Эдуард Анатольевич Хруцкий

БРАТ ТВОЙ

На всю жизнь ты запомнишь этот день. И дорогу эту запомнишь, и лес. И запах сосны, особенно сильный после дождя. И небо над лесом запомнишь. И солнце, пробившееся сквозь тучи. Вот там, у поворота дороги, валун. Огромный, истёртый веками, поросший мхом. Там ты встретишь брата своего. Сколько шагов до поворота? Начинай считать. Первый! Второй.

Третий…

Сухо щёлкнул в тишине взведённый курок. Ты это запомнишь. Всё. И рубчатую рукоятку пистолета, согретую ладонью, и пороховую гарь, и выстрел, разорвавший тишину. Запомнишь. На всю жизнь.

Сначала он вышел на Ратушную площадь, потом шаги гулко прокатились под сводом арки аптеки и булыжная спина улицы вынесла его к зданию Магистрата.

Редкие прохожие косились на торопливо шагающего капитана в выгоревшей гимнастёрке с мятыми полевыми погонами. На углу улицы Пикк Эвальда остановил патруль.

Майор в безукоризненном кителе, туго перехваченном новым снаряжением, придирчиво долго читал его документы.

— Цель приезда в город?

— Там написано. — Эвальду не хотелось ссориться с майором, тем более что над правым карманом кителя старшего патруля виднелись одна золотая и две красные нашивки за ранение.

«Направлен в распоряжение НКВД Эстонской ССР», — вслух прочитал майор. И, протянув документы Эвальду, спросил: — Вы знаете, где НКВД, капитан?

— Да, благодарю вас.

Майор бросил руку к козырьку и посторонился, пропуская Эвальда. За сегодняшний день это была третья проверка. Когда первый раз к нему подошёл патруль, Эвальд даже растерялся. Слишком нелепой показалась ему эта проверка на пятый день мира. Зачем в далёком, уже давно тыловом городе так внимательно проверять документы? На вокзале он обратил внимание, что милиция и офицеры в форме НКВД выборочно проверяли документы у пассажиров, сошедших с поезда.

Но тогда он просто не запомнил это. Маленькая, совсем ненужная деталь. Она была настолько мала, настолько ничтожна, что совершенно не могла повлиять на чувство праздничной приподнятости, которое охватило его, когда мимо окон поезда поплыли первые, дома Таллина.

«Сколько же ты не был здесь?» — спросила память. «Семнадцать лет», — ответил он.

Вот она, улица Пикк. Длинная и узкая, словно тоннель. В глубине её билась на ветру жёлтая капля огня. Совсем крошечная, размытая серым светом майского вечера.

И Эвальд зашагал к этому огню сквозь наступавшую темноту, оставляя за своей спиной причудливый дом «Братства черноголовых». Казалось, что не было этих семнадцати лет. Улица была по-прежнему мрачновато-элегантной, и по-прежнему в часовне на углу Пикк и Оливемяги горел слабый огонёк свечи.

Прошли годы, началась и отгремела великая война, он стал офицером, потерял всех, кого любил, а кто-то всё так же приходил в эту часовню и зажигал свечку, словно пытаясь остановить неудержимое движение времени.

И Эвальд был благодарен незнакомому человеку. Потому что огонь этот, как крошечный лучик памяти, был зажжён сегодня специально для него.

Он перешагнул поваленную решётку, дёрнул за кольцо, заменявшее ручку. Натужно скрипнув, тяжёлая дверь подалась. В лицо ударило холодом и сыростью. Эвальд шагнул в часовню. Слабый свет задрожал на ветру, с шипением закапал воск на холодный камень пола. Эвальд провёл рукой по склизкой стене. Пальцы пробежали по гладкому камню и нащупали рубец. Вот его метка. Он вынул зажигалку, чиркнул, поднёс к стене. «Э.» и рядом «Ю.». Брату тогда было всего пять лет. Эвальд посмотрел на часы: тонкая фосфоресцирующая стрелка застыла около девятнадцати. Пора. Через пятнадцать минут его ждали в наркомате. Через полчаса он узнает, зачем его вызвали в НКВД.

Когда в госпиталь пришёл запрос из Таллина, он долго и мучительно ломал голову, пытаясь узнать, зачем понадобился Наркомату внутренних дел. Но пять лет армии приучили его к неожиданностям, и он из Восточной Пруссии выехал домой.

Эвальд снова вышел на улицу Пикк и остановился у дома, где когда-то размещалось посольство СССР. Над обитыми медными полосами дверями эмалево блестела цифра 40. Он вошёл в гулкий, отделанный мрамором посольский вестибюль. Два сержанта с автоматами по бокам лестницы, за столом старший лейтенант в погонах НКВД. Офицер встал, и Эвальд заметил, что кобура у него расстёгнута.

— Вам кого?

Эвальд молча протянул ему предписание.

— Минутку, — офицер поднял телефонную трубку, — товарищ подполковник, капитан Пальм… Слушаюсь…

— Вас ждут. — Старший лейтенант положил трубку. — Пропустите.

Автоматчики посторонились, и Эвальд шагнул на первую ступень лестницы.

— Минутку, товарищ капитан. — Дежурный подошёл к нему вплотную. — Прошу сдать оружие. Таков приказ, — жёстко добавил он.

— А иначе нельзя?

— Таков приказ, — твёрдо повторил дежурный.

Эвальд вынул пистолет, протянул офицеру.

— Получите на выходе. Вас ждут в двадцать второй комнате.

У дверей двадцать второй стоял высокий, невероятно худой подполковник в синем кителе с серебряными милицейскими погонами.

— Пальм? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Скорее. Генерал не любит ждать.

— Подождите. — Эвальд начал злиться. Всё происшедшее напоминало ему какой-то старый авантюрный роман. — Какой генерал? Куда мы спешим, и вообще для чего я здесь?

Подполковник посмотрел на него, усмехнулся и ничего не ответил. Они быстро прошли по длинному коридору и очутились в круглом зале с мраморным камином. У дверей сидели два офицера. Они поднялись. Но подполковник сказал только одно слово: «Ждёт». И снова дверь. Ещё одна комната. Полумрак. Свет лампы над письменным столом. Майор с усталым, бледным лицом, как у людей, долго не бывающих на воздухе.

— Пальм? — спросил он хриплым голосом курильщика.

— Так точно.

— Ждите.

Майор встал, одёрнул китель и скрылся за огромной резной дверью. Он появился через минуту.

— Проходите.

В душноватом полумраке кабинета пахло табаком. Он был огромный, этот кабинет. Огромный и тёмный, только в конце его стоял стол, и на нём горела лампа под зелёным абажуром. Поэтому и лицо сидящего за столом казалось неестественно зелёным. Эвальд увидел тяжёлое золото генеральских погон.

— Товарищ нарком, подполковник Чудинов и капитан Пальм.

— Документы у вас? — Генерал взял из пачки папиросу.

Тут только Эвальд заметил в руках подполковника папку.

— Так точно. — Чудинов подошёл к столу и положил её перед генералом.

— Садитесь, товарищи. — Нарком закурил, глубоко затянулся, положил дымящуюся папиросу на край пепельницы.

— Значит, Пальм Эвальд Альфредович, отец Альфред Пальм, большевик, подпольщик, член правительства Эстонской ССР, погиб в 1942 году. Подробности гибели отца вам известны, капитан?

— Нет, товарищ генерал. Меня вызвали в штаб дивизии и просто сообщили о гибели отца. Потом уже я узнал, что он был на подпольной работе в Эстонии.

— Да, отец ваш настоящий большевик. Вы окончили Московский юридический институт?

— Так точно, товарищ генерал.

— В 1940 году работали в ЦК комсомола Эстонии?

— Так точно.

— Потом война. Следователь военной прокуратуры, командир диверсионной группы, работник особого отдела армии. Когда были ранены?

— Зимой сорок пятого, в конце января.

— При каких обстоятельствах?

— Моя группа ликвидировала бандгруппировку в тылу.

— Понятно. Где ваш брат?

— Я не имею о нём никаких сведений. В сороковом мне сказали в НКВД, что он вместе с дядей Карлом Сяргом бежал в Швецию.

— Понятно. Только потом он возвратился и служил в СС.

— Юлиус?!

— Да, Юлиус Сярг.

— Пальм.

— Нет, капитан, Сярг. Его усыновил ваш дядя. Так что пусть он и остаётся Сяргом, не позорит славный род Пальмов. Итак, награды. Ордена Красного Знамени, Отечественной войны первой и второй степени, Красная Звезда, пять медалей. Вы отлично воевали, капитан.

— Как и все, товарищ генерал.

— Ладно, о скромности потом. Какие планы?

— Я хотел остаться в армии, но меня признали ограниченно годным. Думал уехать в Москву, работать в прокуратуре.

— Это не уйдёт. Мы затребовали ваше дело, ознакомились с ним и считаем, что вы должны работать в нашем наркомате. Да… Не удивляйтесь. Вы будете работать в Наркомате внутренних дел Эстонии. Вот… — Нарком открыл бювар тиснёной кожи и вынул из него лист бумаги с машинописным текстом. — Читайте. — Он протянул его Эвальду.

«НКВД ЭССР. Приказ № 0146ас.

Капитана Пальма Э. А. назначить старшим оперативным уполномоченным Отдела борьбы с бандитизмом. Нарком НКВД».

— Так что же, товарищ Пальм, подписывать?

Нарком взял ручку.

— Это очень нужно, товарищ нарком?. — Эвальд встал.

— Очень, считайте, что мы снова отправляем вас на фронт.

— Подписывайте.

Нарком подписал приказ, протянул его Чудинову.

— Немедленно оформите капитана и подготовьте представление на присвоение товарищу Пальму очередного звания. Идите.

— А вы, Пальм, останьтесь.

Нарком встал, щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась хрустальная люстра, залив кабинет ярким, радостным светом. Генерал подошёл к карте, висящей на стене, раздвинул шторки.

— Идите сюда, капитан. Вот видите уезд? Это самый большой уезд республики. На его территории действуют остатки особо опасной банды бывшего капитана СС Юхансена. Кличка его Кровавый.

Дождь кончился внезапно. И сразу же наступила тишина. Лес и болото замерли, только капли гулко падали на листья кустов, и казалось, что кто-то ходит около землянки. Дождь шёл два дня не переставая. Он размыл лесные тропинки, ручьи и болото вокруг острова, которое жило своей, совершенно особой жизнью. Ночью, когда наступала тишина, было слышно, как трясина вздыхала, иногда раздавались стоны и что-то светилось зыбким синим огнём. Здесь никогда не было сухо. Даже в жару. Влажные испарения и туман одевали островок сырым саваном. Но именно в этом и заключалась гарантия безопасности.

На остров вела одна, тропинка — гать, скрытая водой. И знали о ней всего несколько человек.

В марте батальон НКВД зажал отряд Юхансена в овраге у лесного хутора, и девятнадцать человек остались лежать, скошенные жадным огнём «дегтярей». Юхансен приказал Юлиусу увести свою роту за этот остров. Роту! Слишком торжественное название для семи измученных сыростью людей.

Проводник провёл их по гати. Землянка была выкопана давно, ещё в сороковом, на острове находился склад оружия. В 1944-м, когда большевики захватили Виру и Тарту, она понадобилась вновь. Три месяца они. сидели на болоте. В землянке оказалось несколько ящиков консервов и шоколада, пять мешков мёрзлой проросшей картошки и патроны к автоматам, пистолетам, винтовкам.

Юлиуса разбудила тишина. Он ещё немного полежал, потом начал одеваться. Всё было сырым: носки, свитер, бриджи, сапоги. Из большой комнаты — а их в землянке было три: склад, спальня «роты» и штаб, где спал он, лейтенант Юлиус Сярг, — тянуло сыростью. Значит, наступил рассвет, и печку перестали топить. Юлиус снял со стены широкий офицерский ремень с кобурой, затянул его, накинул кожаную куртку. Он никогда и никуда не ходил без оружия. С того самого дня, как в августе сорок первого поступил кандидатом на офицерскую должность во вспомогательный охранный батальон.

Он был молод, этот командир «второй роты» в «батальоне» капитана Юхансена, молод, — жесток и бесстрашен. Впрочем, что такое бесстрашие, он и сам не знал толком. Просто в двадцать два года никто не верит, что может умереть.

В большой комнате пахло угаром. Видимо, часовой совсем недавно залил печку. Сверху, из открытого люка-двери, несло сыростью и утренним холодом. Юлиус поднялся по ступенькам и вылез из укрытия. Над лесом занимался рассвет. Облака ещё низко висели над островерхими елями, но уже не были такими тёмными, как вчера. Скрытое где-то за ними солнце, пробиваясь к земле, освещало их розоватым светом.

— День должен удаться, лейтенант, — сказал часовой. Он сидел, прислонившись спиной к сосне, постелив на землю пятнистую немецкую накидку. Автомат лежал рядом.

— Почему автомат на земле?

— Я на минутку положил его, командир. Чтобы скрутить папиросу.

Юлиус тяжело поглядел на часового и ничего не сказал. Дисциплина падала. Бессмысленное сидение на болоте разлагало людей. Они начинали забывать, зачем пришли в отряд. Пропадало главное — идейность борьбы. Они превращались в обыкновенных бандитов. В августе 1944-го, когда грохот артиллерии настолько приблизился к Таллину, что казалось, стреляют прямо на улицах, его приёмный отец, брат покойной матери, Карл Сярг, занимавший в директории Мяэ должность, соответствующую министерской, приехал утром домой и велел лакею позвать Юлиуса.

Он вошёл в кабинет и увидел четыре больших чемодана, перетянутых ремнями.

— Да, ты правильно понял меня, я уезжаю. — Сярг сел на чемодан. Он достал трубку, начал уминать табак пальцем. — Бегу, если хочешь. Завтра в Таллине будут большевики.

Юлиус молчал, смотрел на чемодан, сплюснутый грузным телом отца. Кожа противно скрипела при каждом движении Сярга.

— Что ты молчишь?

Юлиус пожал плечами, он ещё никак не мог осознать происходящего.

— Ты осуждаешь меня? — Сярг глубоко затянулся, выпустил толстую струю дыма. — Осуждаешь. А что ты можешь знать? Прежде чем осуждать, надо понять.

— Я не осуждаю вас.

— Пойми, немцы не смогут удержать Эстонию. Более того, я уверен, что они вообще проиграли войну. Да! Да! Не смотри на меня так. Война проиграна. Я имею в виду эту.

— Я не понимаю вас?

— Не понимаешь? — Кожа чемодана взвизгнула. Сярг встал, сделал несколько шагов по кабинету. — Вслед за этой немедленно начнётся новая война. Неужели ты думаешь, что мы, деловые люди, занимали места в кабинете этого ничтожества Мяэ случайно? Нет. Мы готовили вас, молодых. Мы создавали охранные батальоны и «омакайте», мы создавали базу. Вспомни, сколько продержались большевики в Эстонии? Чуть больше года. Ты думаешь, тому причиной немцы? Нет. Не Германия так Англия, не Англия так Штаты. Кто-нибудь бы пришёл сюда. Западу нужны границы с Советами, надёжные границы. Санитарный кордон. Большевистская зараза не должна проникнуть в Европу.

— Куда же вы уезжаете, отец?

— В Швецию, дружок, в Стокгольм. Мне удалось перевести туда наши деньги. Правда, недвижимость не унесёшь в кармане. Ничего. Всё верну.

— А что делать мне?

— Вот за этим я и позвал тебя. На территории Эстонии создастся подпольная армия. Вооружают и снабжают её немцы. Пусть. Это прекрасно. Они хотят, чтобы мы сражались с большевиками. Будем. Сегодня наши интересы совпадают. Борьба с красными. С теми, кто идёт с Востока, а главное — с нашими, доморощенными. Им не должно быть пощады. Никому. Вы будете убивать сельских большевиков и энкаведистов. Народ должен бояться. Страх и ненависть. Сейчас же отправляйся в Пириту. Ты помнишь дом Лаура?

— Да, конечно.

— Там тебя ждут.

— Я вас увижу?

— Неужели ты думаешь, я уеду, не попрощавшись с тобой?

— Нет, но…

— Никаких «но», можешь взять мою машину. Только без шофёра. Никаких лишних глаз. Я жду тебя через два часа…

С того дня прошло чуть больше года. За это время случилось так много, что другому человеку хватило бы на целую жизнь. Шесть месяцев из этих десяти они воевали. Отряд Юхансена нападал на хутора и волостные центры, обстреливал машины на дорогах, убивал солдат и офицеров, отставших от своих частей. Пока шла война, большевикам было не до них. Но весной сорок пятого в волость пришли части НКВД, были сформированы отряды самообороны, уполномоченные отдела по борьбе с бандитизмом шарили по лесам. Большинство из них прошли войну, сражались в партизанах. Это были бесстрашные и хладнокровные люди. Дело своё они знали. Этого Юлиус у них отнять не мог.

Вдалеке за болотом начинался лес. На остров доносился пряный запах травы и можжевельника. Пока не взошло солнце и не поднялся над болотом сладковато-гнилостный дух трясины, можно было дышать свежестью леса. Господи! Как всё это было давно! Лес, глубокое и спокойное озеро и человек, которого он теперь зовёт отцом, был дядей Карлом. Тогда Карл Сярг назывался просто землевладельцем. Два небольших хутора, коровы какой-то необыкновенной датской породы. Дядя всегда улыбался, его радовала жизнь. Несколько лет до этого он плавал механиком на английских торговых кораблях, скопил денег, купил землю и хутор. Причём купил всё это в двадцатых годах, когда земля ничего не стоила. Тогда всё продавали. Боялись новой революции.

В мае мать отвозила их с братом Эвальдом на хуторок к дяде. Как хорошо помнит Юлиус те дни! Сначала они ехали на поезде. От Таллина в уезд вела узкая колея, и вагоны ходили по ней маленькие, словно игрушечные. Паровоз напоминал пузатый самовар на колёсах. Он весело свистел на маленьких чистеньких станциях и деловито тащил состав через лес. Деревья обступали полотно почти вплотную, и в вагоне стоял запах нагретой солнцем хвои.

На станции их ждала дядина бричка и сам Карл Сярг, плотный, весёлый, молодой. Потом мать умерла, и Юлиус переехал к дяде. Эвальд учился в школе и приезжал только на каникулы.

