы все разместились в одной комнате, причем в туалет надо было ходить осторожно, поскольку в соседней комнате жила совершенно пьяная семья, у которой была собака – щенок кавказской овчарки. Так что все мы встречались у туалета – семья, собака, я, Сережа и дама с Заболоцким. Собака непрерывно гадила, так как пьяные хозяева ее на улицу не выводили.

То есть, двигаясь от разговоров о Заболоцком в сторону туалета, следовало внимательно обходить небольшие кучки.

А еще Сережа снимал комнату в другом месте, и там соседкой была тетка – декоратор на картине Тарковского «Сталкер». Она тоже непрерывно пила, а потом являлась ночью справиться насчет даты начала Второй мировой войны.

А что касается туалета, то в этом случае он был раздолблен так, что не знаю как по большому, а вот по малому надо было сильно изгибать струю, чтоб попасть в этот лабиринт всевозможных отверстий.

* * *

Мой особый привет всем русофилам.

Впервые руссы упоминаются в летописях XII века. Там говорится о том, что славянские племена, утомившись от междоусобиц, пригласили к себе Рюрика (по другим источникам Эрика) и его братьев Синеуса и Трувора. Они ему предложили править ими.

Рюрика с братьями до этого выперли вроде как из Дании, и идти ему, в общем-то, было некуда. А прибыл он через Неву на кораблях в Ладогу, чтобы в ходе грабежа разжиться кое-каким добром, дабы потом вернуться на родину и показать всем там кузькину мать. Тут-то его и нашли славяне. Они быстро сговорились, и на реке Волхове Рюрик основал крепость Новый город, или Новгород. Земля вокруг этой крепости стала опорным пунктом руссов (вероятно, искаженное название населения Родра, впоследствии Рослагена – гористого прибрежного района в Восточной Швеции, откуда были родом некоторые сподвижники Рюрика).

На берегу Волхова до сих пор находят предметы эпохи викингов: серебряные подвески, бронзовые амулеты с рунами. Все они в основном шведского происхождения.

После 862 года братья умерли, а Рюрик продолжал властвовать над обширной областью, при этом он бился со славянами, с которыми он не успел договориться, а в промежутках торговал с ними же или с кем попало соболями, белкой и прочей пушниной.

Арабский географ ибн-Рустах в начале X века писал, что у руссов нет полей, нет хозяйства и жить они предпочитают на островах, поскольку очень любят воду и свои корабли (дракары викингов потом удивительно до чего напоминали былинные ладьи).

Когда рождается сын, отец подходит к нему с мечом и говорит: «Я не оставлю тебе ничего, все, что тебе нужно, ты завоюешь мечом!»

Что касается Киева.

До 862 года Киев был всего лишь небольшим поселением славян на крутом берегу.

Но от него было всего-то 570 миль до Черного моря, а там и Константинополь недалеко, где добра не перечесть. Так что мимо Киева викинги-руссы спокойно пройти никак не могли.

Аскольд и Дир, два военачальника из разросшегося донельзя на славянских харчах войска Рюрика, заложили здесь крепость.

В 882 году Олег (по некоторым сведениям, Ольг или Олигер), князь Новгорода и преемник Рюрика, оценив ситуацию, убил Аскольда и Дира и во главе армии руссов, финнов и славян захватил Киев, ставший впоследствии «матерью городов русских».

К концу IX века руссы уже владели территорией, простирающейся от Ладожского озера к югу до Босфора и к востоку от Карпат до Волги.

При Святославе, первом из правителей Киева, принявшем славянское имя, руссы подчинили себе племя хазар и «черных булгар» в Поволжье. Они вели войны и с «белыми булгарами» к югу от Дуная.

Святослав был довольно свирепым воином – его страшились и свои, и чужие.

Он спал под открытым небом, завернувшись в плащ, и брил голову, оставляя лишь прядь волос на лбу (что очень напоминает оселедец). А еще он носил в ухе серьгу из двух жемчужин и рубина (кажется, это было в моде у всех пиратов).

На поле брани он рычал, как дикий зверь, а воины его издавали дикий вой, очень похожий на нынешнее «ура».

Печенеги подкараулили Святослава в засаде у днепровских порогов, там же его и кокнули, а потом они вставили его череп в золотую оправу и опрометчиво использовали его как кубок.

Сынок Святослава, князь Владимир, им это не простил и долго их после этого смертным боем бил.

В 988 году Владимир, лично приняв от Византии православное христианство, немедленно загнал всех своих подданных в Днепр, где их и окрестил, после чего он тут же получил в жены сестру византийского императора и кое-какое приданое.

Не то чтобы он очень хотел принять христианство, просто деньги ему дали в приданое немалые.

В ответ он направил в Константинополь 6 тысяч воинов руссов, которые вместе с наемниками и где-то родственниками, викингами, образовали личную гвардию императора.

А потом был и Ярослав Мудрый, сын Владимира – так дела и шли себе.

Так что когда я слышу лозунг «Россия для русских», всегда хочется уточнить: для русских какого периода? Поскольку руссы времен Рюрика были, в общем-то, шведами.

* * *

Кстати, о шведах. Не знаю, установят ли когда-либо на Ладоге приличный памятник морскому бродяге Рюрику и всем его сподвижникам. Хотелось бы. Все-таки эти орлы хоть и набивали свои карманы всяким славянским добром, но и служили за него верой и правдой.

А еще хотелось бы видеть памятник еще одному шведу. Карлу XII. Ведь без него никогда бы не пришла Петру Алексеевичу в голову светлая мысль основать в устье Невы город Санкт-Петербург.

* * *

«Ей хотелось, и вот!» – эпитафия.

* * *

Сегодня книжные магазины похожи на рыбные ряды, где книга – это рыба.

Привозят туда рыбу и говорят: «Возьмите! У нас свежая!» – а им отвечают: «Мы еще тухлую не продали!»

* * *

Армяне очень любят называть своих детей именами ученых, полководцев и прочих знаменитостей.

Одного моего родственника зовут Кимо. Это, как ни странно, сокращенное от Архимеда.

И вот звонит он как-то по телефону своему другу, которого зовут Ньютон.

Трубку берет жена, и Кимо ей говорит: «Позовите Ньютона!» – «Ньютона дома нет. Что передать?» – «Передайте: Архимед звонил!» – молчание на том конце, а потом: «Вы что? ИЗДЕВАЕТЕСЬ?!!»

* * *

По вчерашнему обращению к нации. Нет слов для описания радости при виде их радости.

Справка: чиновник – паразит, ростом с лошадь.

* * *

Когда меня спрашивают: «А вы кто по национальности?»

Я всегда отвечаю: «Помесь осла с испанской зеброй!»

После этого сразу спрашивают: «А разве бывают испанские зебры?»

То есть вопрос о существовании национальности «помесь осла» вторичен.

* * *

Жил-был Маврикий. Был он римлянином, но черного цвета. И вот однажды он со своим отрядом напал на какой-то совершенно другой отряд и разгромил его, но потом, в ходе сбора военных трофеев, он выяснил, что напал он на собратьев по вере, то есть на христиан. После этого Маврикий явился к начальству и заявил, что отказывается впредь выполнять подобные поручения, пока не удостоверится, что перед ним не единоверцы.

После этого его немедленно казнили, и казнь он принял, как и положено христианам, с величайшим смирением, за что и был со временем, несмотря на черный цвет кожи, объявлен образцом для всего рыцарства и произведен в святые.

То есть в принципе во все времена предмет для подражания сначала казнят.

* * *

Опять по телику стали показывать уборочную страду!

А урожай-то какой знатный! Аж по 60 центнеров с га.

Просто вернулся со слезами в прошлое, когда все мы в едином порыве и до горизонта маму пополам!

Правда, в прошлом (как и в позапрошлом, но второй половины) урожаем в 60 центнеров, особенно у поволжских немцев, никого нельзя было удивить.

Случались и большие урожаи, а потом их тащили баржами вверх по матушке-реке до того момента, пока не появился поэт Некрасов, объяснивший всем, как ползут вдоль Волги бурлаки. После чего урожаи снизились, а восторг по их поводу остался, как и желание быстренько загнать все это богатство за невиданные деньги на Запад, чтобы потом, когда все опомнятся, купить за другие невиданные деньги все то же самое назад из-за рубежа.

* * *

Ребята! Никто не видел мои штаны? Странно! Только что тут лежали…

* * *

О пуговице!

Пуговица может быть и квадратной. Это вы там у себя привыкли к круглой, а мы тут не ищем легких путей, потому как у нас флот!

* * *

Об афоризмах в книге «Кот»! Ну что за придирки? И не надо искать философа Жарда, потому что зря. Я его сам придумал.

* * *

О чиновниках! Они везде.

Но наши прожорливей и за год могут удвоить поголовье.

* * *

О доблести!

Слово это состоит из двух частей.

Вторая его часть – «блести» – говорит о некотором, по-видимому, нестерпимом блеске.

Первая часть – о том, что надо бы до него, до этого блеска, себя довести.

Гм!

* * *

«Он успевал всюду!» – это эпитафия.

* * *

О моем героизме!

Пес его знает. Как говорил Козьма Прутков: «Я – герой. Потому что если они герои, то я уж точно!»

Только не надо лезть и искать это изречение у Козьмы.

* * *

О христопродавстве!

Да. Был когда-то такой грех у одного, в общем-то, несчастного человека. Он еще, помнится, потом повесился.

Справедливости ради надо отметить, что само по себе предательство чего-то очень светлого там у себя глубоко внутри здорово с тех пор распространилось, а вот число повесившихся как-то совсем не увеличилось.

* * *

Наткнулся на фразу: «Наши ученые установили, что седалищный нерв очень чувствует приближающиеся приключения…»

Это они, стало быть, о жопе.

Тонкое наблюдение.

* * *

Хочется сделать что-нибудь приятное для власти. Я пока не знаю что, но хочется.

* * *

Лошадиное дерьмо приходит на ум часто. Не то чтобы оно вдохновляет, нет. Просто этот образ, возникающий в воображении при взгляде на некоторые явления и проявления, примиряет тебя с тем, что, подсохнув, они развеются ветром.

* * *

О видении нового!

Лично я очень хочу увидеть что-нибудь новое.

Даже можно сделать плакат «Хочу увидеть что-то новое!» и везде с ним ходить.

* * *

Будет ли открыт памятник фразе Карамзина «Воруют»?.. Если да, то здорово. Подумать только: Нострадамус в выражениях, подобных этому: «И придет мгла. И поглотит она мир. И будет плач. И явится миру человек в образе волка…» – описал будущее «примеряй на что хочешь», а тут человек сказал одно слово, которое на долгие века определяет особую стать нашего родного Отечества.

* * *

Один автор написал книгу «Почти всё».

Все, до последней, знаете ли, крошки.

Думаю, что она про коитус.

* * *

Кстати, готов на эту тему размышлять: все ли у нас коитус, коитус ли у нас все?

А может, все у нас почти коитус или коитус у нас почти все?

М-да! Не то чтобы я против коитуса, нет.

* * *

О патриотизме!

Патриотичнее меня, надо заметить, только пограничные столбы.

* * *

И хорошо, что я на родине.

На родине всегда тепло. Свое говно греет.

Это от чужого отвратительно несет.

* * *

О Волгограде

Этот город похож на покинутый стадион, когда на него все еще приходят безумные старики. Им все кажется, что вот-вот начнется футбольный матч.

А пристань здесь сделана для великанов. Она такая, будто к ней должны были все время приставать корабли и с них на берег должны были сходить великаны.

Все потеряно. Тут все потерялись, и жители не понимают, зачем это все, откуда и для чего.

На заброшенном песчаном берегу рядом с камышами мы нашли голову гигантского карпа или сазана. Она не поместилась бы и в ведро.

* * *

А Саратов похож на дорогу для вагонеток. Будто их спускали с горы, и они сами добирались к подножью.

Этот город весь на холмах. Высокий город, живой, как тело. Встанешь на холме, глянешь вниз, и кажется, что сейчас полетишь – так высоко.

* * *

В Астрахани все очень сильно спрессовано – на улицах крепкие еще купеческие дома со следами былого достатка. Мы приехали с Колей по Волге – было у нас такое безумное путешествие. В первый же день посетили музей. Здесь есть Кандинский. В музее пусто – ни одного человека, зато на улице пьяная драка – множество молодых людей, с трудом сохраняя равновесие, как во сне, медленно размахивались и били друг друга. После первого же удара равновесие теряли оба: и тот, кто бил и тот, кого били.

* * *

Мы с Колей собрались писать романы на Волге. Идея принадлежала Коле, а я, дурак, на нее купился. Коля уговорил меня ехать в Банновку – есть такая деревня на Волге, где у Жени Яли – замечательного художника– имеется дом. Коля договорился, что мы у него поживем в его отсутствие.

Меня интересовал быт: мы будем писать дивные романы, но кто же нас будет кормить?

Коля сказал, что кормить нас будут жители Банновки, которых мы на это дело наймем.

А для того чтоб нанять жителей, мы взяли с собой по литру спирта «Рояль» на брата.

Только приехали и разместились, как немедленно побежали на Волгу купаться.

А «Рояль» мы оставили на столе.

Когда мы вернулись с купания, «Рояля» на столе уже не было. Жители Банновки не стали дожидаться, когда мы их по поводу кормежки начнем уговаривать.

Они спиздили наш спирт сразу.

Следующий же «Метеор» унес нас из Банновки на хер.

Так мы и не написали там с Колей дивных романов.

Коля был мрачен.

* * *

Был на даче. Занимался рытьем. Там были все: жена, ее сестра с мужем, тесть с тещей. Вечером, как водится, надулись чаю и спать.

А чтоб не вставать ночью и не будить всех, каждый из мужиков взял по посудине и поставил у кровати.

Женщины терпеливее нас. Но ночью теща решила пописать. А дед взял себе железный кувшин с узким горлышком. Утром теща тестя ругает. Вернее, рассказывает своей дочери, какой тесть мудак, потому что она целилась в это горлышко, как чеченский снайпер. А тесть говорил: «Тише! Сашка услышит и рассказ про тебя напишет».

* * *

«Она была страшна, как долото в тумане!» – речь тут, скорее всего, идет о женщине.

* * *

Ну! Лодки в море не отправляются, зато романтики теперь – хоть отбавляй.

А это всегда так: меньше моря – больше романтики, начали ходить в море – романтика куда-то немедленно подевалась.

Просто какие-то сообщающиеся сосуды!

* * *

История вообще лишена какого-либо романтического флера, а история викингов – в особенности.

Сначала викингами считались датчане, или даны, а потом, когда эти даны расселились по всей Скандинавии, то и норвежцы, и шведы.

Промышляли они морским разбоем. Не брезговали грабить и своих. Например, идет где-нибудь мимо Готланда корабль с викингами, а навстречу ему такой же корабль возвращается из чужих земель с награбленным. И вот разговор между двумя военачальниками: «У нас гребцы свежие, а у вас нет. Вы с поживой, а мы нет. Может, испытаем вашу усталость?» – а в ответ им: «Попробуйте!» – и борт немедленно ощетинивается мечами.

Викинги обожали грабить монастыри и церкви – навалились с моря, всех покрошили в мелкий винегрет (безоружных монахов крошить было очень удобно, они не оказывали сопротивления), а потом, уже не спеша, можно было срывать золото и серебро с окладов и уносить на пазухой украшенные драгоценными камнями распятия.

Так что уходили со знатной добычей.

Все это считалось делами славными.

Викингами становились младшие сыновья землевладельцев, потому как все в семье доставалось первому сыну, а следующим сыновьям доставались мечи. Землевладельцев называли ярлами. А свободных ремесленников – карлами. Вот молодые ярлы и набирали себе беспризорных карлов, после чего и отправлялись за море искать себе приключений.

«Скот падет, и близкие уйдут, все люди смертны; я знаю, лишь одно бессмертно: слава великих дел» – вот такие были лозунги, а под славой понималась кровавая резня ради поживы.

Сначала в дальние страны оправлялись разведчики-купцы, а потом те же купцы возвращались на ста кораблях вместе с головорезами.

Британские острова, Исландия, Португалия, Гренландия, Канада, Нидерланды, Испания, Франция, Марокко, Италия – все подвергались нападению с моря.

В некоторых случаях местное население изгонялось и вместо них поселялись викинги – ну, чтоб ближе было потом ездить грабить. Так возникли поселения викингов на Британских островах, в Нормандии, Новгороде, в Киеве.

Викинги смешивались с местным населением, потому что мужчины викинги были красивы, следили за собой и ходили в баню, что выгодно отличало этих статных язычников в IX веке от немытых и мелких христиан. Так что женщины их любили.

При Карле Великом были отлажены оборонительные укрепления, и набеги на побережье стали редки, но потом он умер, оборона расшаталась и викинги возобновили грабеж.

Нельзя сказать, что население Европы и Африки совсем не оказывало сопротивления.

В 711 году викинги, поднявшись по реке Гвадалквивир до Севильи, разорили целые области Испании, принадлежавшие маврам. Мавры нанесли ответный удар, обстреляв скандинавский флот сосудами с горящей нефтью и потопив 30 кораблей. Эмир Абдаль-Рахман Второй лично повесил захваченных в плен викингов на финиковых пальмах Севильи. В качестве заключительного ритуала он послал головы одного из вождей викингов и двухсот его воинов своему соплеменнику и союзнику в Марокко.

Оставшиеся в живых викинги, придя в полное отчаяние, обменяли пленных мусульман на еду, одежду и право прохода, после чего 15 лет они боялись даже нос сунуть во владения мавров. В 859 году старый датский пират Бьерн Железнобокий во главе флота из 62 кораблей вошел в Гибралтар. Его войско разграбило сокровищницу большой мечети Альхесираса и ураганом пронеслось по всему Северному Марокко, сея смерть и разорение.

Викингам регулярно платила дань Франция. Не отставала от нее и Византия.

А славян викинги не грабили – там грабить нечего было, но зато славяне ремонтировали викингам корабли, которые при спусках по рекам из варягов в греки сильно страдали от переправы волоком через пороги. И еще викинги делились со славянами добычей, платя им за пропуск через их земли. Со славянами легче было договориться, чтоб не получить потом стрелу из кустов в затылок.

Так взаимное притяжение и росло.

Кончилось это известно чем: викинги сели княжить в Киеве и тем самым основали на века Великую Российскую империю.

* * *

Рассказали историю в четырех картинах и одном примечании.

Картина первая:

Северный флот.

Каплей, любитель крепенько заложить за воротник, назначен в офицерский патруль.

Хорошенько отметив это свое назначение в наряд целой бутылкой сразу же после заступления, он бредет по маршруту патрулирования.

И – вот те на! Встречный задумчивый мичман не отдает честь!

– Товарищ мичман, вернитесь! Ваши документы! Почему честь не отдаете?

– Виноват, тав-ва-рищ кап-тан лейти-инант!

– Ё! Дык! Ептыть! Виноват? Накажем!

– Так точно, тав-ва-рищ кап-тан лейтинант. Готов нести. По всей строгости!

Картина вторая:

Звонок в комендатуру:

– Мной, капитан-лейтенантом Жмуркиным, только что за неотдание воинской чести по личной просьбе расстрелян мичман Пупков. Прошу прислать машину к переулку 8 Марта.

Отбой.

Картина третья:

Высыпая из машин, охреневшие посланцы комендатуры наблюдают следующий пейзаж: на лавочке, устав от трудов праведных, посапывая, отдыхает пожилой каплей. За углом в стене целых четыре пулевых отверстия. На травке у стены – неподвижное тело мичмана…

Картина четвертая:

В офицерской камере гарнизонной гауптвахты, кроя себя и все на свете трехэтажным матом, пытаются хоть как-то припомнить события предыдущего вечера оба действующих лица, невредимые, но страдающие от неимоверного похмелья.

* * *

Примечание для тех, кто не все понял: после того как мичман сказал, что готов к наказанию, они пошли и напились как свиньи, а потом один другого расстрелял, заручившись предварительно его же согласием.

К удовольствию всех, он промазал, но мичман рухнул на землю, так как считал себя убитым, после чего оба уснули.

* * *

Вы знаете, не перестаю удивляться: говорю всем насчет того, что, ребята, настоящей причиной гибели кораблей может быть именно некая «наведенная шизофрения», связанная с усталостью людей.

Такое впечатление, что никто не слышит. Даже удивительно.

«Шизофрения» летит мимо ушей. То есть с тем, что техника может быть ненадежной, согласиться еще могут, а с тем, что люди могут подкачать из-за своей физиологичности (из мяса и костей же состоят), – это принять не готовы.

* * *

Меня с этим миром примиряет то обстоятельство, что человек не вечен. Все помрут. Здорово. Некоторых зароют. Многих с почестями.

* * *

Когда у нас заговорят о людях? Все о «железе» и о «железе». А о людях?

Они же живые – разговаривают, смеются, встречаются, рыдают.

* * *

Хорошо, что я тогда сел на последнем ряду. А если б я сел на первом? Катастрофа! Но Бог миловал. А я и не знал тогда, что поэзия – это так весело. Я считал, что это дело скучноватое: нервные девушки читают нервную чушь – «любовь, кровь, куда-то головой с моста». А тут – такой праздник. От смеха я рыдал и всхлипывал с пузыречками.

Там еще была одна поэтесса с многообещающей фамилией Элеонора Болтиневская (папа ее Болт), так она тоже не дала мне умереть и сдохнуть без следа.

* * *

Подводник Гаджиев был герой. Он всплывал в середине конвоя и расстреливал его из пушки, вместо того чтоб тихонько (без героизма) подобраться, выпустить торпеды, а потом тихонько свалить. Несколько раз это ему сходило с рук – враги торопели, а потом они перестали торопеть и просто расстреляли его «потаенное судно», как говорили во времена Петра. Герой утонул вместе со своим экипажем, то есть утопил своих подчиненных, за что его и наградили всячески, и даже наша база долгое время носила его имя.

Война – дело разумное, а если оно «не разумное», тогда говорят, что она– героическая.

* * *

Об англичанах. Чем меньше жизненного пространства, тем изворотливее ум. Эти на островах живут, вынуждены умнеть. И умнеют они как минимум пару тысячелетий.

А на больших просторах умнеть совсем не обязательно: изгадим эти просторы, перейдем на следующие.

* * *

О культуре и ее министре. Очень трудно быть министром того, чего нет.

* * *

В аэропорту нас встречал Стефан. Мы с Колей прилетели в Швецию в гости к Стефану.

Познакомились мы на шведской книжной ярмарке.

Стефан тоже издатель и, кроме того, он знает русский язык, а еще он изучает философию и сам переводит сочинения Кьеркегора с датского на шведский.

Русский Стефан изучал в Москве, где он учился, став московским студентом сразу же после того, как перестал быть шведским военным летчиком. Издательство у него называется «Нимрод», что означает сокол.

Мы со Стефаном немедленно сошлись на том простом основании, что оба мы бывшие военные.

– Они же нам все врали! – говорит Стефан о своем правительстве, а врали они насчет того, что расписывали им нас, русских, как существ, чрезвычайно опасных.

Я ответил Стефану тем, что и нам очень много врали, но теперь, слава Богу, мы можем наконец заглянуть в глаза друг другу.

Заглянуть в глаза Стефану может только Коля – Стефан почти два метра ростом. Я же могу заглянуть ему где-то в район верхней пуговицы пиджака.

Стефан везет нас к себе в гости, на север. Дорога все время вьется вокруг каких-то скал. В Швеции вообще нет полей в нашем понимании. У них есть скалы с соснами и что-то вроде полосок земли, отвоеванной у скал. Там у них все и растет. Ни одного клочка брошенного или неухоженного.

Стефан везет нас к себе в лес.

Живет он в лесу. У него там дом.

Тут многие так живут. Городок с десятью тысячами населения, из которых семь тысяч по лесам, здесь обычное дело.

В городке в воскресенье никого нет. Главные достопримечательности – бассейн, книжный магазин, библиотека и Музей паровоза.

Тут у них есть один паровоз, так вот он теперь находится в музее, и Стефан нам его сейчас же показал, как только мы въехали в городок.

Шведы, как уверял нас Стефан, до сих пор боятся русских. Лозунг «Русские идут!» придумали они сразу же после войны Петра Первого с Карлом Двенадцатым.

Стефан нас будет немедленно кормить, о чем он нас и оповестил, но для этого нам надо доехать до его дома, который находится чуть дальше в лес.

Шведы помешаны на экологической чистоте, так что и в лесу у них стоят туалеты, а дома в лесу снабжены всем необходимым.

Гадить в лесу разрешено только лосям. Идешь по дорожке и видишь – вот он лось, а вот его кучка.

Стефан привез нас прямо к дому, и первым на крыльцо взошел Коля – он из нас двоих лучше всего произносит речи. Коля заготовил речь для встречи жены Стефана. Открылась дверь, и на пороге показалась жена– Коля поперхнулся.

Дело в том, что жена у Стефана примерно лет на шесть-восемь старше самого Стефана. Выглядит она, прямо скажем, не его женой. Стефану от силы можно дать лет тридцать пять.

– Открылась дверь, – говорил мне потом пораженный Коля, – и выплыла… мама Стефана!

За обедом мы ели салаты и копченую форель огромных размеров. Запивали мы все это белым вином.

От Стефана не укрылось то обстоятельство, что Коля скромничает и ест помалу.

– Не бойся, – сказал он, – у меня есть еще одна форель!

Меня же они вдвоем очень быстро окрестили обжорой.

Пока мы сидели за столом, за окном дважды проезжала машина.

– Задолбали! – пожаловался Стефан. – И ездят, и ездят!

Дело в том, что шведы очень ценят покой. Они соседа-то по хутору иногда лет по десять не видят и догадываются о том, что он еще не помер, по дыму из трубы, а здесь – за час две машины.

– Я им проложу другую дорогу! – говорит Стефан. – Пусть едут там!

– А давай я их отважу от твоего дома! – предложил ему я.

– Как это? – заинтересовался он.

– Я возьму лопату и вырою прямо на дороге большую яму, а перед ямой мы поставим доску, на которой напишем «Земляные работы». Лет на десять хватит, а потом они сами отвыкнут.

– Ну нет! – смеется Стефан, – У нас так нельзя!

Стефану мы нравимся, и он предлагает дружить.

За дружбу между шведскими и русскими издателями мы немедленно выпили.

Мы выпустили со Стефаном несколько шведских книг, а потом он женился на другой женщине, завел с ней кучу детей и уехал в Берлин.

Теперь он иногда возмущается по телефону из Берлина:

– Они мне прислали из Швеции бумажку с налогами! Я давно там не живу, и бизнес забросил, а они все шлют и шлют! Представляешь! Даже есть налог на то, чтоб быть похороненным в шведской земле!

С налогами в Швеции просто беда. У них налоги на все. Есть налог на церковь, а вот и на похороны в земле налоги ввели. Так что бедные шведы!

* * *

Наше издательство наградили наградой: на бронзовом столбе увитый лавровым венком ноль.

Это Коля постарался. Без него они бы в этом комитете по вручению этой тяжеленной бронзовой чухни еще долго с нас бесплатные экземпляры книг тянули.

Я на этих вручениях и раньше был.

Скука смертная, но только до того момента, пока ведущий не начинает говорить о литературе.

Я так никогда еще не смеялся. Коля меня все время пихал в бок, а я как посмотрю на ведущего, так и прысну– тонким заразительным смехом. Когда ведущий в своей речи наконец добрался до кандидатов, я уже смеяться не мог, я от изнеможения только хрюкал.

* * *

Письмо Люлина: «Происходило это на пирсе, во время пересадки с одного борта на другой. Московский кадровик на пирсе, жена – на смене в лаборатории СРБ (служба радиационной безопасности).

Звякнул ей с пирса: «Пришел, привет! Сейчас ухожу, но должен дать ответ на два предложения: дивизия на Камчатке или первый замначальника училища в Киеве. Приказ будет в кратчайшие сроки. Что ты думаешь?»

Получил ответ. На первый «совет» по вопросу служебной карьеры. Опешил. Ругнулся про себя. Но, кажется, и тоже впервые глянул на свое любимое дело трезво. Потоптался по пирсу, покумекал, не советуясь больше ни с кем. «Х… с ним!» – сказал себе и дал согласие на Киев. Может, тем самым не исчерпал жизненные силы до дна. Кое-что осталось. Сходил на контрольный. После того с ним же на БС (боевую службу). Приказ был за месяц до возвращения с БС. Так я и оказался в Киеве. Попал в банку пауков. В училище на различных должностях 209 политрабочих, пришедших в училище не меньше как с должности замначпо. Здоровенный политотдел при наличии восьми кафедр марксистских наук и парткомов на всех четырех курсах. Разгул маразма и идиотизма. Сподоблюсь – начирикаю об этом подробно. Как у трех титек (три источника, три составные части марксизма) ковались кадры бездельников. Вот уж где была тоска зеленая! Но, опять же, это пошло мне на пользу. Сомнения стали исчезать, как утренний туман. Драл их нещадно (профессиональных политрабочих– не курсантов, курсанты меня любили), невзирая на ранги. Предметно. С моей подачи, сверхнастойчивой и принесшей мне кучу неприятностей, загремел в запас один из «героев» твоих рассказов (Чирков), отпетая сволочь, бывший начпо 31-й (Федоров, Порошин, Чирков). Почему у тебя нет рассказика «Трус, Балбес и Бывалый»? Комдив страшно боялся всех начальников – Трус, НШ – никого и ничего не боялся (Бывалый, или «норма три бутылки» знаешь чего), и Балбес – начпо. Та еще была троица.

Тема пребывания в море и частоте пребывания – глобальная и крайне важная и необходимая для обнародования».

* * *

Лодка – сложный механизм. Делается он многими и многими. Каждый делает свою деталь, а потом это все собирается внутри прочного корпуса и как внутри человеческого организма: разные органы должны не только сами по себе работать, они должны еще обеспечивать работу другим органам, так и в лодочном нутре – одни механизмы цепляются за другие.

Не всегда лодочные механизмы стыкуются друг с другом безболезненно.

Не все устройства равнозначны по степени безотказности.

Как бывает у человека: если отказывает какой-то орган, то другой берет на себя часть его функций.

У лодки тоже такое есть. Если откажет один реактор, то есть второй.

Человек на лодке на то и существует, чтоб сглаживать нестыковки между механизмами. Если б их не было, это была бы лодка-автомат. Существуют же беспилотные самолеты.

То есть получается, что механизм может выйти из строя, а человек – нет. Не имеет права.

Когда я слышу эту фразу «человеческий фактор», то на ум приходят только дисциплинарные взыскания. В мое время считалось, что после этой фразы обязательно должно идти «дальнейшее усиление дисциплинарной ответственности».

Считалось, что достаточно человеку приказать, немного его приструнить, и он снова бодр и весел. Он снова готов идти в море и причем на столько, на сколько понадобится – на год, на два. Пришел – его еще раз наказали, построили, пригрозили, внушили – и он опять пошел в море, потому что обязан, присягу давал.

О том, что человек может ломаться, что ему надо отдыхать, хотя бы спать, пусть даже он самый что ни на есть дисциплинированный и ответственный, речь не шла.

Человек у нас не ломался, а если с ним такое происходило, то существовали органы – партийные и госбезопасности – которые в три секунды доказывали, что перед нами негодяй, и место его в тюрьме.

То, что человек после долгого нахождения в море испытывает легкое помешательство, назовем это неадекватностью, и может творить что-то, совершенно об этом не ведая, считалось абсурдом, чушью, глупостью, вредительством, происками империализма.

Это у них, считалось, такое сумасшествие и временное помешательство возможно, а у нас – все люди моральные, нравственные, им только по попке надо вовремя настучать или беседу с ними провести – и снова полный порядок.

Так что можно сказать, что львиная доля аварий случалась по вине людей.

Но! Тут есть еще одно «но».

Мы уже говорили, что отдельные механизмы на лодке далеки от совершенства. Вот это их несовершенство и прокладывает внутри лодки пути развития аварий. Они там уже есть. Например, если на лодке пожар, то жди, что продукты горения просочатся в соседние отсеки, как ты ни старайся, потом выгорят сальники какого-либо забортного устройства, и внутрь пойдет вода. Она заполнит сначала один отсек, потом полезет в соседние.

Человек в лодке – что-то вроде запала – не дай Бог тронет что-то не то, тогда эти схемы, цепляющие друг за друга конструктивные несовершенства, придут в движение – и лодке конец.

А задеть он за них может не оттого, что он последний дурень или разгильдяй, а потому что он просто устал и не помнит, за что он схватился и что зачем нажал.

* * *

Иногда хочется всем что-нибудь подарить. Какую-нибудь незначительную козявку. Чтоб всем-всем по козявке.

* * *

Е. ко мне хорошо относится. Я почему-то ее не люблю. Мило здороваемся, но, увы, кокоша. Она похожа на искусственную челюсть в стакане.

Что касается нашей Д., то ее делали только в тумане.

Про М. я уже писал. Тут у нас мешок поз и амбиций.

К.? Дело тонкое, Петруха. Уважение к большим людям с большими деньгами там генетическое.

Это я могу всем говорить, что мне плевать, но у меня ведь тоже генетика. Там, где-то очень глубоко обитают у меня предки – кавказские беки и ханы, и еще у меня где-то завалялись Вяземские Петры Андреевичи.

Так что у К. нет такой череды поколений. Там прадед наверняка спину перед баем гнул.

А прадед моего прадеда даже пулям не кланялся. Я, конечно, сам на все это смотрю очень косо, но иногда порода дает о себе знать.

Тут и Вика написала: «Как вас найти?»

Я ей ответил: «Как выходите с вокзала, сразу ищете указатели: «К Покровскому» и «От Покровского». Если не найдете их, позвоните по телефону: 123-45-67, и вам помогут.

* * *

Иногда хочется раздавать советы.

И чтоб они были не совсем советы, а так, рекомендации.

Например: «Не ешьте здешний кефир!» – «Почему?» – «Вы говорите с нами из ближайшего туалета?» – «Нет». – «Значит, мы успели».

* * *

Письмо Жойдика: «По шизе. У меня прикол такой был. Остался я, как обычно, один. Вторые сутки регламента РК (ракетный комплекс). Всех с утра выдрал (смотр формы одежды и его последствия), развел на приборки-устранения-прочее дерьмо, как тут вторая ЦВМ – тресь! – рухнула. И не запускается. А ракетчики это по своим приборам видят. Прилетают и давай смрад напускать: что у тебя тут, и когда вы только работать научитесь, и ничего-то вы не можете, и никогда от вас… и так далее в том же духе. Послал на хер. Сижу и думаю. И ни хрена не понимаю. Проверил контрольные напряжения (благо все тестеры недавно за шило отремонтировал, а то ни одного не было).

Все в норме. Все кассеты досланы. Больше мы не имеем права ковыряться, а то ГТО (гарантийщики) с нас башку снимет, и с должности сняться поспособствует, и платить заставит. Я – к ним, бегом. Бросил все ИДАшки (индивидуальные дыхательные наши аппараты должны были на полугодовой или годовой, что ли, регламент сдавать) с моряками.

– Мужики!!! – ору. – Спасайте!!! Ракетчики сейчас первые куски от ягодиц откусывать начнут, вон они, у пирса стоят в слюне по колено!

А ГТОшники почти все – бывшие штурмана, гражданские. Спокойные, как танки.

– Щас… Не суетись, штурман…

И не чешутся. Я чувствую, что накаляюсь и ЩАС уже я… да кяяяк!!!

Они видят, что дело действительно серьезное – ясно по моему лицу – и говорят:

– Все, штурман, через десять минут будем. Я прихожу– и – ах ты, ебть!!! Первая ЦВМ взяла пример со второй и приказала долго жить. Ракетчики с членами наперевес тычут свои мордочки в гиропост и страшно раздражают. Своими безумными советами и комментариями по поводу неполного служебного соответствия.

