Марион Айзек

Новый голод

Айзек Марион

Новый голод

«Посвящается моим племянникам и племянницам.

Пусть им не придется расти в таком мире, как этот».

Мертвец лежит около реки, и лес наблюдает за ним. Золотые облака дрейфуют через нагревающееся розовое небо. Вороны пролетают сквозь тёмные сосны и кедры, которые нависают над мертвецом, как безмолвные зрители. В высокой дикой траве маленькие живые существа ползают вокруг мертвеца‚ стремятся съесть его и возвратить к почве. Их слабые шорохи смешиваются с порывом ветра, криками птиц и ревом реки, которая потом омоет его кости. Природа голодна. Она готова забрать то, что он украл у неё при жизни. Но мертвец открывает глаза. Он смотрит на небо. Он чувствует импульс: «двигаться» Он садится. Его глаза открыты, но он не различает что—либо. Просто пятно. Пятно потому, что его взгляд ещё не сфокусировался.

«Это – мир, — рассуждает он. – Мир расплывчатый»

Проходит пара часов. Теперь его глаза помнят, как сосредоточиться, и зрение обостряется. Он понимает, что он любил мир больше, до того, как увидел его. Рядом с ним лежит женщина. Она красива. Её волосы, бледные и шелковистые, спутанные с кровью. Её голубые глаза, в которых отражается небо. Слёзы, сохнущие быстро под горячим солнцем. Он наклоняет голову, изучая женщину‚ её прекрасное лицо и пулевое отверстие во лбу. Черты его лица опускаются; глаза горят. Но потом это прекращается, и он встает. Револьвер выскальзывает из его рук и падает на землю. Он начинает идти. Мертвец замечает, что он высок. Ветки застряли в его грязных и спутанных волосах. Еще четыре трупа с отверстиями в головах, растянувшись, валяются в траве. Они некрасивы. Они бледные и осунувшиеся, забрызганы чёрной кровью и смотрят в небо странными металлическими серыми глазами. Он чувствует ещё одно неприятное ощущение и пинает одно из тел в голову. Он пинает его снова и снова, пока его ботинок не погружается в гнилую кашу из мозга. Тогда он забывает, зачем сделал это и уходит прочь. Высокий мертвец не знает, кто он. Он не знает где он, как он приехал сюда или почему. Его голова так пуста, это причиняет боль. Вакуум в голове заставляет её кружиться, поэтому он думает, что сделал это просто, чтобы облегчить эту боль.

«Найти кого—то»

Он уходит от белокурой женщины. Он уходит от тел. Он уходит от столба дыма, возвышающегося над деревьями позади него.

«Найти другого человека»

Девушка и ее маленький брат идут по городу. Ее брат нарушает молчание:

— Я знаю, кто тебе нравится.

—Что?

— Я знаю, кто тебе нравится.

— Нет, не знаешь.

— Знаю.

— Мне никто не нравится.

Нора оглядывается на Аддиса, который идёт так медленно, что ей хочется взять его на поводок и тащить.

— Хорошо. Кто мне нравится?

— Я не скажу.

Она смеётся:

— Это что, шантаж?

— Что такое шантаж?

— Это когда ты знаешь тайну кого – то и угрожаешь ему, что расскажешь другим людям, если он не сделает то, что ты хочешь. Но это не работает, если ты не говоришь, что именно ты знаешь.

— О. Итак, тебе нравится Кевин.

Нора борется с удивлённой улыбкой:

— Ну ты даёшь!

Аддис злорадствует:

— Тебе нравится Кевин!

— Может быть, — Нора говорит, глядя прямо перед собой. — И что?

— А то, что у меня есть ты. Теперь я собираюсь шантажировать тебя.

— Хорошо, давай послушаем твои требования.

— Я хочу оставшуюся часть печенья.

— Ладно. Всё равно я не люблю «Ариус».

— И ты должна нести воду ещё один день.

— Ну… Хорошо. Но только потому, что я действительно не хочу, чтобы кто—нибудь узнал о Кевине.

— Да, потому, что он уродливый.

— Нет, потому, что у него есть девушка.

— Но он уродливый.

— Мне нравятся уродливые. Красота – это обман.

Аддис фыркает:

— Никто не любит уродливых.

— Я люблю тебя, не так ли? — Она подходит сзади и взлохмачивает его волосы, качая его голову. Он смеётся и борется с ней.

— Итак, зачем мы здесь? — спрашивает она. — У нас есть какое – то дело?

— Да, ещё одно.

— Ладно, но только одно, так что лучше тебе выполнить его хорошо.

Аддис разглядывает тротуар под ногами:

— Я хочу найти маму и папу.

Нора проходит несколько шагов в тишине.

— Я не согласна.

— Я буду тебя шантажировать.

— Я не согласна.

— Тогда я расскажу всем, что тебе нравится Кевин.

Нора останавливается. Она складывает руки около рта и делает глубокий вдох:

— Привет всем! Мне нравится Кевин Кенерли!

Её голос эхом разливается между грудами разрушенных зданий, расплавленного стекла и бетона. Он прокатывается по заросшим улицам, отталкиваясь от ржавых автомобилей, пугая ворон, перелетая через крыши. Её брат хмуро смотрит на неё, как на предателя, но Нора уже устала от этого.

— Это была просто шутка, Эдди. Кевин, вероятно, уже мёртв.

Она продолжает идти снова. Аддис на мгновенье пятится назад, но потом произносит, всё ещё хмурясь:

— Ты жестокая.

— Да, может быть. Но я лучше, чем мама или папа.

Они идут в тишине ещё минут пять, до того, как Аддис отрывает свой мрачный взгляд от тротуара:

— Так что же мы ищем?

Нора пожимает плечами:

— Хороших людей. Там есть хорошие люди.

— Ты уверена?

— Должны быть. Хотя бы один или два.

— Я могу получить своё печенье?

Она останавливается и поднимает глаза к небу, испуская медленный вздох. Открывает рюкзак и достаёт пачку «Ариуса», передаёт её своему брату. Он засовывает два последних печенья в рот и Нора смотрит, как он яростно жуёт их. Он стал очень худым. В семь лет лицо должно быть круглым, а не резким. Она видит печаль и усталость в его тёмных глазах.

— Давай двигаться дальше, — говорит она.

— Я устал.

Они разбили лагерь в вестибюле юридической фирмы. Завернувшись в одно одеяло, они делятся им друг с другом, мраморный пол смягчают подушки. Последние красные лучи солнца утекают через вращающуюся дверь и уползают по полу, а затем совсем исчезают.

— Может, разведём костёр? — скулит Аддис, хотя ночь очень тёплая.

— Утром.

— Но мне страшно здесь.

Нора не может с этим поспорить. Стальной каркас здания скрипит и, когда тепло дня рассеивается, она может услышать призрачный шелест бумаги в соседнем офисе. Ветер со свистом врывается в разбитое окно. Но это юридическая фирма. Место, совершенно бесполезное в нынешнем мире и поэтому, не интересующее мусорщиков. Одна угроза из ста проверена. Теперь она будет спать на один процент лучше. Она вытаскивает из рюкзака фонарик и сжимает его в руке несколько раз, пока лампочка не начинает светиться, а затем садится рядом с Аддисом. Она прижимает его к груди, как талисман. Но даже мощной 2 – х ваттной лампочки недостаточно против бесконечного океана ползучей ночи. Она до сих пор слышит желудок своего брата, урчащий страшнее любых монстров, которые могут скрываться в темноте.

В первый раз на этой неделе Джули Гриджо видела сон, а не кошмар. Она сидела на одеяле на высокой белой крыше, глядя в небо, полное самолетов. Их сотни. Сверкающие на фоне неба, как рой бабочек, оставляют на нём следы. Она смотрит на эти самолеты. Рядом с ней человек, который любит ее, и она знает, с теплой уверенностью, что все будет хорошо. Что нет ничего в мире, чего стоит бояться. Тогда она просыпается. Она открывает глаза и моргает. Её окружает крошечная клетка внедорожника, просторная для транспортных средств, удушающая для дома. «Мама?» она проговаривается, прежде чем приходит в сознание — рефлекс, выработанный годами плохих ночей и холодного пота ...

Мать оборачивается на переднем сиденье и одаривает её нежной улыбкой.

–Доброе утро, дорогая. Хорошо спалось?

Джули кивает, протирая глаза.

— Где мы?

— Уже недалеко, — отвечает отец, не отрывая глаз от дороги. Серебряный Шевроле—Тахо Ролл быстро катит вниз по узкой пригородной улице, называющейся Граничной Дорогой. Джули знает: чем быстрее они едут, тем быстрее они найдут их новый дом.

— Ты рада? – спрашивает мать. Джули кивает.

— Из–за чего ты так волнуешься?

— Из–за всего.

— Чего тебе больше всего будет не хватать в этом городе?

Джули думает.

— Школы?

— Мы найдем для тебя отличную школу.

— Моих друзей.

Ее мать колеблется, пытаясь сохранить улыбку.

— Ты сможешь завести новых друзей. Что еще?

— Там будут библиотеки?

— Я уверена. Нет библиотекарей, но книги должны быть там.

— Что насчёт ресторанов?

— Боже, я надеюсь, что они есть. Я бы убила за чизбургер.

Отец Джули откашливается.

— Одри…

— Что еще? — Мать по—прежнему не обращает на него внимания. —

Арт—галереи? Держу пари, мы могли бы найти что—нибудь, чтобы показать твои картины…

— Одри!

Она не отводит глаз от Джулии, но прекращает говорить.

— Что?

— Альманах сказал, что это место функционирования правительства, а не процветающей цивилизации.

— Я знаю, что…

— Тогда ты не должна подавать ей надежды.

Одри Гриджо натянуто улыбается мужу.

— Я не думаю, что любой из нас находится в опасности, Джон.

Отец Джули, не отрывает глаз от дороги и не отвечает. Её мать снова поворачивается к ней и пытается возобновить разговор.

— Что еще, Джули? Мальчики? Я слышала, в Ванкувере они очень милые.

— Может быть, — говорит Джули и смотрит в окно. Ее мать открывает рот, чтобы сказать ещё что—нибудь, но затем закрывает его и поворачивается лицом к дороге.

Позади домов бежевого цвета с зелеными газонами, идеально подходящими для съемок фильма, ограждающая стена смотрится как звуковая студия, отчего все кажется нереальным. Каждые сто футов стены отмечены нарисованным красным кленовым листом, что служит напоминанием о том, кто возвел этот барьер, и кто находится снаружи. Джули любит свою маму. Она возлагает большие надежды на новую жизнь в Канаде. Но она видела, что в основном сбываются кошмары, а не мечты.

— Нам туда, — объявляет отец. Грузовик переезжает через бордюр, и съезжает по газону, окружающему парк, оставляя грязные канавы в сорной траве. Они проезжают мимо стендов, на которых изображены охранники торгового центра, притворяющиеся, что допрашивают испуганных подростков. Вы долго здесь пробудете? Вы употребляете алкоголь? Где вы были 11—го сентября?

Все это причудливое великолепие, окружающее стену, заброшено. Охрану ворот интересует лишь один вопрос: ты заражен?

Тахо подъезжает к стоянке напротив ворот, и отец Джули выходит. Он приближается к черному стеклу сканирующего окошка с поднятыми руками.

— Полковник Джон Гриджо, армия США! – кричит он. – Запрос на иммиграцию!

Для постройки, возведенной в такие отчаянные времена, стена впечатляет достижениями строительства: железобетон девять метров высотой, украшенный колючей проволокой, простирается в полумиле от вашингтонского побережья и уходит глубоко в пустыню Квебека. «Воротами» являются две высокие плиты из оцинкованной стали, установленных вплотную друг к другу, что делает невозможным ни подглядеть внутрь, ни проникнуть. Хотя автоматы наверху не позволят даже попытаться сделать это.

Сканирующее окошко несколько раз пищит. Автоматы поворачиваются на своих креплениях. Наступает тишина.

В ожидании отец Джули осматривается вокруг.

— Полковник Джон Гриджо, армия США! – повторяет он. – Запрос на иммиграцию!

Тишина.

Он опускает руки.

— Со мной жена и ребенок. Мы приехали из Нью—Йорка, пересекли Северные и Центральные территории, у нас есть информация, которой мы можем поделиться. Полковник Джон Гриджо, запрос на въезд!

За черным стеклом мигает и гаснет красный светодиод. Камеры наблюдения слегка поворачиваются, но фокусируются на траве, будто наблюдая за гусеницами.

— Какой давности был Альманах? – шепчет Джули матери, вцепившись в сиденье и подавшись вперед.

— Двухмесячной, — говорит мать, и от напряжения в ее голосе у Джули похолодело сердце.

— У нас есть навыки! – кричит ее отец, и эмоции в его голосе поражают ее. – Моя жена – ветеринар. У дочери есть боевая подготовка. Я был полковником и командовал федеральными силами в двенадцати внешних конфликтах!

Он терпеливо стоит перед воротами, но Джули видит, как опасно вздымаются его плечи. Она понимает, что это редкое зрелище: видеть то, что ее отец скрывает. Его надежды были больше, чем надежды его жены.

— Запрос на иммиграцию! – рычит он, и бьет рукояткой пистолета в сканирующее окно. Тот отскакивает от пуленепробиваемого стекла, но это действие, наконец, вызывает реакцию. Красный светодиод моргает вновь. Камеры слежения задвигались. Воздух заполняет искаженный электронный голос:

— …редупреждение! …ветный удар! …гонь на поражение!!! – и автоматы начинают обстрел.

Джули кричит, когда пыль от выстрелов поднимается всего в дюймах от ног ее отца. Он отпрыгивает и бросается бежать, но не к грузовику, а в парк. Но выстрелы не следуют за ним, автоматы завертелись на своих креплениях и начали обстрел дороги под собой, пули отскакивают от стальной двери, а потом пушки внезапно повисают, уставившись дулом в бетон.

Мать Джули выскакивает из машины и бросается в сторону мужа. Они оба в шоке уставились на стену.

— Файл, — произносит жужжащий баритон. – Ответный файл повреж… Сканирование сетчатки. Не …ыполнено. Запрос ответа от федерального органа. … ароль. …апрос пароля. Рабочая виза. Беспошлинно.

Пушки поднимаются.

Родители Джули запрыгивают в Тахо, и отец сдает назад, пока автоматы обстреливают другую сторону дороги. Когда они вышли из зоны огня, грузовик заскользил по грязной траве, отчего его развернуло. Все замирают, переводя дыхание, пока канадская граница сходит с ума. Пушки остановились, и, уставившись дулами в грязь внизу, усердно вбивают в нее пули.

— Что за черт? – в перерыве между всхлипами произносит мать Джули.

Джули роется в сумке, лежащей рядом с ней на сиденье, и достает отцовский снайперский прицел. Через него она оглядывает верхнюю часть стены – на катушках проволоки висят обрывки одежды и высохшие куски плоти. Когда она видит причину, ее сердце совсем обрывается.

— Папа, — бормочет она, протягивая ему прицел. Она показывает ему. Он смотрит. Он видит это. На краю стены болтаются руки, одетые в форму. В колючей проволоке застряли два шлема, в одном из которых осталась голова. И три столба дыма, размером с город, поднимаются откуда—то из—за стены.

Отец возвращает ей прицел и спокойно выезжает на шоссе, держась поодаль от орудийных башен, расположенных на монументе Пис Арк1. Его лицо спокойно, без следа нервозности. Хорошо это или плохо, но он снова стал собой. После пятиминутного молчания ее мать заговорила с таким же спокойствием, какое выражало лицо отца:

— Так куда мы едем?

— На юг.

Прошло еще пять минут.

— Куда именно?

— Россо слышал об укрепленном убежище в Южной Каскадии. Когда мы попадем в зону радиоприема, мы с ним свяжемся.

— Что случилось? – упавшим голосом спрашивает Джули. Ответом ей служит рев шин автомобиля направляющегося на юг по усыпанному листьями тротуару. На ее вопрос существовало множество ответов, на выбор: от восстания до вторжения иностранцев, а также новые варианты, более экзотичные, но главный ответ был один: Канада погибла. По—прежнему существует земля, и, возможно, несколько людей, но как убежище, как последний оплот цивилизации северных американцев, как место, которое можно было назвать новым домом, Канада уже не существовала. Она исчезла, как Атлантида, утонув в волне крови и голода.

Внезапно обессилев, она закрывает глаза, и вновь проваливается в кошмар. Из океана поднимаются кладбища. Трупы ее друзей в свете горящей школы. Скелеты разрывают людям грудные клетки, добираясь до внутренностей. Она терпеливо переносит это, ожидая, когда закончится фильм ужасов, и кинотеатр погрузится в темноту. Только эти драгоценные часы темноты дают ей передышку.

У Джули Бастет Гриджо есть причины видеть мрачные сны. В ее жизни было мало света. Ей двенадцать лет, но самообладание у нее как у взрослой женщины. Пронзительный взгляд ее бездонных голубых глаз многие взрослые считают тревожным. Мама заплетает ее волосы в хвост, но Джули расплетает его, чтобы волосы лежали в золотом беспорядке. Она стреляла человеку в голову. Она наблюдала за тем, как горит груда тел. Она голодала и умирала от жажды, крала продукты и раздавала их, и видела смысл жизни, наблюдая снова и снова за ее концом. Но ей только что исполнилось двенадцать. Она любит лошадей. И никогда не целовалась с мальчиком.

Что это за город? Когда он погиб? И какой из бесконечных вариантов трагедий уничтожила его? Если бы печатные СМИ не исчезли годы тому назад, Нора могла бы найти бумаги, переносимые по улице ветром, и прочитать жирные заголовки, объявляющие о конце. Теперь ей остается только задаваться вопросами. Быстро ли это произошло? Землетрясения, метеоритные дожди, торнадо или приливы? Или это была одна из таких угроз, которая остается до сих пор? Радиация. Вирусы. Люди. Она понимает, что зная ответы, ничего не изменишь. Смерть придет знакомиться в свое время, и когда она пожмет ей руку и услышит предложение Смерти, будет торговаться до конца.

— Можно я поплаваю? – просит Аддис.

— Мы не знаем, что там. Это может быть опасно.

— Это океан!

— Да, но не совсем.

Они стоят на новой береговой линии. Океан вырос, и, устав жить на пляже, перебрался в город. Розовые и зеленые анемоны сражаются за участки на парковке. BMW, покрытая морскими уточками2, лениво плывет по течению.

— Пожааааалуйста! – умоляет Аддис.

— Ты можешь зайти в воду. Но только по колено.

Аддис издает возглас и начинает стаскивать грязные изорванные «найки».

— Оставь обувь. Наверняка там всякая дрянь.

— Но это океан!

— Обуйся.

Он сдается, закатывает джинсы по колено и хлюпает в волны. Нора долго наблюдает за ним, чтобы убедиться, что он не утонет, и его не съедят городские акулы, потом достает из пакета фильтр и становится на колени у самой кромки воды, чтобы набрать ее в кувшин. Она помнит фотографию своей бабушки, которая делала то же самое в какой—то грязной эфиопской реке, так что она всегда радовалась, что родилась в Америке. Она мрачно улыбнулась.

Каждый порт в мире утонул на два метра. Нью—Йорк затоплен. Новый Орлеан превратился в риф. Каким бы этот город ни был, ему повезло, что он находится на возвышенности – океан остановился всего в нескольких кварталах. Пока ее брат визжал и брызгался, Нора осматривала воду, ища остатки пляжа на оставшихся возвышенностях. Она помнит, как вспотевшие пальцы вцепляются в прохладный песок. Она помнит бег по волнам, накатывающим одна на другую, как листы стекла. Когда она бежала по волнам, казалось, что она не движется. Когда бежала против течения, ей казалось, что она летит. Нора отказывалась верить, что ее брат никогда не сможет почувствовать такого. Где—нибудь они найдут песок.

Когда она оглянулась, он уже был по шею в воде и плавал.

— Аддис Хорас Грин! – прошипела она. – Выходи, сейчас же!

— Брррр! – он плыл по—собачьи мимо почты, пробираясь между намокших писем, плывущих, как листья кувшинок. – Холодно!

Нора была благодарна, что сейчас лето. Конец июля был жарким — неприятно, но жара не убила бы их. Они могли спать в проемах дверей, на аллеях или посередине улиц, просто укрываясь от росы своим рваным одеялом. Она спрашивала себя: долго ли ее родители обсуждали свое решение. Возможно, они ждали несколько месяцев, пока потеплеет. Ей хотелось в это верить, но было трудновато.

— У нас осталось что—нибудь поесть? – Аддис был в мокрых джинсах и весь трясся. – Хоть какие—нибудь крошечки?

Нора машинально пошарила в рюкзаке, но чуда не произошло. Ни хлеба, не рыбы не появилось. Тот же фонарик, одеяло, фильтр да, как всегда, бутылка с водой, и ничего больше. Не считая печенья с начинкой, последний раз Аддис ел два дня назад. Нора вообще не помнила, когда она ела. Она повернулась, оглядывая городские окрестности. Все продуктовые магазины давно разграблены. На кухне приюта для бездомных она нашла последние пять печений и полбанки арахисового масла, но это была неожиданная удача. Рестораны — самый лакомый кусочек, и вероятно, были разграблены еще в первые дни анархии в городе. Что—то на горизонте привлекло ее взгляд. Она поджала губы и нахмурилась.

— Пошли, — сказала она, хватая брата за руку.

Они пролезли через кучу арматуры, оставшейся от разбомбленного Макдональдса, перелезли через ржавые груды автомобилей, и в далекой дымке поднялась она: Эйфелева башня с летающей тарелкой на вершине.

— Что это? – спросил Аддис.

— Это Спейс—Ниддл. Я думаю, мы в Сиэтле.

— Что такое Спейс—Ниддл?

— Это… Я не знаю… Это по части туристов.

— А что это за круглая штука наверху? Космический корабль?

— Я думаю, это ресторан.

— А он может полететь в космос?

— Я бы хотела.

— Но это Спейс—Ниддл.

— К сожалению, Адди.