Всю зиму Юлиус ждал приезда брата. С его появлением знакомый мир вокруг хутора преображался. Лес переставал быть просто лесом, он становился джунглями, луг за хутором — саванной, озеро — океаном. Их больше не населяли хорошо знакомые Юлиусу люди: арендаторы, хозяева хуторов, пасечники. Они превращались в первопроходцев, а дома — их форты.

Отца Юлиус видел редко. Альфред Пальм не ладил с шурином. Да и дядя недолюбливал его. Как-то зимой дядя Карл пришёл в комнату Юлиуса, сел на край кровати.

— Твой отец и брат уехали от нас, малыш.

— Куда? — Сердце Юлиуса замерло в ожидании чего-то страшного.

— В Россию.

— Зачем?

— Твой отец хотел, чтобы такие, как я, жили так же, как наш арендатор Арвид, он хотел, чтобы у тебя не было шхуны, лошади, этой комнаты. Он хотел, чтобы всё это — наш дом, коров, луга, лес — забрали арендаторы.

— Но зачем?

— Подрастёшь, узнаешь.

— А как же я?

— Ты останешься со мной, мой мальчик, теперь я буду твоим отцом.

В двадцать восьмом Юлиус с дядей переехали в Таллин. Сярг купил особняк на Пярну-мант, теперь он был одним из крупнейших землевладельцев. Юлиус пошёл учиться в закрытый пансион и стал носить фамилию Сярг. Ему было приятно, когда за его спиной говорили:

— Смотрите, наследник Сярга.

Наследник Сярга — это было как чин, как почётное звание. Магическое словосочетание открывало перед ним двери любых домов. Перед ним заискивали.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Так проходили годы. Юлиус не замечал течения времени. Оно было прекрасно. И чем старше становился он, тем интереснее ему было жить. Яхт-клуб, автоклуб, гонки, новые друзья вытягивали из его памяти отца и брата. Да и зачем она нужна, эта память? Там, в России, он не имел бы ничего подобного. Что говорила людям его старая фамилия Пальм? Ничего. Новая: Сярг — вызывала завистливое уважение. И было, чему завидовать. Дядя в тридцать пятом стал совладельцем шведской пароходной компании. Теперь у них был дом в Стокгольме, дача на взморье, рядом со шведской столицей. Окончив школу, Юлиус хотел поступить в Стокгольмский университет, но Сярг настоял, чтобы он учился в Тарту.

— Ты эстонец и должен получить образование на родине, — сказал он.

Всё рухнуло в сороковом, когда Юлиус учился на втором курсе. Эстония стала советской. А впрочем, что значит рухнуло? Деньги их лежали в надёжном шведском банке, пароходы ходили под тем же флагом. Земля и дома — в Таллине. Конечно, жалко, но это была не самая большая потеря. Они уехали в Швецию и вернулись обратно только в августе сорок первого.

Теперь Таллин именовался по-старому — Ревелем. Даже улицы стали называться иначе: Виру — Леемштрассе, Койду — Моргенротштрассе. В президентском дворце находился генеральный комиссариат Эстляндии, возглавляемый обергруппенфюрером Лицманом.

Они поселились в старом доме, который был не тронут. Теперь доходные дома вновь стали домами Сярга, земля и хутора тоже. Немецкая администрация высоко оценила дядю Карла, он занял в директории пост министра промышленности. Правда, Юлиус не вернулся в университет. По совету Карла он вступил в охранный батальон, и nocле боёв в Белоруссии получил чин лейтенанта легиона СС.

Где его отец и брат, он не знал и старался не думать об этом — они стали его врагами. Сразу же после возвращения  из Швеции Карл Сярг сказал ему:

— А знаешь, Юл, твой папенька, оказывается, был при красных шишкой, вот погляди. — Он протянул ему газету.

— «Рахва Хяэль», — прочитал Юлиус. — Ну и что?

— Ты посмотри вторую страницу, там опубликовано постановление о реквизиции земель бежавших капиталистов.

Юлиус бегло просмотрел, нашёл фамилию Сярг.

— Ты имеешь в виду нашу землю? — спросил он.

— Нет, ты посмотри на подпись.

— «Уполномоченный А. Пальм», — прочитал Юлиус вслух. — Ну и что?

— Как что? — захохотал Карл. — Как что! Это же твой бывший папаша. Кстати, твой бывший братец пошёл в него, мне передали, что Эвальд был молодёжным функционером.

— Эвальд? — переспросил Юлиус.

— Да, именно он. Как я жалею, что отпустил его в город. Альфред бы уехал, а вы бы остались вместе. Два брата, два наследника Сярга. Слава богу, что хоть ты у меня есть. Слава богу! Как ты думаешь, почему я послал тебя в армию?

— Служить.

— Нет, не служить, а защищать. Защищать всё, что имеем. Я знаю, что ты можешь погибнуть. Знаю, мучительно боюсь этого, но тем не менее я послал тебя воевать с большевиками. Пролив их кровь, ты поймёшь настоящую цену всего, что имеешь. И не думай, что война будет короткой. Блицкриг не состоится. Но даже если немцы победят, то они победят Россию, а не марксизм. А учение это необыкновенно живуче.

— Ты хочешь сказать, что его победить невозможно?

— Почему. Я говорю живуче, а не бессмертно. И чтобы победить его, мы, хозяева, должны дать для этой победы всё. Деньги, детей, себя, если понадобится. Вот поэтому ты и надел мундир. Никто не сможет упрекнуть семью Сяргов. Никто…

— Командир. — Голос часового разорвал хрупкую паутину воспоминаний.

— Да? — Юлиус повернулся, ещё не понимая, где он, слишком далеко отсюда был в своих мыслях, и то, прошлое, разительно отличалось от нынешней реальности.

— Кто-то идёт, командир.

Юлиус прислушался. Вдалеке еле различимо плескалась вода.

— Это капли падают с деревьев…

— Нет, командир, это шаги.

Юлиус опять прислушался и уже вполне явственно различил, как чавкает под сапогами трясина.

— Тревога, — скомандовал он. — Поднимай людей.

Они спустились в люк, захлопнули крышку. Сверху её закрыл пласт дёрна. Теперь посторонний мог увидеть остров, на нём маленький, поросший колючим можжевельником пригорок, совсем маленький — на нём едва могли поместиться два человека. Спрыгнув в люк, Юлиус осторожно отодвинул заслонку бойницы. Сквозь кусты просматривалось болото со стороны гати. Теперь шагов он уже не слышал, но видел колебания тумана. Кто-то шёл к острову.

За его спиной раздавались щелчки автоматных затворов. Люди занимали места согласно боевому расписанию. Юлиус вытер мокрые ладони. Подвинул к бойнице пулемёт МГ, тихо оттянул затвор — патрон мягко вошёл в приёмник. Теперь оставалось нажать на спуск, и триста выстрелов в минуту разорвут тишину леса. Триста смертей пронесутся над болотом, прошивая туман свечением трассирующих пуль.

Наконец мутная пелена раздвинулась, и Юлиус увидел человека. Он шёл по колено в воде, кожаная куртка мокро блестела на солнце. Юлиус опустил пулемёт, он узнал связного капитана Юхансена.

Каждое утро он приходил в этот кабинет. А иногда просто не уходил из него. Спал прямо здесь на диване, укрывшись форменным плащом, хотя жил теперь в пяти минутах ходьбы от наркомата на улице Лай. Комнату свою невзлюбил сразу. Она была сырой, мрачной. Единственное окно выходило в старый, полуразрушенный двор, а в нескольких метрах была щербатая стена соседнего дома. Солнце почти никогда не заглядывало сюда. Чтобы попасть к себе в комнату, ему приходилось подниматься по дряхлой визжащей лестнице. Каждый шаг отсчитывался пронзительным, дерущим нервы скрипом. Звук этот наполнял старый дом, и эхом отдавалось недовольное ворчание соседей. Дом за много лет накрепко пропах торфяным брикетом, керосином, жареной рыбой. Так же точно пахло в доме, в котором Эвальд провёл своё детство. Отец регулярно, после каждой забастовки терял работу, и они жили голодно и бедно. С тех пор эти запахи навсегда врезались в память, как запахи нужды.

Он не любил свою комнату. Не любил старую мебель, подпорченную жучком, потерявшую цвет, на которой закаменел сероватый пыльный налёт. Только две вещи радовали его: письменный стол, ярко-жёлтый, словно пахнущий деревом, и бронзовая настольная лампа с зелёным колпаком. Как они попали в эту комнату — неизвестно. Видимо, прежний жилец неведомыми путями раздобыл эти прекрасные вещи в одной из брошенных квартир.

А их много было в те дни. Громадные, гулкие и пустые, они остались в городе как память о бывших хозяевах. О тех, кто посещал богатые магазины на улице Харью, любил посидеть в баре разрушенной бомбёжкой гостиницы «Золотой лев». Город жил странной двойной жизнью. Годами сложившиеся отношения старой буржуазной республики, образ жизни, а главное — образ мыслей определённого круга людей создавали необыкновенные трудности в работе. Город был полон бывшими чиновниками правительства Пятса и директории Мяэ, биржевыми жучками, бывшими владельцами кафе, мебельных   фабрик, рыболовецких судов. Они по-прежнему собирались в ресторане «Дю Норд», по-прежнему гуляли по улицам Харью и Виру. Для них по-прежнему в ресторане в Пирита зажигали свечи по четвергам. Они приезжали на своих машинах. И вновь площадка перед рестораном была забита «мерседесами», БМВ, ДКВ, «адлерами» и «штеграми».

В зале ресторана играла музыка, пахло дорогим табаком и английским одеколоном. Но эти люди, старавшиеся в новом найти островок старого, в принципе были неопасны. Неопасны были их брюзжание, двусмысленность тостов. Те, кого приходилось искать Эвальду, не ездили в Пирита и не сидели в «Дю Норд». Их можно было увидеть в кафе «Каякас», у Клуба моряков, в маленьких пивных и закусочных, обильно разбросанных по городу.

А город этот всего один год был советским. Новая жизнь, не успев укрепиться в Таллине, уступила место фашистской оккупации. И вновь, как с глубины ручья, по которому прошагали солдатские сапоги, поднялась на поверхность муть и тина. Таллин стал городом контрастов. Нищета и роскошь. Середины не было. А вслед за нищетой, словно сестра, шла преступность. Немцам было некогда, а местная полиция не справлялась. Осенью сорок четвёртого части советских войск освободили столицу республики, и сразу же в городе начали действовать советские законы. Но аппарат республиканского НКВД был невелик. Не хватало опытных работников, к тому же ещё шла война. А накипь, поднявшаяся в годы фашистской оккупации, была необыкновенно прочной, кроме того, в лесах действовали банды буржуазных националистов, крепко спаянные с уголовным миром.

Начальник ОББ, весёлый молодой подполковник Соснин, приехавший из Москвы на усиление, сказал Эвальду:

— У вас, Пальм, есть все данные для нашей работы. Образование, опыт, фронтовая закалка. Вам надо изучить местные условия. Мне кажется, что ваш предшественник, правда, о покойниках плохо не говорят, расценивал банду Юхансена как нечто оторванное, самостоятельное. Борясь с ней, он не всегда понимал, что Юхансен не просто уголовник, а прежде всего «каэр». Следовательно, и связи его необходимо искать не только на хуторах, в волости и уезде, но и здесь, в Таллине.

Соснин встал, прошёлся по кабинету. Эвальду нравился Соснин. Этот человек словно родился в синей гимнастёрке с серебряными погонами. Форма на подполковнике сидела словно влитая, с особой элегантностью и щегольством. Несколько раз Эвальд видел начальника в штатском и всегда удивлялся его умению носить костюм. Сняв форму, Игорь Соснин сразу же становился похожим на завсегдатая модного ресторана.

— Умейте одеваться, — часто говорил подполковник своим сотрудникам. — Надев штатское, вы ничем не должны отличаться от людей, окружающих вас.

У Эвальда с начальником отдела сложились почти дружеские отношения. Они оба в общем-то были москвичами. Часто вечерами говорили о Москве, и по тому, с какой любовью Игорь Соснин вспоминал родной город, Эвальд понимал, как трудно ему жить в Таллине.

— Понимаете, Эвальд, мне нравится ваш город. Готика, из бойниц башен на тебя смотрят века, внизу черепица крыш, трубы, дымки, трубочист, как в сказках Андерсена. Прелестно. Словно открытка рождественская. И всё же домой страшно тянет. В Замоскворечье сейчас тишина, дома будто сонные, пух тополиный. И запах, чудный запах московского лета. Скучаю. По Полянке, Ордынке, Арбату.

Эвальд понимал его. Он тоже скучал по Москве, но, живя там, он с необычайной остротой переживал свою разлуку с Таллином. Так уж случилось, что детство он провёл здесь, а юность в Москве, и у него теперь было два родных города.

— Ну хватит лирики. Воспоминаниям мы предадимся чуть позже. Вот материалы о бандгруппе Юхансена. — Соснин хлопнул ладонью по трём толстым томам. — Вчера его люди в пяти километрах от уездного центра напали на машину Наркомата финансов. Убит шофёр, старший инспектор наркомата и двое инкассаторов. Машина разграблена, бандиты унесли семьдесят тысяч наличных денег, купюры новые, по тридцать рублей, и на триста тысяч облигаций. — Соснин замолчал, побарабанил пальцами по столу. — Ваше мнение, Эвальд?

— Мне пока трудно сказать, Игорь Дмитриевич, но я бы хотел видеть маршрут движения.

— Прошу. — Соснин подошёл к карте республики. — Вот смотрите… — Карандаш на секунду задержался у чёрного пятна с надписью «Таллин» и заскользил на север. — Здесь.

Пунктир дороги охватил зелёные, похожие на облака пятна. Лес. Эвальд на секунду представил себе подступившие к пыльной дороге деревья, перевёрнутую. машину, трупы людей. Ему даже показалось, что он чувствует кисловатый запах пороха, заглушающий смолистый аромат леса.

— Они где-нибудь останавливались?

— Нет.

— Значит, кто-то здесь, в Таллине, знал маршрут и предупредил бандитов.

— Логично. Вы делаете успехи, Эвальд. Если так пойдёт, то мы ещё наплачемся под вашим началом. Вам, прибалтам, свойствен педантизм и усердие. Так вот что, милый Эвальд Альфредович, пока вы ещё мой подчинённый, берите дело бандгруппы Юхансена и внимательно изучите. В дальнейшем вы будете вести его. Через два дня представьте мне план опермероприятий.

Проснулся Эвальд от забытого ощущения тепла. Комната была полна солнца. Он взглянул на часы и пошёл умываться. Через несколько минут он вышел на улицу. Нужно было успеть в парикмахерскую.

Город залило солнцем. Это был первый по-настоящему летний день за всё время после его возвращения. Дождь вымыл город, а солнце подновило его. Блестели окна домов, листья деревьев стали маслянисто влажными, весело сияли витражи Святодуховской церкви. У разбитых стен гостиницы «Золотой лев» уже возились рабочие, с урчанием полз танк без башни, заменяющий трактор, пыхтел старенький экскаватор, раскачивающий на цепи огромное ядро.

На улицах появились хозяйки с сумками и деловитые мужчины в светлых костюмах, с портфелями в руках. В город пришёл покой и мир, и Таллин жил своей годами означенной жизнью. Эвальд шёл мимо развалин гостиницы и думал о необычайной силе традиций. Ни война, ни жертвы и разрушения не нарушили столетиями сложившегося уклада. Так же по утрам хозяйки спешат в молочную и мясную, потом в кондитерскую, а после обеда они соберутся в кафе «Таллин» — это их час. Час чашки кофе и сигареты. Мужчины, возвращаясь с работы, на полчаса заглянут в привычный бар или кафе. И пусть кофе не тот, пусть сахар по дорогим коммерческим ценам, а водка напоминает самогон. Пусть. Это их час. Дань традиции, дань жизненному укладу, который не в силах нарушить ни война, ни перемена власти.

Но, думая об этом, Эвальд почему-то не замечал, что брился у одного и того же парикмахера, сигареты покупал постоянно в маленьком магазинчике на улице Виру, а пиво пил в баре на улице Валли.

Привычка, привычка.

— Здравствуйте, капитан, — традиционно поздоровался с ним парикмахер и спросил: — Как всегда?

— Доброе утро, Альберт. Как всегда.

Так начинался для него день. Тридцать минут, отданных традиции, тридцать минут ассимиляции, тридцать минут отдыха.

Но, бреясь, завтракая в столовой наркомата, Эвальд всё время помнил о папках с делом банды Юхансена, которые лежали на его столе… Капитан Генрих Юхансен. Кличка Кровавый Юхансен. Капитан буржуазной эстонской армии. Отец почтовый служащий, ни в каких партиях не состоял. Сразу после оккупации вступил в «Омакайте», комендант лагеря для военнопленных на Сааремаа, потом командир батальона. Принимал участие в боях с десантом на Мерекюла. Знающими его людьми характеризуется как человек умный, жестокий, пьющий, бабник. В момент установления Советской власти в Эстонии создавал и руководил диверсионными группами. Так что имеет специальную подготовку и опыт подпольной борьбы.

Видимо, Юхансен действительно человек опытный. Второй год его банда скрывается по лесам. В марте сорок пятого большая её часть была уничтожена. С тех пор Юхансен превратился в обыкновенного уголовника. Его люди нападали на пивные и кафе в уездах, забирали деньги и продукты.

Эвальд ещё раз внимательно прочитал последние донесения о действиях банды. В них всё время упоминалось слово «деньги». Деньги! А зачем они, собственно, капитану Юхансену? Что он будет делать с ними? Продукты он получает у кулачья-хуторян или силой забирает в любом доме и магазине. Действительно, не будет же он покупать их за деньги. Пришёл в магазин, протянул рабочие карточки и деньги, отоварился и обратно в лес. Нет, не для этого ему нужны деньги, не для этого. А для чего? Просто для коллекции? Или жалованье бандитам платить? Что-то не так здесь. Ой, не так.

Страница дела 121. Любопытная страница. Где же это? Ах вот.

«Начальнику уездного отдела милиции.