Ситуацию спасли ГТОшники. Все ж-таки бывшие наши, знают, чем такие траблы кончаются… Все мордочки тут же попрятались, и эрекция у них сразу исчезла. Где-то в районе 5-го отсека…

Мои ГТОшники так же, как и я, проверили контрольные питания… пожевали губами… сделали умные физиономии для приличия… Я в предчувствии чего-то недоброго с мукой в лице предложил им мой единственный живой на всем корабле осциллограф. Они посмотрели на меня так… жалостливо…

Пауза затягивалась. Я понял, что если третья ЦВМ не выдержит, ракетчики организуют огневую подготовку.

– А пойдем покурим, а, штурман? Есть сигареты?

Отказывать неудобно. Обслуживающая организация все-таки, хотя хочется послать весь мир… Да и где мое морское подводницкое гостеприимство?!

Пошли. Поднялись на пирс, покурили. Стоим молча.

– А ты нас не накормишь?

Ой, блин! Время-то уже!.. Тринадцатый час!

Конечно накормлю… Накрыли на стол в кают-компании на нашу братву и на меня. Как раз командир ел и куда-то торопился. ГТОшники с ним поздоровались, чинно сели и стали есть, уговаривая меня не думать сейчас ни о чем и поддержать их компанию. Командир в присутствии «чужих» очень вежливо поинтересовался, как идут дела с устранением неисправностей в навигационном комплексе, на что я рта не успел открыть, как за меня ему тут же ответили, что все будет ОК, тащ командир… («…сказал доктор, вставляя мертвому клизму…» – мысленно продолжил я).

– Ну-ну, штурман! – сказал командир, чувствуя сердцем мое настроение, поблагодарил вестового и исчез.

После обеда желудок придавил на глаза, выталкивая волнение по всем законам Бойлей-Мариоттов и Паскалей через уши в космические дали. Вышли покурить. Тепло… Солнышко греет не по-зимнему… Ляпота!.. Даже мартыны (чайки) почти не орут… тоже сонно дрейфуют на воде, перебирая лапками…

Спускаемся вниз.

– Ну, – говорят мои ГТОшники – стартуй!

– Как стартуй?! – это я им. – Мы же ничего не делали?!

– Ты стартуй давай… – строго они мне. – Там увидишь.

Стартую. Безо всякой надежды ввожу код запуска, нажимаю кнопку пуска тактового генератора процессора… и о, Господи, Вседержители!!! Лампочки начинают весело подмигивать. Есть старт!!! Бросаюсь к следующей – такая же картина! Оглядываюсь на ГТОшников, а они отвели глазки и сидят, крыс по щелям рассматривают, цветом кабельных трасс любуются…

– А пойдем-ка еще раз покурим, штурман, а? Есть еще сигареты?..

Да, Господи, да сколько угодно! Да я!.. Да хоть бегом в магазин!.. Вышли. Курим.

– Ты знаешь, штурман, был у меня твой коллега знакомый. Так у него жена только к холодильнику за ручку, а он – пых! – и Хоттабыча пустил. Она магнитофон включить, а тот – хрюк! – и проводами щелкнул. Он ей тогда и наказал, чтобы ни к одному прибору не подходила, кроме сковородки… Во как бывает!..

– А что было-то? – спрашиваю.

– Да-а-а… Темные силы электричества…

Я на него вытаращился, как на привидение в виде кентавра. Что он такое говорит?!

А ГТОшник чуть постоял, потом протянул мне на прощание руку и говорит:

– Ты, штурман, не суетись. Техника не любит нервных людей. Ты поспокойнее там в гиропосту… Не говори громко. Старайся все военное оставить на пирсе или хотя бы у гиропоста на нижней палубе третьего… Тогда все будет ОК.

И он ушел. И тут я ему поверил. И вера моя в истинность его слов по сей день со мной».

* * *

ТУ – технические условия на корабль, где написано: «столько-то суток автономность», но человек там на последнем месте. На первом месте – техника. Там не «железо для человека», а «человек для железа». Есть нормы и на отдых. Только они маленькие – 24 дня после похода в 90 суток. Причем законы наши таковы, что командование может заменить санаторий на «отпуск при части» – то есть не дать никакого отпуска.

Считается, что за это отвечают все: командиры всех степеней, начиная с командира корабля и кончая главкомом. Когда столько ответственных, то считай, что никто не отвечает.

Медики пытаются что-то сделать, но их место на «шкентеле», то есть в конце строя.

Командование, начиная с командира дивизии, с нами не церемонится. Недаром есть на флоте поговорка: «Сон – это преступление». Не выполнишь приказ, пойдешь под трибунал.

* * *

Я видел людей, пришедших после автономки. Встречал их на пирсе. Другие глаза, взгляд другой, масса лишних движений, не всегда сразу отвечают на вопросы, подавлены или, наоборот, перевозбуждены. Я обсуждал эту проблему с медиками. Они все знают. Правда, это знание развивалось довольно вяло. И в медицинской среде хватает волевых командиров.

В наши времена все эти наблюдения считались секретными. На эти темы не говорили. А если матрос в море закрывает клапан слива гидравлики, управляющей рулями, и от этого они перестают управляться, а закрыл он его потому, что своим журчанием он мешал ему спать, то считалось, что он по национальности узбек и место его на камбузе.

* * *

По моим расчетам, экипаж «Курска», недавно прибывший с автономки и тут же загнанный назад в море, за трое суток нахождения в нем перед трагедией почти не спал. Это связано с выходом, беспрерывными тревогами, подготовкой к стрельбе.

Короткие выходы на учения самые гнусные. Рваные режимы: «всплываем-погружаемся» – составляют их суть. Для людей, недавно прошедших автономку, это все смерти подобно. Человек засыпает на ходу, а уж куда он после этого падает – это никому не известно.

На коротких выходах штурман, например, может не спать пять суток.

Я сам однажды десять суток спал по одному часу в сутки. Потом вообще не хочется спать, а все происходящее происходит вроде не с тобой.

Конечно, могли «нажать», все что угодно. Есть такое русское слово «задолбали».

А есть и другое, грубее, но точнее.

* * *

Можно прятать голову в песок и дальше. Ведь это же не единичный случай подобного отношения к людям и, как следствие, их отношение к технике. Это система. Это сплошь и рядом. Это всегда. Это навсегда.

А катастрофы случаются не каждый день. Есть такое русское слово «авось» – оно у нас всюду, и есть русское слово «везет». Иностранцы никак не могут понять: «куда везет», «кого везет», «почему везет». Оно для них лишено всякого смысла. А для нас – оно именно им и наполнено.

* * *

Давно наблюдаю за человечеством. Не знаю, какие на него виды у Бога, но только я считаю, что свалки за собой хорошо бы убирать.

* * *

С собаками и кошками я разговариваю. Только они разные. Собаки не любят, когда к ним лезут. А кошки любопытные: «Чего лезешь?»

Однажды пес стоял перед дверью в парадное и показывал, что ему нужно вовнутрь. Я открыл – он в дверь. Я ему: «А «спасибо»?» – пес засмущался.

Жена говорит, что я ни одну кошку на заборе не пропускаю. Действительно, подошел к забору, на нем – кошка.

Я ей: «Ну, как дела» – она мне жалобным, протяжным голосом: «Ну-уу, чего тебе от меня надо-оо… Ну-уу, шел себе и иди-ии…»

* * *

Муравьи похожи на нас: трудятся без отвлечения на секс – оргазм только для избранных – ходят друг за другом, все в дом, строят не для себя, нянчат не свое и отложить ничего не удается. А хоронят их на мусорной свалке. И главное, мне нравится: армия у них ничего не стоит, потому что питается говном, исходящим от остального населения. И потом они воюют: муравейник как разрастется, так и война с соседним муравейником за пограничные территории. И кочевники у них есть: тамерланы, чингисханы и аттилы – бродячие муравьи, которые нападают на мирных фермеров – муравьев-листорезов, чтоб пожрать их детей; а те защищаются, возникает побоище – кто кого – и иногда бандитам не везет, и листорезы возвращаются в жилища, торжественно держа над собой головы поверженных врагов.

То есть отрывать головы в боевом восторге придумали не аборигены Амазонии, не зулусы и даже не папуасы. Это придумали муравьи.

И пожар они пытаются потушить, поливая его муравьиной жидкостью и бросаясь телами в огонь.

А еще муравьи-амазонки берут в плен куколок других муравьев, которые потом вырастают в их муравейнике в покорных рабов, которые кормят и поят своих хозяев. Как только рабы состарились – в налет на соседей, за новыми рабами.

Так что когда вижу муравьев, так и тянет сказать им: «Здравствуйте, товарищи!»

* * *

Письмо:

«Дорогой Му! Сердце мое, свет очей и прочее! Киньте свой взгляд окрест! Вперьте его в грядущее! Выдохните с толикой смысла и скажите нам наконец: как вы себя чувствуете?

Мне так кажется, что чувствуете вы себя хорошо. Не далее как в четверг друг наш Лера Ширяев, которому обыски паскудные идут только на пользу (он розовеет), метался с глазами филина полуденного по вашей газете и орал: «Где этот Покровский!» – ему нужно было несколько книг отвезти пивоварам.

И он нашел-таки Покровского (а чего его искать, он где-то тут вечно трется), и тот подписал пивоварам, а Ширяев помчался (видел бы ты его лицо под углом тридцать градусов) в администрацию президента одаривать, то есть вручать.

Я в этом зрю новое отношение к вашему печатному органу.

Если раньше оно было «Собака лает – караван идет», то теперь налицо вторая часть поговорки, которую, кроме меня, не знает никто: «И пусть! Не будет лаять, верблюды собьются с пути».

Отчего это все, светозарный?

Это все оттого, что вы связались с таким местным бутоном изящной словесности, как я.

И ангелам, хранящим меня (что само по себе очевидно), ничего не остается, как хранить и вас, потому как расстройство – вдруг с вами чего – может повлиять на мое отношение к музе (вдруг я ее кину), чего ангелам небесным, по всей видимости, совсем бы не хотелось.

Лось ветвистый нашей печати, откликнись и скажи, как ты!»

* * *

Сын одной знакомой дамы ходит в детский сад. Во время «мертвого часа» днем он никогда не спит, но и никому не мешает, просто лежит.

Тут воспитательница его отловила. Оказывается, к нему в постель приходит дама из той же группы садиковской, он задирает ей платье, снимает трусики и целует попку. Парню пять лет. Когда его спросили, что это он делает, то оказалось, что это не его дама сердца, а подруга дамы сердца. «Она ей разрешила ко мне прийти!» – сказал он воспитательнице.

Дети, одним словом.

* * *

Фал, как символ плодородия, существовал почти во всех религиях. Видоизмененный, конечно. Например, луковица русской православной церкви не что иное, как… Но только попробуй об этом сказать, и такое в ответ посыплется.

Между прочим, курсанты училища им. Дзержинского, что размещено рядом с памятником Петру Первому, при выпуске ежегодно ночью начищают яйца коню Петра. И сияют они на следующее утро во всей красе. Так что полировка яиц – это глубокое первобытное чувство, связанное с плодородием. Курсанты об этом не думают, потому что чувство глубокое.

Потому там и думать нечего – надо полировать.

* * *

С чиновниками у нас все меньше общих генов.

Скоро от брака чиновника с обычным человеком не будут рождаться дети.

Как все-таки мудра природа – паразит только тогда живет, когда не переедает и заботится о носителе. Например – пиявки и человек, мох и дерево.

С чиновниками такого не бывает.

* * *

Вы не знаете, что такое «Министерство экономического развития»? И я не знаю. Это министерство не экономики, а только ее развития. То есть самой экономики пока нет, она в стадии расцветания, но, что положительно, – министерство этого самого расцветания уже имеется.

Слово «развитие» не предполагает наличие чего-то, оно, прежде всего, характеризует прирост чего-то в единицу времени, проще говоря, скорость изменения.

А поскольку экономику представить в виде «чего-то» очень сложно, то и развитие этого, того, что представить сложно, уяснить для себя еще сложней.

И если развитие – это, в первом приближении, все-таки скорость, то министерство от этой скорости – это как вторая производная.

А министр в этом министерстве – это как первая производная от второй или третья производная от первой.

Вот и разобрались.

* * *

Вообще-то на Земле без юмора никак. Представь: тебя посылают на Землю, оговаривают с тобой все: как ты рождаешься, где ты рождаешься, кем ты рождаешься, потом – в осях, конечно, – договариваются, что ты на Земле делаешь и ради чего все это, потом тебе стирают память (самое сильное действие, на мой взгляд, и одновременно самое слабое), чтоб ты не особенно расстраивался, и потом начинаются чудеса: ты все делаешь не так и по-своему. Тебя пытаются вернуть на нужный путь (у людей это называется «чудесной случайностью»), но ты упорствуешь, а тебя все поворачивают и поворачивают, «случайностей» все прибывает, наконец тебя, как коня неразумного, повернули, куда надо, и ты все осознал, но – увы, время – ты умираешь просветленный.

У неразумных и буйных народов просветление устраивают чаще, и мрут они швыдче, чтоб чего-нибудь серьезного не наворотить.

Кстати, от преждевременного конца можно откупиться, делая, с точки зрения человечества, всякие глупости – например, потратить миллионы на благотворительность (это как давление взрывоопасного газа в трубе снять).

* * *

Однажды я поехал в Каджаран вместе с Ларой.

Времена были советские, а в те достославные времена в Каджаран можно было добраться: из Азербайджана в Армению по железной дороге до Кафана, а там на автобусе, пропахшем братьями армянами, до Каджарана.

Так мы и отправились. Но только у нас были билеты только в одну сторону – летом на этом направлении шел активный обмен родственниками.

В Баку нам было сказано, чтоб мы купили билеты на обратный путь в самом Кафане. В случае неудачи надо было обратиться на вокзале к милиционеру Сулейману, которому необходимо было сказать волшебные слова: «Дядя Гамлет».

Это должно было сработать.

В этот раз мы собирались снова навестить тетю Тамару, о которой я уже писал в рассказе «Каджаран»: стоял сезон сбора в горах шиповника, и этот сезон я не мог пропустить.

А Лару послали со мной только для того, чтоб я не заблудился.

Видите ли, все почему-то уверены в моей абсолютной беспомощности.

А если я беспомощен, то помощь должна прийти.

И она немедленно была мне явлена. В виде Лары – сестры моей жены.

«И смотри там за ним!» – сказали ей, и она с пониманием кивнула.

Это я с виду балбес, а Лара человек очень серьезный, и она на шестнадцать лет моложе меня.

До Кафана мы добрались без особых приключений, а автобус в Каджаран я обещал найти Ларе по запаху, и она посмотрела на меня с превеликим сомнением.

Ее можно было понять – Лара еще не сталкивалась с тем обстоятельством, что у меня потрясающее обоняние.

Как только мы оказались в Кафане, я сразу же пошел на дуновение ветерка, принесшего ароматы пота и заношенных чувяк, – то есть автобус был немедленно обнаружен.

До Каджарана мы доехали без приключений – мне удалось усадить Лару у открытого окна.

Тетя Тамара встретила нас криком «Вуй!» – и в этом тоже не было ничего неожиданного.

Тетя Тамара всегда кричит «Вуй!». Она кричит «Вуй» лучше всех. Звук этот рождается в глубинах ее необъятной груди, а затем он сотрясает уже все ее тело.

В горы мы направились на следующий день, а сегодня мы должны были есть, есть и есть.

Лара следила за тем, чтоб я все подъедал с тарелки, а потом боковым зрением она проверяла, усердно ли я прожевываю.

Нет, нет, рот я ей при этом не открывал, но она смотрела так, что я сам ужасно старался.

В этот раз мы приехали в Каджаран только на три дня и только на сбор шиповника, так что заниматься всякой глупостью– например, обходить родственников: дядю Армена с тетей Розой и братьев Мартуна, Марута, Борика и Гасика с их женами – мы не могли.

Мы отправились за шиповником на следующее же утро.

Тетя Тамара и я быстро, как козы, вскарабкались на гору, а Лариса шла медленно. Потом она и вовсе отстала и села у ручья под дубом.

Иногда до нас доносились ее возгласы оттуда, снизу.

– Тетя Тамара! – орала она, – тетя Тамара!

На что тетя Тамара не реагировала никак, только слегка цокала.

Часа через полтора, когда Лариса все еще нет-нет да и вскрикивала «Тетя Тамара!», она ей отозвалась. Она сказала: «Э-щщщщи как, тетья Тамара!» – и это означало «ишачье говно, тетя Тамара!» – после чего мы сошли вниз и нашли Ларису у ручья.

В обратную дорогу нас пришли проводить все.

На вокзале уже выяснилось, что билетов нет, потому что лето и едут все, тогда мы вспомнили о милиционере Сулеймане, пошли и сказали ему слова «Дядя Гамлет». Сулейман после этих волшебных слов нашел нам с Ларисой два плацкартных билета до Баку.

В вагоне рядом с нами ехала семья азербайджанца. На двух полках он сумел разместить себя, жену и десять детей. Самый маленький – новорожденный.

Только тронулись в путь, как немедленно разразился скандал. Оказалась, что у нашего соседа на всю семью только два билета, и они с проводником бегали друг за другом и очень сильно орали по-своему. Мне перевели. Проводник говорил ему: где остальные билеты, а тот ему отвечал, что он купил два места, и не все ли равно проводнику, сколько на них едет народу.

Наконец все успокоились, и тут мы добрались до станции Медживан – там остановка минут на двадцать, так что можно выйти подышать. Было очень жарко, и азербайджанка напротив – мать того огромного семейства – совершенно соловела от жары.

И вот на станции Медживан, где остановка целых двадцать минут, на выход из вагона идет худая, решительная тетка. Она высоко вскидывает колени, идет бодро, как солдат.

Доходя до нашего купе, она вдруг останавливается, обороачивается и бросает кому-то в глубь вагона: «Выйдите-да, воздухом подышите! – после этого она, продолжая говорить, двигаясь вперед, и… ее глаз встречается со ступенькой на вертикальной стойке – она влетает в нее со всего маху, зажмуривается и шипит: «У-ууууууууууууууй, еб твою мать!» – после чего следует на выход.

Смеялись все. Даже новорожденный.

* * *

Был однажды в одном отделе культуры. Он такой степени затхлости, что уже никакие крепкие выражения не помогут.

Нет! Можно, конечно, попробовать. Войти и гаркнуть: «Всех порешу! На лохмотья размотаю! Изнасилую! Будете у меня шарики скарабеев мощно, с подвыванием, пожирать!»

Кстати, тетка там сидела, и, судя по всему, ей ужасно хотелось материться.

Я угадывал это в остановках ее речи. В этих местах удобнее всего вписывались бы выражения «Туть твою мать!» или же «Клякнутый в рот!».

* * *

Я всегда говорил: Россия – страна победившей пошлости. Правда, побывав в других странах, я как-то мягко и незаметно снял с нее грех первородства.

* * *

Человек шутит. Это лучшая защита. К шутящему не пробиться. Он вообще не здесь.

Мне написали, что надо пожить под паровым катком, чтобы трехмерную жизнь ценить как высшую ценность.

* * *

Когда проходишь через непрекращающуюся череду различных унижений, то результатом этого могут быть книги. Но в них все преломляется, и унизительное уже так не выглядит. Служить можно, только поменять бы отношение к людям. А оно у нас не меняется. Увы. Для начальства люди – мусор. С этим тяжело примириться. Мой Гена Янычар – это как раз отщепенец. Таких единицы. Хорошо бы, если б книги заставляли людей меняться.

Еще раз: бездушие на флоте – это принцип. Слабые не выживают. Сильные зачастую не так чувствительны, может, потому они и сильные. Чувствительные в начальство не попадают.

* * *

Затеял сборник «Покровский и братья». История этого сборника такова.

Однажды пришел ко мне Вадим Федотов и сказал: «Саня! Пикуль писал вместе с литературными неграми. Они все готовили, он обрабатывал и выпускал под своим именем. Давай я буду таким негром, буду поставлять тебе рассказы, а ты будешь их обрабатывать и публиковать под своим именем».

Один его рассказ я переделал и включил в свою очередную книгу под своим именем. Это рассказ «Гвардия».

А потом я переделал еще два его рассказа, но сказал ему: «Давай-ка мы соберем еще несколько человек и сделаем сборник, и эти рассказы включим туда под твоим именем». Так появился на свет этот проект.

* * *

Мой Андрей Антоныч – это старпом Гаврилов и еще один командир с «Акулы», который крестился двухпудовой гирей, держа ее на мизинце (такой он был у него величины). Гаврилов так и остался, как я помню, старпомом, потому что был грамотный и строптивый, мог один на один командующему сказать: «Чушь порете, товарищ командующий!»

Таких Система не любит.

А дети наши ничего не понимают. Не жили еще.

У меня лом из рук после восьмичасовой работы сам выпадал. Пальцы не держали.

* * *

Дядя Жора – тот, что из моего рассказа «Каджаран», умер, не дожив до шестидесяти. Сначала внезапно умерла его жена. У нее был сердечный приступ. Никого не было дома. Только внучка. Она не понимала, почему бабушка лежит и не отвечает. Дядя Жора ходил как потерянный. Все говорил: «Скоро и я за тобой» – потом заболел менингитом – и все. Через два месяца после смерти жены его не стало.

* * *

Иногда думаю вслух. Стою и думаю, а потом замечаю, что окружающие, скажем так, в вагоне метро как-то странно на тебя смотрят. В этом случае надо сказать слово «бля» – немедленно у всех пропадает к тебе интерес.

* * *

Я только одного не понимаю: как после песен о холокосте можно потом искать по столам спиртное?

Объясните мне. Значит, поем мы, и это дело совершенно отдельно от того, что потом взоры разгораются при виде еды?

И румянец жадности покрывает лицо до колен.

И зубы лязгают.

И желудок пускает сок.

А разговоры-то какие – все больше умные, все больше половые.

* * *

Американцы – это наш противник. Неуважение к противнику – первый шаг к поражению. А стенания по поводу того, что они, мол, к нам в тер-воды лезут, вообще неприличны. Они-то лезут, а вы-то на что? Для того и существует флот, чтоб это «лезут» пресекать. Это работа у них такая «лезть», а у вас работа их гонять. Не будут они «лезть», и вы останетесь без работы, а так – все при деле. И правильно они «лезут», чтоб вам служба медом не казалась.

Между прочим, и мы «лезли» и «лезем». Есть у тебя разведывательные, противолодочные лодки – «лезь». Попался – грош тебе цена, а они молодцы, обнаружили тебя и загоняли до смерти.

* * *

Теща с тестем уезжали из Баку уже после январских событий. Они досидели до конца. Сколько мы раз им говорили: уезжайте, пока не поздно, и вот они наконец собрались. Контейнер на вокзале им помогли достать знакомые азербайджанцы. Теща проработала на Бакинской железной дороге сорок лет, так что знала там нормальных людей.

Уезжали они вместе с тетей Люсей и дядей Гамлетом – эти тоже сидели до последнего.

Дядя Гамлет много лет проработал в милиции, так что им дали сопровождающих милиционеров – одного русского и одного азербайджанца.

Те им советовали: если вас в дороге будут обыскивать, не сопротивляйтесь, нас двое, и нам с ними не справиться, а вас выбросят из вагона.

Так они и ехали до Кафана. А куда им еще ехать? Родственники только там.

Мы с Натой в то время жили уже в Ленинграде, но у нас еще не было своего угла.

Дядя Армен позвал всех к себе, вот и поехали.

По дороге их обыскали. По вагону бегали молодые возбужденные парни. Они были из какого-то азербайджанского национального фронта, а может, и не из фронта – все равно они вывернули стариков наизнанку. А что у них есть – кастрюли? Все перерыли и разбросали все вещи по вагону. Ничего не нашли.

Говорили, что ищут оружие.

Деньги, наверное, искали, какое у стариков оружие.

Теща потом говорила, что, когда все закончилось, она как заново родилась.

Они устроились в Каджаране.

Дядя Армен в высоком точечном доме нашел им квартиру.

Потом мы привезли им туда Сашку, да и сами приехали, навестили.

Летели самолетом до Еревана, а потом – на перекладных до Каджарана. Путь через Баку нам теперь был заказан, там шла война.

Война чувствовалась и здесь – плохо с продуктами, но хлеб есть.

Очередей за хлебом целых две: в одной стоят мужчины, в другой – только женщины. У прилавка обе очереди встречаются и начинают толкаться. Меня теща попросила купить хлеб, я пошел и встал в ту очередь, что поменьше. Там стояли одни женщины. Обе очереди уставились на меня. Наконец ко мне подошел один старик и спросил по-русски: «Откуда ты?» – «Я из Ленинграда!» – «А! Из Ленинграда? – и, повернувшись ко всем, будто они не слышали: – Он из Ленинграда! Пусть без очереди возьмет!» – и мне дали хлеб без очереди.

Оказывается, в очереди можно стоять только за мужчинами, а за женщинами – неприлично.

«Почему?» – спросил я тещу. – «А ты же к ним будешь прижиматься!» – «А к мужчинам, выходит, можно прижиматься?» – Теща смеется: «К мужчинам можно!»

Дома теща всех кормит, тесть работает – приносит домой деньги. У тестя золотые руки, он нигде не пропадет.

Теща дружит с соседями. Где бы она ни жила, она дружит с соседями – это у нее бакинская привычка.

Соседская девочка приходит играть с Сашкой. У нее церебральный паралич, говорит и двигается она с трудом, но дети есть дети, они своих несчастий пока не замечают. Они с Сашкой весело бегают вокруг стола, играют в ловитки, смеются и визжат.

От другой соседки заходит маленькая и серьезная девочка Миле. Она еле до стола достает. Как-то теща купила рыбу, положила ее на стол, а хвост этой рыбы со стола свешивался. Миле подошла и откусила этот хвост. Рыба была сырой, свежезамороженной, она только-только оттаяла, и теща собиралась ее разделывать, и тут Миле отхватила ей хвост.

Все вскричали: «Миле! Что ты делаешь?!!» – а Миле в этот момент как раз и проглотила этот кусок, усердно помогая себе головой.

Я, конечно же, сразу по приезде отправился в горы за шиповником. За мной увязалась Сильва – жена брата жены Гасика и еще одна девушка, тоже чья-то жена.

Сильва оставила моей жене свою маленькую дочку и немедленно со мной умотала.

Ходили мы долго, почти заблудились, пока вышли к дороге.

С дороги нас должен был подобрать Гасик на свой машине.

– Где же твой Гасик? – спрашивал я у Сильвы.

– Гасик– пися! – говорила она. («Пися» – значит «плохой».)

– Вот именно пися твой Гасик! – донимал я Сильву, пока наконец за нами не приехал Борик.

Дома мы узнаем, что дочь Сильвы орала и отказывалась что-либо есть, потому что она до сих пор сосет только грудь. Подходящей груди рядом не было, и моя жена совсем извелась, пытаясь впихнуть в нее молоко в бутылке с соской.

Пришла Гаяна, жена Борика, посмотрела на все эти мучения, отняла у моей жены ребенка, воткнула ей соску в рот и зажала ей нос.

Девочка сначала захлебнулась, но потом начала сосать.

– Она же захлебнется! – вскричала моя жена, на что ей Гаяна совершенно спокойно заметила: «Не сдохнет!»

Вот так здесь растут дети.

Мы еще какое-то время погостили в этом замечательном крае, а потом поехали к себе в Питер.

* * *

«Дорогой Му! Обращение к Вам сродни обращению к солнцу, в отличие от которого, вы греете всегда. Так ли у вас все ладно? Живы ли ваши враги, отсутствие коих можно отнести к недостатку внимания со стороны властей? Выражаю надежду, что они все здоровы, здоровы их близкие и скот.

Там рядом с вами где-то должен шляться некто Ва. Он вчера спросил у Ве, почему меня не было на Дне нашей Великой Победы и скоро ли я приеду. Скажите ему от меня волшебное слово «блядь» и еще два слова: «Приглашать надо».

Засим остаюсь, с неизменным почтением,

Ваш Ап!»

* * *

Кстати, о «К-19». Экипаж с нее снимали два еврея. Шло учение и на их «SOS» откликнулись только две дизелюхи. У них командирами были евреи. В те времена случались командиры с такой национальностью. Потом – нет, а тогда – пожалуйста. Были даже еврейские экипажи. Рассказывали, что это так кадровики шутили: если командир еврей, то они собирали ему на экипаже всех евреев. Может, и вранье про кадровиков, но уж очень на правду похоже.

В разгар учений к аварийной «К-19» осмелились подойти именно эти два командира. Они нарушили приказ, подошли и сняли людей. За это им памятник можно до небес отлить.

Теперь, когда слышу всякие разговоры про то, кто кого продал и за сколько, всегда говорю: «Экипаж «К-19» снимали два еврея. А русские побоялись гнева начальства».

* * *

Иногда чувствую себя Сивиллой. Отвратительное чувство. Видишь будущее, кричишь о нем, а люди не слышат.

Как за стеклом. Остается только смотреть.

* * *

Про «Аршин мал алан». В Сумгаите было не так, как я описал. Было гораздо хуже. К сожалению, это так, и описать это словами нельзя. Есть видеоматериалы. Снимали корреспонденты. Один из них, кстати, этнический азербайджанец. Все это теперь для истории и для какого-то процесса в будущем. Показали материалы во Франции. В сильно урезанном виде. Франция оцепенела. У них своих головорезов хватало во время войны с Алжиром, но тут – шок.

Мне еще писали азербайджанцы и говорили, что я на них клевещу. Ой, бля, если бы! Сам бы на себя за клевету в суд подал, но – увы!

«Аршин мал алан!» – фильм такой есть. Азербайджанский. Комедия. Там все такие веселые-веселые, кукольные. На самом деле немного не так. «Аршин мал алан» – так кричали торговцы на улицах Баку. Они продавали материю в рулонах аршинами.

* * *

У меня словарный запас– 18 тысяч слов. Я его вчера объявил. Считать я не стал – зачем? Все равно кто-нибудь и без меня подсчитает.

Вот тогда и поговорим.

* * *

Вчера снимали меня для 5-го канала питерского ТВ. День рождения Зощенко, нашего Михал Михалыча.

«А при чем здесь я?» – «А вы наш следующий Зощенко».

М-да. Смешно. Мы же совсем не похожи. У нас разный читатель, герой, стиль.

«А что вы делаете, когда не пишется?» – «Рисую пляшущих человечков». – «Как долго?» – «Пока мысль не появится. Рекорд – триста человечков». – «А сейчас можете нарисовать?»

Сажусь и рисую, смотрят с интересом, потом оператору: «Сними это».

Потом снимают мои рисунки в «Коте», где я нарисовал «косноязычие», «целостность», «целокупность» и прочее.

«Какой у вас самый короткий рассказ?» – «Несколько предложений». – «А самый любимый размер?» – «Два листа». – «Видите, как у Зощенко».

Да, только герои Зощенко ушли вместе с тем их языком, который Ахматова потом назовет «галантерейным», а мои будут жить, пока живет флот.

Потом едем в один садик на Петроградской стороне, где говорим о языке, о подводниках, о юморе.

«Вот есть мнение, что все юмористы печальные люди, а вы все время улыбаетесь». – «Это потому они печальны, что должны веселить людей на сцене за деньги, когда внутри у самих солнышка нет, а я не должен никого веселить за деньги – вот и солнышко». – «Завтра смотрите себя по питерскому 5-му каналу в 21.30. Там сначала новости будут – пятнадцать раз Матвиенко похвалят, а как же, положено, а потом – вас».

Хорошие ребята.

А жена сказала: «У тебя все хорошие». Показывали меня по 5-му каналу пять секунд, и я так и не понял, нравлюсь я себе или нет.

* * *

Чиновники – это… даже не знаю, как сказать… Словом, спасибо Господу за то, что все они когда-нибудь усопнут.

А были бы бессмертны – вот был бы ужас-то, а?

Не выпить ли нам за это?

Ребята, за их усопляемость!

* * *

Да! Чуть не забыл! Знает ли кто-либо, что это такое: «Необходимо резко увеличить темпы роста экономики, и работу эту надо начать прямо сейчас»?

Хуйня, по-моему…

* * *

Очень вредно ходить на родительское собрание. Так! Где мой английский чай? Должно же в этом мире хоть что-то радовать!

* * *

Санька спит, а я сижу рядом и смотрю, как он во сне сопит. Восемнадцать лет юноше, и все это время я смотрю, как он спит. Вчера опять где-то шлялся. Приехала девочка из их бывшего класса из Германии – она там теперь живет – вот и пригласила их в ресторан. Другое время. И они другие. Нравится ли мне это? Иногда нравится. Когда от моего сына вином не пахнет.

«Опять выпил?» – «Пап, Оля нас пригласила».

Он когда выпьет, то суетлив: боится, знает, что я это не люблю.

Мы потом говорим с ним о вреде курения и пития. Я в основном. Все никак не могу остановиться. Знаю, что все это для него ерунда, и вроде не глупый я человек.

Теперь вот спит.

А до этого две недели где-то по друзьям шастал. Я его из дома выставил. Пришел как-то с пирушки совершенно никакой. Ну я его и выгнал. С треском. Я в минуты ярости слона могу поднять. Куда там его сорок кило. Одной рукой за дверь, как кота, вынес.

«И чтоб не звонила никому!» – сказал матери и так на нее зыркнул, что не приведи Господи.

На меня иногда находит. Сам не в себе. Это потому, что я ему совершенно не интересен. Еще бы! Я же мимо в туалет в трусах хожу. Чего ж тут интересного. Не говорим ни о чем. Я пытался – будто стена. Конечно, надо разговаривать, надо. Пусть даже с этой стеной. Но для этого следует отстраниться, говорить, как с чужим. Тогда дойдет. Я все это знаю, а как с чужим у меня не получается. Все обижаюсь на него. А мать меня все спрашивает: «Ну как он там?» – «Да все у него нормально».

Она знает, что я плохое чувствую. Как только с ним что-то, так мне совсем худо.

А тут: «Ну что там?» – «Да ничего…»

Все хорошо.

Он только бабушке потом говорил: «Папа со мной не разговаривает».

* * *

Мы с Санькой теперь разговариваем так, будто опасаемся, что кто-то скажет не совсем то.

Он тут сдал цепочку свою серебряную в ломбард, чтоб выручить 40 рублей. Я тогда взвился и сказал, что ее надо вернуть: «Иди к своей Кате, которая тебя на это надоумила, и вместе доставайте цепочку назад!»

Цепочку эту подарила ему мама.

Вчера он смылся из дома в девять вечера. Сказал, что идет к бабушке, а до этого он выцыганил у меня 20 рублей.

«Пришел?» – «Нет». – «Вот собака, опять к своим девкам пошел!»

Обстановку подогревали посторонние разговоры: «Он пока всех своих блядей не обойдет, он же домой не покажется!»

Женщины умеют правильно настроить нас, мужчин.

Явился в 23.00.

«Пришел?» – «Да». – «Пьяный? Ага, ага…» – это жена у телефона.

Я взвился: «Дай сюда трубку! И пусть вообще домой не появляется!» – и что на меня нашло. Сердце колотилось.

«Саша, чего ты? Он пришел трезвый. Он относил Кате 20 рублей, чтоб цепочку выкупить. Там же проценты набежали»

Долго не мог уснуть.

* * *

У деда нашего случился инсульт. Вечером он смотрел телевизор в комнате один, а потом не мог позвать бабушку, не мог выговорить слова.

«Что ты говоришь? Что? Я не понимаю!»

У него раскалывалась голова. Сильно тошнило.

Приехала «скорая», сделала укол «от давления». Бабушка мучалась с ним всю ночь. Нам не звонила, боялась побеспокоить. Он и встать не мог. Утром ему стало совсем плохо, и бабушка позвонила нам. Я тут же примчался, по эскалатору в метро бегом, на переходах бегом, по лестнице бегом: «Где дед?»