Он хмуро уставился в землю.

— Но на космических кораблях нет еды. А в ресторанах есть.

Он снова с надеждой поднял глаза.

— Мы можем туда подняться?

— Я не знаю. Пойдем, глянем, есть ли еще электричество.

Намного страшнее быть одному в городе, который функционирует и освещается, чем тот, который погиб. Если везде будет тихо, можно представить, что ты на природе. Лес. Луг. Сверчки и пение птиц. Но труп цивилизации неспокоен, как те существа, что бродят сейчас по кладбищам. Он мерцает и подмигивает. Живет сам по себе.

Когда проявились первые признаки конца – тут беспорядки, там расколы, возникло слишком много междоусобиц, и уже нельзя было отмахнуться от принципа «мальчишки есть мальчишки» — люди начали готовиться. Каждая крупная компания установила генераторы, и когда нефтяные вышки вместо нефти начали выкачивать грязь, и все стратегические запасы сгорели на алтаре конца света, внезапно солнечная энергия не показалась такой капризной. Даже ярые верующие в непобедимость Америки заткнули рты и смотрели на горизонт широко распахнутыми глазами, в которых читалось только: «О, черт!». Повсюду появились солнечные батареи, сверкающие голубизной на крышах высотных зданий и пригородных газонах, на рекламных щитах, закрывая улыбающиеся лица моделей подобно прямоугольникам цензуры.

Но конечно, к тому времени было уже поздно предпринимать такие детские попытки. Но, по крайней мере, это последнее отчаянное усилие обеспечило несколько лет света для следующего поколения, пока не погасло окончательно.

Нора сжала руку брата, и они направились к Спейс—Ниддл. Солнце садилось, и один за другим на башне вспыхивали огни. На самом кончике шпиля мигал огонек – маяк для самолетов, которые уже никогда не взлетят.

В отдаленной части Земли, куда никогда не ступала нога человека, природа стала свидетелем странного зрелища. Двигалось нечто мертвое. Вороны неуверенно облетали это. Крысы принюхивались к запаху, исходящему от него, пытаясь сопоставить то, что видели глаза, и чуял нос. Но высокий человек не знает о том эффекте, что он производит на окружающую среду. Он занят тем, что учится ходить.

Это сложно, и человек очень горд своим прогрессом. Его походка далека от изящной, но он прошел уже довольно далеко от того места, где произошла ужасная сцена его рождения. Черный дым остался далеко, превратившись в пятно, и человек больше не ощущает запаха разложения блондинки.

«Левая нога вверх, вперед и вниз. Тело вперед, правая нога вперед, левая позади».

Повторяй.

Он знает, что руками тоже нужно что—то делать, но еще не понял, что. Размахивать? Взмахивать? Пока он только поднял их впереди себя и концентрируется на передвижении. Один шажок за раз.

Он вспомнил еще кое—что. Общие слова: трава, деревья, небо, и, в общем, мир. Он знает, что такое планеты, что он находится на одной из них, и она зовется Землей. Он не уверен точно, в какой стране сейчас, но думает, что она называется Америка. Он знает, что полоска ткани вокруг его шеи – это галстук, того же цвета, что и кровь, сочащаяся от укуса на ноге, быстро темнеющая. Вакуум в голове не такой болезненный, как раньше, но в человеке появилось что—то еще. Ощущение пустоты в животе, ползущее вверх, ко рту, которая тянет его вперед, как лошадь.

«Куда мы идем? — спрашивает он у пустоты. – Ты отведешь меня к людям?»

Ответа не последовало.

Высокий человек может сказать, что Земля – это мир травы, деревьев и воды. Он чувствует, что она должна быть красивее, чем есть. Река болезненного зеленовато—коричневого цвета. Небо голубое, но не красивое. Слишком бледного, почти серого цвета. Он помнит небо, и оно было другим, когда он сидел на крыше под полуденным солнцем, потягивал пиво и слушал крики своего отца, и реки были чище – опустившись на дно, он задерживал дыхание, мечтая никогда не подняться на поверхность, но пустота выдергивает его из задумчивости. Он продолжает идти.

Деревья растут все ближе к реке, пока обойти их уже не представляется возможным, и вскоре он останавливается и смотрит в темную область, где деревьев очень много – лес. От него исходит запах плесени и гнилой земли, и человек чувствует необъяснимый ужас. Дыра. Черви. Темнота. Сон. Словно огромный рот и горло, уходящее вниз, вниз и вниз, в бесконечность, но выбора нет. Он входит в лес.

Джули смотрит на затылки родителей, сидящих на передних сиденьях, словно каменные идолы. В течение двух часов никто не разговаривал. Она наблюдает, как деревья и поля сменяются опустевшими зданиями, автозаправками, студенческими городками. «Добро пожаловать в Беллингам» гласит надпись на стене, и какой—то веселый вандал дорисовал баллончиком «Д», перечеркнув «Беллинг» и «М».

«Добро пожаловать в БеллингАмД»

В ее голове вспыхивает искорка узнавания, и она наклоняется к передним сиденьям.

—Эй! Тут же живет Никки!

Отец смотрит на нее через зеркало заднего вида.

— Кто?

— Моя подруга по переписке. Племянница почтальона.

— Девочка, которая отправляла тебе Викодин.

— Да, папа, именно она. Нам нужно остановиться.

— Беллингам закрыт. Там нет ничего, зачем можно было бы остановиться.

— Может, она все еще там.

— Маловероятно.

— Пожалуйста, мы можем проверить? – она пытается поймать взгляд отца. – Она – моя подруга.

Он не отвечает. Она ждет, готовясь принять очередной отказ. Но к ее удивлению, отец сворачивает вниз, к съезду.

— Джон? – с беспокойством произносит мать, но он не обращает внимания. Они въезжают в БеллингАмД.

Улицы завалены брошенными автомобилями, и Тахо аккуратно лавирует между ними. Джули прижимается лицом к стеклу, ища в окнах домов признаки движения. Большинство из них закрыто. Те, что не закрыты – разбиты. В одном из таких окон в темноте гостиной она замечает вялое, раскачивающееся движение, но ничего не говорит.

— Где живет Никки? – спрашивает отец добродушным и оптимистичным тоном, заработав в ответ холодный взгляд жены.

— В центре, — тихо говорит Джули. – Холли—стрит.

Они поворачивают направо и выезжают на Холли, улицу, о которой Никки всегда говорила в своих письмах. Она рассказывала, что каждый выходной она и ее друзья по колледжу устраивали Марди Грас3, они собирались большими компаниями, брались за руки, выходили на улицы, перекрывая движение, смеялись и пели, пытаясь забыть о том, что мир вокруг них рушится.

Джули всегда хотелось увидеть эту улицу. Посмотреть, как ее подруга пьет и флиртует, и из первых рук узнать, как люди продолжают жить.

Но Холли—стрит вымощена трупами. А другие, менее сгнившие трупы, беспорядочно бродят, как собаки, в поисках объедков на костях своих друзей.

— Какой адрес? – громко спрашивает отец, когда Тахо переезжает через тело, но его голос не заглушает хруст костей.

Джули теряет дар речи.

— Адрес, — снова спрашивает он, объезжая существо, поедающее ноги маленькой девочки. Оно удивленно рычит, затем раздается глухой удар и хруст, когда большой внедорожник перемалывает его.

— Двенадцать—двенадцать… — шепчет она.

Ее мать на переднем сиденье молчит и отворачивается от зеркала.

— Это он?

Тахо подъезжает к парковке, под шинами трещит стекло и гравий. Джули опускает стекло, и рассматривает из окна старый дом. На парадном крыльце стоят заплесневелые кушетки. Пивные бутылки и окурки, грязные следы на кривых стенах… наверное, до разрушения все выглядело иначе. Не похоже на присутствие жизни. Не похоже, что это сделали семь человек, ютящихся в небольшом доме, отчаянно желающие повеселиться перед тем, как их мир сгорит. Окна превратились в пустые дыры, обрамленные стеклянными зубами. Входная дверь открыта настежь и скрипит на ветру, внутри темнота.

— Никки? – выдавила Джули, не обращая внимания на очевидное. – Эй?

Отец покачал головой и завел грузовик. Джули не возражала, когда они отъехали от дома. Она ничего не сказала, когда они поехали назад.

— Это действительно было нужно, Джон? – пробормотала мать.

— Ей нужно понять.

— Что понять? Что все ее друзья мертвы? Что мир – это куча дерьма? Господи.

Он ответил шумом двигателя грузовика, выезжающего на автостраду.

Одри Гриджо повернулась назад, чтобы взглянуть на дочь.

— Мне очень жаль, милая.

Джули не стала на нее смотреть. Она наблюдает через окно, как удаляется город ее подруги, уступая место соснам и кедрам, глубоким долинам и высоким горам на фоне гаснущего солнца.

«Дорогая Никки,

Мне не верится, что ты собираешься жить с Заком в соседних комнатах. Он же все еще в тебя влюблен! Разве это не странно? Думаю, это хорошо, что сейчас все вы держитесь вместе, но как ты с этим справишься? Достаточно того, что ты в одном классе с этим бедолагой, но в одном доме? Что, если он услышит, как ты занимаешься сексом, и покончит жизнь самоубийством? Ха—ха—ха.

Сожалею о Тоби. Похоже, все становится хуже. Ты собираешься оставить все как есть? Надеюсь, ты будешь вести себя осторожнее. Глупо, что тебе уже 21, а ты до сих пор не знаешь, как стрелять. Ты правда хочешь, чтобы одиннадцатилетняя девчонка учила тебя, как о себе позаботиться?:—)

Итак. У меня большие новости… Мы покидаем Нью—Йорк. Восточное побережье разваливается на части, так что мы собираемся на запад, посмотрим, что найдем. Может быть, поедем в Канаду! В дороге у меня не будет возможности получать твои письма, но я постараюсь отправить тебе несколько, если мы поедем по маршруту, где работает твой дядя (я думаю, что он все еще доставляет письма только потому, что сильно любит меня, ха!). Папа не знает, что творится в остальной части страны, может, там все еще хуже, чем здесь, но мне страшно любопытно. Но если мы доберемся до севера, может, мы с тобой встретимся и оторвемся! Попробуй остаться в живых, пока я не добралась туда, хорошо?? :—)

Твоя подруга навечно, Дж. Б. Г.»

— Как насчет этих? – спрашивает Аддис, держа в руках пару секаторов.

— Слишком маленькие.

Он хватает дрель.

— Это?

— Ничего, что работает на электричестве.

Он поднял гвоздодер и протянул ей. Нора осмотрела его.

— Не—а. Ты должен суметь пробить череп, не прилагая большой силы. Нужно что—то увесистое, чтобы удар был точнее.

Флуоресцентные лампы хозяйственного магазина жужжали над головами, пока она с братом осматривала полки в поисках оружия. Их родители брали пистолеты. Норе хотелось бы верить, что ей и Аддису не доверяли стрелять ради безопасности, но нет. Они видели, как она невозмутимо стреляла из окна седьмого этажа, целясь в семью Глок в тусклом свете утра, пока те пытались выкарабкаться из—под одеял. Она могла найти несколько оправданий своим родителям, но спрашивала себя, что она скажет Аддису, когда он уже будет достаточно взрослым, чтобы узнать правду.

— А вот это?

Он поднял большой топор с дубовой ручкой, поджал губы и нахмурился, изображая крутого парня. Сделал пробный взмах, произнося: «Вшшш!» Топор выскользнул из рук и упал в груду выставленных бутылок моющего средства. Молочно—голубой «Тайд» растекся по полу.

— Вот это хорошая идея, — захихикала Нора. – Но, может быть, взять что—нибудь более сподручное.

Она сняла со стойки два топора и протянула один Аддису. Он взмахнул им, за взмахом последовал его «Вшшшш!», и Нора усмехнулась. В этой улыбке, жажде крови есть какая—то дикость, в любое другое время она бы прочла ему лекцию о том, что он уже большой. Это немного пугает Нору, но она ничего не говорит. Это не какое—то другое время. Это – сейчас.

— А теперь, — говорит она. – Пойдем искать еду.

За несколько месяцев или лет, в зависимости от того, как давно этот город сдался, вестибюль Спейс—Ниддл был полностью разграблен. Все футболки и шляпы исчезли. Исчезли кружки, солнцезащитные очки и лапша «Спэйс нудлс». Но ни один из грабителей не заинтересовался снежными шарами, магнитами на холодильник или сувенирными ложками.

Лампы в вестибюле разбиты, но когда Нора нажимает кнопку вызова лифта, механизм приходит в движение. Аддис смотрит на нее и крутится от волнения. Нора достает из рюкзака топорик и ждет.

Двери открываются с вежливым звоном. Внутри нет никого, кто бы хотел их убить.

— Дай мне нажать! – кричит Аддис и изучает кнопки.

— Не самая верхняя, наверное, это крыша. Вот. Вот ресторан.

Аддис жмет кнопку. Лифт устремляется вверх, и желудок Норы протестующе бурчит.

— Вау!.. – выдыхает Аддис, прижавшись лицом к окну, за которым город уходит вниз, разворачивая взгляду туманный горизонт синих островков и волн. Диск, расположенный в верхней части Спейс Ниддл, устремляется вниз и окутывает их темнотой, затем двери в ресторан открываются. Нора выходит и отвешивает Аддису официальный поклон.

— Добро пожаловать в Скай Сити, сэр. У вас есть бронь?

Он выглядит обеспокоенным.

— Что? Что такое…—

Она хохочет и толкает его в лицо.

— Не бери в голову. Пошли.

Она заходит в столовую и оглядывается в поисках кухни. Аддис останавливается на краю медленно вращающегося внешнего обрамления Ниддла.

— Вау… — снова говорит он. – Это все движется?

— Да, я слышала об этом. Круто, ага?

— Ты уверена, что оно не может полететь в космос?

— Пошли, оглядимся. Может, найдем на палубе команду.

По сравнению с большей частью города внизу, ресторан выглядит очень хорошо. На одном столике нет скатерти и серебряных приборов, и на одном из стульев лежит моток окровавленных бинтов, но в остальном место нетронуто. Нет разбитых окон, граффити и трупов. Но они пришли сюда не ради общей атмосферы.

Они стоят перед дверью, ведущей в морозильник, парализованные от напряжения, словно игроки, наблюдающие за рулеткой. Банкрот или джек—пот? Умереть с голоду или продолжать бороться?

Нора отворяет дверь. Морозильник набит едой. Ванны нарезанных овощей, груды батонов, ящики с фаршированными грудками и стейками, десятки канатов сосисок, свисающих с потолка. И все протухло. Комнатная температура поспособствовала развитию плесени.

Аддис поджимает губы и хмурится. Он возвращается на кухню и встает в угол, развернувшись лицом к стене, вытянув руки по бокам и сжав кулаки. Нора делает глубокий вдох и задерживает дыхание, идет в морозильную камеру и внимательно изучает гнилые кучи. Она думает о тех игроках, которые достойно принимали поражение. Они были студентами и матерями—одиночками, голодающими, должниками, калеками, и когда рулетка показывала, что они только что потеряли деньги, которые могли изменить всю их жизнь, и им придется уйти домой ни с чем, они смеялись, вздыхали и аплодировали своему проигрышу. Ой, черт!!!

Но это — другое шоу. Приз – не деньги, и не набор клюшек для гольфа, а еще один день жизни Норы и ее брата, и она не собирается принимать поражение.

Она ныряет в кучи отходов, раскидывая по сторонам ванны склизкую спаржу, раздвигая упаковки с зелеными куриными грудками, прокапывается вниз, пока пушистая от плесени колбаса бьет ее по лицу. Ее тошнит от запаха, и, когда рука погружается в индюка, из которого с пеной выдавливаются черви, ее почти рвет. Но в самом низу, под завалами, там, где крысы грызли мешки муки, она находит коробку, полную банок.

— Аддис! – кричит она.

Коробка небольшая. Всего три банки и пластиковый пакет: очищенная картошка, детская кукуруза, тофу и немного прогорклого маргарина. Это не победа, которая изменит всю жизнь… но этого достаточно, чтобы погасить все свои долги голоду, и даже еще немного останется. Она поднимается с коробкой, и видит в дверях Аддиса, широко распахнувшего глаза.

— Угадай, что, Аддерэлл? — она улыбается, радуясь тому, что собирается сказать. – Сегодня вечером мы пообедаем.

Картошка фри, обжаренная на маргарине. Обжаренная кукуруза. Пропитанный маргарином сыр. Этот самая вкусная еда, которую ела Нора с тех пор, как начались их импровизированные семейные каникулы.

— Ты – катастрофа, — говорит она, наблюдая, как Аддис горстями заталкивает картофель в рот. Он не терял времени — уже заляпал белую скатерть, и пролил на пол клюквенный сок.— Тебе повезло, что ты знаком с поваром.

У них самый лучший столик в ресторане, с самым захватывающим видом: в окне от пола до потолка перед ними развернулся Сиэтл, восток исчезал в синеве Каскадных гор. Нора представляет себе официантов в галстуках—бабочках, интересующихся, желают ли они десерт. Ей всегда было интересно, какое на вкус крем—брюле.

— Здешняя картошка лучше той, на автозаправке, — сказал Аддис с набитым ртом.

— Я рада, что ты так думаешь. И полезнее.

— Правда?

— Немного.

— Это хорошо.

Нора улыбается. Несколько месяцев назад слово «полезный» заставило бы его выплюнуть всю еду. Горько и радостно от того, что он, наконец, научился ценить пищу.

— Как думаешь, у них тут есть музыка? – спросил он.

— Я думаю, что это плохая идея.

— Почему?

— Если кто—нибудь зайдет в лифт, мы можем его не услышать.

— Ну и что? Они услышат нас и смогут пообедать с нами.

— Аддис…

— Что?

Нора оглядывается. Аддис смотрит на нее.

— Хорошо. Дай проверю.

Она быстро обходит ресторан в поисках управления стереосистемой, но еще тяжелее видеть знаки того, что они не одни. Те бинты. Кровь стала коричневой – как минимум, одно—двухдневной давности. Больше следов она не находит, поэтому, когда отыскивает музыкальный центр, подключенный к айпаду, то с трепетом листает плейлисты, надеясь найти что—нибудь, что понравится обоим.

— Билли Холидей? – кричит она Аддису.

— Скучища!

— Битлз?

— Они лошки!

— Ты – маленький гаденыш, — хохочет она. – Я ставлю наугад.

Она жмет на старт и, не глядя, идет назад к столу. Мягко начинает играть фортепиано, потом на музыку накладывается высокий, тихий голос.

— Что это? – морщит нос Аддис.

— Похоже на Сигур Рос.

— Почему ты всегда слушаешь стареееейшую музыку! – стонет Аддис.

— Эта – не настолько старая.

— Ей миллион лет.

Нора вздыхает и щелчком сбрасывает с рубашки Аддиса прилипшую кукурузу. Его глаза вспыхивают. Он берет кусок сыра.

— Нет, — Нора указывает на него вилкой. – Мы не сражаемся с едой. Положи.

Аддис колеблется, оценивая ее намерения.

— Сэр, — она изображает полицейского. – Немедленно положите тофу.

Он закидывает сыр в рот. Нора кивает и ест кукурузу. Они жуют и улыбаются друг другу.

Ресторан движется так медленно, что это едва заметно, но Нора обращает внимание, что с момента их прихода, он уже сделал пол—оборота. Вид на Каскадные горы сменился видом Пьюжет—Саунда, в красных и розовых оттенках заходящего солнца. В полумраке вечера видны только силуэты зданий, и город выглядит совершенно нормально. Многие высотки в центре темные, но в некоторых все же есть электричество, и крошечные окошки мигают, как рождественские огни.

Она смотрит, как ее брат заталкивает в рот картошку, каким—то образом картошка оказалась даже у него в волосах, и спрашивает себя, куда она его ведет. Когда они идут целый день, куда именно они идут? Она избегала этой мысли, но сейчас она вернулась, стала еще навязчивее: Нора понятия не имеет. Она не только не знает, куда идти, но даже не знает, в каком направлении. Они идут только потому, что движение и есть ее план. Потому что бездействие – это смерть.

— Нора? – он тревожно смотрит на нее. Она спрашивает себя, какое лицо было у нее в течение последних нескольких минут. Отгоняет подступающие слезы.

— Мне нужно в туалет, — говорит она и поднимается. Музыка изменилась на современную, одну из новых поп—песен, которые Аддис с друзьями слушали, возвращаясь в округ Колумбия. Шумная, звенящая, медленная и мрачная, андрогинному голосу исполнителя нота за нотой вторит жалобная скрипка. У Норы по коже пробегают мурашки, и она отмечает про себя, что вернется и переключит. Она и подумать никогда не могла, что в шестнадцать лет не будет иметь представления о молодежной культуре. Тьма наступила так внезапно, что не дала ей возможности приспособиться, и теперь все это пугает ее. Она возвращается в прошлое, к записям тети Ширли, которые звучали, пока они собирали в гостиной лего. А эта песня вызывала чувства хуже, нежели скука.

Она толкает дверь в женский туалет и наклоняется к раковине, пытаясь успокоиться. Смотрит в зеркало на свои усталые, красные глаза. В углу комнаты она замечает, как нечто большое, накрытое столовой скатертью, начинает медленно подниматься.

— Аддис, хватай вещи.

— Что случилось?

— Мы уходим.

— Но я еще не доел…

— Аддис!

Он пораженно смотрит на нее.

— Вещи возьми.

Аддис хватает свой рюкзак и кладет туда топор, рядом с пакетами с оставшейся едой. Нора берет его за руку и направляется к лифту.

— Что происходит?

— В туалете что—то есть.

— Что—то?

— Что—то или кто—то.

— Кто—то плохой?

— Я не знаю. Это неважно.

— А если это кто—то хороший?

— Неважно.

Она затаскивает брата в лифт и жмет кнопку. Лифт устремляется вниз, и желчь в желудке Норы подступает к горлу.

— Но я думал, что мы поэтому везде ходим! Я думал, что мы пытаемся найти людей, которые нам помогут!