3 мая 1945 года меня разбудил дежурный по уездному отделу и сообщил, что ограблена квартира зубного врача Якобсона Х.М. По прибытии на место происшествия мною установлено следующее:

1. В квартиру Якобсона проникли четверо. Двое в форме работников милиции, двое в штатском. Они потребовали у Якобсона немедленной выдачи золота. Якобсон отказался. Тогда пришедшие схватили дочь Якобсона, шестнадцатилетнюю Кай, и пригрозили отцу насилием. Якобсон, опасаясь за дочь, выдал золотые пластины и золотые монеты. Пластин отобрано 54. Монет 138. Кроме того, бандитами изъято 14 золотых коронок, а также отобраны личные вещи из золота. Часы мужские карманные с двумя крышками фирмы «Мозер», часы мужские наручные, на золотом браслете, фирма «Докса», часы женские на золотом браслете, фирма «Таван-Вач», колец обручальных два, колец женских с бриллиантами три, браслет женский золотой, цепочек нашейных пять, медальон с портретом матери Якобсона, один.

Приметы налётчиков прилагаются в протоколе.

Исходя из примет, считаю, что работал Юхансен со своими людьми.

Уполномоченный ОББ НКВД ЭССР. Чернов».

А вот ещё два случая, когда бандиты забирали золотые вещи. Один раз при нападении на чайную, второй — просто грабёж на дороге.

Золото! Юхансену нужно золото. Золото можно продать и получить любые деньги. Золото — деньги. Его можно продать за шведские кроны, а купить за рубли. Как глупо. Ведь он никогда не думал об этом. Эвальд поднял трубку.

— Дежурный НКВД капитан Сакс.

— Это Пальм беспокоит вас.

— Слушаю.

— Где в городе можно купить золото?

— Решили выгодно вложить деньги?

— Пока нет, но всякое может случиться.

— У нас есть два антикварных магазина, где покупаются и продаются ценности.

— Спасибо.

Эвальд положил трубку. Это в Таллине. А в Пярну, Тарту, Нарве? Как всё, оказывается, просто. А он за войну уже успел отвыкнуть от этой простоты.

Зазвенел телефон.

— Пальм.

— Это Куккер, товарищ капитан.

Звонил оперативник, посланный Эвальдом в Наркомфин республики.

— Есть что-нибудь?

— Как сказать.

— Заходите.

Куккер появился сразу, буквально через минуту. Казалось, что он всё время стоял за дверью. Невысокий, плотный, с чуть приплюснутым носом и повреждёнными бровями, он был похож на боксёра-профессионала, что, впрочем, было сущей правдой. В тридцать восьмом он стал чемпионом Эстонии, ездил в турне по Прибалтике и Польше, бывал в Советском Союзе. Эвальд по сей день помнит его бой с Львом Темурьяном в ЦПКиО имени Горького. Правда, тогда ещё Эвальд не знал, что Рудольф Куккер — связной подпольного ЦК комсомола Эстонии. Потом война, подполье. Спортивный магазин стал отличной «крышей» для бывшего чемпиона.

Он и сейчас был похож на хозяина магазина. Рудольф появлялся на работе в пиджаках необыкновенного покроя, ярких рубашках и неизменном галстуке-бабочке. Офицеры, недавно пришедшие в наркомат из армии, ребята, приехавшие из России в помощь эстонским коллегам, буквально цепенели, увидев в коридоре человека, пестротой одежды напоминающего птицу колибри.

Однажды кто-то попытался «поставить вопрос о буржуазных вкусах», но тут же за Куккера вступились и руководство отдела, и сам нарком. Эвальд слышал, как в столовой подполковник Соснин подошёл к одному из «зачинателей скандала» и, улыбаясь, сказал:

— Я слышал, что вам не нравится галстук старшего лейтенанта Куккера? Так вот, когда вы сможете работать так, как он, я разрешу вам приходить на службу хоть в купальном костюме. Ясно?

Всем стало ясно, и Рудольфа оставили в покое. Слава лучшего оперативника прочно закрепилась за Куккером.

Но сегодня Рудольф превзошёл самого себя. Он был в песочном однобортном костюме, малиновой шёлковой рубашке и коричневой, в белый горошек бабочке. Куккер присел у стола, достал блокнот. Рукава пиджака опустились, обнажив огромные янтарные запонки, исполненные в виде боксёрских перчаток.

— Так, Эвальд Альфредович, кое-что есть, — сказал Рудольф, неодобрительно покосившись на дымящуюся в пепельнице папиросу. — Кое-что.

— Давайте, Рудди. — Эвальд погасил папиросу. — Давайте.

— Об отправке денег знали двенадцать человек.

Эвальд присвистнул.

— Это не так много, как кажется на первый взгляд. Восемь из них отпали сразу. Остались трое. Старший экономист Виктор Киндлус, секретарша начальника отдела Марта Мете и инкассатор Майт Магнус.

— Почему вы отобрали именно этих людей?

— Из восьми оставшихся, нарком и два его зама, два товарища из Москвы и трое людей, которых я знал лично по работе в подполье.

— Весомо. А что же те трое?

— Киндлус оформлял бумаги и получал деньги; у него их принимали сотрудники, ехавшие в уезд. Секретарша Марта Мете печатала приказы о командировке и документы. Инкассатор Магнус должен был ехать на этой машине.

— Любопытно. Почему же он остался?

— Магнус спортсмен, играет в баскет за сборную города. Остался по просьбе спортобщества — в тот день был отборочный матч перед первой спартакиадой республики.

— Послушайте, Рудди, вы всё время называете цифру двенадцать, а пока я вижу лишь одиннадцать фигурантов по делу.

— Двенадцать. — Куккер усмехнулся. — Я не ошибся. Именно двенадцать. О поездке знал человек из спортобщества.

— Кто?

— Тренер.

— Откуда вы знаете?

— Он позвонил замнаркому и просил освободить Магнуса от поездки в уезд.

— Кто тренер?

— Пауль Калле.

— Что известно о нём?

— Профессионал. Я его знаю. Человек, всю свою жизнь любивший свои мышцы. Да… Я понимаю, что вы хотите спросить, капитан. При немцах он тренировал гимназическую команду.

«Как сложно всё, — подумал Эвальд. — В армии всё просто, а здесь оккупация, практически неизвестность. Политики, ставшие бандитами, спортсмены-профессионалы вне политики. Каша».

— Ну что же делать будем?

— Подождите. Я знаю Калле. Он действительно вне политики. В 1942 году он долго объяснял мне, что спорт и искусство стоят вне общественной жизни…

— Искусство ради искусства, и спорт ради спорта?

— Немножко не так. У него теория более стройная. Спорт делает человека физически красивым, а искусство красит душу, создаёт особый внутренний мир, уберечь который от внешних посягательств помогает сила.

— Чушь какая-то. Симбиоз Ницше и раннего Вольтера.

— Что вы сказали, капитан?

— Ничего, это я пытаюсь обосновать его философскую платформу.

— Я слабо в этом разбираюсь, капитан, но Калле, насколько я знаю, вёл себя всегда одинаково.

— То-то и оно, Рудди, то-то и оно. — Эвальд встал, потянулся. — Надо заменить диван, чёртовы пружины скоро сломают мне рёбра.

— Легче поймать Юхансена и спать потом дома, чем у хозяйственников наркомата получить что-нибудь путное.

— Меня, Рудди, всегда интересовали только лёгкие пути к личному комфорту, так что ваш совет принят. Но давайте вернёмся к нашему разговору. Так кто же из этой четвёрки внушает вам подозрение?

— Все.

— То есть?

— Любой из них мог умышленно сообщить об отправке денег или проговориться случайно.

— А вы не считаете возможным, что был кто-то пятый?

— Безусловно. Мог быть и пятый. Возможно, что он даже существует, но на него мы выйдем только через эту четвёрку.

— Разумно. Давайте вызывать.

— Уже.

— Что уже?

— Я допросил Киндлуса и Марту Мете. Вот протоколы допроса, выписки из личного дела и служебные характеристики.

— А  что же Магнус?

— Я не застал его. Он на стадионе, сегодня ответственная тренировка.

— Понятно, видимо, Калле тоже там?

— Безусловно.

— Что ж, я быстро просмотрю это, — Эвальд хлопнул ладонью по протоколам, — и едем в спортклуб. Это далеко?

— Семь минут ходьбы.

— Прекрасно. Не надо будет клянчить машину.

К протоколу допроса Киндлуса была приложена справка о том, сколько раз и какие суммы готовил старший экономист к отправке. В этот уезд деньги отправлялись шесть раз, причём суммы были значительно крупнее. Показания секретарши уместились на одной страничке протокола. Да, она действительно печатала приказ и документы, но никому не говорила об этом. В её характеристике имелся абзац, прочитав который Эвальд понял, что этот человек передать сведения не мог. Родители Марты были зверски убиты буржуазными националистами в декабре 1944 года.

Покупателей сегодня было мало. Впрочем, немного их было и вчера, и неделю назад. Антикварный магазин на улице Виру был заставлен антиквариатом. Огромные люстры свисали с потолка, словно сказочные плоды из хрусталя, богемского и венецианского стекла и бронзы. Полки ломились от бронзы и чугунного литья. Бой часов разносился в соседние переулки. Торговый зал наполняли звуки менуэтов, хрипловатые переливы старинных курантов, тиканье и шипение.

Через каждый час директор выходил из своего кабинета, осматривал всю эту никому не нужную красоту и, тяжело вздохнув, возвращался обратно. С утра в комнате приёмщиков стояла огромная толпа народа, а покупателей почти не было. Да и кому сейчас нужны все эти прекрасные вещи. Деньги — вот что главное. С ними можно пойти на рынок и купить масло, домашнюю колбасу, яйца, самогон. Теперь вещи покупали хуторяне. Они долго и придирчиво, как раньше коров, осматривали люстры из розоватого венецианского стекла и настольные часы знаменитых английских мастеров… Рассчитывались они долго и неохотно, мусоля измятые рубли, трёшки, тридцатки. Покупали они и золото, украшения, карманные часы с музыкой, цепочки.

Но ювелирная витрина пополнялась ежедневно. Скупщики золота не могли пожаловаться на недостаток клиентуры. Ежедневно по вечерам директор спрашивал продавщицу Лину.

— Как наши монстры?

— На месте, — улыбалась она.

— Несите в сейф.

Каждый вечер, вот уже много месяцев подряд, он запирал в сейф два тяжёлых золотых портсигара с бриллиантовыми монограммами. На одном мелкие алмазы причудливо сплетались в якорь, на крышке второго удобно расположились голова лошади и подкова.

Хуторяне частенько рассматривали их, но цена… Якорь стоил тридцать две тысячи, талисман счастья несколько дешевле — всего двадцать одну.

Это случилось перед самым обеденным перерывом. В магазин вошёл высокий мужчина в сером спортивном пиджаке из твида, бриджах и сапогах с пряжками на голенищах. Он подошёл к витрине ювелирного отдела и отрывисто скомандовал.

— Покажите.

— Что именно, гражданин? — кокетливо пропела Лина.

— Портсигар.

— Какой?

— Оба. Впрочем, не надо. Выпишите сразу.

Он взял квитанции и подошёл к кассе. Лина видела, как он начал доставать из карманов пачки денег.

Она так и не поняла, что произошло. Кассирша Берта Лазаревна вскрикнула.

— А-а-а… Это он… Скорее… Это он!..

Неизвестный схватил деньги. Бумажки посыпались на пол, но он, не обращая на них внимания, выбежал из магазина. Лина надавила кнопку. В магазине взвыла сирена.

— Значит, так, — сказал Соснин, — первое, что вы сделаете, — немедленно успокойтесь. Давайте выпьем чаю. Я, знаете ли, москвич, чай — наш национальный напиток.

— Я тоже москвичка, — с трудом произнесла Берта Лазаревна.

— Неужели?! — искренне обрадовался подполковник.

— Да… Представьте себе.

— А где вы жили?

— На Арбате, в Мало-Николо-Песковском.

— Вот это да. Случайно, не в доме шесть?

— Нет, — вздохнула женщина, — в десятом.

— Чудный дом, с эркерами.

— Да, в нашей квартире как раз и был эркер. Господи, как это было давно. — Она не проговорила, а выдохнула и покосилась на сейф.

На огромном, с бронзовыми ручками и узорным литьём сейфе стоял чугунный орёл. Соснин перехватил её взгляд, засмеялся.

— Не бойтесь, он ненастоящий. Просто бывший владелец, видимо, хотел доказать, что деньги — прах в сравнении с вечностью. Он довольно безобиден, и я зову его Филя. Право же, он совсем неплохой парень.

— Вы говорите о нём, как о живом человеке.

— В нас, славянах, христианство не смогло убить идолопоклонство. У моих пращуров был Перун, а у меня Филя. Символика.

— Уж больно символы у вас страшноватые.

Женщина говорила по-русски чисто, но с едва уловимым акцентом. Так обычно говорят люди, много лет прожившие вдали от родины.

— Вы давно приехали в Таллин? — спросил Соснин.

Женщина вздохнула, взяла из лежащей на столе пачки папиросу, жёстко, по-мужски, смяла мундштук. Соснин поднёс зажжённую спичку, Берта Лазаревна глубоко затянулась.

— В сороковом мой муж был специалистом по кооперации, нас направили сюда на работу, в Выру. — Она опять замолчала.

Соснин не торопил её. Много лет назад его наставник, старый оперативник Тыльнер, учил его строить допрос.

«Человек должен выговориться. Понимаешь? Дай ему рассказать всё, что он считает нужным. Так сказать, вольное изложение, именно в нём ты должен найти пить, интересующую тебя. Тогда медленно начинай тянуть за неё Но помни — медленно, без нажима, тогда и распутается клубок».

— Мой муж, — продолжала женщина, — погиб. Его убили на моих глазах, — голос её дрогнул, — прямо перед домом. Немцы ещё не пришли, но наши отступили. Мы должны были уехать, но поломалась машина. Муж помогал шофёру чинить её… Подъехал мотоцикл… Их было трое… Они убили его. Потом меня спрятал добрый человек… Извозчик… Наш сосед. Они приходили к нему… Среди них был тот, что убил мужа… Я его хорошо запомнила… А главное, на руке у него татуировка — два скрещённых меча, а между ними морда льва.

— Как вы запомнили её?

— Он обшаривал карманы мужа… Это было совсем рядом… Я видела всё это из окна…

— Успокойтесь, успокойтесь. И вспомните, где вы ещё видели этого человека?

— Когда пришли немцы, меня спрятали хорошие люди. Наш сосед… Извозчик… Хинт… Меня спрятали в стенном шкафу… А они пришли… Искали евреев и коммунистов… Но подумать на Хинта не могли… Я бы и сама никогда не поверила… Хинт… Мрачный… Злой… Он даже не здоровался… а бурчал что-то… И вдруг… Они вышли… О чём-то — спросили Хинта… Этот, убийца, стоял совсем рядом… Я боялась, что закричу от страха…

— Хинт называл его по имени?

— Да… но я сейчас не помню.

— Потом вы встречались с этим человеком?

— Нет. Через несколько дней, когда всё успокоилось, Хинт вывез меня к своей сестре, на лесной хутор. Там я пробыла до прихода наших.

— Спасибо. Вы очень помогли нам.

Соснин встал, протянул руку:

— Всего доброго. Сейчас вас проводят. Я думаю, что о нашей встрече рассказывать необязательно. Правда?

Берта Лазаревна закивала головой.

— Вот и хорошо.

Как только за ней закрылась дверь, Соснин вызвал своего заместителя Лембита.

— Яан Антонович, немедленно шифровку в Выру. Нужно найти и побеседовать с извозчиком Хинтом. Он называл по имени сегодняшнего покупателя.

— Будет исполнено.

— А где Пальм?

— Он не докладывает мне.

— Ну зачем же так трагически?

— Товарищ Пальм ведёт себя… странно.

— То есть?

— Он выяснил, что четыре человека могли сообщить о транспортировке груза, и не арестовал никого.

— Я думаю, что капитан Пальм разбирается с ними.

— С ними надо разбираться во внутренней тюрьме.

— Зачем же спешить?

— Это не поспешность, а стиль работы. Нельзя давать поблажки бандопособникам.

— Подозреваемый ещё не преступник, Яан Антонович. Этому нас учит Дзержинский. До тех пор… Хорошо, — перебил Соснин зама, — об этом позже. Вы выяснили в отношении денег?

— Нет.

— Почему?

— Я допрашивал директора магазина.

— Не понимаю.

— Я хотел узнать, для кого он берёг эти портсигары.

— Значит, так, — Соснин хлопнул ладонью по столу и внимательно посмотрел на этого аккуратного розоволицего человека в полувоенном френче.

Лембит никогда не носил штатского костюма. Он или ходил в форме, или в зелёном френче с отложным воротничком, носить который так любили многие руководящие работники. Это была не просто мода, не просто подражание. Нет. Френч символизировал большее. Он определял образ мыслей и стиль руководства. Он определял незыблемость убеждений его владельца.

— Значит, так, — повторил Соснин. — Директора — домой. А вы — к экспертам, пусть сравнят номера дензнаков, найденных в магазине, со списком Наркомфина.

Лембит прищурившись поглядел на Соснина. Нехороший это был взгляд. Непростой. Предупреждение жило в его сине-стальных глазах, последнее предупреждение. Не понимаете вы национальной политики, говорили они. Не понимаете. Ловить бандитов — это ещё не всё. Главная линия.

— Всё, дорогой Яан Антонович, давайте работать. К концу дня жду результаты. Помните, данные из Выру очень важны.

В спортклубе пахло трудом. Потом пахло, канифолью и железом. Запах этот Эвальд почувствовал сразу, лишь только перешагнул порог тренировочного зала.

Тренировка баскетболистов заканчивалась. Несколько человек уже сидели на полу, устало прислонившись спиной к стене. Только у щита боролись за мяч четверо высоченных парней. Эвальда поразила беднота формы. Застиранные трусы, вылинявшие майки с надписью «Таллин», разношенные, заштопанные резиновые тапочки. Да, эти ребята резко отличались от сборной города, игру которой Эвальд видел в 1940 году. Не было ярких двухцветных рубашек, белых атласных трусов. Сорок пятый — не сороковой. Но главное, что у города была своя сборная, и, судя по газетам, играла она вполне прилично.

Только один человек в зале выделялся особой спортивной элегантностью — тренер. Он был в прекрасном двухцветном костюме и необыкновенно красивых кедах. Калле стоял на середине площадки; широко расставленные ноги словно вросли в пол. Он был очень на месте здесь, в этом зале. Профессионал. Мастер. Чемпион.