Дед лежал в комнате и охал. На себя он был не похож. Глаза в разные стороны и язык заплетается. Я еще неделю назад посмотрел на него и вдруг подумал: «Дядя Саша сильно сдал!» – черт меня дернул.

«Не хочет в больницу!» – бабушка плачет.

Я к нему: «Как дела? А? Сейчас, говорю, поедем, поправим тебя, дядя Саша! Сейчас!»

Позвонил своим. Везде есть подводники. В том числе и в Мариинской больнице. Там у меня начмед Александр Андрианыч.

«Саня! Разбудил? Привет. Это Покровский. Дед у меня…» – «Саня, я сейчас на даче. Позвони к нам в приемник. Там Лесков сегодня дежурит, Михаил Александрович, он из наших…»

Через минуту я договорился. Теперь надо уговорить «скорую» везти его не в дежурную больницу, а куда надо.

«Скорая» – 500 рублей, и договорились, спуск деда на руках – еще 300 – и вот нас уже колотит с дедом внутри этой телеги «скорой помощи» – ничего не закрепить – едем в больницу.

Пока ехали, я все теребил деда: «Как дела?» – «Нормально!» – «Держись, уже скоро!»

В приемнике все лежат, как поленья. Врач подошел, и эту процедуру я теперь сам могу проводить: «Руки поднимите. Смотрите на молоточек. Язык. Сожмите мои руки. Как вас зовут, помните?» – дед говорит: «Шурик». – «Сколько вам лет?» – «Семьдесят семь». – Как ваша фамилия? Сейчас посмотрим ваши ноги».

Потом пришел и Михаил Александрович: «Где Покровский?» – потом деда на томографию, срочно – «Раз, два, взяли!» – перекладываем с санитаром деда с места на место.

Потом в палату, на отделение. Санитару я дал 50 рублей. Он заулыбался.

На отделении: «Говорят, вы от наших начмедов?» – «Да!» – «От кого именно?»

После того как это выяснилось, положили в палату получше, написали мне названия кучи лекарств на бумажке, и я отправился в аптеку. Она рядом. Тут все рядом. Весь пакет– 700 рублей. Черт с ними, с деньгами.

Потом бегом на томограф за заключением: «Что там у него?» – «Инсульт, но он у вас крепкий дед!» – «Врачей не любит и лекарства не пьет!» – «Теперь полюбит врачей!»

Назад в палату. Там дед пытается встать, чтоб пописать.

«Не вставай, дядя Саша, сейчас утку принесу! Девушка, у вас есть утка?»

Утку я просунул под него, дед пописал и опять лег.

Первый испуг у него прошел, первую капельницу сделали, я убежал по делам, потом прибежал опять.

«Как он?» – «Без изменений!»

Нет, изменения есть. Дед говорит лучше. Памперсы наотрез отказался надевать: «Ты меня позоришь!»

Три раза бегал в аптеку – то одно лекарство, то принесите другое. То «от давления», то «от рвоты».

Сижу рядом на постели: «Как, дядя Саша?» – «Плохо!» – «Выкарабкаешься!» – «Будем стараться!»

Отвернувшись от меня, дед всхлипнул, потом замаскировал свой всхлип от меня кашлем.

Рядом в палате старушка, навещающая не говорящего после удара сына, рассказывает: «Раньше температуру мерили. Теперь не мерят. Все своровали. Демократы. Коммунисты были плохие. Все воры!»

Надо бы отвлечь деда. Вступаю в разговор: «А Путин хороший?» – «Хороший!» – «То есть при хорошем Путине все остальные воры?»

Дед берет меня за руку и говорит тихо: «Не начинай. Она дура!»

Думаю, дед наш выкарабкается.

Уже соображает…

* * *

Самый свободный человек на этой планете – это я!

Остальные друг от друга зависят.

И не дай Бог у них есть помещение для всякого помещения.

А если тебе нечего помещать, то и помещение, а значит, и власть имущие тебе не нужны. И ты свободен.

Но в пределах веревки.

И эта веревка совсем не похожа на ту веревку, если тебе есть что помещать в своем помещении.

Эта иная веревка. Ее называют иногда литературным вкусом.

И с этой веревкой я обычно нахожу общий язык.

Я могу только в книге чего-нибудь поместить.

Вот в книге «Расстрелять-2» поместил «Фонтанную часть», которую назвал поэмой.

Почему поэмой? Ну, надо же ее было как-то назвать.

Что только я не выслушал за нее – все напрасно. На меня это произвело гораздо меньше впечатления, чем шляпа на барбоса.

Редактор Коля был сперва в ужасе, а потом полюбил ее. Так у нас потом часто бывало.

От «Бегемота» он тоже пришел в ужас. От «Каюты» пришел. Потом настала очередь «Кота».

То есть вначале в ужас, а потом – любовь. Вот что я называю настоящей литературой.

* * *

В Питере у нас тепло. А рябина за окном шелестит птичками.

Немедленно хочется передать всем генералам большой привет от моего генерала Кожемякина.

Он как-то обронил: «Генералу приходится быть умным».

* * *

Поссорился с Сашкой. Орал, что он нас не любит, что что это за любовь, если не думаешь о том, что близкому человеку может быть больно.

Потом проглотил рибоксин и лег под одеяло. Там я уговаривал себя, что маленькие-маленькие человечки с небольшими молоточками сейчас заколачивают гвоздиками калия дырочки в моем сердце.

* * *

Мне написали, что после прочтения «Люди, лодки, море…» не оставляет ощущение сродни тому, что испытываешь, сидя в стоматологическом кресле, в то время как доктор удаляет тебе нерв из зуба. Ты каждой своей клеткой чувствуешь, как он накручивается на тонкую спицу. Чертовски неприятно осознавать, что «если что», тебя просто разменяют, как карту в колоде, а ты живой и можешь думать.

Ощущение от прочтения этой книги должны возникать именно такие.

* * *

Теперь мне говорят, что я смелый человек и чтоб я был осторожнее.

* * *

После того как я дал почитать «Люди, лодки…» своему бухгалтеру, она позвонила мне в волнении и сказала: «Что ты написал?» – «А что такое?» – «Это же нельзя!» – «Почему?» – «Потому что тебя вышлют из страны, и что мы с Наточкой (моя жена) потом будем кушать?»

Я ей сказал, что как только меня захотят выслать, то я немедленно заявлю, что я писал эту книгу вместе с моим бухгалтером и «Наточкой». Так что вышлют всю шайку, и мы чудесно будем жить за рубежом, поскольку эту книгу сейчас же переведут на тридцать три иностранных языка.

* * *

Про ос. Колоссальное количество ос на одного отдыхающего. Появляются они утром на завтраке и немедленно проверяют, что ты положил в тарелку. Особенно тщательно обследуется все, что красного цвета. К арбузу подлетают несколько раз – а вдруг это ловко замаскированная отбивная? Обожают ветчину и шашлык. Курица тоже сойдет, а вот яичница – нет. Рыба не интересует вовсе, правда, над семгой слабого посола носился внушительный рой – семга, скорее всего, пахла дохлятиной. Дохлятина им и нужна. Они отрывают кусочек и уносят личинкам. Сами осы вегетарианцы, а вот личинки любят мясцо.

Вообще-то осы должны ловить на это дело мух и тем приносить пользу всему человечеству.

Видно, здесь они решили, что ветчина дармовая, так зачем гоняться за мухами? Потрясающе, как все быстро привыкают быть нахлебниками. Осы уже не ловят мух, они отламывают кусочки вашей пищи.

В обед они появляются редко: в жару летают только самые упорные – и среди ос есть идиоты, – а вот в ужин, пока еще солнце садится, назойливо напоминают о себе.

Этих ос можно не бояться, они пока еще никого не ужалили. Да и зачем им вас жалить, они всего лишь хотят отломить свою долю. Так что вы их совсем не интересуете. Хотя полетать, пожужжать, постоять перед лицом. Их можно смело отгонять рукой или вилкой.

Я сейчас же устроил маленькое сражение на шпагах – я делал блистательные выпады, я остервенело рубил воздух, я втыкал. Саня мне сказал: «Папа, что ты делаешь? На тебя все смотрят!» – «Саня! – сказал я ему с ужасным выражением лица, – пока я не даю им сесть, немедленно ешь ветчину».

Потом одна оса долго надо мной летала, пока не выбрала середину моих штанов – ее интересовала моя промежность, там она и зависла.

Не понимаю, зачем ей моя промежность?

* * *

Уже больше года, как ушла из жизни Елизавета Алексеевна Даль.

Это внучка Эйхенбаума. Того самого «железного кузнечика», друга Шкловского. Когда-то он порекомендовал Эмме Герштейн заняться Лермонтовым, и она занялась, открыла интереснейшие вещи. Кружок шестнадцати. Так бывает.

А Лиза потом вышла замуж за знаменитого Олега Даля, заболела астмой, переехала в Москву, а после его смерти превратила их квартиру в музей – по всем стенам его фотографии.

«Сюда приходят люди посмотреть, как жил Олег», – говорила она мне.

Мы сидели на кухне, и по комнатам ходил взволнованный пушистый черный кот.

Он все пытался выяснить: надолго ли я тут обосновался.

Каким-то образом он выяснил – не надолго – и успокоился.

Мы хотели издавать «Моего временника» ее деда, вот я и пришел к Елизавете Алексеевне.

Мы пили чай.

Я приходил к ней потом несколько раз. Она любила чай с сухофруктами. Я покупал ей курагу, изюм, орешки, лущеные семечки.

«Как в детстве, – говорила она про семечки, – мы семечки грызли, а ядрышки складывали в кучку, а потом всю кучку в рот и жуешь – вкусно!»

Как приезжал в Москву, так звонил ей, говорил: «Елизавета Алексеевна, я в Москве, сделать ничего нельзя, потому что я иду к вам. Вам можно выпить вина?»

Обычно я приносил бутылочку «Каберне», и мы с ней выпивали по бокалу. Она совсем не выходила на улицу, ей там становилось плохо. Денег особенных у нее тоже не водилось, поэтому я втихаря оставлял ей немного, сверху, на холодильнике. Она обнаруживала и звонила мне в Питер: «Саша! Как вам не стыдно! Я нашла деньги!»

Она задыхалась, много курила. «Вам же нельзя!» – пытался этому воспрепятствовать я.

«А доктор сказал, чтоб я не меняла образ жизни! – вот такой ответ.

А потом она рассказывала, как к ней сватался Даль и как они дружили с Виктором Конецким.

Ей приносила какие-то средства для жизни Анастасия Вертинская, «Настя», как она ее называла. Святой человек.

«У нее есть фонд, и она из этого фонда дает нам небольшую прибавку к пенсии. Вдовам артистов. А еще лекарства. И вдове Марка Бернеса она тоже дает деньги. А еще ей Павел Бородин, знаете, тот, что в Кремле, обещал нас в санаторий направить!»

Не попала она в санаторий. Что-то не получилось. А Анастасия Вертинская действительно святой человек.

Мы столкнулись с ней почти в прихожей. Я уходил, а она пришла, принесла Лизе содержание от своего фонда.

«Про Настю говорят, что она за наш счет наживается, а я считаю, что все это ерунда! – говорила Лиза. Она совсем была не против того, чтоб ее звали Лизой. Я тоже считал, что все это ерунда.

Она называла свою маму Ольгой. Она говорила: «Олег очень любил Ольгу».

Изюм она промывала под водой чуть-чуть: «Немножко грязи полезно для желудка!»

Вместе с ней жила какая-то девушка, совсем не родственница.

«Мне одной было бы одиноко. А потом ей все достанется. Она сохранит музей Олега. Знаете сколько людей приходит посмотреть?»

Мы издали книгу ее деда, и все никак не могли ей переправить авторские экземпляры, потом переправили, да не на тот склад, и я слезно просил Диму Муратова, главного редактора «Новой газеты» привезти ей книги, и книги ей привезли, вошел к ней замечательный Роберт с книгами, с арбузом, с фруктами. Вот радости-то было.

А потом она пыталась много раз позвонить Муратову и поблагодарить; и позвонила она как-то своей знакомой журналистке, Зое Ерошок, но та дала свой мобильный телефон сестре, что лежала в одной московской больнице; а та сестра приехала из Краснодара, и той сестре недавно сделали операцию – у нее был рак груди – и врач сказал, что нужно чудо, потому что она совсем не хочет жить; и Лиза позвонила, в поисках Муратова, сказала, кто она и по какому поводу, а та очень обрадовалась, и они поговорили, и оказалось, что эта женщина встречалась с Олегом Далем где-то там, давным-давно, далеко на юге; и они долго разговаривали на эту тему, вспоминали, и именно этих воспоминаний, как потом выяснилось, Лизе и не хватало, так как она готовила книгу об Олеге, а на следующий день врач ту женщину в больнице не узнал – человек совершенно преобразился, захотел жить.

Муратов мне по этому случаю позвонил и сказал, что Бог есть.

А я ему сказал, что тоже так думаю.

А потом мне передали, что Лиза умерла. Сразу сжалось внутри. Так как-то не звонил я ей, не звонил, а потом она вот умерла.

Не люблю могилы.

И все эти процессии, венки, слова.

Лучше в памяти.

Пусть лучше я буду думать, что это просто я такая зараза и давно не звоню Лизе Даль и что в любой момент я могу позвонить, и она возьмет трубку и скажет мне: «Я слушаю!»

* * *

События в Беслане. Поразительная беспомощность спецслужб.

Нас учили, что схема нападения и обороны любого объекта должна быть.

Нужно наружное наблюдение кинокамерами – ставьте, нужны собаки – давайте собак, нужны металлоискатели – будьте любезны, обеспечьте. Граница у вас прозрачная – сделайте ее непрозрачной.

Существует наблюдение из космоса. Оно давно существует. Еще в 1973 году нам было известно, что со спутника можно сфотографировать даже спичечный коробок на плацу. Я уже не говорю о лагерях подготовки террористов в Афганистане.

Мешает лес – есть съемка в инфракрасных лучах. Поверьте, на этой планете очень трудно спрятаться. И все эти разговоры о том, что найти не могут, – от лукавого.

Мир, по моим скромным наблюдениям, уже не ездит из кишлака в кишлак на ослах.

Мир пользуется телефонами, самолетами, компьютерами, банками и прочими благами.

Людоеды, вампиры, упыри – можно называть как угодно. Их надо найти.

Хакеры могут найти все. Если они до сих пор не нашли источники финансирования, значит, человечество нанимало не тех хакеров. Надо нанять тех. Они есть. Они существуют. Просто их пока за ненадобностью сажают в тюрьму.

Если сажают русского мальчонку в Лондоне за то, что он каждые пять минут взламывал банковские коды и добирался до денег, то, наверное, с ним можно быстренько договориться, и он поработает на все человечество. Он найдет вам то, что вы хотите. Только задачу правильно сформулируйте.

А вот если вы не можете сформулировать задачу мальчонке, то это другое дело.

Это и называется чудовищной некомпетентностью.

* * *

Меня этот митинг достал. Просто приступ пошлости какой-то.

Я провел три дня у телевизора, крепился изо всех сил, чтоб ничего такого не сказать, но этот Первомай я смотреть не мог.

В Риме люди молча прошли со свечами. Молча. По-человечески. Без мэрской координации. Между прочим, 150 тыс. человек. А в многомиллионной Москве вышло 100 тыс.

А по телевизору – слюни по поводу очередей на сдачу донорской крови.

Вот чем мы теперь гордимся каждые пять минут.

А в московском метро слышали разговоры: «Эти устраивают бойню, а наши митингами прикрываются. А мы, как бараны, идем».

В России всегда было: поговорили – дело сделали. Да лучше б они не говорили, лучше б онемели вовсе.

У нас подвиг одного всегда халатность и преступление другого! Всегда!

Террористы их переигрывают на их же поле. Всю дорогу на шаг впереди. А эти только руками разводят: «Невозможно предугадать».

Невозможно – уйди с должности. Марш! Долой! Вон! Пошел вон!

Найдется тот, для кого это возможно. Тот, кто будет 24 часа в сутки думать о том, как народ защитить, а не о том, как денежные потоки поделить.

Им же хорошо по жизни. Все свое, все есть. А люди у них всегда будут сами себя защищать. А они, суки, будут говорить: «Общество не должно терять бдительность!»

А ты, собака, что должен? Что ты вообще по этой жизни должен?

Тебя для чего наняли, сука?

Почему твои обязанности должна бабушка на скамейке у дома выполнять?

Почему у тебя охрана людей находится в таком состоянии, что случись что, так в ход пойдет ополчение?

Почему у тебя с бандитами воюет ополчение или пацаны дохлые после очередного призыва?

Почему у тебя бандиты могут приехать и сначала школу отремонтировать, а потом ее же захватить?

Как это называется?

Это называется ФСБ?

Дружинники у тебя будут заниматься сыском, разведкой, планированием операций?

Милиция у тебя по 12 часов работает? Я в свое время работал по 16 часов. Я сутками работал, и никто не спрашивал, устал я или нет. Никому это даже в голову не приходило.

У них бандитов поймать нельзя.

Окрестные жители вам должны их за ручку привести, чтоб вы их наконец узрели и арестовали? А вы их арестуете или выпустите?

Да они же от вашей милиции в три секунды откупятся, и это знают все.

Блядь, слов нет, одни буквы.

* * *

Я об этом уже писал. Кругом беда.

Она потом оборачивается позором.

Конечно, всем ясно, что рано или поздно детки-то побегут, и не то чтобы мучения физические пересиливают страх умереть от пули. Просто это как у птиц– все полетели, я полетел. Такие маленькие птички. Всей стаей поднялись.

Не тем власть занята, вот и не получается у нее.

А террористы заняты тем, вот и получается у них.

Как бы это все помягче охарактеризовать. Есть такое исконно русское слово – «суки».

* * *

Овну овново – говну говново (хорошо сказал).

Это глубоко в человеке сидит: чинопочитание. Тут пришли, обратили внимание – радости-то, и стал человек маленьким, как и сам захотел.

Каждый кует то, что хочет. Своим куем. Разочаровываться тяжело.

Я же в людей влюбляюсь.

Это мой главный недостаток.

* * *

У них из всех действий получаются только одни – поминальные.

Гробы, попы, молебны, свечки.

У них жизнь защитить некому.

Жизнь, она же души требует, а тут вместо души вертикаль.

И немедленно говорят о сплочении народа.

Очень хочется объединить его с ворами.

И еще мне лозунги нравятся. «Амфибрахий, мы с тобой!»

Это нам в одночасье насрали на голову, а потом они вышли с этим лозунгом, посвященным тому, кто насрал.

То есть они хотят быть не с теми, на кого насрали, а с теми, кто насрал.

Ну что ж, в этом логика есть.

* * *

Была когда-то такая особая страна – Баку, и были такие люди – бакинцы.

То есть среди них были русские, которые были не совсем русские, были азербайджанцы не совсем азербайджанцы, и армяне не совсем армяне, и евреи не очень евреи, и татары не татары, и все прочие мелкие национальности не совсем те самые национальности.

Все вместе они назывались бакинцами.

Теперь они рассеялись по всему свету, и та страна – Баку – перестала существовать.

* * *

Несколько зарисовок

Мы приехали в Мардакьяны для отдыха после автономки.

Всем экипажем. Я немного волновался: понравится ли моим ребятам моя родина.

Все-таки Баку моя родина, а Мардакьяны – пригород этой родины.

Я очень хотел, чтоб она им понравилась.

Сам дом отдыха на берегу моря, условия – как в прошлом веке: удобства во дворе.

Но нашим понравилось – экзотика, да и в столовой их сразу полюбили – подводники же.

Старушки азербайджанки, что накрывали на столы, говорили им всякие ласковые слова, например «джана», и старались дать добавки.

Наш трюмный, Артюха по кличке Леший, отправился в город сигареты покупать.

За каким-то прилавком продавали «Родопи». Стоили они тогда 35 копеек. Леший кладет на прилавок 50 копеек, а продавец ему подает сигареты и не дает сдачу. Леший не уходит.

«О! – говорит он, – а сдача где?» – и тогда продавец очень гордо и молча пальцем двигает ему назад его 50 копеек. То есть раз Леший просит сдачу, то на тебе сигареты и деньги. Тогда Артюха так же гордо и молча двигает пальцем эти 50 копеек назад и говорит: «Еще одну пачку без сдачи!»

Смеялись все, в том числе и продавец, который дал ему вторую пачку без сдачи.

* * *

Мы летим на самолете ТУ-154 из Москвы в Баку. В советские времена это было недорого, и подводники, отправляясь в отпуск, вполне могли позволить себе такие перелеты. Лето, жара. Садимся в самолет, кондиционеры не работают, корпус самолета давно раскалился на солнце. Недалеко садится азербайджанец, а перед тем как сесть, он спрашивал у проходящей мимо стюардессы: «Ми свой демисизонный палто куда будим паставить?»

Та раздражена жарой и тем, что перед ней такой феллах (колхозник), считая свободные кресла, бросает ему: «Э-эей! Под свое сиденье-да клади!» Тот сворачивает плащ, который он носит в жару только для того, чтоб походить на городского жителя, и довольный кладет его под свое сиденье. Потом он важно на него садится.

Рядом плюхаются азербайджанцы интеллигентного вида. Один из них замечает: «Сит даун, плийз!» – потом он (жарко) откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и добавляет со страданием: «Вай, аллах!»

Как только самолет поднимается в воздух, тучная дама, сидящая впереди, решает откинуться в кресле поудобней, а самолет набирает высоту, она откидывается вместе с сиденьем назад. Сидящий со мной рядом пожилой азербайджанец, видно, летит в первый раз в жизни. Он не ожидал такого от дамы. Он решил, что кресло сломалось и дама сейчас рухнет на него. Он хватается за спинку кресла и выжимает его назад. А дама решает, что что-то там ей мешает, и она теперь наклоняется вперед, а потом изо всех сил спиной устремляется назад и бьется в кресло. А старик не сдается, у него в глазах ужас.

Я ему говорю: «Отпусти ее, никуда она не упадет!» – «А-да, точно?» – «Точно!»

Наконец все успокаиваются, закрывают глаза. Старик все еще нет-нет, да и посматривает на даму со страхом, потом закрывает глаза и он.

* * *

Баку, лето, жара. У прилавка с газированной водой стоит пожилой мужчина. Видно, его только что обсчитали – газировщики обожали недодавать копейки. Например, даешь ему 5 копеек, а вода с сиропом стоит 3, и 2 копейки он тебе не никогда отдаст. Так что старика обдули, и он возмущается: «А-а-аааааааааа!!! Когда мы воевали!»

Тут газировщик его перебивает: «Когда ти воевал, я тибе мищал?»

Потом эта история рассказывалась как анекдот.

* * *

Летом на пляж людей возят автобусы. Вот один такой автобус возвращается с пляжа – все разморены, жара.

И тут кто-то затевает с водителем азербайджанцем перепалку и называет его «падла». Тот останавливает автобус и начинается перебранка: «Кто падла?» – «Ты падла!» – «Я падла?» – «Ты падла!»

Так они ругаются долго – автобус стоит, всем жарко.

И тут вдруг азербайджанка средних лет, сидящая на переднем сиденье, вся, как и положено, замотанная в черное, от жары не выдерживает и говорит водителю: «Падла, гардаш, поехали-да!!!»

Весь автобус взрывается смехом.

Смеется и тот, кого назвали падлой и тот, кто назвал, – все. Потом автобус поехал.

А «гардаш» по-азербайджански «брат». Женщина решала, что «падла» – это имя водителя.

* * *

Еще про автобус. Женщина стояла в какой-то очереди за туфлями.

В советские времена все все время стояли в каких-то очередях.

Женщина совершенно задергана, получила наконец какие-то туфли и побежала на автобус.

Подбегает она к остановке, не видит номер автобуса, который уже собирается тронуться с места и ждет только ее, обегает его и вместо того чтоб спросить, какой номер автобуса, спрашивает: «Какой размер?» – на что она тут же получает ответ шофера: «Безразмерный, сестра, садись!»

* * *

В метро давка, все стоят очень плотно. У дверей стоит молодая девушка. Она держится за поручень рукой, а прямо в подмышку носом ей упирается невысокий пожилой азербайджанец.

Метро в Баку вообще-то не очень загружено, но сейчас час пик.

Видно, у девушки подмышка не совсем свежая, потому что бедному старику совсем плохо, он морщится, ерзает и пытается повернуть в сторону хотя бы нос, но ему это не удается.

Наконец он не выдерживает и говорит на весь вагон: «А-да, девишка! Нога отпусти-да!»

* * *

На улице, на самом солнцепеке стоит синего цвета прилавок. На нем вывалена слива. Слива давно уже начала переходить в перегной – над ней носится несметное количество трупных мух. За прилавком стоит сонный продавец азербайджанец. На нем бывший белый халат, на голове у него кепка – по вискам течет пот, в глазах – покорность судьбе.

На улице вымерло – полдень, самое пекло.

И тут вдруг к прилавку подходит женщина. Она из породы старых русских алкоголичек – сухопарая и злая. И она начинает что-то выговаривать бедняге продавцу. Она выговаривает и выговаривает, а что она говорит ему, – не слышно – я наблюдаю эту сцену со стороны.

Наконец бедолага не выдерживает и говорит ей горестно: «Когда на тебе смотрю, сердце болит!»

* * *

Баку. Советские времена. Управление железной дороги. Начальник по телефону разговаривает с Москвой: «Я послал вам кал и другие цветы!»

Кал – это цветы каллы.

* * *

То же управление, лето, время послеобеденное, все переваривают. Вдруг в кабинете раздается громкий, требовательный звонок телефона. Одна женщина-азербайджанка – тучная, изнемогающая о жары – томно берет трубку, неторопливо подносит ее к уху, слушает долго и потом говорит со страданием в голосе: «Вы туда не попали!»

* * *

Бакинское училище, конец увольнения, воскресенье, на часах – почти 24 часа, тихо.

И вдруг на бешеной скорости к воротам подъезжает такси, резко тормозит, и из него вылетают двое курсантов, которые бегут на КПП, а за ними бежит водитель такси – азербайджанец.

На КПП пропускают курсантов и задерживают водителя. Он возмущается – курсанты не заплатили.

«Они говорили не ссы! – кричит он – И я не ссал!»

* * *

Моя жена работала в Баку в управлении железной дороги. Она каждый день печатала отчеты на электрической машинке «Ятрань».

И тут к ней заходит начальник. Он азербайджанец, но общаются они на смеси азербайджанского и русского языка.

«Тагиев хардады?» – спрашивает он («Тагиев где?»).

И тут моя жена, не переставая печатать, решает, что если к русскому слову «похороны» она добавит азербайджанское окончание «дыр», то получится, что Тагиев на похоронах.

Она говорит: «Похорундадыр»

А «пох» по-азербайджански «говно».

То есть получается, что Тагиев в говне.

Конечно, все понимают, что она оговорилась, но теперь начальник всякий раз, входя к ней, тихо замечает: «Тагиев похорундадыр?»

* * *

Как только меня не назвали. Меня звали Лёшей, Алексеем, Володей и даже Витей. Обращаются ко мне: «Слушай, Витя!» – оборачиваюсь, думаю, может, кто-то сзади есть, вижу, что никого и тогда спокойно поворачиваюсь и говорю: «Ну?»

Витя, так Витя. Мне же все равно.

А на флоте всё никак не могли запомнить мою фамилию.

Начальники называли меня: Петровский, Пиатровский и Пруцкий.

Как-то на совещании офицеров командир минут пять распекал Пруцкого, а я сидел, ловил на себе его яростные взгляды и думал о том, как, все-таки, видимо, виноват этот самый Пруцкий.

А потом командир говорит мне: «Когда к вам обращаются, товарищ лейтенант, то положено вставать!»

Я встал. Потом, в самом конце разноса, я ему сказал: «Моя фамилия Покровский! – на что мне было заявлено: «Ну и что?»

* * *

Колю пригласили немцы на праздник, устроенный ими в Германии по случаю чтения им, Колей, своих стихов.

Он должен был читать «Поля» – трудные стихи, строчка в одно слово.

Они его перевели на немецкий и издали в виде каталога вместе с еще двумя поэтами. Например, у Коли есть строчка «Да-да!» – по-немецки «Я-я!» – это удобно.

И еще они сложили симфонию в его честь на пятнадцать минут. И еще был фейерверк тоже в его честь.

Простое это дело: захотели настоящего поэта на вечеринку из России – вот вам настоящий поэт, и вечеринка уже не совсем вечеринка, а большое культурное событие.

– А фейерверк был в каком виде? – спросила меня моя жена Ната.

– А фейерверк был, видимо, в виде вращающейся буквы «К», из которой вылетают огненные змеи.

– А симфония?

– А симфонию композитор назвал «Коля». Он не знал, что это имя, он думал, что это аллегорический символ. А на тему «Коля» вообще очень удобно сочинять ораторию: «Ко-ко-ля-ля! Ко-ко-ля-ля!!!»

* * *

Убили Пуманэ Александра Геннадьевича, бывшего подводника, штурмана, капитана 2 ранга запаса, тридцати восьми лет. В милиции его забили до смерти. По мнению наших органов внутренних дел, он за тысячу баксов взялся перевозить заминированную машину, в которой были две противопехотные мины и еще двести граммов тротила под сиденьем, соединенные проводами. Его остановили ночью на улице Москвы, и он, как заявили милиционеры, тут же сказал, что машина заминирована, и тогда они доставили его в отделение, где у него не выдержало сердце и ему вызвали «скорую помощь».

В больнице он и умер от острой сердечной недостаточности.

А врачи между тем установили, что у него перелом основания черепа, обширное кровоизлияние в мозг и все тело покрыто синяками.

У него синяки даже на внутренней поверхности бедер. Даже там.

Это означает, что ему раздвигали ноги и били палкой по яйцам.

Мерзость! Господи, какая мерзость! И ей нет предела.

Страна на откупе.

Нас будут сначала забивать палками, а потом предъявлять обществу как результаты резвой антитеррористической деятельности.

Бывший штурман, капитан 2 ранга, подводник, потомственный офицер. Его отец– Пуманэ Геннадий Николаевич, начальник РТС с крейсера какое-то время жил с семьей в Баку, откуда я родом. Там же в Каспийском высшем военно-морском училище имени Сергея Мироновича Кирова он и учился на штурмана. Потом – флот, лодки.

Вы знаете, что такое штурман с лодки? Я вам сейчас объясню. Штурман – это бессонные ночи на коротких выходах в море, когда по десять суток можно не спать.

Тебе просто некогда спать, ты на лодке, а она на ходу, она идет, то погружается, то всплывает, и ты всегда на месте, ты работаешь, ведешь корабль, эти десятки тысяч тонн железа и людей. На штурмана после контрольного выхода на десять суток страшно смотреть – глаза ввалились, как у загнанной лошади.

Штурман лодки – государев человек. Его готовят с пеленок к тому, что он будет командиром, флотоводцем. О потомственном – и говорить нечего. Это на уровне генов. Это в строении ДНК. А тут – «Не продадите ли родину за одну тысячу баксов?»

* * *

Мне написали, что семье Пуманэ официально из Москвы позвонили и заявили: обвинения в терроризме с Александра сняты. Первая его жена – Наталья – ездила на опознание. Но там опознавать нечего. «Сердечный приступ» у тела Пуманэ такой, что это уже не тело, а одно кровавое месиво. Шрам от аппендицита вроде на месте, но не узнать, коронки есть, но, кажется, не на тех зубах. Да и есть ли там зубы? О Господи! Чума на оба ваши дома.

Чума это, ребята. Беда у нас, беда. Подставили мужика.

Его убивали так, как убивают только свидетеля собственного преступления.

Дочки покойного Пуманэ не ходят теперь в школу. Их там травят, унижают – они дети «врага народа».

* * *

Я приезжал в Москву и сразу ехал на станцию «Парк Победы», потом шел пешком до магазина, там накупал всего, подходил к дому Елизаветы Алексеевны Даль, звонил снизу в домофон и говорил: «Елизавета Алексеевна, это Саша Покровский! Я тут стою у вашей двери и звоню вам в нее носом, потому что руки сетками с едой заняты! Вы должны меня впустить, потому что я все это сам не съем!»

Она говорила: «Ой, Сашенька!» – и открывала дверь.

Я поднимался к ней на немыслимый этаж, и она встречала меня в предбаннике. Там она говорила: «Я должна вас поцеловать!», а я говорил: «Елизавета Алексеевна, ну если должна, то конечно! – и мы целовались.

Теперь вот нет ее.

* * *

Прежде чем что-то написать, я рисую пляшущих человечков или вообще рисую. Люблю. Расслабляет ум. Вернее, освобождает его от тела. Нужно же летать. А тут – тело.

* * *

Странно ведет себя ум. Ему обязательно надо приподняться над землей. Чтоб видеть. Над текстом надо летать.

* * *

Люблю рисовать, чиркать. Текст в этом случае выглядит, как графика.

Но есть опасность. Плохой текст может выглядеть, как хороший, как раз из-за графики. Нужно напечатать. Напечатанное не обманет.

* * *

Вчера Ната говорила о Габриэляне. Есть такой на свете Саша Габриэлян, самый хитрый из армян. Так его назвали. Я с ним в училище учился. Ната его не любит. Говорит: «Карманный вариант – достал из кармана (тут она делает ладошкой вверх) и заплакал».

* * *

Я знаю, как я разбогатею. Я получу наследство.

Представь: умирает чувствительный, но очень богатый филантроп. Родственников у него нет. И вот у смертного одра уже столпились адвокаты. Все ждут волю умирающего.

Вот она! Плохо слушающиеся губы шепчут: «Отдайте… все… Пок… Пок… – шум, шепот «кому, кому?» – По…кр…ов…ск…ому»

То есть мне. Те же губы, напрягаясь из последних сил, четко доводят до окружающих мои паспортные данные, ИНН, адрес и номер пенсионного свидетельства. Все. Я богат.

В ту же ночь мне снится сон: я окружен ангелами, те что-то говорят о том, как было трудно уломать умирающего, и что я, получив все, должен кое-что отдать на благо планеты. Я соглашаюсь, и мы подписываем договор золотым гусиным пером.

Проснулся. Планета от полученных средств расцветает, кругом дороги, электричество, счастье и прирост населения. Казнокрады мрут от неизлечимой болезни, изобилие, лев ложится с ягненком и никакого кровосмесительства.

Каково?!

* * *

Придумал новую присказку: «За деньги можно все». Необычайно успокаивает. Когда ничего не получается, я произношу это про себя – и немедленно наступает гармония.

И главное, совершенно все равно, откуда возьмутся деньги и возьмутся ли они вообще. Происходит приобщение к каким-то незыблемым вещам (все равно как к дубу прислонился) и немедленно затем – примирение с миром.

* * *

Люди! Умирает мужик. Настоящий мужик. Макаров Владимир Николаевич, бывший подводник, мичман, семнадцать с половиной лет на Северном флоте, из них десять на лодках. У них в походе была авария реактора. В море. Надо было идти и по самые яйца копаться в этом радиоактивном дерьме. Выбрали самых старых, чтоб молодых не губить. Пошли в реакторный отсек командир корабля и мичман Макаров.

Пошли и голыми руками все собрали. Устранили неисправность.

Так вот, командир уже в могиле, а мичман получил опухоль пищевода и многочисленные язвы желудка со всякими кровотечениями, в результате чего ему вырезали пищевод и желудок и трубкой соединили ему рот и жопу, и теперь он ждет уникальной операции по выращиванию желудка из его собственного кишечника.