— Этот человек не может нам помочь.

— С чего ты взяла?

— Потому что он лежит на полу, накрытый окровавленной скатертью.

— Он ранен?

— Как минимум.

— Тогда разве мы не должны ему помочь?

Нора замолкает. Она смотрит на брата. Странное чувство возникает, когда тебя осуждает ребенок. Ему семь лет, откуда, черт возьми, он научился морали? Конечно, не от родителей. Даже не от нее. Она предполагает, что в мире наверняка есть люди, которые придерживаются своих моральных принципов, которые всегда поступают правильно, но их очень мало, и они очень далеко, особенно сейчас. Откуда ребенок различает, что хорошо, а что плохо?

Лифт достигает первого этажа. Аддис с надеждой смотрит на Нору. Она вздыхает и нажимает кнопку ресторана. Они поднимаются.

В серебристом Тахо заканчивается бензин. Джули слышит, как отец повторяет это ежеминутно, оглядывая окрестности в поисках заправки. В итоге, по какой—то непонятной подсказке, он въезжает на участок, похожий на первобытный лес. Здесь нет рекламных вывесок, оповещающих о наличии еды, бензина или цивилизации, но после нескольких миль пути появляется крошечная стоянка для грузовиков, наполовину скрытая деревьями. Большинство заправок осушено. Чтобы найти бензин или еще что—нибудь нужное, они должны искать там, где искать больше никому не придет в голову. Они должны забыть о логике и довериться интуиции, умению, которое Джули была крайне удивлена увидеть у полковника Джона Гриджо.

— У папы сверхчутьё? – спросила она у матери, пока они наблюдали, как он подключает ручной насос к резервуару дизельной колонки.

— Что?

— Как он узнал, что тут есть бензин?

— Я не знаю. Просто он в этом соображает, — она смотрит, как муж наполняет бензином первую из шести пластиковых бутылей. – Ты должна понимать, что… — она говорит так тихо, что Джули едва слышит. – Если ничего не остается, то человеку приходится научиться.

Воздух наполняет запах топлива, схожий с приторным запахом гнилого абрикоса, и Джули смотрит, как мать прячет нос в складках платья. Белого платья с красным поясом. Кажется, ее не волнует, что подол измазан коричневой грязью, а через дыры видно голую кожу. Платье красивое, так что мама его носит. Джули любит ее за это, даже притом, что сама носит джинсы и серую футболку.

— Мне нужно пописать, — объявляет она, и выходит из машины.

— Одна не ходи. Я иду с тобой.

— Мама, мне уже двенадцать.

— Насильники в паспорт не заглядывают, — она берет с приборной панели свой девятимиллиметровый роджер и выходит из грузовика. Дули закатывает глаза, и заходит за заправку, охраняемая матерью. Она спускает джинсы, ее мать задирает платье, и обе садятся в кусты.

— Помнишь, как вы с папой устраивали винные вечеринки? – говорит Джули.

— Конечно.

— Мне бы хотелось сейчас такую. Я уже довольно большая, чтобы мне достался полный стакан, так ведь?

— Я не против. Хотя не знаю, как думает твой отец.

Мама улыбается.

— Может, мы устроим что—нибудь такое, когда найдем убежище. Отметим новоселье.

Джули смотрит, как моча огибает ее ботинки. Она прочитала несколько граффити—надписей, и направила струю на стену.

Здесь был Тим Большой член

Тим сосет большой член

Бог любит нас

Бог любит трупешников

Никогда не сдавайся

Оставайся человеком

УМРИ

— Хочу напиться, — бормочет Джули.

Мама хохочет.

Джули подтирается листом и застегивает джинсы. Сухая ветка цепляется за мамино платье, когда она встает. Ее муж ждет за углом, и наблюдает, как она вырывается, пока не рвет огромную дыру до лифа.

— Тебе нужна нормальная одежда, — говорит он. – Мы еще не на пикнике.

— Да пошел ты, Джон, — весело отвечает она и пробегает мимо него.

— К тому времени, ка мы доберемся до убежища, ты останешься в одном бикини.

— Так проще соблазнить их лидера.

Она садится в грузовик и ждет. Джули замечает, как отец на секунду скривился, и садится позади матери. Она думает о винных вечеринках. Она думает о своем старом доме. Она думает о том дне, когда узнала, что у ее отца была музыкальная группа, и мама включала для нее их записи. Несмотря на то, что записи были хорошими, Джули смеялась. Ведь как иначе можно отреагировать на то, что ее отец, оказывается, был человечным?

Она смотрит в глубину леса, пока они едут назад к шоссе, выискивая диких животных. Птичек, оленей – кого—то глупенького и невинного. Как бы ей хотелось быть такой. Она уверена – эти существа просто знают, как быть счастливыми.

Высокий человек изнывает от боли.

Чувство, которое зародилось в животе, теперь не только распространилось по всему телу, но и вышло за его пределы. Оно окутывает его, как призрачное облако, несчетное количество призрачных рук хватаются за воздух, тянут его… к чему—то. Он хочет знать, чего они хотят. Чувство, как бездумный зверь, гонит его вперед, рыча от жажды.

Подсознательно он понимает, как красиво в лесу, несмотря на темноту и затхлый запах могилы. Здесь тихо и мягко, и ему уютно. Он проводит рукой по покрытым мхом стволам деревьев, когда проходит мимо, и ему нравится это.

«Как шерсть, — думает он. — Как одеяло. Ее кожа…»

Что—то изменилось. Он все еще чувствует прикосновение мха, но мысли уходят.

«Мягкое. Холодное. Влажное».

Он уже не понимает, зачем тратит силы на ощупывание деревьев, поэтому отпускает руки и прибавляет шаг.

Он находится в лесу. Его окружают деревья. Он носит галстук цвета его прежней крови, и брюки, цвета его крови сейчас. Он высокий и худой, но довольно силен для своей комплекции — он удивился, когда сломал ветку, толщиной с запястье. Некоторое время он несет ее, как дубинку, потому что в лесу темно, а он заметил существ, которым не понравилось, что он прячется в тени. Существ, которые ходят на четырех ногах, покрытые чем—то мягким, как мох – мехом…

«Волки».

В лесу полно волков, а он помнит, как они опасны, и чувствует страх. Но через несколько часов страх исчезает, он теряет интерес к ветке и бросает ее в сторону.

Все труднее сосредотачиваться на чем—то, кроме пустоты. Он понимает, что предметы и оружие помогли бы ему получить желаемое, что ему нужно? Кажется, пустота знает, что именно, но не утруждает себя ответом. Она пульсирует, заставляет его стремиться к чему—то, накладывая вето на все прочие побуждения, даже те, которые могли бы помочь ему достигнуть цели, например, желание нести оружие. Высокий человек не получит от пустоты никакой помощи. Он сам должен разгадать загадку.

Он думает о волках. Он понимает, что они не похожи на него, и хотят причинить ему боль. Может быть, он тоже хочет причинить им боль. Может, именно это ему и нужно. Существа, которые друг друга не любят, предположительно, должны нанести друг другу повреждения, чтобы выяснить, кто сильнее, сильнейший берет, что хочет.

«Война! Секс! Футбол!»

Он широко распахивает глаза, – вспышка озарения. Он счастлив, что вспомнил эти слова. Наверное, скоро у него будет достаточно информации, чтобы понять, что требует зверь в его желудке.

— Эй!

Нечто под скатертью продолжает шевелиться. Ярко—красное пятно в середине ткани становится больше.

— Эй, вы живы?

Нора стоит в дверях комнаты с топором наготове. Несмотря на все свое благородство, Аддис стоит позади нее и дрожит.

Нора делает шаг внутрь.

— Послушайте. Если вы живы, подайте знак, иначе мы уйдем.

Скатерть немного сдвигается. Из—под ткани на пол, ладонью вниз, падает рука.

— Хорошо, вы показали мне, что можете двигаться, но мне нужно знать, что вы живой. Так что, если вы живой, постучите дважды.

Наступает длинная пауза. Ладонь шлепает два раза.

Аддис вцепляется ей в подол. Она гладит его по голове.

— Хорошо, — бубнит она себе под нос и приближается к шевелящемуся бугорку. Она высоко поднимает топор, готовая нанести удар, и сдергивает скатерть.

Аддис закрывает глаза руками и стонет.

Человек под скатертью просто огромен. По меньшей мере, метр девяносто, и, наверное, килограмм сто двадцать одних только мускулов. Поначалу он кажется полным, пока не видишь, насколько он гибок. За исключением небольшого количества коротких светлых волос по бокам головы, плавно переходящих в бороду, окружающую пухлые мягкие губы, он полностью лыс. Но больше всего в глаза Норе бросается зияющая дыра в животе, медленно пропитывающая кровью его белую футболку. Похоже на огнестрельное ранение, но рану пересекает два неаккуратных надреза. Рядом с ним на полу лежат острый нож и две окровавленные вилки. Кто—то пытался провести операцию при помощи посуды, вместо скальпеля и зажима.

— Эй, — говорит она. — Кто в вас стрелял? Что случилось?

Бледно—голубые глаза мужчины неуверенно останавливаются на ней и понемногу расширяются. Он открывает рот, но раздается только карканье. Он делает слабые волнообразные взмахи рукой, и закрывает глаза, как бы говоря: «Не имеет значения».

Нора понижает голос.

— Они еще тут?

Он слегка качает головой, не открывая глаз.

— Кто пытался достать пулю? С вами есть кто—то еще?

Его глаза открываются. Рука движется, словно он пытается указать направление, но ему не хватает сил. Он выдыхает и слегка шевелит губами, и Нора слышит обрывки слова, может, имени, но сказано слишком тихо. Он снова закрывает глаза. В уголках глаз блестят слезы.

Нора чувствует, как у нее сжимается желудок. Она смотрит на дыру в животе – рваные края и темная середина, изнутри хлещет кровь. Волна тошноты пробегает через нее, на лбу выступают капельки пота.

— Послушайте… — говорит она. – Я не… Я не знаю, как…

Она осторожно касается краев раны. Порезы разъезжаются, и она вздрагивает.

— Я не знаю, что делать.

Мужчина слегка двигает головой. Норе хотелось бы думать, что это кивок. Что он понимает. Его глаза закатываются, а потом снова возвращаются к ней. Он весь в поту.

Нора оглядывается на Аддиса. Он стоит в дверном проеме, ломая руки и кусая губы.

Он не ошибся. Они поступили правильно. Но они не должны были так поступать.

Она касается горячего лба мужчины.

— Простите.

Он задерживает на ней взгляд еще на мгновение, потом закрывает глаза. Долго и медленно выдыхает, и не вдыхает больше.

Нора встает.

— Аддис, побудь снаружи секундочку. Мне нужно кое—что сделать.

— Он умер?

— Да. Подожди за дверью.

— Почему?

— Потому, что мне нужно сделать кое—что.

Аддис смотрит на топор в ее руке. Его губы слегка дрожат, но он выходит из комнаты.

Нора стоит над мужчиной, глядя на блестящую лысую голову. Раньше она этого никогда не делала. Она думает о том, что почувствует, когда ее руки опустят топор, череп треснет, и он погрузится в плотную мягкую ткань мозга. Она поднимает топор. Закрывает глаза. Туалетная кабинка позади нее открывается, и что—то рычит. Нора вскрикивает и убегает. Она не оборачивается, чтобы увидеть, кто там, она просто бежит. Хватает брата за руку и тащит по коридору на полной скорости. Оказавшись в лифте, жмет кнопку закрытия дверей, видит свое отражение в окнах ресторана и слышит отрывистый вой, низкий и гортанный, но явно принадлежащий женщине. Затем двери закрываются, и они едут вниз.

Аддис плачет. Нора поверить не может, что он так просто начинает плакать после всего, через что они прошли. Он плакал, когда мама вытаскивала их из постели и прятала в ванной, пока их отец убивал ломом грабителя. Он плакал, когда загорелась их квартира в Малой Эфиопии, размазывая сопли по окну семейного GEO. Он плакал всю дорогу от Калифорнии до Луизианы, а потом еще раз, когда увидел Новый Орлеан, и кричал матери, что в Библии сказано – Бог больше никогда не уничтожит Землю потопом. Он плакал, когда отец сказал, что Бог – врун.

Плач. Выведение горя из организма в виде соленой воды. Зачем это? Откуда это появилось, и почему люди – единственные существа на Земле, способные плакать? Нора спрашивает себя, сколько лет нужно, чтобы искоренить эту дурацкую привычку.

— Все нормально, Адди, — говорит она, когда лифт останавливается на первом этаже. – Мы в порядке.

Его всхлипы утихают только тогда, когда Спейс—Ниддл скрывается из глаз.

— Что это было? – наконец спрашивает он, когда они поворачивают на север, на шоссе 99. За последние полчаса это его первые слова.

— Угадай, — говорит она.

Он не отвечает.

Они пересекают мост Аврору, когда солнце скрывается за западными горами. Нора останавливается, хотя знает, что не должна. Они стоят на узком тротуаре, на высоте тридцати метров от того, что когда—то было судоходным руслом, а теперь стало кладбищем затонувших и погружающихся лодок, миллиондолларовых яхт, ставших дворцами для королевских крабов.

— Куда мы? – спрашивает Аддис.

— Точно не знаю.

Он делает паузу, чтобы поразмыслить.

— Как далеко мы пройдем?

— Не знаю. Может быть, миллионы миль.

Он садится на перила.

— Мы можем найти место, чтобы поспать? Я очень устал.

Нора смотрит на последний красный отблеск заката на воде. Прямо перед тем, как небо становится совсем темным, уголком глаза она ловит движение, и оглядывается туда, откуда они пришли. На краю холма, в начале моста, она видит силуэт. Большой силуэт огромного мужчины, стоящего на улице и слегка качающегося.

— Да, — бормочет она. – Пойдем.

Облако выросло настолько большим, и стало таким сильным, что у него появляется новое чувство. Смесь искаженного зрения, обоняния и интуиции. Он пробирается через лес, тонкими пальцами раздвигает папоротники, запинается за камни, ищет то, что ищет облако. Он изо всех сил старается игнорировать постоянный стон, который уже начал собираться в слова, но пока слишком непонятные.

«Найди. Возьми. Насытись».

Он пытается отвлечься воспоминаниями.

«Как тебя зовут?»

Ничего.

«Сколько тебе лет?»

Ничего.

Он колеблется перед тем, как задать следующий вопрос.

«Кто та женщина у реки?»

Что—то поднимается изнутри, как эмоциональная рвота, но он сглатывает ее назад.

«Ее звали… Что—то тяжелое в твоей руке… Щелчок…»

«НАС МОЖНО УБИТЬ ПИСТОЛЕТОМ! ТВОЙ МОЗГ! ОСТОРОЖНО! НЕ ДАЙ ПОПАСТЬ СЕБЕ В ГОЛОВУ!»

Он чувствует большое облегчение, когда второй голос прервал его. Эта информация намного проще, и не вызывает приступы тошноты.

«То, что ты сделал… Все люди, которых ты…»

«НАЙТИ ТАКИХ ЖЕ, КАК ТЫ САМ! ОНИ МОГУТ ПОМОЧЬ ТЕБЕ ПОЛУЧИТЬ ЖЕЛАЕМОЕ!»

В его голове начинаются странные перестановки. Он забывает горе, которое почувствовал, увидев женщину, и вспоминает, что делает оружие, и что он должен избегать людей, которые его имеют. Он отдает болезненное желание вновь увидеть маму, и узнает, что будет безопаснее, если он сможет найти и присоединиться к группе. Вроде бы справедливая сделка.

В окружающем облаке чувствуется толчок, и он распахивает глаза. Его новое чувство что—то обнаружило. Облачные руки простерлись очень далеко, может быть, на мили, и коснулись чего—то. Они тянутся в темноту леса, посылая ему импульсы, как азбука Морзе.

«Иди. Следуй. Бери».

Он повинуется.

Его мышцы, которые начинают остывать, стоит ему только остановиться, вновь становятся гибкими, он идет все быстрее, движимый неизвестной силой.

Чем дальше он заходит вглубь леса, тем темнее он становится. Уголками глаз он замечает странные вещи: светящихся кристальных лягушек и птиц, норы в грязи и груды костей, но он не останавливается, чтобы рассмотреть их. Его ведет голод. Он следует за зверем.

Солнце садится быстрее, чем раньше. Нора почти уверена в этом. Оно падает, как восковой шар в лавовой лампе, настолько быстро, что Нора готова поклясться, что может увидеть его движение. Она спрашивает себя, что если бы Земля ускорила ход. Если бы было возможно, чтобы каждая упавшая бомба еще больше ускоряла ее вращение. Глупая мысль, но думая об этом, Нора все сильнее ускоряет шаг. Это несправедливо по отношению к маленьким ножкам Аддиса, но он не жалуется. Он почти бежит, чтобы не отстать.

— Почему бы нам не найти машину? – пыхтит он.

— Отец никогда не показывал мне, как заводить проводами.

— А что если кто—нибудь оставил ключи?

— Тогда все эти машины уже угнаны. Но понаблюдай.

Аддис резко останавливается и оборачивается.

— Что это было?

Нора ничего не слышит, так что просто отвечает:

— Ничего, наверное, лодки стучат друг о друга. Пошли.

Поднимаясь в гору, они минуют несколько мотелей, но кровать бесполезна, если нет возможности поспать. Она знает, что не уснет сегодня без пистолета под подушкой. Она толкает его вперед, внимательно изучая витрины.

— Почему мы не останавливаемся? – говорит Аддис после десятиминутного молчания.

— Нам нужно оружие.

— Но я устал.

— Есть кое—кто, кто не устает. Нам нужны пистолеты.

Аддис вздыхает.

— Знаешь что, Адиди, если мы найдем много патронов, я дам тебе пальнуть в первого, в кого нам придется стрелять.

Аддис улыбается.

По мере их продвижения на север, окрестности становятся все грязнее. Ломбарды, сигаретные магазинчики, темные аллеи завалены презервативами и шприцами. Это обнадеживает. «Плохие районы» прежних времен полны оружия, наркотиков и прочего, необходимого для выживания низшего класса. Процветающим ранее районам нет места в новой эре – никому не нужны парки, кафе или фитнес—центры, а тем более, школы или библиотеки. Нынче полезна инфраструктура подпольного мира, с его дверями на трех замках, решетками на окнах, скрытыми проходами и огромным количеством пороков. Трущобы и гетто с самого начала вели правильный образ жизни, просто опередили свое время.

— Туда! – говорит Аддис, указывая на витрину.

Нора останавливается и всматривается. На фанерной табличке аккуратно, с любовью, нарисованы огромные буквы:

ОРУЖИЕ

Она посмеивается про себя. Чуть было не прошли мимо.

Естественно, магазин полностью разграблен, но они все равно ищут. Витрины пусты, коробки с патронами исчезли. На полу и стенах несколько луж засохшей крови, но тел нет. Тот, кто устроил этот беспорядок, поступил неосторожно. Все люди, живущие в это время, знают главное правило самосохранения: если ты убил кого—то, убедись, что он мертвым и останется. Эта битва может быть проиграна, сейчас цифры не на стороне живых, но усердное истребление мертвых, по крайней мере, замедлит распространение чумы. Ответственный подход к убийству является новым способом утилизации.

— Это самый худший оружейный магазин, — Аддис осматривает пустые полки.

— Представь, что ты мародер. В какие места ты бы заглянул в последнюю очередь?

— А какой именно мародер?

— Не знаю, голодный? Напуганный?

— Хорошо. Это просто.

— Итак, ты, голодный и напуганный, забегаешь сюда… Может, по пути пристреливаешь парочку людей… Что сделаешь потом?

— Ну… — легкая улыбка озаряет его лицо, пока он вживается в роль. Нора понимает, что сейчас неуместно играть с семилетним ребенком в игры, и на секунду ей становится нехорошо. Но только на секунду.

Аддис носится по магазину, целясь невидимым пистолетом, издавая звуки выстрелов около луж крови, и делая вид, что хватает что—то с полок. Потом возвращается и делает выводы.

— Сначала я бы похватал все с вон тех полок. Потом взял то, что в коробках. Взял бы все, что вижу перед собой, потому что побоялся бы идти в подсобки или в углы.

— Ну, я уже проверила подсобку…

— Что, если бы я был владельцем магазина? – он выпучил глаза, вдохновленный мыслью. – Спорю, я был бы тогда еще больше напуган!

— Хорошо, что, если бы ты был хозяином?

— Я бы попрятал оружие в тайниках по всему магазину. Так, чтобы мог взять его, где бы ни находился.

Нора проверяет кассовый аппарат. Его ящик был открыт и пуст. Она осматривает полки под ним. Пусто.

— Но если бы в все время приходилось много стрелять, — Аддис говорит, словно ученый, объясняющий теорию. — Наверное, я бы много прятался на полу.

Нора пожимает плечами и ложится на пол в кассовой зоне, поддерживая игру.

— Охренеть, — хохочет она. Она хватает кольт сорок пятого калибра, приклеенный к шкафчику, и вскакивает, целясь в воображаемую мишень.

— Пух, — говорит она.

Аддис ухмыляется.

Нора проверяет обойму. Полная.

— Я люблю тебя, Аддис Грин, — говорит она. – Пойдем, найдем место для сна.

Пока они ищут жилье, они оставляют без внимания не очень соблазнительные рекламные таблички. Они либо разбиты – и часть букв отсутствует, либо буквы добавлены вандалами.

ЧИСТЫЙ И ТИХИЙ ЗАБРОШЕННЫЙ

БЕСПЛАТНЫЙое ИНТЕРНЕТирование

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЕ изнасилования

Их выбор основывается исключительно на толщине оконных решеток. Нора не хочет сломать замок в своей комнате, так что вместо этого пинает дверь в кабинет, находит ключ от самой дальней от улицы комнаты, и заходит цивильным способом. Оказавшись внутри, она поворачивает дверную ручку, накидывает цепочку, крючок, задвигает засов и защелку.

Это хороший мотель.