Мяч, ударившись о щит, резко отлетел на середину площадки  и словно прилип к его внезапно поднятой ладони. Калле выбросил руку ему навстречу, неуловимо и точно. Ещё секунда, безукоризненно сработали кисти, и мяч кручено и сильно ушёл к щиту. Ещё секунда, и он точно опустился в кольцо.

— Класс, — сказал Рудди. — Высокий класс.

— А где Магнус? — тихо спросил Эвальд.

— Вон, у щита. Тот, который отрабатывает дриблинг.

— Я выйду, а вы, Рудди, позовите его.

Магнус вышел в коридор, не остыв ещё от игры. Руки его словно всё ещё держали мяч. Движения были стремительны и резки.

— Вы ко мне? — спросил он.

— Да, я из НКВД.

— Откуда? — удивлённо переспросил Магнус.

— Из НКВД, — повторил Эвальд и поразился перемене, случившейся с этим огромным, широкоплечим парнем. Он словно съёжился и даже стал меньше ростом.

— Я слушаю, — чуть запинаясь, начал он.

— Нет, Магнус, слушать буду я, — жёстко бросил Эвальд, — а вы будете говорить о том, кому вы сообщили, что должны сопровождать в волость груз денег.

— Только тренеру.

— Вы говорили о деньгах?

— Нет. Я сказал, что меня посылают в командировку.

— Сказали куда?

— Да.

— Вы, кажется, комсомолец?

— Да.

— Кроме того, вы давали подписку о неразглашении служебной тайны. Так?

— Да, — чуть слышно ответил Магнус. — Но соревнования…

— Погибли ваши товарищи. Это вам известно. Похищены государственные деньги. Это известно вам тоже. Вспомните, при каких обстоятельствах вы сказали Калле о командировке.

— Я встретил его у входа в спортклуб и сказал, что еду в волость и не могу принять участия в тренировке.

— Что он вам ответил?

— Сказал, что позвонит замнаркому. Сказал, что — есть договорённость и меня обязаны освободить.

— Кто-нибудь ещё мог слышать ваш разговор?

— Нет. Мы были вдвоём.

— Хорошо. Идите и позовите мне тренера.

Пауль Калле шёл по коридору пружинисто и плавно. Он скорее не шёл, а нёс навстречу Эвальду свой драгоценно-мускулистый торс. В его походке было что-то механическое, неживое. Видимо, именно так ходят звёзды кафешантанов, страховавшие на огромные суммы свои бесценно длинные ноги. Но вместе с тем Эвальд почувствовал какую-то неземную опасность, сквозившую в движениях этого человека. Казалось, что из глубины коридора на тебя надвигается эластично и неотвратимо опасное, хищное животное.

— Вы меня звали?

Голос низкий, чуть с хрипотцой.

— Да, мне надо побеседовать с вами.

— Я увидел Куккера и понял, что вы из поли… простите, из НКВД.

— Вы не ошиблись. — Эвальд достал удостоверение.

Калле небрежно поглядел на него и махнул рукой.

— Я верю, что вы из пол… простите, из НКВД.

Его небрежность, деланная, специально рассчитанная на скандал, почему-то вызывала у Эвальда совершенно противоположную реакцию. Ему было смешно смотреть, как этот здоровый детина пытается под маской небрежности скрыть явно ощутимое беспокойство. И хотя лицо тренера оставалось спокойно-бесстрастным, в глубине глаз, где-то совсем далеко, жило это беспокойство.

Эвальд решил принять правила игры, навязанные ему этим человеком. Что ж, пусть Калле не знает, что он видит его тревогу, пусть думает, что игра его не понята и инициатива остаётся за ним.

— Я думаю, что нам лучше поговорить не здесь, — холодно сказал Эвальд.

— Вы хотите отвезти меня к себе?

— Нет, я хочу, чтобы вы нашли комнату, в которой можно спокойно поговорить.

Мимо них, поигрывая теннисной ракеткой, прошла высокая девушка. Она кивнула Калле и с любопытством поглядела на Эвальда. В конце коридора она опять обернулась.

— Так как же? — спросил Эвальд.

— Пойдёмте. — Калле вынул из кармана ключ.

Маленькая комната стерильной элегантностью была похожа на своего хозяина. На стене висели литографии с картин Адамсона и Тедера, в застеклённой полке переливались золотом и серебром кубки и медали.

— Садитесь. — Калле опустился в кресло у стола. — Ничего не могу предложить вам. Такое время. Раньше у меня был маленький бар, прямо в стене.

— Ничего. — Эвальд сел на обитый кожей диван. — Это не главное. Мне нужен не аперитив, а ответ.

— Ответ?

— Да, Калле. Я задам вам один вопрос и надеюсь получить ответ, устраивающий меня.

Тренер пожал плечами. Лицо его было всё так же бесстрастно.

— Кому вы говорили о командировке Магнуса?

Калле молчал, всё так же глядя на Эвальда.

— Ну? Запомните, Калле, мне бы очень не хотелось вырывать вас из этого мира атлетики и побед. Очень бы не хотелось.

Тренер молчал.

— Ну что ж, — Эвальд встал, — вы знаете, я могу предоставить вам время подумать на Батарейной. Пошли.

Калле встал и снова опустился в кресло.

— Я жду вас. — Эвальд сунул руку в карман, нащупал рукоятку пистолета.

— Я говорил… — голос Калле потерял былую звучность. —  Но она не замешана ни в чём. Я уверен.

— Буду рад разделить вашу уверенность. Кому?

— Инге Саан, нашему тренеру по теннису.

— Это она проходила по коридору?

— Да.

— Её адрес.

— Она живёт на Сютисте Тээ, семь.

— Вы пройдёте со мной в наркомат и напишете всё это.

— А потом?

— Потом вы вернётесь сюда, будете тренировать команду и навсегда забудете о нашем разговоре.

— Давайте покурим, — сказал Соснин. — Покурим и ещё раз подумаем обо всём.

В кабинете начальника отдела сидели оперработники бригады Пальма и майор Лембит.

— Что мы имеем на сегодняшний день? — Подполковник глубоко затянулся. — Кое-что имеем. Версию Пальма о том, что Юхансен добывает золото. Теперь «покупатель» не кто иной, как активный немецкий пособник и бандит Артур Езер, кличка Крест, в Выру его хорошо знают. Что об Инге Саан, Эвальд Альфредович?

— Живёт одна, мужчины бывают редко. До утра никто не остаётся. Саан — фамилия мужа. Они разошлись несколько месяцев назад, девичья фамилия Лаур.

— Постойте, — Лембит привстал. — Лаур… Был же скотопромышленник Лаур и у него дочь. Минуточку.

Лембит вышел.

— Как вы думаете, Эвальд Альфредович, зачем Юхансену золото?

— Золото везде золото.

— Так. — Соснин встал. — Видимо, наш «клиент» решил окончательно снять белоснежные ризы страдальца и героя националистического движения. Наступил новый этап — голый бандитизм. Кстати, товарищи, это весьма симптоматично. Мне об этом рассказывали друзья, имевшие дело с бандеровцами в Западной Украине. Сначала дешёвая бесклассовая идея самостийности, потом уголовщина. Так что ничего удивительного в этом нет.

— Товарищ подполковник, — сказал вошедший Лембит, — всё правильно, Инга Саан, в девичестве Лаур, — дочь скотопромышленника Лаура. В сорок четвёртом она вышла замуж за инженера порта Вальтера Саана, но через три месяца разошлась. Я думаю, что это уловка, я бы сказал, манёвр…

— Ну зачем же так усложнять. В сорок четвёртом сменить фамилию было не очень трудно. Особенно дочке Лаура. Роман с инженером не идёт в расчёт.

— Вы, товарищ подполковник, — не сказал, а выдохнул Лембит, — как человек приезжий, не совсем точно разбираетесь в текущем моменте…

Эвальд увидел, как внезапно изменилось лицо Соснина, и глаза подполковника стали холодными.

— Вы, кажется, опять пробуете меня учить, товарищ майор? Запомните, в «текущем моменте», как вы изволили выразиться, меня интересует один вопрос — ликвидация преступной группировки Юхансена. Но, прежде чем мы с вами приступим к нему вплотную, мне бы хотелось узнать, почему так преступно долго вы не связались с Выру? Почему недопустимо долго тянули сличение денежных знаков, найденных в антикварном магазине? Это что, халатность, граничащая с преступлением, или непонимание текущего момента?

— Я… — Лембит встал. — Мои заслуги…

— При чём здесь заслуги? — Соснин взял папиросу. — О чём вы говорите? Борьба с бандитизмом требует прежде всего оперативности. Мне кажется, что вам, Яан Антонович, трудновато будет заниматься этим делом, поэтому я освобождаю вас от участия в мероприятиях по Таллину. Займётесь уездом. Можете идти.

Лембит шагнул к дверям и, взявшись за ручку, обернулся и оглядел сидящих в комнате. Нехороший взгляд был, ох нехороший. «Ничего, — словно говорил он, — посмотрим».

— Так, вернёмся к нашим играм, — продолжил Соснин, как только за Лембитом захлопнулась дверь. — У кого какие предложения, выкладывайте.

— Я думаю, Игорь Дмитриевич, мы должны установить наблюдение за квартирой Саан, ну и, конечно, пусть ребята за ней походят. Пока это единственная ниточка.

— Вы думаете, что через Ингу мы выйдем на Креста?

— Предполагаю.

— Обоснуйте.

— Калле рассказал Саан о командировке Магнуса. Она знает, кем он работает. Сообщает кому-то, возможно Егерсу, а тот передаёт банде.

— А вы не принимаете во внимание, что возможна случайность? Могли же бандиты случайно увидеть и напасть на машину.

— Исключаю.

— Почему?

— Я, товарищ подполковник, внимательно ознакомился с материалами нападения и планом местности. Первое: бандиты выбрали для нападения самое удобное место, Второе: судя по окуркам и остаткам еды, они находились там минимум три часа, следовательно, ожидали заранее.

— Логично. — Соснин как-то странно посмотрел на Эвальда. — Правильно мыслите, правильно и интересно. Что ж, этим самым вы подтверждаете версию об источнике информации. Как вы предполагаете цепочку передачи?

— Саан — Егерс — Юхансен. Возможно, есть ещё посредники, или же «почтовые ящики».

— Стало быть, Эвальд Альфредович, Саан.

— Да, Игорь Дмитриевич, мне кажется, она.

— Тогда начнём, благословясь. Кто возглавит группу, работающую по Инге Саан?

— Куккер.

— Отлично. — Соснин оглядел всех, усмехнулся, подмигнул Куккеру. — Через два дня, Рудди, жду результатов.

В сумерки улица стала совсем другой. Узкой, как щель, неуютной и зябкой. Казалось, что ветер с моря специально гонит сюда всю балтийскую сырость. Целый день наблюдения ничего не дал. Инга Саан так и не вышла из своего дома. Вечером в окнах её квартиры вспыхнул свет, и Рудди отчётливо видел женский силуэт, передвигающийся по квартире.

Инга не выходила, и к ней никто не приходил. Никто не подходил к почтовому ящику у калитки дома, а телефона у неё не было. Вот такие дела. Целый день пропал зря. Правда, кое-что он выяснил. Прошёлся по связям Инги Лаур и выяснил. В частности, что во время оккупации её несколько раз видели в компании капитана Юхансена. Один человек видел, как садился Юхансен в машину к Инге, двое видели их в баре. Вот такие дела. В общем-то ничего особенного. Рудди знал Ингу. Барышня Лаур была взглядов широких, встречалась со многими. А Юхансен любил покрутиться среди золотой молодёжи. Среди лауров, сяргов, еюндов. Раньше бы он на это внимания не обратил, если бы не инкассатор Магнус. А вот теперь цепочка сложилась. Вернее, складывается, потом опять совпадение. А может, и нет!

Рудди пожалел, что не взял плащ: на улице становилось свежо, он поднял воротник пиджака.

— Товарищ старший лейтенант, — тихо окликнул его Пауль Якобсон, его помощник, — мы там будку пустую нашли, курим по очереди. Идите погрейтесь.

— Потом, — ответил Куккер, — потом.

Он смотрел на тёмные окна квартиры Саан и думал о том, что через год, ну пусть через два, он уйдёт из милиции и станет тренером. В городе есть сильные боксёры, да и молодых ребят Рудди нашёл крепеньких. Пока ещё материал сыроват, но из них можно сделать настоящих бойцов. Он закрыл глаза и увидел светлый квадрат ринга. Скорей бы покончить с бандами, навести порядок. И снова в спорт.

А ночь плыла над городом. Светлая, похожая на пену. Ветер с моря раскачивал над головой охапки звёзд. И город плыл через эту ночь навстречу новому утру. Перед рассветом сменились сотрудники, а Рудди остался. Он должен был до конца довести операцию. Постепенно город начинал оживать. Где-то невдалеке проскрипел первый трамвай, пронзительно закричал гудок. Улица ожила. Из калиток люди выводили велосипеды с прикреплёнными к рамам портфелями, чинно шли по тротуару служащие в отглаженных костюмах; жуя на ходу краюху хлеба, прошёл трубочист. Наступил час женщин. Хозяйки с сумками заторопились в магазины-распределители и на базар. А Инги всё не было.

Она вышла из дома около двенадцати. Элегантный серый костюм ещё больше подчёркивал стройность её фигуры. Походка у неё была упругой и плавной, так обычно ходят люди, много лет посвятившие спорту. Инга шла по тротуару, небрежно помахивая большой хозяйственной сумкой. Из своего укрытия Рудди видел улицу, идущую Ингу, и двух молодых людей он приметил. Один шёл не торопясь, словно прогуливаясь, второй вышел из калитки дома, огляделся и торопливо пошёл вслед за Ингой.

«Всё». — Рудди облегчённо вздохнул.

— Продолжайте следить за домом, — приказал он помощнику. — Я в наркомат.

«Начальнику ОББ подполковнику Соснину.

Рапорт

В 12.35 Саан вошла на Центральный рынок, где, переходя от продавца к продавцу, приценивалась к товарам. Наконец, в мясном ряду она остановилась и, рассматривая кусок сала, о чём-то начала разговаривать с продавцом. Говорила минут десять, потом взяла сало, отдала деньги и направилась к выходу. Выйдя с рынка, Саан села в трамвай № 3 и доехала до спортивного общества.

С 13.50 до 18.00 я наблюдал за входом в спортобщество, но Саан не появлялась.

Мл. лейтенант Заварзин».

* * *

«Начальнику ОББ подполковнику Соснину.

Рапорт

В 12.45. Мне было поручено установить личность гражданина, продающего домашнюю колбасу и сало. С помощью участкового лейтенанта Сергеева мне удалось узнать, что фамилия его Пыдер и проживает он в уезде. На рынок приезжает два раза в неделю на трофейном полугрузовике «штеер». До 17.30. Пыдер торговал продуктами и продал или обменял весь товар. В частности, за круг колбасы он взял у одной из покупательниц детскую железную дорогу, у другой — карманные часы из жёлтого металла. В 17.45 он погрузил мешки в автомашину М ЭС 14–06 и выехал в направлении Пярну-маант.

Старшина Леус».

* * *

— Выходит, Эвальд Альфредович, что наши люди упустили теннисистку! — Соснин постучал пальцами по столу.

— Выходит, что так.

— Что дало наблюдение за домом?

— Пока ничего. Инга не возвращалась. Куккер был в спортобществе и установил, что она переоделась в лыжные брюки и туристские ботинки, которые принесла в сумке, надела коричневую кожаную куртку и выпрыгнула из окна.

— Почему именно в окно?

— Выход один, другого нет. У дверей неотступно дежурил наш офицер. Она вошла в туалет и стала переодеваться…

— Кто-нибудь видел это?

— Да. Уборщица. Она же и рассказала об окне. Оконная рама в туалете была с зимы заклеена, уборщица хотела снять бумагу и вымыть окно. Но решила не мешать Инге и вышла; когда же через час она вновь вошла в туалет, то окно оказалось распахнутым настежь.

— Высота окна?

— Бельэтаж. Кстати, под окном на земле следы туристских ботинок.

— Стало быть, так. Немедленно пусть Куккер берёт людей — и к дому Саан. Если она не вернётся, необходимо проникнуть в квартиру и оставить засаду. Кто-то туда должен прийти. Вам Куккер говорил о том, что Ингу видели с Юхансеном?

— Да.

— Конечно, зацепка слабая, но всё-таки зацепка. Теперь второе — этот Пыдер. Я связался с коллегами из уезда, и они ночью сообщат всё, что о нём известно, кроме того, организуют наблюдение за его домом. Видимо, вам придётся выехать в уезд.

Соснин встал из-за стола, подошёл к карте, отодвинул. шторку и долго молча смотрел на заштрихованные зеленью квадраты.

— Лес, — усмехнулся подполковник, — глупая жизнь. Вы знаете, Эвальд, вообще-то я урбанист. Город люблю болезненно. Особенно зелень в нём. Какое-то ощущение острой нежности появляется, когда в Замоскворечье смотришь на домишки, утопающие в тополиной листве. Или идёшь в центре — жара, асфальт плавится, и вдруг лужайка, трава, чуть пожухлая, кустарник стоит, зеленеет среди раскалённого камня. Посмотришь и начинаешь верить в необыкновенную силу живого.

Эвальд за всё время знакомства никогда не видел Соснина таким. Лицо подполковника словно разгладилось, исчезли резкие полоски морщин у рта, и оно стало мягче, добрее, светлым каким-то стало это лицо, светлым и молодым. И Эвальд на секунду поймал себя на мысли, что в общем-то они все ещё очень молодые, и он, и Соснин, и Куккер, и даже человек, из-за которого они не спят сегодня, — капитан Юхансен. Но молодости своей они так и не увидят. Их рано состарила ответственность и оружие, которое они взяли в руки.

А Соснин замолчал, и в комнате повисла тишина. И оба думали о чём-то своём, милом сердцу, и мысли уносились за стены этого кабинета, и были они наивны и просты.

— Ждём до двенадцати, — сказал Эвальд Куккеру.