При этом наше же любимое Министерство обороны выпихнуло его на заслуженную пенсию по потере здоровья, но, поскольку у него не двадцать календарных, а только семнадцать с половиной, то бесплатная операция в госпитале Бурденко ему не положена, а положено все это делать в Мурманске в обычной гражданской больнице, где его в любой момент выбросят, как собаку, на улицу, и будет он сутки без еды обходиться, пока его жена из этого Богом забытого городка Заозерского Мурманской области (самое подводное место, между прочим, секретнейшая Западная Лица), не подъедет, чтоб его из ложечки йогуртом накормить.

Мужик ослабел так, что весит теперь 45 кило, потому как вся пища понятно куда проваливается. И ждет он ноября месяца, чтоб светило медицинское к ним туда в Мурманск из Москвы приехало и операцию ему сделало. А пока с его жены, Макаровой Варвары Моисеевны, требуют деньги. 2500 долларов США, которые уйдут ясно на что.

Я сказал, чтоб она немедленно открыла счет в сбербанке. На этот счет пока перечислил 10 000 рублей только Андрюша Тиньков (не путать с пивоваром. Андрей – наш, бывший офицер, химик, сейчас на Украине живет). Завтра я пошлю 20 000 со своего счета. Но все равно это проблемы не решает. Нужны еще деньги.

Да! Чуть не забыл про Министерство обороны и его министра господина Иванова.

Можно считать это мое послание открытым ему письмом.

Господин Иванов! Сбросьтесь, как и все нормальные люди, на операцию вашему бывшему подчиненному, настоящему, неподдельному герою, мичману Макарову Владимиру Николаевичу. Я серьезно, господин Иванов! С меня бутылка!

* * *

Записал афганские рассказы Валеры Ширяева (он все равно сам не запишет).

Первый

Собираемся на задание. Афганистан, вертолет на горе, разреженный воздух.

Чтоб вертолет в такой обстановке с людьми вверх поднялся, с него все щиты приходится снимать.

Сняли, и стал он прозрачным. А летели со мной ребята-афганцы. И не то чтобы они вертолет первый раз в жизни видели, нет, они на нем первый раз в жизни летели. Только сели и привязались и только он в воздух поднялся, как они от восторга начали по салону бегать, хохотать и друг дружку пихать. Сначала я пытался их поймать и урезонить, а потом вдруг подумал: да и хер с ним, тем более что они и сами по себе как-то успокоились.

Прилетаем – двоих нет. От восторга вылетели.

Второй

Стоял у дороги танк. С полным боекомплектом. Обед. Никого нет. Ни рядом с танком, ни в танке, ни под танком – все кушают. Два брата-афганца решили поиграть: один в танк залез, а другой его через дуло пытался рассмотреть. Потом тот, что внутри, нажимает на что-то, танк стреляет, а тот, что снаружи, продолжает стоять.

Но только уже без головы.

Третий

Шла колонна по дороге, и было у нее охранение: и спереди, и сзади, и вертолеты над ней туда-сюда летали.

Один вертолет самый активный был: и пролетал вперед, и возвращался назад, и высоко, и низко, и с шумом, и с гамом, и по головам – всем надоел.

А тут стояло два столба, а между ними – провисший провод. В Афганистане давно электричества нигде нет, и столбов нет, и провода поснимали, и как эти уцелели – неизвестно. Задевает этот активный вертолет лопастью за провод и – шмяк о землю! – тут же груда металла.

Смеялись все – довыебывался.

* * *

Ой, ребята, почему-то все время думаю об Испании.

Вот нет в Испании своего ЛУКОЙЛА и прочих нефтяных компаний – просто потому, что нет нефти. И ГАЗПРОМА в Испании нет, потому что газа нет.

И алмазов нет. И изумрудов. И леса. И угля.

И стали за рубеж продают они, испанцы, маловато на мой непосвященный взгляд.

И электричество тут очень дорогое. И вода. И канализация.

И еще никто не интересуется курсом доллара и золотовалютными запасами Центробанка.

Испания живет своим сельским хозяйством, невеликой промышленностью, кафельной плиткой и туризмом.

И еще они недвижимость строят, которую потом с восторгом продают англичанам.

И кредит у них в банке можно взять под 3,5 процента годовых. Все англичане у них берут кредит.

И от мусорных ящиков у них мусором не пахнет. Его тут же убирают и везут на переработку. Перерабатывают его, и он не успевает перейти в перегной.

А среди мусорщиков не встретишь ни одного марокканца. Только испанцы. Настоящие кабальеро. Потому что мусорщик здесь – муниципальный служащий. Ему дают льготный кредит на квартиру и всякие там прочие муниципальные блага.

Испанцы зарабатывают по европейским меркам немного, но недовольных среди них я не видел.

И нищих не видел. И бродячих детей.

С детьми в Испании вообще проблема. Обеспокоены они рождаемостью. Потому и денежные льготы для рожениц и послеродовый уход.

А вот у нас как-то все это не так.

Может, если б у нас не было нефти, и газа, и леса, и угля, и алмазов с изумрудами, и стали на экспорт, и электричества, мы бы тоже перестали бы интересоваться курсом доллара и золотовалютными запасами Центробанка? И зажили бы.

* * *

Мне написали, что у чиновников честные глаза кондукторов. Лучше не скажешь.

* * *

Нас пригласили на прием в советское посольство.

Посольство в Шведском королевстве, а мы с Колей оказались в этом королевстве только потому, что шведы нас на книжную ярмарку пригласили.

Это была первая моя поездка за рубеж, после того как я двадцать лет отслужил стране в военно-морском флоте, и страна после моего увольнения в запас два месяца не давала мне заграничный паспорт, а потом мне позвонил мой сосед по квартире особист Дима и спросил: «Саня! У меня на столе твой паспорт лежит. Ты чего это в Швецию собрался?» – «Дима! – ответил я ему, – ну, естественно, я собрался туда родиной торговать!» – «Ты хоть раз можешь ответить серьезно?» – спросил Дима. – «Могу! – ответил я. – Шведы на книжную ярмарку пригласили!» – «Вот так и говори! – сказал мне Дима. – А то твои шуточки не все понимают».

После этого я на следующий день получил паспорт.

На ярмарке нас с Колей немедленно представили послу России в Швеции, который на этой ярмарке представлял свою книгу о Хрущеве. Послу было некогда, он все время кому-то что-то рассказывал сразу на двух языках – шведском и английском – и мы дожидались в сторонке своей очереди.

Через полчаса я потерял терпение и сказал Коле вполголоса только три слова и один предлог: «Пошли отсюда на хуй!» – и эти мои слова вместе с предлогом долетели до посла, он посмотрел в нашу сторону и сказал нам: «Извините, ребята, я сейчас закончу!» – и действительно он вскоре закончил, после чего мы с ним и поговорили о том о сем – умный оказался дядька – а потом уже он и пригласил нас на этот прием.

Там были все, ну и мы с Колей.

На столах стояли семга, икра, мясо, вино и еще много чего, что на какое-то время способно притупить даже мою бдительность, а потом ко мне подошли они и представились шведскими газетчиками.

После этого они спросили меня на чистом русском языке: «Вы ведь на подводных лодках служили?»

«Ах какие интересные здесь газетчики! – успел подумать я. – Я тут всем представляюсь русским издателем интеллектуальной литературы, а они уже знают обо мне такие вещи!»

«Конечно! – сказал я. – И на лодках мы тоже служили!»

«Нам бы хотелось с вами поговорить», – сказали они мне на том же языке, и мы, взяв по куску чего-то не очень скользкого, отошли в сторону.

«А как вы считаете, вот этот случай с русской лодкой, что села у нас тут на мель, он единичный?» – «То есть?» – «Не кажется ли вам, что ваши лодки могли посещать Швецию подобным образом и раньше?»

Про этот случай посадки нашей лодки на мель я уже слышал. У нас эту дизельную лодку даже «Шведским комсомольцем» прозвали. Официальная версия – у них не работали гирокомпасы – вот они и заблудились в фьордах, а вообще-то, кроме того, что у них там все не работало и они в Стокгольм вместо Питера попали, они еще и пьяные там все были в сиську, как мне потом рассказали.

Представьте себе: лодка идет в Питер, утром всплывает на зарядку батарей, а кругом туман, и вдруг из тумана доносится: «Ку-каре-ку! – и сигнальщик на мостике докладывает стоящему рядом командиру: «Справа по борту петухи, товарищ командир! – а командир ему на это: «Че-во!» – то есть не поверил своим ушам, после чего «Ку-кареку!» прозвучало уже слева по борту, а потом – «ны-ы-ы-а!» – приехали, земля.

Рассеялся туман – стоят в фьорде, а где-то там вдали – Стокгольм.

Шведская овра продрала свои шведские глазки и увидела… нас у себя под носом.

А до этого им звонили с островов всякие шведы и утверждали, что видят в тумане движущуюся подводную лодку, а она их посылала на хер.

Командир шведской овры немедленно примчался и на отличном шведском языке сказал нашему командиру: «Я тебе дам буксиры, они тебя сдернут с мели, и ты чеши отсюда так, как ты сюда вошел!»

Наш командир понял его безо всякого перевода, и тут же собирался согласиться со всеми предложениями, но в дело вмешался наш замполит, и время было упущено, после чего об этом деле узнали в Швеции просто все – от глухих стариков до грудных младенцев.

А замполит, как мне потом народ рассказывал, обвешался чем-то очень похожим на гранаты, задраил все люки и обещал все взорвать, но не сдаться.

Так что пробовали сняться с мели сами, продували цистерны главного и не главного балласта и обкакали шведам все их берега всяким нашим дерьмом, покоившимся до поры до времени в этих цистернах.

Потом – МИД, ПИД – всех арестовали и извлекли.

«Там было ядерное оружие!» – заявили мне газетчики.

«Ах какие тут интересные газетчики!» – подумал я еще раз, а вслух сказал: «Ребята! Ну, какое ядерное оружие на борту у лодки, идущей на разоружение? Балтика же свободна от ядерного оружия! Не слышали?» – «Слышали!» – сказали мне они, и один из них достал из кармана вырезку из газеты «Известия», где черным по белому было написано, что на этой самой лодке были торпеды с ядерным боезапасом.

«Вот как в таких условиях бороться?» – спросил я у себя, а вслух сказал: «Да вы нашим газетчикам больше верьте! Они не способны кнехт от якоря отличить. Вы же сами газетчики! Сенсация любой ценой, помните? А наши газетчики от ваших ничем не отличаются!» – «А там есть статья, где представитель вашего Главного штаба ВМФ подтвердил наличие ядерного боезаряда на борту этой лодки».

«Вот все время какие-то мудаки во все лезут и мне мешают!» – вздохнул я про себя, а вслух сказал: «Господи! Да вы бы еще министра обороны нашей спросили! Он бы вам и не такое порассказал! А вообще у меня к вам встречный вопрос: вы когда из профессиональных разведчиков превратились в не совсем обыкновенных газетчиков? – «После увольнения с воинской службы. Когда мы стали бывшими разведчиками!» – «Нет, ребята! Бывших разведчиков, как и бывших негров, не бывает. И чего вы привязались к этой лодке? Ну сели наши на мель, позор несусветный, но, правда, очень лихо сели – это ж надо было пропахать все фьорды и ни разу ни за что не задеть! А что касается наших лодок в ваших водах, то как разведчики, хоть и бывшие, вы должны знать, что все лезут ко всем, и чем вы докажете, что лодка, которую вы гоняете по вашим терводам, русская, а не немецкая или же французская?» – «У нас есть записи шумов!» – «Какие записи? Каких шумов? Это вам американцы их подарили? Все лодки во всем мире используют для таких дел малошумные режимы. И что вы там записали? Какие шумы? Чтоб идентифицировать шумы, нужны акустики-эксперты, которые по восемь часов каждый божий день проводят в наушниках, и то эти акустики могут ошибаться. Между прочим, мы долгое время по инерции считали Швецию нейтральным государством. Мы чуть ли не симпатию к вам испытывали, а потом нам показали французский фильм про вашу секретнейшую радиостанцию на Севере. И она день и ночь работала на американцев. И это в тот момент разгара холодной войны, когда мы вас почти союзниками считали! А теперь вы пытаетесь у меня узнать, не заходили ли к вам в гости еще какие-то неопознанные вами наши лодки! То есть, делая нам гадости, вы предполагаете то обстоятельство, что получите ответную гадость, но вам все же хочется ее не получить! Ну что ж, все логично!»

После этого моего очень длинного выступления они немного помолчали и начали снова: «Мы замерили уровень радиации рядом с лодкой, и он был повышен, значит, на борту были торпеды с ядерным зарядом».

«Вот дураки!» – подумал я и вздохнул, а вслух сказал: «Покажите мне этот ваш прибор, я его расцелую. Ни один прибор не может замерить уровень радиации в ядерной голове торпеды. Я замерял его много раз. Там фоновые значения. Я прикладывал датчик к голове торпеды – голова спит. Там нечему светить! Уран-235 – альфа-излучатель, а она – альфа-частица – поглощается корпусом торпеды. И как вы через два корпуса лодки смогли замерить радиацию от головы, если ее внутри лодки невозможно замерить!»

На этом мы и расстались, обещали дружить.

А Коля, что нарезал во время нашего разговора где-то рядом круги, потом мне говорил, что он все время жутко нервничал.

* * *

Тут мне недавно рассказывали, как смотрели «72 метра».

Накрывали стол, бутылка, смотрели, все рыдали, потом: «Ну, за наших ребят!»

Основной вопрос: «Ну вы-то знаете, они же вышли?»

* * *

Не всякий пук власть предержащих следует воспринимать как знамение.

Наш великий К. принял решение об изменении наименования такр (тяжелый авианесущий крейсер) «Ушаков» (бывший «Киров»). Теперь это такр «090», а имя адмирала передали какому-то эскадренному миноносцу (мельчаем) пр. 956 (название не запомнил).

Реакция командира соединения, которому подчинен крейсер: «Я такой единицы под номером «090» не знаю. Отчистить наименование «Киров», благо что буквы не срезали». И отчистили, причем с удовольствием.

А К. подписали контракт еще на год (скорбим вместе со всеми).

* * *

Из приятного. В Приморье расконсервировали строительство двух АПЛ

Сумма контракта с индусами, для которых достроят лодки, $1,8 млрд, на которые будет построена лодка нового поколения ВМФ РФ.

Первый транш в 100 млн уже поступил.

К работе над контрактом главкома не привлекали (удалось).

Еще новость. Заводы по утилизации АПЛ передаются из ВМФ в соответствующее Федеральное агентство по атомным делам, причем за буксировку и прочие чудеса теперь будут отвечать они по нормам и правилам международной безопасности (дождались).

* * *

Из «Новой газеты» позвонили и сказали, что в Беслане я теперь очень популярен, потому что туда привезли две книги «72 метра», и их теперь читает весь Беслан. Самый главный мой пропагандист там Мурат Михайлович Кабоев, бывший подводник, 20 лет на Северном флоте. Меня попросили позвонить ему так, чтоб человеку было приятно.

Я позвонил.

– Але, это Мурат Михайлович?

– Да?

– Это Саша Покровский звонит! Вы мою книгу читали! «72 метра»!

– Ой! Это Саша? Саша, как хорошо! А я сначала не понял, кто это звонит! Это же все про нас! Столько лет там, на Севере! А мне ее ребята привезли! Мы теперь все читаем! Смеемся! Ты же знаешь, мы тут такого натерпелись!

– Знаю! Сам три дня у телевизора просидел! Матерился все время!

– Саша, слушай! Столько времени совсем не в себе были! Очень тяжело! А тут я прочитал несколько рассказов и отложил, потому что работать надо. Я так не могу. Я как начну читать это все, так и работать не буду. Буду только вспоминать. Э-э… столько всего! Ее сейчас мой сосед читает. У него в школе ребенок погиб. Надо его поддержать. Читает. Нравится.

– А вы не на 31-й дивизии служили? Что-то фамилия знакомая.

– Да! На 31-й! Конечно! На «К-140», вечный командир турбинной группы! Ушел в 1983 году на пенсию. Сейчас у меня пенсия 4700, мало, приходится работать.

– У меня тоже 4700! Я на «216-й» служил начхимом. У Бусырева. Помните?

– Хой! Конечно помню! А Многолета помнишь? Наш начхим!

– Помню Многолета! Он еще погиб!

– Да! При нас это было! Столько хороших ребят было! Всех помню! Как хорошо, что ты позвонил! Мне сказали, что кто-то будет звонить, но не сказали кто! Сюрприз хотели сделать! Ай, Саша, какой хороший сюрприз! Везде наши люди! Я как уволился, так и приехал сюда. Много работы. Помогаю людям. И глава администрации у нас бывший военный. Только не подводник. Он тоже читает. Нравится, конечно! Ой, Саша, как хорошо, что ты позвонил! Ты мне сейчас свой телефон дашь, чтоб я записал? Мы тут немного выпиваем.

– Смотри, только немного!

– Конечно! Саша, как хорошо, что ты позвонил! Счастья тебе, счастья!..

Конечно я дал ему телефон, и мы обязательно еще созвонимся.

Нормальные мужики. Именно они и должны были оказаться в Беслане.

* * *

Наш главный редактор Коля сходил на обед в итальянское посольство.

– Итальянская кухня необычайно изысканна! – говорил он потом мне. – Там была лазанья со шпинатом. Это такой пирог. А тесто приготовлено так, что еще немного, и оно бы превратилось в сопли!

Я не мог не согласиться: это действительно очень изысканно.

А еще Коля рассказал, что он встретил там З., главного редактора журнала «Г». После двух бокалов вина Коля не мог на него не напуститься.

– Как же вы с вашим пожухлым журналом совершенно не следите за литературным процессом! М-а-а? Выходят книги, а вы их обходите молчанием!

(Тут Коля имел в виду своего «Кузнечика»).

– Нет, ну все откликнулись, кроме этого журнала! – продолжал он возмущаться.

Потом он сказал ему, что они проворонили даже меня.

– Вы проворонили даже Покровского! Возмущению его не было предела, З. краснел, и жена Коли, Марьяна, еле его от него оторвала.

Я сказал Коле, что ему надо было выпить еще три бокала вина, потом снова найти З. и, треснув его ладошкой по унылой лысине, сказать:

– Я с вами еще не закончил!

– Да ты что! – смеялся Коля. – Он бы от этого превратился в рыбу и выпал бы под ноги гарсонов! Да нет! Они же все проворонили! Все уже давно ушло!

Я сказал, что литература ушла от них, как Аму-Дарья. А они до сих пор ходят по бывшему дну с неводом и удивляются, почему вместо рыбы им в сети попадаются одни только тарантулы.

* * *

Умер мичман Макаров Владимир Николаевич. 2 ноября он должен был ложиться на операцию, накануне все собирался, говорил жене: «Не забудь то, положи это!» – а после 18.00 ему стало плохо. Два раза приезжала «скорая помощь». Делали уколы. Почти откачали, но потом – все. Третья «скорая» констатировала смерть.

Человек с марта боролся. Восемь месяцев. Силы кончились. Жил одной надеждой на операцию. И вот – собрали деньги, договорились о гонораре для врача, о гонораре для ассистента, надо ехать на операцию в Мурманск, в больнице ждут – не дожил.

Глава администрации городка Западная Лица помогал лекарствами, деньгами. Там его очень хвалят, говорят, что настоящий человек.

В базе собрали 45 000 рублей среди офицеров, мичманов и матросов – куда это все теперь?

Я говорил вчера с его женой, Варварой Моисеевной. Что сказать, плачет. Говорит: «Зачем мне теперь эти деньги? Раздам все назад!»

Я ей сказал, чтоб не раздавала. Еще же хоронить надо. И потом, люди отдали что могли. Не в деньгах дело.

Кстати, пришел ответ из Министерства здравоохранения. Не прошло и восьми месяцев, как в недрах этой структуры созрело решение о том, что мичман Макаров имеет все-таки право на бесплатную операцию. Пригласили: «Приезжайте!» – но к этому времени он уже ослабел так, что смог бы добраться только до Мурманска.

Теперь выясняется, что и до Мурманска не смог.

По моей просьбе мой бывший подчиненный в училище (я был у них младшим командиром на первом и втором курсе), а теперь он снабжает весь Мурманский рыболовецкий флот, Ерохин Григорий Алексеевич, или просто Гриша, просто очень хороший человек, занялся делами Макарова, звонил, напоминал, требовал, убеждал. Надоел всем – врачам, главам администрации, клубам подводников и чиновникам, вплоть до министра обороны. Горы переписки, звонки в Москву… все, теперь не надо… можно выдохнуть.

Мичману Макарову пытались помочь тысячи людей. Все это так.

Может быть, от этих усилий когда-нибудь, не сразу, не вдруг, и наше государство повернется наконец к своим людям.

* * *

Меня тут спросили: что я думаю о национальности и национальной идее.

И вот я подумал о том и о другом.

Должен заметить, что там, где есть настоящее дело, там нет национальности.

Это я понял тогда, когда еще на подводной лодке служил.

Там было все равно, кто ты – удмурт, калмык, татарин или узбек, еврей или русский.

Никого не волновала форма ушей или вероисповедание.

Волновало только то, как вот он – этот твой сосед по отсеку – знает свое дело, и чтоб он в трудную минуту не сдрейфил, не запаниковал, не бросился бить тебя в лоб и сдирать с тебя противогаз.

Волновало только то, можно ли на него положиться и спокойно заснуть, пока он на вахте.

Ибо будь ты хоть сыном Владимира Мономаха, но если ты глуп как пробка или робок, как овечий хвост, то тебе на это укажут или, не указывая ни на что, просто однажды избавятся от тебя, списав тебя на берег.

Нет! Там, где есть настоящее дело, там нет всей этой этнической чуши.

Она появляется тогда, когда надо умыкнуть что-либо, свистнуть, стибрить, отнять, отобрать, присвоить, а самому потом скрыться, замести следы, спрятаться, уйти в тину.

Вот тогда и кивают на не своего.

Одновременно с этим появляется острая необходимость в национальной идее, потому как очень хочется, чтоб общество, пропустив вора, сомкнуло свои ряды так, чтоб канул он в нем, наподобие камня, упавшего в болото.

* * *

Когда меня раньше просили подписать мои книги, я подписывал: «Такому-то от автора». Потом от «автора с чем-нибудь (например, «с приветом»). Потом – «От хорошего автора». Потом я придумал для себя всякое такое, как, к примеру, «великолепный автор». А еще: «замечательный», «чудный», «невероятный», «дивный», «лучший», «прекрасный» и «жутко красивый». Коля увидел как-то и сказал: «А по алфавиту можешь?» – «Могу». – «Ну придумай на букву «а». – «Пожалуйста: абсолютно замечательный».

* * *

Какая разница между словами «ксерануть» и «отксерачить»?

Сдаетесь? Разница в объеме.

* * *

Все говорит о том, что в момент удара происходили локальные возгорания, возможно, из-за КЗ в электрощитах.

Раз люди доставали СГП, снаряжали РДУ, носили В-64, подсоединялись к ИЩА, значит:

1. Не было никакой паники, никто не умер на месте, все работало по-штатному.

2. К вопросу об оплавлении крышки В-64 и потере по этой причине комплектами своих свойств. Это спорно. От температуры В-64 теряют свои свойства, но не так быстро, как хочется г-ну У. И вообще, он очень торопится с выводами, главный из которых: «Но, как показало следствие, если бы даже ключ пуска прибора КА-01 был вставлен в штатное место и буй, сработав, всплыл и передал информацию о месте затопления апрк, то, с учетом расчетного времени подхода из места базирования спасательных кораблей и обнаружения лодки, своевременно выполнить весь комплекс спасательных мероприятий и спасти моряков все равно не удалось бы».

Вот ради этих строк все и затевалось.

На обычный, гражданский язык это переводится так: «Что бы мы ни делали, они все равно умерли раньше».

Да не умерли они раньше, как бы этого ни хотелось г-ну У. и всем заинтересованным лицам.

Когда возникает пожар, пусть даже локальный (а он возник, и не один, о чем всюду есть свидетельства, даже у г-на У.), то с ним сначала:

борются – включаются в ПДА, ИДА, потом в ИП, потом в ИДА-59 (все это последовательно, и эта последовательность описана у У.);

устраняют последствия пожара (тоже описано – станции ВПЛ и прочее), потом оценивают обстановку, принимают решение на выход.

Все это люди в корме сделали.

Почему не вышли (способы описаны у У.)?

На мой взгляд, они не вышли потому, что их начали доставать. Они были уверены, что началась спасательная операция.

Они все слышали в отсеке и прекратили готовиться к самостоятельному выходу.

Вот главная ошибка. Нельзя прекращать готовиться к самостоятельному выходу.

По крайней мере, нельзя это делать в нашей стране. Тебя никто не спасет, кроме тебя самого. Мы это знали прекрасно. Знали ли они?

Похоже, что не очень.

Что потом? Они ставят, ставят, ставят спасательный аппарат, а он не становится. И что?

Они перестают его ставить, и на какое-то время в спасательной операции устанавливается тишина.

Вот тогда-то подводники и поняли, что спасать их перестали.

Это очень тяжело. Человек это не выдерживает. Если сначала у них вполне хватило бы сил и моральных, и физических на то, чтобы выйти самостоятельно, то теперь они могли только записки писать.

Записки заранее никто не пишет. Могу эту фразу повторить.

Почему? Для господина У.: примета плохая.

* * *

Не так давно появилось слово «пиар», а от него – «пиарить».

Я тут же предложил расширить его глагольную форму с помощью приставок.

Так появились на свет глаголы: напиарить, выпиарить, пропиарить, впиарить, припиарить, перепиарить, недопиарить, распиарить, перепиарить, неперепиарить, спиарить и недоперепиарить.

* * *

Меня спросили: как я отношусь к чиновникам. Я сказал, что отношусь я к ним как к тараканам. То есть брезгую. Особенно наших, отечественных. Заграничных чиновников я не так брезгую, но ведь и тараканы бывают разные. Бывают экзотические тараканы.

* * *

Народ!

Хочу поделиться с вами некоторыми своими сомнениями. Касаются они недавно сошедшей в Питере со стапелей дизельной подводной лодки «Амур». Она что-то около 1800 тонн водоизмещением («Варшавянка» примерно на 1000 тонн тяжелее) и уже объявлена самой лучшей, самой бесшумной, не имеющей аналогов в мире.

Будущее, как сказали при ее спуске конструкторы, именно за этими лодками.

Кстати, недавно в Германии спустили на воду дизельную лодку с каким-то необычным дизельным двигателем, так что о «самой бесшумной, не имеющей аналогов в мире» можно поспорить, но хочется сказать несколько слов о «самой лучшей».

Прежде всего, при спуске на воду «Амура» бутылка шампанского разбилась не сразу, и с этим суеверием давно надо что-то делать. Я считаю, что в подобных случаях надо готовить не только лодку, но и бутылку. Может быть, следует брать какую-то другую бутылку, которую обычно разбивают в кино о голову актеров.

Словом, нельзя брать какую попало бутылку, чтоб потом не страдать по поводу «разобьется или же нет».

И потом, я очень опасаюсь всяческого восхваления.

Не люблю я, когда заранее говорят такие слова, как «лучшая» или «самая лучшая». Обычно после этого происходят катастрофы, и подводники об этом хорошо знают.

Не принято у подводников ничего хвалить.

Так вот о «лучшей».

В стародавние времена ведь как строили подобные лодки?

В те времена строили деревянный макет в масштабе один в один и в него уже затаскивали такие же деревянные механизмы. Почему это делалось?

Потому что проверялось: как эти механизмы поведут себя внутри лодки, можно ли их будет менять полностью или частично, и удобно ли будет их ремонтировать в боевых условиях.

Так вот с «Амуром», как я понимаю, это не произошло.

Обошлись компьютерной графикой.

В результате, как мне уже успели сообщить, расстояние от крышки дизеля до подволока составляет 28 сантиметров.

То есть вряд ли кто сможет в нем – в этом дизеле – что-либо в ходе ремонта поменять. Разве что наберут в команду лилипутов.

Да и им, я думаю, с крышкой дизеля придется повозиться.

Да, и еще мне сказали, что эти дизели не совсем успели пройти то, что проходят обычно такие агрегаты.

А что они проходят?

Они проходят вот что: они молотят на стенде весь свой ресурс, чтоб выявить недостатки, которые потом надо доработать, чтоб поставить дизель еще на один ресурс, чтоб потом еще доработать, чтоб потом поставить его на третий ресурс, ну и так далее.

Но все это в идеале, а в нашем случае иногда делают так: ставят дизель на лодку и, чтоб избежать временных потерь, рядом, скажем, на пирсе, ставят другой такой же двигатель, который и вырабатывает тот самый моторесурс, и как только в нем что-то ломается, то оно на месте (там же, на пирсе) и меняется, а потом дизель дорабатывается, то есть доводится до ума тоже, в общем-то, там же.

Понятно вам? Думаю, что да.

Так вот, на том дизеле, что на пирсе молотит ресурс, поменять что-либо как раз очень даже можно – он со всех сторон досягаем, а вот на том, что уже на лодке стоит, – увы!

(28 сантиметров над подволоком.)

Думаю, что и с остальным оборудованием дела обстоят так же.

Да, тут, говорят, хотели «Амур» тут же индусам продать, но те сказали, что, мол, пусть он у вас хоть немного в море походит.

Если б я был индусом, то я только так и поступил бы: купил бы лодку только после того, как ее русские экипажи обкатают.

Пусть они походят, помучаются, погорят да, может быть, и повзрываются, а потом уже конструкторы всех мастей доведут свой замечательный «Амур» окончательно до ума, после чего его всем индусам и покупать будет можно.

* * *

Письмо:

«Сэр! Всякая чушь не позволила мне обнять Вас на этой неделе.

Чувства мои к Вам и к Вашей газете остаются неизменны.

Ваш высокий профессионализм и все такое позволяет предположить, что вы куда большие государственники, чем те охламоны, которым за это деньги плотют.

Уповаю на то, что Вы пребываете в добром здравии и расположении ко всяким явлениям природы.

Врожденная вежливость, благородство души и родственных ей органов призывает меня поинтересоваться здоровьем Вашего скота и состоянием Ваших пастбищ.

Надеюсь на замечательный травостой, как и на то, что укосы будут обильны, а привесы значительны. Знаменательным мне представляется и тот факт, что Вы не теряете чувства бодрости и собственного места в цепи событий.

Тешу себя тем, что органы, отвечающие в этом государстве за стиль, отметят его наличие у Вашего покорного слуги.

Думаю также, что у них не возникнет сложностей с дешифровкой этого послания.

На всякий случай справка: охламон – человек толпы».

* * *

Сначала я грешил на пуск ракето-тропеды с нашего корабля.

Да не на один (взрыва два с разницей примерно две минуты).

После первого взрыва Лячин дал полный ход (кто-то мне об этом говорил), чтоб удержаться и всплыть, да получил второй взрыв и на полном ходу врезался в грунт (тогда и появились винты на поверхности).

Вот такие были у меня рассуждения. На пуск торпеды с американца я не грешил.

В полигоне торпедировать? Торпеду же слышно, и это война сразу.

Наши сначала воюют, а потом получают на это «добро». Это американцы давно усекли. Не думаю, что они самоубийцы. Все-таки дома у них в Майами. Чего рисковать. Мне тут рассказывали о ненависти, которую испытывали американцы лично к «Курску».

Чушь, на мой взгляд.

Враг есть враг. Хочешь его победить – обязан уважать.

Столкновение я сразу отмел.

После взрыва «Курска» американцам, может быть, тоже досталось (лодка их ушла с повреждениями сразу в док). Может, подобрались слишком близко. Такое у нас бывало. В таран «Кузнецовым» я не очень верю.

Взрыв торпедного боезапаса от детонации? Но взрывов было два, и второй сильнее первого. Если детонирует, так детонирует. Не бывает такого «Я сейчас сдетонирую, ровно через две минутки». Говорил с торпедистами, со специалистами по ВВ (взрывчатые вещества).

Все в один голос: не может быть. Б-37 я им тоже приводил, а они мне говорили, что там при погрузке БЗ (боезапас) в Полярном уронили торпеду, и корпус у нее лопнул, и матросики решили ее залудить(?) и залудили – рванула она.

Командир Бегеба был на пирсе, командир БЧ-5 в дивизии с бумагами.

Вот там сдетонировало. Взрыв был такой силы, что Бегебу подбросило в воздух и откинуло в сторону. Его потом, контуженного, вели в штаб под руки – он ничего не соображал. Я знал Бегебу. Он у нас в училище преподавал. Отличный мужик.

И на той лодке Б-37 все сразу после взрыва не погибли.

Оторвало нос, лодка утонула сразу у пирса, получили пробоины и две соседние лодки. Люди в корме остались живы, но их не достали, потому что штаб этим взрывом был полностью деморализован. Людей никто не спасал. Через сутки корма заполнилась водой, и люди там погибли. На виду у всего честного народа.

Исключить аварии на флоте, наверное, невозможно, но минимизировать их можно. Американцы гибнут не так часто, как мы, но никто не может обвинить их в том, что они стоят на приколе.

Значит, причина в технике и в людях. Техника у них лучше. Эксплуатация лучше и организация этой эксплуатации тоже лучше.

«Курск» пришел с автономки и вместо отпуска ушел в море. Это у нас сплошь и рядом. Вместо отпуска опять в море.

Я написал рассказик «Шизофрения». Там все сказано. Нельзя издеваться над людьми. Люди после автономки неадекватны.

Американцам это давно ясно, нашим – нет. У них два экипажа (основной и ремонтный), у нас один – бессменный. А техника – у них ремонт сразу, а у нас– как получится. Не продлить ли компрессору ресурс, а то он у него уже вышел? Пошли и продлили. Зипа нет, ремонт на бумаге.

Американцы ходят по 56 суток, наши – 78–80—90.

Я ходил по 90 суток и по две в году, и всегда после автономки нас сразу же гнали опять в море суток на 10. Это как?

Медики всего мира установили предел адекватности. И установили они его давно. 56 суток. Все. Приехали.

Американцы соблюдают это свято (страховка), нашим – плевать.

Сколько раз было: в море после автономки режимы рваные, не спишь по трое суток, хватанул свежего воздуха, и организм в ауте. Вхожу в центральный (мы в надводном), а там все спят. Абсолютно все. Спит старпом, спит вахтенный ЦП, спит БИУС, спит даже боцман на рулях. Вахтенный офицер с сигнальщиком на мостике, и все – остальные в отрубе.

И спят они так, что не растолкать.

Я сам несколько раз так выключался. Понимаешь, что надо встать, а руки-ноги не хотят. Никак не заставить себя принять вертикальное положение. Упал на стол грудью, и все. И вот начинаешь сам себя мотать по столу – никак не встать, опять упал. Еще попытка – никак. Встаешь с десятого раза – голова ватная, ничего не понимает.

Вот вам свежий воздух.

Вот вам 90 суток автономки дважды в год.

Вот такая у нас адекватность в конце похода.

Так что что там сделали в первом на «Курске» после трех суток без сна да после автономки в 78 суток – это никто не знает.

Как мы себя уничтожим, так никто нас не уничтожит.

А в диверсию верить можно, конечно. Только лучше бы сначала шизофрению исключить, о которой я уже устал говорить…

* * *

«К 13 часам 12 августа в девятом отсеке собралось двадцать три человека».

Откуда эта цифра взялась? Автор там присутствовал? Остановились часы на руке? На чьей руке? Много ли таких рук? Часы были с датой, мол, не забудьте, что 13.00 относится именно к 12 августа?

А откуда потом взялась цифра 19 часов? Откуда такая уверенность?

Уж очень нашему государству и всем, кто с ним, хочется, чтоб оно, государство, было здесь ни при чем. 6–8 часов, знаете ли, ничего нельзя было поделать.

Чушь все это. Они сами себе противоречат. Начнем по порядку.

«Из всех отсеков АПЛ девятый – самый маленький по размеру. В техническом описании он так и зовется: кормовой отсек-убежище».