Осмотр комнаты вызывает у нее мрачную улыбку. Отставшие от стен бежевые обои. Темно—оранжевый испачканный ковер от стены до стены. Зелено—голубое покрывало и с розовыми цветочками. Она пытается включить свет, но не удивляется, когда ничего не происходит. Вероятно, в таких районах, как этот, бизнесмены ограничились закупкой газогенераторов, оставив солнечную и водородную энергию для центра города. Как правило, она не ожидала найти электричество в местах, где не обнаруживалось художественных галерей.

Когда она понимает, что помещение безопасно, на нее накатывает волна усталости. Она плюхается на кровать рядом с Адди сом и вглядывается в темноту за окном. Через некоторое время она чувствует, что Аддис смотрит на нее. Она чувствует, что он готовит для нее очередную порцию вопросов.

— Что, Адди, — бормочет она.

Он не отвечает. Она замечает, что у него слегка трясется подбородок.

— Что случилось? – спрашивает она еще мягче.

— Мама и папа… — говорит он. – Куда они уехали?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не знаю.

— Почему мы их не ищем?

Она колеблется, но она слишком устала, что бы продолжать защищать его от правды. Она делает выдох.

— Потому что они не ищут нас.

Аддис смотрит куда—то вдаль. Нора надеется, что он все еще слишком мал, и сможет принять это и двигаться дальше, как если бы он ободрал коленку, или его укусила пчела. Тогда он громко плачет, но потом возвращается к игре, несмотря на боль.

— Они подлые, — бормочет он, сердито глядя на простыню.

— Да, они такие. Но Адди, — она кладет руку ему на плечо. – Это нормально, пускай они подлые. Ты не должен расстраиваться и—за этого.

— Почему?

— Потому что ты умный и крутой, а мама и папа – просто люди. Такие же, как тетя Ширли, Кевин и прочие. То, что они создали нас, не означает, что они такие же, как мы. Мы умнее и круче, и мы не должны позволять им решать, как нам себя чувствовать.

Он смотрит в пол и не отвечает.

Нора поднимает бровь.

— Как минимум… я умная и крутая. А ты умный и крутой?

Он тяжело выдыхает:

— Да.

— Я тоже так думаю.

— Я суперумный и суперкрутой.

— Я так и знала, — она поднимает ладонь. Он слегка хлопает по ней. – Готов спать?

Вместо ответа он закутывается в одеяло и сворачивается клубочком, спиной к ней. Через пять минут он начинает храпеть. Она какое—то время сидит, наблюдая за тем, как дышит Аддис, как поднимается и опускается отвратительное зелено—голубое одеяло. Сколько еще простая логика и эти наставительно—советующие разговоры смогут подлечивать его раны? Или ее, если уж на то пошло?

Она забирается под одеяло и смотрит на плесневелый потолок. Несмотря на ужасную усталость, она не может сомкнуть глаз. Где—то около полуночи Нора бросает взгляд в окно и видит человека, наблюдающего за ней через решетку.

Ради Аддиса она сдерживает крик. Закусив губу и дрожа всем телом, она встает, подходит к окну и закрывает занавески. Стоит там секунду, едва дыша. Потом проверяет все замки и обходит комнату, убедившись, что в ней нет никаких других дверей и прочих возможностей проникнуть в помещение. Дверь, вдобавок к шести замкам, имеет еще и стальные петли, толщиной в палец. Видимо, владелец этого мотеля умел предвидеть будущее. В комнате есть погреб.

Сжав кольт, она оттянула штору, чтобы в последний раз взглянуть на человека. Он все еще был там. Его глаза, ставшие оловянно—серыми вместо голубых, медленно следили за ней. Кроме цвета радужки и побледневшей кожи он не изменился. Еще не начал гнить. Но удивительно, как он отличается от прочих. Его глаза совсем не пустые, в них еще горит тусклый свет сознания. Но он больше не тот, кем был раньше. Его лицо выглядит дешевой Хэллоуинской маской.

Нора знает, что прямо сейчас ей необходимо выстрелить, потом сказать Аддису, что это был взрыв, или просто один из его кошмаров, успокоить и уложить спать, но она решает оставить все до утра. Человек мог бы бросить в окно камень или засунуть через решетку палку, но щели в решетке такие узкие, что у него не так много возможностей, чтобы им навредить. И Нора должна признать, что, по—видимому, насилие – последнее, что есть у него на уме, если, конечно, он у него еще есть. Он просто стоит, опустив руки, и смотрит на нее. По выражению его лица она могла бы сказать, что он выглядит… потерянным.

Она задергивает занавеску и ложится в постель. Она не кладет пистолет под подушку, как собиралась, а крепко держит его в руках, прислонив холодное оружие к бедру.

Джули смотрит, как солнце, садясь за горизонт, из яркой светящей точки превращается в тусклое оранжевое, как гниющий фрукт, пятно. Она вздрагивает, когда солнце исчезает, воображая, что в темных деревьях со щелчками открываются дьявольские глаза, и из голодных ртов раздается шипение. Она знает, что это глупо, страх темноты заставляет ее чувствовать себя ребенком, а не сильной и способной двенадцатилетней девочкой. Монстры во тьме есть, конечно же, множество. Но также их немало днем.

— Пора спать, — объявляет отец и сворачивает на пустынную парковку вдоль шоссе И—5. Джули отсидела ноги, так что она выходит из грузовика и делает вокруг него несколько шагов, чтобы онемение спало. Отец открывает задние двери и достает с багажной полки ружье. В багажнике три оружия: большое армейское ружье для него, автомат двенадцатого калибра для его жены и двадцати калибровый Моссберг мини для дочери, который он приобрел, когда увидел большие синяки от Ремингтона на ее плечах. Он подарил его на ее десятый день рождения. Она чуть не плачет, видя его озабоченность.

— Что ты делаешь? – спрашивает она.

— Осматриваю периметр, — он направляется в сторону туалетов.

— Эй, папа?

Он останавливается и оборачивается.

— Сиэтл закрыт?

— В Альманахе на нем еще стоял вопросительный знак, но вероятно. Осмотр больших городов занимает какое—то время.

— Как думаешь, мы найдем там людей?

— Вряд ли.

Джули делает выдох, теряющийся в ветре. Ее отец заканчивает проверку зданий и устремляется в вечнозеленую черноту. Она внезапно вспоминает один из снов прошлой ночи: глубокая серная дыра, обрамленная зубами, голос изнутри дыры зовет ее отца. Она отступает в Тахо и садится на водительское сиденье, рядом с матерью. Ее живот урчит, как голос в той дыре. Она тянется через сиденье за мешком с карбтеином, рвет один из небольших пакетов из фольги, и отправляет в рот пыльный белый кубик.

— Проголодалась? – она предлагает матери кубик, пока жует второй. Мать смотрит на него так, словно никогда раньше не видела. Как будто не ела эти упакованные питательные мелки несколько месяцев подряд. Она почесывает засохшие коричневые пятна на шее и качает головой. Джули заставляет себя проглотить кусок вяжущего, по структуре напоминающего песок, карбтеина, и резко откидывается на свое место, чувствуя облегчение от того, что покончила с этим. Она спрашивает себя, что они будут делать, когда сумка опустеет, но останавливает себя. Мешок еще наполовину полон.

Мать включает радио и наклоняется на спинку сиденья, сложив руки на груди и глядя в потолок. Радио, как всегда, монотонно шипит.

— Ну, хоть никакой рекламы нет, — говорит Джули, ожидая громкий смех от остроумной шутки.

Мать слегка улыбается.

— Мне бы хотелось услышать рекламу. Я бы весь день только ее слушала, если бы это означало, что где—то есть люди, которые занимаются изготовлением и продажей вещей.

— Даже ту рекламу таблеток для самоубийства?

— Особенно ту.

Джули не понимает этого комментария, но у нее возникает чувство холода в груди. Она смотрит в сторону матери.

— Продолжается ли жизнь после того, как исчезают острые ощущения? – говорит мать с горькой ухмылкой. – Становятся ли сны, в которых ты умираешь, лучшим, что с тобой может приключиться?

Джули начинает переключать станции, ища что—нибудь, чтобы сменить тему.

— Стучишь, стучишь, стучишь в двери Рая. Потому что только хорошие люди умирают молодыми.

Каждая станция шумит по—своему. Белый шум, коричневый шум, голубой шум. Потом она останавливается на 90,3, и ухмылка матери исчезает.

— Мама! – визжит Джули. Впервые за пять с лишним тысяч километров на радио звучит музыка.

— Это же та песня! – говорит Джули.

Старая. Что—то из конца девяностых, задолго до того, как поп—музыка стала напоминать звуковые дорожки к фильмам ужасов. Джули никогда особенно не нравилась эта песня, но мама застыла, слушая, как песня пробивается через облака помех.

«Трогаются с места и замирают… Взлетают и садятся… Нет более пустого чувства…»

Мать Джули смотрит на радио так, словно певец сидит внутри. Ее глаза начинают блестеть.

«Пол рушится, проваливается… Трясется… Но однажды я отращу себе крылья… С помощью химической реакции…»

Песня заканчивается веселой ироничной партией гитары, и в тишине раздается мягкий молодой женский голос, прерываемый помехами.

— Это К.И.КС.Пи, девяносто и три, Сиэтл. Музыка прекрасно подходит для того, чтобы сбиться в кучу со своими близкими в ожидании смерти.

К удивлению Джули, мать расхохоталась. Она вытирает слезы и улыбается дочери, и та улыбается в ответ в два раза шире. Обе поворачиваются к радио.

— Если вы уже некоторое время слушаете нас, прошу прощения за повтор. Обычно мы стараемся разнообразить эфир, но наши двери были выбиты, пока я записываю это, и у меня мало времени, чтобы собрать плейлист…

Улыбка матери стала натянутой.

— Но все равно, если вы это слышите, значит, оборудование они не разломали, так что наслаждайтесь повторами, пока не кончится электричество. Считайте, что это последнее наше обращение к вам перед большим перерывом. Мне очень жаль, Сиэтл. Америка. Мир. Мы знали, что это не может продолжаться.

Мать Джули ударила по кнопке выключения радио и откинулась в кресле. Ее улыбка исчезла без следа.

— Мама? – тихо сказала Джули.

Мать не отвечает и не реагирует. Ее пустые, как у трупа, влажные глаза рассматривают потолок. Джули чувствует, как ужас скручивает живот. Она выходит из грузовика.

Отец по—прежнему обследует окружающую местность с оружием наготове. Мать рассказывала ей истории о тех временах, когда они были молодыми и безбашенными. Как они встретились в самолете, в очереди в туалет, как он выкрал ее у друзей в аэропорту и поехал показывать Бруклин, как они прятались в своей крошечной квартирке и, в течение нескольких дней, слушали музыку, пили вино, философствовали и разговаривали о том, ради чего готовы бороться. Она знает, что отец изменился, когда изменился мир. Приспособился выживать. И небольшая ее часть – нежная, кровоточащая, столько лет мучимая и разбитая – начинает завидовать ему.

Она блуждает в деревьях, окружающих парковку. Надевает наушники и жмет «плей» на айподе, найденном на мертвой девушке где—то в Пенсильвании. На этом помятом, треснутом устройстве есть песня, которую она включает в те моменты, когда ей нужно напоминание, что мир все еще существует. Что ее семья не одинока.

Песня называется «Для Ханны». О группе она никогда не слышала, да и песня не особенно хороша. Любимой ее делает дата, указанная в файле. Это самая крайняя дата, которую она видела на песнях, как минимум, за последние два года. Все остальные песни ее коллекции выпущены тогда, когда остатки музыкальной индустрии еще функционировали, печатались деньги и производились товары, на которые можно было их потратить. Она верила, что эта песня – баллада, неуклюже сыгранная на расстроенной гитаре – является последней песней, записанной в расцвете цивилизации.

«Ты слышишь меня? – начинается песня. – Подними глаза…»

Она стоит на краю леса, вслушиваясь в красоту немелодичного, унылого тенора певца, и шепотом подпевает, глядя в темноту.

Высокий человек наблюдает за девушкой. Он стоит совершенно неподвижно, глядя на нее через проем в кустах, и, хотя она так близко, что он может разглядеть веснушки у нее на ушах, она его не замечает.

Кто она?

Она не такая, как он. Меньше, мягче – да, он знает, что она женского пола, — но в ней еще что—то. Фундаментальный контраст, не имеющий ничего общего с ее физической формой. Нечто эфемерное, чего он не может объяснить.

Зверь знает, что это. Это приводит его в экстаз. Облако призрачных рук роится вокруг девушки, ласкает ее лицо и шепчет человеку:

«Вот. Вот. Вот».

Человек не понимает. Он чувствует, как его пустота стремится к ней, разъяренный заключенный бьется о стенки его живота, но человек не двигается.

«Что? — спрашивает он. – Что ты хочешь?»

«ЭТО».

Его нога отрывается от земли. Левая нога – вверх, вперед…

«Подними глаза… подними глаза…»

Он останавливается. Из уст девушки вырывается невероятный звук. Он слышал похожие звуки в своей голове – слова – но они всегда были короткими и тупыми, лишенными эмоций, как стук тяжелых ботинок по асфальту. Этот звук удивителен, он иной.

— Облака расступаются… Окно открыто… Есть ли у тебя пара крыльев?..

Это не просто слова. Они гнутся и растягиваются таким образом, что это возвышает их смысл, вкладывая в них что—то большее, чем просто информацию. Он чувствует, как на волосы затылке встают дыбом.

«ВОЗЬМИ! – настаивает зверь, яростно рыча. – НАСЫТИСЬ!»

«Не сейчас, — человек отходит назад. – Я хочу увидеть, что будет, если…»

Он открывает рот, и выдыхает воздух. Издает резкий гул, как велосипедный рожок. Ему хочется покраснеть, но его кровь слишком остыла.

Девушка замолкает. Она вытаскивает наушники и, широко раскрыв глаза, осматривает деревья.

— Папа? – говорит она, пятясь.

Высокий человек начинает приближаться к ней, но внезапно рядом с ней появляется другой мужчина, который держит ружье.

— Что случилось? – этот мужчина намного выше, и разговаривает он совсем другим голосом, грубым и менее гибким, больше похожим на мысли высокого человека.

— Ничего, — говорит девушка. – Мне показалось, что я что—то слышала.

Звук ее особенных слов – пения – звенит в голове высокого мужчины, нежно дразня человечка без слуха, живущего там.

Они словно говорят: «Давай. Попробуй еще сильнее». Но человечек в его голове отступает от голоса девушки, когда он отшатывается от ружья ее отца.

Он рад, что у него есть информация в голове, а не чувства. Он гордится собой, ведь он знает, что делать. Зверь протестующе кричит, когда человек заползает обратно в лес, но человек отгоняет зверя. Когда он оказывается на безопасном расстоянии, снова в душной темноте леса, зверь, наконец, сдается. Облако рук удрученно обмякает, а затем медленно плывет прочь, в обратном направлении.

«Скоро», — рычит оно ему, и, хотя человек не уверен, что согласен, он кивает:

«Скоро».

Нора находится в Вашингтоне, округ Колумбия, в общественном центре, у нее с командой тренировка по волейболу.

Удар. Мяч. Подача.

Она сумела все свести к этому. Когда ее школу сжигают, когда солдат зажимает ее в углу темной комнаты, когда она находит родителей на полу с трубкой и порошком, смеющихся и адски орущих, она приходит сюда. Она надевает шорты. Она бьет по блестящему белому мячу снова и снова, и пока она здесь, мяч – это все, о чем она должна думать. О том, как удержать его в воздухе.

Общественный центр находится в месте, которое не сильно изменилось после переворота. Те же столы для пинг—понга, запятнанная мебель, автоматы с закуской и такие важные бесплатные дозаторы с презервативами – все такое знакомое, даже усталые лица школьных волонтеров. Не потому, что это место было как—то особенно защищено от упадка, а потому, что оно уже было на дне, прежде чем все началось. Здесь ничего не изменится, пока не начнет разрушаться дно. Пока президент не появится на ТВ, чтобы пожелать в последний раз спокойной ночи и удачи, давая возможность каждому начать копаться в отбросах в темноте.

— Девочки! – сотрудница общественного центра перекрикивает писк кроссовок. Все останавливаются и смотрят на нее. – Вы должны это видеть.

Они выходят в холл. Все сотрудники столпились возле маленького телевизора в углу комнаты. Кто—то увеличивает громкость до дребезжания динамиков, и Нора напрягается, пытаясь разобрать слова через искажения и помехи.

— Логики уже недостаточно, — мужчина дает интервью из места, похожего на бомбоубежище. – Мы миновали точку, когда одна лишь наука сможет дать ответы на наше положение. Проблема стала слишком велика для этого.

— О чем он говорит? – шепчет Нора женщине. Она не отвечает и не отрывает от экрана глаз.

— Мой вопрос к вам, доктор, — говорит ведущий. – Вы поняли это вчера, или же это реакция на сегодняшние новости?

— Сегодняшние новости? – врач горько усмехается. – Это не сегодняшняя новость. Мы, наконец, признали то, что происходило во всем мире в течение многих лет.

— А когда вы узнали об этом?

— Прошлым летом. Через несколько дней после гибели моей жены в автокатастрофе я проснулся, выглянул в окно спальни и увидел, что она стоит во дворе и обгладывает человеческую голову.

— О чем он говорит? – громче спрашивает Нора. Но все равно никто не обращает на нее внимания. Помехи на экране разбегаются красными пикселями. Она слышит низкий смех в женских уборных.

— Какова будет наша реакция? Как нам понять происходящее? В течение нескольких десятилетий мы пережили все катастрофы, которые могли бы вообразить, и теперь, когда цивилизация стоит на грани, с нами случилось это. Наши друзья и родные, жертвы наших конфликтов, поднимаются, чтобы продолжить ход трагедии. Довести ее до конца.

Сигнал частично пропадает, и две мужские головы исчезают в мерцании пикселей, шум режет уши. Кто—то выключает телевизор и наступает тишина.

— О чем он говорит? – кричит Нора, но никто не отвечает ей. Ее друзья стоят к ней спиной и, не мигая, смотрят на пустой экран. Комнату начинает заполнять гул.

Она смотрит в окно и видит, что ее младший брат играет в одиночестве в грязи игровой площадки. Тощий черный волк стоит позади него, вывалив язык и скалясь. Ее преподаватели и члены ее команды уставились в пустой телевизор, не обращая внимания на ее крик, когда она видит, что волк разевает пасть.

Она открывает глаза как раз в тот момент, когда Аддис задергивает занавеску, и несется к кровати с выпученными от паники глазами.

— Все нормально, Адди, — сонно бормочет она.

— Там… Там!..

— Я знаю. Он уже был там вчера вечером. Он не может войти.

Она поднимается с кровати и подходит к окну, держа палец на курке. Открывает штору. Кажется, огромный мужчина не двигался всю ночь.

— Пошел вон! – кричит она. Ее лицо всего в нескольких дюймах от него. Никакой реакции. Она машет на него руками. – Убирайся! Оставь нас в покое!

Ничего.

Она поднимает пистолет и целится ему в лоб.

Аддис закрывает уши ладонями. Но прежде, чем Нора успевает преподать брату очередной урок жестокости, человек отходит назад.

Выражение его лица остается без эмоций, но он отходит от окна и отступает в сторону, как джентльмен, придерживающий дверь для леди. Это нервирует Нору сильнее, чем она могла ожидать.

— Бери вещи, — говорит она брату, все еще целясь.

— Ты не собираешься в него стрелять?

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что он прячется.

— Но разве он – не зомби?

Нора колеблется, прежде чем ответить.

— Я не знаю, кто он. Никто не знает.

Она надевает рюкзак и отпирает дверные замки, не отрывая взгляда и пистолета от мужчины в окне. Аддис прячется за нее, держа обеими руками топор.

— Мы выходим! – кричит она, не имея представления, понимает ли еще человек язык. – Держись от нас подальше, или я в тебя выстрелю!

Она со щелчком открывает дверь. Он не двигается. Она распахивает дверь полностью и выходит, не спуская с него глаз.

— Все чисто, Аддис?

Аддис обегает все углы мотеля и оглядывает все вокруг – проверяет периметр как опытный офицер полиции. По крайней мере, отец неплохо обучил его одной вещи.

— Все чисто.

Нора отступает к нему, не сводя глаз с пустого серебряного взгляда мужчины.

— Нора, — тихо говорит Аддис.

— Что.

— Ты должна в него выстрелить.

Она оглядывается на брата, чтобы убедиться, что это сказал именно он.

— Тетя Ширли говорила, что мы не должны оставлять их в живых. Если ты не убьешь его, он убьет кого—нибудь другого.

— Я знаю, что сказала тетя, — она смотрит прямо в центр лба мужчины. – А папа говорил: «Не трать патроны на проблемы других людей».

— Но папа подлый.

Она скрипит зубами. Пистолет в руке становится скользким. Огромный мужчина спокойно смотрит на нее, стоя на безопасном расстоянии в шести метрах, руки безвольно висят по бокам.

Она не хочет в него стрелять.

Она не знает, что хорошего может принести его жизнь, но точно знает, чего хочет. Это просто сочувствие? К человеку, которого не хочется убивать? А может, и нет. Со времени своего четырнадцатого дня рождения, она уже убила двоих. Да, она сделала это ради самообороны, чтобы защитить семью, но разве это имеет значение? Есть ли разница между убийством с удовлетворением и убийством с ужасом, или это мелочи?

— Я могу отвернуться, — предлагает Аддис.

— Что?

— Если ты не хочешь стрелять в него из—за меня, я могу смотреть в другую сторону, пока ты стреляешь.

— Аддис, просто заткнись, ладно?

Он замолкает. Наступает долгая пауза.

— Эй! – кричит Нора мужчине. – Ты инфицирован, так ведь? Ты не просто немой, лунатик или что там еще? Ты — один из мертвяков?

Ответа нет. Как будто он ей нужен. Словно цвета его кожи, глаз и зияющей раны в животе недостаточно. Она точно знает, кто он, но…

— Эй, — она почти умоляет, зная, что обращается в никуда. – Ты меня понимаешь?