Сегодня почему-то на улице зажгли фонари. Их было немного. Всего три. Фонари в этой части города не зажигали с сорок первого года. Они загорались медленно. Казалось, что электроток с трудом пробивает ржавое переплетение проводов, со скрежетом проламывается сквозь застарелые части патронов. Сквозь грязь и пыль, налипшую на разбитые стёкла, Эвальд увидел, как натужно засветилась тонкая спираль света, постепенно становясь всё ярче и ярче, и, наконец, фонарь загорелся мутновато-жёлтым светом.

— Н-да. — усмехнулся Куккер, — иллюминация. Но нам она вряд ли повредит.

— Как сказать, — Эвальд смотрел на кованый, когда-то, видимо, красивый фонарь, который раскачивал ветер, и только сейчас услышал натужный скрип ржавых фонарных петель.

До этого он не обращал на него внимания. Скрип был одним из компонентов ветреной ночи, с её темнотой, с непонятными звуками. Теперь фонарь вырвался из неё, стал жить самостоятельно, приобретая постепенно индивидуальные качества.

Сколько же будет тянуться эта ночь? И что даст она ему и его товарищам? Вернётся ли Инга? Вряд ли. Придёт ли к ней Крест? Возможно. Кто предупредил Ингу? Неужели Калле? Не верится. Нет. Он слишком заботится о своих мышцах. Для него ноги значительно важнее Инги. Нет, такой человек, как он, не захочет получить пулевую дырку в мускулистую, натренированную грудь. Он слишком любит себя. Пережив три режима, он остался нейтральным, равнодушным к тому, что происходит за стенами спортзала. Профессионал. Спорт ради спорта. Ничего, жизнь ещё ударит его. Потому что нет спорта ради спорта, так же, как нет искусства ради искусства. У человека должна быть нравственная позиция. Только тогда он может стать хорошим спортсменом, художником, даже сыщиком. Потому что только в борьбе обретается высшая красота духовности. А без неё человек мёртв.

— Товарищ капитан, — услышал он сдавленный голос Куккера, — что это, товарищ капитан?

Эвальд взглянул на окна квартиры Саан и почувствовал противную слабость в коленях. По стёклам мазнул тонкий луч карманного фонаря.

— Куккер, — выдохнул Эвальд, — где ваши люди? Вы что, не окружили дом.

— Люди стоят везде. Я…

— Сейчас не время выяснять — быстро в квартиру.

Эвальд выдернул пистолет, передёрнул затвор. Щелчок показался ему грохотом. Он выругался сквозь зубы длинно и замысловато, так ругался сержант Скрябин, служивший вместе с ним в особом отделе.

Вокруг послышались осторожные шаги: оперативники незаметно пробирались к дому.

— Усильте посты с той стороны, — тихо приказал Эвальд. — Неизвестно где здесь лаз. И открывайте дверь.

— Лестница, товарищ капитан, — прошептал кто-то за его спиной.

— Что?

— Лестница, можно поставить к окну.

— Только тихо.

— Есть.

Двое оперативников осторожно принесли лестницу и прислонили её как раз у окна второго этажа. Свет фонарика всё так же продолжал шарить по комнате.

— Открывайте дверь, Куккер, берите двоих — и в квартиру, одного человека оставьте мне.

— Товарищ капитан, лучше я, — тихо сказал Куккер.

— Потом, выполняйте. — Эвальд поставил ногу на перекладину.

Шаг!

Всё хорошо. Не скрипит. Тихо. Ты уж, пожалуйста, не скрипи. Подожди немного, лестница. Совсем немного подожди. Ещё шаг! Молодец. Правильно. Сырая. После дождя, видно. Ах, как хорошо, что дождь-то прошёл. А я ругал его.

И ещё шаг! Ладонь вспотела. Ручка пистолета ходит. Вот так грудью к ступенькам. Пистолет в левую руку. Ладонь вытри. А теперь пистолет возьми. Хорошо. И ещё один шаг.

Теперь голова на уровне окна. Теперь он уже мишень. Значит, думать нечего. Фуражку поглубже. Пусть козырёк лицо защитит. А вдруг рама открыта? Есть же бог на земле.

Рама поддалась тихо. Ну ещё немного. Ещё. Скрип резанул по нервам. Рывок. Выстрел. Посыпалось разбитое стекло. Поздно: он уже на полу. Выстрел. С грохотом падает дверь в комнату. А из темноты по двери. Трах! Трах! Трах! Вскрикнул кто-то. Коротко и страшно, прощаясь с жизнью. И снова. Трах! Трах! Ударили по лицу щепки.

«Побьёт ребят, сволочь», — мелькнула мысль. И по выстрелам из пистолета три раза. В темноте грузно упало тело, металлически стукнул о пол пистолет.

— Свет! — скомандовал Эвальд.

Под потолком вспыхнул розовый хрустальный фонарь. В свете его неприлично-интимном, совсем не таком, как должно было быть, Эвальд увидел поваленную светлую мебель. кокетливой женской спальни и человека увидел, сидящего у стены и глядящего на него ненавидящими глазами. Рядом валялся большой тяжёлый «кольт». Человек застонал, на губах у него запузырилась кровавая пена, и потянулся к оружию. На руке синели два меча и морда льва между ними.

— Егерс, — тяжело дыша, сказал Куккер, — ни к чему ему теперь эта машинка.

Он подошёл, поднял пистолет, вынул обойму и выщелкнул на ладонь один-единственный патрон.

— Сволочь! — сказал он глухо. — Одиннадцать штук выпустил. Леуса насмерть. Крылова ранил.

— Срочно машину, врача, — приказал Эвальд.

— Ну что, Филя, как твоё мнение? — Соснин постучал пальцем по голове орла. — Молчит. Не хочет ничего донести до нас. Вы молодец, Эвальд. Крест — сволочь редкая, бывший фашистский палач. На Сааремаа он лично расстрелял председателя исполкома Германа Талу, милиционера Германа Лембера и женщину Сальму Китт. Да разве только их. На нём крови по уши.

— Не удалось взять целым, — огорчённо проговорил Эвальд.

— Да, жаль, конечно. Но мы не вправе терять людей. Кстати, как он попал в квартиру?

— Глупо очень. Там стена старого дома, прямо к сараю примыкает, в ней галерея, можно спокойно попасть в сарай. Он так и сделал. А люди наши стояли вокруг забора.

— Зачем он приходил?

— Думаю, за золотом или деньгами. Мы нашли тайник, в нём одну лишь тридцатку… Из той партии…

— Вы говорили с ним?

— Молчит пока. Там доктора стараются.

Соснин снял трубку, набрал номер.

— Сергей Степанович! Соснин побеспокоил. Как там наш клиент? Ага… Вот как… Неплохо, конечно, стреляет… Так у нас работа такая… А что с Крыловым? Вот и замечательно. Порадовали вы нас… Значит, можно… Отлично.

Соснин положил трубку, посмотрел на Эвальда.

— Медицина разрешает поговорить с вашим крестником.

— Пошли.

Они вышли из кабинета, прошли длинным коридором, мимо дверей, наполовину закрытых матовыми стёклами, с круглыми эмалированными табличками номеров.

— Странно, — сказал Соснин, — здесь в этом здании, много лет располагалось наше посольство, а у меня коридоры эти почему-то ассоциируются с гостиницей.

Эвальд ничего не ответил. Он просто никогда не думал об этом. Вообще подполковник поражал его. Эвальд никак не мог понять, откуда у этого человека столь нестандартное мышление. И не потому, что он заговорил о гостинице. Здесь как раз всё совпадало, действительно коридоры наркомата чем-то напоминали её. Другое, совсем другое поражало Эвальда. Соснин видел мир совершенно по-своему. Своеобразие его видения заключалось в необыкновенном даре художественной деталировки. Он мог взять из пепельницы скомканный окурок и рассказать о характере человека, курившего папиросу. Причём в большинстве случаев портрет, нарисованный им, почти всегда совпадал. Так мыслить, по мнению Эвальда, мог только человек глубоко одарённый.

На лестнице они почти столкнулись с подполковником из отдела кадров. Эвальд видел его несколько раз, но фамилии не знал.

— Товарищ Соснин, — с неуловимым акцентом сказал подполковник, — мне бы хотелось поговорить о странных взаимоотношениях, сложившихся у вас с товарищем Лембитом.

— То есть? — удивился Соснин.

— Товарищ Соснин, — укоризненно покачал головой подполковник. — Товарищ Соснин, — повторил он. — Мы не можем терпеть никаких разногласий в нашем ведущем отделе.

— Дорогой товарищ Крийг, — усмехнулся Соснин, — мы, кажется, нашли не совсем удачное место для выяснения отношений. Помните, я лично, как Соснин Игорь Дмитриевич, ничего не имею против майора Лембита, но как начальник ОББ я хотел бы видеть своим замом человека, имеющего оперативный навык, тем более, как вы изволили заметить, наш отдел самый серьёзный. Но давайте к этому, разговору вернёмся чуть позже, а пока нас ждёт дело.

Соснин улыбнулся и начал спускаться в вестибюль.

— Ох уж эти кадровики, — сказал он Эвальду, когда они садились в машину, — сущее наказание, не терпят никаких конфликтов.

— А может быть, они правы? — ответил Эвальд.

— Как знать, как знать.

Коридор тюремной больницы был затянут серым, похожим на шинельное, сукном. По обеим его сторонам расположились двери, такие же, как в тюрьме, двери с «волчком» и «кормушками», массивными тяжёлыми запорами. Эвальд видел всё это впервые, а Соснин шёл за врачом как человек, привычный к любым ситуациям и неожиданностям, которые могут ожидать нормального человека в подобном месте.

— Здесь, — сказал сопровождающий их врач. — Откройте, повернулся он к дежурному надзирателю.

Камера, или, как она здесь называлась, палата, что ли, Эвальд не знал этого, была узкой мрачновато-серой от покрашенных какой-то странной краской стен. На койке лежал перебинтованный человек.

Соснин, врач и Эвальд вошли в палату. Словно из кокона, из белых бинтов глядели на вошедших недобро-насторожённые глаза.

— Вы можете говорить, Егерс? — спросил Соснин.

Молчание.

— Вы можете говорить? — повторил подполковник.

Раненый облизал языком губы и усмехнулся.

— Поговорите с ним, Пальм, по-эстонски, — попросил Соснин.

— Пальм, — хрипло засмеялся Егерс. — Пальм, — повторил oн ещё раз и приподнялся на локтях. — Так вот ты кто. А я видел тебя в городе и никак не мог понять, откуда тебя помню. Я и папашу твоего помню и ещё кое-кого…

Егерс откинулся на подушки и так и лежал, то ли ощерившись, то ли улыбаясь.

— Что он сказал? — спросил Соснин.

— Он говорит, что помнит меня, моего отца и ещё кое-кого.

— Продолжайте. Переведите ему, что нам необыкновенно интересны его воспоминания, особенно о Саан и Юхансене.

— Юхансен, — прохрипел Егерс. — Юхансен. Вам не видать его. Его нет. Давно нет. Он как миф, как тролль. А кого-то ты увидишь! Ты, поднявший руку на брата своего. Помни, — Егерс говорил, и глаза его были бредовы и мутны. — Помни. И сказал господь Каину: «Где. Авель, брат твой?» И сказал господь; «Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиёт ко мне от земли; и ныне проклят ты от земли… Каин!» — крикнул Егерс. Он сделал движение, словно хотел рвануться к Эвальду, но, застонав, рухнул на подушки, потеряв сознание.

— Так. — Соснин достал папиросы. — Судя по произносимым именам, у вас был богословский спор.

— Нет, — сказал Эвальд, — нет. Он говорил о Каине.

— Ах так.

— Он цитировал Библию.

— А что конкретно?

— Осуждение господом Каина.

— Я думаю, что пока с ним не договоримся. — Подполковник обернулся к врачу. — Сергей Степанович, как вы думаете?

— Конечно, сознание будет возвращаться к нему, но когда? Слишком уж тяжёлый случай.

Когда они вышли из леса, стало. немного светлей, хотя ночь была недобро-тёмной. Юлиусу показалось даже, что он видит небо, серое и неуютное, плотно прильнувшее к пикам елей. Последнее время он почти безвылазно отсиживался на острове. Несколько раз люди уходили «в мир», как любил шутить его помощник Соммер, приносили жратву и выпивку. Однажды они приволокли три ящика марочного портвейна — напали на машину, везущую продукты в кооперацию. Его люди пили, и он пил, постепенно теряя человеческий облик. Ругаясь по-эстонски, по-русски и по-шведски, Юлиус бил кулаком сосну, грозился и плакал, пока его не связали. Утром, похмеляясь сладковато-терпким вином, он чувствовал теплоту, медленно расползавшуюся по всему телу, и вместе с этой теплотой уходил страх. Оставалась только боль, живущая в разбитой, обмотанной грязной тряпкой руке.

С того дня он всё чаще и чаще посылал людей «в мир», а сам лежал на нарах, ожидая их, ожидая первого жгучего глотка, после которого становилось тепло и безумно.

Но вместе с теплом приходила ненависть. Чувство это начинало в нём проявляться и жить самостоятельно. Оно принимало определённый облик, и, напиваясь, он видел свою ненависть. Она была хорошо одета, сидела в уютной гостиной, и пахло от неё дорогим табаком и одеколоном «Аткинсон».

Он ненавидел красных, из-за которых ему приходилось прятаться на болоте, и ненавидел тех, кто сейчас сидит в чистой, вымытой Швеции и ждёт, когда он, Юлиус Сярг, поведёт своих людей на подвиг ради торжества идеи, не ясной никому из них. Связной от Юхансена пришёл поздно вечером, и они, проваливаясь в болото, обдирая лицо и руки в лесу, пошли на хутор к Пыдеру, где ждал его Юхансен.

Юлиус шёл молча. Связной несколько раз пытался заговорить с ним, но замолкал, наткнувшись на презрительное молчание «лейтенанта». Младший Сярг не любил этих людей, с которыми его свела жизнь за последнее время. Не любил и презирал, как может богатый домовладелец презирать квартирных воров. От первых, пьянящих голову дней, когда он видел только борцов за свободу Эстонии, ничего не осталось. Похмелье наступило быстро. Эти люди были обыкновенными бандитами, и он стал похожим на них. Впрочем, даже это его теперь мало волновало. Его захлестнула душевная апатия. Странное чувство, впервые поселившееся в нём и овладевшее всем его существом. Иногда сквозь эту стену безразличия пробивалось прошлое и тогда он вновь чувствовал себя лейтенантом и сыном Сярга. Тогда он пытался навести порядок, кричал на людей, проверял оружие и патроны, но всё это продолжалось недолго. И снова люди уходили «в мир» за самогоном.

Лес кончался, и Юлиусу показалось, что наступило утро. Казалось, что над полем встаёт рассвет. Ночь была лунной и яркой.

— Теперь осторожнее, лейтенант. — Связной выругался сквозь зубы. — Плохая ночь.

— Ты, кажется, боишься? — насмешливо спросил Юлиус.

Связной повернулся к нему, долго смотрел и, не сказав ни слова в ответ, пошёл вперёд.

Они шли по полю. Под ногами скрипела сырая трава, с шумом взлетали испуганные птицы. Они шли туда, где в темноте светились окна хутора Пыдера!

После темноты свет на секунду ослепил Юлиуса. В комнате пахло можжевельником и ещё чем-то незнакомым. За заставленным закусками столом сидел Юхансен.

— Юлиус, — тяжело поднялся он. — Наконец-то. Ты засиделся на болоте. Наверное, забыл, как стреляют, а?.. — Юхансен захохотал. — Ну, что молчишь, Сярг?

— Ты звал, я пришёл, капитан. — Юлиус положил автомат на лавку.

— Да, я звал тебя, лейтенант. — Юхансен захохотал, закашлялся, подошёл к столу и налил две большие стопки. — Ну, за встречу!

Он выплеснул, не выпил, а именно выплеснул самогон в глотку. Юлиус подождал немного и медленно выцедил свою рюмку.

— Ну, — Юхансен поставил рюмку, — как ты там, лейтенант Сярг?

— Я выполняю приказ.

— Какой?

— Берегу людей.

— Чей это приказ?

— Твой, капитан.

— Ах да. Приказ действительно мой. Я отдал его. Я!

Юхансен прошёлся по комнате. Половицы запели под его тяжёлыми шагами.

— Но теперь они нужны мне, твои люди, лейтенант Сярг. Нужны.

— Это приказ?

— Конечно, Юлиус, конечно. Ты ведь военный. Тебе нужен приказ. Тебе нужна субординация… Дерьмо. — Юхансен ударил кулаком по столу. — Дерьмо! Всё дерьмо!

Упала бутылка, со звоном покатились рюмки. Дверь в соседнюю комнату растворилась, и вошла Инга Лаур.

— Здравствуй, Юли.

Она была такая же, как пять лет назад на соревнованиях по теннису в Пирите. И смотрела на Юлиуса так же своими большими серыми глазами.

— Здравствуй, Инга. — У Юлиуса дрогнуло сердце. Совсем немного, но всё-таки дрогнуло.

— Ты изменился.

— Возможно.

— Он просто небрит, детка. — Юхансен подошёл, обнял Ингу за плечи. — Он небрит, поэтому выглядит мужчиной, настоящим солдатом.

И словно раздвинулись стены, и ночь ушла, и лес, и поле, и проклятое болото за ним. А вместо них увидел Юлиус нестерпимо жёлтый песок, серые клочья лопавшейся пены и почувствовал ветер, пахнущий свежестью. По песку бежала длинноногая Инга, ветер нёс за ней золото волос, и улыбалась она ему одному, Юлиусу.

Воспоминание обожгло и погасло. Длилось всего долю секунды, но, видимо, Инга уловила что-то в глазах Юлиуса или в его дрогнувших у кобуры пальцах. Она мягко высвободила плечи и отошла в угол. Юлиус шагнул к столу, налил ещё одну рюмку и вновь медленно, сквозь зубы, выцедил обжигающий, нестерпимо крепкий самогон.

В комнате повисла недобрая тишина. Все трое молчали. Внезапно Юхансен вскочил, с грохотом опрокинув стул, и шагнул к комоду.

— Что это? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Юлиус поднял глаза и увидел странные воронёные полоски, лежащие на комоде.

Юхансен взял их в руки и засмеялся неожиданно звонко и радостно. Он подскочил к столу и начал составлять на пол тарелки, стаканы, бутылки.