Не такой он и маленький, всяко свободный объем более 200 кубов (сейчас под руками нет описания всех свободных объемов с 6-го по 9-й, но я найду их). Даже если принять то, что все 23 человека сразу же сгрудились в 9-м и никуда дальше не двигались (в чем я очень сомневаюсь, потому как для живучести надо осматривать все отсеки с 6-го по 9-й, а это значит, что народ ходил туда-сюда и переборочные двери не были постоянно задраены) и при этом все они не особенно волновались, то снижением кислорода даже с 21 процента до 15 процентов (когда стоило бы снарядить РДУ), а это 12 кубометров кислорода, они занимались бы более чем через 20 часов, из расчета потребления каждым в спокойном состоянии до 25 литров кислорода в час.

А если хочется снижения до 12 процентов, то это 30 часов дыхания, сгрудившись всем в 9-м.

Но полноте, сидеть в 9-м в количестве 23 человек и при этом снаряжать РДУ? Почему все время хотят представить этих ребят какими-то недоумками?

Раз говорят о перекличках личного состава в 13 и 15 часов, то это означает, что не собирались они сиднем сидеть в 9-м. Наоборот, все были расписаны по вахтам, каждый в своем отсеке, и в определенное время (13 и 15) собирались не только на перекличку, но и на доклад об обстановке. Вот это похоже на правду. То есть люди свободно, насколько это возможно в темноте, при фонариках, ходили между отсеками. А это значит, что газовый состав воздуха во всех отсеках был одинаков.

В подобных условиях главное установить такой режим существования, который бы не очень отличался от обычного. Какой это режим? Вахты. Люди должны быть заняты. Надо следить за наличием воды в трюме, за переборками, за давлением и температурой в отсеке. Надо, наконец, круглосуточно стучать, пытаясь установить связь с внешним миром. Разбей людей на вахты, установи порядок докладов, и они успокоятся, о чем и будет свидетельствовать наличие в крови гликогена, а он у них был выше нормы.

Паники не было.

По поводу того, что всем пришлось надеть утеплители. Не знаю, что под «утеплителем» тут понимается. Видимо, СГП – специальный гидрокостюм подводника. И его они надели через 6–8 часов после взрыва? Позволю себе усомниться.

Что такое кормовые отсеки? Это реакторный, турбинные отсеки и 9-й отсек.

«Курск» перед трагедией готовится к торпедной стрельбе, это значит, что введены оба реактора. Они на мощности не менее 20 процентов каждый. И тут происходит взрыв. Падает АЗ (аварийная защита реактора) обоих бортов, гаснет свет. Реакторы не охлаждаются по-штатному. Что происходит с температурой? Она взлетает. Если компенсирующая решетка в этот момент каким-то образом пойдет вверх, то впору говорить о тепловом взрыве. Температура в реакторной может достигать 100 и более градусов. Сауна. И в этой сауне, когда все железо буквально имеет температуру 100 градусов, надо еще реактор вручную заглушить. Спецтрюмные этот трюк называют «поставить на концевики». Народ провозится примерно час, потому что больно температура высокая.

Я думаю, что они заглушили реактор. Не враги же они ни себе, ни остальному человечеству.

Что происходит с реактором? Если по-штатному реакторы остывают как минимум сутки, то здесь они будут остывать как минимум двое суток.

То есть переборка реакторного отсека минимум двое суток работает, как хорошая батарея.

В море турбинные отсеки при работе обоих реакторов имеют температуру: в нижнем помещении до 55 градусов, в верхнем – до 45. Самый прохладный в корме 9-й отсек – до 30 градусов.

К чему я все это говорю? А вот к чему. Минимум двое суток им утепляться не надо было. И так очень тепло от остывающего реактора, и значит, если их нашли в СГП, то они его надели на 3–4 сутки после катастрофы, а не через 6–8 часов.

И еще: здесь говорится, что к 15 часам Колесников писал уже в темноте.

Опять хочу спросить: каких суток?

Аварийные фонари (по два на отсек) рассчитаны на 48 часов непрерывной работы. С 6-го по 9-й отсек их можно насобирать аж 8 штук. Даже если половина из них не работает, то остается 4 штуки.

Теперь самое главное. Что это такое: «К вечеру (12 августа) в отсеке стало ощущаться кислородное голодание, и было решено зарядить РДУ свежими пластинами регенерации».

Для начала: кислородное голодание никак не ощущается. Это вам любой медик с трехклассным образованием скажет. При снижении до 12 процентов кислорода в отсеке человек может просто потерять сознание. А может и не потерять.

У меня в автономке люди часами сидели в курилке и курили. Их оттуда было не выгнать. Концентрация кислорода там была меньше чем 15 процентов, потому что кислородный прибор ее не мог замерить, а минимум, что он может – это 15 процентов. Так там у них было ниже этой цифры. Спичка не загоралась, прикуривали от сигарет, друг от друга.

И все чувствовали себя чудесно. Я их палкой оттуда гнал.

Теперь вернемся к кормовым отсекам. Кислородная установка (мое заведование) в море работает в штатном режиме, обеспечивая в корме содержание кислорода 21–23 процента. Поскольку в корме обычно народа мало (большую часть времени два человека на отсек), то концентрация кислорода там традиционно высокая – до 23. Если выключить установку и нагнать народу (23 человека) в корму, то они будут съедать по 1 проценту в сутки. Это проверено, и не один раз. Через сколько суток они дойдут до такой жизни, что захотят снарядить РДУ? Ну? Будем заниматься арифметикой?

Да! Мне говорили из «Рубина» люди, что в 9-м отсеке возник пожар. Почему он возник? И тут начинаются фантазии: они (это эти ребята) начали снаряжать РДУ (?), стоя в воде (?), в которой плавало масло (?).

То есть из них опять делают идиотов, а потом говорят: «Снимем перед ними шапки, они герои».

Да не снаряжает никто РДУ, стоя в воде, в которой плавает масло. Исключено.

Конечно, в какой-то момент, наверное, произошел пожар, может быть, даже объемный, но то, что он произошел в 19 часов 12 августа – это я сомневаюсь.

Мне опять-таки очень интересно, как удалось так точно установить время их гибели?

Медики устанавливают время смерти, и то очень приблизительно, по времени остывания мозга.

Или по каким-то косвенным свидетельствам. Какие это свидетельства, будьте любезны, приведите!

Покраснение кожных покровов от воздействия угарного газа? Нет, уверяю вас.

«Характерное похрустывание при нажатии на грудь, так называемое явление крепитации»? Нет.

Что еще? Откуда эти цифры 6–8 часов?

Да за это время ничего не успеть. Надо осмотреть отсеки, найти средства защиты, регенерации, воды и пищи, все стащить в одно место, распределить вахты, выстроить логику своих действий, стучать, наконец, надо.

И потом, ладно, решили выходить в 19 часов.

Опять идиотия. Кто выходит из лодки под вечер, даже если это в августе, и на Севере все еще полярный день? На что выходящие рассчитывают? На то, что они выйдут и будут там всю ночь поплавками плавать? А переохлаждение? А декомпрессия? Они всплывают, и их подхватывают и тут же сажают на декомпрессию. Вот тогда есть смысл выходить. Зачем выходить просто так? Что их, в шею гонят?

Мое глубокое убеждение: они решили выходить самостоятельно тогда, когда с ними установили связь.

Об этих стуках уже поэму можно писать. О них говорили все и везде. Сначала говорили, что они «технологические» (пусть мне объяснит кто-нибудь, что под этим следует понимать), потом говорили, что это «иностранная лодка подает сигнал бедствия» (какая иностранная?), потом – «стуки SOS с надводного (?) корабля» (а это я вообще не понимаю, что такое).

Говорили много чего.

А связь с ними установили, и это есть в материалах следствия.

Они решили выходить тогда, когда они поняли, что их никто не спасает.

Это произошло на четвертые сутки.

Был пожар? Теперь стало ясно, что был.

Этот пожар и помешал им выйти.

Они обязательно вышли бы. Верю в это.

В конце концов, крышку люка можно воздухом сорвать. И это известно.

Если мне не изменяет память, то он 804 мм диаметром.

То есть радиус чуть больше 40 см.

Площадь легко вычислить – 3,14 надо умножить на квадрат радиуса.

Получается 5024 кв. см.

Это значит, что если растянуть тубус и подготовить люк так, чтоб его удерживало только внешнее давление воды, одеться во все для выхода, а потом сгрудиться вокруг люка и дать в отсек ВСД (от пневмоинструмента), то при превышении давления над забортным на 1 атмосферу усилие на крышку люка достигнет пяти тонн. Его сорвет, даже если он заклинил.

После этого можно выходить, подныривая под тубус со всех сторон. Время выхода 23 человек – 2–3 минуты.

* * *

Я обвиняю командование в непрофессионализме. Оно по ту сторону системы, которая в данном случае против подводников, которых в свое время не отобрали как следует, почти ничему не научили, потом сунули на лодку, не давая спать, а потом утопили и теперь всем пытаются всеми средствами доказать, что и не успели бы их спасти, потому как они умерли до того, как их спасать собрались.

Вот это мерзость.

Я против мерзости.

* * *

А мне понравилось выступление нашего министра обороны в Америке, когда он отверг все обвинения в том, что мы поставляем Сирии переносные зенитные ракетные комплексы (ПЗРК). И говорил он не на том языке, на котором его в младенчестве, отшлепав, ставили в детском садике в угол. Нет! Он говорил на другом языке. Он говорил на том языке, который он так здорово учил в школе и далее – он говорил на английском языке.

Правда, на некоторое время это напомнило мне 70-е годы прошлого столетия, когда какой-нибудь чрезвычайный и полномочный посол республики, скажем Нганга, совершенно по-русски обращался с новогодними поздравлениями к советскому народу, но потом я отмел подобные размышления как недостойные.

Конечно, дыма без огня не бывает, и ребята из ЦРУ едят американский хлеб с гораздо большей отдачей, чем те орлы из родственного им подразделения, которые сидят у нас теперь в каждой фирме и смотрят на все происходящее стекленеющим взглядом замерзающей рогатой жабы.

Что-то они такое нашли, эти цереушники. Чтото обнаружили. Какие-то нестыковки, которые так блестяще и объяснил наш министр.

Естественно, мое воображение поначалу уже нарисовало было картину, как какая-то контора, например «Байкал тревел», поставила за рубеж, к примеру, в Арабистан, металлолом в ящиках из-под переносных зенитных ракетных комплексов. А те взяли да и собрали из него что-то, что теперь сшибает где-то американские вертолеты. Но потом я эту картину в своем сознании стер.

А все благодаря выступлению нашего министра. Убедил он меня. По-английски.

* * *

Тут я как-то был приглашен на вручение премии имени «Андрея Первозванного».

(Вроде ничего не перепутал, именно так: премия имени «Андрея Первозванного»).

Так вот, история такова: существуют целых два фонда – «Фонд национальной славы России» и «Фонд имени всехвального апостола Андрея Первозванного» (только бы слова не переставить).

И вот такое дело, и фонды, руководимые одним и тем же лицом, и учредили эту премию. Почему фондов два и руководятся они одним и тем же лицом, я не очень понимаю, но в попечителях у них состоят все действующие министры (и министр обороны в том числе).

Я, как только услышал об этом обстоятельстве, так и успокоился, потому что меня всегда необычайно успокаивает, когда где-либо наш министр обороны участвует, потому что там, где наш министр, там все ловко, гладко, дивно, чудно (ударение на первом слоге).

А кроме того, там еще и других министров пруд пруди, так что все просто замечательно.

А пригласили меня из Питера, где нас (36 человек военных ветеранов, то бишь целый вагон) привезли в Москву и поместили (все 36, за исключением двух женщин) в одном номере гостиницы «Россия», чтоб мы там отдохнули после дороги и вещи бросили.

Мы и отдохнули. Я немедленно уехал к знакомым, а остальные легли валетом на одну-единственную кровать, чтоб с дороги поспать.

А в 17.00 надо было опять в этом номере оказаться, потому что потом нас автобусом должны были повезти во дворец (при Кремле), где все это и должно происходить.

Перед дворцом нас проверяли так, что я порадовался за наши спецслужбы.

Здорово проверяли, шаря металлоискателем, так что ни одного непроверенного участка на моем теле просто не осталось.

Потом пошли в фойе, где и разделись, чтоб еще полтора часа по нему шляться и на все вокруг глазеть.

Теперь я вам расскажу о премии.

Она представляет собой почти полное подобие главного ордена страны и выполнена в виде звезды, кажется, с бриллиантами, на голубой ленте.

Вручают ее за «Веру и Верность».

Вручение происходит следующим образом: все садятся в зале, на сцене появляются руководители, играет музыка и все начинается. Объявляется очередной номинант, он восходит под аплодисменты на сцену, где ему все и прикалывают, а потом в честь него поют или же пляшут артисты.

Вот такая процедура.

И нас из Питера пригласили не только для такого участия, но и чтоб мы потом на банкете бокалы подняли.

И участвовали мы изо всех сил – то есть аплодировали и иногда вставали.

Например, вручали это дело Пахмутовой, а я ее люблю, потому и с удовольствием встал.

Остальных я люблю меньше, и поэтому вставал я уже с меньшим удовольствием.

Хотя люди, видимо, достойные – как минимум два генерала, бывший министр Чазов, конструктор, медсестра с войны, патриарх и еще кто-то.

И всем за семьдесят лет. То есть в точности оценить веру и верность удается только к этому возрасту. И тут я подумал: как все-таки все правильно устроено. Действительно, что остается человеку к семидесяти годам собственной жизни, как не сохранять веру и верность?

Надежд на измену мало, так что самое время для наград.

Из этих моих размышлений меня вывело следующее: голос ведущего зазвучал как-то особенно торжественно:

«А теперь (торжественно, с паузой)… премия вручается (еще торжественней, с паузой)…

Владимиру… Владимировичу… Путину!!!»

Аплодисменты! Аплодисменты! Аплодисменты! Все встают! Волнами по залу! Опять аплодисменты!

Я оглянулся вокруг. Не встал только я и еще двое. Они демонстративно сложили руки на груди.

Я руки не сложил – чего их складывать.

Понимаете, если б я до сих пор служил во флоте, то появление Владимира Владимировича в зале как верховного главнокомандующего сопровождалось бы вставанием со своих мест по стойке «смирно». Перед этим подавалась бы команда: «Товарищи офицеры!»

А так как такой команды не было, то и чего вставать?

И потом – он же так и не появился.

Народ еще поаплодировал, поаплодировал и потихоньку сел, а ведущий зачитал от Владимира Владимировича приветственные слова, мол, я рад и все такое.

После этого я подумал о том, что для Владимира Владимировича при награждении, видимо, сделали исключение: не стали доводить дело до семидесяти лет – и так все ясно, что с «верой и верностью» у него полный порядок.

А потом был банкет, где мы подняли бокалы, и были тосты «за Фонд!», «за Россию!».

После тоста «за Россию!» я подумал о том, что бомжи, избы, грязь и попрошайки – это, в общем-то, тоже Россия, за которую только что выпили.

А потом все засобирались на поезд, так что быстренько подняли еще разик бокалы и похватали закуску со столов.

Торопливая вонь вокзала встретила нас жадно, как всегда, приняла и проводила до вагона, а по дороге в Питер ветераны, разгорячившись от увиденного и услышанного, все никак не могли успокоиться и прийти в себя, и все говорили, говорили, и все пили коньяк, пили…

* * *

Романом мы назвали «Кота» в самый последний день.

Редактор Коля сказал: «Коту» надо жанр обозначить». – «Пиши: эпопея». – «Напишем «роман», не повесть же».

Так «Кот» стал романом. Он одно сплошное веселое издевательство и надувательство. Даже определение– роман – насмешка над жанром. И размещено оно прямо под наглой рожей кота. Иногда я слышал, что он рыжий. Реже говорят, что он пушистый. Хотя ни о цвете, ни о пышности оперенья нигде ничего не сказано.

Писал я его с черного гладкого кота, которого действительно зовут Бася.

В жизни он терпеть не может людей.

В книге – это философ и художник.

Его копирайт на рисунки мы поместили в книге.

Рисовать на полях придумал Коля.

Точнее, я и раньше рисовал, и Коля предложил: а не издать ли нам «Кота» с рисунками? «Видишь ли, – сказал умный Коля, – текст очень плотный, надо его еще разбавить».

Мы и раньше разбавляли.

(Это разбавление у меня еще с «Бегемота», а до того – с «Фонтанной части».

Оно состоит в том, что я строю фразу не горизонтально, а вертикально – и это лично мое открытие).

Так на полях появились рисунки. Там рисунки все по тексту. Если есть лишние гениталии, то это мой поклон Рабле.

* * *

Филологи – они же слегка не в себе, и на этом простом основании считают, что ничего такого придумать нельзя.

Слово «тиск» – имеет отношение к девушкам, только они должны быть обязательно невинны до седьмого дня от Ивана Купала.

* * *

Ожидаю от этой жизни только веселья, потому что только мне стоит начать относиться к этому миру серьезно, как он – бах! – и в лучшем случае перестает существовать.

В худшем случае перестаешь существовать ты, но до этого дело, слава Богу, пока не дошло.

И потом, никто еще мне не доказал, что все вокруг не одна только видимость, одна только кажимость и ничего более.

Так что лучше миру строить глазки – ага, противный, я-то знаю, что ты мне только мерещишься!

* * *

Да, я знаю о гибели линкора «Новороссийск» и о том, что благодаря примитивной звукоподводной связи (гидрофон спускали с борта баркаса) устанавливалось число человек в помещениях, их состояние и осуществлялось руководство.

С «Курском» такого не случилось. Видно, не нашлось ни гидрофона, ни баркаса.

Что ж тут странного?

А что К. сказал 15-го, что в случае чего «Курск» будут поднимать на бандажных ремнях с помощью понтонов, – это я слышал. Что тут сказать. Он, видимо, в школе не учился. Не успел. Сразу главкомом назначили.

* * *

Из аккуратного снежного бордюра, возведенного заботливой дворницкой рукой на краю тротуара, торчало замороженное собачье дерьмо – и все.

Я подумал, глядя на эту картину, что, в сущности, ничего другого не надо. Не надо никаких объяснений, заверений, планов, предложений, запросов, ответов – ничего не надо на этой почве.

На той самой почве, где все мы живем, все это лишне.

Достаточно увидеть только вот этот аккуратный бордюрчик, торчащее из него дерьмо, и все становится ясно.

* * *

Не знаю почему, но фамилию «Грызлов» все время тянет произнести с ударением на первом слоге.

* * *

Некоторых интересует: как я отношусь к передаче «Времена».

Я сказал: представьте себе большую-пребольшую свалку (мрак, смрад, крысы), в середине которой стоит красивый стол, а за ним сидят одетые в смокинги люди; перед ними тарелки, разложены вилки, ножи.

«Приступим, господа!» – говорит староста всей этой компании, и вносится блюдо, прикрытое крышкой.

Крышку снимают, и под ней – о Боже! – порезанные картонные ячеистые коробки из-под куриных яиц.

На каждой тарелке появляется по кусочку, и каждый из присутствующих торжественно втыкает в свой кусочек вилку и глубокомысленно отправляет в рот.

«Что скажете, господа?» – обращается к ним староста.

«Я думаю, – говорит первый, – это… м-м… ванильное мороженое!»

«Что вы! – говорит другой. – Это, скорее, бисквитный торт!»

И тут я замечаю, что староста задумчиво рассматривает кусок коробки на своей тарелке. Видно, там у него яйцо раздавилось, когда его из углубления доставали, потому что там видны следы желтка и остатки скорлупы.

«Вы все ошибаетесь, господа! – начинает говорить староста с некоторой улыбкой на устах. – Это не торт и не мороженое! Это… (я в этот момент внутренне вздыхаю: «Слава Богу! Хоть этот нормальный! Сейчас он им скажет про картон и про яйца!»)… это… – говорит он, – восхитительное суфле!»

* * *

Интересно, не назначат ли когда-нибудь меня на должность совести при президенте с окладом в сорок тысяч долларов?

* * *

Позвонил Женя Бунимович и спросил: «Ну, как вы там?»

«Там» – это в Питере.

Я сказал, что, судя по состоянию помойки под моими окнами, у нас все отлично.

У меня окна на кухне выходят во двор, и я каждый день вижу мусорные ящики – их там два, а вокруг них – помойку.

Так вот: всегда не хватает еще одного ящика, чтоб собрать в него всю помойку.

То есть! Один только взгляд на помойку – и я в ту же секунду понимаю, что в государстве нашем, в общем-то, все стабильно. Все на своих местах, и город управляем.

Вот если внезапно уберут помойку под моими окнами, то будет повод для беспокойства.

А так – все просто отлично!

* * *

Меня спросили насчет нового патриотического канала «Звезда».

Что я по этому поводу думаю.

Я сказал: «Представьте себе: люди воруют, воруют, воруют, а потом им вдруг начинает казаться, что все остальные недостаточно патриотичны».

* * *

Надо ли спасать подводников? И вообще, надо ли кого-то спасать? Тут может быть только два решения. Первое – не надо, второе – надо. Если побеждает первое решение, то следует так и объявить подводникам: не будут вас спасать, после чего следует всем желающим полностью овладеть секретами этой профессии заранее раздать ампулы с ядом. В этом случае расходы государства – только на яд.

Будет ли от этого у нас меньше подводников?

Не думаю.

Ведь знали же мы, что все эти средства спасения полная чушь, но в море-то мы ходили.

Всегда найдутся те, кто пойдут в море при любых обстоятельствах.

На это и расчет. Тонкий и государственный.

* * *

Да! Чуть не забыл. Есть же еще и иное решение: подводников спасать надо. А почему? Ну, там, человеколюбие и прочее, и прочее, словом, надо.

Теперь остается только уточнить: спасаем с любой глубины или только с пятидесяти метров?

А может, спасаем со ста, двухсот, трехсот, километра, пяти километров? Есть ли пределы желанию спасти?

Допустим, есть, и это триста метров.

И что? А ничего. Все равно не спасут, но зато предложится множество технических решений, что позволит нашему ВПК получать деньги.

Вообще-то яд дешевле.

* * *

Видите ли, у нас все строится не так, как нужно, а так, как может наша промышленность, поэтому, когда американцы впервые увидели то, на чем мы летаем в космос, они были поражены.

Хорошо, что они не сразу увидели то, на чем мы ходили в море, – все-таки у нас была, я не знаю, какая-то фора, что ли.

И так всегда, начиная с комбайна: сначала делаем железо, а потом в него засовываем человека.

М-да! Как только все начнут делать ровно наоборот, тогда и медленно, но верно начнем выбираться из этого дерьма.

* * *

А вообще-то я слабо понимаю, почему у нас средства спасения в основном коллективные. Индивидуальные только противогазы и эти жуткие подводницкие дыхательные аппараты (ИДА-59) 1959 года рождения.

Причем если закажешь нашей промышленности что-то новое, то они создадут точно такой же аппарат и поменяют на нем бирку – он станет 1979 года рождения.

* * *

А плотики? Вы видели когда-нибудь спасательные плотики, известные под гордым именем ПСН-10?

Значит так, в воду они попадают невероятным, чаще всего чудесным образом, после чего они сами раскрываются и с этого момента только и ждут, когда же 10 человек в них заберутся.

А перед тем как забраться, подводник, как правило, падает в ледяную воду, потом гребет в ней до плотика, потом двое держат плотик, а все остальные пытаются в него залезть (а все это не так просто, уверяю вас).

А потом, когда все забрались, их переворачивает, накрывая волной.

Мне скажут, что этого не должно случаться. Конечно, не должно, но переворачивает.

* * *

А всплывающая камера (ВСК)? Тоже для коллектива. Весь коллектив в нее забирается, закрывает нижнюю крышку вручную (усилие полторы тонны при крене лодки) и на глубине километр при ударе о грунт она отделяется от корпуса субмарины и всплывает – все живы.

Мы вам только что рассказали сказку. Такого не бывает. Должно быть, но не бывает.

То есть – яд дешевле.

* * *

Забыли про пожар. Не про мелкие возгорания в течение всего похода, а про крупные, объемные, когда если загорелось, то загорелось. Тогда побегали, побегали, потравились газами угарными – лодка утонула вместе с потравленными.

Еще раз: яд дешевле.

* * *

А колокол?

Выход из затонувшей лодки с установкой над люком спасения колокола?

Значит, пришли, встали ровно над люком как вкопанные, опустили колокол и… люк не открылся, и потом еще не встали, не так встали, не присосались, не туда присосались (вообще с присасыванием в данном конкретном случае у нас большие проблемы).

То бишь не колокол, а одна забава.

* * *

А вот есть еще эти замечательные подводные аппараты, которые тоже присасываются – и это тоже забава.

Яд все же дешевле.

* * *

Мне скажут: чего это вы так? А я скажу: да так.

Август вспоминаю, да и праздник на носу. День ВМФ.

По всем городу плакаты: «Флоту России слава!». Ну что ж слава, конечно…

* * *

«Художник должен всегда быть больше своего произведения. Ему должно не хватать слов. А когда много слов, то за ними часто холод.

Хитросплетенья всего лишь упражнения, если от мастерства, а не от души.

Душа сама великая мастерица».

Когда я написал все вышесказанное, то подумал, что хорошо бы все это приписать ну, скажем, Толстому, что ли.

* * *

Говорили с Натой о гавайском винограде. О том, что нет его. Не растет он на Гавайях. А надо бы.

А что, если привнести в их культуру виноград?

Горы есть, а винограда нет.

Безобразие.

Надо измерять температуру в течение года.

– Температуру чего? – спрашивает Ната.

– Горы.

– А я думала, ректальную.

Я посмотрел на нее внимательно.

– И ректальную тоже.

* * *

Не могу писать помногу.

Страдает магма души.

Хотя иногда как понесет, даже страшно. Спятить можно.

Написал и стал прикидывать: кому бы это приляпать.

Кажется, так мог сказать Чехов наш, Антон Палыч.

* * *

Что делать с нашим флотом в сегодняшнем его состоянии?

Да в общем-то, от задач все зависит.

То есть сначала должна быть задача. Та самая, что ставится перед флотом. Вот какая сейчас задача?

В мои годы задача была такая – борьба с мировым империализмом.

В лице Соединенных Штатов, конечно.

И под эту задачу строился флот. И эту задачу он решал худо-бедно.

А наши технические недостатки мы перекрывали удвоенным, по сравнению с супостатом, количеством лодок, а нехватку военно-морских баз восполняли количеством лодок в море, дальностью полета ракет и прочее. Были задачи – были решения.

А сегодня противник России сильно измельчал.

До уровня одного террориста на один квадратный километр.

То есть если раньше можно было стрелять по площади и не промахнуться, то сейчас, стреляя по площадям, в кого-то попасть сложно.

То бишь сегодня нужно в первую очередь поставить задачи, для решения которых понадобится флот.

Постараемся поставить их сами, не дожидаясь тех ребят, которые до сих пор никак не могут их выставить.

Первый круг задач – это задачи большие, огромные, глобальные, геополитические.

Но на сегодняшний день напоминать Америке, что она наш противник, в геополитическом плане неудобно. Это все равно что напоминать слону о существовании осы.

Если сравнивать военный бюджет России и США, то пропорция примерно такая.

Да, если слон наступит в осиное гнездо, то его могут сильно покусать, но пока он этого не сделает, он может жить совершенно спокойно и при наличии рядом осы, и в этом случае ходить он может куда захочет и делать он может все, что придет ему в его большущую голову.

Так что если задачи геополитические нам сейчас не потянуть, то остаются задачи престижа. Приятно, когда на какой-нибудь смотр в Англию или Францию придет, скажем, корабль «Москва» и будет там своим серым силуэтом напоминать о всеобщей погибели. Это очень красиво. Особенно издалека. Причем желательно никого не пускать на борт ради секретности. А секрет у нас такой: чтоб никто не догадался, что это просто силуэт. Силуэт внушает уважение, и ради уважения его стоит иметь.

То есть ради престижа, чтобы всерьез принимали, приглашали в какой-нибудь Давос или Парижский клуб.

И в этом состоит вторая задача.

Третья задача– внутренняя.

Хорошо бы запасы наши рыбные от иноземных браконьеров защитить. А то лезут и ловят, гады, нашего лосося или же там нашего краба, которого пока что не ловят, но вот-вот могут начать ловить…

Итак, если первая задача сейчас решения не имеет, вторая решается кое-как, то третья вполне нам по силам.

А главное, она еще и окупается.

Так что флот сейчас делится на две составляющие: первая – силуэты на горизонте, вторая – с риском для жизни гоняем браконьеров.

Потому что браконьеры вооружены лучше.

По крайней мере, в плане хода: сейчас пара узлов запаса у них всегда есть – если наш пограничник идет сорок восемь узлов, то у браконьера как минимум пятьдесят…

Вы спросите: а не будет ли так, что в Баренцевом море есть наши пограничники, есть норвежские браконьеры и есть норвежские боевые корабли, которые защищают норвежских браконьеров от наших пограничников?

Отвечаем: это следующий этап.

Сначала надо обеспечить наличие пограничников в нужном месте в нужное время. А уж потом будем развивать: сначала защиту этих пограничников, затем защиту тех, кто защищает пограничников, затем защиту и тех и этих, которые защищают пограничников, это все будет разрастаться, разрастаться и разрастаться. Это и будет возрождением нашего флота, о чем мы и будем говорить во всеуслышание. Но хотелось бы, чтобы при этом разрастании мы не возвращались, скажем, к мазуту. Авианосец сейчас не может быть мазутным по принципу. Идет авианосец, а за ним колонна танкеров – картина не для слабонервных. Вот этого не надо.

Если возрождать, то на основе современных технологий. Ну, там, экранопланы какие-нибудь…

Вы спросите: что же в таком случае делать с остатками Советского флота? Они же, как чемодан без ручки: и нести неудобно, и бросить жалко…

А мы вам повторим: у нас же есть задача престижа. Нужны же силуэты на горизонте. Выполнять задачу «силуэта на горизонте» им вполне под силу.

То есть настоящий, боевой флот надо строить заново?

Конечно. Строить заново нужно, потому что он уже сгнил, как оставленные на обочине на пять лет «Жигули». Подходишь к ним, заводишь, а они не заводятся. Потому что заводилка уже отсутствует. Эту задачу престижа ведь можно назвать задачей помощи временщикам. Как тем временщикам, что уже наворовали, но еще не сбежали, а потому не хотят, чтобы их попросили из Парижского клуба или из Давоса, так и тем временщикам, кто вчера служил на Советском флоте, а завтра будет служить на новом Российском. Им же тоже надо сейчас где-то служить, чтобы не терять навыки. Для этого и нужен тот флот, что сейчас существует в виде ведра болтов с гайками: подойти к берегу, стать гордым силуэтом на рейде и на борт никого не пускать: секрет! Секрет то, что это – просто силуэт.

То есть, иными словами, начинать капитальный ремонт Российского флота нужно не с головы, с которой гниет любая рыба, а с хвоста: с мелких пограничных кораблей?

Начинать надо с людей. И с экономики. Будут задачи для кораблей крупнее пограничных сторожевиков – будут корабли. Если ты рачительный хозяин, то тебе, естественно, за меньшие деньги хочется сделать сказку. Но если ты действительно рачительный хозяин, то и сказка будет поначалу маленькая. Но сказка. Допустим, ты скажешь: «Мы принимаем новую программу. У нас будут очень маленькие подлодки». И начнешь строить лодки ну очень маленькие. Пусть даже сначала эбонитовые: на шкаф ставить.

А потом – все больше, больше, но такие, чтоб никто не обнаружил. Чтоб один, два, пять, двадцать пять человек экипаж. Но чтоб она могла куда угодно прийти и всем там угрожать. А уже затем, постепенно, можно вновь дойти до плавающего сарая, плавающей горы… А можно и не доходить – все зависит от того, какие появятся задачи. Но начинать сразу с горы – надорвешься.

Впрочем, это нормально.

Флот России уже много раз погибал безвозвратно. Сначала при Анне Иоанновне, потом при Цусиме… Погиб флот при Цусиме, а к Первой мировой войне в нужном месте были построены нужные корабли, причем достаточно по тому времени современные, и воевали неплохо… Потом – Великая Революция, опять все гибнет и все строят заново, потом Великая Отечественная, опять потери, опять строительство… Это нормально. Все при деле. Никто не в обиде. Никто не в обиде, когда он гибнет, никто не в обиде, когда его вновь возрождают.

Так что какой нам нужен флот – это жизнь покажет. Она же все равно умнее всех конструкторских бюро и представителей военной приемки или всех разрабатывающих военную стратегию. Она все равно богаче. К примеру, взрывает кто-либо метро где-нибудь в Англии, и сразу появляются новые задачи. Англичане прозревают, все остальные тоже вместе с ними, и все бегут строить, ну, скажем, подслушивающие устройства, способные подслушать переговоры террористов еще в материнской утробе.

Начните с малого. Но сделайте это малое уникальным. И людей подберите уникальных. Скажем, чтобы тот же пограничник, уходя в море, знал, что на берегу его ждет хорошее жилье, чтобы он знал, что при увольнении в запас после десяти лет пограничной службы его ждет приличная пенсия и замечательная квартира. Причем не у береговой черты. Что у него вахтовый метод: то есть его семья здесь не живет, а живет, скажем, в Подмосковье, рядом с учебным центром, где он готовится к охране морских рубежей.

Кстати говоря, гораздо легче людей возить туда вахтовым методом, чем развивать у черта на куличках всю инфраструктуру. Отработал задачи в учебном центре на тренажерах, полетел нести вахту на границе. На границе задачи выполнил, полетел обратно в учебный центр – учиться на основе каких-то новых тактических вариантов, появившихся за это время.

Весь мир уже давно «пляшет от человека».

Если человек садится в трактор, то он не должен в нем уставать: ведь при этом теряется его работоспособность. Если хотите повысить производительность труда, то есть в данном случае боеспособность, то сделайте так, чтобы человек выл от восторга оттого, что он попал на корабль! А не выл, как собака, оттого, что он попал куда-нибудь на остров Русский, где можно сдохнуть. Чтобы он был счастлив оттого, что вот оно море, вот они волны, а вот он браконьер, которого он сейчас разбабахает в дым. Надо поменять само отношение: у нас всегда сперва железо, а где-то там, под железом, человек. А надо наоборот: чтобы на флот шли не последние двоечники, которые в училище подались, чтоб от армии откосить, а люди, которым хочется служить. Которым нравится ходить в море. Ведь все люди – разные. И среди них всегда можно найти таких, которым нравится скакать по волнам, летать по небу, прыгать оттуда с парашютом. И их очень много! Надо просто сделать так, что бы они знали, что, скажем, пограничник вот здесь будет получать… Ну много! Не надо, чтобы этих пограничников здесь была тысяча. Пусть будет пятьсот. Но – хороших. А то: у меня есть поле арбузов, но они все гнилые. Зачем оно мне? А если у меня один арбуз, но хороший, я и съем его с удовольствием.

Флот – это не железо.

Флот – это люди. А если иначе – это не флот.

* * *

Мне на день рождения подарили чайные чашки. У меня родственники все мои чашки переколотили. Поэтому я объявил этот год годом «Чайной Чашки». Чтоб все дарили. Прошлый год был годом «Носка». У меня кончились носки, и поэтому я объявил год годом «Носка», и мне все дарили носки. Самому-то все никак не купить, а тут нанесли – в жизни не переносить. Это очень удобно. А до этого был год «Лезвий» и год «Трусов».

Смех – враг секса. Я вчера это выяснил, общаясь с женой. Если женщину смешить, то она уже ничего не хочет. Да и сам ты ничего не хочешь. Так что успешно размножаются только угрюмые люди. А веселые размножаются только с превеликого отчаяния.

Пример – я. Столько времени – и один детеныш. А все потому, что хохочу.

* * *

На Балтике подорвано и затонуло несколько судов со снарядами. С ипритом.