Он кивает.

Нора задыхается. Ее пистолет опускается.

Она слышит позади скрип двери и оборачивается. В метре от нее стоит голая женщина, у нее серая кожа в пятнах, местами порванная, голова наклонена вбок, подбородок и шея залита бурой кровью, стекающей изо рта. Ее челюсти открываются с хрустом, она издает полный боли и голода стон и кидается вперед.

Нора – отличный стрелок. У нее отличная ориентация в пространстве и координация рук и глаз, она действительно одаренная. Но не убийца. Она не военная, не обучалась в армии или национальной гвардии, даже не в местном ополчении. Искусство убивать не доведено до механизма, у нее нет «иммунитета» к шоку. Так что, когда склизкая развалина гниющей плоти подскакивает к ней, она не может спокойно выстрелить и уйти. Она визжит, как подросток, и пускает все семь пуль женщине в грудь.

У нее нет времени, чтобы вытащить топор. Пули подействовали на труп примерно так же, как пейнтбольные шарики. Ее когти вцепляются Норе в лицо. Нора шарахается назад и поскальзывается, падает на задницу, с силой пинает труп в лодыжку и чувствует, как та трещит, как хрупкий пластик. Труп валится набок, Нора встает на ноги и бежит к брату, загораживая его, пока труп поднимается. Женщина делает два шага к ней, таща ногу по полу, потом останавливается, смотрит вниз на сломанную конечность, наступает на нее второй ногой и встает. Нога отрывается, как неподатливый ботинок. Труп движется дальше, опираясь на голую берцовую кость, как на деревянную ногу.

Нора видит, что можно сделать. Ничего не планируя, она хватает Аддиса за запястье и бежит обратно к центру Сиэтла. Не потому, что там есть приют, еда или боеприпасы, а потому, что дорога идет под гору. Она бросает последний взгляд в сторону мотеля. Мертвая женщина медленно следует за ними, но мужчина не двигается с места. Он стоит там, где Нора его оставила, просто наблюдая за тем, как она удаляется.

Высокого мужчину обманули. Часть информации, на которую он променял воспоминания, ложна. Он знает, что находится в североамериканском лесу, и что в нем не должно быть зверья вроде волков и оленей, но зато здесь есть что—то другое, чего не должно быть ни тут, ни в любом другом месте. Проплывающие глаза, деревья, которые дышат, и змеи с шелковистым синим мехом. Он не знает, кому пожаловаться. Он не знает, как приспособиться к миру, который постоянно изменяется.

Он шел в темноте в течение шести часов. Его мозг потерял последнюю стойкость, превращаясь в ртуть и вытекая через трещины. Зверь в его животе паникует, снова и снова кричит на него, устав от своих проповедей.

«ВОЗЬМИ. СХВАТИ. ОВЛАДЕЙ. НАСЫТИСЬ»

«Да заткнись! – наконец огрызается он. – Я не могу ничего сделать, пока ты не скажешь, что тебе нужно! Так что заткнись!»

К удивлению, зверь замолкает. Человек идет вперед, в голове звенит от внезапной тишины. Затем, угрюмо ворча, словно обиженный ребенок, раздается повеление:

«ПОЕШЬ».

Человек останавливается и бьет ладонью по лицу. И это все?

«Поесть?»

Он помнит еду. Он даже может вспомнить некоторые продукты.

«Стейк. Суши. Сашими…»

Поесть – это просто.

«Почему ты так долго ходил вокруг да около?».

Зверь молчит.

Человек недоверчиво начинает искать пищу. Он находит куст черники и засовывает горсть пухлых красных шариков в рот. Он разжевывает, ожидая сочного сладкого вкуса… и у него возникает ощущение, что он ест мертвых мотыльков. Сок по вкусу напоминает чердачную пыль. Текстура сухая и шелушащаяся, несмотря на то, что в руках он держит ягоды. Он выплевывает их и с ужасом смотрит на сок, запачкавший рубашку.

Зверь ухмыляется.

Мужчина продолжает искать, пока не находит какие—то дикие грибы, и засовывает один из них в рот. Хоть он и чувствует пальцами мякоть, рот говорит ему, что он ест мертвых ос. Он со стоном выплевывает гриб.

Зверь смеется.

Облако рук снова активизируется, бросаясь вглубь леса, и через облако он чует новые запахи. Кровь. Плоть. Он следует за ними к небольшой поляне и находит источник: молодой олень ковыляет через подлесок, из расцарапанного бедра сочится кровь.

«Это?» — спрашивает он зверя, но ответом ему служит саркастичное бормотание.

Темные круглые, полные отчаяния, глаза оленя смотрят на него. Какая—то часть его чувствует отвращение, но эта часть уже не является главной. Он хватает оленя и впивается ему в шею.

В горло льется кровь. Он вырывает большие куски мяса, и вкус уже не обманывает его. Мясо как мясо. Кровь как кровь – соленая, с металлическим привкусом. Но когда она доходит до желудка, по телу не разливается теплое ощущение сытости. Он бросает оленя, встает и ждет, и, наконец, желудок отвечает, но это не та реакция, что он ожидал. Мучительный голод пронзает его, как нож, будто он вот—вот умрет от истощения.

Он вытаращивает глаза, наклоняется, и его рвет.

«Неверно! – хихикает в уши зверь. – Неверно, неверно, неверно».

Мужчину тошнит, пока он не чувствует, что желудок сейчас вывернется наизнанку, затем он встает рядом с оленем, задыхаясь и дрожа.

«Чего ты хочешь? Скажи мне!»

«Поешь», — мурлычет зверь, исчезая в тени, как будто в этом единственном слове содержатся все ответы.

Облако рук тянется к просвету в деревьях, манит его длинными пальцами, и он следует за ним. Он щурится от слепящего света, когда выходит из мускусного кладбищенского запаха леса на свежий воздух. Он стоит на холме с видом в долину, и в этой долине есть нечто удивительное. Возвышаются прямоугольники из бетона и стекла. Паутина улиц огибает дома, бизнес—центры, банки и бары.

«Город».

Это слово пришло к нему, вызвав фонтан картинок. Люди, толпящиеся в торговых центрах, блестят пластиковые карточки, бросая отсветы на лица, блестят металлические штуки на их пальцах. Люди, спящие на улицах, с бутылкой во рту, и металлическими штуками в руках. Люди в кроватях, голые, целующиеся. Голые люди в душевых, плачущие. Человек, проливший бензин на кожаный диван. Человек в галстуке кричит на радиоприемник. Женщина со светлыми волосами касается лица мужчины, а потом умирает на берегу реки.

«ТУДА, — кричит зверь, обрывая его воспоминания, и образы исчезают. – ИДИ. ВОЗЬМИ. СЪЕШЬ».

Облако рук кидается вниз, словно охотящийся кальмар. Мужчина склоняет голову и идет туда, куда его ведут.

— Мы возвращаемся к Спейс—Ниддл? – спрашивает Аддис, когда мотель исчез из поля зрения, и к ним вернулось самообладание.

— Нет.

— Почему мы снова идем к этому мосту?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь?

— Сюрприз! Взрослая сестра не знает все на свете.

Молчание.

— Может, нам стоит пойти туда, — он указывает на восток, на далекий холм, украшенный тремя радиобашнями.

— Почему?

— Я не знаю.

— Если тебе хочется идти куда—то без всякой причины, просто продолжай идти за мной. Ты станешь нашим новым лидером, если придумаешь план.

— Может, там есть люди. Посмотри на все эти дома.

Нора думает, что плоскогорье, украшенное роскошными домами колонистской архитектуры, балконы и крыши палуб имеют прекрасный вид на воду. Должно быть, раньше здесь вертелись деньги Сиэтла. Очевидно, эти усадьбы достаточно обезопасили, чтобы несколько неуклюжих трупов не смогли проползти.

— Ладно, — Нора пожимает плечами. – Пошли, найдем дом Билла Гейтса.

— Кто такой Билл Гейтс?

— Супербогатый парень.

— Что значит «богатый»?

Нора открывает рот, чтобы ответить, но начинает смеяться, подумав о лексике будущих поколений.

— Ничего, Адди, — говорит она. – Ничего особенного.

Достигнув подножья холма, они оглядываются, чтобы посмотреть, как много они прошли, и замечают две фигуры на вершине. Они так далеко, что будь они неподвижны, их невозможно было бы увидеть. Она не может разглядеть ни лиц, ни особых черт, кроме того, что одна фигура намного выше другой, а маленькая сильно хромает, наверное, потому что у нее нет ноги.

Видимо, они решили вместе отправиться на маленькую вечеринку убийств. Бонни и Клайд. Как мило.

— Они преследуют нас, — говорит Нора Аддису, когда они сходят с шоссе в восточном направлении, в сторону трех радиобашен, украшающих холм, как корона. – Нам нужно найти еще патронов.

— Я сильно проголодался, — говорит Аддис.

— Ты доел свои остатки?

— Да.

— Посмотри мои.

Он расстегивает рюкзак и копается в нем.

Нора хмурится:

— Это все, что я взяла?

— Да.

— Господи. Вот жирная задница.

Аддис открывает пакет и сует в рот кусок сыра. Он предлагает пакет ей, она тянется к нему, а потом смотрит на лицо брата. На его скулы.

— Возьми его, — говорит она. – Я не хочу есть.

Ее живот выбирает именно этот момент, чтобы громко забурлить.

— Я тоже, — говорит Аддис.

— Хорошо, я вру. Но ты – растущий мальчик, а я просто ленивый подросток. Ешь ты.

— Как думаешь, в этих домах есть еда?

— Может быть. Надеюсь.

Он смягчается. Достает вторую порцию сыра и холодного маргарина, и они продолжают идти.

Они проходят мимо небольшого трейлера марки Эйрстрим, лежащего на боку, из него на улицу выброшены салфетки и пластиковые вилки. Меню на его стальном боку рекламирует бургеры, но зловоние, исходящее от трейлера, рекламирует личинок.

— Чизбургеры, — показывает Аддис.

— Вкусняшка.

Аддис вздыхает и залазит лицом в пакет, облизывая остатки сыра.

— Мы поищем еду, как только окажемся в безопасности, — говорит Нора. – Сначала патроны, потом гамбургеры.

Он обвиняюще смотрит на нее, но шарики маргарина в бровях несколько подрывают его авторитетность.

— Ты собираешься в следующий раз убить их?

— По крайней мере, женщину.

— Почему не мужчину?

— Я не знаю. Наверное, я и его тоже убью. Но он немного не такой.

— Потому что он не пытался съесть нас?

— Может быть.

— А почему он не пытался?

Нора отвечает не сразу. Она в неплохой форме, но холм достаточно крут, и она задыхается.

— Помнишь, как мы остались с тетей Ширли, перед тем, как пойти сюда?

Он смотрит на тротуар под ногами.

— Да.

— Помнишь, когда ее уже укусили, она просто стояла весь день на кухне и мыла посуду, снова и снова?

— Да.

— И она не пыталась съесть маму, пока не прошло три дня?

— Да.

— Иногда, когда люди превращаются в… «зомби» или как там… им нужно какое—то время, чтобы понять, что им нужно делать. Может быть, их личности исчезают не сразу, поэтому сначала они просто запутываются. Они не понимают, что с ними происходит.

Аддис некоторое время молча переваривает сказанное.

— Тогда почему он идет за нами?

— Я не знаю. Может, потому, что его подруга хочет нас съесть. А может потому, что я была последним человеком, которого он видел перед смертью.

Аддис улыбается.

— А может, ты ему нравишься.

— А может, ты нравишься той девчонке.

Его улыбка исчезает.

К тому времени, когда они достигают главной магистрали холма – Бродвей Эйв, – солнце начинает садиться. Нора понимает, что, должно быть, она спала дольше, чем собиралась. Она не помнит, спали ли они позапрошлой ночью. Дни распланированы на еду и сон. Она изо всех сил пытается вспомнить, какого цвета были глаза ее мамы.

Они вошли в район, который выглядит так, словно раньше в нем кипела жизнь. Красочные витрины с замысловатыми граффити, концертные афиши, украшающие каждый столб и десятки стильно одетых трупов, в беспорядке лежащих на улицах, в черепах которых собралась дождевая вода.

Нора открывает рот, чтобы запретить Аддису смотреть на них, но понимает, насколько это абсурдно. Она разрешает ему смотреть на остатки бойни, надеясь, что он как—нибудь уложит в голове этот ужас. Что он найдет способ искупаться в яде, не пустив его внутрь.

— Смотри! – он указывает в сторону парка на другой стороне улицы. – Бассейн!

Парк огромен и, возможно, когда—то был красивым. Исчезающие вдали холмы поросли сорняками. Высокие элегантные фонарные столбы заржавели. Большой центральный фонтан до сих пор капает, хотя тут должен быть водопад. Капли стекают в мелкий, меньше трети метра глубиной, бассейн – абсолютно открытый, без перил и предупреждений, как будто город действительно хотел, чтобы люди в нем резвились. Может быть, та безголовая пара, держащаяся за руки на автобусной остановке, раньше сидела здесь на скамейке и смотрела, как плещутся их ребятишки. Может, студенты, которые сейчас кормят мух на улице, пили из этого бассейна, или плавали на спине поздно вечером, глядя на звезды и строя планы — для себя и друг для друга. Норе снова хочется разреветься. Гребаный город. Гребаный мир. Когда же она привыкнет к этому?

Она смотрит, как Аддис снимает потные и грязные ботинки и носки, замечает кровоточащие мозоли. Она смотрит, как он остужает ноги в заросшей воде. Ей хочется присоединиться к нему – она вспотела, и ей кажется, что летний воздух пульсирует вокруг нее – но ей нужно быть наготове. Они не в безопасности.

— О! Черт! – задыхается она, когда Аддис поднимает тучу брызг на ее майку. Аддис чуть не падает со смеху.

— Ты мудак! – огрызается она, но не может скрыть улыбки, и Аддис продолжает смеяться. Она скидывает туфли и забегает в бассейн. Аддис визжит и удирает. Нора хлопает по воде за его спиной, когда он выскакивает из бассейна и бежит по длинной траве.

— Эй! – кричит Нора. – Вернись!

— Не поймаешь! – хихикает он и продолжает бежать. По тому, как он несется, Нора понимает, что он забыл по дисциплину. Бежит босиком по траве, сухожилия напряжены, ступни отталкиваются от земли, как пружины. Словно он бежит по пляжу.

Она разрешает ему побегать. Он не убегает далеко – бегает по кругу. Она старается не думать о том, что драгоценные калории, что он сейчас сжигает, может быть, стоят целого блюда. Но если они не могут сэкономить энергию для небольшой пробежки в парке, тогда они смело могут пойти присоединиться к трупам на Бродвее.

Позади она слышит низкое рычание. Не тяжелое дыхание, не стон, не крик и не боевой клич, но этот звук не похож ни на один, который она привыкла слышать от тех, кто хочет ее убить. Просто влажное, дрожащее рычание, как гремит галька при отливе. Она оборачивается. Из—под соседнего столика для пикника на нее смотрит волк. Его глаза голубые, как лед.

«Как у мамы», — вспоминает она.

Он медленно выползает из—под стола, не отрывая от нее глаз. Большой канадский волк, тощий и отчаянный, его мех скатался от грязи, но он слишком устал, чтобы почиститься. Еще одна галлюцинация, вырванная из умирающего в лихорадке сна. Потом будут драконы. Вампиры. Черти. Привидения. К тому моменту, когда на земле останется последний человек, мир станет суммой ее кошмаров. Зачем существовать реальности, если не останется никого, кто бы заставлял ее быть?

Нора берет топор, и волк рычит, как будто знает, что это такое. Она смотрит вправо и видит, что Аддис, застыв от ужаса, наблюдает за ней с отдаленного холма. Она смотрит влево и видит еще двух волков, подкрадывающихся из—за деревьев на краю парка. Тени от листвы тянутся к ней по мере того, как солнце опускается за крыши. Неужели так она и умрет? В мире, где так много способов уйти, блуждая в разрушенном городе без еды и лекарств, в окружении убийц и голодных мертвецов, она собирается быть убитой волками?

И все же этот вариант подходит. Он вполне логичен. Если библиотека Конгресса уничтожена огнем, Лувр – плесенью и запущением, если все культурное наследие может быть стерто с лица земли, если останется без присмотра в течение нескольких десятилетий, то почему же эта юная американка не может быть сожрана дикими волками в центре городского парка?

Она входит босыми ногами в теплую застоявшуюся воду. Ударяется спиной о фонтан и чувствует, как струйка дождевой воды бежит по позвоночнику. Волки, скалясь, окружают ее.

Огромный мужчина огибает фонтан и встает между ней и волками. Он громко мычит на них, и этот стон звучит как слово, но из—за хрипа его сложно разобрать.

Ближайший волк бросается на него. Несомненно, он пытается добраться до горла, но до него почти два метра, так что волк виснет на футболке. Мужчина обхватывает животное и душит его, или, может быть, ломает ему шею. Всего несколько секунд – и волк обмяк. Двое других вцепляются ему в ноги. Он наклоняется, хватает их за шкирку и бьет головами об бетон, пока их визги не прекращаются. Все стихает. Большой мужчина смотрит на мертвых хищников у своих ног, блестящая лысая голова сереет в вечернем свете. Он смотрит на Нору.

Нора бежит.

— Ты это видела?! – визжит Аддис, когда она подбегает к нему и встает рядом.

— О, нет. Я смотрела на закат.

— Это было прямо как «Красавица и Чудовище»!

Мужчина поднимает одного из волков, обнюхивает, отрывает ногу, откусывает теплое мясо, жует, а через мгновение его уже тошнит в фонтан.

— Дааа… — бормочет Нора. – Похоже.

Мужчина бросает волка и смотрит на Нору. Между ними большое расстояние, и бежать можно в любую сторону, поэтому она остается на месте, чтобы посмотреть, что он будет делать. Но он ничего не делает. Просто стоит и смотрит на нее.

— Зачем ты это сделал? – кричит она.

Он не реагирует. Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что его подружка внезапно не выпрыгнет позади нее как в фильмах ужасов, например, из кучи мусора, поскольку дверей поблизости нет.

— Перестань преследовать нас, ладно? Оставь нас в покое!

Из его горла раздается булькающий звук. Звук тихий, и человек стоит далеко, но на этот раз она уверена, что это было слово.

— Ты слышал? – она спрашивает Аддиса. – Он что—то сказал?

Аддис смотрит на мужчину и прищуривается, на его лице появляется странное выражение.

— Я думаю, он сказал: «Пожалуйста».

— Что за черт… — бормочет Нора.

Из—за фонтана появляется его подруга, по ней видно, что она женского пола, но женщиной уже ее сложно назвать. На плечах у нее остались голые кости, кожа висит обрывками. Внутренние органы изрешечены пулевыми ранениями в грудь, через отверстия Нора видит прекрасный закат. Последний раз Нора встречалась с этим существом всего несколько часов назад, но вид у него такой, словно оно разлагается уже месяц.

— Оставьте нас в покое! – кричит Нора и, схватив Аддиса за запястье так, что белеют костяшки пальцев, тащит его прочь из парка.

—«Q»!

— Где?

— Вон там. Название ресторана на дорожном знаке… «Quizos».

— Ой, да ладно!

— «Добавьте это в ваш сэндвич».

— Мама, я тебя ненавижу.

Джули с матерью играют в «Алфавит»4. Играть намного сложнее, если нет возможности использовать автомобильные номера. С самого Айдахо они не видели на дороге другого автомобиля, кроме того, что врезался в них. Оттуда вышли двое мужчин, которые полагали, что нашли милую маленькую семью, которую можно было бы ограбить. Тот раунд «Алфавита» закончился тем, что Джули и ее мать отмывали кровь с бежевой кожаной обивки Тахо. Она надеется, что в этот раз игра закончится, когда она первой заметит зоопарк Сиэтла.

Как всегда, она проснулась от визга шин и от того, что ремни безопасности впились в шею. Ее отец просыпается в час – технически, это уже утро, – и выезжает на дорогу задолго до восхода солнца. Ей всегда хотелось посмотреть, как проходит его обычное утро, но она никогда не могла проснуться в это время. Она представляет его читающим старые номера «Нью—Йорк Таймс», попивающим растворимый кофе и чистящим семейное оружие.

— Далеко до Сиэтла? – спрашивает она.

— Доедем до Бирлингтона, а там чуть больше двух часов, если дорога в порядке.

От Бирлингтона дорога становится все ухабистее. Огромные выбоины, разбросанный мусор, иногда сгоревшие обломки автомобилей, попавших в аварию или подожженных. Им пришлось сильно сбросить скорость, объезжая этот бардак.

— Что написано в Альманахе про Бирлингтон? Закрыт, верно?

— В выпуске того месяца говорилось, что здесь осталось несколько коммун и действующих рынков. Иногда маленькие городки держатся дольше мегаполисов.

— Почему?

4. Алфавит — игра для путешествующих в автомобиле. Игроки ищут буквы алфавита на дорожных знаках и близлежащих зданиях. Когда они называют букву, они должны подобрать слово, начинающееся на эту букву. Побеждает первый игрок, отыскавший все буквы алфавита. Самыми сложными для поиска являются буквы J и Q.

— Недостаточно ресурсов для привлечения ополченцев и недостаточно живых для привлечения мертвецов. Если городки очень маленькие, их оставляют в покое.

— Тогда почему мы не живем в маленьком городе?

Он смотрит на жену и слегка улыбается.

— Одри?

— Твой отец думает, что мы должны жить там, — вздыхает она. – А что ты думаешь, Джули? Стоит ли нам переехать туда, где даже для зомби слишком скучно?

— Есть вещи похуже скуки, — возражает ее муж.

— Я в этом не уверена.

— После того, что мы…

Он дает по тормозам; Джули ударяется лицом о переднее сиденье, Тахо взвизгивает и останавливается. Шокированная, она ощупывает нос, чтобы увидеть, идет ли кровь, потом неохотно прослеживает за взглядами родителей.