— Что с тобой? — недоумевая, спросила Инга.

— Погоди.

Юлиус с удивлением понял, что воронёные полоски — рельсы игрушечной железной дороги. Юхансен скрепил их, и они овалом легли на столе. Потом капитан достал из коробки два паровоза, вагончик и грузовые платформы, домики станций, тоннели, будки стрелочников. Юхансен расставил всё это отошёл, с удовольствием оглядывая свою, работу, засмеялся.

— Ты видел? — крикнул он Юлиусу.

Тот с недоумением пожал плечами.

Юхансен поставил паровоз, прицепил к нему вагоны, завёл пружину, и маленький поезд побежал по рельсам. Он бежал, совсем как настоящий, постукивая на стыках, с шумом врываясь в жестяное горло тоннеля. Юхансен сидел у стены и неотрывно следил за бегущим красным паровозиком, и лицо его, постепенно разглаживадось, становилось добрым и ласковым.

Вот он нажал пальцем на рычаг стрелки, и поезд побежал по другому пути, мимо станции к горбатому мосту. Он вышел на него и встал, а потом беспомощно начал сползать вниз. Завод кончился.

— Хорошая игрушка, — прогудел вошедший Пыдер. — Я её обменял на сало. Завтра отвезу внуку.

Он подошёл к столу и осторожно начал разбирать железную дорогу. Юхансен взял паровозик и поставил его на ещё не убранный кусок рельсов и осторожно толкнул. Красная игрушка пробежала немного и остановилась.

— Ты как ребёнок, Генрих. — Инга подошла и обняла Юхансена. — Хочешь опять стать маленьким.

— Маленьким? — переспросил Юхансен. — Вернуться в детство? Нет уж, милая… Детство… Да знаешь, что такое детство у таких, как я? А?.. Это время неисполненных желаний. Время мучений и зависти. У меня не было такой дороги и вообще не было игрушек. Мой отец имел Крест освободительной войны, но всё равно он оставался мелким почтовым чиновником. И на ша семья еле дотягивала от жалованья до жалованья… Нет. У меня не было хороших игрушек, а те, что были, я находил сломанными во дворах… Вам с Юлиусом этого не понять. Только потому, что мой отец лично знал Лайдонера, меня взяли в хорошее военное училище.

Юхансен встал, зашагал по комнате. Лицо его горело, он говорил сбивчиво и зло. Юлиус не смотрел на него, он со злорадством и ненавистью смотрел на изуродованно-сломанную тень капитана, мечущуюся по стене.

— Вот ты, Сярг, ты знаешь, что такое учиться в военном училище на казённый счёт? Молчишь. А я скажу тебе. Это плохо сшитое казённое обмундирование, тяжёлые сапоги, несколько марок ежемесячно на паршивый табак и девки из фабричных бараков. Ты понял меня?

— Нет, — спокойно ответил Юлиус.

— Конечно, где тебе понять меня. Я помню твою яхту и гоночный двухместный «хорьх». Хочешь, я скажу, какого цвета были на нём сиденья?

— Нет.

— Не  хочешь! Да, я завидовал. Всем. Лаурам… Сяргам… Пухкам… Вейлерам! И поэтому я учился лучше всех. Я был первый по тактике и фортификации. Я лучше всех стрелял. Знал назубок устав и слыл прирождённым строевиком. Я кончил училище с отличием и получил право после года службы в войсках поступить в академию. Я получил деньги, и мундир мне шил лучший военный портной. А потом я пришёл к Фейшнеру. В самое модное и дорогое кафе. И я был равен со всеми вами. Я, — лейтенант Юхансен… Я пил дорогой коньяк и увёл с собой самую шикарную девку и спал с ней…

— Ты вызвал меня, капитан, — в голосе Юлиуса сквозила ирония, — чтобы пожаловаться на свою жизнь?

— Что?— Юхансен остановился. — Что ты сказал?! А… Да, и для этого. Мы уходим. Хватит хуторов, болот, грязи, Мы уходим в Швецию.

— Что, есть приказ? — Юлиус встал.

— Приказ? — Лицо капитана дёрнулось. — Чей?! Мяэ, Пятса, Черчилля? Чей тебе нужен приказ?

— Центра.

— Какого центра? Где он, этот центр? Здесь приказываю я. Только я один. Завтра приведёшь своих людей. Хватит, посидели без дела. Мы возьмём пару антикварных магазинов, золото возьмём и уйдём за кордон.

— Грабить магазины — это не наше дело. Люди остались здесь не для этого.

— А для чего же, позвольте спросить, лейтенант Сярг?

— Мы должны бороться…

— За что? Чтобы вернуть твоему папаше доходные дома, тебе яхту и машины?

— Ты! — Юлиус рванул крышку кобуры. — Ты сволочь!

Сзади его схватили за кисти, вывернули руки, вырвали из кобуры пистолет.

— Так-то лучше. Отпустите его, — приказал Юхансен.

Юлиус оглянулся. За его спиной стояли двое здоровых парней. Он внимательно, запоминая, посмотрел на них.

— Что смотришь, лейтенант? — усмехнулся один.

— Запоминаю.

— Напрасно. — Он подбросил и поймал ладонью пистолет Юлиуса. — Лучше тебе не встречаться с нами.

— Хватит, — скомандовал Юхансен. — Ты, Сярг, приводишь своих людей. Надеюсь, ты понимаешь, что наше дело битое.

— Нет, — упрямо ответил Юлиус, хотя в глубине души чувствовал правоту Юхансена. — Зачем тебе золото?

— Зачем? — Капитан посмотрел на него, как смотрит врач на больного. — Ты что, сбежал из сумасшедшего дома в Зевальдо? Золото везде золото. Я не хочу жить на подачки твоего папеньки и его компании. Я хочу быть человеком там, за кордоном. Иди и приводи своих людей.

Эвальд понимал, что кто-то стучит в дверь. Понимал, но никак не мог вырваться из вязкой паутины сна. Бум-бум-бум — отдавались в голове тяжёлые удары, а веки, словно налитые свинцом, и слабость, сделавшая непослушной волю, не давала подняться.

— Пальм! — донёсся сквозь сон яростный голос Куккера.

Эвальд сел на кровати, потом встал и шагнул к двери. Автоматически, ещё не проснувшись, он повернул ключ и увидел Рудди.

— Капитан, скорее! Что с вами, Эвальд Альфредович?

— Ничего. Я, кажется, не могу проснуться.

— Сейчас. Где полотенце?

Рудди выскочил на кухню и через минуту обмотал лицо Эвальда холодным мокрым полотенцем.

— Ну как?

— По-моему, легче. — Эвальд поднялся со стула. — Подождите, я побреюсь.

— Только быстрее, Соснин ждёт.

Через пятнадцать минут они входили в вестибюль наркомата.

В кабинете Соснина сидел насупившийся Лембит в неизменном зелёном френче, видимо, о чём-то спорил с начальником отдела. Лицо его было красным и злым.

— Товарищ подполковник, — доложил Эвальд, — капитан Пальм по вашему приказанию прибыл.

— Во-первых, не капитан, а уже майор, — Соснин улыбнулся, — во-вторых, поздравляю с новым званием.

— Служу Советскому Союзу. Спасибо.

— Я тоже поздравляю вас, Пальм, — мрачно сказал Лембит.

— Большое спасибо, товарищ Лембит.

— На этом торжественную часть можно считать законченной. — Соснин подошёл к карте. — Значит, так. Вот хутор Пыдера. Пока мы развлекались с Егерсом, майор Лембит весьма удачно организовал за ним наблюдение. Доложите, Яан Антонович.

Лембит встал, подошёл к карте.

— Вот хутор. Он окружён лесом, здесь полевые угодья Пыдера. За ними опять лес и болото. Наши сотрудники, наблюдая за домом Пыдера, установили, что на хуторе проживает женщина, по приметам схожая с Саан Лаур, и почти ежедневно ночью на хутор наведываются трое мужчин. Один из них, Юхансен.

— Откуда такая уверенность? — спросил Соснин.

— Его опознал Мытус, уполномоченный уездного ОББ.

— Есть ли определённая система в появлении Юхансена на хуторе? — поинтересовался Эвальд.

— Только временная. Он всегда появляется между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами. А дом покидает перед рассветом. Установить наблюдение за ним невозможно, он и его люди очень осторожны. Брать можно только с боем, мы не пошли на это, так как не имели численного преимущества.

— Ну что ж… — Соснин задумался. — Всё правильно, спасибо, Яан Антонович. Какое мнение, товарищи?

— Брать, — сказал Лембит.

— Брать, — кивнул головой Эвальд.

— Я тоже так думаю. Брать. И как можно быстрее. Хорошо бы сегодня ночью. Взять Юхансена поручаю вам, Эвальд. Возьмите Куккера и ещё семь оперативников. На месте в ваше распоряжение поступит взвод войск НКВД. Задача — взять Юхансена живым, арестовать его людей и выяснить, где прячется резерв банды. Ясно? Час на сборы — и с богом! Да, кстати, Пальм, замените свои документы согласно новому званию.

— Потом, — махнул рукой Эвальд.

— Нет, немедленно. Бумаги выписаны на руководителя опергруппы майора Пальма.

— Эвальд Альфредович, — Лембит подошёл к Эвальду, вытащил из кармана маленький свёрток, — это вам.

Эвальд развернул бумагу и увидел новенькие майорские погоны.

— Так сказать, от нас от всех, — смущённо сказал Лембит. Эвальд крепко пожал его руку.

Ссора с Юхансеном сразу же поставила всё на место. Юлиус вернулся на остров и приказал вылить в болото канистру самогона. Никто не посмел возразить ему, люди достаточно хорошо знали крутой нрав «лейтенанта». Весь день его «рота» чистила оружие, проверяла боезапас, приводила себя в порядок.

Всё, больше нет банды. Есть регулярная часть эстонской освободительной армии. Ничего, что их пока всего семь. На хуторах можно найти поддержку, а значит, и людей. Пусть Юхансен уходит за кордон. Они останутся и будут бороться. Пока главное — найти связь, а для этого необходимо перебазироваться на острова и послать связного в Швецию. Нужно ждать указаний. Наверняка там думают о них. Судя по западным радиопередачам, момент союзнических отношений рушится. Прав был отец. Никто не позволит большевикам командовать в Эстонии. Как жаль, что нет рации. Радист погиб в марте. Теперь-то Юлиус понимал, почему не спасли рацию. Юхансену не нужна была связь с центром. Грабить и воровать он мог и так.

Хорош был бы он, Юлиус Сярг, явившийся в Швецию с ворованным золотом! Нет, это всё не для него. Он оставлен здесь для борьбы с большевиками.

— Соммер, — позвал Юлиус.

Через несколько минут его заместитель сидел в штабном отсеке.

— Соммер, я думаю, что вам нужно пробраться в Швецию.

— Это трудно, командир.

— Понимаю, было бы легко, я послал бы любого. Вы ведь с Сааремаа?

— Да.

— У вас там есть друзья, родственники?

— Да.

— Там же есть люди, которые могут помочь пробраться в Швецию.

— Есть. Но это дорого стоит.

— Я дам деньги.

— Как пробраться на остров? Пограничники плотно запечатали его.

— На лодке. Я вам дам явку в Таллинском яхт-клубе. Этот человек поможет добраться до острова.

— Я думаю, нужно сделать иначе. — Соммер достал трубку, вопросительно взглянул на Юлиуса.

— Курите, — небрежно бросил тот, внутренне радуясь, что всё-таки дисциплина в его отряде крепкая.

— Лучше мы сделаем так. — Соммер выпустил плотный клуб дыма. — У меня под Пярну есть друзья — рыбаки, с ними я дойду до острова, ну а там…

— Деньги у вас будут.

— Нужны большие деньги.

— Будут.

— Валюта?

— Дам. Вы разыщете моего отца, скажете, что мы без связи. Скажете, что Юхансен скатился на уголовщину.

— Как так? — изумлённо спросил Соммер.

— А так. Просто. Он грабит кассы и скупает золото. С этим золотом он хочет уйти за кордон.

— Лейтенант. — Соммер вскочил, стукнулся головой о балку перекрытия. — Лейтенант, надо уходить. Его накроют. И он выдаст нас. Уголовщина никого не доводила до добра.

— Куда уходить? — с горечью спросил Юлиус. — Это же единственная запасная база, все остальные разгромлены НКВД.

— Соседний уезд. Там у меня друзья на лесных хуторах, они укроют вас до моего возвращения.

— Надёжные люди?

— Вполне. Продукты они дадут. Но уходить нужно быстро.

— У нас груз.

— Нужно захватить машину, и пусть люди переоденутся в советскую форму. Милиция не станет останавливать солдат с офицером. Да и риск минимальный. Поедем просёлками, а там бросим машину. Только надо действовать как можно скорее, умоляю вас, лейтенант.

— Хорошо. — Юлиус хлопнул ладонью по столу. — Я беру троих. Мы идём к шоссе. Попытаемся захватить машину. Вы остаётесь здесь, демонтируете лагерь.

Машину они увидели ещё издали. Она стояла, странно завалившись на один бок. Видимо, спустило колесо. Осторожно, маскируясь, Юлиус приблизился к шоссе.

— Один, второй, третий, четвёртый… Восемь, — пролепетал за его спиной Сийг, бывший полицейский из Выру. Он был лучший стрелок и никогда не расставался со снайперской винтовкой.

Из-за покосившегося борта машины вышел ещё один в такой же синей милицейской форме с серебряными погонами.

— Девять.

— Атакуем, командир… — прошептал кто-то за спиной Юлиуса.

Юлиус внимательно разглядывал людей в форме. Наконец он понял, что старший среди них высокий, туго перетянутый ремнями офицер. Он не видел его погон, но понял это по той начальственной уверенности, с которой держался этот человек.

— Нападём? — снова прошептали за его спиной.

Напасть, конечно, можно. Их девять. А у него три автомата и винтовка. Даже учитывая фактор внезапности, бой может быть неравным. Девять автоматов… Нет, не для этого-они вышли на дорогу. Но тем не менее одного, старшего, убрать можно. Выстрелить — и сразу в лес.

— Дай винтовку, — обернулся он к Сийгу.

Юлиус приладил ствол на рогулину сука, прижался глазом к визиру оптического прицела. И сразу же шоссе прыгнуло ему навстречу, казалось, что люди совсем рядом. Протяни руку — дотронешься. Только голосов не было слышно. Он видел шевелящиеся в тишине губы. Юлиус повёл стволом, и перекрестие прицела поехало по лицам, пока в визире не появились широкие плечи с майорскими погонами. Он ещё немного поднял ствол. Ему захотелось получше рассмотреть этого человека. Майор повернулся, и лицо его внезапно заполнило окуляр прицела.

Что это? Не может быть! Нет. Не он, не он. Но шрам у виска. Белая полосочка, которую он так любил рассматривать!

— Стреляйте, командир, — прошипел за спиной Сийг.

Но почему расплылось изображение в прицеле, словно запотели линзы. Нет. Это глаза его стали мокрыми. Палец судорогой свело на спусковом крючке. Чуть надавить…

Нет! Не может быть! Есть же правда на земле! Ну нажимай, нажимай крючок.

Майор шагнул к машине, потом повернулся, и лицо его, до боли знакомое, вновь отпечаталось в смертельном кресте цейсовской оптики.

Юлиус опустил винтовку.

— Что же, товарищ Пальм, — сказал начальник уездной милиции, — вы приехали вовремя. Юхансена можно взять сегодня ночью.

— Дай бог.

Начальник усмехнулся. Он был немолод. Эвальд знал, что капитан Вялис при Пятсе сидел в тюрьме за аграрные выступления, в партию вступил в тридцатых, после воссоединения организовывал милицию в уезде, дрался с кулаками, партизанил. Знал Юлиус, что капитана Вялиса хотели забрать в центральный аппарат НКВД, но он категорически отказался. Остался здесь добивать бандитов.

— Пока не искореним всех, — сказал он в уездном комитете партии, — отсюда не уйду.

— Юхансен очень нужен, — продолжал Вялис. — Где-то у него секретная база. Там прячутся люди.

— Где приблизительно?

— Если бы мы знали. — Капитан подошёл к карте уезда и ещё раз с горечью повторил: — Если бы мы знали.

— Когда начнём операцию? — спросил Юлиус.

— Вы старший, вам решать. — Вялис развёл руками.

— Вы хозяин, а мы так, пришлые, — улыбнулся Эвальд.

— Ну, если так, то сначала поедим, а потом начнём.

Машину они оставили километра за два не доезжая хутора. Дом Пыдера стоял вдалеке от дороги у самого леса. Сразу же за ним начинался луг, на котором громоздились валуны, потом лес, а за ним на много километров топь.

Дом Пыдера был большой, и служб во дворе хватало. Хозяин держал лучших в уезде молочных коров. Крепкий был хозяин Пыдер и самый вредный кулак в этих местах.

Туман пришёл вместе с темнотой. И сразу же всё стало влажным: лицо, ватник, автомат и даже солома, которую Рудди заботливо постелил, прежде чем лечь на землю. «Теперь уже скоро, — подумал он. — Темнота и туман, можно незаметно проникнуть в дом».

Где-то совсем рядом хрустнула ветка, потом ещё раз. Это был условный сигнал. Майор собирал группу. Рудди осторожно сделал первый шаг. Он плыл в тумане, раздвигая его руками, словно воду.

— Через час туман осядет, — прошептал Эвальд. — Мы пойдём в дом, а ты, Рудди, с двумя офицерами блокируйте двор. Если кто-нибудь покажется, пропускай в дом. Они должны прийти. Слишком сыро в лесу, а у Пыдера крепкий самогон.

Они пошли к дому, ориентируясь на желтоватый свет окон. Тихо, стараясь не шуметь, поднялись на крыльцо.

— Ну, пошли, — сказал Эвальд.

Он толкнул дверь и первым шагнул в просторные сени. Дверь в комнату распахнулась. После темноты свет керосиновой лампы на одну секунду ослепил Эвальда. На пороге комнаты стоял широкоплечий кряжистый человек.

— Мы к тебе, Пыдер, — сказал спокойно, даже как-то буднично, Вялис.

Хозяин насторожился, и оперативники вошли в большую, городского типа комнату с голландской печкой, выложенной красивым изразцом..