Ими пытались забросать Ленинград в блокаду.

Оболочка снарядов сгнила, но иприт очень плохо разлагается водой, а посему в боевом состоянии. Лучшее, на мой взгляд, одевать такие суда в бетонные саркофаги. Доставать и дегазировать – очень дорого. А так забетонировал, и пролежит еще тысячу лет. В химии главное правило: не тревожь.

На Ладоге есть островок, где во времена Берии испытывали радиоактивное оружие. Идея такая: взрывается бомба, начиненная короткоживущими радиоизотопами, и все вокруг дохнут от лучевого поражения. А то, что существуют еще и долгоживущие, никого не волновало. Островок до сих пор закрыт. Уровни радиации там ух какие. Там правильно решили: не тревожить. Само сдохнет. То же и с ипритом. Забетонировать и не вытаскивать монстра.

* * *

Залотуха попросил расписать ему приготовление, выход в море и ракетную атаку. Это ему нужно для сценария. Я расписал.

Приготовление к выходу в море

На корабле объявляется боевая тревога. В центральном по каштану старпом: «Боевая тревога!» Отсеки докладывают о готовности: «Первый к бою готов! Присутствуют все!» – «Десятый к бою готов!..» Опрос идет первый—десятый, второй—девятым и т. д., потом докладывают рубки.

«Корабль экстренно к бою и походу приготовить!» В каждом отсеке включаются приборы, прогреваются механизмы,

«Осмотреть кабельные трассы, системы ВВД, гидравлики, забортной воды, фильтры ФМТ-200Г». Доклад по этой команде в той же последовательности, что и прошлые доклады: «В первом по местам стоят к осмотру кабельных трасс, систем ВВД… и т. д.».

Через 10 минут опрос отсеков и их доклад: «В первом осмотрены кабельные трассы…»

В это время поднимаются выдвижные антенны. Это красивое зрелище.

Готовятся к провороту обе линии валов. Центральный: «Проворачиваются обе линии валов. От линии валов отойти!»

Объединяется запас ВВД. Центральный: «Переключается система ВВД. Отойти от перемычек!» Бах! Трах! – удары, шипение воздуха.

Центральный: «Продуваются цистерны главного балласта!» Проверяется закрытие клапанов вентиляции, открываются первые и вторые запоры (кингстоны) ЦГБ, подается воздух, и он вырывается с шумом, с ударом на поверхность, у борта возникают фонтаны воды. Красиво.

«По местам стоять к проверке прочного корпуса на герметичность!» Центральный собирает доклады, потом подает сигналы звонком и голосом: «ЦДП! Открыть переборочные захлопки по вытяжной! Открыть первый и второй запоры!» Задраивается верхний рубочный люк. «Задраен верхний рубочный люк!» Два звонка. «Пустить вытяжной!» Пускается вытяжной вентилятор, снимается давление воздуха в лодке, потом закрывается второй запор, стоп-вентилятор, закрывается первый запор, открывается второй. Слушать в отсеках. Вахтенные в отсеках следят за тем, возрастает давление или нет, и докладывают в центральный по очереди.

«Подводная лодка герметична! Сравнивается давление по вдувной! Отбой боевой тревоги. Готовность два. От мест по боевой тревоге отойти, командирам подразделений доложить о готовности к выходу в море!» Командиры БЧ прибывают в центральный и докладывают старпому: «БЧ один личсоставом укомплектован полностью. К выходу в море готов!»

Выход

«Швартовым командам приготовиться к выходу наверх! Форма одежды РБ, спасательный жилет!» Они готовятся и выходят. Открывается вахта вахтенного офицера на мостике, подходят буксиры, на корабль прибывает командир, ему докладывает старпом о готовности, играется боевая тревога.

«По местам стоять, со швартовных сниматься! Отдать носовой! Отдать кормовой!» Поехали.

Буксиры отжимают лодку от пирса, у нее работает винт. Они с боков прилипают к ней и ведут ее на выход из бухты. В момент выхода из горла бухты: «По местам стоять, узкость проходить!»

Прошли. Буксиры отстают. Дальше лодка идет сама в надводном положении.

В точке погружения: «Приготовиться к погружению!»

Заполняются ЦГБ, кроме средней. «Принят главный балласт, кроме средней! Слушать в отсеках!» Лодка погружается по рубку. Все покидают рубку. Последним в лодку сходит командир. Он задраивает верхний рубочный люк (после него старшина команды трюмных проверяет закрытие).

«Задраен верхний рубочный люк! Перейти на таблицы подводного хода!»

«Погружаемся на глубину тридцать метров! Осмотреться отсеках!» Доклад.

«Боевая готовность два! Первой смене заступить!» Заступление, доклад.

«От мест отойти!» Лодка под водой следует в заданный квадрат.

Ракетная атака

Центральный: «Готовность к старту один час. Центральному посту готовность номер один». Ракетчики готовятся, готовятся РТС, акустики («БИП, акустики. Горизонт чист» – периодический доклад), БЧ-5 удифферентовывает лодку. «Всплываем на глубину сорок метров, слушать в отсеках!» Лодка подвсплывает. В это время активная подготовка ракетчиков и всего центрального. Доклады звучат красиво, но неподготовленному человеку они ничего не скажут. Это птичий фон.

«Боевая тревога! По местам стоять к всплытию на сеанс связи, определение места!» Лодка всплывает на семнадцать метров. «Глубина семнадцать метров! Осмотреться в отсеках!» Начинается сеанс связи. Связист: «Товарищ командир! В наш адрес идет персональное… сигнал (например, «Сталактит»)».

«Боевая тревога! Ракетная атака! Погружаемся на глубину сорок один метр (старт подводный)». Опять птичий фон центрального. Команды совершенно ни о чем не говорят неподготовленному человеку. Подготовка к старту завершена. Последний доклад ракетчиков: «БЧ-2 к старту готов!»

«Старт!» (командир БЧ-2 репетует своим «Старт!»)

Через полсекунды: «Стартует первая!» Еще полсекунды: «Стартует вторая!» И т. д. до четвертой. В серии по четыре ракеты. Может быть по восемь.

«Ракеты первой серии стартовали». Лодка погружается глубже, уходит.

* * *

Собрались старички из нашего отдела. Отдела регенерации и очистки Первого Института (институт ВМФ). Вспоминали. Мы накрыли для них стол, а они говорили, говорили, говорили. Валентин Николаевич Пероцкий отвел меня в сторону и сказал: «Я твои «72 метра» на столе держу. (Пероцкий попал в отдел к химикам давным-давно. Он из механиков. Прекрасно знает водолазное дело. Организовывал тренировки, спуски под воду.) Эта история меня за сердце взяла и не отпускает. Я всю ночь потом не спал. Все вспоминал. Вот это подныривание. У нас здоровенные мужики не могли решиться поднырнуть под тубус. А потом все тренировки сняли. А они так важны были. Психологически. Очень важны. А у тебя там здорово. Из отсека в отсек. И каждый раз не знаешь, найдешь ли там воздушную подушку. Я и сам погружался и доставал. Люди ведь с ума сходят, пока там сидят. И потом, здорово. Сильно. И технически все безукоризненно. Они же у тебя не спаслись».

Я ему сказал, что не все понимают, что они не спаслись. «Да, это трудно понять. Это через себя надо пропустить».

Потом говорили о том о сем, шутили. Я люблю этих стариков.

* * *

Вольных люблю. Я сам вольный. Это слово соперничает с «довольный». То есть «вольный», но «до». Вольный с пределом. Я – вольный без предела. И это меня пьянит.

* * *

Недавно близкие мне сделали подарок. Они подарили трусы.

Я их случайно надел. Этот невод для гонад доходит мне ровно до подмышек. А в тесных джинсах он скручивается и превращается в то, что я называю «тамбу-ламбу». Ты уже смеешься?

* * *

Генерал Кожемякин однажды сказал: «Родине служить нужно. И это у нас не отнять!»

А я и не знаю, что к этому добавить.

Долг, на мой взгляд, это нечто, передаваемое матерью своему ребенку уже при зачатии. Что-то вроде СПИДа.

И в появлении этого «что-то» в организме матери повинно, скорее всего, государство.

Иначе не объяснить тот жар, с которым оно, государство, отстаивает у граждан свои права на слово «долг».

* * *

О монетизации льгот.

Монетизация – это, судя по всему, превращение льгот в монеты.

Монеты у нас все невеликим достоинством – максимум десятка. То есть льготы превращаются в невеликие деньги.

Люди неожиданно поняли, что к ним в карман залезают.

У карманников это считается потерей профессионализма.

* * *

«Надо контролировать свои следы! – говорил генерал Кожемякин на собрании офицеров. – Уверен! Они приведут нас или в наше дремучее прошлое, или же в не менее дремучее будущее!»

Я давал интервью РЕН-ТВ по поводу ненормативной лексики в моих произведениях.

Надо было защитить мат, как единственное наше непроходящее национальное достояние.

Я сказал, что у русских существует два языка. Один – на котором говорят, и другой – на котором все время хотят говорить.

Я сказал, что русский язык– язык молодой, и потому он все еще в движении.

Он очень необязательный.

Вот, например, английский язык – на первом месте подлежащее, потом сказуемое, далее обстоятельство места и прочее.

В русском все может быть не так, не на тех местах, и подлежащее может стоять в конце, а глагола может вообще не быть, и роль сказуемого выполняет не поймешь что. Отсюда и недоумение, необязательность.

То есть при длительном пользовании русским языком у общающихся возникает усталость, и они начинают полагать, что раз уж они поговорили о деле и ощутили после этого некоторое недомогание, то его – то дело – можно и вообще не делать, потому как разговор о деле – это уже само то самое дело и есть.

То есть ответственных не найти.

То есть нужен еще один язык – более конкретный.

Это язык мата. Потому что если уж тебя послали, то не возникает сомнений в том, куда следует направить свои стопы.

Можно, конечно, запретить мат, но у нас он выполняет роль предохранительного клапана.

Хотите лишиться клапана, чтоб все тут взлетело к едрене матери?

Правильный ответ: нет.

Тогда терпите.

* * *

Я могу плыть в море несколько часов. Лишь бы вода была теплая.

Через час плавания получается хороший гребок и скольжение.

С водой не надо сражаться. Надо просто ловить ее дыхание.

Усталости в воде нет.

Через четыре часа плавания начинает казаться, что так плыть можно вечно, а еще начинает казаться, что можно вообще не дышать, и сначала ты дышишь на два гребка, а потом тебе хватает этого воздуха на четыре гребка; а руки и ноги ты видишь вроде бы со стороны. Ты замечаешь, как они здорово устроены, и работают, как весла, словно деревянные.

И в то же время тело твое изгибается в такт воде.

Волна в море всегда есть. Пусть даже небольшая, только зыбь.

Но эта зыбь с берега, а в воде она до полуметра. И все равно плывешь, справляясь с волной.

Меня как-то спрашивали: «А сколько вы проплаваете?»

На что я отвечал: «Ну, я уплываю часа на четыре. То есть от завтрака и до обеда!» – «Это понятно, но сколько же это километров?» – «Километров? Я плаваю от мыса до мыса!»

В море с километрами трудновато. Все зависит от самого моря. Если на море полный штиль, можно делать по четыре километра в час, а если зыбь, то по ветру можно идти со скоростью три с половиной, а против ветра – не более двух с половиной. Так что километры никто не считает. Считают время. За четыре часа десять километров – значит, был ветер, и все время пришлось идти против него. А если за то же время прошел шестнадцать километров – это значит, что был штиль.

За те четыре часа, что проводишь в море, совершенно немеет язык.

В рот при вдохе и выдохе все равно попадает соленая вода, вот она и творит с языком чудеса.

А еще при выходе из воды надо бы вспомнить, что надо опираться на всю ступню, а то ты, как русалочка, норовишь встать на цыпочки.

И еще хорошо бы какое-то время перед выходом поплавать брассом. То есть все время ты плыл кролем, и ноги и руки у тебя привыкли только к этому движению и совершенно разучились сгибаться.

Так что надо бы их немного посгибать.

Вышел на берег, усталости нет. Она появится потом. Только лег на спину, как она – тут как тут – навалится, рук не поднять.

Поэтому после дистанции лучше бы побродить с часик, успокоиться.

А судорога если тебя схватила, то лучше бы о ней не думать. Больно, конечно, и боль заставляет переносить твое внимание на ту ногу, которую схватила судорога, а ты переносишь внимание на руки, и она тебя отпускает.

Не сразу, конечно.

В море встречаются рыбы.

Кефаль так оттопыривает передние плавники, что, плавая у дна, более всего походит на пингвина, идущего по суше. Она совершенно тобой не интересуется. Может плавать на расстоянии вытянутой руки.

Очень любопытны скаты. Один скат орляк долго плыл рядом со мной.

Потом он отстал – видно, кончился его охотничий участок.

* * *

Выступал министр обороны господин Иванов, и он сказал, что в недалеком будущем срочная служба будет 12 месяцев, а все остальное будет охранять нас по контракту.

Ну что ж, все, знаете ли, эволюционирует, что не радовать не может.

Вот так медленно, не сразу, не вдруг, не абы как мы от конницы Буденного и ополчений Минина с Пожарским перейдем к современным воззрениям на оборону страны.

* * *

Меня спросили: а охрана границы? Как вы относитесь к пограничникам?

Да я к ним хорошо отношусь, очень хорошо.

Только вот в мире уже давно существует наблюдение из космоса, аэропланы, летающие неделями, аэрофотосъемка с передачей снимков в центр обработки, приборы ночного видения, автоматические видеокамеры, инфракрасные лучи и еще множество других, похожих на все только что перечисленное чудес.

А у нас в основном – пацаны вдоль границы.

* * *

Как я завидую читателям! Некоторые еще не читали Покровского! А я-то его наизусть знаю, так что остроты уже нет. И еще я им завидую вот из-за чего: некоторые из них видели Покровского.

А я-то его, к сожалению, никогда не видел. То, что в зеркале утром, – не считается. Это все не то. Я не видел его со стороны: вот иду по улице, а тут меня кто-то за рукав дергает и говорит: «Смотри! Вон Покровский идет!» – и показывает мне этот кто-то на мужика впереди. Такого еще не было.

Хотя нет, видел. Однажды снимали его в передаче, а потом я видел, и он мне совершенно не понравился. Плюгавенький какой-то.

* * *

На книжной ярмарке в Париже побывали наши писатели. У нас очень много писателей. Их даже пригласил французский президент. Там же, на встрече, был и русский президент. Президенты обменялись речами. Наш смог вспомнить тот факт, что все мы воспитывались на произведениях Виктора Гюго, Александра Дюма и этого… как его… который «Капитана Немо» написал… ну, этот… Жюль Верн, вот!

Не наш президент вспомнил Пушкина.

Так что три один в нашу пользу.

* * *

Генерал Кожемякин: «Пассионарии – это, конечно, хорошо! Но кто же служить будет?» Служить будут апассионарии.

* * *

Мне снится сон: я на нашем балконе в Баку. Мы сделали этот балкон сами: наняли людей, и те вбили в стену рельсы, а потом все это обросло стенами, крышей, окнами. Мне эта конструкция всегда казалось ненадежной, и вот во сне я на этом балконе, в Баку. Дует сильный ветер, вихрь, просто ураган, он срывает крышу, вырывает рамы, а стекла, оказывается, сделаны из плексигласа, и они просто вылетают, а я держу одной рукой еще не вылетевшие, а другой ищу подходящий болт, чтобы вставить, закрепить, тянусь изо всех сил. Но все это вырывается, летит. И тут снизу поднимается мой сын с сестрой жены, Парой, и они (вихрь почему-то стих) поднимаются и входят в дом через балкон. Я спрашиваю, как они поднялись, а они показывают мне на пожарную лестницу, которая снизу упирается в наш балкон.

И в этот момент раздается жуткий хохот моей жены. Я просыпаюсь, оборачиваюсь, смотрю на нее. Она все еще спит и во сне храпит.

Теперь понятно, откуда были ветер и буря.

* * *

Конечно, современные лодки – это не чета лодкам Второй мировой.

Маленькие они, эти прошлые лодки.

А современные, особенно ракетные и атомные, – это нечто. «Акула» – 49 тысяч тонн водоизмещения. Гора железная идет под водой. Капитан Немо на них заблудился бы.

Страшно ли на них? Конечно страшно. Особенно когда чуть-чуть только начал изучать устройство.

На лодке надо знать ее устройство, и все попавшие ей внутрь сейчас же начинают ее же изучать. Так положено, заведено, без этого никак. Без этого ты на лодке ни к чему, ты не нужен, ты – балласт.

А когда не знаешь ни черта, тогда и не страшно.

Вот у меня был матрос Мукамбетов Алмазбек Акматалиевич. Хороший, добрый парень. Только спустился он с гор Киргизии и сейчас же попал на лодки в качестве «специалиста дозиметриста». После учебного отряда подводного плавания Алмаз по-русски знал только два слова: «шестнадцатый склад».

То есть поначалу Алмаз совсем не боялся подводных лодок. Отпущенный внутри лодки погулять, Алмаз ходил, как во Дворце Великих Моголов, все смотрел по сторонам. Огромное человеческое уважение светилось у него во взоре.

К третьему году он вполне сносно говорил на русском и даже был допущен к несению вахты.

Лодки, лодки…

Железо, кабельные трассы, гидравлика подъемных устройств, клапана – большие, маленькие, средненькие, огромные, огромнейшие; трубопроводы – тонкие, толстые, толстенные; электрические машины, трансформаторы, электрощиты, турбины, два вала, два атомных реактора и прочее, прочее. Казалось, что все это скручено, перекручено, переплетено и уложено вдоль бортов – с носа в корму, с кормы в нос.

А при быстром погружении на предельную глубину корпус лодки скрипит так, что кажется, еще немного – и он лопнет. А двери боевых постов обжимает – не открыть дверь.

А стоя на вахте, вахтенный отсека все ходит и ходит по нему по особому маршруту, заглядывая в выгородки и всякие закоулки – вдруг что не так, вдруг течь – вода, гидравлика.

Сидишь на посту, и на голову тебе ни с того ни с сего капает капля. Вскочил, провел рукой по голове – понюхал пальцы. Что это, что? Да ничего это. Это капает конденсат. Теплый воздух отсека попадает за обшивку, и влага из него оседает на корпусе лодки.

Как она оттуда капнула тебе на голову – один Аллах ведает.

А свист турбин? А шум вентиляторов, тихий рокот трансформаторов? Они здесь повсюду.

Тишина в отсеке настораживает. Ее боятся. Спишь, и вдруг тишина – немедленно проснешься.

А в реакторном отсеке прохладно и воздух свежий, вкусный. Это ионизирующее излучение постаралось – сообщило воздуху его вкус.

Запах дыма – немедленно: «Аварийная тревога! Пожар в отсеке!»

И отсек задраивается – из него никто не выйдет без команды. И люди в нем расхватывают средства индивидуальной защиты органов дыхания – эти убогие изолирующие противогазы – бегают по отсеку, разматывая шланги станций пожаротушения.

Вода! «Центральный! В трюм поступает вода!» – «Разобраться и доложить!» – разберутся и доложат. Первое, что делает вахтенный, обнаруживший течь, так это опускает руку в воду трюма и сейчас же помещает пальцы себе в рот – соленая вода или нет. Ему надо проверить это. Он даже не думает в тот момент о том, что вода может быть грязной. Да что там может быть или не может быть, она же из трюма – конечно, не горный источник.

А заклинка рулей? Заклинка больших кормовых горизонтальных рулей на погружение?

Ты стоишь, и в ту же секунду у тебя из-под ног уходит палуба. Ты летишь вперед, и на тебя летит незакрепленный ЗИП. ЗИП – это запасные части. Коробки, ящики, коробочки. Что-то обязательно не закреплено, вот и полетело.

Лодка на полном ходу зарывается носом, устремляется в глубину. Чем больше она погружается, тем сильнее обжимается корпус, тем меньше выталкивающая сила и тем скорее она продолжает падать.

«Пузырь в нос! Обе турбины полный назад!!!» – обычно это кричит командир, но механик в центральном посту и так все знает. Он действует, как автомат.

А лодка продолжает погружаться. Не успели. Инерция. Она движется в глубину по инерции, несмотря на то что обе турбины работают «полный назад».

В такие мгновения тебе кажется, что время течет очень медленно, что оно вообще не течет, что оно– как кусок плотной материи, и его можно резать или рвать кусками.

И выступает пот на лбу. Крупный пот, все тело влажное.

Можно продуть среднюю группу ЦГБ – цистерн главного балласта, и тогда лодка вылетит на поверхность, во всяком случае должна вылететь, и все уже готовы это сделать, команда «Продуть среднюю!» – вот-вот сорвется с губ, но вот лодка останавливается – это видно по глубиномерам, а потом медленно, вроде нехотя, устремляется назад – все выдыхают: «Уф!» – и кто-то обязательно говорит что-то, ерунду какую-то, например: «В следующий раз непременно обкакаюсь!» – и все в центральном начинают хохотать.

Смех. В такие минуты его не остановить.

Подводники вообще веселый народ. Тут развлекать тебя некому, поэтому все развлекают себя сами. Все артисты, все что-то представляют.

Может быть, потому, что все это, тебя окружающее, кажется несерьезным, а серьезное было только что: это то, что вся лодка чуть не провалилась на глубину, к чертовой матери?

А на земле, где-то далеко, в отпуске, все тоже кажется не серьезным, а потому не опасным, смешным.

Тут, на лодке, разыгрывают друг друга на каждом шагу.

Или рассказывают всякие забавные случаи, анекдоты.

«Вот слушайте! – говорит кто-нибудь в кают-компании. – У одной старушки была корова…»

Этим историям нет конца.

А потом идешь один в отсеке, и все кажется, что кто-то рядом с тобой есть. Резко обернулся – никого…

Такая жизнь.

* * *

Эй, Россия, с Великой Победой тебя. Уцелевших через 60 лет после нее усадят теперь в полуторки и 9 Мая провезут по брусчатке Красной площади. Не растрясли тогда на дорогах войны, растрясут теперь, через 60 лет.

Что это? Почему? Почему так в России? И с каких это пор? С Чингисхана? С битвы при Калке? Тогда у Чингисхана тоже была победа. На одного русича примерно сто человек.

А здесь – десять наших на одного немца. Он их из автомата поливал, а наши подбежали и голову ему голыми руками отвинтили.

* * *

Хотел во сне увидеть Хуана Карлоса. Видите ли, я всегда заказываю, кого я хочу во сне увидеть. В этот раз – Хуана Карлоса. Вот входит он в комнату, во сне, конечно, а в ней я, и я ему сразу: «Здравствуй, Хуан!» – А он мне: «Здравствуй, Саня!» – «Как там в Испании, Хуанито?» – «Хорошо в Испании, спасибо!» – «Как дети? Слышал, ты сына женил?» – «Да, славная пара!» – «А что, красивая девушка?» – «Очень!» – «Да и сын у тебя молодец!» – «Хороший парень!» – «А у тебя не могло быть плохого сына. Рядом с тобой он должен был быть хорошим!» – «Спасибо, Саня!»

Вот такой сон. И ведь приснилось же что-то похожее.

А на улицах утром продавали газету, где было сказано, что Ксения Собчак выходит замуж. Даже не знаю, что на это сказать.

* * *

В Питере памятник Александру Невскому хотят замандячить.

Дорогие чиновнички, хочется сказать, светлый князь Александр Невский бы вас с одного удара до седла развалил, а вы ему памятник.

Он с таким же малолетним хулиганьем, как и сам, из дома сбежав, на шведов напал. Верхом на лошади корабль захватил. От такой наглости они ему тут же сдались.

И денег он не воровал. Другой он был.

* * *

Тут помер один чинуша. Почил безвременно.

Его за взятки хотели взять, а он с расстройства концы отдал.

Так что слезы лили вчера по невинно убиенному.

Жаль, конечно, человека. Воровал и теперь только понимает, что зря.

* * *

С праздником Великой Победы! Не люблю я все великое. Кровью пахнет.

* * *

Ох, победа, победа…

У одного моего приятеля отец за войну от рядового до майора дошел. Он рассказывал это дело так: «Встаем в атаку. Бежим. Кричим «ура». И вдруг я понимаю, что я один кричу. Оборачиваюсь – точно, бегу в атаку один, остальных выкосили. После той атаки мне дали «сержанта». Так я до майора и дошел. Вставал в атаку, кричал «ура», а потом оборачивался – всех выкосили, один я.

Вставал в атаку взвод – выбивали весь взвод, вставала рота – роту выбивали, потом – батальон… так майора и дали. До Берлина дошел. Всегда в атаку вставал…»

А еще один солдат старый мне говорил: «Мы в атаку молились: «Хоть бы сразу убило. Только чтоб не мучиться!»»

А операцию на Малой Земле нам преподавали, как неудачную операцию.

«Как можно бросать и бросать людей под снаряды?!! У них же все побережье было пристреляно!» – и это говорил нам Герой Советского Союза, летчик с обгорелым лицом и с культяпками рук. Его сбили над морем, и он с такими руками, в горячке, еще и до берега несколько часов плыл.

А катерники? Я говорил с катерниками. Спрашивал их про ту операцию по высадке десанта. Они говорил только одно: «Это был пиздец!»

А Берлинскую операцию очевидцы тех событий, ставшие потом военными историками, называли бестолковой. Каша. В огонь бросали новобранцев. Танки горели, как спички. Скученно и жутко горели.

И это победа? И это полководцы? Это войска Чингисхана – та же тактика лавины, человеческой массы.

* * *

Мне рассказали историю.

Он карачаевец. Из раскулаченных. Сосланы были под Пензу. Служить в армию его не взяли. Так что встретил войну на паровозе. Везли эшелоны на фронт. Паровоз, за ним – теплушки, набитые солдатами. Литерные поезда. На станциях они не останавливались.

Только на ходу хватали рукой такую специальную штуку. В виде ракетки. В ручке у нее было спрятано послание. Однажды, перед самой линией фронта, схватили такую штуку, а там записка: «Впереди немцы!».

На паровозе их было трое. Два железнодорожника и один особист. Только у особиста пистолет, во всем эшелоне оружия не было.

Он особисту и говорит: «Немцы впереди!» А тот вытащил пистолет, приставил к его груди и говорит: «Какие немцы? Вперед!»

Так и приехали к немцам – те полотно взорвали и засаду устроили. Остановили поезд. Особист высунулся, видит – впереди немецкие каски. Вытащил он пистолет и застрелился. Немцы потом долго к вагонам не подходили. После подошли, открыли дверь – а там солдаты русские битком набиты. Они солдат вывели, построили и в плен повели. А офицеров тут же из пулемета расстреляли.

А на паровоз немцы сунулись, и с ними переводчик: «Кто стрелял?» – «А вот он. Сам застрелился». – «Понятно. Полезайте под паровоз».

Полезли они под паровоз и там весь расстрел продержались, а потом немцы говорят: «Поехали!» А те им: «А как ехать? Вы же полотно взорвали!» Немцы: «И что теперь делать?» – «Переносите рельсы сзади вперед, ремонтируйте, поедем!»

Перенесли немцы рельсы, отремонтировали и поехали на станцию.

Так они на станции и жили. Немцы кормили, и они у них там работали, а потом станцию наши отбили, а немцы ее опять у них отобрали – переходила станция несколько раз из рук в руки, тогда и решили они бежать, пробираться к своим. Взял он немецкий пулемет и побежал. С ним еще несколько солдат наших пробивались. Один солдат ему говорит: «Пулемет тяжелый, ты его долго не пронесешь, вон сколько вокруг немцев валяется. Ты сапоги сними с кого-нибудь, а то у тебя ботинки, они быстро развалятся, там и нож у них бывает в сапоге. Все же оружие».

Нож он достал, сапоги достал, но с пулеметом не расстался. Так и прибежал с ним к нашим.

Наши их сразу под трибунал. Там ему задали только один вопрос: «Почему вас немцы не расстреляли?» В трибунале один с большими усами был. Он и говорит: «А чего с ними разбираться? Расстрелять их, и все дела!»

Интересно, немцы в плену кормили, а наши—нет.

На ночь их заперли в сарае. Часовой через дверь им говорит: «Вы, ребята, молитесь. Если усатый сказал, что расстреляют, значит, расстреляют!»

Так и вышло. Утром всех военных, что с ним к своим пробивались, расстреляли, а его – в штрафбат.

Первый бой он навсегда запомнил. Ночью занимали окопы и потом, ночью же, атаковали из них немецкие позиции. Иногда им рассказывали об особенностях местности, иногда не рассказывали. Все зависело от того, кто окопы сдавал штрафбату. Если хорошие части, то они и расскажут, и покажут, и в окопах гранат оставят. Штрафники ведь обязаны противника были голыми руками брать. Из вооружения – только винтовка да горсть патронов. Вот им гранаты иногда и доставались. А так – что в бою возьмешь, с тем и воюешь.

В первый бой его предупредили: «Ты в атаку прямо не беги. Там кусты впереди. Ночью не видно, глаза о ветки выколешь. Ты в сторону беги. Там яма. В яму ложись и жди, пока немец те кусты из пулемета скосит».

Так и сделал. Добежал до ямы. А потом немец начал так бить, что только через сутки все утихло. Потом услышал ночью с нашей стороны шепот: «Эй, штрафники, кто живой, ползи сюда!»

Так что воевал он с 1942 по 1945. В штрафбате. Три года. В Дрездене закончили. Комроты ему говорит: «Дело к концу, а у тебя ни одного ранения. Так что кровью ты не искупил. У тебя десять лет поселений, как у раскулаченного, три года ты отвоевал – на семь в лагерь пойдешь. Давай я тебя из вальтера подстрелю легонько. Вот ты и искупишь!»

Тот ему говорит: «Не надо. Немец не подстрелил, и теперь не надо!»

Не дал стрелять. А все было так, как комроты сказал: опять судили его и на семь лет на поселения. Под Пензу. Только он оттуда же и на войну попал. Так что, считай, домой поехал. К своим.

* * *

Вообще-то это государство всегда вело себя со своими людьми, как с покоренным народом на захваченной территории.

Сталинская военная машина проиграла гитлеровской военной машине сразу же. В первые дни войны. Победило ополчение. Через трупы, трупы, трупы.

* * *

Я всегда на стороне Бога.

Вот представьте себя на его месте: у вас вот-вот произойдет взрыв сверхновой звезды, и вы готовитесь, отсчитываете секунды, а еще у вас ненасытные черные дыры все втягивают и втягивают материю, а еще кометы, метеоритные дожди, просыпающийся разум на Сириусе и живая плоть океанов и морей, и вдруг, прерывая все это, слышится голос: «Господи! Пошли мне сто баксов!!!»

* * *

У меня нет отца с 16 лет, и поэтому я не знаю, как себя должен вести настоящий отец со взрослым сыном – что он должен говорить, и вообще.

Мы часто ссоримся, а потом долго не разговариваем, каждый сам по себе. Он такой весь ершистый, отвечает односложно, резко.

А был такой маленький-маленький, а потом вырос. Теперь вот сидит и дуется на меня.

А когда начинает говорить, то я тут же понимаю, что это не те слова, что та грубость, что слетает с его губ, не имеет никакого к нему отношения.

Просто он не знает нужных слов. Надо же ему что-то говорить, вот он и говорит что попало.

А так он меня любит, конечно. Они, нынешние, вообще лучше нас. Мы были злее.

Когда мой отец ушел от нас в другую семью, я пообещал, что не приду на его могилу.

Вот такое обещание в неполных 16 лет, и я его выполнил.

Я встретился с ним через много-много лет и сразу не узнал его – седой, чужой, не о чем говорить. Неужели это мой отец? Это тот, кто когда-то, в моем детстве, вернулся после поднятия где-то там целины, схватил и прижал меня к груди, и я задохнулся от чувств? Это он?

Ничего внутри у меня даже не шевельнулось.

Правда, я уже был подводником почти десять лет, а это мягкости не добавляет.

– Саня, пойдем чай попьем?

Чай – это примирение на нашем с ним языке.

Это я предлагаю ему помириться. Я же умный, большой, вот я первым и предлагаю мир. Главное, оставить его в покое минут на десять.

Одиночества они не выдерживают. Эти нынешние, маленькие хорошие дети, совершенно не выдерживают одиночества.

Не то что мы.

Хотя, наверное, никто одиночества не выдерживает. Да и незачем его выдерживать. Это я так.

От одиночества холодно спине. Мне часто было холодно спине.

Может быть, поэтому я теперь рад каждой улыбке?

В коридоре я его ловлю, цапаю в объятья:

– Ты меня извини, ладно? – Он смотрит в сторону и кивает– есть мир. Не хочется его отпускать, поэтому заводим с ним возню: – Жми папку! Души папку! А сильней можешь? Кто ж так душит? – И вот мы уже оба красные, распаренные, смеемся.

А потом к нему приходят друзья.

При друзьях он говорит со мной грубовато: «Когда приду, тогда и приду! Иду куда надо!» – Я понимаю, что это все бутафория, что ему надо выделиться среди друзей, показать чего-то там, я все понимаю, но мне обидно. Это похоже на предательство – пришел кто-то, а ты тут устраивал, согревал углы, а он пришел – и опять ветер по комнатам.

Хотя, наверное, это не совсем предательство – никто же не рассчитывает на то, что он всю жизнь будет за нас цепляться, когда-то надо и самому совершать ошибки – просто почему-то понимаешь, что комната может опустеть.

Вдруг это становится ясно. Очевидно.

Я – такой большой и сильный – готов к пустоте?

Конечно, я готов, конечно! Да! Пожалуйста, хоть сейчас!

Он ушел, дверь закрылась, и я остался один – ну что, как тебе?

Да нормально мне, нормально. И все у меня хорошо. Сейчас займусь чем-нибудь…

А ночью он может не прийти домой.

Я сказал как-то жене:

– Не вскакивай! Не пришел, значит, не пришел! И все тут! И чтоб не звонила всем его знакомым! Никому! Мы сейчас ляжем спать и отлично выспимся. Это его жизнь. Ты ее за него не проживешь!

Ложимся и смотрим в потолок.

– Как ты можешь спать? – говорит жена – А вдруг чего?

– А вдруг чего, значит, будем рыдать, пока не отрыдаемся!

Пришел с семь утра, шумный, возбужденный – жена вспорхнула, кормит, кормит, расспрашивает, кормит.

Я не встаю – не мое это дело.

Потом он ложится спать – спит через пять минут.

Я для верности жду еще десять минут, потом осторожно вхожу к нему в комнату – спит, бродяга.

Я долго могу смотреть на него спящего. Не знаю почему. Так. Наверное, потому что в это время мы не ссоримся.

Он поразительно много ест. И еще он часто ест. И еще я люблю смотреть на то, как он много и часто ест.

Никогда раньше не думал, что мне это будет доставлять удовольствие – вот ведь, надо же, ест!

И маленький какой-то, щупленький… Саня, ну-ка, напряги мышцы!» – да нет, мышцы вроде есть.

Неужели я был такой же худючий?

– Ты бы проверил, как он учится. – Это жена.

– Я не буду проверять, как он учится! – это я.

– А может, он вообще не ходит в университет!

– Хорошо, я проверю! Саня! – зову его из другой комнаты. – Ну как? Иди сюда!

Приходит.

– Саня, ты учишься?

– Учусь.

– Точно учишься?

– Точно!

– Ты в университете учишься?

– В университете.

– Ничего не путаешь?

– Ничего не путаю.

– Ладно, иди!

Он уходит, а я говорю жене:

– Я проверил. Он точно учится! Вечером он нам говорит:

– Пойдемте поговорим! – и мы идем в его комнату говорить. Там мы выключаем свет– кто же на свету говорит – и начинаем болтать: он нам рассказывает о современной музыке, а мы ему о всякой ерунде – о Гомере, например.