Они как раз достигли вершины холма, и прямо перед ними оказалась полицейская цепь для прокалывания шин. Перед цепью все восемь полос шоссе заняты разбитыми автомобилями, а позади стены из обломков простирается широкая зеленая долина посевных полей, превратившихся в зону военных действий. То, что раньше было торговым районом, теперь бесконечная равнина пятнистого асфальта. Через зияющие дыры в стенах супермаркетов виднеются их выжженные внутренности. Единственными транспортными средствами на автостоянках являются танки: у некоторых из них снесены башни, некоторые лежат на боку, и гусеницы свисают с них, как кишки, на некоторых нанесены армейские знаки, а на других аэрозолью напылены логотипы различных ополчений. А по ту сторону всего этого наблюдается адская картина: бетонные скелеты зданий охвачены желтыми языками пламени, оставшиеся гореть в качестве предупреждения. Монумент. Или чем там может быть это сообщение.

— Почему? – очень тихо спрашивает Джули. Конечно же, ответа нет. Отец берет ружье и выходит из грузовика, принимая настороженную позу солдата, проверяющего периметр. Джули не видит движения в долине. Она могла опустеть несколько недель назад, и уже потом быть сожжена Поджигателями Огненной Церкви. Джули надеется, что долина на самом деле пуста, как и кажется.

— Джон, — кричит мать в спину отца. – Давай просто объедем. Мы можем вернуться на шоссе И—5, пока дороги свободны.

Он не отвечает. По сжатым челюстям и животной пустоте во взгляде Джули понимает, что он даже не слышал ее. Он в режиме действия. Он обходит район, чтобы выявить возможные угрозы прежде, чем примет решение.

— Джон!

Он залазит в кузов, достает свой прицел и начинает осматривать долину. Мать Джули вздыхает и берет свое ружье.

— Оставайся здесь, — говорит она Джули, вылезает и запирает двери.

Джули смотрит, как мать идет к ее отцу, в ее походке заметно раздражение. Она видит, как они спорят, но через стекло не слышно голосов. Потом краем глаза она замечает движение, и окно разбивается. Мужская рука просовывается в окно и тянет дверь. Ей удается схватить свое ружье с полки, когда руки хватают ее за лодыжки и выдергивают из грузовика. Она ударяется головой о грязную землю и перед глазами все плывет. Она видит, что лицо, нависшее над ней, не мужское. Это мальчик. Всего на несколько лет старше ее. Ему четырнадцать или пятнадцать. В его красивых карих глазах читается отчаяние и безумие. У него спутанные грязные темные волосы. В руке – нож со следами засохшей крови.

Джули стреляет ему в грудь.

Мир замедляется, пока она встает, цепляясь за борт грузовика. Она осознает, что где—то вдалеке ее родители стреляют в родителей мальчика, которые выскочили из фургона с оружием и начали перестрелку, она даже замечает кровь, сочащуюся из ссадины на бедре отца. Но основную часть своего внимания она обращает на умирающего перед ней мальчика.

— Господи боже, — слышит она бормотание матери. Ее родители стоят рядом с ней. Она не смотрит на них. Она смотрит на мальчика, наблюдает, как закатываются его глаза, как медленно, с шипением, как воздух из велосипедных шин, из него уходит дыхание.

Они стоят втроем и молчат. Потом отец Джули нагибается и поднимает ее ружье – она не помнит, как уронила его. Он вкладывает дробовик ей в руки.

— Ты серьезно? – мать буравит отца ледяным взглядом. – Твою мать, ты это серьезно, Джон?!

— Это ее третье убийство, и мы не можем оберегать ее от этого. Она должна встретиться с этим с глазу на глаз.

У мальчика начинают дрожать веки. Цвет глаз теряет насыщенность.

— Ей двенадцать лет! Ей еще не нужно видеть это!

— Это жизнь, Одри. Она знает, что мы делаем, и как.

Мать Джули, все еще не веря, качает головой. Влажное, утихающее дыхание пытается заполнить пробитую грудь мальчика. Не сводя убийственного взгляда с мужа, она встает над мальчиком и взводит курок. Раздается визг, и лицо мальчика исчезает в брызгах крови. Эхо от выстрела разносится по долине. Одри Гриджо, раскрыв рот, смотрит на дочь и дымок, выползающий из ружья дочери.

Джули запрыгивает в грузовик и швыряет дробовик на полку. Защелкивает ремень безопасности и смотрит вперед пустым взглядом в ожидании отъезда.

Ее родители молча усаживаются на передние сиденья. Отец выезжает на траву, чтобы объехать преграду, и едет по краю зоны сражения, чтобы добраться до жилых улиц, где ехать медленнее, чем по шоссе, но немного безопаснее.

— Эй, мама, — говорит Джули.

— Да, дорогая.

Джули указывает на знак на подбитом танке – американский красно—синий флаг выгорел до серого цвета, но слово «АРМИЯ» еще хорошо видно.

— «Р».

Несмотря на то, что он отдал все воспоминания, высокий человек все еще чувствует легкое благоговение, пока бредет по городу. Эти возвышающиеся сооружения, эта сложная городская система кровообращения… Независимо от того, кем он является, по форме дверей, лестниц и скамеек мужчина может сказать, что они предназначены для таких же, как и он, и ему это нравится. Если что—нибудь из этого великолепия построено для него, значит, он должен иметь какую—то ценность. У волков есть быстрые ноги и острые зубы, но городов у них нет.

Он взволнован возможностью узнать о себе больше – как его зовут, и зачем он здесь. Конечно, это замечательно. С тех пор, как он здесь, облако не колышется, так что он не боится, что заблудится. Каждый завиток облака простирается в одном и том же направлении, посылая ему слабые импульсы. Странный запах минует его нос и пропитывает тело. Сладкий запах цветка с шипами, смешанный с электризованной горечью, словно куст лаванды, ударенный молнией. Но он считает, что сложно наслаждаться запахами, когда тело разрушается изнутри. Энергии, приводящей в движение его мышцы, почти не осталось, он чувствует, что клетки начинают высыхать, как изюм. Вершина пологого холма, на который он поднимается, может оказаться непреодолимой.

«Далеко еще?» – спрашивает он зверя.

Зверь его игнорирует.

«Мы почти пришли?»

Ничего.

«А сейчас?»

«ПОЕШЬ», — огрызается зверь и снова замолкает.

Высокий человек мрачнеет, когда его начинает пошатывать. Наконец, крутой наклон выравнивается в длинный пологий проспект. Он машинально смотрит на дорожный знак, но не находит на нем никакой информации. Символы на знаке скручены и размыты, мозг их не воспринимает.

«Я не умею читать».

Эта мысль удивляет его, ведь он даже не знает, что значит «читать». Но намного больше его удивляет ощущение, пришедшее вместе с мыслью.

«Потеря».

Что он потерял? И что он имел? Он не может объяснить причину, но его энтузиазм померк. Он задевает за что—то ногой и спотыкается. Падает на тротуар, и его лицо оказывается в дюймах от круглой вещи, которая напоминает лицо, но с отверстиями в местах, где должны быть глаза и нос. Он поднимается и рассматривает длинный тонкий объект, присоединенный к этой вещи – тело. Это туловище, коричневое и иссушенное. Облако рук указывает на него и бормочет что—то, напоминающее «ешь», потом теряет интерес к телам и плывет в сторону города. Но человек заинтригован. По форме тела похожи на его, но принципиально отличаются от тех, которые были на берегу реки, и дело не в состоянии их плоти. Та же пропасть, которая отделяла его от девушки в лесу, только в обратную сторону. В его голове начинает рождаться понимание.

«Мертвые».

Эти тела

«Мертвые».

А та девушка

«Живая».

Он наклоняет голову и хмурится.

«Тогда кто – я?»

Через облако рук волной поступают импульсы. Оно нашло что—то.

«Поесть?» — подсказывает человек.

Ответа не последовало. Зверь задумчиво молчит, будто решая головоломку. Что может привлечь внимание этого маньяка—пустобреха? Человек прибавляет шагу, переступая через гнилые кучи.

Солнце почти село, тела купаются в свете оранжевого свечения, отчего выглядят не такими безжизненными. Он практически может представить себе, как они поднимаются, отряхивают с себя пыль, мычат и гонятся за ним, но он знает, что это абсурд.

Теперь он знает, что значит

«Мертвые».

Это значит, что они ушли навсегда. Они безвозвратно потеряны.

Он видит впереди знакомые очертания и чувствует прилив счастья, когда понимает, что это такое.

«Человек».

Не тело, не те, что лежат на улице в ожидании превращения в грязь, а настоящий человек, как и он сам. Мужчина, чтобы быть точным, намного выше высокого человека, большой, бородатый, лысый гигант в белой футболке. Он просто одиноко стоит на улице, глядя на тротуар и слегка покачиваясь.

Высокий человек приближается к гиганту быстрыми неуклюжими шагами, спотыкаясь о трупы, наталкиваясь на автомобили и не пытаясь быть незамеченным, но большой человек не поднимает глаз. Его лицо пустое, всего лишь слабый след… эмоции… может, чего—то плохого, но неважно. Высокий человек слишком взволнован, чтобы сейчас сосредоточиться на распознавании эмоций. Он останавливается перед человеком, и они оба стоят, покачиваясь, но гигант по—прежнему не смотрит вверх.

В глубине горла высокого человека возникает дрожащий спазм. Он хочет поговорить. Он собирается сказать «привет».

— Хрммм, — говорит он, в состоянии произнести только гортанный свист.

Большой человек не реагирует.

— Хррр… Пррр…вет.

Он чувствует глубокое удовлетворение. Он только что встретил другого человека.

Большой мужчина поднимает глаза, чтобы посмотреть на него, и человек замечает: у гиганта неестественный серебристо—серый цвет глаз. Точно такие же глаза смотрели на него, когда он снова и снова пинал труп у реки, преисполненный отчаянной ярости, такой чуждой ему сейчас. Кожа гиганта такая же серая, как и у высокого человека. И в его круглом животе зияет рана, которую видно сквозь кровавую дыру в футболке.

Он понимает:

«Большой мужчина мертв».

Но все же…

Зверь чувствует запах, но запах отрицательный. Он не живой, как девушка в лесу, но и не мертвый, как тела на улице. Он…

«Он такой, как ты».

Высокий человек смотрит на свои руки, на ладони, на черную кровь, сочащуюся из икры.

«Это – то, чем ты являешься».

Горло большого мужчины издает стон, и внезапно высокий человек распознает эмоцию на его лице. Это осознание страшной правды. Осознание того, что все меняет. Пронзительный визг раздается из двери ближайшего здания, и на крыльцо перед ними выходит другое существо. Женский труп, почти так же сгнивший, как и тела на улице, ее волосы висят колтунами, голое тело, усохшее и обвисшее, все в дырах, рваных ранах и торчащих костях.

«Это – то, кем ты будешь».

Женщина держит что—то. Это рука. Тонкая, с черной, едва заметной на смуглой коже, татуировкой, изображающей кости, драконов и долларовые купюры. С обрубка еще стекает кровь. С торжествующим визгом женщина бросает руку вниз по лестнице. Она отскакивает и приземляется перед большим мужчиной, который сначала смотрит на нее, а потом поднимает и вгрызается в бицепс.

«Это – то, что вы должны делать».

Высокий человек голоден. Он очень голоден. Один взгляд на руку приводит зверя в неистовство, и пустота становится настолько сильной, что рвет человека на части. Женщина исчезает в здании, и высокий человек следует за ней.

Это кафе. Приятное уютное местечко уставлено книгами, в коробках от пирожных гниют рогалики, есть несколько еще не украденных ноутбуков. Высокий человек оглядывает комнату в свете крошечного костра посередине. Несколько сломанных ножек от стола, уложенных на мятые книжные страницы, ярко горят и освещают помещение. Рядом с костром два тела, мужчины и женщины, один коричневого цвета, другая розового, один лишился руки, другая – всех конечностей.

Мозг высокого человека перестает соображать. Все его чувства поглощены голодом. Все, что он может видеть, это облако, машущее ему в лицо призрачными руками. Все, что он может ощущать, это аромат. Парфюм.

«Жизнь».

И все, что он слышит, это крик зверя:

«ЭТО, — ревет он, мириады пальцев тычут в два тела. – ЭТО. ЭТО. ЭТО».

Пока сгнившая женщина грызет бедро, высокий мужчина опускается на колени рядом с головой. Остекленевшие глаза смотрят на него снизу вверх, открытый рот застыл, будто задыхаясь или удивляясь: «Что случилось? Как я сюда попал? Откуда мне было знать, что я сделал жизненно важный выбор?»

Высокий мужчина видит, как его руки тянутся к оставшейся руке мертвеца и поднимают ее. Он чувствует, как зверь заставляет его открыть рот и опустить голову. Он чувствует, что жует. И да, он чувствует облегчение, когда теплая река энергии омывает его иссохшие клетки и восстанавливает их, наполняя его грудь, как сдувшийся праздничный воздушный шар. Но он не чувствует удовольствия. Ему жаль, что он ничего не почувствовал. Он жалеет, что променял знание на тусклые, скучные ощущения, но поезд ушел, торговый зал закрыт. Он стучится в его дверь, но единственным ответом для него является тихий, холодный голос его мыслей:

«Это – то, что ты есть, и то, зачем ты здесь. Ты — не человек. Ты даже не волк. Ты – ничто, и больше ни один город никогда не будет построен для тебя».

Он отрывается от еды и видит, как большой мужчина смотрит на него через горящие книги. Он понимает, что теперь они будут путешествовать вместе. Они будут собирать таких же существ, как они сами, чтобы можно было есть все больше и больше. И понимает, что неважно, сколько их наберется — даже если соберется тысячная толпа, каждый из них останется одиноким.

По мере того, как Нора с братом поднимаются вверх по Пайн—стрит, тел становится так много, и они лежат так плотно, что ей приходится постоянно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться или, еще хуже, не наступить на них. Ее предыдущий порыв оградить Аддиса от вида смерти теперь кажется абсурдным. Он шагает через трупы внимательно и практично, как будто они – упавшие ветви, которые следует обходить. Разве он не связывает эти человеческие оболочки с живыми людьми, которых он любит? Или он просто слишком голоден, чтобы его это волновало?

Нора сама чувствует, что голод постепенно вытесняет ее проблемы, слой за слоем отбрасывая потребности, исходя из их иерархии. Пирамида потребностей5 давно превратилась в практическую трапецию, и скоро все может рухнуть, оставив только животные инстинкты.

— Полицейский участок! – визжит Аддис, указывая на бело—синее здание несколькими кварталами выше по холму. – Может быть, там есть оружие!

Улыбка брата пробуждает Нору от мрачных прогнозов и воспоминаний.

— Может быть. Может, нам стоит создать свой отдел полиции?

Он усмехается.

— Хочешь быть шерифом? Я буду твоим заместителем.

— Нет, ты должна начать с обычного офицера, а потом, может быть, я тебе посодействую.

— Правда? А у меня много конкурентов? – она указывает на труп в униформе, лежащий возле полицейского мотоцикла. – Может, этот парень?

— Это… Сержант Смит. Он наш лучший парень, наверное, он обойдет тебя.

— Ну не знаю, он кажется ленивым.

Аддис хохочет.

— Опять спишь на смене, Смит? – говорит она самым грозным начальственным тоном, на какой способна, и начинает обыскивать мертвого полицейского. – Отлично! Я хочу, чтобы твой значок немедленно был у меня на столе!

Ее не удивило, что его пистолет пропал – если бы у него все еще был пистолет, с чего бы ему тогда быть мертвым? Но несколько интересных штук в его карманах она все—таки нашла. Магнитную ключ—карту и пакетик с травкой. Она конфискует то и другое, и они приближаются к входу в участок.

5. Пирамида потребностей — иерархическая модель потребностей человека, представляющей собой упрощенное изложение идей американского психолога А. Маслоу. Потребности Маслоу распределил по мере возрастания, объяснив такое построение тем, что человек не может испытывать потребности высокого уровня, пока нуждается в более примитивных вещах.

Дверь заперта, и это хороший знак. В легкодоступных местах уже нет ничего полезного. Чем сложнее пробраться куда—то, тем больше вероятность целесообразности достижения этого места. Нора и Аддис вместе поднимают пустой газетный киоск «Сиэтл Таймс» и таранят им тонированные стекла выходящих на проспект окон. Когда они оказываются в холле, ее надежды слегка угасают. Ресепшн пуст, плакаты и постеры отсутствуют, как будто участок оставлен намеренно, а не нетронутым, когда бросают впопыхах, как было брошено большинство предприятий в эти дни. Они бродят по пустым коридорам мимо комнат для инструктажа, мимо отделанных керамической плиткой изоляторов, на стенах которых разными способами нанесены граффити.

Анархичная «А» написана кровью. Слово «Земля» начерчена Поджигателями с помощью пепла. Огромное испуганное лицо нарисовано чем—то, похожим на блевотину. Этот рисунок показался Норе самым красноречивым. Установить бы его вместо американского флага, чтобы он гордо развевался над мэрией – впервые за последние годы жестокая правда коснется этого места.

— Почему папа не брал нас сюда? – спрашивает Аддис, пока они копаются в куче синих униформ.

— Наверное, он не знал, где это находится.

— Но он был полицейским. Он должен был знать.

— Он много чего был должен.

— Что если он и мама уже приехали сюда? Что, если они уже забрали все патроны и прочее?

— Адди, есть много других людей, помимо мамы и папы, которые могли об этом позаботиться.

— Нет, их тут нет.

— Ну, может, не здесь. Но в других местах есть.

— Почему везде всегда пусто? Куда исчезают люди?

— Некоторые находят убежища. Типа небоскребов или стадионов.

— А остальные умирают, верно? Как те люди на дороге?

Нора делает паузу.

— Верно.

— Ладно.

Он находит защитный шлем и надевает на упругую шевелюру.

— Стоять! – командует он голосом полицейского, и Нора, через внезапный прилив горькой печали, улыбается. Ей понадобилась секунда, чтобы понять, что это ностальгия, и ей становится стыдно. Она уже начала по ней скучать.

— Мне нравится это место, — говорит Аддис. – Может, нам стоит остаться тут на ночь.

Нора оглядывается, изучая участок.

— Мы разбили окно. Что угодно может прийти и схватить нас.

— Мы можем посадить себя в тюрьму! – на половине фразы он начинает хихикать.

— Нам нужно простое помещение, где мы сможем запереться и откуда, если понадобится, сможем легко выйти. Здесь очень много мест, где мы можем оказаться в ловушке. Когда мы здесь закончим, мы пойдем искать дом.

— Ууу, — с искренним разочарованием говорит он, и Нора удивляется тому, что он, оказавшись в полицейском участке, чувствует, будто он снова с отцом. Она задается вопросом, помнит ли он время, когда Абаба Гермам – или Боб Грин – показывал своим детям округ. Норе тогда было двенадцать, Аддису – три. Этот человек так гордился собой. Он много работал, преодолел столько преград. Никто из его друзей в районе не мог поверить, что он прошел академию, даже когда ее радикально упростили. Его жена тоже не верила, она насмехалась над ним и сожалела о каждом шаге вперед, который он сделал. Может быть, именно все эти сомнения, наконец, убедили и его тоже. Потому что меньше, чем за год, он решил, что будет проще с амфетаминами в венах. Он расстрелял подростка, показавшего ему средний палец, заканчивая его краткую вылазку в мир, где несломленные люди проживают бесконечные жизни.

Нора оглядывается через плечо. Одна мрачная мысль порождает другую, и она чувствует, как по спине ползут тени.

— Подожди здесь секунду, — говорит она брату. – Я проверю снаружи.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что эти не идут за нами.

— Но они медлительные. Мы можем легко уйти от них.

— Не сможем, если они поймают нас в таком тесном здании, как это. Здесь их может быть больше.

— Правда? — Аддис вытаращивает глаза, словно он никогда не принимал во внимание то, что беспокоило Нору.

— Конечно, Адди. Эх. Как ты думаешь, кто выел все мозги у этих людей на улице?

— Если здесь их больше, то где они?

— Они могут быть где угодно. Я не думаю, что в Сиэтле есть их гнездо, так что они будут просто бродить. Вот почему мы должны быть очень осторожны.

— Хорошо.

— Я сейчас вернусь.

Она выбегает из вестибюля и пролазит через разбитое окно. На улице по—прежнему нет движения, просто пустынный рассадник сморщенных от солнца трупов. Может быть, Бонни и Клайд, наконец, сдались? Ушли в поисках более легкой добычи?

Она спешит назад в участок, но ее брата там нет.

— Аддис! – зовет она в холле. Она бежит обратно в вестибюль, потом через комнату для инструктажа. – Аддис!

Она находит его на цокольном этаже, в еще не осмотренной части участка.

— Погляди на это, — говорит он, глядя через прутья тюремной камеры.

— Я говорила тебе ждать, — шипит она, но что—то в том, как он смотрит в камеру, отвлекает ее от нравоучений.

— Что это? – спрашивает он, и Нора приближается к нему со спины, чтобы разглядеть.

— Черт подери, — шепчет она. В углу камеры сложены в кучу маленькие кубики, обернутые в фольгу и сверкающие, как алмазы. – Я думаю, что это…

Она осматривает стены у двери камеры, находит замок и проводит по нему полицейской карточкой. Железная дверь отпирается с громким щелчком, и Нора отворяет ее.

— Что это? Что это? – требует Аддис, подпрыгивая на носочках. Нора поднимает один из кубиков и изучает обертку.

— Карбтеин, — недоверчиво произносит она. – Боже мой, Адди, это карбтеин!

— Что такое «карбтеин»?

— Это… еда. Как… супер еда для солдат, полицейских и прочих. О, господи, я не могу в это поверить.

— Что такое «супер еда»?

— Вот. Просто заткнись, и съешь один, — она разрывает обертку и сует белый кубик в руки Аддису. Он скептически рассматривает его.

— Это – еда?

— Это как… концентрированный корм. Просто основные питательные вещества, поступающие прямиком в клетки.