Эвальд увидел огромный, почти во всю комнату стол, заставленный закусками и бутылками.

— Богатое угощение. — Вялис подошёл к столу. — Гостей ждёте, хозяйка Марта?

— Мы бы и тебя не ждали, если бы ты не пришёл, — зло поджала тонкогубый рот хозяйка.

— Это точно, — Вялис улыбнулся, — меня вы не ждали.

— Мы тебя, Вялис, раньше в эту комнату пускали только печь выкладывать, — прошипела хозяйка.

— Правильно, — весело ответил Вялис. — Печь-то по сей день стоит. Красивая печь? — повернулся он к Эвальду.

— Красивая.

— Теперь ты, — задохнувшись злобой, выдавила хозяйка, — без приглашения приходишь. Твоё время, Вялис.

— Это точно. Моё время, хозяйка Марта. Только мы без приглашения пришли не из-за того, что у тебя печь красивая, дом богатый и коров много. Власть наша этого не запрещает. По другому поводу мы пришли, совсем по другому.

Пыдер стоял, молча катая желваки на скулах. Он не спрашивал, почему оперативники располагаются в доме, в порядке, понятном только им одним.

— Где женщина, которая жила у вас? — подошёл к хозяину Эвальд.

— У меня никто не жил.

— Ну что ж, посидим подождём.

— Это произвол, — буркнул Пыдер.

— Нет, это засада.

Жена Пыдера встала, подошла к окну, задёрнула тёмную глухую занавеску.

— Садитесь за стол, — приказал хозяевам Вялис. — Садитесь и ешьте.

— Мы уже ужинали, — огрызнулся Пыдер.,

— Ничего, поешьте как следует. Это нужно перед дальней дорогой.

Эвальд подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Темнота стала густой и плотной, туман опустился на землю. «Если они придут, то непременно скоро. В лесу холодно, а самогон у Пыдера крепкий».

Он отошёл к печке, прислонился спиной к тёмным изразцам. Сразу же его охватила приятная истома. Глаза начали слипаться. Он на секунду закрыл их, а когда открыл, увидел хозяйку, садящуюся к столу.

«Зачем она вставала? Зачем?»

Эвальд быстро оглядел комнату. Вроде всё было так же. Всё ли?.. Окно… Что такое? Занавеска вновь была задёрнута. И тогда, когда они пришли, хозяйка задёрнула занавеску именно на этом окне. Неужели сигнал? Эвальд шагнул к окну, отдёрнул занавеску и посмотрел на хозяев. Пыдер бросил ложку и вцепился руками в стол. Марта с ненавистью поглядела на Эвальда и опустила глаза.

Юхансен остановился в метрах двухстах от хутора. Даже сквозь туман окна дома Пыдера горели зазывно и ярко. В доме их ждал обильный ужин и долгожданное тепло.

— Надо истопить баньку, — сказал капитан своему неизменному адъютанту Мятту.

— Хорошо бы, командир.

— Ну что же, пора. Нет, ты, Инга, останься. Тебе незачем глядеть на всё это. Вы запомнили, где Пыдер хранит деньги и золото?

— Конечно, командир.

— Только без крови. Пыдера и Марту связываем, берём всё, что нужно, и уходим. Пусть бежит жаловаться в НКВД, — Юхансен тихо засмеялся.

— А если будет дёргаться, командир?

— Тогда прихлопнем. Пошли.

Они, стараясь ступать осторожно, двинулись к дому. Скрипнула тяжёлая калитка, гулко простучали кованые сапоги по булыжникам двора, скрипнули под тяжестью тел ступеньки крыльца.

Привычно толкнув дверь, Юхансен вошёл в сени, наполненные теплом и запахом жареного мяса. Он внутренне усмехнулся — неожиданно кончится прощальный ужин для Пыдера. Вот дверь в комнату. Свет на секунду ослепил его.

— Привет, Пыдер, привет, хозяйка…

Он не успел договорить. Что-то тяжёлое обрушилось на голову, и комната закрутилась, как чёртово колесо на ярмарке, мелькнуло лицо Пыдера, Марты и ещё чьи-то лица. Потом темнота.

Рудди ударил Юхансена крюком в челюсть. Чётко, как на ринге. Эвальд увидел, как бандит сделал ещё один шаг в комнату и рухнул. Разглядывать его было некогда, он прыгнул на второго бандита, и они покатились в тёмные сени, хрипя и выкручивая друг другу руки. Паренёк ему достался крепкий, но всё-таки Эвальд сумел проверенным приёмом заломить ему руку, и тот закричал, застонал от боли и бессилия.

На крыльце раздался выстрел, потом ещё один. Резанула очередь из автомата.

— Что там? — крикнул Эвальд.

— Один пытался уйти, — ответил из темноты Рудди. — Где вы, товарищ майор?

— Здесь.

Вспыхнул свет карманного фонаря.

— Сейчас. — Рудди наклонился к лежащему, обыскал карманы, вынул пистолет из кобуры, поднял упавший шмайсер. — Вставай!

Задержанный поднялся. Щёлкнули наручники.

— Двое взяты, один убит, товарищ майор, — вошёл в сени Вялис. — Главное — Юхансен.

— Да. Но что же женщина? — задумчиво ответил Эвальд.

— Найдём. Главное — Юхансен. Я даю ракету. Вызываю машины.

Звук выстрела стеганул её, словно кнутом. «Неужели они… Пыдера?» Но словно в ответ ударил ещё выстрел, потом очередь из автомата. Ей показалось, что лес словно ожил. Послышались голоса, вспыхнули карманные фонарики.

Инга вытащила из кобуры пистолет и прижалась спиной к стволу дерева. Оружие не вернуло ей уверенности, она ощущала себя слабой и совершенно беззащитной в этом лесу, наполненном враждебными ей звуками. Она ещё сильнее прижалась к дереву, ища у него защиты, словно стараясь вдавиться в шершавую кору, слиться с ней.

И только одна мысль билась внутри её, заглушая страх и ненависть. «Взяли. Взяли Генриха».

Над домом мелькнул красноватый шарик ракеты. И сразу же ему ответил рёв автомобильных моторов. Потом она услышала чей-то кричавший голос:

— Товарищ Пальм! Майор Пальм, машины?

«Пальм, — ужаснулась она. — Эвальд Пальм! Это о нём рассказывал ей Юхансен. Значит, он здесь». И снова кто-то крикнул у дома:

— Юхансена в машину… Теперь второго.

Они взяли Генриха. Что же делать? Юлиус! Только он может помочь сейчас. У него есть люди. Он должен освободить Генриха.

В тумане проплыл свет фар. Машина, ревя двигателем, выбиралась на дорогу.

Инга ждала, когда затихнет шум мотора. Потом она с невероятным усилием оторвалась от дерева и сделала первый шаг. Она торопилась. Обойдя стороной хутор Пыдера, Инга вышла на поле. Несколько дней назад Юхансен показывал ей, как добраться до тайной тропинки на болоте.

— Это на крайний случай, детка, — улыбаясь, сказал он, —  но его не будет, этого случая. Меня прозвали Кровавый Юхансен. Чушь это. Я Удачливый Юхансен.

Удачливый. Неужели судьба изменила ему? Нет, этого не может быть. Есть же Юлиус со своими людьми. Мысли путались в голове. Лес был наполнен темнотой и опасностью. Но страх ушёл куда-то. Его сменило непонятное чувство автоматизма, заставлявшее её по инерции двигаться, натыкаясь на ветви, больно бившие по лицу.

Наконец лес начал редеть, и она почувствовала запах гнили. Болото. Оно лежало перед Ингой, раскинувшись на несколько километров. Болото жило своей непонятной, опасной жизнью: бурлило, вздыхало, ухало, словно предупреждая, отговаривая Ингу. Она зажгла фонарь и пошла вдоль берега разыскивать условный знак — расколотое молнией дерево.

— Ваша фамилия? — спросил Эвальд.

— Тиллек, гражданин майор. Тиллек Карл.

Задержанный сидел на краешке стула. Это был здоровенный парень в порванной куртке, левой рукой он поддерживал, словно баюкал, правую.

Лет; ему было около двадцати, светлые волосы торчали репьями, лицо в веснушках, губастый испуганный рот.

Эвальд встал, и парень дёрнулся, чуть не упав с табуретки. «Сопляк, — подумал Эвальд, — совсем зелёный. Как он в банду-то попал?»

— Давно в банде? — спросил парня.

— Третий день.

Над бровью задержанного тиком билась жилочка, и сам он никак не мог справиться со своим лицом, вот-вот собираясь заплакать.

— Как попал в банду?

— Дядя послал.

— Какой дядя?

— Пыдер, он брат матери.

— Так… А ты о чём думал?

— В Швецию хотел, — еле выговорил задержанный.

— Куда?

— В Швецию…

— Что вам известно о составе банды?

— Это как?

— Ну, сколько в ней человек?

— Нас трое пошло на хутор… Да женщина в лесу ждала…

— Женщина?! Как её называл Юхансен?

— Инга.

— Где она может быть?

— Не знаю.

— Хорошо. Кто ещё?

— Ещё двое уехали в Таллин.

— Как их звали?

— Рудольф и Отто.

— Опишите мне их.

— Рудольф низенький, седой, у него не хватает двух передних зубов.

— Это Конке, — сказал из угла комнаты Вялис, — его приметы.

— Отто? — спросил Эвальд.

— Среднего роста, лысый, лет под шестьдесят…

— Отто Роосаар, бывший начальник здешней полиции, — вновь вступил в разговор Вялис.

— К кому они поехали в Таллин?

— Не знаю.

— А что вы знаете? — Эвальд шагнул к задержанному.

— Не бейте. — Тиллек резко откинулся, гулко стукнувшись головой об стену. — Я слышал только адрес. Ыле, семь.

— Уведите, — приказал конвою Эвальд.

Он посмотрел вслед задержанному, достал папиросу, сел рядом с Вялисом. Капитан чиркнул спичкой.

— Ну что?

— Надо сообщить в Таллин о Конксе и Роосааре. — Эвальд глубоко затянулся. — И допрашивать Юхансена.

— Он ничего не скажет. — Вялис сломал обгоревшую спичку. — Ничего.

— Попробую.

— Пробуй, а я свяжусь с Сосниным. — Вялис шагнул к двери. — Я прикажу привести Юхансена, только не давайте снять с него наручники.

Эвальд с недоумением поглядел на капитана.

— Он очень опасен, — пояснил начальник милиции. — Второй раз его взять будет ещё труднее.

Лица у Юхансена не было, его заменил огромный кровоподтёк. Поэтому говорил он с трудом, но всё же пытался улыбаться.

— …Я тебе, Пальм, ничего не скажу. Ни тебе, ни кому другому…

Он сидел на табуретке свободно, положив ногу на ногу. Световые зайчики бегали по голенищам его щегольских сапог. Юхансен пошевелил скованными руками. И глаза его вдруг загорелись яростным весельем.

— …Я попал и получу вышку, но и ты не жилец, Пальм. Поверь мне, ты не уедешь отсюда.

Эвальд усмехнулся.

— Думаешь, я вру? Нет, друг Пальм. Нет! — выкрикнул Юхансен и вскочил.

Эвальд встал, положил руку на кобуру.

— Боишься, — прохрипел Юхансен. — Не меня бойся, а брата своего. Молчишь. Он встретит тебя, Юлиус.

— Кто? — вырвалось у Эвальда, а в памяти всплыла палата, камера, человек, укутанный словно кокон, и его непонятные слова: «…И сказал господь Каину, где Авель, брат твой?..»

— Замолчал! — крикнул Юхансен. — Ты увидишь Юлиуса, своего брата.

Он бросился к столу, поднял над головой скованные руки, попытался ударить ими Эвальда. Конвойные ворвались в комнату и потащили его к дверям.

Юлиус снова увидел эту чёртову дорогу. И человека этого высокого видел, и улыбающееся лицо, и белый шрам у виска. Тогда, в другой, счастливой жизни, они переплывали озеро, порыв ветра резко повернул парус, и смолёная рея ударила Эвальда по голове. Плача, Юлиус бинтовал голову брата рваной рубашкой, а Эвальд улыбался и успокаивал его.

Вечером у костра они пели пиратскую песню и стреляли из пугачей, вызывая дядю Карла…

Его брат здесь. Он носит синюю форму и серебряные погоны. Он его враг! Самый страшный и беспощадный, потому что служит в НКВД.

Как странно распорядилась жизнь. Почему его брат надел эту форму? Ну а если бы он носил другую? Какая разница, важно, что они дерутся друг с другом. Надо уходить в другой уезд. Но чей-то голос словно спросил: «А что изменится?»

Юлиус уронил голову на руки, он пытался отогнать мысли о брате, но они возвращались к нему помимо его воли, заставляли, тревожно и тягостно сжиматься сердце.

— Командир, — в отсек просунулась голова Соммера, — к вам пришли.

— Да. — Юлиус вскочил.

Соммер посторонился, пропуская мокрую, покрытую тиной и грязью фигуру.

— Юлиус, — услышал он голос Инги.

— Что? — спросил он, внутренне цепенея. — Что случилось?

— Они взяли Юхансена. — Инга упала на кровать.

— Когда?

— Час назад.

— Где?

— У Пыдера.

— Я говорил, командир, — прогудел Соммер, — уголовщина не доводит до добра.

— Ты, — вдруг крикнула Инга, — что ты можешь знать про него, Соммер? Ты роттенфюрер из зондеркомандо. Замолчи…

— Идите, Соммер, и принесите сухую одежду и выпить. Ей надо согреться.

— Есть, лейтенант, — мрачно ответил Соммер.

— Юлиус, — Инга схватила его за руку. — Юлиус, милый, ты же любил меня… Ведь правда… Любил… Я знаю… Спаси его.

— Кого?

— Генриха.

— Юхансена? Ты сошла с ума!

— Нет… Не говори так… У тебя есть люди… Оружие… Он пока в уездном центре!

— Люди! Оружие! — зло выкрикнул Юлиус. — Там милиция, автоматчики, они из нас сделают салат.

— Ты не хочешь… Ты не хочешь из ревности. Хорошо, дай я вымоюсь и лягу с тобой. Хочешь, я вообще останусь с тобой. Только освободи его.

…Сердце замерло и провалилось. И не было вонючей землянки, а в памяти всплыло Пярну, ресторан над морем, и Инга в белом фланелевом костюме. Он снова почувствовал локтем её плечо, упругую грудь и шёпот её услышал: «Уведи меня скорее отсюда, к себе уведи…»

— Нет, Инга, нет, я не могу.

— Можешь! — Она схватила его за отвороты куртки. — Ты знаешь, кто взял Юхансена?

— Кто? — Сердце его похолодело в предчувствии беды.

— Твой брат, — с ненавистью выдохнула Инга. — Эвальд Пальм. Пойди к нему, он остановился у вдовы Антона Мяги.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Но как я это сделаю…

— У вас есть советская форма.

— Нет, это безумие.

— Ты просто трус и тряпка. Ты забыл, как Юхансен спас тебя в сорок четвёртом, когда ты со своим Соммером попали в засаду. Генрих не думал, что это невозможно. Он пришёл и спас тебя.

— Нужна машина, — устало сказал Юлиус.

— Есть машина. На хуторе у Борка. Поднимай людей. Слышишь?!

Юлиус вышел в помещение «роты» и по лицам людей понял, что они слышали всё.

— Ну? — спросил он.

Люди молчали. Свет лампы делал их лица чужими и замкнутыми.

— Надо идти, командир, — ответил за всех Соммер. — Надо попробовать. Тем более если ими командует ваш брат.

Юлиус постоял несколько минут молча, потом скомандовал:

— В ружьё!

Сон этот был страшен и повторялся последовательно и пугающе. Эвальд видел зажжённую танками рожь перед окопом, слышал лязг гусениц и грохот пушек, но всё это перекрывал звонкий детский плач. Среди зажжённой пшеницы, в дыму и пламени стоял его маленький брат в длинной ночной рубашке. Эвальд выпрыгивал из окопа и бежал к нему, но внезапно горящую рожь, солнце, небо, брата закрывал корпус танка с облупленным чёрным крестом. Он всё ближе и ближе. Эвальд чувствовал запах горячего металла и солярки. Он шарил на поясе, а гранаты не было. Танк всё ближе, ближе…

И тут проснулся. Свежий ветерок ворвался в распахнутое окно. Это было словно во сне. Эвальд точно помнил, что закрыл окно, прежде чем лечь. И тут он почувствовал присутствие человека. В комнате кто-то был. Эвальд ощущал чужой взгляд. Он сунул руку под подушку. Пистолета не было.

Человек зажёг спичку. Эвальд зажмурился. Вспыхнула лампа…

Он вскочил с постели и шагнул к этому человеку.

— Сидеть, — скомандовал хриплый голос, и Эвальд увидел бездонный зрачок пистолетного ствола. — Спокойнее, брат, не заставляй меня стрелять.

Эвальд сел на кровать, взял папиросу.

— Дай спички.

Юлиус, бросил коробок. Эвальд прикурил, глубоко затянулся.

— Зачем ты пришёл?

— А ты не рад мне?

— Нет. Мне сказали, что ты с Сяргом в Швеции. Лучше бы тебе оставаться там.

— Тогда я спрошу тебя: зачем ты здесь, брат? Лучше бы ты жил в своей Москве.

— Я приехал на родину. — Эвальд начал натягивать сапоги.

— А я остался защищать родину.

— Какую родину защищаешь ты здесь, в Эстонии? — Эвальд встал, притопнул ногой, чтобы сапоги сели как нужно.

— Твою и мою.

— Свою родину я защищал от фашизма. — Эвальд взял со стула гимнастёрку. — А что защищаешь ты, Юлиус?

— Я тоже защищаю свою.

— Зачем же ты всё-таки пришёл?

— Я пришёл забрать тебя, брат. Давай бросим всё это. Красных, немцев, местных розовых. Давай уедем в Швецию, к дяде, ведь нас осталось двое. Ты и я.

— К дяде в Швецию… Мы будем кататься на яхте и играть в теннис? — Эвальд застегнул портупею.

— Да, да! Кому нужна эта война и кровь, когда мы опять будем вместе.

Эвальд смотрел на него и не мог поверить, что. в двух шагах сидит его брат, о встрече с которым он так мечтал все эти годы. Он учился в Москве и вспоминал Юлиуса, дрался с немцами и вновь думал о нём. Думал с тоской, нежностью, горечью, нo никогда с ненавистью.