Я им пробовал читать Гомера вслух – минут через десять дружный храп.

Потом начинаем делать друг другу массаж – спины, головы – у всех чего-то там разболелось за день. При этом я обязательно говорю, что взаимное вычесывание и поиск насекомых необычайно укрепляют отношения в стае, и меня с позором удаляют, брыкаясь.

Я ухожу и думаю о том, что в моем детстве всего этого не было.

Как-то всем было некогда, и нас редко даже по голове-то гладили.

Все целый день были на работе, а потом приходили, и им было не до нас.

Разве что бабушка с нами возилась – кормила, кормила, кормила.

Детство – как непрерывная еда или поиски еды.

А отец – из него трех слов было не вытянуть.

После его ухода мать получала на нас алименты – сто рублей, но только до моих восемнадцати.

Потом я ушел в училище – одним ртом меньше.

– Он мне грубит! – говорит жена.

– Да, я знаю, – говорю ей я.

– И что делать?

– Ничего. У него есть родители, и поэтому он не знает, как это хорошо, когда у тебя есть родители. Сделай вид, что обиделась. Только на самом деле не обижайся, ради Христа. Только сделай вид. Сам придет. Не совсем же он дубина.

– Спасибо, утешил.

– Приходите еще.

– Между прочим, своим родителям мы не грубили.

– Это вы в запамятстве себя не помните.

– Ты – точно не грубил.

– Грубо отдирается только то, что липнет. Значит, ко мне никто не лип – вот и некому было грубить. А так иногда хотелось.

– Грубить?

– Нет. Хотелось, чтоб кто-то лип. У него это пройдет. Он взрослеет.

– Ой, скорей бы!

Да. Скорей бы. Повзрослеет-повзрослеет и уйдет, и буду видеться с ним лишь изредка, а пока он, чуть чего, еще говорит: «Только не говорите папе!»

* * *

Им-то с деньгами холодно, а у нас и без денег – любви море. Мы же любим друг друга, детей своих. Тут другая искренность.

Насчет старости…

Я услышал как-то от одной своей знакомой: «Чего ты так скачешь, ты же старый!»

Это она больше про себя сказала, потому что меня она задела только пять секунд.

Старый – это внутри пустой. Нет там ничего, вот и старый.

У меня внутри столько всего – какой же я старый!

А физически – так это с годами только разминка удлиняется – бегаю, плаваю, железо, перекладина – это как всегда, даже еще и лучше.

Старость – не физическое состояние.

* * *

Л. и благотворительность – это, кажется, несовместимо.

Он же деньги зарабатывает всякий раз, как последние.

Жизни они, в общем-то, боятся больше, чем мы. Мы смелее, можем поделиться.

* * *

Позорнейшая помпа – праздник Великой Победы. Да лучше б они вообще ничего не праздновали. Лучше б просто любили свой народ. Не надо праздников. Никаких. Любите людей. По будням.

Праздник великой крови. Что празднуют-то? Кости до сих пор в поле белеют, а у них – малина. Гуляют, блядь!

У меня отца еле в этот день за стол можно было загнать, чтоб праздновал, как и вся страна. Я уж про деда и не говорю. Тот все молча. И финскую, и эту.

* * *

Не кажется ли вам, что воображение наше надо будить и будить?

Оно спит, наше воображение. И тут все средства хороши, потому как никакого вам движения вперед с таким спящим воображением.

* * *

У деда пятый инсульт. Дед крепкий.

До четвертого инсульта он вообще не знал, что у него уже было три.

Теперь отнялась левая сторона – рука, нога. Плохо с лицом и речью.

Мы спохватились тут же– врач, «скорая», лекарства, капельницы.

Через неделю дед уже пытался сидеть. Он неуемный, настырный, упрямый дед.

Ему семьдесят восемь, и с четырнадцати он у станка. Ему в цехе ставили ящики, он вставал на них и так точил свои любимые детали. Он и после четвертого инсульта пошел на работу. У него на работе давление сразу приходит в норму.

Через две недели у деда уже почти полностью восстановились речь и лицо, задвигалась нога и ожило плечо.

Ему больно. Он мне говорит:

– Больно! – А я ему: – Дядя Саша, ты очень сильный мужик! А больно – так это потому что заживает. Ты же знаешь, как мне бывало больно. Я же с этим спортом долбаным то с ногами, то с руками маялся. А помнишь, когда у меня связки на руке были потянуты? Помнишь? Кисть вообще не сжималась, и я от боли ночью просыпался. Вот я тогда орал. Внутри себя, конечно. Снаружи я шутил, потому что я же мужик!

Дед меня слушает и плачет. Он теперь нет-нет, да и заплачет, а я его отвлекаю: – А как я сухожилия на локте порвал, помнишь? Больно, слезы из глаз так и текут, ничего не видно. О Господи, думаю себе, ты только дай мне выкарабкаться, я уж тебе обещаю, что буду себя беречь и ни за что, никогда… А потом, как отпустило, так и подумал: вот ведь ерунда какая! И что я там Богу наобещал?

Дед моргает, а я беру его руку и начинаю ее гладить, массировать: – Давай поглажу! Врач сказал, что у тебя все будет хорошо. Надо только самому себе говорить: – Все у меня будет хорошо! Все будет просто здорово!

Дед хочет сесть. Видно, писать захотел. Он стесняется меня, потому что писать он будет в ведро – до туалета ему не дойти. Я помогаю ему сесть, но ведро – он сам, делает мне знак – я сам.

Сам он все проливает, конечно – эка, одно расстройство.

– А помнишь, дядя Саша, как я в море плавал? А? В море. В Баку. Помнишь? От мыса до мыса. А волны какие были? Все тогда по берегу бегали и высматривали меня в воде. Буря-то налетела, а я же за пять километров от берега. Помнишь? Я плыву и будто на месте стою. Ни туда ни сюда. А волна переворачивает, не вздохнуть, и я гребу и гребу к берегу. Солнца нет, все темно. А далеко от берега, если на берег оглянуться и посмотреть, то кажется, что ты на горе, потому что поверхностное же натяжение у воды, вот и кажется, что ты на огромной водяной горе, а все на берегу внизу бегают. Руки – как деревянные, только гребут и гребут. Безо всякой остановки. А голова вертится во все стороны, потому что в море плавать – это вам не бассейн, тут соображать надо! Чтоб не перевернуло, чтоб не захлестнуло, под себя обязательно посмотрел, потом – вперед, чтоб на камни не бросило.

Под водой же скалы бывают. Вот я однажды плыл – и как эта скала выросла перед носом – сам не знаю. Чуть мордой в нее не влетел. Совсем чуть не чокнулся. А судорога? Ох какая у меня была судорога! Сначала пальцы на ноге скрючило – но это еще можно пережить, а потом и икра – как схватит. Боль – мама моя дорогая! Только бы выдержать! Только бы перетерпеть! А волна – тут как тут – перевернула, накрыла с головой, в рот вода попала, еле выполз на поверхность, боль отсек и плыву дальше. Боль же можно отсечь. Говоришь себе: «Мне не больно, не больно, не больно, все равно, не больно, нет, не больно», – вот так и бубнишь, а сам плывешь. А больно-то, конечно – боль все жилы из тебя тянет, но если так долго бубнить, то и отпускает – тихо-тихо этой ногой начинаешь работать. Очень тихо, чтоб не спугнуть. Спугнул – опять как схватило, закрутило, заломало – все начинай сначала. Судорога обычно два раза подряд хватает. И тут главное знать, что отпустит, не отчаиваться главное, а то ведь пропадешь. Надо за вдохом следить. Вдох-выдох. Схватил воздух ртом – в воду его выдохнул. Раз-два! Раз-два! И за руками начинаешь следить, чтоб они гребочек делали. Раз гребочек! Еще раз! И пошел, пошел. А буря-то все равно как бешеная. Ее-то никто не отменял. Тут главное, чтоб под удар не попасть. Волна же все равно тебя старше и сильнее. Спину в один миг переломает. Вот и следишь! А помнишь, дядя Саша, как я канавы рыл, а потом из рук лопата выпадала? Я даже ложку в руках не мог потом держать. Помнишь? Все пальцы разжимались сами, и она вываливалась. Ты не думай о плохом. Ты о хорошем думай. Вокруг тебя же люди. Мы же рядом. Так что все у тебя получится. Ты вон какой молодец!

Дед закрывает глаза, чтоб я не видел его слез.

Потом ему дают снотворное.

* * *

В Испании опять хорошо. Тепло в Испании, песок, пляж, море – это тоже все как всегда. Утром поют птицы.

В семь утра солнце еще не показывается из-за гор, но птицы уже проснулись и заговорили. Особенно неугомонны черные дрозды.

Они здесь вместо российских ворон – снуют всюду.

Лениво переходят дорогу кошки.

Почти все они в ошейниках, бродячих почти нет, как нет и бродячих собак.

Мы идем сразу на пляж.

Пока солнце не встало, мы будем ходить по пляжу. Это часа два – потом солнце выберется из-за гор – и еще час можно будет загорать на ходу.

Когда быстро идешь по пляжу, то через час примерно начинает казаться, что так можно идти целый день или целую ночь – ни малейшей усталости.

На пляже работает трактор – собирает мусор и просеивает песок. Пляжи в Испании принадлежат государству, а туристы для этого государства все равно что нефть для Кувейта – вот поэтому и просеивают песок.

Вообще-то раньше тут были рыбацкие поселки, но все это в прошлом, лет двадцать тому назад. Сейчас– одни курорты, выстроенные на деньги англичан. И дома тут строят на их же деньги и продают потом эту недвижимость тем же англичанам.

Так что Испания многим обязана англичанам. Может, потому их здесь не очень-то любят. Я спросил: почему?

Мне ответили: так они же пьют утром пиво. То есть если на пляже лежит человек, укрытый одеялом, а вокруг него выстроены банки из-под пива, то можете быть уверены – лежит англичанин, и мусорщики, подъехав к нему на тракторе, аккуратно соберут все пустые банки, а его так и оставят лежать – что с него взять, это же англичанин.

Англичан здесь не любят еще и за то, что они собираются в своих барах, а потом там же и дерутся.

И за Гибралтар их не любят.

Видите ли, раньше, когда Испания возила к себе морем золото и серебро ацтеков и инков, и это считалось обычным делом, английский флот – наполовину пиратский – совершенно законным образом нападал на них и отбирал золото и серебро ацтеков и инков.

Это сегодняшним англичанам тоже пока еще не прощено.

И французов тут не любят по той же причине – уж очень много было войн во времена бесчисленных Людовиков.

Арабов не любят за Гранаду, румын – за то что они похожи на цыган.

Украинцев пока терпят, хотя они тут все наводнили и норовят везде работать, а русских любят, потому что про помощь Испании во времена Гитлера и Франко все еще помнят, и еще русские сюда приезжают не с последним рублем, а значит, испанцам они не мешают.

Мы идем по пляжу и ищем ракушки. Ходим по колено в воде. Вода здесь холодная. Не выше двадцати градусов. Прогреется она только к июлю.

На берег выбрасывает разных червеобразных морских обитателей – мы бросаем их в воду.

А еще мы спасли маленького ската – он был жив, и я отнес его подальше от берега и положил на воду.

* * *

Наступил август, и все опять вспоминают про «Курск».

По канадскому телевидению даже фильм показали.

По их версии в деле замешаны две американские лодки «Мемфис» и «Толедо».

Обе наблюдали за пусками баллистических ракет с «Курска», но «Мемфис» был в тени «Толедо», и потому обе они читались на наших экранах как одна лодка, а не две.

Потом «Мемфис» вышел из тени и, опасно маневрируя, оказался на встречном курсе у «Курска». Далее – столкновение, а потом капитан «Толедо», посчитав, что русские каким-то образом атаковали «Мемфис», выпускает по «Курску» торпеду, которая и попадает между вторым и третьим отсеками.

Потом – политические игры, списание долга России Америке, переговоры Путина с Биллом Клинтоном и прочее, прочее, прочее.

Конечно, в деле «Курска» много белых пятен.

Откуда взялись два взрыва? Нам говорят про взрыв торпеды (первый взрыв) и детонацию боезапаса (вроде как второй взрыв).

Но не бывает такого, что взорвалась торпеда, и через аж минуту (!) произошла детонация. Не может детонация заявить всем: «Сейчас я вам явлюсь!» – после чего она и является изумленной публике.

Если детонирует, то сразу, практически одновременно с первым взрывом торпеды.

Почему не подняли носовую часть?

Загадка. Для меня загадка.

Трудности подъема? Гм… как бы это получше… ну, скажем так: чушь.

То есть почему-то порезали и подняли корму, а нос все еще лежит.

И еще нос показывали сто раз по телевизору, и каждый раз в нем была новая дырка.

По американцам. Могли они стрелять? Могли, если только они окончательно спятили.

Может, они и спятили – черт их знает, но только шум торпеды слышали бы все – 20 миль или 40 миль до «Петра Великого» – все равно.

И потом, все эти маневры – прятались, да потом как вылезли, да в нос зашли, да потом как налезли – ну… это просто родео какое-то. Неужели на «Курске» не отследили такую бешеную вокруг себя возню? Сомневаюсь я, однако.

В такой опасной близи маневрируют целых две (!) лодки, и никто никому не докладывает, не принимает мер к удалению их за границы района? Фантастика. Может быть, конечно, но уж очень фантастично.

Конечно, все, что выстроено в этом фильме, выглядит куда более логичным, чем то, что называлось потом «выводами комиссии» и «спасательной операцией», но что тут поделать.

Есть такое русское слово «бестолочь», то есть «без толку толочь» – что означает тщетность огромных, гигантских усилий, когда гора рождает мышь, когда все, что делается, в том числе и чудовищные финансовые и человеческие потери, – все это приходит к ничтожному результату.

Думаю, слово «бестолочь» и определяет все, что как-то связано с историей гибели «Курска» и последующим «спасением» оставшихся в живых членов его экипажа.

* * *

Поэтический стиль поведения – это когда двое пошли в ресторан, а один решил не заплатить и ушел, или он хотел заплатить, но долго проверял съеденное, или он проверял не только съеденное, но и сдачу.

Или вот еще что: хочется человеку мороженое. Он говорит: «Подожди, я мороженое куплю» – подходит, выбирает-выбирает-выбирает, заставляет бедную продавщицу все перетряхнуть, выбрал, теперь поворачивается к тебе и изрекает: «У тебя рубля нет?»

Или еще бывает так…

Вы собрались в гости, купили бутылку, пошли. «Стой! – говорит он перед дверью. – Дай сюда!» – и выпивает ее из горла до половины, потом протягивает тебе, но ты не хочешь, и тогда он ее допивает, после чего вы вваливаетесь в комнату, где на столе приготовлена всякая всячина, он пьян через секунду, говорит хозяйке, имея в виду хозяина: «А где этот?» – «За водой пошел». – После чего он сморкается и засыпает на диване.

А если пригласили на банкет, то он придет с сумкой и минут через двадцать начнет незаметно в нее еду складывать.

А еще он звонит в три часа ночи и предлагает купить у него столик за двести пятьдесят долларов – старинный, инкрустированный, который ему подарила одна старушенция.

Или он звонит и говорит: «Я этого не люблю, потому что он жлоб и бездарен».

А ты у него спрашиваешь, что подразумевается под словом «жлоб», на что он замечает: «Жлоб – это жлоб!»

Или он выходит от тебя в дождь, а ты ему даешь зонтик, с которым теперь можно попрощаться.

Или он в подворотне нассыт.

* * *

Наткнулся на слово «сущий» и подумал, что там пропущена еще одна буква «с». Этому слову памятник бы поставить.

А есть еще слово «везде ссущий», которое мне куда больше нравится, но – увы нам – не дождешься, конечно, чтоб где-либо этому еще более правильному и еще более исконно русскому слову что либо установили.

А хороший был бы памятник – «Везде ссущему».

Его бы Церетели поручить.

И чтоб непременно фонтаны.

И чтоб во все стороны.

Из меди.

Люблю фонтаны из меди.

* * *

Не успел подумать, как прислали сообщение, что в Курске поставили памятник (60 сантиметров высотой) соловью. Надпись под ним гласит: «Соловей сущий».

Просто мистика какая-то.

* * *

Ну что ты опять распереживался?

Ты же на отдыхе, вот и отдыхай. Давай подышим спокойно: раз-два, вдох-выдох.

Только спокойно надо дышать, и тогда все будет в порядке. В полном.

Ты приехал на отдых. А сын твой приехал с тобой. Ему уже восемнадцать лет. Имеет право не замечать папу. Хотя бы на отдыхе.

Ну и что, что он не пришел ночью в номер? Ну и что? У них танцы до утра, потом – свои дела, а ты спи, спокойно спи. Закрыл глаза – и баюшки!

Что? Не можешь закрыть глаза? Ну тогда вставай и ходи по территории этого отеля.

Тебе, наверное, обидно, что он сидит со сверстниками и о чем-то болтает?

Да о чем они могут болтать?

А все-таки, согласись, что тебе обидно. Просто тебе обидно, что ты так мало для него значишь. И он может бросить тебя в любую минуту. Разменять на мелочь. Я тебя понимаю.

А хорошо, когда сам понимаешь, что в тебе происходит.

А может, и плохо это. Уж лучше как животное – ни черта не понимать.

Но ведь это когда-то случится – он уйдет, и это всегда будет внезапно, всегда вдруг.

Надо было к этому готовиться, а ты вот прошляпил момент.

И почему ты всегда ко всему не готов?

Ну что тебе еще сказать? Ты умный, придумаешь чего-нибудь. Например, вы встретитесь утром на завтраке, и ты ему скажешь: «Ну, как дела, сын? Как прошла ночь? У тебя все хорошо?»

Только не надо этих твоих попреков. Он же сам боится, что вот сейчас они и начнутся.

А без попреков хорошо. И все у вас ладно. Главное – не отворачиваться друг от друга.

Они, молодые, отворачиваются легко.

Ты же сам легко отворачивался от людей. Вспомнил? Вот! Теперь не твоя очередь. Твой собственный сын от тебя отвернется и будет считать, что он во всем прав.

Да, он прав, конечно. Наверное, это старость. Она так к тебе подбирается. Как кот. А потом – прыг из кустов – и укол боли.

Больно тебе.

А ты сам виноват – думаешь о боли. О боли нельзя думать. Подумал – и она тут как тут.

И не ходи за ним, как побитая собака. Ты – сильный, тебе все нипочем.

И не надо дуть губки. Ты же мужик. Мужики не дуются.

Пройдет. Все пройдет.

А со стороны можно за ним понаблюдать. Все-таки красивый парень. Вот ходи, смотри на него и думай, что, в общем-то, ничего страшного.

Ему бы ума только. Немного.

А сам ты в этом возрасте был большого ума?

– Папа, ты будешь чай?

– Буду!

Видишь, как здорово – тебя заметили, пригласили пить чай.

Это просто друзья его испарились куда-то, вот он о тебе и вспомнил.

А обязательно думать про гадости, да? Потерпеть нельзя?

А чего себя обманывать – так все и есть.

А может, я хочу себя обманывать.

Бедняга! Он тебя позовет, и ты побежишь…

Конечно, я же его отец.

Вот и беги.

Вот и бегу.

А ты молчи.

А я молчу.

* * *

День ВМФ – это всегда праздник и потешные бои. А что можно сказать про такие бои? Можно сказать, что они никогда не проходят бесследно.

Вообще-то для моряков это не праздник. Для моряков – это испытание нервов и сил. То есть праздник для моряка, что шествие свадебной лошади – морда в цветах, жопа в мыле.

А тут еще и потешные бои.

Ну не бывают они на Руси без потерь для потешных!

Представьте себе пирс, где размещаются гости, а на этот пирс на полном ходу все время кто-то нападает – то плавающие танки, то торпедные катера.

Обязательно кто-нибудь выстрелит боевыми вместо холостых – это обычно случается с танками. Это они в последний момент выясняют, что холостых-то у них нет, но зато у них до хрена боевых снарядов – и как выпустят их (а, нехай себе летять), и одному только Богу известно, как удается избежать массовой погибели.

А торпедные катера вообще могут выпустить торпеду, после чего в рядах на пирсе наблюдается некоторая потерянность, потому как торпеда-то идет и никому по дороге не объясняет, что она не совсем боевая. Так что паника в обозе обеспечена.

А тут еще могут и «Змея Горыныча» запустить.

Вы знаете, что такое «Змей Горыныч»?

Это шнуровой заряд для подрыва мин на мелководье. Выстреливают его, он летит себе, летит, а потом, как в кино, красиво так падает… наземь и… КАК ТРАХНЕТ!!!

И генералы (на это дело всегда найдутся генералы, которые сидят за празднично накрытыми столами, а на них, на эти столы, с горы неслышно надвигается лава в маскировочных халатах, которая потом взрывается криком «Ура!» и нападает на другую лаву, и все это перед столами, причем у одной из лав оказываются сплошь и рядом боевые патроны), и генералы, повторимся, на все это смотрят милыми детскими глазами Центра России – Республики Тува.

И в этот момент к ним летит «Змей Горыныч».

Ну что вам сказать? Генералы потом бегают быстрее лани.

Они, генералы, вообще очень здорово бегают, о чем до последнего момента они совершенно не подозревают.

Слава Богу, 31 июля 2005 года в светлый праздник Дня Военно-Морского Флота России в Питере ничего такого не произошло.

Разве что на тренировке, в субботу, кто-то из славного стада отечественных диверсантов, владеющий всякими противодиверсантскими приемами, подорвал имитационный заряд весом не в сто грамм, как и положено, а в три килограмма (знай наших, пущай все обкакаются), и не где-нибудь, а у самой что ни на есть кормы флагмана праздника сторожевого корабля «Неукротимый».

Тот тут же начал тонуть через дырку в машинном отделении (три с половиной метра по шву), то есть он погружался в пучину, всячески кренясь и задирая свой нос, отчего его взяли на буксир, и буксир тот, напрягаясь, как нанайская собака, отрывающая обледенелые сани, поволок его, постоянно тонущего, на ближайший заводище для ремонта, но по дороге он – уже, значит, буксир, – как рассказывают очевидцы (естественно, от переживаний), напоролся на ледолом моста лейтенанта Шмидта, после чего все на том буксире так матерились, что вы и представить себе не можете.

Так что праздник удался, поскольку все это происходило на виду у итальянского военного корабля, на котором морячки все высокие и красивые, в белых штанах и в чем-то еще, так что глаз от них наши дамы на Невском проспекте отвести не могли.

* * *

А «в субботу (30 июля) около 4 утра в Санкт-Петербурге на Неве танкер «Иркутск» с 3 тоннами мазута на борту врезался в опору Троицкого моста.

Через верхние люки танкера в Неву вылилось около тонны топлива».

Вот интересно, как это у них через открытые верхние люки (!) вылился мазут?

А чего это они были открыты? То есть треть топлива от удара вылилось? Ни хрена себе удар!

И в этот день еще подорвали «Неукротимый»!

А потом буксир, его буксирующий, врезался в ледолом моста лейтенанта Шмидта!

Просто что-то с мостами надо делать!

Я знаю, что надо с ними делать. Надо снабдить их пиками. Чтоб они встречали тех, кто на них нападает, пиками. Как дикобраз.

* * *

Подводные лодки горели и тонули всегда.

Они тонули в открытом море и у пирса.

Они взрывались, горели, тонули, но всегда находились люди, готовые на них служить.

С гибнущей подводной лодки спасались редко. Разве что всплывут вовремя да вовремя подадут команду на оставление корабля.

Команду подает командир. Вот только хватит ли у него на это смелости?

Если не хватит, то люди будут падать в воду кто в чем, и от холода у них будет останавливаться сердце, а если хватит, то люди останутся живы, а командир пойдет под суд.

Кто виновен в гибели лодок? Ответ: техника и люди.

Подводная лодка – очень сложное сооружение. Там много всего внутри, и это все должно очень здорово работать. Техника должна работать даже не годами, а десятилетиями. Особенно если это русская техника, потому что русской технике межпоходовые ремонты и все прочие ремонты делаются по принципу: если оно есть в наличии, то поменяем.

Чаще всего в наличии «этого» нет, и тогда моторесурс просто продлевается простым росчерком пера.

Кроме того, лодка наша сделана не так, как надо, а так, как может отечественная промышленность. То есть внутри нее механизмы, которые не только не всегда идеальны, но и стыкуются они с другими механизмами и устройствами так, как их может состыковать только наш ВПК.

Эти конструктивные недостатки обязаны преодолевать люди, служащие на подводных лодках. Для этого они на них и посажены.

Если б в людях не было особой нужды, то подводные лодки были бы автоматами – сами бы ходили, всплывали, погружались и поражали противника.

Но люди нужны. Без них никак. Это особые люди. Называются они – подводники.

Что общего между командой, плывущей верхом на бревне, и подводниками, несущими вахту в море внутри подводной лодки?

Общее вот в чем: жизнь всех зависит от умения и ловкости каждого.

Здесь не должно быть случайных людей. То есть самый главный и самый надежный механизм на корабле – это человек, существо из плоти и крови.

И вот на это существо действуют магнитные, электрические, тепловые, электромагнитные и прочие поля этого железного чудища.

И еще на него действуют химические вещества, выделяемые техникой и людьми, и радиация. И еще на него действует неустойчивое давление воздуха внутри лодки – там много воздушных клапанов, сбрасывающих отработанный воздух в помещение отсека, поэтому давление воздуха в лодке может колебаться от 690 до 800 и более миллиметров ртутного столба.

И еще через два месяца плаванья у него, у человека, окончательно собьются биоритмы в организме и начнется бессонница, глюки и прочие чудеса.

Вот и выживай после всего этого.

И ведь выживают, самое удивительное.

Все на молодости, конечно. Подводники – люди очень молодые. Средний возраст – двадцать пять лет.

В тридцать плавать уже тяжело. В тридцать восемь – почти невыносимо.

Тридцать восемь – это средний возраст командиров лодок, и командиры лодок в море почти не спят. А походы могут быть по девяносто суток, и их может быть два в году, а еще дежурства, ракетные и торпедные стрельбы и множество коротких выходов в море – 240–250—270 суток ходовых, и так можно служить лет по десять подряд.

В тридцать девять лет после автономки невозможно проснуться. То есть ты сошел на берег, домой, а наутро не можешь встать. Ты понимаешь, что встать надо, но голова мотается по подушке, и глаз не открыть, и все тело вдруг наливается свинцом.

Так что подводники – это дело молодое.

А что будет, если годами не плавали, не тренировались, да и техника строилась не пойми сколько лет, а потом вдруг на нее посадили экипаж да как начали его гонять, гонять, гонять, отрабатывать, чтоб они света божьего не видели, «за себя и за того парня», чтоб скомпенсировать нехватку и то, что все уже давно сгнило и годами не ремонтировалось, что все растащено и продано?

Что будет, если вдруг понеслись, побежали, как с горы, вперед, вперед, вперед?

Если только пришли с моря, а их опять, и опять, и опять в море?

Отвечаем: будет «Курск».

И он будет не последним.

Потому что все не для людей.

А если не для людей, то зачем это все?

* * *

Мечта: улица, по ней идет много людей, и все они улыбаются. И каждый улыбается чему-то тому, что у него внутри, и друг друга они почти не замечают: идут и не сталкиваются. Хотел бы я оказаться на такой улице. Я бы тоже улыбался.

* * *

Еще раз для тех, кто не понял: на мой взгляд, торпедирование нашего «Курска» американцами, мягко говоря, маловероятно.

А грубо говоря – это ужасная, дикая, полная туфта.

Представьте себе: «Курск» готовится к торпедным стрельбам. Экипаж сидит больше суток по тревоге, район закрыт и охраняется, а это значит, что кроме условной цели («Петр Великий») там еще полным-полно кораблей, в том числе и кораблей ОВР (охрана водного района), и все они работают в активном режиме ГАС (гидроакустическая станция). То есть «спрятаться друг за друга» и «выдать две лодки за одну» никакому американцу не удастся. Все знают: на границе района БП (боевой подготовки) болтаются такие-то и такие-то подводные лодки и корабли НАТО.

Об этом известно. Всем!

И как только одна из лодок начинает маневрировать с какой-то там целью и заходит в нос «Курску», ее тут же начинают выдворять из района. Пусть даже забрасывая ее боевыми глубинными бомбами. Для тех, кто не понял: по ней устроят БОЕВОЕ БОМБОМЕТАНИЕ.

Решатся ли на это американцы? Отвечаем: нет, они не идиоты.

И не надо так про американцев думать, что кто-то там вдруг сошел с ума.

Все хотят домой, в Майами, к майамской маме.

И потом, что это: «Толедо» после столкновения «Мемфиса» с «Курском» посчитал, что на «Мемфис» напали, и торпедировал «Курск», в борту которого мы видим пробоину»?

Для торпеды, пусть даже выпущенной из «Толедо», в этой каше («Мемфис», воткнувшийся в «Курск») все равно, кто перед ней – свой, чужой или и свой и чужой. Она жахнет ОБОИХ. Или кого попало. Того, кто ей больше понравится.

И еще: современные торпеды (и наши, и американские) не «пробивают борт в районе 2-го и 3-го отсека». Они взрываются или под, или рядом с лодкой, взрывом убирая из-под нее воду. Таким образом лодка получает трещину (или пробоину) под сминающим воздействием на нее толщи воды.

И еще: торпедный залп ни с того ни с сего невозможен. К нему надо готовиться. На него надо иметь разрешение. Это принято и у нас, и у американцев, и вообще во всем мире это так принято. Никому не нужны конфликты.

На нашем флоте – получаем сигнал по радио на применение оружия. Этот сигнал поступает только от Верховного Главнокомандующего. Из Москвы. Сигнал получают, сличают, достают боевое распоряжение (присутствуют: командир, зам, старпом, особист– куча народу), переходят на новые таблицы связи, объявляют боевую тревогу).

Все это время, и немалое.

Подготовка торпедных аппаратов к выстрелу – это примерно 2–3 минуты (боевые торпеды (не ядерные) уже в дежурных торпедных аппаратах), надо открыть крышки торпедных аппаратов и кольцевые зазоры заполнить водой.

Потом находим цель, например она – «справа тридцать».

Потом определяются элементы движения цели – пеленг (лучше два-три пеленга) и дистанция (акустика в активном режиме) – это все примерно 10 минут.

То есть всего от состояния полудремы (боевая готовность № 2) до пуска торпеды (война), пройдет не менее 13 минут!

И у американцев не меньше.

Если же командиру дали задание на торпедирование (особый режим, проще говоря, война), то от обнаружения цели (мы в засаде с открытыми крышками торпедных аппаратов и заполненным кольцевым зазором) до пуска торпеды не менее 2–3 минут.

То есть «замешкаться, испугаться, перепутать и выпустить торпеду по «Курску»» командир «Толедо» просто не мог.

За время, необходимое для подготовки к залпу в мирные дни, любой дурак придет в себя. А я американцев дураками не считаю.

С добавлением «жопы с пеплом» литературная ценность моего опуса сильно возросла.

«Жопа с пеплом» – это такой перл, от которого не скоро отойдешь.

Можно, конечно, попросить у вдохновения еще что-нибудь, но классики же никогда не просят: тут «гордый лик и глаз сверканье наш путь наметят навсегда».

* * *

Насчет нашей сексуальной ориентации.

У всех женщин глаза разгораются, откуда ни возьмись появляется тонус, щеки розовеют, из ноздрей жар, чуть только разговоры заходят о чьей-либо там ориентации.

Просто пекутся они о нас.

* * *

Ребята! Ну я не могу! Ну как август, так у вас что-то тонет. Ну почему август-то? Почему не другой месяц? Такое впечатление, что Господь Бог мой любимый хочет вам все время что-то сказать. Вот поэтому август.

Он хочет—а вы его не хотите. Не слышите вы его.

А может, нам отменить август? А? Ну, я не знаю, отменили же 13-е этажи в некоторых отелях. Ну нет у них 13-х этажей – и все замечательно! Все просто отлично!

А мы отменим август, и после июля у нас на флоте сразу же наступит сентябрь.

Ой, блин! Погружается батискаф, но на нем не три человека, а, скажем, семь.

И у нас так всегда. Всегда было больше людей, чем это предусмотрено проектом.

А кислорода, естественно, получается на них меньше. Еда есть на всякий случай, а вот с воздухом-то беда.

И с температурой беда. Пять градусов жары. Это, я вам доложу, при неподвижности-то…

То есть когда плывем, внутри почти сорок (или у нас что-то случилось с охлаждением и оно, резко получшев, теперь дает не сорок, а двадцать пять), а потом сразу пять?

И конечно, у них есть водолазные костюмы и свитеры… но неподвижность, люди, они там почти недвижимы…

И все это длится уже несколько суток.

Поехали и намотали на винты.

А скафандр уникальный на триста метров погружения при этом бесполезен, как ведро на веревке, потому что подводных кусачек ровно в этом месте все равно нет. Не случились они под руками, чтобы перекусить тот трос с сетью, что им на винты намотался.

И теперь мы попросим у тех, кто о таких вещах думает заранее, в отличие от нас: мы попросим у американцев с англичанами.

И они нам пришлют. Кусачки.

А вот их уже зацепили, этот батискаф, и поволокли в сторону почти что на сто метров – небывалое для нас достижение.

Во-первых, не потеряли то место, где они теперь привязаны, а во-вторых – на сто метров отволокли. Вот ведь удача!

И министр туда вылетел.

Куда он вылетел, простите, не расслышал?

Туда он вылетел! Куда вы и подумали!

* * *

Я начинаю привыкать к национальному позору. Это ж позор: самим не выручить своих людей. Но хорошо хоть на этот раз их не долго морили. Всего-то суток трое. А потом попросили-таки помощи.

Интересно, где у нас то место, которое заранее должно думать о спасении?

* * *

Так у него же название такое – «Приз». Батискаф «Приз». Батискаф-подарок. Причем неожиданный. Вот и подарили людям жизнь на этот раз.

Так что с названием повезло.

А теперь разбираться будут.

Вот если б они утонули, то всем бы дали «Героев», а поскольку все выжили, то живых можно и под суд отдать.

Так что этому капитан-лейтенанту, командиру батискафа, теперь нервы-то помотают.

Так у нас принято.

Сейчас за него возьмется «дядя прокурор».

А этот все установит, как ему начальство скажет: или пан, или пропал.

На мой взгляд, ребят надо наградить, и их опыт выживания в подобных условиях должен быть подробно изучен.

Но это на мой взгляд.

А вот как барин посмотрит, так это все от его самодурства зависит.

Или к сердцу прижмет и расцелует в уста сахарные, или же в Сибирь.

А вообще, есть такая модная ныне дисциплина – логистика. Ее теперь всюду преподают. Слово это имеет много общего с обычной логикой.

Вот в соответствии с законами логики выходить в море, а тем более погружаться батискафу, если у тебя нет кусачек типа «Скорпион», а то, что есть, средствами спасения можно назвать только с очень большим авансом, никак нельзя.

Но у нас выходят.

И сажают туда, где и троим-то тесно, семерых.

А потом все рассчитывают, на сколько же у них кислорода и смекалки хватит, если и то и другое по проекту вроде как только на тридцать с небольшим часов ходу.

Вот такая Россия!

Хорошо хоть помощь попросили не через неделю подобного плавания, а значительно раньше.

И хорошо, что у американцев с англичанами да японцами с логикой пока все в полном порядке.

А за спасение людей надо бы свечку в церкви поставить.

Я Богу обещал.

Завтра пойду и поставлю.

* * *

У «Детства», «Минуя Делос», «Аршин мал алан» – разные интонации.

Конечно, я все списываю с себя или почти с себя. В то время, когда пишешь, ты и женщина, и мужчина, и ребенок.