Аддис, морщась, крутит кубик в руке. Осторожно пробует языком.

— Соленый, — он делает маленький надкус с угла. – И немного кислый тоже. Он проглатывает, потом закрывает глаза и вздрагивает. – Ужасно.

Нора разворачивает кубик и откусывает половину. Он напоминает мокрый мел, по текстуре как конфеты «Валентиново сердечко», но вкус дезориентирует смешением оттенков: соленого, кислого, сладкого, горького и еще нескольких, которые она не может назвать. Она согласна с отзывом брата.

— Мы будем это есть? — стонет Аддис.

Нора все еще жует первый кусок. Он не растворяется слюной. Она продолжает разжевывать мельче и мельче, пока, наконец, не заставляет горло проглотить. Возникает рвотный позыв, но когда карбтеин достигает желудка, она чувствует нечто замечательное. Волна тепла распространяется изнутри, будто она только что хлебнула виски. Он останется в желудке на несколько часов, медленно высвобождая питательные вещества, как кормление через капельницу, и, несмотря на ужасный привкус, оставшийся во рту, Нора улыбается. До этого момента у нее были недалекие планы на будущее. Она не думала о завтрашнем дне, потому что завтра было стеной, за которой простиралась бесконечная черная пустота. А теперь появился горизонт.

— Доедай.

Он снова стонет и берет у нее недоеденную половинку. Нора начинает наполнять рюкзак маленькими упаковками. Аддис в смятении наблюдает за ней.

— Эй, — говорит она. – Это лучшее, что с нами случалось.

— Нет, — бурчит он.

— Здесь, наверное, кубиков двести! Мы можем прожить на них месяцы!

Он стонет.

— О, ты предпочитаешь умереть с голоду?

— Может быть.

Она перестает складывать и останавливает на нем тяжелый взгляд. Она знает, что он просто семилетний мальчик, и ноет от непонравившейся еды, как любой ребенок в любую эпоху, но внезапно ее переполняет гнев.

— Слушай меня, — говорит она. – Мы не в тетином доме, ясно? Это не твой гребаный день рождения. Мы умираем. Ты это понимаешь?

Аддис затихает.

— Ты поешь немного и забудешь, что такое голод. Ну, а я – нет. Это моя работа – заботиться о тебе, и я сделаю все от меня зависящее. Но я до усрачки боюсь, что все, о чем я мечтала, рухнет. Так что попробуй еще раз сказать, что хочешь умереть с голоду.

Он смотрит в пол.

— Извини.

— Я дам тебе знать, когда в следующий раз найду пиццу или мороженое, а пока давай попробуем остаться в живых, хорошо?

Он вздыхает и еще раз кусает кубик.

— Ладно, — говорит Нора. – Пошли поищем, где поспать.

Когда они вышли из полицейского участка, солнце уже полностью скрылось, оставив только оранжевое свечение на западе. Там, где Пайн Стрит пересекается с Бродвеем, мерцает несколько уличных фонарей. Нора видит мужчину с женщиной, неуклонно взбирающихся в гору. И с ними теперь еще кто—то. Второй мужчина, плетущийся позади них на расстоянии, как угрюмый подросток, который не хочет, чтобы его видели с родителями. Итак, они собирают новообращенных. Пытаются создать гнездо. Даже мертвые хотят иметь семью.

— Но мою вы не получите, — бормочет Нора себе под нос и тянет Аддиса в другую сторону.

В пятидесяти пяти километрах к северу от полицейского участка молодая девушка, недавно убившая мальчика, смотрит на синие и бежевые дома, освещаемые фарами семейного внедорожника. Ее отец не отрывает глаз от дороги, мать — от местности по краям шоссе, с пистолетом наготове, на случай, если что—нибудь выползет из этого идиллического пейзажа. Они едут позже обычного, это безопаснее, и девушка рада. Она ненавидит спать. Не только из—за ночных кошмаров, но и потому, что это – потеря времени. Потому, что жизнь коротка. Потому, что она чувствует внутри себя множество переломов, и она знает, что мир повсеместно рушится. Она мчится вперед, на поиски «клея».

В пятидесяти пяти километрах к югу от этой девушки человек, который недавно узнал, что он монстр, следует за двумя другими монстрами вверх, по крутому холму, в пустой город, потому что вдалеке он чувствует запах, и сейчас его цель – взять добычу. Зверь внутри него хихикает, пускает слюни, в предвкушении мнет свои многочисленные руки, вне себя от радости, ведь человек, наконец, повиновался. Но сам человек этого не чувствует. Он ощущает только холодную пустоту в груди, в органе, который когда—то перекачивал кровь и чувствовал, но теперь не колотится. Тупая боль, как отрубленная культя на холоде, – что было там раньше, того больше нет, но оно болит. Все еще болит.

В ста метрах к северу от этих монстров девочка и мальчик ищут новых родителей. А может, они ими становятся. Оба сильные, оба суперумные и суперкрутые, но такие крошечные и одинокие в этом огромном, беспощадном, бесконечно голодном мире.

Все шестеро движутся навстречу друг другу, некоторые случайно, некоторые намеренно, и, хотя их цели значительно отличаются, в этот летний вечер под сенью холодных звезд все они разделяют одну мысль:

«Найти людей».

— Можно я достану фонарик? – спрашивает Аддис, когда они входят в усаженный деревьями жилой район. Нора узнает несколько возвышающихся особняков, которые они видели с шоссе.

— Звезды достаточно яркие. Я не хочу, чтобы люди нас увидели.

— Но я думал, что мы ищем людей!

— Не ночью. Ночью бродят плохие люди.

— Мы бродим ночью.

— Хорошо, плохие и глупые люди. Но мы таких не ищем.

Он тяжело сглатывает и делает глубокий вдох.

— Я только что проглотил кусочек того, что мы взяли в полицейском участке.

— Я знаю, что это противно, Адди, но посмотри с хорошей стороны. Тебе никогда не придется какать.

Его лицо застывает, а потом он начинает хихикать.

— Что?

В этой еде нет отходов. Твое тело впитает все. Так что по большому ходить не придется.

Взрыв хохота. Нора смеется над тем, как смеется он.

— Какать, — повторяет он с крайней степенью удовлетворения, словно смакуя лучшую шутку в мире.

— В принципе, то, что ты ешь – это жизнь.

— Что?

— Это сделано из того же материала, из которого наши клетки получают энергию. Так что в основном человеческая жизнь сконцентрирована в этом порошке.

— Мы едим людей?

— Не людей. Просто это сделано из того же материала.

— Ооо.

Нора оглядывается через плечо. На улице темно, только слабо блестит месяц. Она напрягается, чтобы разглядеть вдалеке спотыкающиеся силуэты. Кажется, все это время они не сбавляли темпа, и ей приходит на ум, что если она и Аддис бежали бы изо всех сил, то смогли бы, наконец, оторваться от своих преследователей. Несмотря на медлительность, у мертвых есть два преимущества: они за полтора километра чуют запах живых и никогда не останавливаются. Нора понимает, что рано или поздно ей придется с ними столкнуться.

— Как насчет него? – говорит Аддис, останавливаясь, чтобы посмотреть на довольно большое двухэтажное здание. Оно необычно контрастирует с другими. Это элегантный старомодный дом из красного кирпича с белыми оконными рамами и шариками в верхней части перил балконов второго этажа, но защищенный, как городское отделение банка. Толстые кованые решетки на всех окнах, камеры на каждой двери и высокая железная ограда по периметру двора. Забор не очень поможет, поскольку ворота лежат на земле, но все же…

— Давай посмотрим, — говорит Нора.

Она достает фонарик и топор. Аддис делает то же самое. Они быстро обегают двор, проверяя все оконные решетки и двери. Все цело, все заперто. Единственная выходящая из ряда вон вещь – кабриолет «мозератти» со следами когтей и засохшей крови. Странно, но двор ухожен: кустарники все еще растут ровными рядами, на газоне растет сорная трава, но он не зарос.

— Все чисто, — говорит Аддис голосом полицейского.

— Эти оконные решетки довольно широкие. Как думаешь, ты пролезешь?

Он сует голову между прутьев. Если прижать уши, вероятно, он сможет протиснуться.

— Хочешь, чтобы я вломился? – спрашивает он, хитро улыбаясь. Грабитель из него вышел бы лучше, чем полицейский.

— Давай сначала проверим остальные двери.

Они возвращаются к передней двери. Нора с удивлением обнаруживает, что входная дверь – огромная дубовая плита с усиленными петлями – не заперта. Приоткрыта. Они шагают внутрь. Нора запирает ее за собой и включает фонарик. Интерьер не менее роскошен, чем она ожидала. Как обычно, экзотическое дерево и кожа, картины, картины, написанные настоящими художниками, небрежно развешаны по залу, как будто не являются чем—то особенным.

— Боже, — шепчет Нора, направляя фонарик на грязный замысловатый коллаж. – Это Раушенберг5.

— Картина слишком большая, — Аддис говорит тоном, означающим «даже не думай об этом». Он помнит, как их семья остановилась в музее, чтобы поискать оружие у мертвых охранников, и Нора набила полный багажник Пикассо. Он помнит, что когда какие—то бандиты угнали их машину, и им пришлось идти пешком, она заставила его положить в свой рюкзак всю ее одежду, чтобы освободить место для свернутых холстов Дали. Больше ему не нужно об этом беспокоиться. Сейчас она стала гораздо практичнее.

Они начинают исследовать дом. Белые круги от фонариков шарят по стенам, как призраки. Нора щелкает выключателем и с удивлением видит, как загорается люстра. Она быстро выключает ее.

— Зачем ты ее выключила? – говорит Аддис.

— Ты знаешь, зачем.

Аддис вздыхает. Они тихо спускаются вниз по коридору в направлении столовой.

— Что это за запах? – Аддис морщит нос.

Нора принюхивается.

— Горелый пластик? – она движется в сторону кухни, чтобы посмотреть, но Аддис визжит так внезапно и резко, что Нора чуть не роняет фонарик. Она бросается к нему, подняв топор. Свет от его фонарика медленно ползет по лицам трех трупов. Трупы очень старые. Скелеты. Плоти нет, остались только несколько связок, соединяющих суставы. Даже одежда сгнила. Они мирно сидят в гостиной, взрослый в мягком кресле, а двое скелетов поменьше – на диване, безгубые рты сжаты в оскал, который скрывает каждую улыбку.

6. Раушенберг, Роберт – американский художник—экспрессионист.

Аддис отводит фонарик, и мрачная картина исчезает в тени. Он дышит тяжелей, чем Нора.

— Пошли, — говорит Нора. – Давай проверим наверху.

На верхнем этаже находятся только две детских спальни, ванная и балкон. Пустые, молчаливые и пыльные.

— Все чисто? – спрашивает Нора, но Аддис не отвечает.

— Мы можем здесь остаться? – тихо говорит он. – Нам не нужно снова спускаться, так ведь?

— Если все чисто, то нет. Так все в порядке?

— Все в порядке.

— Хорошо, тогда мы остаемся тут.

— Пока не рассветет?

— Ага.

— Хорошо.

— Ты устал?

— Нет.

Нора смотрит на его лицо. Он потрясен. Прогулка по сотням гниющих тел на улице его не волновала, но эти три скелета, похоже, сильно задели его. Она сомневается, что этой ночью он уснет.

— Адди, — говорит она. – Пошли со мной на балкон.

Она кидает свой рюкзак под ноги — на удивление, карбтеин оказался сильно тяжелым – и она с братом опирается на перила, они смотрят вниз на улицу, наблюдают, как слабый лунный свет освещает верхушки деревьев, как легкий ветерок перебирает листья. Нора достает из кармана пакетик полицейского, потом красную зажигалку, и вытаскивает из рюкзака клочок газеты. Она сворачивает косяк, поджигает и сосет. Аддис пристально наблюдает за ней.

— На что это похоже?

Она смотрит на него, задерживает дыхание, потом выдыхает и вручает самокрутку ему.

Он вытаращивает глаза.

— Правда?

— Конечно. Это поможет тебе уснуть.

— Мама сказала, для детей это плохо.

— Не хуже, чем для взрослых. Как кофе и алкоголь.

— Но мама говорила, что все это плохо для детей.

— Дело не в этом. Взрослым просто не нравится видеть детей в измененных состояниях. Это их пугает. Напоминает им, что ты человек, а не игрушка, сшитая по их подобию.

Аддис смотрит на нее секунду.

— Ты уже под кайфом?

Нора хихикает.

— Может быть. Я давненько не курила.

— Папа сказал, что травка проделывает с детским мозгом разные трюки.

Да пошел бы папа, хочется сказать ей. Пошли бы они оба со своими советами. Когда труп говорит тебе, как жить, сделай наоборот. Вместо этого она говорит:

— Ну да ладно. Все равно никто из нас не собирается вырасти и стать врачом.

Аддис изучает сигарету. Подносит к губам и делает затяжку. Он кашляет и отдает косяк обратно, потом с минуту смотрит на деревья. По его лицу медленно расползается улыбка.

— Вау…

Нора делает еще затяжку, и они оба разглядывают залитые луной моря деревьев, среди которых, как острова, высовываются крыши. Она влюблена в этот момент. Она смотрит на брата, снова надеясь увидеть легкую улыбку, а может, услышать, как звучат детские философские высказывания, но улыбка исчезла. Его лицо резко стало пустым, и Нора чувствует прилив страха.

— Мама и папа бросили нас, — говорит он.

Нора выпускает дым из легких долгим выдохом.

— Они должны были о нас заботиться. Почему они уехали?

Так скоро. Она думала, что у нее есть еще год, чтобы подготовиться к этому разговору. Она смотрит на деревья, и в голове возникают различные варианты ответов:

«Может быть, они пошли на поиски еды и потерялись».

«Может, их покусали, и они не хотели заразить нас».

«Я не знаю, почему они ушли».

Она отвергает эти варианты. Аддис заслуживает правды. Он ребенок, но разве это что—то меняет? Нора сама ребенок, как и ее родители – все одинаково молоды и глупы в широком объективе истории. Гораздо легче думать о людях, как о детях, когда ты хочешь солгать им. Особенно, если ты бизнесмен, конгрессмен, журналист, врач, проповедник, учитель или глава сверхдержавы. Много лжи во спасение может опалить землю.

— Аддис, — говорит она, глядя брату в глаза. – Мама и папа ушли, потому что они не могли о нас позаботиться. Сложно было найти достаточно еды, и были нужны наркотики, а мы задерживали их.

Аддис смотрит на нее.

— Разве их не волновало, что случится с нами?

— Может быть, очень волновало. Может быть, им было очень грустно.

— Но все—таки они это сделали.

— Да.

— Они ушли, потому что их больше волновали еда и наркотики, чем мы. Потому что остаться с нами было трудно.

Нора немного вздрагивает, но не дает заднего хода.

— Ну… да. Очень трудно.

Аддис смотрит в пол, и его лицо становится все угрюмее.

— Мама и папа – плохие люди.

Она начинает беспокоиться. Правильно ли это? Должен ли семилетний ребенок знать жестокую правду?

— Хорошие люди больше беспокоятся о людях, чем о еде, — бормочет он. – Они пытаются помочь людям и не сдаются даже тогда, когда голодны, — в его голосе появляется странная сила, детский фальцет звучит все ниже, грубее. – Только плохие люди сдаются.

— Аддис, — забеспокоилась она. – Мама и папа – гребаные эгоисты, но они не «плохие люди». На самом деле, нет понятия «хорошие» или «плохие» люди, это просто… человечность. Иногда люди ломаются.

— Но хорошие люди держатся. Хорошие люди остаются хорошими, даже если тяжело, — он так крепко вцепляется в перила, что его смуглые костяшки становятся белыми. Его лицо наполняется таким гневом, какого Нора раньше не видела. – Даже если они больны, или им грустно, или они могут потерять любимые вещи. Даже если они должны умереть.

— Аддис…

— Хорошие люди видят и других помимо своих гребаных жизней.

Нора застывает, и ее глаза становятся все круглее. Воздух вокруг нее становится странным.

— Они не просто голодные и расчетливые. Они не просто животные.

Она хватает брата за плечо и пытается оторвать его от перил, но его мышцы стали жесткими, как дерево.

— Хорошие люди являются частью Высшего, — рычит он, и в какой—то момент Нора может поклясться, что цвет его глаз изменился. – Хорошие люди – как горючее для солнца.

— Аддис! – кричит она и сильно трясет его.

Он поворачивается к ней и хмурится.

— Что?

У него карие глаза. И бесцветный голос. Слабый шелест ветра в деревьях заглушает пульсирующую в ее ушах кровь.

— Что… что ты только что сказал?

Он угрюмо смотрит на Луну.

— Мама и папа – подлые.

Нора смотрит на сигарету в своих пальцах. Аддис тянется к ней, и она рефлекторно бросает ее с балкона.

— Зачем ты это сделала? – захныкал он, хмуро глядя на нее. – От нее мне хорошо.

— Я не думаю, что… — она слишком взволнована, чтобы закончить. Она качает головой. – Не надо больше.

— Хорошо.

Они оба изучают Луну. Аддис надулся. Нора задумывается над тем, где полицейский взял этот мешочек, и что было в нем намешано. Жуткого ощущения тяжести воздуха уже нет, остался только знакомый туман от выкуренного. Она пытается стереть образ горящих, как два золотых кольца в свете луны, глаз брата.

Она направляет на луну свой фонарик. Представляет, что луч света касается лунных пустынь, и от этой мысли ей становится уютнее. Потом она опускает луч обратно к земле, и свет бликует в серебристых глазах лысого гиганта.

Ей удается не выронить фонарик и подавить крик. Человек стоит в центре двора и молча глядит на нее, даже не щурясь от луча.

— Я сказала тебе оставить нас в покое, — говорит она дрожащим шепотом.

Человек не реагирует. Просто смотрит. Со времени его смерти он практически не изменился. Только посерел, и губы вместо полных и чувственных стали синими и слегка сморщенными. Как обидно. Они были его лучшей чертой.

— Нора, — говорит Аддис. Его глаза стали круглыми от страха.

— Все нормально, — говорит она, оглядывая двор и проверяя все двери. – Здесь мы в безопасности.

Она снова светит в глаза человеку, как полицейский на допросе.

— Где новый парень? – кричит она своим твердым, как у полицейского, тоном, пытаясь себя подбодрить.

Человек смотрит через плечо. Нора следует лучом света за его взглядом и замечает макушку головы, выглядывающую из—за кустов, окружающих забор. Она не может сдержать смеха.

— Что это с ним? Стесняется?

— Нора, — хнычет Аддис, дергая ее за рубашку.

— Я сказала тебе, что все хорошо, Адди, они не могут сюда забраться. – Эй, — зовет она большого мужчину. – Где твоя девушка?

Он поднимает руку и указывает на небо.

Нора, хмурясь, смотрит на него.

— Что это значит?

Он продолжает указывать.

— Она летит?

Он опускает руку и снова поднимает.

— Может, он хочет сказать, что она отправилась на небеса, — предполагает Аддис.

— Хочешь сказать, она умерла? – спрашивает она мужчину.

Он опускает руку и не делает никаких комментариев.

— Ну… эй, я правда сожалею о вашей потере, но не пошли бы вы к черту. Мы не дадим вам нас съесть.

Мгновение он молчит, потом из горла поднимается тихий стон. Тон такой скорбный и отчаянный, что заставляет Нору задрожать. Когда она светит ему в глаза, то видит боль, и это ее беспокоит, но она не может объяснить, почему. У нее появляется желание его утешить. Она помнит все книжки, которые читала о них, истории в сводках новостей, предупреждения родителей, которые рассказывали ей об этих существах. Тесты, проведенные на них, показывали, что они не более чем трупы, испытывающие длительные смертельные спазмы. Но, глядя в глаза этому трупу, она видит в нем человека. И он страдает. Она вздыхает и скрещивает руки, обращаясь к брату:

— Что будем делать с этими парнями?

— Разве мы не должны их убить? Что, если они войдут?

— Это место – как крепость, Адди. Они не могут войти.

— А что, если они заберутся сюда?

— Зомби не могут вобраться. Им и ходить—то трудно.

— Хорошо.

— Однако мы должны что—то придумать. Утром они еще будут там.

Большой мужчина терпеливо ждет. Нора слышит, как новенький беспокойно ходит за изгородью.

— Они, наверное, просто хотят кушать, так ведь? – говорит Аддис. – Вон тот пытался съесть волка.

— Они всегда голодные. Но они должны есть людей, энергия животным им не подходит. Может, он это еще не понял.

— А как насчет карбтеина?

— А что с ним?

— Ты сказала, это как порошок из жизни.

Нора медленно перевела взгляд.

— Верно…

— Так что, может, мы накормим их? Они бы наелись и отстали?

— Аддис Хорас Грин, — она говорит таким тоном, как будто получила приятный сюрприз. – Ты суперумный.

Он ухмыляется.

— Давай попробуем. Брось ему один.

Аддис достает из рюкзака кубик и разворачивает его.

— Эй! – кричит он мужчине внизу. – Ешь это и отстань! – он бросает кубик. Тот попадает человеку прямо в лицо. Человек отступает, с удивлением глядя на них. Нора хохочет

— Это еда, придурок! – она указывает на кубик. – Это человеческая энергия! Ты можешь его съесть.

Он смотрит вниз на кубик. Смотрит на Нору. Берет кубик, обнюхивает и засовывает в рот.

Аддис смеется:

— Ему нравится!

Нора смотрит, как он жует.

— Это может быть грандиозным предприятием, Адди. Они могли бы разложить кучи карбтеина по всему городу, обеспечив зомби едой. Тогда, может быть, они не…

Мужчина выплевывает кучу белых крошек и смотрит вверх на Нору, словно ожидая большего.

— Что за фигня, чувак? – она достает второй кубик из рюкзака и трет им о запястье, оставляя красные царапины, облепленные белым порошком.