— Зачем ты пришёл ко мне, брат?!

Брат. Он только что видел его во сне. Несчастного, маленького, беззащитного человечка, в грязной от копоти ночной рубашке. Брат твой!

Вот он сидит в кожаной куртке, волосы расчёсаны на косой пробор, в опущенной руке «беретта». Зачем ты пришёл ко мне, человек, который был моим братом?

— Ты почему молчишь? — спросил Юлиус.

— Я думаю.

— О чём?

— О детстве.

— Я тоже много думаю о нём. Но теперь ведь всё позади.

— Мы снова вместе. Завтра утром мы будем в Пярну, потом Сааремаа и Швеция.

— Ты пришёл пригласить меня в гости к Сяргу?

— Нет, я пришёл напомнить тебе, что мы два последних Пальма на этом свете. Напомнить тебе, брат, о той крови, которая течёт в нас.

— Считай что напомнил.

Нет, он только похож на его брата. Разве в них течёт одна кровь?

…Песок был мокрым от его крови и Васи Тихонова, весёлого ленинградца Васи. Немецкие автоматчики пёрли на окоп, и, собрав последние силы, раненный в грудь Вася Тихонов протянул ему гранату. «Взорви её, когда подойдут эти гады. Взорви вместе с нами». Кровь пузырилась у него на губах, а глаза были бездонно-черны, как стволы автоматов…

— Так зачем ты пришёл?

— Отдай мне Юхансена.

— Ты думаешь, это просто?

— Ты всё можешь. У меня машина. На ней приедут люди, одетые в советскую форму. Ты скажешь, что это конвой из уезда или из Таллина. Всё равно. Ты выведешь Юхансена, сядешь в машину, а утром мы будем в Пярну.

— Сколько у тебя людей?

— Семь человек.

— Сколько их приедет?

— Пятеро.

— Где Инга Лаур?

— У меня. Ты согласен?

— Пусть приезжают.

— Они будут через час. — Юлиус встал, разрядил пистолет Эвальда, сунул обойму в карман и шагнул к окну.

— Помни, ты станешь братоубийцей. — Он перенёс ногу через подоконник и бросил обойму на кровать.

— Помни, — донеслось из-за окна.

Эвальд взял новую обойму, с треском вогнал её в рукоятку пистолета. Посмотрел на часы. Три. Через час. Он сунул оружие в кобуру, натянул фуражку и вышел.

Ночь была тёмной и беззвёздной, и всё-таки он сумел рассмотреть, что до дверей отделения его провожали двое.

— Скажите мне, Вялис. Вы старше, вы больше видели, вы опытнее меня.

— Что сказать вам, Пальм?

— Он мой брат.

— Да, он ваш брат. Но я был знаком с вашим отцом. Когда-то батрачил у Сярга.

— На меня падёт кровь единственного близкого мне человека.

— А чем он близок вам, Пальм? Вы дрались с немцами в Эстонии и под Ленинградом, потом наступали, были ранены. Где был ваш брат?

— В СС.

— Так кто же вам ближе. Мы все или он один? Скажите мне, сын Альфреда Пальма.

— Но он тоже его сын!

— Нет, он сын Сярга. Забудьте оба о нём.

— Но ведь прольётся кровь…

— Она уже пролилась. Давно, в семнадцатом. И одни стали — по эту сторону, другие — по ту.

— Он мой брат.

— Нет, он не ваш брат, Пальм. Он наш враг. А вы чекист, помните об этом.

— Я помню.

— Это хорошо, а то мне показалось, что вы забыли. Знаете, чем занимался ваш брат? Нет Не знаете. Он служил в полицейском батальоне, он и некий Соммер. Вот дело Соммера, в нём есть газета. Прочтите.

«Северное слово 25(270) 1 марта 1944 г.

ЧТО НЕСЁТ БОЛЬШЕВИЗМ

Новые жертвы «освободителей» в Эстонии

Какая участь ждёт местных жителей в случае возвращения большевиков, показывают зверские убийства в Гугенбурге и Мерикюла.

Теперь мы узнали о новом подобном случае в пределах Эстонии, происшедшем в Аувере Алутагузской волости. Большевики пробыли здесь в одном доме лишь самое короткое время, но и за этот срок успели убить трёх беззащитных женщин, ранить двух детей и одну русскую беженку из Советского Союза. Лишь прибытие немецких солдат помешало им довести до конца свою кровавую расправу.

Об этом происшествии сообщил житель Алутагузской волости К., в семье которого большевики учинили убийства. Сам К. спасся лишь потому, что успел спрятаться на чердаке, где большевикам некогда было его искать. Вот-что он рассказал:

— Это произошло 18 февраля. Немецкие солдаты уже раньше советовали нам уйти. Отец пошёл за кормом для скота в сарай, приблизительно в 200 метрах от жилого дона. Придя туда, он обнаружил там красных, которые набросились на него, приказывая поднять руки вверх. Ему всё же удалось убежать от них и броситься за помощью к немецким солдатам. Тем временем вооружённые автоматами большевики вошли в жилой дом. Мне удалось быстро взобраться на чердак, другие же не успели скрыться…  Прячась на чердаке, я услышал снизу щёлканье автоматов. Минут через двадцать подоспели немецкие солдаты, и большевики бежали в лес.

Когда я вылез из своего убежища и вошёл в дом, глазам моим представилась ужасная картина: на полу лежали убитыми мои мать, наша соседка Паулина Р. и 55-летняя Ида В.; тут же лежали моя 11-летняя сестра Айно с тяжёлыми огнестрельными ранами в спине, мой 7-летний брат Лембит, которому пулей пробило ногу, и также раненая русская девушка, беженка из Советского Союза. Смерти избегла 84-летняя бабушка, спрятавшаяся в риге.

С помощью немецких солдат раненые были отправлены в больницу.

Эти убийства ясно свидетельствуют о намерениях большевиков по отношению к мирным жителям из освобождённых областей: убивать женщин, детей, стариков, не говоря уже о мужчинах.

На днях в эстонских газетах помещена была фотография матери и ребёнка, зверски убитых большевиками при десанте в Мерикюла. Это Мета Сювалеп с её малолетним сыном, дочь мерикюльского хуторянина Иоганесса Шульбаха, принимавшего в своё время активное участие в общественной жизни Нарвы.

С приближением зоны военных действий Мета Сювалеп намеревалась выехать из Мерикюла. Отъезд был назначен на 12 февраля, но из-за ряда обстоятельств отложен на несколько дней. Эта задержка оказалась роковой.

Э.С.»

— Я прочёл, но при чём здесь…

— При том, что служащие полицейского батальона переодевались в нашу форму и уничтожали ни в чём не повинных людей. Теперь вы всё поняли?

Ночь раскачивала над городом редкие звёзды. Эвальд стоял у входа в отделение под фонарём, и ему казалось, что темнота пронизана ненавистью и болью. И хотя он ждал машину, свет фар словно ударил его, и в нём всё замерло в предчувствии конца.

Машина — зелёный «додж» — затормозила рядом с ним.

— Майор Пальм?

— Да.

Из машины выпрыгнули пятеро. Старший, с лейтенантскими погонами на плечах, подошёл к нему вплотную. «Лоб низкий, дуги бровей развитые, нос хрящеватый, чуть искривлённый, губы тонкие, подбородок заострённый. Рост 185–187». Автоматически сработала память: Соммер.

— Где брат?

— Ждёт. — Соммер поправил автомат.

— Пошли. — Эвальд поглядел на машину. За рулём сидела женщина.

Он повернулся и шагнул к отделению. Дверь скрипнула, охнули ступени под тяжестью людей. Первая комната была пустой. Эвальд повернулся и прижал палец к губам. Соммер понимающе кивнул. Теперь ещё одна дверь. Дежурная часть. На лавке спал милиционер. Дежурный младший лейтенант вскочил, застёгивая воротник и поправляя фуражку.

— Конвой из Таллина, — коротко бросил Эвальд. — Где задержанные?

— Здесь, товарищ майор, — дежурный говорил хрипло, слов но спросонья, лицо его было помятым, как у людей, которые спят, положив голову на стол.

— Приведите.

— Надо расписаться, товарищ майор, — робко сказал лейте нант.

— Где?

— В книге, вот здесь и заполнить бланк.

— Хорошо. — Эвальд шагнул за барьер. — Где книга?

— Вот. — Дежурный наклонился.

Эвальд на секунду взглянул на Соммера, тот глядел насторожённо, рука сжимала рожок автомата. Эвальд наклонился к барьеру и положил руку на ППШ. Ну вот, надо немного успокоиться, и всё. Совсем немного. Он рванул автомат.

— Стоять! Бросай оружие.

Двери распахнулись, из них глядели стволы автоматов. Соммер попытался, сдёрнуть с плеча оружие.

Гулко ударила очередь, звеня покатились по полу гильзы. Соммер осел у стены.

На улице взревел двигатель. И словно в ответ из окна ударил пулемёт. «Бум-бум-бум».

— Бросайте оружие, — повторил Эвальд.

Автоматы падали на пол, глухо ударяясь о доски. Оперативники обыскивали задержанных.

— Ну как? — В дежурку вошёл Вялис.

— У нас всё. — Эвальд положил автомат.

— Пришлось стрелять по машине. Шофёр убит, Это была Инга Лаур.

— Я знаю, но иного выхода не было.

— Их осталось двое, — сказал Эвальд. — Всего двое.

Конвой из Таллина приехал в шесть часов. Две машины. «Автозак» и «студебеккер» с автоматчиками. Эвальд из окна видел, как выводили Юхансена, Тиллека и Пыдера, как один за другим исчезали они в закрытом фургоне.

— Их осталось двое, — подумал он вслух.

— Что вы сказали? — Вялис поднял от бумаг красные от бессонницы глаза.

— Я сказал, что их всего двое.

— Да, вы можете ехать, товарищ Пальм, мы обезвредили их.

— Нет, я останусь.

— Зачем? О базе на болоте нам известно, дороги перекрыты. Уезжайте, так будет лучше. Приказ вы выполнили.

— Нет. Пока нет.

— Они могут убить вас.

— Всё равно нет. — Эвальд двумя пальцами привычно за правил за ремень гимнастёрку. — Я пойду побреюсь. — Он шагнул к двери, толкнул её, прошёл мимо вскочившего дежурного, вышел на улицу.

Над городком повисло солнце. И он стал нарядный и радостный, маленький одноэтажный, городок, проснувшийся и вступивший в новый день. Эвальд шёл по деревянным упругим тротуарам, мимо домов с весело распахнутыми окнами, мимо узорчатых калиток и плотных заборов. На маленькой лесопилке пронзительно и тонко пела пила, ей вторило однообразное уханье локомобиля, где-то натужно стучал старенький дизель.

Город жил. И дневная жизнь его была проста и прекрасна.

В ней, наполненной пьянящим запахом смолистой стружки, тяжёлым дымом торфа и вонью солярки, не, было места для пороховой кислоты. Прошедшая ночь стёрла из памяти города людей с автоматами, появляющимися в нём вместе с темнотой, словно упыри.

Город жил. Играло радио, звонко кричали на реке мальчишки, чей-то однообразный и унылый голос звал корову.

Эвальд шёл через утро, через шум и запахи нового дня, и ему было грустно и хорошо.

За лесом, на станции, протяжно прокричал маленький, похожий на пузатый самовар паровоз. Точно такой же, как и много лет назад, когда он приезжал сюда к дяде на хутор.

Сытые кони несли бричку по этим улицам, и встречные- почтительно снимали шапки перед хозяином Сяргом. Но в воспоминаниях о прошлом не оставалось былой щемящей боли. Прошедшая ночь словно отрубила то, что он называл прошлым, как будто умелый хирург одним точным нажимом ножа вскрыл ноющую рану. Пройдёт время, он встретит женщину. Самую хорошую и нежную, и она подарит ему сына или даже сына и дочь. Они станут наследниками Пальма, Куккера, Соснина, Вялиса, Лембита. Хозяевами этого городка, Таллина, Москвы — всей прекрасной проснувшейся земли.

Ради них, своих неродившихся детей, он носит оружие и будет носить его всю жизнь, чтобы защищать их от тех, кто приходит вместе с темнотой.

Эвальд шёл быстро, почти бежал. Забыв обо всём, полностью отдавшийся своим мыслям. Он не замечал людей, идущих навстречу, не замечал, что его сопровождали Рудди и местный оперативник.

Хозяйка квартиры доила корову. Тугие струи молока со звоном падали в жестяное ведро.

— Доброе утро, Марита Яановна, — улыбнулся Эвальд.

— Доброе утро. — Хозяйка вытерла тыльной стороной ладони лоб, нацедила в кружку молока и протянула Эвальду.

— Спасибо.

Эвальд взял кружку и начал пить необыкновенно вкусное, тёплое молоко. Он пил медленно, и ему казалось, что с каждым глотком в него вливается свежесть этого прекрасного утра.

Он брился особенно тщательно, потом долго мылся холодной колодезной водой. Теперь нужно поспать совсем немного. Открыть окно и поспать.

Он шагнул в комнату и увидел открытое окно. Слабый ветерок шевелил лист бумаги, прижатый камнем.

«В полдень, у валуна, по дороге на станцию ты умрёшь, Юлиус».

Так. Эвальд открыл чемодан и вынул потёртый револьвер. Крутанул барабан. Патроны сидели в гнёздах плотно. Семь патронов, семь смертей. Ну что ж! Не подведи, наган. Эвальд надел гимнастёрку, затянул ремень потуже, сунул оружие в карман.

Значит, в полдень. Это хорошо, что ещё есть время. Нужно пойти в отделение и написать рапорт на имя Соснина. Мало ли что.

Он снова шёл по городу, но мысли его были строги и конкретны, он думал о рапорте, который напишет Соснину. В конце докладной он вставит одну фразу, что нынче в полдень полностью ликвидирована банда Кровавого Юхансена.

Отделение жило обычной спокойной жизнью. Дежурный отчитывал пьяного, и тот умильно кивал в ответ на каждое слово. Говорить он не мог. В уголовном розыске сидели мрачные заявители, участковый, немолодой сержант с рыжими прокуренными усами, что-то втолковывал испуганному мальчишке.

Эвальд взял у дежурного ключ от кабинета уполномоченного ОББ, поднялся на второй этаж и запер дверь.

К одиннадцати тридцати рапорт был готов. Эвальд приколол к нему записку Юлиуса, положил бумаги в папку и пошёл искать Вялиса.

— Где капитан? — спросил он у дежурного.

— В ружпарке.

Вялис проверял оружие. Он придирчиво рассматривал автоматы, пальцем пробовал смазку пулемётов, аккуратно раскрывал коробочки со взрывателями для гранат.

— А, это вы, товарищ, Пальм. Не спится?

— Вот мой рапорт, я хочу, чтобы он был у вас. — Эвальд протянул капитану папку.

— Зачем? — удивился Вялис, но, посмотрев на Эвальда, взял документы.

— Мне надо на станцию, капитан.

— Возьмите машину.

— Нет, я хочу пройтись.

Вялис хотел сказать, что это опасно, долго, глупо в конце концов, но, посмотрев на Эвальда, промолчал.

Капитан снова подошёл к пирамиде с оружием, но что-то не давало ему сосредоточиться, и он никак не мог понять, что именно. Беря очередной автомат, он вновь увидел папку и понял — это она, вернее, бумаги, лежащие в ней, не давали ему покоя. Вялис раскрыл папку и увидел записку Юлиуса.

— Дежурный! — рявкнул капитан.

— Я здесь. — В ружпарк вбежал встревоженный младший лейтенант.

— Где майор?

— Ушёл на станцию.

— Его охраняют?

— Да, за ним пошли Куккер и лейтенант Сипп.

— Тревога! Поднимай людей!

Город кончился сразу. У него не было окраины. Просто улица. стала лесной дорогой, а ели подступили вплотную к домам. Лес встретил Эвальда прозрачной тишиной и запахом можжевельника. Он остановился и вынул из кармана наган. Пора. Вдалеке, на станции, закричал паровоз, эхо подхватило его стонущий голос и принесло к Эвальду: «Где брат твой?..»

И услышал он за спиной крик неродившихся сыновей своих, и встали рядом с ним ребята из Эстонского корпуса, и убитый Вася Тихонов встал, и Соснин, и Куккер, и погибший от бандитской пули старшина Леус.

Встали рядом и скомандовали ему: «Иди!»

Эвальд сделал первый шаг по этой дороге.

* * *

Ненависть кровавой пеленой застилала глаза. Ненависть к брату, нет, не к брату, к Эвальду Пальму, майору милиции Эвальду Пальму. Юлиус шёл через лес, сжимая, в руке восемь смертей, лежащих в рукоятке «беретты». Скоро он увидит его. Скоро. Совсем скоро. Восемь смертей. Как это мало для него, растоптавшего жизнь, погубившего любовь Юлиуса Сярга! На станции закричал паровоз, эхо подхватило его стонущий голос и принесло к Юлиусу: «Не убий! Не убий! Не убий!» Где брат твой?.. Сейчас он увидит его. Юлиус поднял пистолет.

На всю жизнь ты запомнишь этот день. И дорогу эту запомнишь, и лес. И запах сосны, особенно сильный после дождя. И небо над лесом запомнишь. И солнце, пробившееся сквозь тучи. Вот там, у поворота дороги, валун. Огромный, истёртый веками, поросший мхом. Там ты встретишь брата своего. Сколько шагов до поворота? Начинай считать.

Первый!

Второй!

Третий!

Гулко щёлкнул в тишине взведённый курок.

Машину занесло на повороте, и Вялис чуть не ударился головой о стекло.

Эвальд сидел на обочине дороги, пистолет лежал рядом на сырой от росы траве.

И тут Вялис увидел Куккера.

— Что?! — почти крикнул он.

— Убиты, — ответил Рудди и кивнул в сторону кустов.

— Их было двое, понимаешь, Вялис, двое. — Эвальд встал и устало зашагал к машине, поставил ногу на подножку и обернулся снова. — Их было двое, Вялис, — повторил он, — они шли убить меня.

Машина развернулась, а Вялис шагнул к кустам, нужно было оформить протокол.

Content

Эдуард Анатольевич Хруцкий
БРАТ ТВОЙ