В «Детстве» – ребенок, а он лишен до времени пола, поэтому нежен: мальчик сперва нежен, как девочка, а потом мужает. В то же время девочка уже не девочка, это скорее практичная маленькая женщина. У нее и нежность уже оценена и сложена до нужного времени. А мальчишки нежны по своей сути.

Стиль «Детства» Коля называет «прозрачным письмом».

Про Сумгаит – другое письмо, тревожное, почти пулеметное.

«Минуя Делос» – как это ни странно – заказная вещь. Я должен был описать «мужские роды», то есть как мужчина ждет ребенка. Как его ждет женщина, сто раз описывали. Я описал себя (у нас с Натой долго не было детей), а потом оказалось, что много на экипаже было ребят, которые очень хотели завести детей, но не получалось. Кстати, пока ходили в море, как мужчины мы были очень слабые, может, потому и не получалось.

А про Сумгаит должны были французы купить. Но не купили. Испугались. А я опубликовал. «Минуя Делос» тоже французы заказали, но тоже не купили. Но я не в обиде, они подсказали отличную идею. Люблю эту вещь, хоть и не часто читаю. Ранит. Я написал ее за несколько часов. Потом ни разу не правил.

* * *

На борту «АС-28» (подводный спасательный аппарат – правильное название батискафа) некоторые люди написали прощальные записки, попрощались с родными и близкими. В одной из них было написано: «Чувствую, что не вернусь. Надежды нет».

Они написали их после того, как в самом начале операции по подъему перестали тралить их аппарат, чтоб подтянуть его к меньшим глубинам. Перестали тралить после команды из Москвы: «Беречь антенну!»

Они б уморили людей, не прилети англичане с американцами и японцами. Антенна старая, шестидесятых годов прошлого столетия, и, случись что, установка новой антенны обошлась бы в 10 миллиардов долларов.

А все их поминальные действия обошлись бы в тысячи раз дешевле.

Так что если б не иноземцы сердобольные, мурыжили бы ребят, пока все б они не померли.

А теперь адмиралы придумывают, как на самом деле все было, чтоб, это значит, лицо соблюсти.

Теперь оказывается, и не было никакой команды «беречь антенну», и все только о людях и страдали, а что касается и еды, и воды, и кислорода, так им бы еще надолго всего этого хватило. То есть то, что на каждого было по кусочку сухаря, а воды – по два глотка, а писали они все в одну пластиковую бутылку, а спать ложились друг на друга, чтоб теплее стало, – это все не так, неправильно, и все они не то чувствовали.

А чувствовали они то, что им прибывшие адмиралы назначили.

И поднимали их сначала на 60, а потом 30, а там и вовсе вытащили на поверхность.

А когда они сказали, что до самого подъема сидели на 200 и ничего такого не было, им ответили, что они это не почувствовали.

И командовал «АС-28», оказывается, с самого начала не капитан-лейтенант Милашевский, а и вовсе его начальник, сидящий здесь же с ним рядом.

Это к вопросу о наградах.

Видимо, обещали не наказать, а наградить.

Вот народ! На ходу подметки режут.

* * *

Кстати, о начальниках.

Если начальник-капитаном 1 ранга сидит на должности 2-го, то это означает, что назначен он на нее или в наказание, или по абсолютной бестолковости.

Такие экземпляры весьма скромны в опасности, зато с лихвой все компенсируют на разборе полетов.

Так что сгнили-то давно. И не железом.

* * *

Все спрашивают: а где же был главком?

Всем отвечают, что он проходит плановую госпитализацию перед уходом на заслуженный отдых.

Вот! А то уж все было подумали, что это воровство будет продолжаться вечно.

* * *

Меня пригласили на обсуждение всей этой ситуации с «АС-28». В Агентстве журналистских расследований собрали «круглый стол». Был и адмирал Чернов. Его теперь всячески преследуют те, кого он в своей книге назвал главными виновниками трагедии с «Комсомольцем». Они подали на него в суд. И суд, похоже, теперь будет сопровождать адмирала до конца дней его.

Чернов говорил о том, что в авариях виновны люди. Те самые люди, которые посылают в море неподготовленные экипажи на заведомо неисправной технике.

Ничего нового в этом утверждении нет.

В России почти всегда героизм одних тесно связан с преступлением других.

И еще эти другие флот разворовывают. У них все это вместе прекрасно вяжется.

Мерзавцы отлично организованы. У них тут же возникают сообщества. Там всегда известно, кто главный мерзавец, а кто вспомогательный. И они держатся друг за дружку. Не дают в обиду.

Порядочные люди плохо организованы.

А адмирал Чернов хоть и может все еще повысить голос на окружающих, но по лестнице вверх уже поднимается с трудом.

* * *

«АС-28» проводит работы с решеткой на глубине 200 метров?

Это, скажем так, не совсем то, для чего он предназначен.

Он предназначен для спасения людей из затонувших подводных лодок.

Так что в этом деле он использовался, мягко говоря, не по прямому назначению.

Ну, например, вам нужны пассатижи, а под руками только электродрель.

Вы берете дрель, включаете ее и суете туда, куда надо бы сунуть совсем иной инструмент – но вы суете: а вдруг получится?

* * *

Меня спросили: «А как вы считаете, почему посылались два аппарата «АС-28», и оба они запутались, а потом один смог распутаться, а другой – нет? Есть ли в этом запутывании некая закономерность?»

Я уже говорил, что люди тренируются на одно, а посылают их делать совсем другое. Причем те, кто посылают людей, отдают приказание примерно так: «Пойдите и без результата не возвращайтесь».

А вот как это все сделать, чтоб, значит, при этом не погибнуть, они зачастую не очень-то себе представляют.

Такие ребята в командиры попадают исключительно из-за своей безотказности. Они всегда готовы сказать: «Есть! Будет сделано с опережением графика!» – а потом они посылают на это дело людей – авось все обойдется.

В том случае, когда люди справляются с задачей «пойди туда, не знаю куда, и сделай то, не знаю что, и лучше в трех экземплярах», начальство получает правительственные награды.

А люди? Их обычно не наказывают. Это на флоте старинный вид поощрения.

* * *

Считаю ли я этих ребят героями? Конечно, считаю – они жили несколько суток, деля воду и сухари, согревая друг друга своими телами, они не запаниковали, не стали биться головой о стену, они не сошли с ума – конечно, я считаю их героями.

Другое дело там, внутри снаряда, кто-то, может быть, вел себя не так; не так, как его к тому обязывают погоны.

В отсеке такое бывает. Я видел необычайно физически сильных людей, с тому же еще и облеченных немалой властью, которые при аварии или пожаре покрывались трехдюймовыми каплями пота, сжимались и становили маленькими.

Но всегда находился тот, кто брал на себя командование в отсеке и спасал все дело. И не обязательно он был командиром или офицером. Он мог быть мичманом или матросом, но от него в тот момент исходила такая сила, что люди ей подчинялись. Они понимали, что в этом спасение, что он всех выведет. И он выводил.

А там, на поверхности, он снова становился подчиненным, а тот, только что мокрый начальник, опять обретал себя. Все возвращалось.

Есть герои и среди героев.

* * *

Письмо: «Добрый Вам вечер или утро! Хочу заказать книгу А. П. Мой адрес: 113149, г. Москва, ул. Сивашская, д. 4, к. 4, кв. 5. Гинзбургу Павлу Оскаровичу. Автограф – на ваше усмотрение (если факсимиле, то не надо, а если автору будет не в падлу написать что-нибудь доброе на память бывшему войсковому разведчику, то с удовольствием). Огромное спасибо заранее».

Ответ: «Уважаемый Павел Оскарович! Автору не в падлу! Подпишем лично (а факсимиле нету)».

* * *

Вы только посмотрите, они теперь утверждают, что такую ерунду, как «Скорпион», мы вполне могли бы и сами изготовить!

И вроде бы англичане, в общем-то, и ни при чем, они только все ускорили, а так– спасение шло своим чередом, то есть и сами бы спаслись.

Не спаслись бы сами. Убежден. Уморили бы людей. Ради своего вонючего престижа и какой-то там секретности.

А я плевал на престиж и на всю их секретность, которая является секретностью только для своего народа.

А главным секретом является то, что они никогда и ни к чему не готовы!

Конечно, могли бы сами сделать такой «Скорпион».

Мало того, его не надо делать, он уже есть, вот только он неподъемен (слова министра обороны). Транспортировать его тяжело. Надо его разобрать на далеком Севере, погрузить на платформу, сплавить по железной дороге, потом – на «Антей», как прилетели – собрать, и вот тогда уже…

А почему лететь надо?

А потому что он не на том флоте.

А на том флоте тоже что-то есть, да только оно не в строю.

И новый, компактный «Скорпион» тоже можно сделать. Кто же сомневается. Вот только денег это дело огребет немереных.

И времени.

Так что легче призвать англичан, японцев и американцев.

И вообще, можно хоть завтра организовывать международную компанию «Караул!», которая чуть чего слетится и освободит.

Бляди.

* * *

Обволакивающее чувство праздника возникло загодя.

Завтра будет приличным целый день есть капусту.

Чтобы было чем.

Пердеть.

* * *

Не может наша промышленность. У нее комплектующие негде делать. Раньше они изготовлялись, скажем, в Узбекистане, а теперь Узбекистана нет. Так что все заново. Потому и топчемся на месте.

Мы можем сделать опытный образец, уникальный, неповторимый.

Причем довольно быстро. Но потом, при серийном производстве, вдруг выясняется, что там, где в чертеже написан размер «20», на самом деле он не «20», а «19,998», его просто при проектировании округлили.

А это «19,998» мог изготовить, ломая себе глаза, вручную только слесарь дядя Вася из КБ номер пять в секретнейшем городе Нехерачинске-125.

Так что все остальные делают размер «20».

И так все – люки не открываются, люки не закрываются, а если закрываются, то не обжимаются, а если и обжимаются, то их потом не открыть.

Вот поэтому у немцев дизеля под водой могут работать на перекиси водорода, а у нас они будут взрываться к чертовой матери.

Так что здорово летают у нас только «Стрижи» да «Витязи», а чуть чего, сражаться в небе будут вчерашние школьники на летающих ящиках с болтами. И это не преодолеть.

* * *

Разговор в метро мамы и маленького мальчика: «Мама, а Толстой где?» – «Он умер, деточка» – «А Тургенев?» – «Он тоже умер» – «А Пушкин (с надеждой), Пушкин жив?» – «А он еще раньше умер» – «Ой! (плач на все метро) все умерли! Кто ж нам теперь книжечки-то будет писать!»

* * *

Герои ли подводники все вместе и каждый в отдельности уже потому, что они служат на подводных лодках?

Для обычного обывателя – да, потому что, на его взгляд, они пошли служить туда, куда он бы ни за что не пошел.

Но сам подводники себя героями не считают.

Таковыми среди них считаются те, кто выживает во время аварий.

Но спроси тех, кто выжил, и окажется, что они себя героями не ощущают, и они немедленно укажут на того, кто помог им выжить.

История про одного московского прокурора. Он пригласил художницу расписывать стены своей загородной дачи. «Вы знаете, – сказал он, – вот я видел в Третьяковской галерее такую картину: домики, домики, а рядом повешенные, повешенные. А еще там есть домики и черепа. Вот хорошо бы эти домики, а повешенных и черепов не надо».

* * *

Стоит только немного подождать, и дерьмо само поплывет по трубам – как говорил один механик.

Уже есть стрелочник в деле с «АС-28». Это Виктор Новиков – командир спасательного судна «Георгий Козьмин». Обвинение ему еще не предъявлено, но он уже трое суток как, запершись, общается со следствием. До инфаркта человека, может, и не доведут, но витамины ему попортят изрядно.

А если и посадят, то исключительно ради справедливости и для пользы дела.

История такова, что в первый же день освободить застрявший «АС-28», оказывается, мог телеуправляемый подводный аппарат «Веном», который появился на судне у Новикова полтора года назад.

«Веном», чуть ли не по всем характеристикам превосходящий «Скорпион», как раз страховал «АС-28» на случай всяческих неудач. Он оснащен мощными тросорезами, поэтому, как только «АС-28» застрял, его сразу опустили на глубину.

Но при перекусывании одного из тросов вышла из строя гидравлика. Неисправность быстро устранили, однако после этого приключилась новая беда – был поврежден силовой кабель. В результате аппарат всплыл в аварийном режиме.

Отчего все это с нами произошло? Оттого что операторы у нас неопытны.

А опытных на Камчатке целых четыре человека, но их в этот момент под руками не оказалось. Конечно, Новиков виноват, виноват, виноват, потому как аппарат в его заведовании, и люди в его заведовании, и вообще, он отвечает за все на свете – есть к чему привязаться.

То есть налицо бардак, но управляемый.

В чем же состоит эта его управляемость?

Она состоит в том, что сначала покупаем супертехнику за рубежом, а потом сажаем на нее людей за небольшие деньги, не тренируем их, потому что каждая тренировка – это уже большие деньги, а потом, когда они ее ломают, то мы их сажаем в тюрьму. Вот и вся управляемость бардаком.

М-да.

Между прочим, как нам на ухо сказали, Новиков не принимал решения о спуске аппарата «Веном» в подмогу аппарату «АС-28». Он только выполнял команды вышестоящих начальников, но отвечать теперь будет он, а не они, по вышеперечисленным уже причинам.

Подводный аппарат «Веном» появился на спасателе, как мы уже говорили, не так давно, и при нем была лишь инструкция на английском языке – так что сами должны были все это быстренько перевести и освоить.

За это время аппарат лишь на полчаса погружали в воду, и то на небольшую глубину – наверное, боялись испортить из-за трудностей с собственным переводом.

Кстати, в той истории с «К-159» во время спасательной операции вышел из строя телеуправляемый подводный аппарат «Тайгер» стоимостью аж 12 миллионов рублей, и тоже из-за ошибок в эксплуатации – так что так мы и живем.

После этого всего хочется привести здесь сообщение о том, что не далее как вчера Британская армия представила новую модель трусов. Они предназначены для военных, которые служат в Ираке, и должны обеспечить максимальный комфорт в условиях пустыни. Сообщается также, что разрабатывались эти чудо-трусы в Северной Ирландии, а шить их будут в Китае, которому никто не боится передать секретнейшую на этот счет документацию. Они – те трусы – снижают потоотделение и препятствуют проникновению бактерий. Кроме того, военных в Ираке обеспечат новыми самоохлаждающимися шлемами, специальными жилетами и солнечными очками.

* * *

Так и хочется спросить: как это британцы успевают о трусах думать? Газа у них нет, нефти тоже, а о трусах заботятся. Может, это как раз из-за того, что у них ничего нет? А? Надо же в этом случае о чем-то думать!

Вот и думают о трусах.

* * *

Всех удивила первая пресс-конференция нового главкома.

Он объявил, что в случае с «АС-28» – это бардак. Интересно, но ведь он при этом бардаке был вроде бы при Главном штабе, и не просто так, а начальником. То есть это его бардак. Личный.

Мне уже переслали на него характеристику: «Серая мышь, у которой ни способностей, ни оперативного флотского мышления, глубокий провинциал, с масштабом ума хорошего командира оперативного соединения, не подлец, не вор, не пьяница».

А еще народу смешно было смотреть на нашего Д.

Суетился перед новым шефом, как смолянка в первую брачную ночь.

* * *

О хомячке.

У моего брата Валеры жил хомячок.

Вернее, хомячиха.

Маленькая такая, аккуратненькая.

Жила она в стеклянной пятилитровой банке. Туда ей положили много ваты, и она наделала в этой вате множество ходов с ответвлениями – здесь у нас спальня, а здесь кладовая, туалет.

Когда я пришел к брату в гости, он сразу же меня спросил: «Хочешь, хомяка покажу?» – и он сейчас же снял банку со спящей в ней хомячихой с полки и поставил на стол.

Потом он быстро и резко перевернул банку – обалдевшая хомячиха вывалилась вместе с ватой. Всё у нее смешалось – и запасы, и говно.

«Правда, забавный?» – спросил меня мой брат, а хомячиха тем временем, оценив произведенный им погром, села на задние лапы и заорала во все горла: «В-ааааааааа!»

* * *

О Лобыче.

Я встретил Лобыча в аэропорту. Мы не виделись десять лет, но я почему-то отвернулся и сделал вид, что не узнал его. Он меня тоже не узнал.

Я потом подумал, что всё это из-за того, что я не знаю, обрадуется ли мне Лобыч или нет. В училище мы были в неплохих отношениях, но, все-таки, десять лет прошло.

Лобыч – это кличка. Всё из-за фамилии Лобов.

Он тогда у нас идиотом считался.

Если на лабораторной работе по органической химии в предписании говорилось: «Не доводите шарик кипящего эфира до вот этой точки!» – Лобыч обязательно его доводил до с сияющими от восторга глазами, а потом всё взрывалось к такой-то матери, и я, стоящий рядом, еле успевал нырнуть под стол.

А еще Лобыч любил на лабораторной по неорганической химии всё сливать в сливную плошку и наблюдать за тем, как, побурлив, смесь меняет цвет – с бурого на зеленый, а потом – на желтый, а потом это всё еще раз потемнеет, да, кя-як жахнет с шипенем, и всё его, Лобыча, форменное белье – в пегую дырочку – прожжено.

Причем, Лобыч прожигал так не только свое белье, но и мое – я-то всё время оказывался рядом.

А теперь мы встретились с ним в аэропорту, и я отвернулся.

Что-то мне от этого не по себе стало – неуютно, что ли?

Как-то мне не так– думал я, усаживаясь в самолете на свое место.

Не успел я расположиться, как рядом со мной плюхнулся Лобыч.

– О! – сказал он, широко улыбаясь, – Саня! И ты здесь? Сто лет тебя не видел!

– Привет, бродяга! – сказал я с облегчением. Странно, но хорошее настроение ко мне тут же вернулось.

– Только не взрывай самолет! – попросил я Лобыча.

– Что ж я, совсем дурак, что ли? – услышал я в ответ.

* * *

У мамы моей два кота – кот Бася черного цвета и кот Рыжий. Оба кастрированы, чтоб избежать греха.

С Баси я писал кота Себастьяна. Бася терпеть не может людей, и если его погладишь, то он это место обязательно полижет – шкуру тут пачкают всякие.

Бася понимает человеческую речь. Когда с ним говоришь, смотрит прямо в глаза. Если его похвалить: «Ой, какой ты, все-таки, красивый кот, Бася!» – он выгибает спину, поднимает хвост трубой и трется обо что-нибудь, а потом падает на спину и начинает выламываться, кататься. При этом он следит за тем, чтоб похвалы не заканчивались. Если замолчишь, подойдет и положит лапу тебе на руку – дай, продолжай.

Рыжего Бася терпит, хоть и считает балбесом. Рыжий лезет на руки, трется и мурлычит. Бася презрительно от всего этого отворачивается и уходит.

С ним можно поиграть в ловитки – он бегает по комнате и прячется, а если зазеваешься, то бросается и трогает тебя лапой.

Моя мама любит петь – это у нее от увлечения оперой.

Бася это пение не выносит – сразу же подходит и кусает за руку. Кусает он не больно – просто прихватывает зубами кожу и так держит.

С Рыжим они спят в обнимку. Прежде чем устроиться на ночь, Рыжий Басю вылизывает. Потом Бася лижет Рыжего, затем уже они и заваливаются спать.

* * *

Затевается новый проект. Рабочее название: «Ищу человека!»

Его как-то еще Диоген начинал.

Беру интервью у людей, которые в этой стране смогли что-то спасти, сохранить, построить или приумножить – промышленники, деятели культуры, врачи, спасатели. В общем, мне нужны люди дела. Потом мы их вставим в книжку.

На первое интервью поехал в Петрозаводск. Там, в окрестностях, есть такой городок – Кондопога. В нем – целлюлозно-бумажный комбинат – крупнейший производитель газетной бумаги. Руководит им Виталий Александрович Федермессер – его за глаза здесь называют «дедом». С «дедом» меня обещали познакомить, потому что так просто к нему не прорваться – много посетителей. Да и характер у «деда» еще тот – он уже пятнадцать лет отбивается – сначала от бандитов, потом от «московских товарищей», потом от партий, потом от их представителей – так что он вполне может сказать, что ему некогда.

Меня с ним должен познакомить Александр, который сначала меня представит своему другу Андрею, а тот представит «деду».

Едем мы на машине, а это от Питера шесть часов в одну сторону. Водитель Толик гонит со скоростью сто двадцать пять.

«А помедленнее нельзя?» – «Нельзя! Иначе будем ехать часов семь!» – то есть, езда с препятствиями, с обгонами, с выездом на встречную полосу.

Под самым Петрозаводском нас останавливает ГАИ. Каждая такая остановка – сто рублей.

ГАИ здесь стоит рядом с кладбищем, наверное, из уважения к мертвым.

Андрей руководит чем-то вроде медицинского центра реабилитации ветеранов различных войн. Симпатичный парень и центр у него выглядит лучше питерских заведений подобного рода и возит его пенсионер-водитель на «Жигулях». Этот на своей тарахтелке тоже держит больше ста километров в час.

«Дед» мне очень понравился – небольшого роста, седой, в глазах – ум и осторожность.

У него градообразующее предприятие. Так что на средства комбината он построил два крытых катка (хочет третий), два бассейна (хочет еще один), дворец спорта и всяких кружков. У него есть орган и регулярно проводятся вечера органной музыки.

Потом у него есть форелевое хозяйство, шестьсот коров, детский дом, откуда дети приходят к нему на комбинат работать и детям из многодетных семей он дает обеды, после спортивных тренировок. У него три тысячи детей, и которых две с половиной – в различных секциях. На нем – жилье, поликлиника (хочет купит томограф), молоко, мясо, овощи и фрукты.

«Дед» поставляет бумагу в Финляндию. Треть всех газет у финнов выходит на его бумаге. А еще он продает бумагу англичанам и американцам.

А еще он постоянно отбивает от наших налоговых органов, которые пристально за ним следят. Они следят, а он только посмеивается – пусть следят.

«Дед» одет в обычный костюм и никаких золотых часов у него нет.

У него другие ценности. Он хочет остаться в человеческой памяти.

Все, кто говорит о «деде» улыбаются. Это не купить.

На обратной дороге нас у кладбища опять останавливает ГАИ. Толик возмущен: «Я же ехал «шестьдесят»!» – «А там знак «сорок». Поедем, посмотрим?» – «Нет!» – эта остановка обошлась Толику в пятьдесят рублей. Хотели сто, но в этот раз Толик торговался.

* * *

Почему-то никто не сказал, что здесь есть жалящие водоросли. Они селятся на веревках с буйками, что огораживают пляж. Купающие обожают зацепиться за эти веревки и так висеть. На руках от них ожог, как от крапивы, рука немеет. Проходит через два дня.

И еще никто не сказал, что маленькие рыбки чувствуют ранку на колене и могут в нее вцепиться. Не очень больно, но они зубатые. Это оттого, что их здесь прикармливают. Видимо, из-за этого. Как правило, рыбы боятся человека, а здесь – нет. Подходят и смотрят. И вообще, насчет разумности рыб: человечество явно наделило их гораздо меньшим разумом, чем это есть на самом деле.

Они любопытны, но это нельзя назвать дружелюбием. Маленькие рыбки более агрессивны. Большие – ленивее.

Я познакомился с одной очень гордой рыбкой. Кажется, это маленькая спинорожка. Я нашел в воде длинный белый пластмассовый стакан с рваными краями. Обычно я убираю из воды все, что может поранить купающихся. Этот стакан плыл к берегу, и на него обязательно кто-нибудь наткнулся бы. Я взялся за него, чтоб оттащить к берегу, из стакана выплыла маленькая рыбка и направилась к моему лицу.

Рыбы точно знают, где у человека голова. Она сделала резкий бросок в лицо – не тронь мой дом.

Я оставил тогда стакан в покое, и спинорожка немедленно в него забралась.

Как только я опрокидывал стакан, рыбка из него вылетала, как только оставлял в покое, – она в него забиралась.

Его бы все равно прибило к берегу, поэтому я перевернул стакан и поймал спинорожку.

На берегу она вытаскивала из стакана мордочку, словно хотела узнать, почему так уменьшился мир.

Все мои попытки пристроить стакан на дне, придавив его камнем, не увенчались успехом. Я отнес его к скале. Там я выпустил спинорожку.

* * *

Турция.

С трапа самолета немедленно попадаешь на жаркие подушки окружающего воздуха. Только попал – и тебя еще сверху этими подушками забросали, а потом – багаж, автобус, серпантин дорог.

Горы здесь поросли соснами, а у моря финиковые пальмы разбросали свои нестриженые удилища.

У отеля растут бананы. Я подумал: на кого же похожи бананы? Они похожи на понурившихся от жары лошадей.

Через десять дней становится скучно. Думаю, так же скучно в раю на всем готовом.

Когда мне скучно, я от скуки могу чего-нибудь такое выкинуть.

И я выкинул. На обеде я увидел этого француза. В отеле французов довольно много, а этот – старый, с гипертрофированными мышцами борца. На шее у него было сразу две золотые цепочки, толщиной в мизинец, браслеты были и на запястьях.

Как только борцы перестают бороться, у них вылезают их былые травмы – это внушительное зрелище, бицепсы будто раздавлены в больших тисках.

Все спортсмены всегда с интересом рассматривают друг друга. Пока я смотрел на француза, он разглядывал меня.

Я поднял руку в приветствии – француз сделал то же самое.

– Бедняга Жиль, – сказал я вроде бы почти про себя, – его совсем не узнать.

– А вы его знаете? – заинтересовались сидящие рядом дамы.

– Конечно! Вот только не признал его сразу. Старый пират! Столько лет прошло.

– И чем он знаменит?

– Жиль – капрал иностранного легиона, – я произнес это с легкой усталостью в голосе, и, скосив глаза, посмотрел, как меня слушают. Слушали меня великолепно, можно было продолжать. – Как он попал в легион, этого не знает никто. Французы там обычно не служат. Он потому и называется иностранным. Про Жиля ходили легенды. Говорили, что он неделю может питаться только теми пиявками, что к нему присосались. А еще сказывали, что он бегает, как лось, и прыгает, как пантера, и что если бросить его в бассейн к муренам, то от них мало что останется. Словом, Жиль был настоящий коммандос.

Дело было в Анголе. Нас бросили выручать французов. Их отряд застрял в болотах недалеко от местечка под названием Кондига. Местные партизаны – мы их называли зебрами – взяли их в кольцо. Силы таяли, кольцо надо было прорывать. Тогда бросили нас: морская пехота Северного флота с прикомандированными к ней кубинскими самоубийцами – неплохая приправа к этой французской каше.

Пробивались мы в лоб – тропу через окружающие болота знал только наш проводник, но его подстрелили тут же влет, как вспорхнувшего из травы золотого фазана. По тому, как он кувыркнулся в воздухе, сразу стало ясно: можно к нему не бросаться – готов. Так что пошли в лоб. Мы попали под кинжальный огонь. Черт его знает, как мы добрались тогда до французов. И что самое удивительное – они нас в этой свалке не перестреляли. Пули шлепались вокруг, как капли летнего дождя, и каждому из нас захотелось сделаться маленьким и забраться маме под юбку.

В это время француз встал и пошел с бокалом в руке за соком. Шел он старческой, шаркающей походкой.

– Уже плохо ходит, – продолжил я, проводив его взглядом.

– Что ж вы к нему не подойдете? – спросили дамы с придыханием. – Такая встреча!

– Нельзя, – сказал я с невыразимой печалью. – У коммандос так не принято. Что было, то было. А теперь у всех новая жизнь и внуки. Я могу только помахать ему издали рукой. Захочет – ответит тем же».

Я слабо махнул рукой французу. Он махнул мне в ответ.

* * *

Недалеко от острова Шпицберген развернулась настоящая война на море: российский траулер с гордым названием «Электрон» берет на борт двух норвежцев, арестовавших его, вроде, за лов рыбы в двухсотмильной зоне, после чего он поворачивает и на всех парах идет к родным берегам, а на него сверху, с вертолета, бросают сети, чтоб, значит, они в винтах запутались, но ловят в них, по слухам, совершенно другой русский траулер, потому что в это место, на поддержку собрата, набежало немереное количество наших траулеров, которое и помогало ему уйти от погони, всячески мешая норвежским военным кораблям. Те хоть и пуляли в небо чем-то, очень напоминающим осветительные ракеты, но, слава Богу, не додумались врезать нашему «Электрону» чем-нибудь боевым, потому как на борту у него, все же, два норвежца, коих за заложников, впрочем, никто не считал. Вот такая история.

Ох, и дел теперь у министерства иностранных дел! Ох, ох, ох, – мои самые искренние поздравления! Спали, спали – на тебе! Вот тебе, бабушка, и Юркин день с булочками!

Ну, что, иноземцы, пожалуйте теперь к нам, в наше Средиземье! У нас там и подземные тролли имеются, и Змеи Горынычи! У нас теперь опять Ермак и покорение Сибири. Только Сибирь теперь везде! Учтите! Весь мир теперь для нас Сибирь! Так что в гости к вам скоро придет наша кузькина мать, и мы вам ее покажем.

А вот и ладушки! Д-да-да!

Да! Азиаты мы, с раскосыми и жадными очами! А вы чего хотели? На что вы рассчитывали, очень хотелось бы нам знать?

За нами же никого нет. Мы же сами по себе. Мы сами себе страна, родина и государство! И сами мы себя охраняем и защищаем! Вот и попробуйте теперь с нами договориться. Вас – два, а нас – миллионы. И будем мы в море выходить на траулере «Электрон», который ржавый даже по телевизору, а вы на нас будете охотиться.

Вот только попробуйте нас утопить – мы немедленно купим утонувший у пирса, к такой-то матери, пограничный катер, поставим на него новый дизель, камбуз соорудим, чтоб на юте костер для подогрева каши не раскладывать, патронов за ерунду денег на складах купим до того, как они взорвутся, а потом двинем его на защиту наших рыбных интересов – о, как!

У нас же ничего нет, кроме этого катера и рыбы, которую, кстати, вам же в Норвегию мы и сдаем! А вы у нас захотели корм отнять? Ложку и котелок? А нас посадить на сто лет из-за того, что вы взяли и объявили вашими эти двести миль?

Вот это самое вам место, о котором нам запретили здесь говорить, в гранитном исполнении!

Проще говоря, фигушки вам!

Фигушки! И без министерства иностранных дел справимся! Они там сами пусть теперь залезают в международное право и решают что там у них написано – у кого двадцать миль вдоль берега, у кого – двести. Мы и без них разберемся.

И без министерства обороны, которое два дня решало кому прийти на помощь: то ли траулеру, то ли норвежцам. А, может, надо было самим утопить «Электрон», чтоб, значит, и концов потом не найти, и перед всем миром оправдаться – мол, чокнулся у нас капитан траулерный и только так с ним мы и смогли справиться.

Вот ведь как мы теперь жить начинаем!

Теперь ведь даже ежику отмороженному понятно кто и для чего приспособлен.

Кто приспособлен нефть, да газ делить и его ни на что другое уже не хватает, а кто – суму свою защищать, с которой его по миру пустили.

Вы там за кордоном еще не видели нашу суму?

Так мы вам ее покажем.

О наших книгах

Книги же, как люди – у каждой свой характер.

К каждой надо найти свой подход, привыкнуть, приноровится, и тогда она затянет тебя в свою глубину и не отпустит до самой последней странице.

В нашем издательстве вышли книги, которые, на мой взгляд, обладают этими качествами.

Прежде всего, это Бруно Шульц, конечно, с его «Трактатом о манекенах» в прекрасном переводе Л. Цывьяна. Помню свое ошеломление от того, что я наткнулся на первой же странице на строки: «Одурев от света, мы перелистывались в огромной книге каникул, все страницы которой нестерпимо сверкали и таили на дне приторно-сладкую мякоть золотистых груш», – какой неторопливый, вкусный взгляд на мир.

Потом еще, конечно же, Лоренс Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – сытый, лоснящийся Стерн: «Я очень хорошо знаю, что конь героя был конем целомудренным, и это, может быть, дало повод для противоположного мнения; однако столь же достоверно и то, что воздержание Росинанта… проистекало не от какого-нибудь телесного недостатка или иной подобной причины, но единственно от умеренности и спокойного течения его крови.»

Стерна невозможно читать непрерывно, но его можно читать небольшими порциями и тогда жизнь обретает неторопливый смысл.

Книга Б. М. Эйхенбаума «Мой временник», несомненно, имела на себе влияние Стерна. Достаточно только прочитать подзаголовок одной из глав: «Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова» и сравнить несколько строк: «Я родился в одну из самых бурных и замечательных эпох международной и русской (славяно-скифской) истории: спустя пять лет после Аустерлицкого сражения и за два года до нашествия французов, недавно описанного известным графом Л. Н. Толстым.»

Эмма Григорьевна Герштейн не обладала столь витиеватым стилем, но у нее было другое достоинство – ее русский язык очень точен. И это действует. Ее «Память писателя» я читал, как детективный роман – не оторваться. Я прочел его от начала до конца, а потом начал читать снова. Это единственная книга, которую я прочитал два раза подряд.

Марсель Пруст «Пленница» а переводе А. Франковского: «С самого утра, когда голова моя была еще обращена к стенке, и раньше, чем я замечал, какого тона светлая полоса над большими оконными занавесками, я уже знал, какая сегодня погода. Первые утренние шумы сообщали мне о ней.»

Этой книги не было бы, если б манускрипт второго экземпляра машинописи не был спасен в блокаду Р. В. Френкель, после чего он долгие годы хранился у С. В. Поляковой, которая и передала его нам.

А потом мы издали «Обретенное время» Пруста в переводе Аллы Смирновой: «Весь день в этом доме, пожалуй, слишком уж деревенском, что казался и не домом даже, а просто местом, где можно отдохнуть между двух прогулок или переждать грозу…»

Если бы Алла ничего больше не перевела, то она все равно осталась бы в истории литературы, как переводчица этого романа Пруста.

А еще у нас выходили книги, выход которых я считаю литературным подвигом – прежде всего составителей, комментаторов, которые посвятили немалую часть свой жизни подготовке текстов, предисловий, примечаний и прочего, без чего невозможно представить эти книги.

Это том, где соединены под одним переплетом «Воспоминания. Произведения Переписка» Бориса Кузина «192 письма к Б. С. Кузину» Надежды Мандельштам – книга о времени и о людях. Борис Кузин – это тот человек, к которому обращены строки Мандельштама «я дружбой был, как выстрелом разбужен». Письма же Надежды Мандельштам к Кузину считались глубоко личными, любовными и потому, по ее завещанию, подлежали сожжению. Но попали в архив. И надо отдать должное наследнику Надежды Яковлевны: когда мы обратились к нему с просьбой о публикации, он сказал, что это уже история, и если эти письма уже прочитали двадцать человек, то почему остальные люди не могут сделать то же самое? Так мы и получили возможность их опубликовать. К образу Надежды Яковлевны, на мой взгляд, эта публикация только добавила человечности.

«Сестры Герцык. Письма». С кем только не переписывались эти две леди – Брюсов, Волошин, Иванов, Бердяев, Шестов и так далее – почти весь «Серебряный век».

Не думаю, что это чтение по силам рядовому читателю, но жизнь – жадная, яркая, чужая, безумная – там есть в каждой строчке.

И, наконец, Лунц «Обезьяны идут». Мы хотели выпускать эту книгу в 740 страниц (380 страниц – комментарии) вместе с одним очень известным израильским издательством. Наше предложение они долго изучали. Ответ нас удивил. Нам сказал, что Лев Лунц (как бы это поаккуратней) «недостаточно еврей». После этих слов мы его немедленно издали сами.

Книга содержит прозу, драматургию, публицистику и переписку Л. Лунца.

Его рассказы и фельетоны – самый беспощадный приговор своему времени.

Content

Александр Покровский
Бортовой журнал

Бортовой журнал 1

О наших книгах