— Проглоти это! – она поднимает его над головой, чтобы бросить. – Это человеческая жизнь, та, что вы…

Что—то сжимает ее запястье. Сухие кости, обтянутые кожей – рука, но не совсем. Она смотрит в лицо, но не находит глаз, только клейкие капли стоят в пустых глазницах. Скелет, обернутый в плоть, крался по краю крыши, как паук, зацепившись с одной стороны за желоб, а другой рукой схватив Нору. Только завитки светлых волос, свисающих с ее головы, говорят Норе о том, что однажды это было женщиной. От костей исходит гул.

Нора подгибает колени и дергает руку из захвата, но оно шокирующе сильное – Нора висит всем весом на одном запястье, болтая ногами над полом балкона. Существо откусывает карбтеин из ее руки и недолго жует, потом наклоняет голову и позволяет крошкам выпасть изо рта вместе с бурой слюной. Оно смотрит на мужчину внизу. Оно смотрит на Нору. Оно засовывает ее руку себе в рот и откусывает ей безымянный палец.

Остальное происходит так быстро, что Нора едва успевает воспринять: размытые, разрозненные и дрожащие черно—белые картинки. Еще до того, как она ощущает боль в пальце, ее брат встает перед ней и подпрыгивает, замахиваясь топором. Рука существа отрубается выше запястья. Он тянет Нору обратно в дом и, хлопнув дверью балкона, бросает руку на пол, потом размыкает ее пальцы, чтобы они отпустили палец Норы, и с силой бьет несколько раз топором. Остаток ее пальца отскакивает и катится в одну из детских. Она смотрит на него, и хриплый крик поднимается в ее горле. Она не уверена, то ли от боли – глубокой болезненной агонии, бьющей ей в ладонь и проходящей через руку, то ли от того, что на ее глазах палец становится серым, потом черным, а потом высыхает и распадается в прах до кости.

— Прости меня, прости, — плачет Аддис, сидя в дюймах от лужи крови, вытекающей из руки Норы. Она хочет сказать ему, что все хорошо, она хочет поблагодарить его и сказать, как сильно она его любит, но через балконное окно она видит существо, сидящее на четвереньках. Оно раздирает ее рюкзак и жадно хрустит карбтеином, выплевывая слюнявые упаковки.

— Почему? – истерически кричит она в сторону двери, глядя, как их с братом будущее исчезает в корявых челюстях твари. Та только поглядывает на нее и продолжает жевать. Нора чувствует, как падает в темный колодец.

Она покачивается на ногах, крепко сжимая правой рукой левое запястье.

— Пошли, — шипит она, и, покачиваясь, спускается по лестнице. Когда она оказывается внизу, то останавливается и прислушивается. Нет звука разбитого стекла. Нет звука ломающегося дерева. Даже чавкающий звук утих, дом молчит. Куда оно делось? Конечно, одного пальца мало, чтобы утолить голод. Это был маленький палечный перекус?

Она издает грустный смешок. В голове плывет.

Аддис бегает по коридорам и освещает фонариком двери и окна, проверяя периметр, но дом по—прежнему пуст, кроме семьи скелетов, лежащих в гостиной. Их пожелтевшие лица смеются над Норой, когда Аддис наводит на них луч света. Она снова ощущает жженый запах. Пластик? Волосы?

— Нора, — шепчет Аддис.

Она видит струйку дыма, освещаемую его лучом, и оглядывается по сторонам в темноте.

— Эти скелеты… Почему же их черепа не вскрыты как у тех, что на улице?

Нора застывает. Она смотрит за лучом фонарика, освещающего череп отца. И она замечает: трещин в черепе нет. Пулевых отверстий нет. Нет дыр. Внутри этого черепа нетронутый мозг.

Тут она слышит шум, но не сверху. Из кухни. Царапанье, потом металлический писк открывающейся дверцы печи. Нора оборачивается. Скелет, выпрямившийся из—за печи, держит дымящуюся форму для выпечки. Тефлоновая форма со всех сторон обгорела, и покрыта тлеющими ошметками. Нора и ее брат не реагируют, когда скелет несет форму в столовую и ставит на стол, где она шипит на вишневой столешнице, добавляя еще горького дыма к без того уже едкому воздуху. На скелете надет фартук. Пряди тонких волос цепляются за тонкую кожу на скальпе. Форма для выпечки пуста.

Отец поднимается с кресла с шумным стуком костей. Двое ребятишек следуют за ним. Они садятся за обеденный стол и погружают вилки в пустую форму, перекладывая пустоту в белоснежные китайские тарелки, засовывая пустоту себе в рот и скобля зубы стальными вилками. Потом, на середине жевания, словно удивленные звонком в дверь, они одновременно останавливаются и поворачивают голову, чтобы посмотреть на Нору.

Аддис кричит первым. Нора хватает его за руки, не обращая внимания на острую боль в пальце, и устремляется к входной двери. Она тянется к замку, когда видит два разлагающихся лица в дверном окне—арке. Она бежит к задней двери, но семья скелетов выстроилась в конце зала, глядя на нее с гротескной усмешкой. Входная дверь яростно громыхает – большой мужчина пытается проникнуть внутрь. У Норы появляется иррациональная надежда, что он идет спасти ее, но затем он разбивает кулаком окно двери, и она не видит больше боли в его взгляде, а только лишенный разума голод.

Мужчина со своим помощником ломятся в переднюю дверь, семья сидит в конце комнаты, их пальцы, как когти, сжимают и разжимают воздух. Выхода нет.

Нора тащит Аддиса в ванную комнату – крошечную коробку, в которой находится только раковина, унитаз и узкое окошко, выходящее на задний двор. В комнатке едва хватает места для двух человек. Отличное место для последней битвы.

— Стой позади меня, — шепчет она. — Если они меня…

Она не договаривает. Говорить больше нечего.

Она задерживает дыхание и прислушивается. Громче всего бьется в груди ее сердце. Пульсирует в ушах и ревет в висках. Крошечные вопли нервных окончаний пальца достигли космоса и вернулись назад, в обрубок.

Большой мужчина прекратил стучать в дверь. В коридоре наступила тишина. Потом раздались шаги. Медленные, раз в секунду, шаги костяных ног простучали по полу, как когти собаки или туфли на шпильках. Щелчок замка. Скрип двери. Шагов стало больше, они намного тяжелее, но смягчены обувью. Потом наступила тишина.

Нора напрягается. Она берет топор обеими руками, несмотря на растущее онемение правой. Аддис прячется у нее за спиной на сиденье унитаза, тяжело дышит, но он слишком испуган, чтобы плакать. Она встает в позу, загораживая его полностью. Ее посещают эгоистичные мысли: если он погибнет, как минимум, ее здесь не будет, чтобы это увидеть. Она – его старшая сестра. Она должна уйти первой.

Она оглядывается, чтобы сказать, что любит его. Сморщенное лицо ухмыляется в окне. Копье кости пробивает стекло и Аддиса. Поднимает его, вторая рука обхватывает, и он исчезает через оконный проем.

Нора остается одна в ванной комнате, глядя на темный двор с аккуратно подстриженной травой и кустарниками. Только она и мягкий стрекот сверчков.

Ее лицо перекашивает и дергается в беззвучном вопле. Она пинком отворяет дверь ванной. Коридор пуст. Она выбегает через широко открытые двери и обегает дом, размахивая фонариком, рисующим светом сумасшедшие дуги. Она видит открытую внутрь заднюю дверь.

Все собрались в гостиной. Большой мужчина и женщина стоят на коленях на полу перед кофейным столиком. Аддис лежит на дорогой дубовой столешнице, его кровь заливает выгравированные на ней цветы и узоры. Мужчина и женщина смотрят на него сверху вниз, и скелеты нетерпеливо склоняются над ним, как ангелы в сатанинское рождество.

Аддис смотрит на Нору. Он кашляет, и его губы краснеют. Он что—то говорит, но слишком тихо. Большой мужчина берет его на руки и поднимается на ноги. Человек смотрит на Нору. Искра сознания еще осталась, слабая и исчезающая, но все еще в нем, как и боль. Потом существо встает и трогает его за руку. Его острые пальцы сжимаются, пока не рвут кожу. Нора слышит, как в комнате нарастает гул, вибрация исходит от существа и от скелетов, низкий и диссонирующий звук, как сто треснутых бокалов, звенящих в унисон.

Существо перекрикивает гул. Он открывает челюсти, и возникает сухое грубое мычание, пронзительное и жестокое, полное бессловесной ярости, как рев мегафона в ухо мужчины.

Глаза мужчины меняются. Брови и губы расслабляются. Его боль, тоска и неуверенность исчезают.

— Нет, — хрипит Нора. – НЕТ!

Мужчина вгрызается Аддису в плечо. Аддиса начинает трясти.

Нора так сильно жмурится, что глазам становиться больно. Она бежит прочь, натыкаясь на стул, стены, спотыкаясь на газоне. Она видит только темноту и искры. Ее дом рушится, кирпичи распадаются, стены падают друг на друга, а потом появляется черное облако пыли, которое заполняет воздух и скрывает все, стирает все, заставляет все исчезнуть.

Она сжимает лицо руками, выдавливая мысли.

«Нет».

Джули приоткрывает глаза. Утреннее солнце преломляется через их влагу, создавая абстрактные узоры на ресницах. Она только что очнулась от долгого сна, как обычно, плохого. Ей снилось, что она была монстром. Ей снилось, что она была в пустой школе. Ей снилось, что скелет украл белое платье ее матери, и танцевал с отцом на крыше.

Она чувствует под собой грохот и понимает, что грузовик движется. Она садится и вытирает корочки с уголков глаз. Солнце стеснительно выглядывает в раннем рассвете.

— Мама? – говорит она, и в зеркале появляются глаза ее матери, синие, как у нее, но бледнее.

— Привет, дорогая, — говорит она.

Джули потягивается.

— Где мы?

— Только подъезжаем к Сиэтлу. Видишь?

Они въезжают на вершину холма, и перед ними расстилается город. Она видит Спейс—Ниддл, по—прежнему стоящий прямо и спокойно подмигивающий огнями, словно все хорошо. По мере приближения к центру города шоссе становится загруженней. Неизменные пробки из разбитых и брошенных н улице автомобилей. Отец Джули замедляет ход, чтобы проехать, подталкивая автомобили по необходимости. Джули смотрит в небо, чтобы не видеть то, что находится внутри этих машин. Сейчас она чувствует себя совсем не готовой к виду смерти. Ей уже хватило ее по уши.

Поэтому, когда они подъезжают к эстакаде, она замечает наверху девушку, которая, спотыкаясь, пересекает ее.

— Папа! – кричит она и яростно тычет в ее сторону. – Смотри!

— О, боже… — шепчет ее мать.

Ее отец останавливает грузовик, но ничего не говорит. Они наблюдают, как девушка идет к другой стороне шоссе. Медленные, шаркающие шаги. Пустой, тусклый взгляд. Кровь, размазанная по руке с отсутствующим пальцем, раскачивающейся у бедра.

Отец Джули оглядывается назад на дорогу и едет вперед.

— Папа!

— Она мертва.

— Мы этого не знаем, — говорит его жена.

— Вы видели, как она идет. Вы видели ее руки. Одна, в закрытом городе, даже без рюкзака? Она мертва.

— Что если она просто ранена? – настаивает Джули.

— Это явно укус. Если она еще не обратилась, она обратится в течение нескольких минут.

Джули вытягивает шею, чтобы посмотреть назад, на пешеходный переход над дорогой.

— Папа, мы хотя бы проверить должны!

— Какой в этом смысл, Джули? – в первый раз за сегодняшнее утро его глаза появляются в зеркале, и Джули видит в них боль. – Ты хочешь завести еще одного друга, чтобы посмотреть, как она превратится в труп? Ты сама ее пристрелишь, или мне придется?

У Джули защипало в глазах, и задрожали губы. Она смотрит на девушку, старше ее, старше того мальчика, что Джули убила вчера, может быть, ближе к возрасту Никки, бредущую в одиночку по мосту.

Она открывает дверь грузовика и выскакивает.

Грузовик едет не быстро, но тротуар выскальзывает у нее из—под ног, и она падает, срывая кожу на локтях и чувствуя, что теряет часть зубов. Не обращая внимания на соленую жидкость, льющуюся ей в горло, она встает на ноги и бежит к эстакаде, крича:

— Эй! Эй!

Кажется, девушка в переходе не слышит ее. Она продолжает идти вперед, спотыкаясь.

— Ты не мертва! — Джули душат слезы. – Ты не мертва! Ты можешь ехать с нами!

Стальные руки обхватывают ее сзади и поднимают вверх.

— Джули, — шипит отец. – Боже мой, Джули.

Она вырывается из отцовского захвата, безудержно рыдая, пока кровь заливает ее подбородок и футболку. Она чувствует, что трещины ее мира увеличиваются. Она чувствует, как он рушится.

Ее отец смотрит на девушку на шоссе.

— Мисс, — кричит он уставшим голосом полицейского, зачитывающего законы. – Вас укусили?

Девушка смотрит на него.

— Вы заражены?

Она качается на ногах и ничего не говорит.

Отец Джули осматривает улицы, ведущие к эстакаде, чтобы оценить риски и возможность добраться до девушки, и качает головой. Он тащит Джули обратно к грузовику.

Джули пытается бороться с ним, но все тело ломит. Она понимает, что он поступает логично, но борется и с этим тоже. Он озвучил свою мысль. Он не неправ. Но он ошибается.

— Иди с нами! – хрипло кричит Джули.

Наконец девушка на эстакаде смотрит на нее. У нее рассеянный взгляд и, как у Джули, залитое горячими слезами лицо.

— Мы едем в Южную Каскадию! Там есть стадион, и в нем люди!

Отец засовывает Джули в грузовик и хлопает дверью. Она опускает окно и высовывает голову.

— Если ты не мертва, приезжай на юг! Встретимся там!

Отец молчит и немедленно начинает движение, снова пробираясь через автомобили, как будто ничего не произошло, но его лицо суровее, чем она когда—либо видела. Ее мать пересаживается назад и вытирает тряпочкой с подбородка Джули розовую смесь крови и слез. Джули смотрит в ее глаза умоляющим взглядом, но не может сформулировать просьбу. Губы матери начинают дрожать, но сразу же успокаиваются. Она отводит взгляд от Джули.

— Зубы могут стать кривыми, — говорит она, глядя прямо перед собой. – Но с тобой все будет нормально. Мы перевяжем твои локти на следующей безопасной остановке.

Тахо царапает ржавый кабриолет и отталкивает его в сторону. Под шинами хрустит куча тряпья размером с человека.

— Джон, остановись у следующего универмага, пожалуйста.

— Зачем?

Джули наклоняется вперед, чтобы поймать в зеркале мамино отражение, но все, что она видит – это мамины пальцы, теребящие дыры на белом платье.

— Мне нужна нормальная одежда.

Как всегда, даже в хорошие безоблачные дни, небо бледного голубого цвета. Смог, пыль, выбросы самолетов. Джули не знает, что это такое. Но она однажды видела на старых фотографиях, что когда—то оно было более глубокого синего цвета. Отец говорит, что это просто эффект на фотографии, но Джули не верит. Она видит его в своих снах. Даже тогда, когда они кошмарные.

За свою короткую жизнь Джули видела много кошмаров. Ей двенадцать, но она видела больше смертей, чем ее дедушка за сорок лет военной службы. Она будет быстро взрослеть. Она станет жестче там, где не должна была бы, и сломается в остальном. Она похоронит родителей прежде, чем станет достаточно взрослой, чтобы купить себе пива. Но даже сейчас она знает, это — жизнь. Она не будет роптать, хотя это очень, очень несправедливо. Жизнь справедлива только для мертвых, которые получают, что хотят, потому что им ничего не нужно. Джули хочет все, и неважно, сколько это стоит, и именно поэтому она изменит мир.

Она смотрит на девушку на эстакаде, исчезающую вдали. Через реку автомобилей их глаза встречаются. Перед тем, как девушка совсем пропадет из виду, Джули роняет что—то из окна.

— Ты не мертвая!

Высокий человек смотрит на маленькую упавшую девушку на шоссе внизу. Кровь, стекающая по ее подбородку и локтям ярко—красная, а не черная, потому что она жива. Зверь снова вскрикивает, потому что там, еще ближе к нему, находится еще одна живая девушка, высокая, черноволосая и смуглая, которая пахнет жизнью, как ликер. Зверь хочет схватить ее и выпить, но высокий человек не двигается. Он прячется за ржавый грузовик, наблюдая через окно за сценой, разворачивающейся спереди. Высокая девушка находится всего в нескольких метрах, но он игнорирует команды, поступающие в его руки и зубы, просто наблюдая за маленькой блондинкой внизу.

Она выплевывает кровь на асфальт и набирает полные легкие воздуха.

— Ты не мертва! – кричит она, но голос сильно отличается от того мелодичного тона, что он слышал в лесу. По—своему красивый звук горя и отчаянной надежды. Почему—то эти эмоции для него ясны, несмотря на то, что он постепенно перестает различать любые эмоции. Он удивляется, почему девушка говорит с ним.

— Мертвый… — хрипит он, медленно переставляя язык в нужное положение.

— Ты НЕ мертва!

Он округляет глаза. Он запутался больше, чем в тот день, когда проснулся у реки в окружении трупов, а в его голове царил темный космос. Что она имеет в виду? Что она хочет ему сказать? Если бы он был жив, все бы было иначе. Если бы он был жив, он сидел бы на скамейке в парке с кружкой горячего кофе, читая в десятый или двадцатый раз любимую потрепанную книжку, время от времени поглядывая, как прогуливаются люди, а город улыбается, наклоняется и шепчет:

«Эта скамейка создана для твоего тела. Эта книга написана для твоего ума. Этот город построен для твоей жизни, и все эти люди рождены, чтобы поделиться этим с тобой. Ты часть этого, Живой человек. Живи».

Так почему эта девушка настаивает, что он не мертв? Он знает, что она умнее его. Он понял это из ее песни. Может ли он ей верить? Он не живой, это ясно, но он ходит. У него есть глаза, в отличие от подруги большого сморщенного человека, которая едва отличается от человекоподобного мусора на улицах. Он не начал гнить.

— Не… мертвый, — бормочет он, прижавшись лицом к грязному стеклу грузовика.

— Ты можешь ехать с нами!

Теперь отец девушки хватает ее и волочит, и высокий человек жжение в глазах. После всего этого времени, после всего, от чего он отказался, кажется, еще осталось что—то, что он хочет. Зверь неустанно старается затолкать любое желание, кроме голода, глубоко—глубоко, но желания остаются. И он понимает, что тоже хочет желать чего—то.

Он слышит позади себя скрип костей о тротуар. Он оставляет высокую девушку на мосту и присоединяется к остальным, когда они выходят из переулка. Большой мужчина, маленький мальчик и пять ухмыляющихся скелетов, их сухие кости издают сухой гул странной темноты, ведущей их. Они бы убили мальчика. С радостью сожрали его мозг, крошечное солнце, полное горячей жизни. Но не сделали этого по простой причине – он нужен им, чтобы помочь убить других. Им нужно приумножить свою ужасную семью, чтобы добавить зубов в рот, который однажды пожрет мир. Когда они принюхиваются к воздуху в направлении пешеходного моста, высокий человек чувствует, что в нем что—то шевелится.

И это не зверь.

— Писто…леты, — хрипит он.

Они безучастно смотрят на него.

— Слишком… много… писто…летов.

Он идет прочь от эстакады, и, после короткого замешательства, движется вперед, ослепленный своей решимостью. Остальные следуют за ним. Большой мужчина идет рядом с ним, с любопытством на него поглядывая. Высокий человек смотрит на него в ответ, не мигая.

— Имя? – хрипит он большому мужчине.

Лицо большого мужчины становится обеспокоенным, словно его попросили сделать что—то противоестественное. Наконец, он издает звук.

— Мммм…

Высокий человек кивает.

— Ррррр.

Мужчина кивает в ответ. Они продолжают идти.

— Ты НЕ мертва!

Нора смотрит на призрак внизу. Золотые волосы, голубые глаза, светлая кожа – как ангелы на обертках свечей ее матери, только у ангелов нет крови на подбородке.

— Мы едем в Южную Каскадию!

Призрак отдаляется, становится меньше.

— Ты не мертва! Ты можешь ехать с нами!

Нора моргает и призрак исчезает. Она одна на мосту, смотрит на опустевшую местность. Какое—то время она стоит там, наблюдая, как призрачный грузовик исчезает вдали. Ветер приносит к ее ногам жестяную банку из—под пива, запутывает пыль ей в волосы.

— Что мы ищем? – настаивает Аддис.

— Хороших людей.

Спотыкаясь, она спускается с перехода, несколько минут идет вперед, а потом останавливается. На дороге что—то лежит.

— Где—то есть хорошие люди.

— Ты уверена?

Солнце отсвечивает от зеркал, бамперов и оберточной фольги тридцати кубиков, разбросанных по тротуару. Она собирает кубики в пакетик, и идет.

— Должны быть, хотя бы один или два.

Она идет, пока не садится солнце. Спит в машине. Просыпается на рассвете и снова идет. Она думает о волейболе. Его простоте: удар, мяч, подача. Осталась одна ясная мысль: теперь ее цель – стать хорошим человеком. Чтобы ее брат гордился ей. И чтобы найти способ спасти его.

А пока Нора Айналем Грин просто идет. Ей шестнадцать лет, семнадцать. Двадцать. Она ищет лекарство от чумы, от проклятия, от наказания – люди никогда не договорятся, как называть это. Она будет искать многие годы, пока не забудет об этом городе, пока не забудет о том, что когда—то у нее была семья, и не начнет думать о себе, как о растении, непрошено проросшем сквозь асфальт на пустой автостоянке. Но она знает, что, даже оказавшись одна в сухой пустыне, она дождется дождя. Может быть, придется ждать долго, но не вечно. Нора лучше многих знает, то ничто не длится вечно. Ни жизнь, ни любовь, ни надежда. Так почему бы не добавить в этот список смерть, ненависть и отчаяние?

Ничто не вечно. Даже конец света.

Content

Марион Айзек Новый голод

Айзек Марион Новый голод